Кейси Майклз

Проказница

Мэри Макбрайд,

чей дух в парении свободном подобен горному орлу;

Лесли Лафуа,

чья прозорливость, как лучи рентгена, прорежет даже сталь стены;

Кей Хупер,

кому под силу все барьеры преодолеть одним прыжком,

и Фэйрин Престон, с ее любвеобильным сердцем,

способной увидеть супермена в тебе, во мне — в любом из нас.

Для чего мы живем, как не на потеху ближним и чтобы, в свою очередь, не посмеяться над ними?

Джейн Остин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УТОНЧЕННОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ

Этот красивый, хорошо сложенный, очень обходительный человек, остроумный и находчивый собеседник, был душой компании.

Джон Обри[1]

Глава 1

Двойняшечка

Двойнюшечке

Испортил погремушечку,

Двойняшечка

Двойнюшечку

Как дернет за рубашечку!

Чарлз Латуидж Доджсон[2](Льюис Кэрролл)

Саймон Роксбери, виконт Броктон, надел шляпу и привычным жестом легонько сдвинул ее набекрень. Он ступил на пустынный тротуар и поднял голову, обозревая ночной небосвод и глубоко вдыхая сырой лондонский воздух. Лицо его освещали факелы, расположенные по обе стороны от двери казино, которое виконт покинул минуту назад. Мелкая морось предвещала усиление осадков еще до наступления утра.

От высокой фигуры Броктона на мостовую падала длинная тень. Он был не только крепко и ладно скроен, но и дьявольски красив, что льстило тщеславию его матери. Гордясь своим единственным сыном, она особо выделяла его замечательные глаза, цветом напоминающие херес, и шевелюру. Волосы, самого темного из всей каштановой гаммы оттенка, слегка курчавились на концах возле затылка и падали крупными кольцами надо лбом. А бачки — те просто являлись предметом зависти многих знакомых мужчин.

Отменные физические данные сочетались в нем с остроумием и ироничным складом ума. Вкупе с удачливостью — щедрым даром судьбы, а также безупречной родословной и прекрасным воспитанием виконт, без преувеличения, являл собой само совершенство. Или казался таковым большинству молодых леди, впервые начавших выезжать в этом сезоне, равно как и амбициозным мамашам дебютанток. Но семейные узы менее всего интересовали виконта Броктона. Женитьба определенно не входила ни в его ближайшие планы, ни в проекты на многие годы вперед.

Исключая его упорное нежелание сделать какую-нибудь барышню счастливейшей женщиной в мире, во всем прочем он олицетворял собой первосортного представителя мужской половины человечества. Этот идеал стоял сейчас на тротуаре в ожидании кареты. Только что пробило три часа. Прошло всего несколько минут после того, как он простился с двумя своими хорошими друзьями. Запланированное на эту ночь он выполнил и с готовностью покинул игорный дом. Конечно, к намеченной миссии можно было приступить уже сегодня, но так как для ее успешного завершения требовалось немалое время, день или два погоды не делали.

Впрочем, фактор времени вообще не имел для него большого значения. Спешка в этом деле не годилась.

Умение ждать составляло еще одно достойное похвалы качество Саймона Роксбери. Он был очень терпеливым человеком. Действительно, когда подъехала карета, он только улыбнулся своему кучеру. Грум с заспанными глазами помог его сиятельству открыть дверцу. Возникли небольшие трудности с тормозами, пояснил он, извиняясь за опоздание.

— Ничего, — успокоил его виконт, — я не сахар, чтобы растаять от моросящего дождя. — Он поднялся на подножку и хотел уже сесть в карету, когда неожиданно увидел наставленное ему в лицо дуло пистолета. За пистолетом шевельнулась темная тень.

— Сядьте, сэр, и прикажите кучеру трогать. — В нарочито грубом шепоте Саймон, однако, безошибочно распознал женский голос.

Он повернул голову, оглядываясь на дверцу и досадуя на забывчивость слуг. Груму предписывалось находиться не далее чем в пяти футах от хозяина.

— Не делайте этого, предупреждаю вас, — сказала незнакомка, — или я всажу пулю прямо вам в голову. И повеселюсь, когда ваши мозги разлетятся во все стороны.

— Образ весьма неэстетичный, — спокойно заметил Саймон, сосредоточившись на том, как избежать подобного поворота событий.

Поскольку в карете по обе стороны имелись поручни, можно было ухватиться за них, оттолкнуться и вылететь на тротуар, прямо к двери того казино, которое он только что покинул, а пуля тем временем безобидно прожужжала бы над головой. Возможно. Хотя пистолет казался довольно тяжелым — владелица с усилием удерживала его обеими руками. Саймон заметил, что она нервничает, боясь выронить оружие. Но кто знает, вдруг она нажмет на курок, прежде чем это произойдет?

— Хорошо, — тихо сказал виконт, чтобы грум не услышал его и не заподозрил неладное. — Я сяду, если вы сейчас же чуть-чуть отодвинете эту дьявольскую игрушку. Вы не возражаете, мадам? — Он опустился на противоположное сиденье, стараясь не потерять равновесие, и закрыл дверцу.

— Это не игрушка, и я предпочитаю, чтобы вы не называли меня мадам, — услышал он в ответ. — Я не женщина, сэр. А теперь велите кучеру ехать.

— Разумеется, вы не женщина, — покорно согласился Саймон. С ненормальными лучше всего держаться с юмором, считал он. Во всяком случае, до тех пор, пока не минует опасность. — Да я ослеп, видно. Действительно, вы — парень! Настоящий удалец, рубака! По крайней мере по духу, не так ли? Только вот беда — в вас так много женского! Кстати, судя по голосу и разговору, вы человек образованный. Конечно, кто-то мог принять вас за женщину — простим ему эту ошибку. Но лично я этому не верю. Правда, я знавал немало дам, обнаруживавших тягу к оружию. Фу, какой срам! Но если вы вышли на путь разбоя из-за того, что являетесь вторым сыном, которому не светит ни пенни наследства, я вам сочувствую. Воображаю, как тяжко вам придется дальше! Все будут постоянно принимать вас за женщину и без конца выражать свои сожаления.

— Ваша смерть избавит меня от любых сожалений.

Саймон обратил внимание на хлопковые чулки нападавшей — ее ноги не доставали до пола.

«Маленькая нахалка!» — подумал он, обуреваемый желанием преодолеть разделяющее их расстояние, выхватить у нее пистолет и отколошматить им пигалицу по спине. Он разоружил бы ее в один миг, но обстоятельства вынуждали сохранять пассивную позицию. Сейчас ему оставалось лишь улыбаться, делая вид, что ничего не происходит. Тогда он мог рассчитывать на успех.

И Саймон спокойно продолжал беседу, невзирая на наведенное на него дуло.

— О, дорогой мой, — сказал он, меняя тактику, — да вы, никак, капризничаете? Наверное, сейчас как раз то самое время, когда все непослушные дети давно лежат в своих кроватках?

Его захватчица проигнорировала оскорбление.

— Повторяю еще раз, велите кучеру ехать. И потрудитесь убрать с лица эту мерзкую снисходительную усмешку. Дело достаточно серьезное.

— О да, вполне, — согласился Саймон. — Я уж чувствую. — Взвешивая возможность принять смерть от руки совершенно незнакомой особы, он одновременно испытывал любопытство. Что за всем этим кроется? Жгучий интерес, зародившийся с первого момента небольшого происшествия, оставил после себя калитку, которая теперь раздалась до размера ворот. — Ну хорошо, мой прекрасный юный разбойник, — сказал он, — я сделаю, как вы требуете. Но уступаю только потому, что меня это забавляет.

Саймон подался вперед, побудив маленькую налетчицу тотчас отползти в угол сиденья, хотя оружие осталось нацеленным на него. Он открыл небольшую дверцу и крикнул кучеру:

— Хардвик! Так-то ты уважаешь своего нанимателя! Утром у нас будет серьезный разговор о степени твоей преданности. Я полагаю, ты понимаешь, к чему ведет недостаточная бдительность. Дело может кончиться тем, что твоего работодателя высадят в чрезвычайно нежелательном месте.

В небольшом квадратном проеме вверху кареты показалось раскрасневшееся лицо кучера.

— Прошу прощения, милорд, но я не понимаю, о чем вы говорите… Я просто сидел и ждал вас, как всегда, пока не началась морось. О, и, конечно, поправлял колодки.

— Это утешает, — добродушно сказал его сиятельство, косясь на девицу. Теперь между ними оставалось не более трех футов, а до пистолета — вообще два. Саймон без труда преодолел бы это расстояние и завладел оружием, но сейчас он отказался от этого намерения. Нацеленный пистолет со взведенным курком увеличивал риск, что для кого-то из двоих выстрел окажется смертельным. Отвага отвагой, а легкомысленная мисс — совсем другое дело. — Хорошо, что пояснил, Хардвик, — продолжил виконт после долгой паузы, — иначе мне пришлось бы разувериться в твоей преданности, дружище.

— Перестаньте изображать простачка и нести чушь! — свирепо зашептала захватчица, размахивая своим оружием.

— Терпение, моя дорогая, терпение. Я подумал, может, вам захочется послушать его речь. Хардвик съедает начальные согласные. Вам не мешает потренировать ухо, если вы собираетесь и впредь останавливать кареты и сделать разбой своей привычкой. — Услышав угрожающий звук, Саймон снова мысленно измерил расстояние между собой и дулом пистолета. Нет, пожалуй, не стоит перебарщивать. — Ну хорошо, хорошо. Не буду. Я только хотел помочь. Не надо сердиться. Скажите, вы ясно представляете конечный пункт нашего путешествия, или мне снова потревожить недотепу Хардвика?

— Пусть едет в направлении Хэмпстедской пустоши. Там есть гостиница «Лесничий». Вы ее знаете?

— Хэмпстедскую пустошь, или, как сказал бы Хардвик, Эмпстедскую устошь? Вот вам пример обглоданных слов. Я только что упомянул о них, помните? Да, конечно, это место мне знакомо, так же как и «Лесничий», в том смысле, что я знаю, где находится то и другое. Но нужно быть поистине неискушенным человеком, чтобы в темное время суток искать приключений на свою голову вблизи пристанища воров! Вы не могли бы выбрать что-нибудь ближе к городу? — Саймон патетически вздохнул. — Ах, вам нужно… Как? Вы снова готовы прострелить мне голову? Ну хорошо, сейчас поедем. Хардвик! — крикнул он. — В «Лесничего», дружище. Да побыстрей, а то на меня вдруг напало желание отрешиться от всех мирских забот.

Карета тронулась и покатила по булыжникам. Саймон снова откинулся на подушки сиденья, положил ногу на ногу и, проказливо ухмыляясь, скрестил руки на груди. Он был совсем не прочь немного поозорничать.

— Ну, дорогой мой, теперь вы частливы? — спросил он, опуская букву «с» в последнем слове, в подражание Хардвику.

— Неимоверно, милорд, если это так важно, — ответил похитительница довольно приятным хрипловатым и вместе с тем замечательно женственным голосом. Это было уже гораздо интереснее, чем ее намеренно низкий шепот. Может, они когда-то встречались в обществе? Вероятно, он танцевал с ней? Или ужинал? И чем-то ее оскорбил? Вряд ли. Несомненно, он бы об этом помнил. — А теперь сидите смирно и ведите себя хорошо, — строго приказала она и больше не проронила ни звука до тех пор, пока Хардвик не отъехал от города на порядочное расстояние.

Саймон также молчал, лихорадочно обдумывая произошедшее. Непонятно, как случилось, что его похитила обыкновенная девушка? И что ждет его в будущем, если эта новость получит огласку? В конце концов, джентльмен должен заботиться о своей репутации.

Время было позднее. Он уже слегка приустал, возможно, даже заскучал, несмотря на смертельно опасную ситуацию. А плавное движение кареты с хорошими рессорами оказалось поистине убаюкивающим, и чрезвычайно скоро, к собственному изумлению, он впал в легкую дремоту. Возможно, даже всхрапнул.

— Вас нисколько не интересует, почему вас похитили? — огорченно спросила девушка и больно пнула его в голень.

— По правде сказать, не особенно, — честно ответил виконт, широко зевая и расправляя плечи, а затем подтянулся повыше, так как, пока дремал, сполз с сиденья. Ночь, проведенная за игрой, и большое количество выпитого давали о себе знать. Сейчас он больше нуждался в постели, чем в информации. Тем не менее он продолжил: — Но, пребывая в счастливом неведении, я уверен, что вы сообщите мне все необходимое, когда сочтете нужным. Надеюсь, это произойдет скоро, не так ли? Сколь бы ни были блистательны эти полчаса или более в вашем обществе, я, как вы понимаете, собираюсь поспать.

— О Боже, вы несносны! — Девушка снова пнула его. — Я могу застрелить вас прямо сейчас, без всяких разговоров, просто из принципа.

Саймон подавил инстинктивное желание растереть голень, вынесшую два удара. Башмаки на деревянной подошве оказались нешуточным оружием. Эта малявка начинала действовать ему на нервы.

— Меня больше устроило бы, если б вы молвили хоть слово, — сказал он с убийственной вежливостью. Он всегда разговаривал так, будучи выведен из себя. — Ведь, не имея объяснений, я обречен провести следующие несколько дней в глубоком раздумье. Мне придется основательно поразмыслить, чем я так обидел своего ближнего, к тому же еще и женщину. За что меня столь часто именуют несносным? Может, вы член какой-нибудь преступной группы? У вас бывают сходки. Вы протоколируете, что на них обсуждается? Я мог бы внимательно прочитать, изучить до мелочей свои наиболее крупные промахи, если, конечно, не буду расстрелян до восхода солнца.

— Ох, хоть бы вы… заткнулись!

— Виноват, — притворно извиняющимся тоном сказал Саймон, с интересом наблюдая, как долго юная особа способна держать его под прицелом. — Считайте, что с этой минуты я, как монах, даю обет молчания.

— Если бы я этому поверила, я поверила бы чему угодно, — не замедлила ответить девушка, — но я не думаю, что поверю. — Саймон был вынужден отдать должное искренности, с какой была произнесена эта громоздкая туманная тирада. Откровенность потенциально опасной малютки еще сильнее подстегнула его любопытство.

За то время, что ему пришлось говорить, а беседа происходила в карете, он нещадно клял темноту, скрывавшую от него лицо и фигуру похитительницы. Но постепенно он установил, что она невелика ростом, довольно стройна и что от нее пахнет лавандовой водой и лошадью. Не такое уж неприятное сочетание. У нее был правильный выговор и богатый язык. Отдельные выражения, однако, изобличали в ней уроженку сельской местности. Кроме того, вероятно, счастливое провидение послало девушке нескольких братьев. У них она, видимо, и научилась манерам и выражениям, которых ей не следовало знать. Разнообразие впечатлений вносило путаницу в сложившиеся у Саймона представления о женщинах. В отсутствие опыта ухаживания за провинциальными барышнями он не мог вообразить, что какая-нибудь непорочная юная дева из деревни воспылает желанием ранить его или застрелить.

После некоторых размышлений он остановился на предположении, что его везут в эту глушь, с тем чтобы сдать кому-то поважнее. Наверняка за этим похищением стоят люди, которые станут требовать от виконтессы Броктон выкуп. Несомненно, его мать, будучи запугана и по свойственному ей легковерию, поддастся их требованиям, прежде чем вспомнит о семейных адвокатах Роксбери. В случае подобного неудачного стечения обстоятельств он останется в распоряжении маленькой захватчицы по меньшей мере неделю, пока виконтесса получит доступ к деньгам, требуемым для его освобождения. Но это также означало, что он пропустит убийственно скучный раут, намеченный на завтрашний вечер. Поэтому ситуацию не следовало рассматривать как исключительно неблагоприятную.

Между тем похитительница отодвинула кожаную шторку, чтобы взглянуть на дорогу. Они как раз подъезжали к деревне. Уже светало, близилось сырое английское утро. Девушка снова закрыла окно, и в карете воцарился полумрак.

— Мы почти у цели, — сказала она, — поэтому, я полагаю, пора внести ясность и кончать с этим делом.

— Кончать? — повторил Саймон. До его сознания дошла наконец серьезность ночного приключения. — Что это значит? Вы собираетесь передать меня организаторам похищения и получить выкуп? Или просто пристрелите, а сами уедете в моей карете? В последнем случае будьте снисходительны к Хардвику и груму, нижайше вас прошу. Они могут проявить заботу о своем хозяине и выразить небольшой протест. Я не хотел бы, чтобы в связи с этим они каким-то образом пострадали.

— Организаторам? — недоверчиво спросила девушка. Саймон замолчал. Лучше бы он сделал это парой секунд раньше. Определенно, у нее и в мыслях не было никакого выкупа. Не воспользуется ли она подкинутой идеей? И лучше ли это, нежели задумка инициаторов похищения? — Бог с вами! С чего вы взяли, что я захватила вас ради выкупа? Да я не стану держать вас больше десяти минут!

— Значит, вы собираетесь меня застрелить, — сказал Саймон, своей расслабленной позой полностью опровергая готовность вырвать пистолет из наверняка уставшей девичьей руки. — Но вы намеревались сделать это по принципиальным соображениям, если мне не изменяет память. Стало быть, у вас имелись основания для этого небольшого маскарада. Да не покажется вам моя просьба чрезмерной, но, может, вы объясните, зачем все это понадобилось?

Девушка упорно нацеливала пистолет Саймону в грудь, пожалуй, держа его даже чуть тверже, чем последние полчаса.

— Заинтересовались наконец? А то я уже начала думать, что в вашей распрекрасной черепушке совсем пусто. Или ваших мозгов хватает только на то, чтобы передергивать карты, и ни на что другое!

Саймон усмехнулся и расслабился еще больше. Ясное дело, юной леди больше хотелось поговорить, нежели стрелять.

— Моя распрекрасная черепушка? О. вы мне льстите, мадам. Но продолжайте, прошу вас. Вы сказали — передергивать карты? Уверяю вас, мадам, за виконтом Броктоном, как известно, числится множество пороков, но шулерства среди них нет.

Саймон наблюдал, как пистолет слегка опустился, но затем возвратился в прежнее положение.

— Виконт Броктон? О ком вы говорите, черт побери? Кто это — виконт Броктон?

— У-у! — заулыбался Саймон. Густые черные тучи рассеялись — если не над всей землей, то у него над головой точно. Но его спутница, несомненно, все еще находилась в полосе затмения. — Я вижу, моя юная леди, вы слегка озадачены? Небольшая неувязка? Видимо, так. Позвольте представиться. — Он протянул руку, не выказывая ни малейших поползновений отнять пистолет. — Саймон Роксбери, виконт Броктон. Владелец недвижимости в Суссексе и многих других местах, перечислением коих не стану вас утомить. Теперь очередь за вами. Признайтесь, кто, вы думали, я такой?

Но похитительница, похоже, его не слышала и вместо этого бормотала себе под нос:

— Тупица, слабоумная! Нужно иметь пробку вместо мозгов, чтобы так ошибиться. Но я могу поклясться — герб был его!

— Герб? — прервал ее Саймон, предпочитая, чтобы она не забывала о пистолете, остававшемся у нее в руке. В конце концов, неизвестно, к чему могло привести небрежное обращение с оружием. — Вы, вероятно, имеете в виду роспись на дверце моей кареты? Сказать правду, это художество стоило мне недешево. Но если собираешься хвастать своей знатностью, не должно разъезжать по городу в обшарпанном экипаже, украшенном безвкусной мазней. Вы согласны со мной?

Жаль, что здесь нет Боунза и Армана, подумал Саймон и вздохнул. Он хотел, чтобы его друзья понаблюдали эту забавную сцену.

Чувствуя себя более чем счастливым, он поспешил подбавить захватчице беспокойства.

— Естественно, — продолжал он, — заниматься всей этой мишурой, чтобы поразить воображение своих знакомых, чертовски накладно, но приходится. Моя мать настояла.

— Не понимаю, как я… как я могла… — продолжала бормотать девушка. — Что? Вы о чем-то рассказывали? Зачем? Боже мой, сколько же вы говорите! У меня без вас проблем хватает. Разве вы не видите?

— Вижу. В самом деле, проблема существует. Разумеется, у вас и у меня. У нас обоих. Но соберитесь на минуту, дорогая моя разбойница, если это в ваших силах. — При этих любезных речах Саймон не мог сдержать удовлетворенной улыбки. — Кажется, я понимаю, что вдохновило вас на этот ночной подвиг. Может, вы позволите мне объяснить, как мне видится причина наших теперешних затруднений?

Девушка по-прежнему выглядела растерянной и молчала, как немая. Саймон воспользовался образовавшейся брешью и продолжил:

— Я поистине восхищен. Вы отправились этой ночью на Керзон-стрит, чтобы разыскать какого-то человека… некую одиозную личность, причинившую вам или кому-то из ваших близких весьма ощутимый ущерб. Возможно, это связано с картами. Вы решили незаметно пробраться в экипаж обидчика и там его подстеречь, но по ошибке оказались совсем в другой карете. Я могу приписать это темноте и дождю. Затем последовала целая вереница известных вам событий. И как после этого я должен исправлять положение? Да, я по-прежнему считаю, что мне придется провести небольшую беседу с Хардвиком. Я всегда считал, что мои слуги способны обеспечить мне надежную защиту. Оказывается, я ошибался, в чем убедился, оказавшись лицом к лицу с малявкой, размахивающей заряженным пистолетом. А лошади? Подумать только, пришлось терзать их так поздно ночью! И все из-за этого бесполезного путешествия! Как же мне не сердиться? О да, я должен быть вдвойне сердит. Возможно, даже взбешен. Разве я неподобающе одет, чтобы позволить себе яриться? Вот если бы на мне был черный клобук, может, я и…

— О Боже! Да замолчите же! У меня от вас разболелась голова. — Пистолет снова слегка повис, так как теперь его удерживала лишь одна маленькая ручка — другой девушка потирала виски. — Планировала, планировала — и на тебе! Выдавливала все силы по каплям, ради чего? Чтобы под конец тебя до смерти заговорил этот пустобрех! О, что мне теперь делать?

— Я внесу предложение, если позволите, — мягко сказал Саймон и продвинулся вперед, но не настолько, чтобы создать угрозу изъятия пистолета. — Не пора ли вам потихоньку отвести оружие?

Пистолет был вновь схвачен двумя руками, вскинут вверх и нацелен Саймону в сердце.

— Я так не думаю, милорд! — резко возразила девушка с той же странно притягательной хрипотцой. Даже обещая кровь и увечье, голос ее намекал на затемненную спальню и вполне земные наслаждения.

Но как можно думать о подобных вещах в такой неподходящий момент? Саймон решил, что ему следует получше изучить свой характер, так как в нем обнаружился какой-то странный изъян. Или таким образом прогрессировала глупость, о существовании которой он не подозревал? Но как бы то ни было, следовало признать, что голос девушки вызывал в нем множество приятных чувств.

— Нет, я решительно не собираюсь отдавать вам пистолет, — вновь сказала она. — Я не испытываю большого желания завершить эту ночь в участке, в кандалах.

— В кандалах? О, какая отвратительная вещь! Омерзительная! Разве джентльмен способен допустить такое? — Саймон очень осторожно подвинулся вправо и приподнял шторку, пропуская первые лучи зари, чтобы девушка могла видеть, что он говорит искренне. — Зачем же мне отправлять вас в участок? Вы не совершили никакого преступления. Уверяю вас, я часто заканчиваю вечера так, как сегодня. Приказываю кучеру отвезти меня куда-нибудь за город, чтобы отдохнуть во время прогулки. Это правда.

— Не подлизывайтесь! — сердито сказала девушка. — Я все равно вам не верю. И вы мне несимпатичны. Нисколько! Вы что-то чересчур веселы. Мне кажется, вы смеетесь надо мной.

Саймон не выдержал и громко расхохотался.

— Смеюсь над вами, дорогая? Естественно! А что же мне еще делать, черт побери?!

Через секунду пистолет был у него в руке. Возможно, это произошло даже раньше, чем похитительница успела понять намерение своего пленника. Счастливый сюрприз — результат концентрации внимания и точно рассчитанного движения.

— А теперь… — Он остановился, видя, как она жмется к сиденью, в страхе за свою жизнь, и опустил пистолет в карман. — Теперь, я думаю, вы позволите мне переброситься парой слов с Хардвиком относительно того, куда нам ехать. Хорошо?

С этими словами Саймон потянулся к дверце, не сводя любопытного взгляда со своей спутницы. Давая слуге указания, он тем временем провел беглое исследование. Маленькая хрупкая фигурка под слишком широким плащом с капюшоном. На лице, вокруг рта и носа, повязка из черного шелкового кашне. Прямо как в театре, на сцене. Единственная неприкрытая часть лица — глаза, огромные и испуганные. Очаровательные зеленые глаза. Саймон всегда питал слабость к зеленому.

— Ну вот, так будет лучше, — сказал он, переговорив с кучером, который, пробормотав несколько не слишком теплых слов по поводу пристрастия его сиятельства к спиртному, остановил лошадей и начал разворачивать карету. — Нам предстоит проделать обратный довольно долгий путь в Лондон. Но соблаговолите ли по дороге поведать мне вашу историю?

Девушка хотела подтянуть кашне выше, чтобы спрятать глаза, но не стала. Тогда она не смогла бы держать собеседника в поле зрения. Саймон отметил, что брови ее хоть и темные, но не черные. Это косвенно указывало на то, что ее волосы должны быть не темнее лесного ореха. Цвет вполне подходил к ее замечательно чистой молочно-белой коже.

— Мне нечего вам рассказывать, милорд! — сердито сказала девушка. — Вы правы, я просто приняла вас за другого. Отпустите меня или передайте страже, когда доедем до заставы. Я не обязана давать вам объяснения.

— Дорогая моя, я все никак не решу, стоит ли обратить ваше внимание на то, что вы неправильно себя ведете. Можно подумать, что пистолет до сих пор в ваших руках. Но не будем об этом. Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, хорошо? — Саймон открыл небольшую дверцу в боковую нишу, где помещались серебряный графин и полдюжины мелких стаканов. — Не желаете бренди? Рассвет всегда знобок и неприветлив, вы не находите?

Девушка отказывалась отвечать. Саймон пожал плечами, открыл графин и наполнил один из стаканов на три пальца. Отпив, он прикрыл на секунду глаза. Жидкое тепло пробежало сквозь горло и согрело желудок. Неудивительно, что виконтесса так благоволила к коньяку, хотя он сам предпочитал шампанское.

— Отлично. Как вас зовут, прекрасная леди? — Саймон буравил девушку глазами. — Просто сообщите мне имя — и дело с концом. Ни стражи, ни магистрата, ни тюрьмы. Назовите имя — и вы свободны. Шепните, если желаете.

Прислоненная к подушкам спина распрямилась, от чего хрупкая фигура девушки стала выше на целый дюйм.

— Я скорее умру, чем сообщу вам мое имя, сэр!

— Господи, чего вы так боитесь? Надо полагать, существует веская причина, чтобы хранить его в тайне? — Саймон с удовольствием наблюдал глубокое возмущение, отразившееся на ее лице. Получить эти сведения он без особого труда мог и позже, так как не собирался позволить ей полностью исчезнуть из его жизни. В данный момент его гораздо больше интересовало другое. — Я хочу выяснить, кто тот мужчина. В отношении кого вы замышляли этой ночью самое отвратительное убийство? Не исключено, что я сочту нужным предостеречь этого человека. С другой стороны, если он действительно шулер, имеет смысл не вмешиваться, а остаться в рядах зрителей. Я человек терпимый и с добрым сердцем, в разумных пределах. Во всяком случае, так обо мне говорят. Но есть у меня и свои маленькие пороки.

Девушка выставила вперед руки — в знак того, что уступает.

— Если это заставит вас замолчать, я с превеликой радостью назову его имя. Ноэль Кинси, граф Филтон. Более одиозного, ужасного, бессердечного…

— Подлого, презренного и опасного человека трудно сыскать, — продолжил Саймон, потрясенный до глубины души, хоть он и не подал вида. Девушка не должна была ничего знать. — Вы что, напрочь лишились ума? Он у вас и без того бесконечно мал. Я мог отнять у вас оружие в любой момент, но Филтон не только завладел бы им, но и в мгновение ока обернул против вас. Сейчас я склоняюсь к тому, что надежнее поместить вас под стражу. Пожалуй, я так и сделаю. Или велю Хардвику заехать в Вифлеемскую королевскую больницу, где вас обеспечат смирительной рубашкой. По-моему, вы окончательно свихнулись. Ничего другого я предположить не в силах.

— Ваши предположения мне безразличны, милорд! — разгневалась девушка. И незамедлительно подтвердила свое заявление, продемонстрировав гораздо большие ресурсы, нежели он ожидал, выхватив из-под злосчастного плаща второй пистолет. Последовавший за этим негромкий щелчок означал, что курок взведен. — А теперь, я полагаю, если вы авансом примете мои извинения, настало время пожелать друг другу хорошо выспаться.

Затем, видимо, желая доказать виконту, что он потерпел поражение, девушка с силой брыкнула ногой. Тяжелый деревянный башмак угодил Саймону прямо в голову.

После жестокого удара в мозгу его наступил полнейший хаос.

Действуя больше под влиянием вспыхнувшего гнева, нежели здравого смысла, Саймон схватился за башмак и рванулся к девушке, которая уже взялась за ручку дверцы. Завязалась борьба, и пистолет выстрелил. Пуля, едва не лишив Саймона левого уха, с жужжанием врезалась в заднюю стенку кареты. Хардвик крикнул на лошадей и рванул назад вожжи, заставив еле тащившуюся усталую упряжку остановиться. В ту же секунду незнакомка толкнула дверцу и выпорхнула из кареты.

У Саймона в ушах еще стоял звон выстрела, синий пороховой дым запечатал горло. В этом удушливом чаду реакция его оказалась чуть медленнее обычной. Когда Саймон выскочил из кареты, ему оставалось только наблюдать, как девушка, теперь без обоих башмаков, легко вспрыгнула на одну из двух верховых лошадей. Несомненно, эти лошади постоянно следовали за экипажем. Она крикнула какому-то человеку с вожжами: «За мной!» — и поскакала.

Они удалились вдвоем, словно актеры со сцены. Это было поистине ошеломляющее зрелище, тем более что для своего прыжка чертова кукла даже не потрудилась использовать стремя. Расставив ноги в чулках, она приземлилась точно на спину лошади, причем так ловко, что ей позавидовали бы многие из знакомых виконта.

Всадники развернулись и быстро помчались прочь. Саймон проводил их взглядом и направился к своему груму. Тот как раз вылез из закутка, где он спал, и в данную минуту еще пытался прогнать из глаз остатки сна. Саймон подошел к слуге и самым любезным тоном спросил его, не нашел ли он чертовски странным, что их карету от самого Лондона провожает всадник со второй лошадью на привязи.

По ходу опроса деревянные башмаки, каким-то образом оказавшиеся в руках Саймона, проделали несколько витков и полетели в воздух с впечатляющей силой, а затем один за другим на близком расстоянии попадали в стелющиеся вдоль дороги кусты.

— Милорд?! — воскликнул грум, на глазах теряя присутствие духа от редкой физической мощи своего хозяина и еще более редкой словесной атаки с его стороны. — Я думал, они с вами, милорд.

— Со мной? — Саймон наконец взял себя в руки. Он даже улыбнулся. — Конечно, ты так думал. О, теперь я понял. Извини, я не сразу сообразил, что за нами часто тащатся два пони. Ты знаешь мою привычку брать лошадей внаем, на случай если мне вздумается проехаться от Керзон-стрит верхом. И ты решил, что это тот самый случай.

Виконт вернулся к карете.

— Хардвик, отвези меня, пожалуйста, домой, — устало приказал он, думая о загадочной юной девушке. По-видимому, он никогда больше ее не встретит.

В карете виконт Броктон неожиданно сделал небольшое открытие, сразу поднявшее ему настроение. Он заметил на полу скомканный носовой платок из довольно грубой белой ткани, с вышитой буквой «К». Поднеся лоскут к носу, он узнал запах лаванды и лошади, а также хлеба с маслом.

Продолжая держать платок, виконт раздвинул все шторы и тщательно осмотрел карету. Вскоре он обнаружил на сиденье черствую корку, застрявшую между складками бархатных подушек. Он извлек хлеб и, осторожно держа его большим и указательным пальцами, принялся внимательно изучать, напоминая при этом сову.

Медленная ленивая улыбка тронула его губы. Виконт даже засмеялся, чем сильно удивил и напугал Хардвика с грумом. Он смеялся долго и громко.

— Я должен ее разыскать, — сказал он наконец сам себе. — Какая наглость, черт побери! Поджидала меня, чтобы убить, а сама тем временем устроила тут пикник.

Он все качал головой, даже после того, как, удовлетворенно вздохнув, протянул на противоположное сиденье и скрестил в лодыжках свои длинные ноги. Он снова воспрянул духом.

— Видит Бог, я должен ее найти, — продолжал он размышлять вслух, хихикая и подсовывая платок под свой прекрасный аристократический нос. — Я уверен, Арман боготворит кроху!

Глава 2

Есть справедливая испанская пословица: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты».

Граф Честерфилд[3]

Портленд-плейс отличалась от других улиц наиболее выгодным расположением и своими обитателями. Здесь жили самые интересные и влиятельные представители лондонского общества. Так, в доме номер десять обосновался адмирал лорд Рэдсток. Дом номер шестьдесят три занимал сэр Ральф Милбэнк, отец той девушки, что вышла замуж за Джорджа Гордона, лорда Байрона, и впоследствии была им покинута. И конечно же, здесь поселился вместе со своей овдовевшей матерью Саймон Роксбери, виконт Броктон. Возведенный им элегантный особняк, где он проводил основную часть сезона, значился под номером сорок девять.

Вместе с тем Портленд-плейс имела и некоторые недостатки, обусловленные градостроительными наклонностями принца-регента, а также чудовищными по своей сумбурности проектами его личного архитектора. Лет шесть назад неподалеку от северного квартала Джон Нэш взялся разбить Парк-кресент. Уже даже распахали землю, но затем работы прекратились из-за неожиданного банкротства подрядчика.

И с тех пор на том месте на фоне очаровательных просторов высились оставленные строителями горы булыжников и грунта. Теперь на заброшенную территорию снова обратили внимание, придумав для нее новое претенциозное название — Риджентс-парк. Говорили, что если Принни добьется воплощения своего проекта в жизнь, район и прилегающие угодья вскоре посрамят Гайд-парк.

Скоро. Теперь уже скоро. Это «теперь уже скоро» растягивалось на месяцы, если не на годы. Так что с севера картина была довольно неприглядная, хотя сама Портленд-плейс — благодаря скоплению огромных резиденций — имела весьма внушительный вид. Однако даже среди респектабельных особняков дом Броктона выделялся своей изысканностью.

Обитатели Портленд-плейс представляли собой особый изолированный мир. Здешних сибаритов едва ли можно было встретить дальше нескольких кварталов от такого известного места, как Мейфэр. Для прогулок они выезжали в Гайд-парк или на Бонд-стрит. Посещали только равных себе, в таких же престижных кварталах и роскошных резиденциях. Для примера достаточно сказать, что, находясь от Вестминстерского моста на расстоянии, позволяющем видеть в деталях его конструкцию, лорд Броктон крайне редко переезжал на другую сторону Темзы.

Когда он был вынужден делать это, ему приходилось направлять свою прекрасную упряжку вдоль Вестминстер-Бридж-роуд на восток, к Хорсмангер-лейн, где располагалась одноименная тюрьма. Прекрасное место, если кто-то имел в виду взглянуть на казнь через повешение. Или на жилища, которые лорд Броктон считал непригодными даже для конюшен!

Именно там, всего в нескольких милях и одновременно на расстоянии вселенной от сверкающего дворца, именуемого Саймоном Роксбери своим домом, находилась в данный момент мисс Каледония Джонстон. Она мерила шагами дощатый голый пол того, что владелец убогой развалюхи в насмешку называл гостиной. Пока мисс Джонстон расхаживала по комнате, ругая себя на все лады за недомыслие, ее друг и товарищ по заговору, Лестер Плам, наблюдал за ней и уплетал горячую булку с изюмом, купленную на уличном лотке.

— Ты сделала все, что могла. Большего просто нельзя требовать от человека. Да никто с тебя и не спрашивает. — Препровождая в рот последние кусочки сладкой глазури, Лестер обсосал один палец за другим. — Ну ладно, Калли, хватит. Сейчас мы потопаем домой, вот что. Мой папа сказал, что для деликатного человека провести неделю в городе, где Соломон говорит «гуд морроу», более чем достаточно, чтобы заслужить вечное проклятие.

— Я полагаю, не Соломон и «гуд морроу», а Содом и Гоморра, — автоматически поправила друга Калли, зная его привычку использовать и перевирать выражения, не понимая их смысла.

— Пусть будет так. Еще папа предупреждал, что этого достаточно, чтобы испортить любого, не говоря уже о таком неопытном молодом человеке, как я. И потом, вдруг он узнает, что я поехал не к школьному товарищу, а потащился за тобой в этот курятник? Представляю, что он сделает со мной за то, что я поддался твоим уговорам. Истинная правда, я заплачу за это сполна. Сам дьявол не позавидует.

— По-твоему, нужно все бросить? Это ты хочешь сказать? Черта с два, Лестер Плам! Я не остановлюсь, даже если ты убежишь, поджав хвост. И эта грязная каморка для меня не имеет никакого значения. Слышишь, ты, замечательный олух! Эта лачуга и Лондон — не одно и то же. Город огромен и прекрасен. Разумеется, мне будет его не хватать, когда мы уедем. Жаль, что у нас нет времени ходить в театры и смотреть пьесы! Неплохо также заглянуть в один из тех боксерских клубов, о которых рассказывал Джастин, или даже присмотреть лошадей в Тате[4]…

— Но не сейчас, — рассудительно заметил Лестер и принялся за вторую булочку, видя, что его лучшая подруга не проявляет к еде никакого интереса. Излишество в еде — тот грех, за который святой Петр никогда не проклянет Лестера Плама! — Мы должны немедленно вернуться домой, Калли. К тому же у нас нет денег. Твой план с самого начала был полным безумием, ты сама знаешь. Проделать весь этот путь до Лондона только ради того, чтобы прострелить человеку ногу…

— Колено, Лестер! — с жаром уточнила Калли. — Колено. И оставить его калекой, чтобы он мучился до конца жизни. У него будут адские боли каждый раз, когда усилится влажность. Ему придется напрягаться при ходьбе. Я хочу, чтобы Ноэль Кинси страдал. Страдал, Лестер! И в дождливые дни, когда станет холодно и сыро, я буду вспоминать о нем и радоваться его несчастью!

— Ты бессердечное создание, Каледония Джонстон, — сказал Лестер, глядя на нее с нескрываемым обожанием. — Беспощадная до мозга костей, как мне кажется. Я не могу тебе передать, как меня восхищают эти качества в женщине. Выходи за меня замуж. Выйдешь, Калли?

Она запрокинула голову и рассмеялась. Сколько она себя помнила, Лестер вечно ее смешил. Старше на целых три года, он тем не менее всегда занимал подчиненное положение. С малых лет верховодила Калли. Водить Лестера за нос было для нее таким же обыденным занятием, как кувыркаться на травянистом склоне холма. Она очень любила своего друга, одновременно компаньона и надежного помощника, а в данном случае — и добровольную жертву. По сути, она питала к нему такие же чувства, как к своему брату Джастину.

Светлый, как летнее утро, голубоглазый, как весеннее небо, Лестер был выше ее на добрых полфута и в силу своего пристрастия к еде весил в полтора раза больше. Он почитал не только хорошую пищу, но даже такую немудреную, как те две булки, которые он только что съел с огромным удовольствием, словно их окропили прекраснейшей амброзией. Природа наделила его добрым сердцем и покладистостью. Калли он всегда напоминал щенка и был чем-то вроде мягкого уютного одеяла, исправно служившего ей с тех пор, как малютке исполнилось пять лет.

Но почему тогда ей так хотелось дать этому хорошему человеку в ухо?

— Послушай меня, Лестер, — осторожно начала она, приготовившись уговаривать его, словно ребенка. — Мы с тобой преодолели столько трудностей! Удачно солгали твоему отцу, моему отцу. Ничтожно жалкая вещь в том и другом случае — но необходимая. Мы месяцами копили деньги, чтобы заплатить за эту лачугу. Три дня и две ночи ехали сюда под видом обычных пассажиров, мы узнали, где живет Ноэль Кинси. Наконец выследили его. Все шло точно по плану…

— До того момента, пока ты не влезла совсем в другую карету, — весело заметил Лестер и снова облизал пальцы, а затем вытер их о свой большой воротник. Лестер никогда не давал пище пропасть, но всегда оставлял ее следы на одежде, как свидетельство того, что он ел.

Калли простерла руки, неохотно кивая:

— Все верно, все верно. Мы допустили небольшой просчет.

— Мы? О, я так не считаю, Калли. Я к этому небольшому просчету не причастен. Никоим образом.

На это Калли любезно улыбнулась, отвесив своему товарищу по заговору изысканный поклон.

— О-ля-ля! Вы совершенно правы, мистер Плам! Я пыталась переложить вину на ваши широкие плечи. Как это похоже на меня — жалкую, худшую из женщин! Простите меня, сэр, прошу вас.

— У-уф! — воскликнул Лестер. — Мне совсем не нравится, как ты говоришь. Видит Бог, не нравится. Ты хочешь причинить мне боль? — спросил он с некоторой опаской и занял оборонительную стойку, выставив вперед одну ногу и скрестив над головой руки. — Я только сказал, что у нас возникли небольшие трудности, вот и все.

— Да, Лестер. У нас возникли небольшие трудности. Произошла маленькая заминка. Кстати, единственная после целого ряда подлинных достижений. Разве это причина для того, чтобы отказаться от нашего плана? Или ты оробел после первой неудачи? Неужели ты считаешь, что я отступлюсь? Я так не думаю, Лестер. Не думаю. И ради Бога, перестань крючиться, на тебя смотреть больно. Можно подумать, я собираюсь швырнуть в тебя эту страшную статуэтку.

Смерив Калли пристальным взглядом, Лестер начал медленно опускать руки. Когда он полностью выпрямился, к нему вернулось чувство юмора.

— Просто тебе понравилось носить эти брюки, — насмешливо сказал он и весело улыбнулся, давая понять, что это всего лишь шутка. Или это была увертка, чтобы избежать удара по голове, так как Калли уже взялась за увесистый бюст, возвышавшийся на столе.

Она повернулась к стоявшему возле двери потрескавшемуся, потемневшему зеркалу и взглянула на свое отражение. В поле ее зрения оказался Лестер, так раскормивший себя за полдюжины предшествующих лет, что брюки сидели на нем в обтяжку. Зато ее, взятые напрокат, были такие свободные и удобные! Носить их оказалось сплошным удовольствием. Высокие сапоги с отворотами ей тоже очень нравились. С некоторых пор она обожала ходить широкими шагами, как мужчина, щелкая каблуками по тротуарам тех самых улиц, где Соломон говорит «гуд морроу». Теперь она тоже могла размахивать своей тросточкой и прикасаться кончиками пальцев к загнутым полям касторового цилиндра при встрече с дамами. О, если бы ее вдруг посетило вдохновение, она даже сплюнула бы в придорожную канаву.

Калли поднесла руку к шее и коснулась белоснежного шейного платка. Провела пальцами по жилету цвета охры и расправила воротник темно-синего пиджака. Божественно! Прекрасно! Плохо только, что нужно утягивать грудь. Это так унизительно и причиняет такие страдания! И жаль, что не стало большей части волос, — из-за того, что пришлось подстричься. Сейчас прической она напоминала юного школяра, но в общем и целом своим видом была довольна. И если бы ее об этом спросили, она подтвердила бы, что нет ничего, что нравилось бы ей больше теперешней свободы и комфорта, и она готова носить такую одежду до конца отпущенных ей дней.

Она повернулась на каблуках, подбоченилась и, прижав кулак к бедру, сказала:

— Я выгляжу потрясающе модно, не правда ли? Мистер Калеб Джонстон может соперничать с самим Красавчиком Браммеллом! — После этого заявления она улыбнулась, и на левой щеке у нее обозначилась ямочка.

— И твой кошелек так же тощ, как у него, судя по тому, что говорят об этом человеке. Но это единственное сходство, какое я могу углядеть. — Лестер достал из кармана лакричную палочку и поднес к носу, наслаждаясь сладким запахом. Так иной мужчина смакует аромат дорогой сигары. — У тебя слишком длинные ресницы и даже намека нет на бороду, — сказал он. — Ты слишком мала ростом. К тому же у тебя чересчур округлые формы. По крайней мере в некоторых местах, — уточнил он.

— Ну, спасибо, Лестер! — Калли с удивлением отметила, что воспринимает его слова как комплимент.

— Ха! Ты не замечаешь, что тебе хочется слушать только приятное? А как ты собираешься объяснять своему папочке, откуда у тебя эти вихры на голове? Об этом ты не подумала? Я плохо себе представляю, что ты станешь ему рассказывать. Что я проводил тебя к твоей тете Мэри-Луизе и, пока ты гостила у нее неделю, тебя там обкорнали? Твой папочка не поверит, что это тетя остригла тебя, как овцу. Но раз уж мы зашли так далеко и ты сотворила со своими волосами это безобразие, я полагаю, можно сделать еще одну попытку. Я имею в виду — продырявить коленку твоему врагу. Как тебе такая идея, Калли?

Она с пронзительным криком кинулась Лестеру на шею, вынудив его выпустить из рук свое лакомство и шумно запротестовать.

— О, Лестер, ты лучший из друзей! — Калли расцеловала его в обе щеки и уселась рядом с ним на бугристый диван. — Один раз мы его выследили. Значит, теперь мы снова можем сделать это таким же образом, да? Но теперь мы должны передвинуть охоту на дневное время, чтобы не повторить ошибку.

На это Лестер выдал целую речь.

— Это была не моя ошибка, — начал он, откусив кусок лакрицы, — как я тщетно пытаюсь тебе втолковать. «Лестер, возьмешь лошадей и будешь ждать за углом, пока я залезу в карету. Потом поедешь за ней, а остальное — проще простого». Твои слова? Я делал все, как ты говорила. Для меня и это непомерный грех, уверяю тебя. Потом еще тот проклятый выстрел, когда мы не проехали и половины пути до «Лесничего»! Я весь взмок, когда услышал. Нам просто повезло, что ты не убила того парня.

— А надо бы, — пробормотала Калли в шейный платок, скрещивая руки на груди. — Клянусь тебе, Лестер, это был самый унизительный момент. Виконт Броктон, которого я имела несчастье похитить, настоящий сумасшедший. Болтун, каких свет не видывал. И что ужаснее всего, он имел наглость смеяться надо мной. Представляешь?

— Ну, если это тебя немного утешит, то я должен заметить, вряд ли ему было так уж весело. После того, как ты лягнула его своими тяжелыми башмаками, а затем выстрелила.

— Я не стреляла в него, Лестер, — сквозь стиснутые зубы процедила Калли. — Если бы я выстрелила, он не смог бы выпрыгнуть из кареты, а он тотчас выскочил. Клянусь тебе, даже сейчас, когда мы сидим здесь в полной безопасности, я чувствую на затылке его горячее дыхание.

— Этот человек знает, что ты женщина.

Калли перевела взгляд на окно, будто ждала, не появится ли на улице огромная черная карета с гербом Броктона, затем усилием воли выкинула эту мысль из головы.

— Да, он мог заподозрить, что я женщина, но ведь он не знал этого наверняка…

— Не только это, — сказал Лестер. — Вряд ли он догадывался, что ты мечтаешь всадить пулю в Ноэля Кинси.

Калли мельком взглянула на друга сквозь щелочки век, решив, что сегодня он что-то слишком сообразителен. Тем более странно для человека, который менее шести часов назад, по его же признанию, «взмок» от страха.

— И что? Ты хочешь мне что-то доказать, не так ли? Продолжай.

Лестер завязал аккуратным узелком то, что осталось от лакричной палочки. Погоняв шматок туда-сюда между пальцами, он сказал через секунду:

— Ты угадала, Калли. Этот виконт Броктон наверняка затаил обиду. Я думаю над этим все время. Как-никак его похитили, да еще и выстрелили. Вдруг ему захочется взглянуть на похитителя и пальнуть в него? По-твоему, это невозможно?

Калли провела кончиком языка по внезапно пересохшим губам. Она вспомнила, как, взглянув напоследок на Саймона Роксбери, увидела небрежную надменную улыбку на его красивом лице. Это было крайне унизительно!

— Да, вполне возможно, что ему захочется найти этого человека, — сказана она. — Вероятно, даже наказать. Но он не так долго видел мое лицо, чтобы хорошо его разглядеть. А я не сделаю дважды одну и ту же ошибку. Я постараюсь держаться от его сиятельства — его противного сиятельства! — на расстоянии мили. Так что вряд ли увижу, как он станет выходить из положения.

Лестер поднял палец, давая знать, что хочет обратить внимание на брешь в ее логике.

— В том-то и дело, Калли, — начал он, ерзая взад-вперед на буфах и поворачиваясь к ней, чтобы лучше ее видеть. — Зато виконт Броктон захочет держаться к тебе ближе. Будь я на его месте и зная, что разыскиваемая мной личность собиралась пристрелить Ноэля Кинси, я бы… буквально приклеился к упомянутому мистеру. И дожидался бы, когда возле него появится слишком коротенький и слишком женственный джентльмен, а также солидный мужчина, его компаньон. — Лестер снова привалился к подушкам и скрестил ноги в лодыжках. — Вот что я бы сделал, Калли, — закончил он и сунул в рот лакричный узелок.

— Проклятие, — тихо прошептала она. — Проклятие, проклятие, проклятие!

— Скажешь, я не прав? — с удовлетворением в голосе спросил приятель и последовал за Калли, которая, вскочив с дивана, снова принялась расхаживать по комнате. — Я могу утверждать это хотя бы потому, что у тебя даже дым повалил из ушей. Это ли не звездный час! Тебе вот невдомек, а я додумался. Папа говорит, что я лопух и что ты водишь меня за нос! Ха! Наивный человек, много он обо мне знает!

Калли не обращала внимания на слова друга, так как мысли ее переключились на другое. Из-за этого несносного, самодовольного и надменного Саймона Роксбери дело неожиданно еще более осложнилось. Он не понравился ей с первых минут, как только появился в экипаже. Он смотрел на нее так, будто ее пистолет был всего лишь игрушкой. Сначала это его забавляло, а потом смертельно утомило.

А теперь он может помешать ей, и прекрасный план наказать это ничтожество, этого повесу Ноэля Кинси не осуществится.

— Значит, так, — проговорила она наконец, размышляя вслух, — лошадей мы наняли на неделю. И нечего беспокоиться, что он их узнает. Было слишком темно, чтобы он ясно разглядел любую из них. Так же, как и тебя. Единственное, что он мог видеть, — это что вместе со мной был, как ты выразился, солидный мужчина. Конечно, чтобы замести следы, на этот раз стоило бы появиться в женской одежде. Но у нас мало денег, а я ничего не взяла из Дорсета. И потом, виконт, вероятно, станет искать маленькую худощавую девушку или двух джентльменов. Так что мне не остается ничего другого, как опять появиться в мужском наряде. Только теперь я наряжусь зеленым деревенским юнцом, совершающим свой первый визит в столицу, а не слугой в деревянных башмаках. Возьмем в руки путеводители и постараемся высмотреть Кинси на улицах Мейфэра. Но нам придется привнести еще одно маленькое изменение, чтобы сбить виконта с толку. Это совсем несложно. Ты все поймешь, когда я тебе объясню, дражайший Лестер. Но у нас остается только три дня. Мы должны действовать очень быстро.

— Насчет Мейфэра, по-моему, ты хватила через край, Калли, — резонно заметил Лестер. — Как это будет выглядеть? Человек с важным видом идет себе по Бонд-стрит, а ты подходишь и запросто в него стреляешь?

— Нам не придется этого делать, — отмахнулась Калли. — Я все продумала. Сначала надо его найти. Можешь мне поверить, Лестер, мы успеем выполнить свою работу и вернуться на почтовом дилижансе. Через несколько дней мы будем уже дома, а виконта Броктона оставим искать ветра в поле еще две недели. Это я тебе обещаю! — Она улыбнулась. — Ну что, Лестер? Тебе есть что добавить?

— Не знаю, Калли, — честно признался он. — Разве что молитву?

Тяжелая статуэтка ударилась о стену дюймах в шести над его головой и разбилась на мелкие кусочки. К счастью, Лестер Плам оказался очень увертлив. К тому же он понимал, что в действительности у его подруги доброе сердце.

Следующие десять минут она объясняла ему суть «одного маленького изменения», предусмотренного ее перекроенным планом поиска Ноэля Кинси. После этого Лестер Плам пожалел, что проклятый бюст не попал в него. По крайней мере это была бы естественная развязка злосчастного приключения.

— Саймон, ты собираешься есть свою булочку или будешь ждать, пока она засохнет?

Броктон опустил газету и пристально посмотрел на женщину, восседающую на противоположном конце длинного стола. Затем перевел взгляд на лежавшую перед ним медовую булочку и перевернул страницу.

— Ты не получишь ее, мама, — сказал он, вновь поднимая газету к лицу. — Ты дала мне обещание, помнишь?

— О, это уже слишком! Никакого снисхождения к матери! Никакого внимания! В прошлый раз ты чуть не забыл про мой день рождения. Если бы я не приколола записку Силсби так, чтобы ты увидел, пока он тебя бреет, ты бы меня не поздравил. А две недели назад ты пропустил обед у своей двоюродной бабушки. Тетя Алиса четверть часа повторяла, что я, наверное, тебя убила, потому что никто из родственников не видит тебя годами, а мне пришлось терпеливо все это слушать. Но стоит человеку произнести при тебе одну глупую фразу, какой-нибудь пустяк в минуту слабости, как ты сразу заберешь его себе в голову и ничем это из тебя не вытравишь. Клянусь Богом, я пригрела змею у себя на груди!

Саймон тяжко вздохнул и снова опустил газету, на этот раз положив ее на стол. Робертс, слуга, стоявший наготове, бросился к своему хозяину и аккуратно ее сложил.

— Может, я и змея, мама, но вскормленная не твоей грудью, — холодно сказал Саймон. — У тебя никогда не находилось времени для таких обыденных дел — только для лошадей и ломберного стола. — Он замолчал, ожидая вспышки ярости.

Виконтесса Броктон отодвинула назад кресло и поднялась во весь свой устрашающий рост — около шести футов. Издав низкий утробный звук, женщина ринулась на штурм стола. Пока она обходила его, халат в лавандовую и ярко-розовую полоску вздымался позади ее внушительного тела подобно расправившемуся парусу военного корабля. Она уже было схватила лакомый кусок, но Саймон сумел чуть раньше убрать блюдо за пределы ее досягаемости.

— Неблагодарный негодник! — прошипела виконтесса, плюхаясь в тотчас выдвинутое для нее кресло справа от Саймона. Все слуги Броктонов были легки на ногу, что являлось необходимым качеством, учитываемым при найме, а Робертс — легче многих. Виконтесса с размаху опустила пухлые локти на стол и, подперев ладонями двойной подбородок, улыбнулась — в некотором роде сентиментально — своему дорогому сыну, ее самому совершенному творению.

— Объясни мне еще раз, мой мальчик, чего ради я должна сидеть так далеко, в самом конце этого чудовищно длинного стола?

Саймон перегнулся через кресло и поцеловал мать в лоб.

— Чтобы мне не пришлось умереть голодной смертью, мама, — напомнил он и сдался, поставив перед ней блюдо. — Только смотри не забудь, когда вечером Кэтлин упрется тебе в спину своей далеко не слабой ступней, чтобы затянуть корсет, что я здесь ни при чем.

— М-м-м… еще тепленькая, — очаровательно замурлыкала виконтесса после первого кусочка сладкой булочки. — Если бы мне не надо было выходить замуж, клянусь, я выбросила бы все корсеты и в жизни не взглянула бы на сухие хлебцы!

Саймон жестом позвал Робертса, изобразив указательным и средним пальцами букву «V». Слуга тотчас шагнул к буфету и достал ларец с набором изысканных сигар. Выдернув одну, Робертс обрезал небольшими ножницами кончик, положил сигару на серебряное блюдо и отнес его на стол, поставив перед хозяином.

Саймон передвинул сигару в угол рта и позволил Робертсу ее зажечь.

— Правильно, мама. Выходи замуж и делай из меня пасынка. Торопись, пока не кончился сезон, или вдовий домик — ваш, девушка!

— Не подшучивайте надо мной, молодой человек! — сказала Имоджин Роксбери, вырывая сигару из пальцев сына и делая здоровую — или нездоровую — затяжку. — Ты можешь в любой день жениться, и я буду вдовствующей виконтессой. Я отказываюсь! Вдовствующая? Что за отвратительное слово, какое-то старческое! Если бы ты считался со мной и по-настоящему меня любил, то дал бы обет безбрачия.

— Я и дал, — сказал Саймон, вернув себе сигару. — Повторно. Просто ты мне не веришь.

— Я не настолько легкомысленна! — фыркнула виконтесса и жадно посмотрела на сигару, когда Саймон сделал новую затяжку. — Ты богат, красив, имеешь титул. Поэтому ты, конечно, рано или поздно женишься. Точь-в-точь как у мисс Остин в ее очаровательном романе «Гордость и предубеждение». Она пишет: «Удачливый одинокий мужчина просто должен хотеть жениться. Это общепризнанный факт». Я никогда не была так обеспокоена, пока не прочитала эту глупую книжицу прошлой зимой! Ты станешь возражать, но с таким же успехом ты можешь попытаться передуть ветер. Ты захочешь жениться. Ты должен жениться. Но не рассчитывай, что я останусь вдовствующей виконтессой. В данный момент я подумываю о графине. Графиня! Только бы найти графа… Какая прелесть, правда? — Виконтесса показала на колечко дыма и снова выхватила у сына сигару. Всласть затянулась, наблюдая за тем, как колечки дыма поднимаются к потолку. — Жаль, что среди нынешних мужиков так прискорбно мало желающих.

Саймон, не утруждая себя сдержанностью, заметил:

— Мама, ты груба, как извозчик. Я еще удивляюсь, как ты не обточила себе два передних зуба, чтобы лучше свистеть! Неужели ты не заметила, что в лондонском обществе нынче котируется нечто более утонченное? Сумасбродство времен твоей юности потеснили такие понятия, как вежливость и хорошие манеры. И что самое ужасное, женщины теперь не пьют джин, не сидят нога на ногу и не курят после завтрака.

Виконтесса не удержалась от гримасы, хотя и разняла под столом ноги.

— Я бы убила твоего отца за то, что он умер раньше меня, — заявила она со вздохом. — Пройти через брачный рынок даже однажды — почти за пределами моих возможностей. Не знаю, как я вынесу это сейчас, когда мне под пятьдесят. Подобных сентиментальных вещей достаточно, чтобы вызвать раздражение у кого угодно. В наши дни мы ходили на балы в одежде для верховой езды и могли танцевать с одним и тем же мужчиной весь вечер, ни о чем не думая. А теперь… Ты только подумай, нельзя смотреть на мужчину более трех секунд, не будучи связанной с ним романтическими отношениями!

Саймон посмотрел на мать долгим бесстрастным взглядом и наконец сказал:

— Под пятьдесят, мама? В самом деле? Скажи, умоляю тебя, в какую сторону ты ведешь отсчет? Должен ли я вскоре признать тебя своей сестрой? Или мы оповестим весь мир о том, что ты зачала меня в еще недозволенном возрасте?

— Ха! — Имоджин подскочила и, наклонившись вперед, ловко шлепнула сына по спине. — Ты меня понимаешь, не так ли? Скажи ты что-нибудь похожее современной женщине, нынешней тупоголовой пустышке, и с ней случится обморок. Или на нее нападет такой изнурительный недуг, что придется дарить ей бриллиантовое ожерелье и везти лечиться на континент. Я же удовольствуюсь всего-навсего этим милым жирным ломтиком, который ты припрятал от меня, хотя вовсе не собирался есть.

Саймон подтолкнул к ней свою тарелку и, вернувшись в исходную позу, стал наблюдать, как мать набросилась на ветчину. Его дорогая мать! Как он ее любил! Каждую косточку ее чересчур напористого тела. Он любил ее, несмотря на все нелепости, приходившие ей в голову. Как сейчас, например. После шести лет вдовства она вдруг решила непременно выйти замуж. Жила у себя в Суссексе, беззаботная, как жаворонок, счастливая среди своих собак и лошадей, и вдруг почувствовала необходимость принять участие в лондонском сезоне охоты за мужьями.

Ради этого она выкрасила седые волосы и стала изнурять себя голоданием, чтобы обрести фигуру, какой не имела даже в девичестве. Дай ей волю, она, наверное, подошла бы к первому же мужчине, которого сочла подходящим, свалила бы его на землю одним взмахом круглого, как мяч, кулака, затем подбросила вверх, закинула на плечо и отнесла бы в ближайшую церковь.

Саймон хотел бы, чтобы мать отказалась от этой глупой затеи, сожгла корсеты и вернулась к прежним удовольствиям, а чтобы костер получился хороший, вылила бы в него краску для волос из тех флаконов, за которыми тайком посылала горничную.

Но решение Имоджин была неколебимо, и как бы Саймон ни убеждал ее, что он не женится, она ему не верила. Похоже, она считала, что для женщины титул вдовствующей виконтессы хуже смерти. Что ему оставалось делать? Разве только сказать ей, что совсем недавно он обнаружил в себе непреодолимое романтическое влечение к Арману?

— Чему ты улыбаешься, Саймон? — спросила Имоджин, заметив выражение лица сына. — И почему ты так поздно вернулся вчера, вернее сказать, сегодня утром? Ты был со своими беспутными приятелями? Но я припоминаю, ты говорил, что вы не собираетесь кутить всю ночь.

У Броктона испортилось настроение.

— Я… гм… меня задержали… совершенно непредвиденно, — сказал он и, чтобы уйти от объяснений, ухватился за первую пришедшую в голову мысль. Она во многом была связана с образом его похитительницы в тот последний момент, когда девушка ускакала прочь. — Мама, ты… по-прежнему ездишь в мужском седле?

Имоджин кивнула, дожевывая последний кусочек вкусного деревенского бекона.

— Это единственный способ почувствовать, что норовистая лошадь тебе покорна, — сказала она, направляя вилку ему в нос. — В юбке это невозможно, потому что поневоле прижимаешь обе ноги к одному боку. Вы, мужчины, скажете, что так надо для защиты нашей женственности. Вздор! Чтобы не дать нам обскакать вас на охоте, вот зачем! И поэтому же вы хотите видеть нас на выдохшихся клячах, ползущих как улитка. Спасибо Всевышнему, что твой отец не захотел видеть, как я сломаю себе шею ради сохранения моей давно забытой и никогда не оплакиваемой непорочности. Это еще одна причина, почему мужчины выходят из себя, когда мы ездим верхом как положено, а не так, что задница смотрит не на тот конец лошади.

Виконтесса заулыбалась, обнажив прекрасно сохранившиеся белые зубы, и подмигнула сыну.

— Ты только посмотри на него, Саймон! — Она кивнула на Робертса. — Он краснеет, как стыдливая девушка. Не думала, что у него есть уши. Три раза в день он стоит здесь с каменным лицом, пока мы набиваем себе животы.

Саймон украдкой взглянул на слугу, чья кожа от воротничка до корней огненно-красных волос сделалась цвета свеклы.

— Робертс, я прихожу к выводу, что еще одна прибавка к твоему квартальному жалованью не помешает.

— Да, милорд, если вам угодно. До тех пор, пока ее сиятельству не будет угодно отправиться домой. Если только вы не возражаете.

— Ты балуешь слуг, Саймон, хотя каждый день читаешь газеты. Сегодня в стране множество ливрейных лакеев не имеют работы. — Даже отчитывая сына, виконтесса ему улыбалась. — Но не будем обсуждать плачевное состояние английской экономики послевоенного периода. Оставим это до другого раза.

Она подмигнула Саймону, понудив его возвести глаза к небу, так как он хорошо знал, что за этим последует.

— Ну, я ухожу? — внезапно сказала Имоджин, что заставило Робертса тотчас выскочить вперед, чтобы подхватить ее зашатавшееся кресло, когда она встала.

Имоджин не отказывала себе в удовольствии проверить, кто из них двоих окажется быстрее. Робертс проявлял замечательную стойкость. Но временами, когда он пребывал в легкой дремоте, Имоджин все же подлавливала его, поскольку их соревнование находилось еще на раннем этапе и он не вполне привык к ее проискам.

— Какие планы на вечер, дорогой? — спросила она, поворачиваясь, чтобы покинуть комнату. — Я полагаю, отправишься на эту скучную вечеринку к леди Бессингем? О Боже, до чего же глупая женщина! Опять примется лопотать о проклятых манерах. Вероятно, я задремлю к середине ужина, а до того уроню нос в пудинг. Хорошо бы сначала куда-нибудь прокатиться. Небольшая прогулка пойдет мне на пользу. Если только ты не побоишься, что тебя увидят вместе с твоей скандальной матерью.

Саймон поднялся вместе с Имоджин — обнаружив при этом отменную реакцию, хотя и уступив Робертсу добрую секунду, — и поцеловал мать в щеку.

— Почту за честь, мэм, — искренне сказал он. — Мой экипаж к вашим услугам. Я буду у подъезда ровно в пять.

— А до этого? — спросила Имоджин, внимательно и лукаво оглядывая сына. — Видно, у тебя есть какие-то планы на это время. Возможно, ты хочешь приобрести обивочный материал для экипажа? Насколько мне известно, пули сыграли злую шутку с бархатом на сиденье.

— Так кто из нас более щедр к слугам, мама? — спросил Саймон, уверенный, что либо Хардвик, либо грум сообщили ей об инциденте и что каждое их слово было хорошо оплачено.

Имоджин пожала своими довольно внушительными плечами:

— Ты мой единственный сын. Я делаю то, что должно делать матери, Саймон. Теперь объясни, кто и почему в тебя стрелял. И какого дьявола ты ему позволил?

Саймон протянул руку и поспешил увести мать из утренней гостиной в коридор, несомненно, к большому облегчению Робертса. Ошеломленный слуга сразу вздохнул и привалился к буфету.

— Мама, поведай мне, что ты уже знаешь, а я доскажу остальное. Хорошо?

— Прекрасно, — иронически закивала Имоджин. — Из тебя нужно выдаивать информацию по каплям, как я и предполагала. Так вот, мне известно, что ночью, пока ты находился в каком-то злачном месте, в твоей карете спрятался злоумышленник. Кстати, ты проигрался. Не настолько, чтобы разориться, но достаточно, чтобы сделать тебе замечание. Итак, на полдороге до «Лесничего» вы остановились. Каким образом, не знаю, но ты убедил своего похитителя позволить тебе повернуть карету. В это время произошла короткая драка, во время которой прозвучат единственный выстрел, и налетчик беспрепятственно ускакал.

— Не совсем беспрепятственно, мама. Мне удаюсь завладеть пистолетом.

— Как будто это что-то меняет! И пожалуйста, не перебивай! Я слышала также, что тот негодяй вскочил на ждавшую его лошадь с ловкостью циркового акробата из цирка Астли. Хотя, я полагаю, мой осведомитель употреблял несколько иные выражения. Стыдно, Саймон! Ты был пьян? Сколько же потребовалось выпить, чтобы какой-то разбойник получил над тобой превосходство! Но если это не бренди, тебе нет оправдания.

— Она ударила меня деревянным башмаком по голове, — сердито пробормотал Саймон и через секунду пожелал забрать свои слова обратно. Имоджин остановилась посередине длинного коридора, выложенного черно-белой плиткой, и, широко раскрыв глаза, посмотрела сыну в лицо. У нее были удивительные глаза — синие, еще не начавшие блекнуть от времени. Сейчас в них странным образом сочетались недоверие и откровенная насмешка.

— Она? Это что, новый вид развлечения? Женщины-разбойницы? Бог мой, как забавно! Как же я в свое время об этом не подумала!

— Возможно, рано или поздно ты пришла бы к этому, если бы отец не укротил тебя и не отвел к алтарю… в нежном возрасте двенадцати лет. Вот откуда взялись твои пятьдесят. Как видишь, мама, я запомнил. Но если вернуться к теме, то у тебя нет повода для беспокойства. Крошка, как выяснилось, охотилась совсем за другим человеком и довольно мило извинилась за причиненное неудобство… перед тем как попыталась размозжить мне голову ботинком. Я думаю, она не станет больше меня беспокоить. Эта юная, достаточно образованная, судя по речи, девушка сейчас, вероятно, уже возвращается в свою деревню и благодарит провидение, что избежала ареста. И наверное, сожалеет обо всем происшедшем.

— Ты сказал, что девушка, это отчаянное создание, кого-то преследовала… Так это не был случайный акт жестокости в целях грабежа? Она выполняла некоторого рода миссию?

— Похоже, так. — Саймон пошел дальше, и матери пришлось идти вместе с ним. Он повел ее к лестнице, чтобы скорее освободиться и заняться намеченным делом. — И на меня произвела сильное впечатление ее решимость. У этой юной мисс довольно много общего с тобой, мама. В самом деле, она так же неистова и слегка непристойна, но вместе с тем необычайно привлекательна. Должен признаться, я получил даже некоторое удовольствие от ее атаки. Не смотри на меня так, мама. Я прекрасно понимаю, что сам себя дразню, полагая, что она сейчас на пути в свой Суссекс или куда-то еще… при том, что ее миссия осталась невыполненной.

— И ты собираешься охотиться за этой девушкой, не так ли, Саймон? — спросила его мать, поднимаясь на первую ступеньку. — Хочешь ее выследить? Спасти от нее самой? — Она повернулась и посмотрела вниз, на своего сына, словно богиня Юнона в чересчур нарядном капоте.

Саймон тяжело вздохнул.

— Ну все, мама…

— Нет, не все. Ты собираешься ехать за ней, не так ли?

— С жаждой мести, дорогая моя, — многозначительно произнес Саймон, когда дворецкий протянул ему шляпу и трость. — Спасибо, Эмери, — сказал он, нахлобучивая шляпу, и ловким движением прокрутил трость, прежде чем сунуть под мышку. — Я намерен преследовать ее для возмездия, мэм, — повторил он сквозь стиснутые зубы и улыбнулся. — Забавная вещь даже для меня. Вот так. Теперь ты довольна, мама?

— Я не уверена. А когда ты найдешь ее? — Имоджин продолжала допытываться уже совершенно серьезно, как будто только что увидела в сыне нечто, всегда ею подозреваемое и вызывающее тайный страх. — Что потом, Саймон?

— По правде сказать, не имею ни малейшего представления, — честно признался он.

— Я вижу… — забормотала виконтесса так тихо, что ее сын с трудом улавливал слова. — Она молодая, интересная, она достаточно хорошо говорит. Пытается показать, как он разгневан, но глаза улыбаются, даже когда он осыпает ее проклятиями. Она, вероятно, из вполне приличной семьи, приемлемой по меньшей мере. О, будь они неладны — та булочка и та ветчина! Мне придется голодать до конца дня! До конца недели! Осталось совсем мало времени, теперь это ясно.

— Мама, что с тобой? — спросил Саймон с некоторой озабоченностью и положил руку ей на плечо. Чтобы суматошная и громогласная Имоджин сделалась вдруг такой серьезной? Это так на нее не похоже! Слышать ее тихое бормотание было так же необычно, как увидеть утку, летящую задом наперед через Серпентайн[5]. — Что ты там бормочешь?

Имоджин прижалась щекой к руке сына.

— Ты ведь любишь меня, Саймон? Любишь мои чудачества, мои в чем-то дерзкие манеры и простую речь. Тебе нравится, что я горой стою за верховую езду, так же как, я убеждена, и твоя налетчица, не правда ли?

— Я обожаю тебя, и ты это знаешь, — сказал Саймон, только чтобы прекратить разговор.

— Обожаешь, — повторила виконтесса, тяжко вздыхая, как будто он разочаровал ее до глубины души. — Так же, как всех тех пустышек, которые флиртуют с тобой и хихикают из-за своих вееров. Я знаю, что это утомляет тебя сверх меры. О, Саймон, ты думаешь, я не понимаю?

Саймон убрал руку и распрямился.

— Мама, подобные умозаключения только вредят твоему здоровью, — твердо произнес он. — Я хочу разыскать эту дуреху, чтобы спасти ее, пока она не создала себе еще больших трудностей. Тогда ее казнят на виселице, и это навсегда останется на моей совести. Только поэтому я стремлюсь разыскать девушку, мама. Кроме того, я желал бы представить ее Арману. Вот и все.

— Конечно, Саймон, — согласилась Имоджин. У нее задрожала нижняя губа. — А сейчас я, пожалуй, пойду прилягу. Увидимся позже, дорогой. — Она повернулась и стала медленно подниматься по лестнице, тяжело припадая к перилам из гладкого красного дерева. При этом она выглядела маленькой и хрупкой — весьма необычное превращение для женщины недюжинного телосложения и крепкого здоровья. — Может, Кэтлин принесет мне винегрет или немного подгорелой дичи?

— Или твою бутылку джина! — сердито крикнул Саймон вслед матери, круто повернулся на каблуках и направился к выходу. Возле двери уже навытяжку стоял Эмери, держа ее открытой для своего хозяина. — Ох, эти женщины! — посетовал Саймон старому слуге. Тот кивнул и сказал:

— Совершенно верно, сэр. Как всегда.

Глава 3

Человек должен использовать свои возможности так часто, как только ему представляется случай.

Фрэнсис Бэкон

Саймон вошел в «Уайтс», когда на часах было без малого два. Неторопливо прокладывая путь между столами и задерживаясь поговорить с окликавшими его друзьями, он пробирался к своему привычному месту. Всегда спокойный и вежливый, он вместе с тем был полон решимости сохранить за собой этот столик перед эркером. Счастливое место, снискавшее себе широкую известность, в последнее время утратило ее, в значительной степени из-за частого отсутствия мистера Красавчика Браммелла.

Разумеется, здесь пустовало достаточно кресел. Необычное явление для «Уайтса», учитывая, что это происходило в разгар сезона, но не такое уж невообразимое, если принять во внимание состояние экономики.

Нелегкая победа над Наполеоном, несомненно, сказалась на кошельках. Саймон прекрасно знал, что многие из равных ему по положению сейчас стеснены в средствах и не имеют возможности держать большой штат слуг. Неудивительно, что в стране увеличивалось число незанятых людей из низших слоев общества, как сегодня справедливо заметила мать.

Не благоприятствовала и погода. Эта зима оказалась одной из худших, а весна самой дождливой более чем за десятилетний период. Несмышленые ягнята, только что появившиеся на свет, тупо стояли в лугах вместе со своими матерями, которым не было до них никакого дела. Молодняк погибал от весеннего града, побившего и многие посевы. Хозяйство пришло в упадок, резко сократилась торговля — как ввоз, так и вывоз. Парламент, состоявший сплошь из чурбанов и шутов, бездействовал, а Принни, несмотря ни на что, продолжал строить себе резиденции.

Лондонские денди, как и прежде, кичились друг перед другом своим богатством и безрассудно просаживали в карты огромные суммы, леди высшего света все так же веселились на балах. Радикалы ограничивались одними разглагольствованиями, а бедные становились еще беднее и озлобленнее. Англии, по мнению Саймона, не хватало только жирного увальня и скрипача по имени Нерон[6], чтобы под музыку спалить ее дотла.

В своих владениях в Суссексе Саймон сделал все, что мог. Снизил арендную плату и посадил лучших управляющих. Поддерживая с ними почти каждодневный контакт, пока находился в Лондоне, потихоньку отладил все, как хотел, и теперь даже помогал полудюжине благотворительных организаций. Как член правящей элиты, он ратовал за разумную политику, отстаивая свою позицию в публичных выступлениях и подтверждая делом в собственном хозяйстве. Он нанял столько слуг, сколько мог, и делал большие заказы лавочникам, галантерейщикам и виноторговцам, которые остро нуждались в платежеспособных клиентах.

Конечно, этого было недостаточно, но он старался в меру своих возможностей. Как ни претили ему ненужные траты и расточительность привилегированных сограждан, он сознавал, что их капризы являются материальным подспорьем для многих простых людей. Лондонские сезоны для тысяч горожан, от трубочистов до каретников и торговцев зонтиками, стали единственным средством заработать на жизнь.

Саймон ценил Бартоломью Бута и Армана Готье за многие качества, но превыше всего за любовь к ближнему. Друзья разделяли его беспокойство по поводу безрассудного стремления некоторых из их общих знакомых к саморазрушению. Одним из них был Красавчик Браммелл, которому грозило скорое изгнание из общества ввиду финансовой несостоятельности. Причиной его бедственного положения явилась нездоровая страсть к игре. Кроме того, кое-кто с посредственной родословной и ограниченным капиталом невзлюбил его за острый язык. Следующим мог стать Ричард Бринсли Шеридан, на три четверти гений и на одну — бесподобный глупец. Он обнаруживал способность сорить деньгами еще очень долго после того, как полностью опустошал кошелек.

Третьим в этой очереди стоял Джордж, очень дорогой Саймону лорд Байрон, твердо веривший, что если высшее общество его и отвергнет, то простой народ — никогда. И никакие скандалы, один за другим потрясавшие былую славу поэта, не могли поколебать его завышенную самооценку. Он еще глубже увязал в долгах, подвигавших его все ближе к личному краху.

Саймон собирался ехать в «Уайтс» для того, чтобы обсудить ситуацию и решить, что делать с первыми двумя — Браммеллом и Шериданом. Он намеревался посидеть за бокалом вина с Бартоломью и Арманом и сообща подумать, как спасти близких им людей, ставших заложниками собственного безумия.

Оба его товарища были уже здесь, Саймон увидел их еще издали. Приблизившись к столу, он остановился и с минуту молча наблюдал за ними. Друзья так увлеченно спорили о чем-то, что не замечали его присутствия.

Если бы кто-то задался целью изучить замысловатое строение человеческого скелета, более идеальной модели, чем Бартоломью Бут, он бы не нашел. При этом исследователю не потребовалось бы обременять себя процедурами, какими занимаются анатомы и прозекторы. Тощий, плоский, как вешалка, Бартоломью, или Боунз, казалось, состоял из одних костей и кожи — к тому же очень тонкой, как в прямом, так и в переносном смысле.

Несмотря на отсутствие внешних достоинств, Саймон считал его молодчиной, верным и преданным парнем, разве что чуть-чуть мрачноватым. Боунз радел за своих товарищей и осмотрительно предостерегал их от опасных развлечений. Прежде чем участвовать в игре, он всегда просчитывал степень риска с точки зрения последствий для кошелька. Саймон с Арманом принимали своего друга вместе с его воззрениями, во многом сообразуясь с его внешностью, откуда и возникло такое странное прозвище — Боунз[7].

Арман Готье составлял ему полную противоположность, как физически, так и психически. Высокий и умопомрачительно красивый, благодаря своему веселому характеру и общительности он пользовался расположением в равной мере и женщин, и мужчин. Однако его необыкновенно синие глаза, длинные черные волосы и великолепная фигура производили на представительниц слабого пола в тысячу раз большее впечатление. Для окружающих он оставался загадкой, что вдвойне льстило Саймону, потому что Арман видел в нем не только своего близкого друга, но и доверенное лицо.

И сейчас он первым заметил виконта. Вероятно, почувствовал его присутствие, это очень походило на Армана.

— Боунз, Саймон пришел, — сказал он, когда тот выдвинул кресло и подсел к ним. — Повтори теперь ему, что ты только что говорил мне.

Бартоломью дернул плечами, только раз, так как был экономным во всем, и без всяких предисловий твердо произнес:

— Я говорил Арману, что в Лондоне каждый день идет дождь. Каждый день. Каждую ночь. Дождь — это бич.

— Ну что, Саймон, — сказал Арман Готье, — теперь ты знаешь, что собой являет дождь? Как объяснил наш друг, это — бич. Я осмелюсь сказать, разумеется, только за себя, что мне стало легче от этого понимания. Отныне я знаю, что дождь — это бич.

Саймон только улыбнулся и покачал головой:

— Не дразни его, Арман. У бедняги, наверное, из-за этого была тяжелая ночь. Сначала игорный дом. С определенными потерями, вероятно, ибо то, что я видел, прежде чем вас покинуть, указывало именно на это. Потом возвращение домой на заре. А тут еще дождь полил как из ведра. Так ведь, Боунз? Ты раздражен, и совершенно справедливо. Несчастный Боунз! Я боюсь, как бы он с горя не впал в хандру. Может, нам следует принять какие-то меры, Арман?

Бартоломью ответил раньше:

— Из вас двоих ты гораздо хуже, Саймон. Арман, тот издевается открыто. А ты делаешь вид, что сочувствуешь, любезно улыбаешься и говоришь правильные вещи, но при этом только и ждешь, когда я размякну, чтобы всадить в меня нож по самую рукоятку. Да, прошлой ночью меня постигла неудача. Я проиграл, проиграл, проиграл! Теперь ты счастлив?

— Я в безумном восторге, Боунз, если тебе нужно мое признание, — довольно спокойно ответил Саймон. — Однако хочу напомнить, что советовал вам обоим не играть допоздна. Такие мотивы, как личное удовольствие или выгода, не годятся для ночных развлечений, если вы вспомните мои слова.

— Но при этом ты, похоже, поступил хуже всех нас, — вмешался Арман, — и посему я предполагаю, что в том был твой умысел. — Он посмотрел на все еще хмурящегося Бартоломью: — Боунз, ты не собираешься списывать свои потери на нашего бывшего друга?

— Не бывшего, — поправил его Бартоломью, — он по-прежнему мне друг. Непостоянство не в моем характере. Хотя дружба — это тоже бич, если ты хочешь знать мое мнение, Арман. Что дружба, что дождь — то и другое временами сбегает по задней стороне твоей шеи подобно холодной капели.

Арман разочарованно улыбнулся и быстро взглянул на Саймона.

— Ну, как тебе нравится наш приятель? По-моему, он восхитителен. Иногда я просто жажду завернуть его в хлопок или шерсть, чтобы оградить от вселенских тягот и сохранить в безопасности. Время от времени я бы его вынимал и ставил на каминную полку, чтобы показать, когда придут гости. О! А ты, Саймон, вероятно, захочешь оплатить сегодня его ужин. И мой тоже. Подумай об этом В самом деле, я полагаю, что вчера спустил добрую сотню фунтов благодаря твоему намерению провести вечер с выгодой. Я только надеюсь, ты не собираешься сделать игру в таких заведениях привычкой. После этой ночи я обнаружил, что мне гораздо больше нравятся наши собственные, более цивилизованные клубы. И я предпочитаю, чтобы карты тянули откуда-нибудь ближе к верхушке колоды.

— К верхушке… я понял! — воскликнул Боунз, шлепая себя рукой по лбу. — Они как-то необычно сдавали. Нас ошельмовали, не так ли? Ну? Разве нет? Я туда больше не ходок! Бейте меня по щекам, если я соберусь хоть раз! Ни за что, как бы ты ни просил меня, Саймон.

— Ну? — спросил Арман, видя, что тот не отвечает Боунзу. — Мы что, становимся завсегдатаями низкопробных притонов? Если мы не покончим с этим, то в наших гостиных поселятся судебные приставы, готовые забрать за неоплаченные векселя даже наши бренные останки! Правда, с тобой, Боунз, им сильно не повезет, не так ли? Знаешь что, Саймон, мы с Боунзом не позволим тебе посещать эти мерзкие места.

Броктон театральным жестом осенил грудь крестом.

— Даю вам слово, друзья, ноги моей больше не будет ни в одном игорном доме этого города. Я не появлюсь там даже теперь, когда наживка уже покачивается на крючке. Отныне игра будет происходить в более знакомых и определенно более дружественных водах.

— Ты уверен, что рыба клюнет? Я полагаю, ты ведешь себя как самонадеянный ребенок, Саймон.

— Рыба таки клюнет, — задумчиво произнес Бартоломью. — Акула. И примется откусывать большие куски от твоего кармана, оставляя тебя окровавленным. Распоротым. Растерзанным. Неприятное зрелище! А что за этим последует, ты знаешь. Ты погрязнешь в нищете и повесишься на фонарном столбе прямо на Бонд-стрит. Так случилось с моим дедушкой Теодором. — Он нахмурился. Лицо его выглядело болезненным. — Дома мы стараемся поменьше о нем говорить — мать от этого расстраивается.

Саймон внимательно посмотрел на Бартоломью. Судя по всему, тот был очень привязан к своему родственнику. Поэтому он серьезно выслушал мрачные предсказания своего друга.

— Акулы? В самом деле, Боунз? Тогда, вероятно, мне следует подумать о крючке большего размера…

— Крепкая дубина подошла бы лучше, — сказал Бартоломью, искренне выражая свое мнение. — Прибить акулу до бесчувствия, прямо по рылу — самый верный способ.

— Я подумаю над этим, — пообещал Саймон. Затем взмахом руки он указал на пустые кресла за столом. — Я опоздал или еще слишком рано? Или того хуже?

— Значительно хуже, — сказал Арман, как раз когда слуга поставил перед Саймоном бокал его любимого шампанского. — Боюсь, что твое самое последнее воззвание к Принни пропало втуне. Шеридан скрывается, чтобы избежать тюрьмы за долги. Так много друзей было у нашего дорогого Ричарда! А сейчас ни один из них не сможет даже имени его вспомнить, не говоря уже о возвышенных устремлениях и блестящем остроумии. Он болен, Саймон, смертельно болен. Он, видимо, умрет, я бы сказал, из-за сломленного духа, если ты не имеешь ничего против мелодрамы. Хотя, зная Дикки, я уверен, что он предпочел бы фарс.

— Черт побери! — не выдержал Саймон. — Я этого боялся. — В сердцах он залпом выпил первый бокал, словно это была вода, и поблагодарил слугу, который быстро налил ему другой. — А где остальные?

Бартоломью извлек из кармана два листка и прочитал обе записки, одну за другой:

— «В час? Днем?! Невозможно». «Днем» — подчеркнуто три раза. И вторая: «Слишком рано. Это выше моих сил. Покорнейше прошу простить». Угадай, какая от кого?

Саймон взъерошил пальцами шевелюру, нарушая аккуратную прическу. Волосы легли более естественно, придав его внешности юношескую небрежность, которую его камердинер считал предосудительной, а мать обожала.

— Первая от Красавчика, вторая, вежливая, от Джорджа, — заметил Броктон, посмотрев на Армана. — И оба оскорблены, я полагаю?

— Естественно. — Арман, вальяжно развалившийся в кресле, взял свой бокал с вином. — Как я тебя и предупреждал. Ты также отверг бы любую помощь, если бы кто-то из них попытался ее предложить. Но ты имеешь возможность удовлетворить свои амбиции по крайней мере в отношении Байрона. И не ты один. Зная, что ты не читаешь карточки с приглашениями, я полагаю, ты мог даже не заметить, что на следующей неделе в «Олмэксе» состоится большой вечер. Около дюжины устроительниц преисполнены благих намерений, опрометчиво надеясь вернуть нашему бедному Джорджу былую славу. Их ждет печальный провал, конечно. Тем более что в списке гостей и дорогая Августа Ли.

— Но, безусловно, не в «Олмэксе». Неужели они пригласили сестру Джорджа?

— Наполовину сестру, Саймон, — уточнил Бартоломью, грызя костяшки пальцев. — Августа ему лишь сводная сестра, друг мой.

— Это будет распятие Христа! — простонал Саймон, ударяя ладонью по столу, чем привлек любопытные взгляды других посетителей. — За каким чертом они это затеяли? Они ничего не достигнут, только ужасно навредят Джорджу. Неужели он пойдет?

— С кольцами на руках и бубенчиками на ногах, — съязвил Арман. — Во всяком случае, судя по каракулям в книге пари, многие склонны думать, что так. Но не успеет он войти, как все тут же отвернутся от него. — И Арман закивал в подтверждение своего предсказания.

— Мы должны остановить его! — с жаром заявил Саймон.

— Ты не спасешь этого безумца. Посмотри, сколько ты стараешься для Красавчика, а все без толку. Мы можем только продолжать поручаться за него, чтобы он не угодил в Ривер-Тик[8] теперь, когда Принни так против него настроен. Все наши усилия — мартышкин труд. Не лучше ли нам подумать сейчас о себе и не прогуляться ли на Бонд-стрит? Мы ничего не добьемся, разыгрывая из себя наставников масс. Мне нравится этот шейный платок, у меня к нему особое пристрастие…

Саймон махнул Арману рукой, чтобы тот сел обратно. Он стремился полностью завладеть вниманием своего друга.

— Вчера, после того как я вас покинул, меня похитили, угрожая пистолетом, — объявил он без обиняков: согласно военному правилу, открыть огонь — быстрейший путь к атаке.

— Что? Никогда так не шути! — забрызгал слюной Бартоломью. Затем, сдвинув брови, пристально посмотрел на Броктона. — Где? Когда? После того как ты ушел от нас? Вот к чему приводит посещение притонов, скажу я тебе. Должно быть, ты сделал из этого правильный вывод.

— Спасибо тебе, Боунз, что ты обо мне беспокоишься, — промурлыкал Саймон. — Я не ранен и после всех бедственных переживаний вполне хорошо себя чувствую. Должен заметить, что в такие времена, как сейчас, забота и утешение друзей — единственное, что меня поддерживает. — Он снова поднял свой бокал. — Арман, тебе нечего сказать?

— Пожалуй, нет, — ответил тот, но потом передумал. — Ну да, вероятно, я должен что-то сказать. Полагаю, Боунз сейчас безумно рад, что вчера предпочел ехать домой со мной. Верно, Боунз?

Бартоломью кивком подтвердил свое согласие.

— Скажи нам, Саймон, — забормотал он, не отнимая от рта костяшек, — что произошло и почему ты не мертв? Ты знаешь, чем заканчивается большинство похищений…

— Сожалею, что разочаровал тебя, Боунз. — Саймон не был склонен превращать все в шутку. Поэтому он просто сделал друзьям знак придвинуться ближе и коротко пересказал события минувшей ночи. Не пытаясь выглядеть героем, он поведал им и об унижении, которое претерпел от таинственной мисс К. Когда он подошел наконец к шокирующему эпизоду с прыжком на лошадь, Бартоломью не выдержал:

— Как? Без посторонней помощи? Но ты, кажется, сказал, это была девушка? Ни одна женщина не смогла бы это сделать!

— Боунз, — вмешался Арман, — наш друг, боюсь, не всегда распознает, как повязан шейный платок — свободно, в виде водопада или математически выверенного узла, но я тебе авторитетно заявляю, что в определении тончайших различий между мужчиной и женщиной он истинный гений. Я склонен ему верить и лишь сожалею, что меня не было с ним рядом. Мне бы очень хотелось стать свидетелем этого грандиозного зрелища.

— Башмак, кружащийся вокруг твоей головы, отвлекает от подобных мыслей, — сказал Саймон, потягивая шампанское. — Хотя, помнится, когда я размышлял об этом позже, я подумал, что тебе бы это понравилось. Но вы оба не улавливаете главного. Девушка, эта мисс К., настроена убить Ноэля Кинси, графа Филтона. Необходимо ей помешать.

Бартоломью нахмурился и брезгливо скривил свои тонкие губы:

— Ты что, собираешься его предупредить? Зачем? Можно подумать, что мы очень его любим! Какая разница, кто его уберет?

— Боунз, неужели ты и впрямь не понимаешь? — Арман сочувственно похлопал друга по руке. — Не понимаешь, хотя потратил половину вчерашней ночи, видя, как Саймон проигрывает партию за партией? У нашего виконта, который сама чистота, есть очень веская причина прикончить милейшего графа. И вдруг выясняется, что та девушка с большими зелеными глазами собирается убить Филтона! Ну как это будет выглядеть? Какая-то кисейная барышня из деревни отберет у нашего друга его добычу? Он не переживет такого бесчестья!

— Точно. — Саймон отнесся к словам Армана совершенно серьезно. — Возможно, у нашей юной леди есть свои мотивы, но меня это не волнует. Пальма первенства принадлежит мне.

— У тебя действительно есть причина? — допытывался Бартоломью. — И ты действительно собираешься уничтожить Кинси? Ты не шутишь? Я вижу, в тебе это глубоко сидит. Но почему мне ничего не известно? Ты просто мне не говоришь. Это нехорошо. А Арман знает? Да, я уверен, что знает, но никто не потрудился мне рассказать. А я-то грешил на бокс. Подумал, что когда вы с Арманом днем тренировались в «Джексоне», ты получил слишком сильный удар, — простодушно признался Бартоломью, — иначе мы не потеряли бы вчера столько денег. И зачем мы туда пошли, когда здесь, в «Уайтсе», гораздо комфортабельнее! Я еще не помню, чтобы тебе так катастрофически не везло. О, Саймон, а я выразил сожаление по поводу твоего похищения и всего прочего? Мне следовало это сделать. Неужели я забыл? Тогда извини.

Замешательство и сумбурная речь друга рассмешили Саймона. Он тихо хихикнул.

— Все в порядке, Боунз. Я тебя прощаю. Да, я ищу графа. Я тебе все подробно расскажу, но в другой раз, в более уединенном месте. Хорошо? А то казино я выбрал потому, что Филтон чаще всего играет там. В таких заведениях легче шельмовать, никто не станет сильно придираться, если даже передернешь малость, а то и вовсе не заметит. Но я должен сказать, что Филтон прожженный мошенник, его не так-то просто уличить. Для этого нужен богатый и разнообразный опыт, как у Армана, а теперь и у меня. Надеюсь, мне удастся подтвердить, что я достойный ученик. Я хочу вытащить Филтона обратно в клубы, на открытое место, и уничтожить публично, как он давно этого заслуживает. Но я не имею в виду физическое истребление. Я хочу нанести ему смертельный урон, полностью разорить. И тогда пусть он бежит на континент вместе со многими другими, всеми, кто спасается от своих кредиторов.

Арман покачал головой:

— И пока дело не будет сделано, я подозреваю, нам предстоит постоянно находиться в обществе Ноэля Кинси? Если ты собираешься действительно его уничтожить, а не просто лишить части денег, да еще сделать это честно, то придется потрудиться. Ты не можешь опустошать его карманы слишком быстро, иначе он насторожится и удерет обратно в свои любимые притоны. Если, конечно, до этого маленькая мисс Зеленые Глаза не пустит в него пулю.

— Странно, — вздохнул Саймон, покачивая бокал с шампанским. — Никогда не думал, что мне захочется спасать от пули подобного человека. Но, признаюсь, возможность нечаянной встречи с изобретательной мисс К. будоражит мое воображение. И это произойдет довольно скоро, я в этом уверен. Она приложит все усилия, чтобы выследить Филтона и затем пристрелить, как собаку. Меня поразила решительность этой особы.

Арман на секунду прикрыл глаза, затем посмотрел через стол на своего друга.

— Ах, какая очаровательная картина только что сложилась в моем уме! Но тебе это будет совершенно неинтересно, поэтому я не стану рассказывать. В конце концов, ты заверил нас, что твой интерес к мисс Зеленые Глаза чисто протекционистский. И все же, Саймон, если нам случится ее встретить, как ты собираешься поступить?

— Отошлешь ее домой? — спросил Боунз. — Сдашь в полицию? Отшлепаешь и отправишь спать без ужина? Скажешь, она всего лишь ребенок, а не закоренелый убийца, верно?

Саймон посмотрел на Бартоломью, назвавшего три одинаково неприемлемых варианта. Он вспомнил, что тот же самый вопрос задала ему мать, но тогда он не смог ей ответить. Не было у него ответа и сейчас.

— Понятия не имею, что я буду с ней делать, Арман. В самом деле, я считаю, что должен как-то ее наказать. Ты прав, Боунз. — Саймон задумчиво улыбнулся. — Отшлепать ее, наверное, имело бы смысл. Или выяснить, где она живет, и отчитать ее отца за то, что спустил дочку с привязи.

— О-о, сюда идет Филтон, — сказал Бартоломью, взглянув на мужчину, направлявшегося в их сторону, и стараясь не выказывать свой интерес. — Но граф не может сесть здесь, — продолжил он сквозь зубы. — Красавчик никогда его не приглашал. Неужели он не знает? Сморчок — вот он кто. Наверное, следовало позволить девушке его застрелить. В самом деле, Саймон, напрасно ты ее остановил.

— Боунз, она хотела застрелить меня, — сказал Саймон. — Но так как я сам собирался предложить вам отправиться на поиски Филтона, то его появление чрезвычайно для нас полезно. Это избавит нас от заботы, — резонно добавил он. И встал, чтобы пожать руку Ноэлю Кинси, скрывая за приветственной улыбкой страстное желание сбить с ног беспринципного алчного подонка, а затем наступить на его округлый зад. — Филтон! Как приятно видеть вас снова! Вы по мне как огнем прошлись прошлой ночью и оставили раздетого на пепелище. Полагаю, вы пришли дать мне возможность отыграть часть того, что я потерял по собственной глупости? О, как это благородно с вашей стороны! Вы истинный джентльмен!

Ноэль Кинси угодливо улыбнулся, испытующе глядя на Саймона узкими, как щелочки, глазами. Его светлая шевелюра была само совершенство, равно как и безукоризненного покроя одежда, украшавшая его высокую, слегка полноватую фигуру.

— Не преувеличивайте, Броктон. Не так уж глубоко я внедрился в ваши фонды. Менее чем на пять сотен фунтов. Едва ли этого достаточно для сравнения с пожаром. Просто легкий дымок из вашего бумажника. Если же вы имеете в виду еще одну встречу, я полагаю, это возможно, но боюсь, не в ближайшие недели. Сейчас мое место у постели больного. Меня вызывают в деревню к двоюродной бабушке, и я должен срочно выезжать. При удачном стечении обстоятельств через пару недель мою любимую бабушку уже предадут земле, а денежки незамедлительно прибудут в Мейфэр. Я это к тому, чтобы вы знали, что я не уклоняюсь. Я не из тех, кто лишает человека шанса возместить свой проигрыш.

— Я же говорю, вы джентльмен до мозга костей, — согласился Саймон, высвобождая руку и ощущая некоторую неловкость. Так хотелось отереть ладонь о панталоны, очиститься от заразы! — Жду вашего возвращения. Ужасно неприятно терпеть поражение. Не припомню, чтобы мне когда-нибудь так чертовски не везло. Но я надеюсь на счастливый шанс. Только на этот раз будем играть здесь, в «Уайтсе», или в одном из других клубов, если не возражаете. Больше никаких казино. Там слишком много новичков, едут почти прямо из деревни. Мне не по душе, когда от людей пахнет сеном. Так, значит, вы уезжаете сегодня?

— Завтра утром, — по рассеянности сболтнул Филтон. — Мне не так уж к спеху. Но, увы, — поспешил поправиться он, — на вечер у меня уже есть планы, если вы это имели в виду. Тут как раз приехал один джентльмен из Суррея. Юноша жаждет подарить мне свое весьма внушительное квартальное содержание. Не надо так рьяно грызть удила, Броктон. Всему свое время. Вы еще успеете избавиться от своего состояния, обещаю вам. Мое почтение, джентльмены, — закончил он, сдержанно кланяясь по очереди Бартоломью и Арману. Затем медленно направился к столу, находящемуся довольно далеко от запретного места у окна с эркером.

Саймон плотно сжал губы, сосредоточенный на своих потаенных мыслях.

— Ну, друзья мои, с почином! Филтон — мой. Я это дело затеял, мне его и кончать. И ничьего вмешательства я не потерплю.

— От меня такового не будет, — сказал Бартоломью, когда Саймон снова сел за стол. — Давай выводи его на чистую воду и кончай. Мне вообще не нравится этот человек. Правда, совершенно не нравится. А как говорит! Квар-таль-ное со-дер-жа-ние. Хо-хо! Производит впечатление. Я бы даже сказал, слишком.

— Боунз прекрасно отзывается о Филтоне, а наш дорогой граф, между прочим, о тебе невысокого мнения, — отнюдь не дружелюбно заметил Арман. — Он считает, что ты нем, как эти стены, Саймон. Вчера, ближе к концу, он мошенничал почти в открытую, а ты ни разу ему не выговорил. Он, поди, видит себя владельцем всего твоего состояния еще до истечения следующего месяца, если несчастная старушка предупредительно протянет ноги. Так что на этот раз Боунз прав. Ты должен его прихлопнуть.

— За что? — Саймон осушил еще один бокал шампанского, желая истребить дурной привкус, оставшийся после той чепухи, которую ему пришлось нести, чтобы возбудить интерес у Филтона. — Ты не можешь просто так взять и убить кого-то. Должна быть причина, ты знаешь. И она появится, если он посмеет так же нагло шельмовать здесь, в «Уайтсе». К тому же я вовсе не жажду дуэли, когда есть более легкий путь. А деньги Филтона пойдут благотворительным учреждениям, им надолго хватит.

— Вполне справедливо и разумно, — согласился Арман, хотя сам всегда являлся сторонником прямых и быстрых действий. — В этом он весь, наш Саймон. Готов помочь каждому, кто менее удачлив.

На несколько секунд воцарилась тишина, пока Бартоломью не постучал указательным пальцем по столу, призывая друзей к вниманию.

— Знаешь, о чем я думаю, Саймон? — сказал он. — Я полагаю, у твоей мисс К. есть веская причина застрелить Филтона. — Судя по широкой улыбке, Бартоломью, несомненно, считал, что изрек нечто выдающееся. — Иначе она не охотилась бы за ним с пистолетом, верно? Надо найти ее и заставить рассказать, почему она это делает. Может, из-за надругательства или чего-нибудь похожего. Тогда один из нас может вызвать Филтона на дуэль, чтобы защитить эту несчастную девушку.

— Ты думаешь, Боунз, он ее обесчестил? Заманил в постель, а потом бросил? — Саймону совсем не нравилось, в каком направлении развиваются его собственные мысли. — Нет. Не похоже. Мне не показалось, что она из тех, кого легко обмануть. Вряд ли такой тип, как Филтон, мог заморочить ей голову романтической чепухой или чем-то в этом роде.

— Вот так, Боунз, — сказал Арман смеясь. — Ты слышишь? Наш виконт вдруг решил, что его похитительница — воплощенная добродетель. Вероятно, эта девушка помогает обездоленным, ухаживает за немощными. Само собой разумеется, она отнимает добро у богатых, чтобы отдать бедным. Подожди еще секунду, Боунз, и он объявит маленькую разбойницу святой! И все потому, что она хочет убить Филтона. Саймон, ты уверен, что деревянный башмак не поразил выбранную мишень? Боунз, я хочу обследовать голову нашего друга, нет ли на ней необычных шишек. Ты не будешь так любезен присоединиться ко мне?

— Прекрати свои штучки, Арман, — сказал Саймон, улыбаясь против воли. — Я понятия не имею, кто эта девушка. Я только знаю, что она желает смерти Ноэля Кинси, что само по себе замечательно. Посмотри, Филтон уходит. Я убежден, таинственная мисс К. сейчас прячется где-то неподалеку и поджидает, когда наш неосторожный граф выйдет из клуба. Я думаю, мы сейчас прервемся и пойдем прогуляться по Сент-Джеймс. Надеюсь, нам удастся ее встретить прежде, чем она успеет наделать глупостей.

— Негоже обвинять девушку в глупости, Саймон, — многозначительно сказал Бартоломью, поднимаясь и следуя за товарищами. — Тебя могло бы уже не быть в живых.

— Что верно, то верно, — криво усмехнулся Саймон. — И как мило с твоей стороны, что ты это подметил. — Он по-дружески шлепнул Бартоломью по спине, от чего тот едва не растянулся на полу.

— Подумать только, мой отец мечтал о дочери, — проворчал Лестер, — и тут случилась эта клоунада. Какое совпадение! — Он все время передергивал плечами и вращал бедрами, так как нижнее белье было ему ужасно тесно.

— Перестань, Лестер! — зашипела на него Калли, одновременно улыбаясь двум проходившим мимо женщинам.

Затем она кивнула высокомерного вида матроне, сопровождаемой горничной, и притронулась кончиками пальцев к шляпе. Обе женщины с некоторым беспокойством смотрели на Лестера, силившегося почесать зад. — Перестань, дамы не трогают себя за такие места на публике. И в приватной обстановке, разумеется, тоже.

Лестер прирос к тротуару и открыл рот.

— Не трогают? Черт побери, а как они выходят из положения, хотел бы я знать? У них что, никогда там не чешется?

Калли закатила глаза.

— Случается. Но они в этом не признаются.

— В самом деле? А как насчет носа? У них бывает зуд в носу?

— Да, но они не чешут нос прилюдно. И не хватаются за него, если ты собираешься задать мне этот вопрос.

— Поразительно! Какая терпеливость! — Совершенно очевидно, что Лестера восхитила подобная способность женщин. — А как насчет икоты, Калли? Леди когда-нибудь икают? И ответь мне еще на один вопрос. У них бывает отрыжка? Нет, я полагаю, нет. Но что тогда они делают со всеми этими газами? Держат весь вечер в себе, пока не придут домой? Так ведь можно и взорваться!

— Лестер, ты глупый, — оповестила его Калли, стараясь не рассмеяться вслух. — И перестань тянуть ленты на шляпе, пока она не соскочила. Скажи честно, ты воспитывался на конюшне?

— Во всяком случае, не в какой-нибудь бело-розовой детской, позволь тебе ответить! — фыркнул Лестер, начиная понемногу распаляться. — И зачем я согласился вырядиться во все это? Я уже не говорю о самом параде по городу. Какая от него польза? В этом неопрятном платье я похож на старую горничную во время последней молитвы. Или на бедную родственницу. Мало того что мне не идет розовое, так ведь еще и манжеты пришлось подворачивать дважды. Почему нельзя было нарядить меня хотя бы молодой леди?

— Потому что мы не могли позволить себе ничего лучшего, чем та захудалая лавка, где мы покупали эти обноски, вот почему. — Калли терпеливо повторяла это, наверное, уже в десятый раз. — Я хотела сама так одеться, но ты видел, там не было моего размера, и это к лучшему. Броктон, вероятно, станет высматривать невысокую девушку. Или двух мужчин — одного маленького и тонкого, а другого поупитаннее. Но ему никогда не придет в голову искать молодого человека вместе с его… гм… с его пухленькой тетушкой. И потом, — сказала Калли, сдерживаясь, чтобы не захихикать, — я считаю, что ты недооцениваешь свой шарм.

— Клянусь, тебе зачтется этот день, Калли Джонстон, — проворчал Лестер, едва не оступившись на легком подъеме. Женская обувь — дьявольская штука, решил он, пройдя по меньшей мере три длинных лондонских квартала. Дамские туфли, кружева, ленты и соломенные шляпки оказались хуже, чем шоры для лошади.

Калли похлопала друга по руке.

— Тише, тише, тетя Лесли. У вас начнется одышка, если вы будете так нестись. Не вы ли говорили, что желаете не спеша гулять по Мейфэру и смотреть достопримечательности? Например, некоего типа, который как раз спускается по парадной лестнице вон того здания.

— Это Филтон? — спросил Лестер сначала своим голосом, а затем на целую октаву выше. — Я имею в виду, гам, дорогой! — Он понизил голос до шепота: — О, теперь я его хорошо вижу. Помни только не покалечь меня.

— Разумеется нет, — заверила его Калли, подмигивая. — По крайней мере не больше, чем требуется.

Они пошли рука об руку, изображая приезжих из глубинки и делая вид, что рассматривают здания, но не выпуская Филтона из поля зрения. Ноэль Кинси направлялся по широкому тротуару, как предположила Калли, к шикарному — просто умопомрачительному — фаэтону с высоким облучком. Знать бы, чьи деньги заплачены за этот злосчастный экипаж и сверкающую упряжь. Наверняка не собственные деньги его сиятельства. Сердце Калли ожесточилось вновь.

План ее был прост, необыкновенно прост. И вместе с тем превосходен. Она была даже слегка разочарована, что не додумалась до этого раньше. Она потянула Лестера за руку, понуждая его перейти на бег трусцой. Бедняга! В самом деле, он не имел ни малейшего представления о правилах навигации в дамской обуви.

Под предводительством Калли они быстро преодолели расстояние до фаэтона. Ноэль Кинси стоял к ним спиной и журил грума за какую-то провинность. Поглощенный своим занятием, его сиятельство не обращал никакого внимания на прохожих, чем оказал большое содействие Калли. Она получила замечательную неподвижную мишень, однако данное обстоятельство не заставило ее воспылать к графу любовью.

Пропустив вперед своего друга, Калли толкнула его с такой силой, что он споткнулся, будто на пути у него лежал валун, и потерял равновесие. Ускорение оказалось так велико, что Лестер врезался в графа, как пушечное ядро. И надо сказать, преуспел. После мощного удара Ноэль Кинси рухнул на землю. Лестер упал сверху и придавил его своей тяжестью, притворяясь, что потерял сознание. Это было бесподобное зрелище!

— Тетя Лесли, вы не убились? — вскричала Калли, всеми силами стараясь показать, как она встревожена.

Она быстро нагнулась и одернула на Лестере платье, прикрыв выглядывающую из-под подола слишком волосатую голень. Лестер лежал, неуклюже раскинув руки и ноги и закрыв глаза, вполне сносно имитируя обморок и прочно удерживая Кинси.

— Тетя Лесли, тетя Лесли! — взывала Калли, мягко шлепая Лестера по щекам. — Вы не ушибли голову? Ответьте мне, тетя Лесли! Сэр? Сэр, я прошу вас, освободите мою бедную тетю!

— Ос-во-бо-дить ее? — Ноэль Кинси, распластанный на тротуаре, лицом вниз и с мертвым грузом на спине, с усилием повернул голову набок, чтобы взглянуть на Калли. — Ну и наглый щенок! Эта нескладная деревенщина сама меня раздавит!

— О, как нехорошо вы говорите, — укорила графа Калли.

К этому времени вокруг них собралась небольшая толпа. Два джентльмена осторожно поднимали Лестера, держа его за руки, каждый со своей стороны. Через минуту они уже перевели его в сидячее положение. Он пошевелился, застонал и, прежде чем подняться на ноги, пару раз поддал задом Ноэлю Кинси по многострадальной спине.

— Ну вот, сейчас моей тете гораздо лучше, — сказала Калли, — но не благодаря вам, сэр! Теперь я могу помочь вам встать. Вы позволите довести вас до вашей кареты?

— Это фаэтон, а не карета, глупый насмешник, — негромко пробурчал граф. — И отойди от меня. Я не стал бы принимать помощь из твоих коровьих копыт, даже если бы горел в огне!

Калли, не обращая внимания на слова графа, просунула руку ему под локоть, а другую положила на пистолет в кармане. Лестер тем временем издавал пронзительные звуки, создавая угрозу повторения обморока и своими воплями отвлекая зевак. Сейчас Калли ничего не стоило упереть дуло Филтону в бок и, понизив голос, убедить мужчину проявить разумность и принять ее предложение — то есть доставить вместе с пострадавшей «тетей» домой.

И как только модный фаэтон отъедет немного, когда вокруг не останется зрителей, она заставит графа ехать за город. Там она прострелит ему колено — правое колено, как решено, а затем оставит его на попечение грума приблизительно в миле от «Лесничего», где они с Лестером спрятали своих лошадей.

Калли скользнула пальцами вокруг пистолета и заняла позицию слева и чуть сзади Кинси. Оружие оставалось спрятанным внутри широкого рукава плаща. Она уже подвинулась к графу и собралась приставить ему дуло к ребрам, как вдруг…

Ее правая рука неожиданно прекратила движение, остановленная чьей-то жесткой хваткой.

— У вас ничего не выйдет, негодник, хотя ваши удаль и упорство восхищают. — Калли узнала ненавистный протяжный голос с прононсом. — Отпустите его! — приказал голос. — Отпустите немедленно и позвольте ему ехать своей дорогой. Вы поняли?

У нее одеревенела спина.

Зато из Ноэля Кинси вылился целый поток слов.

— Никогда еще меня так не оскорбляли! — пенял он. Высвободив руку из бесчувственных пальцев Калли, он подобрал свою помятую шляпу и принялся смахивать пыль, приставшую к одежде, пока он целовал тротуар. — Управы на них нет, на этих мужланов… и толстомясых коров! Нужно издать закон против неотесанных провинциалов с их нескладными родственниками!

Грум, еще не пришедший в себя с тех пор, как его хозяин оказался на земле, вовсю старался спрятать подобие одобрительной усмешки. Наконец, с большим запозданием, он бросился предложить уязвленному графу свою помощь и подсадил его на высокое сиденье фаэтона.

— Ну и ну, Филтон! — крикнул тощий, почти с нездоровой худобой джентльмен, одетый по последней моде, упорно продолжая удерживать «тетю» в прямом положении. Лестер, казалось, отнимал у мужчины все силы, которыми тот располагал. — Вы уезжаете и не собираетесь спросить, как чувствует себя леди? Довольно грубо с вашей стороны. Вы не находите, что вам следует отвезти несчастную женщину к доктору?

— Не лезьте не в свое дело, Бут! — фыркнул Ноэль Кинси. — Займите свой ум чем-нибудь еще. И берегитесь! — ухмыльнулся он. — Если она снова упадет, вы рискуете погибнуть. — Граф удалился, быстро дернув поводья и щелкнув кнутом, не подозревая, как близок он был к катастрофе всего лишь минуту назад.

А все из-за недосмотра Саймона Роксбери, виконта Броктона. И неуемного зуда Каледонии Джонстон в том месте, где она себя никогда не чешет.

Глава 4

Я буду самодержицей. Это мое ремесло.

И Господь милостиво меня простит — это его ремесло.

Императрица Екатерина Великая

— Нет, вы мне объясните!..

Саймон потянул себя за левое ухо — признак раздражения и скуки. Больше раздражения, нежели скуки. Это его мать прекрасно знала из опыта. Она повторила свое требование, не в силах совладать с собой, как маленький ребенок в ожидании угощения.

— Мама, не настаивай, — предупредил Саймон и неодобрительно покачал головой, когда Бартоломью Бут поддался на уговоры виконтессы.

— Знаете, мэм, я много размышлял над этим, — начал Боунз. — Как мне представляется, это была уловка. — Он посмотрел на Армана Готье: — Верно, Арман? Я правильно подобрал слово?

Арман, также присутствовавший в гостиной Роксбери, сидел в непринужденной позе и любовно согревал меж ладонями бокал с бренди.

— Ты правильно подобрал слово, Боунз, — кивнул он и улыбнулся. — Прием, маневр, отчасти проказа. Выходка. Хитроумный план. Если бы я мог отпустить еще больший кредит нашей мисс К. без риска вызвать неудовольствие нашего друга, я бы даже сказал — стратегия.

— И притом блестящая! — вмешалась Имоджин, потягивая свой херес, единственный бокал, который ей позволил перед обедом излишне осторожный сын. — Такой простой и элегантный в своем роде план. Похитить мужчину с улицы средь бела дня! Половина Лондона видела, но не догадалась. Решительная девушка. Я жму ей руку за отвагу.

— Заодно и за слабоумие, а также за инстинкт самосохранения, как у сони. — Саймон потер рукой возле рта, задумавшись — уже не в первый раз — над собственными умственными способностями. Разумно ли он поступил, привезя шуструю мисс К. к себе домой, к матери? — Эта девушка с таким же успехом могла попасться и сейчас сидеть в тюрьме до суда. А вскоре ее ожидала бы казнь через повешение. Верховная власть не церемонится с теми, кто покушается на жизнь титулованных джентльменов. Или кто-то из нас этого не знает?

— Я думал об этом, — согласился Бартоломью. Он нахмурился, но через секунду его лицо вновь посветлело. — Но ее не поймали. Ни ее, ни ее тетю — кстати, довольно привлекательную, ты не находишь? Нет, Саймон, на улице никто их не заподозрил. И ни один из нас тоже. За исключением тебя, конечно. Потому они обе и заперты сейчас в одной из гостевых комнат, куда ты посадил их насильно. Скажи, ты всегда так поступаешь с людьми, которым угрожает виселица? Да, согласен, они рисковали. И все же что ты собираешься с ними делать? Я хочу сказать, нельзя же держать их в плену и связанными. Во всяком случае, не все время. Им нужно поесть прежде всего…

Арман приподнялся, чтобы взглянуть на Бартоломью, затем улыбнулся Саймону.

— Как тебе нравится наш друг? Он просто прелесть. Он все еще уверен, что этот тучный тип — женщина. По-моему, нужно срочно снабдить Боунза очками. Как ты считаешь? Иначе, если мы позволим ему оставаться при своих иллюзиях, нас ожидает захватывающее зрелище. Скоро мы увидим, как он начнет ухаживать за «дамой».

Бартоломью одним быстрым движением вскочил на ноги. На его впалых щеках вспыхнул румянец.

— О чем вы толкуете, черт подери? Конечно, тетя мисс К. — женщина. А если это не так, тогда она должна быть ее дядей, коим она не является. Тети — всегда женщины.

— Ясно как Божий день, правда, Боунз? — сказала виконтесса, осоловело глядя на Бартоломью. — Бедный мальчик, — добавила она и протянула свой пустой бокал Саймону, который решил, что на этот раз может позволить ей еще одну порцию хереса. В конце концов, ситуация довольно необычна. — Оставим на минуту мистера Бута, рискующего впасть в романтическое заблуждение, — продолжала Имоджин, принимая наполненный бокал, — вернемся к первопричине, сын мой. Зачем ты привез на Портленд-плейс эту девушку, одетую в костюм молодого человека, и молодого человека, наряженного в женские тряпки? Все-таки сегодня не мой день рождения, хотя я должна сказать, что рассматриваю эту пару как великолепный подарок. Правда, я сомневаюсь, что каждый из них будет послушен, как домашнее животное.

— Эта девушка пыталась укусить Саймона, когда он втаскивал ее в экипаж, — вмешался Бартоломью, усаживаясь обратно. — Прошлой ночью она чуть не застрелила его и выбила ему мозги своим башмаком, а теперь кусается. — Он покачал головой. — Такие женщины опасны. Я полагаю, мне следует вести себя осмотрительнее, учитывая, что тетя состоит с ней в родственных отношениях.

— Ни слова, Арман, — предупредил Саймон друга, который уже открыл рот, несомненно, чтобы еще больше заморочить голову несчастному Бартоломью. Если только можно было усугубить то, что уже имелось! — Послушай, мама, — быстро продолжил Саймон, — мы привезли сюда мисс К. и ее… — он взглянул на Бартоломью, — гм… и ее компаньонку потому, что, честно говоря, я не видел другой возможности. Не важно, одета безобразница как молодой джентльмен, или нет, но это, несомненно, девушка. Юная девушка с замашками дикого индейца, но вполне образованная, если не сказать, что ее словарный запас даже слишком широк для изысканной компании. После того как я лишил упрямицу ее пистолета — обоих ее пистолетов, — она все равно ничего нам не сказала. Ни своего имени, ни адреса. Без этого я не мог ее отпустить. Если бы я позволил ей уйти, она просто побежала бы за Филтоном и снова попыталась пустить в него пулю. Так что у меня не было выбора.

— Из того, что я знаю об этом гнусном типе, за такой акт ее следовало бы возвести в рыцарство, — сказала Имоджин, с жадностью поглядывая на блюдо с засахаренными сливами. Последние полчаса они манили ее, лишая покоя. Если бы только корсет не буравил тело так сильно своими спицами, она бы… Но нет, она должна выстоять. — И «тетя» тоже ничего не говорит?

— А он вообще скорее сварится в кипящем масле, чем назовет свое имя или пол, — сказал Арман, поведя бровью, и посмотрел на Бартоломью. Тот, судя по выражению лица, начинал сознавать свою ошибку, о которой друзья будут напоминать ему не меньше двух недель. — Для меня совершенно очевидно, — продолжал Арман, — что наша мисс К. у них за старшего, а этот несчастный простофиля, как медведь с кольцом в носу, следует за ней и выполняет ее приказания. Ты ведь тоже так считаешь, Саймон?

Тот кивнул, чувствуя, что ему вдруг стало трудно говорить. Он оторопел, когда, выходя из «Уайтса», увидел потешную картину — лежащего на земле Филтона, наполовину погребенного под кипой женских юбок и дрыгающихся ног. Однако, услышав хрипловатый, плохо маскируемый женский голос, виконт насторожился. Он узнал проказницу, похитившую его прошлой ночью. Каждый нерв мгновенно забил тревогу — и намерения отважной мисс К. были разгаданы прежде, чем она успела скользнуть рукой в свой выпирающий карман.

Все остальное, видимо, так и останется в памяти немного туманным. Филтон, отделавшись легким испугом, уходил прочь — такой же отвратительный и в блаженном неведении о своей почти неизбежной гибели. «Тетя», продолжавшая свой кошачий концерт, запричитала еще сильнее, увидев, что он удаляется, и бросила взгляд на мисс К., надежно удерживаемую Саймоном.

Броктон дождался, пока прохожие потеряют интерес к небольшой драме. Когда все наконец разошлись, он направился к Арману, который опекал постанывающую «тетю». Втроем они быстро увели странную парочку за угол, где их ждал экипаж.

И вот теперь все пятеро находились на Портленд-плейс. Саймон, Бартоломью и Арман вместе с виконтессой сидели в гостиной и размышляли, что делать дальше. Двое безмолвствующих пленников были заперты наверху, и мотивы их деяния оставались неясными.

— А давайте-ка спустим их сюда, — предложил Саймон. — Как вы на это смотрите? — Отсутствие привычного изящества в движениях выдавало его волнение, когда он прошел в коридор и возле лестницы выкрикнул распоряжение дворецкому, а затем отправил услужливо склонившегося Робертса помочь Эмери доставить узников на первый этаж.

— И вовсе я не ребячусь! — сердито возразил Лестер, оттопыривая нижнюю губу.

— По тебе этого не скажешь, — спокойно сказала Калли, разлегшаяся на расшитом покрывале. Держа шляпку Лестера на кончике сапога, она со вкусом потянулась и подложила под голову скрещенные руки. Вообще она была странно весела для сложившейся ситуации. — Ты ведешь себя как маленький, все время дуешься. И еще… как мне ни больно это говорить, но ты прав — розовый цвет тебе не идет. Ну нисколечко!

Голубые, как китайский фарфор, глаза Лестера грозно прищурились, сделав его похожим на разгневанного херувима, но ничуть не прибавив ему внушительности.

— Клянусь, порой я тебя ненавижу, Калли. В самом деле ненавижу!

Калли громко зевнула, не потрудившись прикрыть рот — мужчинам это позволялось, — и посмотрела на приятеля. Выглядел он и впрямь нелепо — во всем розовом, со светлыми кудельками вокруг лунообразного лица и с пылающими щеками. Он расхаживал широкими шагами взад-вперед, от чего складки, собирающиеся на его довольно облегающем платье, все выше подтягивались к поясу. Ей вдруг стало совестно. В том, что они с Лестером приземлились в этот ежевичник, виновата она одна. Не то чтобы все, но многие из ее затей почему-то заканчивались встречей с шипами.

— Я полагаю, тебе лучше снова надеть шляпку, — предложила Калли. — Может, они не сообразят, что ты Лестер, а не Лесли? — добавила она, чтобы поддержать в нем уверенность.

Тот остановился и прижал кулаки к поясу.

— Разумеется, — сказал он, гневно сверкая глазами, — я по-прежнему стану притворяться женщиной. И даже помолюсь на свой животик в надежде, что он убережет будущую мать от плахи, — раздраженно добавил Лестер и обхватил руками свой довольно круглый живот. — Ну что? Как ты думаешь, мне удастся выйти сухим из воды?

— О, наверняка, — с серьезным видом ответила Калли. — Пока не начнет отрастать борода, я полагаю.

— О Боже! — простонал Лестер, потирая уже зашершавевший подбородок, и нескладно плюхнулся на пол. — Сомнений нет, мы погибли. Нас повесят, как пить дать. Но я даже тесный воротничок переношу с трудом. Как же я переживу петлю палача?

Калли даже взвыла, не в силах сдержать приступ смеха.

— И не рассчитывай, что ты… что ты… это переживешь, — сказала она, глядя на Лестера сквозь мокрые от слез ресницы. — Я полагаю… я полагаю, в этом и состоит весь смысл экзекуции.

Лестер продолжал сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки.

— Ладно, Калли, — тупо сказал он, доставая из кармана платья остатки лакрицы, — смейся, раз тебе все нипочем. Но ты досмеешься до того, что тебя отправят в желтый дом и прикуют цепями к стене. И на тебя будут мочиться другие умалишенные. Я видел на гравюрах, поэтому знаю, что говорю. Ужас!

Калли согнулась пополам, как складной нож, переходя в сидячее положение.

— Знаешь, Лестер, — сказала он, болтая ногами на краю кровати, — вообще-то идея сама по себе не такая ужасная. Давай притворимся сумасшедшими. Продолжай утверждать, что ты женщина, а я… я бы… Что бы мне такое сделать, Лестер?

— А ничего, Калли. — Ее сообщник по неудавшемуся преступлению иронически фыркнул. — Видит Бог, в глазах любого из тех троих, внизу, то, что мы уже сделали, выглядит безумием. Хочется верить, что они проникнутся к нам состраданием и отпустят. И даже напоят чаем, если снизойдут до такой милостыни.

— Милостыни? — Калли задумалась на секунду. — Ах, ты имеешь в виду милости! — Она закивала: — Вполне возможно. В самом деле, вид у нас довольно жалкий. Но мы не должны открывать им свои настоящие имена, ты сам понимаешь.

— Не должны? — нахмурился Лестер, явно озадаченный. — Но ты знаешь, какая у меня плохая память на имена. Новых я ни за что не запомню. О, я придумал! — воскликнул он, поднимаясь на ноги и путаясь в подоле своего платья. — Мы с тобой просто поменяемся местами. — Манипулируя лакричной палочкой как указкой, он направил ее на Калли, а затем на себя. — Ты — это я, а я — это ты. И мне ничего не придется заучивать.

Калли возвела глаза к лепнине на потолке, адресуясь сквозь него к небу:

— Господи, пошли мне терпение! Ты видишь, с кем я имею дело! — Она тяжко вздохнула и принялась объяснять Лестеру: — Нет, это не годится. Виконт сообщит нашим родителям, и они оба приедут за нами в Лондон. Ты только вообрази, каково будет удивление твоего отца, когда он увидит тебя в этом платье! Мы должны взять другие имена — высосанные из пальца. Ложь, Лестер. Только так. Ты что, не умеешь лгать?

— А то, умею! — сказал Лестер с полным ртом лакрицы, завязывая на двойном подбородке тесемки от шляпки. — Ты не забыла, как мы переставляли дорожные указатели?

При воспоминании о том бесподобном приключении Калли прыснула со смеху. Ей было почти четырнадцать, когда ее решили учить, как леди надлежит исполнять реверансы. Но, рассудив, что она вряд ли когда-нибудь приблизится к знатной особе на необходимое для этого расстояние, она не нашла никакого смысла в подобных занятиях, и в результате лондонская почтовая карета с новой гувернанткой направилась совсем по другой дороге.

— Насколько я помню, ты должен был сказать, что мы нечаянно свалили столб, а потом по ошибке расположили указатели не в том порядке, вот и все. А что сделал ты? Ты упал на колени перед отцом, каялся и вымаливал прощение: «Папа, прошу тебя, не наказывай меня. Это Калли меня заставила!» — Калли снова вздохнула. Опять она подбивает Лестера на обман. Видно, придется неделю сидеть на подушках! — Ну что ж, похоже, у нас ничего не получится. Не с твоим слабым сердцем.

Лестер остался глух к оскорблениям.

— И как же тогда? — сказал он наконец, откусывая кусочек излюбленной сладости. Он получал от этого огромное удовольствие, и хотя у него почернели губы, а шляпка выглядела безобразно, Калли не стала портить ему настроение. — Что нам остается делать?

Девушка пожала плечами:

— Придется рассказать все как есть. — Она содрогнулась. — О, это так унизительно! Я никогда не говорю правду, если хоть как-то можно этого избежать.

— Значит, сдадимся на милостыню виконта? — спросил Лестер.

— Да, сдадимся на его милость, — машинально поправила Калли и принялась расхаживать по ковру. — Да, в самом деле, у нас нет другого выхода, — заключила она и машинально начала расправлять шейный платок. В это время послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Она взглянула на Лестера и сказала: — Ты просто продолжай жевать, а все объяснения предоставь мне. Хорошо?

Лестер послушно запихал в рот оставшийся хвост лакрицы, и тут открылась дверь, впуская слуг Броктона. Первый уверенно нес палаш, второй, с глазами жука, с любопытством взирающего на мир, старался держаться позади. Он словно боялся, что пленники обратятся в летучих мышей, пролетят через комнату и совьют гнездо у него в волосах.

Калли мгновенно оценила обстановку и приняла решение. Нужно вести себя надменно. Это казалось ей вполне достижимым, так как у нее имелся наглядный пример. Последняя гувернантка — та, что не заплуталась, несмотря на подмену дорожных знаков, — была высокомерием в миниатюре. Вторая дочь обедневшего барона, вынужденная сама зарабатывать на жизнь, могла дать уроки гордыни даже павлину.

Ничуть не смущаясь своих штанов и высоких сапог с отворотами, Калли вздернула подбородок и скосила глаза на свой нос.

— Ну, с чем пожаловали? — сказала она. — Подходите, подходите. Говорите же! Не тратьте время! Или вы окаменели?

Дворецкий довольно неохотно внял ее призыву, повинуясь привычке реагировать на авторитетный глас, даже если он исходил от крохи, облачившейся в мужскую одежду.

— Я… то есть мы… — начал он заикаясь. — Нет! Виконт… его светлость…

— Вроде не окаменел, — властно перебила Калли, входя в роль, — а во рту каша! Ну, давайте же! Хватит жевать, ведь ваше присутствие требуется внизу, не так ли? Мой отец наказал бы вас плетьми, служи вы в его полку! Как вас зовут?

— Эмери, сэр… гм… мэм… Эмери! — наконец выговорил дворецкий, на которого она явно произвела впечатление. — Виконт Броктон и виконтесса хотели бы видеть вас вместе с вашим… гм… с вашей спутницей у себя в гостиной. Если вы изволите… — закончил он прерывающимся голосом, переводя взгляд на ковер.

Калли захотелось улыбнуться или даже слегка подпрыгнуть, так понравилась ей реакция дворецкого. Но порыв пришлось подавить. Это всего лишь начало, виконта на испуг не возьмешь.

— Прекрасно, Эмери, — сказала она, протягивая руку Лестеру, который все еще метался меж двух ролей и не знал, то ли воспользоваться поддержкой, то ли самому предложить ее Калли. — Этого следовало ожидать, — продолжала она. — Можете, однако, надеяться.

Калли уже сделала шаг вперед, но затем остановилась.

— Вы сказали — виконтесса? Так Броктон женат? — Почему-то ветер покинул ее расправившиеся было паруса.

— Нет, сэр… гм… мэм, — заговорил второй слуга, выходя вперед. — Это мать его сиятельства. Редкая женщина, я бы сказал, если позволите. Я с ней очень осторожен, так как она остра, как гвоздь. Вы понимаете, что я имею в виду? О, я не представился. Меня зовут Робертс. — Он взглянул на Лестера: — И я с удовольствием вам помогу, сэр… гм… я имею в виду, мэм.

Эмери наградил парня убийственным взглядом, означавшим: «Стой на месте и закрой рот».

Но Робертс, видимо, считал, что ему есть что сказать.

— «Сэр» или «мэм» — какая разница? Я только сделал перестановку в их паре, ну и что? Все равно я прав.

А Робертс намного лучше Эмери, решила Калли. Дворецкий снова вытянул свой тонкий нос и посмотрел на них с Лестером будто на каких-то мерзких гадов, только что выползших из-под замшелого камня.

— Ну, так мы идем? — сказала она, прежде чем слуги второпях бросились помогать им с Лестером пройти в дверь. Двое мужчин расступились, освобождая им путь.

Калли слышала стук своего сердца. Ноги стояли не так твердо, как это могло показаться со стороны. Однако, ухватившись за темные перила из красного дерева, она с небрежным изяществом начала быстро спускаться по лестнице.

Лестер, придерживая свои юбки, скакал рядом, причитая сквозь набитый лакрицей рот:

— О, пожалуйста, не спеши! Ради Бога!

Они спустились на первый этаж. Громко стуча каблуками по бело-черной плитке, Калли миновала вестибюль. На полпути между лестницей и двустворчатыми дверьми, видимо, ведущими в гостиную, она остановилась и стала ждать, пока Эмери войдет с докладом. Ей подумалось, что сейчас перед дворецким стоит непростая задача. Интересно, как он их объявит, если все еще путается в вопросе их пола так же, как Лестер о свой подол!

Слуга, казалось, со скрипом ворочал мозгами, придумывая, как бы половчее вывернуться. Удостоив ее легким поклоном, он распахнул двери и сделал единственный шаг, чтобы ступить на обюссонский ковер. Прочистил горло и объявил протяжным зычным голосом — типичным для дворецких:

— Милорд, миледи, авантюристы доставлены. — И откланялся.

Калли оценила его находчивость.

— Отлично, — прошептала она, когда слуга прошел мимо нее.

Он снова ей поклонился, на этот раз расслабившись настолько, чтобы согнуться до пояса.

— Вы позволите дать вам небольшой совет? Ее сиятельство — виконтесса. Не вдовствующая виконтесса, а виконтесса. Помните это, если вам дорога жизнь.

— Ну спасибо, Эмери, — ответила Калли с лучезарной улыбкой. Нежданно-негаданно завязавшаяся дружба оставляла надежду на продолжение по прошествии следующего малоприятного часа.

Напоследок Калли стиснула слегка вспотевшую ладонь Лестера, вдохнула поглубже и, устремив подбородок в причудливый декор потолка, впорхнула в комнату.

— Как замечательно снова ощутить себя на свободе после этого нелепого заключения! — защебетала она. — Между прочим, благодарю за хлеб с маслом, было очень вкусно. А теперь, если кто-нибудь из вас будет так добр вернуть мне шляпу, мы отправимся домой.

Слева от нее раскатистый женский голос воскликнул с изрядной долей юмора:

— Какая наглость!

Калли чуть-чуть повернула голову вместе с верхней частью тела в том направлении. Все денди пользовались этим приемом. Частично из тактических соображений, чтобы произвести впечатление на собеседника, частично потому, что из-за лишнего пол-оборота потерпели бы неудачу, ибо уши застряли бы в крахмальных уголках слишком высокого воротничка.

Та, кого увидела Калли, вне всякого сомнения, была виконтессой. Женщина удобно расположилась в широком штофном кресле с высокими подлокотниками, упершись мысками домашних туфель в край тахты. Даже сидя леди казалась очень крупной и высокой — выше большинства женщин. В красивом платье и туго затянутом корсете выглядела она весьма импозантно — с телом скорее ядреным, нежели дебелым, и набирающим полноту, как случается в старости. У нее были живые ярко-синие глаза и просто кричащие волосы, поистине ужасного желтого цвета. А ее улыбка предупреждала об остром как бритва языке, который при необходимости без колебаний искромсает на мелкие ломтики любого оппонента. Калли сразу почувствовала к ней расположение.

— Миледи, — сказала она со всей почтительностью и поклонилась в ту сторону, где сидела дама. — Что касается вашей реплики по поводу наглости, я полагаю, вы могли преподать неплохой урок своему сыну. Ваш сын, должно быть, впитал самонадеянность с материнским молоком. Но при этом, по-видимому, не обладая и половиной вашего ума, скатился до бессвязной болтовни. Он пытается уничтожить противника, заговаривая его до смерти, чего не следует делать мужчине. Вы, конечно, знаете, что он только что похитил нас прямо с улицы?

— Похитил, говорите? — сказала виконтесса, швыряя в рот сливу. Фрукт тотчас исчез в маленькой розовой полости. Три, нет — четыре браслета на руке откликнулись громким звоном, когда дама смахнула сахарные крошки с густо-лилового халата. — Мой сын, насколько я знаю, рассматривает это скорее как способ спасения. Но я тем не менее собиралась провести собственное расследование. Саймон, будь любезен ответить на обвинения юной леди. Да, кстати, когда-то я тоже носила бриджи. Чертовски удобно, не так ли, девушка? — Посетительница нахмурилась и тяжко вздохнула. — Хотя ваши сидят намного лучше, чем мои когда-то. Или… — закончила она, подмигивая, — или мое зеркало было шире.

— Мама, ты верна себе, — сказал Саймон, оставляя свое место у камина и переходя на новое, чтобы видеть Калли. — Удивительно, как ты умеешь портить то, что и так уже основательно испорчено! Поэтому я сам проведу интервью, если, конечно, ты не возражаешь.

Виконтесса подмигнула, затем наморщила нос и посмотрела на Калли.

— Чопорный, как его отец. Но, видит Бог, он переменится. Дайте ему время, дорогая, и он станет как шелковый. И вы будете водить его вокруг вашего прекрасного пальчика, в точности как я управляла его отцом. Любовь — это дело такое. Но только повремените, пока я не подберу себе графа, хорошо?

Калли порядком растерялась, однако заметила, что слова виконтессы вызвали недовольство ее сына. Лицо его слегка помрачнело. Калли даже порадовалась. Она выразила виконтессе свое согласие коротким кивком и, сверкнув глазами, повернулась к Саймону Роксбери, виконту Броктону — царю всех зловредных чудищ.

— Милорд! — сказала она с прежней бравадой, будто даря ему возможность говорить, хотя не сомневалась, что он воспользуется ею и без разрешения. — Если я правильно понимаю, вы собираетесь нас представить?

— Вероятно, это вызовет некоторые затруднения, малыш, — сказал он, приближаясь к ней, чтобы их не подслушали. — Черт возьми, я не имею ни малейшего представления, кто вы!

Лестер, стоявший достаточно близко, услышал и возмутился:

— О, Калли, ты слышала? Он назвал тебя ребенком. Так не годится. Это дозволено только твоему папе и Джастину.

— Не присесть ли вам где-нибудь в стороне? — предложил Саймон далеко не любезно, вновь сосредоточив все внимание на Калли. Лестер никогда не сопротивлялся тому, кто явно превосходил его в силе, и потому немедленно выполнил то, что ему сказали.

— Неужели вы в самом деле такой свирепый? — прошептала Калли, окинув взглядом комнату и заметив в дальнем углу двух мужчин. Она узнала в них джентльменов, которые поднимали Лестера с тротуара. Они стояли рядом и потягивали вино, молча наблюдая за ней. — Надеюсь, те двое мужчин хотя бы не мучили моего товарища, пока везли сюда? Я не думаю, чтобы это входило в ваши планы.

— Разумеется, нет, — немедленно подтвердил Саймон. — Но я подумывал, не отлупить ли вас, Калли. Так, кажется, вас зовут?

— Совершенно верно, — вздохнула она и вновь вскинула подбородок. Оказалось, что держать голову в таком положении довольно утомительно. Каким образом ее чопорная гувернантка ухитрялась делать это часами? И смотреть вдоль носа тоже было совсем нелегко — сразу начинала кружиться голова. — Я полагаю, что эту атаку мы тоже встретим во всеоружии. То есть я, Каледония Джонстон, и мой друг, Лестер Плам. Вы довольны, милорд?

— Доволен? — откликнулся виконт вполне дружелюбно. — Не то слово, мисс Джонстон! Моя радость не знает границ. — В этот момент Калли возжаждала увидеть его висящим на крюке под потолком, чтобы можно было метнуть в него нечто более весомое, нежели взгляд. — Вы сказали мистеру Пламу, — продолжал виконт, — что по меньшей мере один из здесь присутствующих нашел его весьма привлекательным? Хотя розовый цвет, вероятно, не самый удачный выбор.

Оценив замечание, Калли прикрыла рот рукой, чтобы скрыть чуть заметное движение губ. Она притворно кашлянула, затем кивнула в сторону двух все еще безымянных джентльменов.

— Вы, кажется, собирались нас представить, милорд, — напомнила она.

Виконт, верный своему слову, но никак не из-за ее подстрекательства, что было совершенно ясно, проделал эту короткую процедуру.

— Так это не тетя, а дядя! — воскликнул, бледнея, болезненно худой мужчина по имени Бартоломью Бут. Он покосился на Лестера, и кожа его начала заливаться густой красновато-коричневой краской. — О Боже, это он! В самом деле, мне нужно подумать об очках. Здесь какая-то неразбериха! Арман, я клянусь, если ты хоть слово скажешь…

Арман Готье, довольно красивый тип, как вынуждена была признать Калли, в ответ только засмеялся и неторопливо подошел к ней с легкостью и грацией, коим она немедленно позавидовала. Взяв ее руку и прижав к губам, он с легким французским акцентом произнес:

— Я очарован, мисс Джонстон. — И, повернувшись к Саймону Роксбери, усмехнулся: — Чем дальше, тем интереснее, не так ли? Не знаю, как мне тебя благодарить, дружище, что ты позволил нам с Боунзом принять участие в твоем развлечении.

— Для чего же иметь друзей, Арман, как не для того, чтобы доставлять им удовольствие? — промурлыкал Саймон.

Калли уловила в его голосе недоброе предупреждение. У нее даже холодок пробежал вдоль позвоночника. По совершенно непонятной ей причине виконт только что сделал своему другу что-то вроде «кыш». Арман Готье, очевидно, разобрался, куда дует ветер, и только слегка поклонился ей еще раз, прежде чем возвратиться к Бартоломью и своему бокалу с бренди.

— Не желаете присесть? — сказал ей тогда виконт. Его тон не оставлял сомнений в том, что это не предложение, а приказ.

Калли устроилась рядом с Лестером, которого трясло, как в ознобе. Саймон Роксбери тотчас вышел на середину комнаты и повернулся так, чтобы не стоять спиной ни к кому из присутствующих.

— Теперь, если я могу рассчитывать на всеобщее внимание, мне бы хотелось вернуться к самому началу и подумать, сможем ли мы найти выход из сложившегося положения. Арман! Если хочешь, я пошлю за пером и бумагой, чтобы ты мог делать заметки. Полагаю, из этого получится вполне сносный фарс для театральной премьеры. А нашему доброму другу Шеридану как никогда нужен новый успех.

— Не будь таким несносным, Саймон, — предупредила его мать. — В этом нет никакого проку, для тебя прежде всего. Как и почему мисс Джонстон тут оказалась — не суть важно, весь вопрос в том, что она здесь. Эта девушка послана мне свыше, и я должна сохранить ее, если собираюсь проторить тебе тропу к алтарю. Я чувствую это. Я в этом убеждена. Странно, но я не вижу никакой помехи собственным планам, а ты знаешь, что твое счастье для меня превыше всего. Я такая хорошая мать, Саймон! Вы ездите в мужском седле, девушка? Правильно. Не обращайте ни на кого внимания.

— Мама… — предостерегающе начал Броктон, но тут же сомкнул рот, зная, что пытаться остановить мать — такое же неблагодарное занятие, как пробовать вычерпать Атлантический океан чайной чашкой.

— А кроме того, дорогой, — высокопарно продолжала виконтесса, — таким образом ты избавишь себя от этой кошки Шейлы Ллойд. Нам следует рассматривать происшедшее как подарок судьбы, не правда ли? В общем, я довольна. Да, вполне довольна. Боунз, вы не позвоните Робертсу? Мое блюдо пусто.

Саймон тихонько выругался, но его почти заглушили хохот Армана Готье и кашель поперхнувшегося Бартоломью Бута. Калли начинала осмысливать то, что сказала виконтесса, — сейчас и в первые минуты их встречи. Теперь, когда все стало понятно, Калли вскочила на ноги. Щеки ее горели от негодования.

— Если ваши люди похитили меня на улице, чтобы затем сделать любовницей этого невыносимого человека, то я…

Теперь пришел черед виконтессы поперхнуться, да так сильно, что присутствующие испугались. Она сделалась ужасно багровой, прежде чем вмешался Лестер Плам. Молодой человек имел солидный опыт по спасению своего обожаемого папаши, подобно свинье заглатывавшего все, что находилось в пределах видимости. Отпущенный Лестером резкий шлепок между лопаток оказался, несомненно, той острой стрелой в колчане. Она вышибла из чрева виконтессы почти нетронутую сливу в сахаре.

— Боже, какая любовница? — выдохнула наконец немолодая дама, вытирая рукавом струящиеся из глаз слезы. — Она у него уже есть. Я говорю о жене, девушка!

О жене? Калли даже не могла произнести это вслух. У нее подкосились ноги, и она с глухим стуком шлепнулась в кресло.

— А Лестер еще предлагал прикинуться сумасшедшими, — бормотала она себе под нос. — Да в их бедламе этого никто и не заметил бы!

Глава 5

Неожиданная мысль поразила меня — не поклясться ли нам в вечной дружбе?

Джордж Каннинг

По канонам драматургии в каждой сцене должно быть не более трех действующих лиц. Твердый приверженец этого правила, Саймон следовал ему и сейчас. Воспользовавшись хаосом в гостиной, он кивком показал друзьям, что их присутствие более не требуется.

— Только из большой любви, которую мы к тебе питаем, — вкрадчиво бормотал Арман, когда они с Бартоломью покидали комнату. — И только потому, что ты идешь сегодня на вечер к леди Бессингем. Мы ожидаем от тебя подробного отчета о каждом жесте и каждом слове.

Теперь их осталось четверо — мать, он и двое мистификаторов. Все равно больше, чем хотелось бы. Но Саймон знал, что мать ему не выдворить, даже если он пошлет за полком драгун. Лестера Плама он не рассматривал как самостоятельного человека и потому позволил ему остаться. Виконтесса, едва не подавившаяся сливой, уже полностью оправилась. Убедившись в этом, Саймон дал знак Лестеру вернуться на прежнее место и, подкрепившись большим глотком из своего бокала, продолжил:

— Итак, мисс Джонстон, согласитесь, мы еще не все обсудили…

Каледония Джонстон взглянула сначала на потолок, потом вправо и влево. Несколько секунд ее поджатые губы перемещались в том же направлении, что выглядело довольно комично, словно она проговаривала ответ внутри рта, прежде чем сказать вслух.

— Видимо, вы ждете от меня извинений, что я чуть не застрелила вас прошлой ночью. Ну, если вы так настаиваете…

— О да, я настаиваю, мисс Джонстон! — не выдержал Саймон — и восхищаясь ею, и желая придушить за дерзость. — И притом самым решительным образом. А также хочу, чтобы вы забыли обо всем случившемся, будто вообще ничего не было. Этот инцидент не украсит ни вашей, ни моей репутации.

— Я все понимаю, — сказав девушка. — Вы говорите так потому, хотя вообще-то это верх глупости, что, по сути, ничего и не случилось. За исключением того, что я вас перехитрила. И мы оба это знаем. Впрочем… нет, постойте… Царица небесная! Ведь для вас вышел бы конфуз, если бы это стали повторять в клубах или подобных местах… В таком случае — извините, — кротко добавила Калли, что прозвучало совсем неискренне. Она встала, глядя перед собой в открытую дверь. — Ну ладно. Пойдем, Лестер. Нам пора домой.

— Сядьте, — строго предупредил Саймон, ощущая пульсацию позади глазниц — предвестницу головной боли.

— Саймон, ну что ты, право… — заворчала виконтесса, когда Калли с Лестером в прострации опустились в свои кресла. — Ты поймаешь больше мух на мед, чем на уксус. Тебе это непонятно? Будь приветлив с девушкой.

— Приветлив, — буркнул тот. — Приветлив? Я скорее возьмусь приручать дикого льва. — Он покачал головой, понимая, что колкостью ничего не добьется. — Мисс Джонстон, если можно, расскажите нам все по порядку. Как вам пришло в голову убить графа Филтона?

— Видишь, Калли? — радостно заявил Лестер, толкая ее локтем в бок. — Я же тебе говорил, это будет выглядеть как убийство!

Саймон с недоумением посмотрел на него, подумав задним числом, отчего у молодого человека такие черные губы? Но потом решил, что если он вырядился женщиной, вероятно, для него не имело большого значения, какой помадой накраситься.

— А как еще это могло выглядеть, мистер Плам? — спросил Саймон в надежде, что в конце концов облегчит себе интервью.

Лестер заерзал на сиденье и выдвинулся вперед. Он жаждал говорить. Не так часто случалось, чтобы кто-то действительно хотел его выслушать, интересовался его мнением или даже просто считал, что он способен сказать что-нибудь мало-мальски дельное.

— Никто не собирался его убивать, только покалечить. Калли решила, что лучше всего прострелить ему колено. Ну, вы понимаете, чтобы он страдал в плохую погоду и не мог танцевать весь вечер.

— О, мне это нравится! — воскликнула виконтесса. — Кроваво — да, но вовсе не смертельно. В самом деле, Саймон, мне кажется, ты погорячился, помешав девушке свершить возмездие. Ведь вы возмездия искали, не так ли? Только не говорите, что он вас обесчестил. Тогда вы наверняка убьете меня.

— Обесчестил? — повторила Калли, вопросительно глядя на виконтессу. Через секунду до нее дошло, что та имела в виду. — Конечно, нет! — заявила она, чопорно распрямляя спину.

— Ну и хорошо! — сказала Имоджин, радостно улыбаясь. — Тогда все в порядке. Верно, дорогой?

— Мама…

Саймон не стал продолжать, только покачал головой. Он и так был сыт по горло, а тут еще Имоджин влезла со своей легкомысленной затеей. И ставит его на одну доску с этой нахальной пигалицей, с безобразно обкорнанными волосами, но вполне красивыми ножками.

Он закрыл глаза и начал быстро считать до десяти, внушая себе, что в действительности его не волнуют ноги Каледонии Джонстон. Или ее большие ясные зеленые глаза и высокие скулы. И особенно приятный, с хрипотцой голос, который она так безрассудно расходует на самые невообразимые вещи. Однако сознание того, что она плоскогруда, словно десятилетний ребенок, пожалуй, утешало его гораздо больше, чем все эти внушения.

— Ну хорошо, — продолжал виконт. — Тогда скажите мне, мисс Каледония Джонстон, почему вы хотели сделать графа Филтона калекой?

— На вашем месте я бы не стал и дальше называть ее Каледонией, — услужливо подсказал Лестер. Только теперь Саймон заметил, что мисс Джонстон держит сжатые кулаки на коленях. — Прошлым летом она столкнула с моста Руперта Амстеда за то, что он ее так называл. В самый день его рождения.

— Но это ваше имя, мисс Джонстон, не так ли? — заметил Саймон, втайне соглашаясь, что оно и впрямь отвратительно, хотя Калли — ненамного лучше. — Латинское название Шотландии, насколько мне известно. Из этого можно заключить, что ваши предки родом оттуда?

— Кто-то может и заключить, — сказала Калли, выразительно пожимая хрупкими плечами, — но только это не так. Просто мой отец очень любил ловить лосося в Шотландии. Хорошо, что не охоту в степях Мелтона. Отца я, так и быть, простила, но я не прощаю тех, кто смеет называть меня Каледонией, зная, как я к этому отношусь. Руперт Амстед проигнорировал мое предупреждение. Вы гораздо более сильное существо, милорд, но, как я уже убедилась, тупое. А посему, — резюмировала она, улыбаясь довольно язвительно для неискушенной юной девушки, — ждать от вас сообразительности, вероятно, еще преждевременно.

Она шлепнула себя по коленям и встала. Затем прошла через всю комнату к столику с вином, взяла графин и плеснула себе хереса. Подняв бокал, она насмешливо поприветствовала Саймона.

— Милорд, — сказала Калли, сделав несколько небольших глотков, — так как вы, похоже, никак не поймете, что к чему, присядьте, как подобает лондонскому джентльмену, и позвольте мне объяснить вам то, что, я полагаю, вы желаете знать. И дело пойдет гораздо быстрее, и ваши слуги вернутся к работе, а то они прячутся за аркой — отсюда видны их острые носы. Кроме того, там, у «Лесничего», остались две лошади на привязи. Я за них беспокоюсь.

Саймон еще не сталкивался с подобным отношением к себе. С таким, высокомерием или, по выражению его матери, наглостью. Ни со стороны юной девушки, ни со стороны молодого человека или кого-то из своих знакомых. Удивительно, но его забавляли манеры Каледонии Джонстон — ее надменность и развязность. И даже легкое содрогание, которым ее организм выражал свое отвращение к алкоголю, что она с трудом скрывала. Вне всякого сомнения, она пила херес впервые.

Уступив ее предложению, Саймон сел и дал знать, что ждет от нее объяснений тому, что ему представлялось непостижимым.

Бокал по-прежнему оставался в ее длинных тонких пальцах, хотя больше она не сделала ни глотка. Она начала прохаживаться по ковру, осторожно ставя одну ногу перед другой, с каблука на носок. Все это совершалось ею в пространстве десяти шагов — туда и обратно. Пройдя их в очередной раз, она остановилась именно в тот момент, когда Саймон залюбовался ее стройными ногами.

— Я могу рассчитывать на ваше внимание? — спросила Калли, давая понять, что от нее не укрылось, как он на нее смотрит. Словно на маленького дерзкого ребенка! — Тогда я начну, с вашего позволения.

— С тех пор как я имел несчастье познакомиться с вами, мисс Джонстон, — насмешливо протянул Саймон, — это первое разумное предложение с вашей стороны. Поэтому я должен его принять.

— Сын, — вмешалась Имоджин, — девушка права. Ты говоришь слишком много. Хватит бубнить попусту. Дай ей сказать — и дело с концом. Я уже проголодалась, а до обеда еще несколько часов.

— Горничной тоже нужно будет увеличить рацион, мама, — нарочно сказал Саймон, хотя знал, что поступает плохо. — Кэтлин понадобится вся ее сила, чтобы вечером втиснуть тебя в твое платье.

— Негодник! — ответила Имоджин сыну, однако тотчас же поставила блюдо со сливами обратно на стол. — Если я умру, ты потом будешь казнить себя до конца дней.

— Ты ли это говоришь?! — саркастически заметил Саймон. — А как же твои планы? — Он улыбнулся матери, которую любил больше всех на свете, особенно за то, что она понимала его шутки. Имоджин в благодарность кивнула ему и послала воздушный поцелуй.

— Пойдем, Лестер, — сказала Калли, призывая таким образом Саймона к вниманию. — Самое время нанять фургон или что-то еще и забрать лошадей, пока они не умерли с голода.

— Я пошлю за ними, — тут же заявил виконт и вызвал слугу, позволив ей дать инструкции, где разыскать двух лошадей, которых она предполагала использовать после расправы с Ноэлем Кинси. Не прошло и минуты, как Саймон начал постигать странный, очень странный ход мыслей Каледонии Джонстон. — Ну, теперь, я полагаю, — устало сказал он, как только слуга отбыл выполнять спасательную миссию, — все мы более чем готовы выслушать вашу историю.

Сейчас Калли походила на заупрямившегося бычка. Эмоции девушки, как убедился Саймон, легко прочитывались в ее выразительных зеленых глазах.

— Я не вижу надобности посвящать вас в подробности. Вы, вероятно, считаете своим долгом прежде всего написать нашим родителям. Кроме того, я сомневаюсь, что вы способны оценить мой план… в отличие от вашей матери, которая кажется мне милейшим созданием. К тому же она любит вас, несмотря на то что вы обходитесь с ней самым постыдным образом.

— Благодарю, — сказала виконтесса. — Теперь я вспоминаю, что мне всегда хотелось иметь дочь. — После этого заявления леди блаженно вздохнула и кинула в рот еще одну сливу. — Не понимаю, что я так беспокоюсь о будущем? Хотя граф мне все-таки нужен, я полагаю.

— Вот несчастье! — не выдержал Саймон и провел рукой по голове, ероша волосы. Его мать не могла оставить этот жест без комментариев.

— Нет, вы посмотрите на него, дорогая! Ну скажите, разве он не прелесть? У вас не будет с ним никаких трудностей, как только вы выбьете его из седла, как я поступила с его отцом.

— Ну, это уж чересчур! — сердито сказал Саймон, топнув на мать. Он подошел к ней и поддел за локоть, понуждая подняться. — До свидания, мама. Желаю приятно провести время. И вам, Плам, тоже. Уходите!

Лестер встал, неловко расправляя свои юбки.

— Куда же мы пойдем? — Он взглянул на Калли в ожидании ответа. По-видимому, он так же смотрел на нее, прежде чем позволить себе сделать вдох.

— Идите в оранжерею и сорвите себе апельсинов, — сказал виконт, тесня мать к двери. — Или отправляйтесь на кухню и съешьте там курицу. Куда хотите, хоть к дьяволу! Только побыстрее!

— Эк он нас! — заметила виконтесса, фамильярно просовывая руку Лестеру под локоть. — Ловко, да? Но я и сама знаю, что зашла слишком далеко. Хотя было бы весьма любопытно задержаться. Саймон, веди себя прилично. Я считаю своим долгом присматривать за вами как компаньонка. И даже если меня не будет в комнате, это ничего не меняет. Пойдемте, мистер Плам. Посмотрим, может, Эмери найдет для вас что-нибудь подходящее. Если только вы не находите платье более удобным, хотя это трудно себе представить. Или вы не желаете отказываться от своих устоев? Скажите мне правду, я пойму. У Саймона был дядя, на самом деле двоюродный дедушка, с очень неординарной привычкой. Он любил примерять нижнее белье своей жены. А вы, мистер Плам, надели это платье только сегодня, или это ваша обычная практика?

Двустворчатые двери с шумом захлопнулись и отсекли Саймона от матери вместе с ее вопросами. Он повернулся и обратил разгневанный взгляд на Каледонию Джонстон.

— Ну, девочка, я жду! — проскрежетал он. — Рассказывайте все!

— Да разве я не пробовала? — Даже сейчас норовит переложить вину на другого, подумал виконт. Можно подумать, он держал ее за язык и не давал говорить! — И охота вам влезать с головой в это дело? — Она неожиданно улыбнулась, и весь его гнев как ветром сдуло. — Вы уверены, что вам это нужно, милорд? Мне кажется, если я просто заберу Лестера и отбуду восвояси, для вас будет больше пользы.

Саймон снова напрягся. Слова Каледонии Джонстон воспламенили в нем угасшую ярость. Он не понимал, почему именно, но твердо знал, что меньше всего хочет, чтобы это несуразное создание исчезло из его жизни. По крайней мере не сейчас, не в этой сумятице, когда ему в одном лице явились неуправляемый ребенок и очаровательная, в своем роде уникальная юная девушка. Кроме того, им руководили сугубо эгоистические соображения. Спасая Каледонию Джонстон от ее безумия, он в то же время намеревался воплотить в жизнь собственный план.

— Позволить вам уйти? Смотря что вы собираетесь делать дальше. Предположим, я предоставлю вам свободу, вам и мистеру Пламу. Что тогда? Отправитесь домой? Или приметесь снова охотиться за Филтоном, чтобы продырявить ему колено?

— Естественно, буду охотиться, — честно ответила Калли, не ведая, что этим ответом определила свою участь. Или по крайней мере свою резиденцию на следующие несколько недель. — Я лгу только по мелочам, а это важная вещь, поэтому я не скрываю, что хочу видеть его страдающим. Он этого заслуживает.

— Я тоже так считаю, — сказал Саймон, подталкивая ее к креслу. Затем он сел сам и положил ногу на ногу. Он сознательно делал все медленно, по одному движению за раз. Радуясь тому, что избрал верную тактику, во всяком случае, теша себя надеждой, что это так, он продолжал: — В определенной степени я разделяю ваши чувства к этому человеку, хотя не вполне согласен с методами наказания. Но я хочу услышать о ваших мотивах. И могу сказать честно: я не собираюсь сдавать властям ни вас, ни мистера Плама.

— Я знаю! — фыркнула Калли. Да, именно фыркнула. — Если бы у вас на уме была подобная подлость, я бы уже давно сидела в какой-нибудь каталажке. Хотя это не означает, что я вам доверяю, — поспешно добавила она. — Но и не очень-то боюсь, милорд.

Невысокого она мнения о его возможностях. Саймон воздал себе хвалу, не в первый раз за последние полчаса, что попросил удалиться Армана и Бартоломью. Ему не хотелось бы, чтобы до их ушей дошли слова Каледонии Джонстон.

— Продолжайте, — попросил он. Ему казалось, что он понуждает ее уже в десятый раз. — Расскажите мне о себе. Пожалуйста, — добавил он с заискивающей улыбкой, вспомнив замечание матери по поводу мух и меда.

— Я живу в Дорсете, в Норт-Даунс, — начала Калли. — Это недалеко от Стерминстер-Ньютон. — Она наполовину сползла со спинки кресла и устроилась поудобнее. Несомненно, сейчас она чувствовала себя намного свободнее. — Лестер наш ближайший сосед и мой лучший друг. Совершенно невинная душа, как вы, вероятно, уже поняли. Он поехал в Лондон в угоду мне. Наши отцы не знают, где мы. И дай Бог, чтобы они пребывали в этом счастливом неведении до нашего возвращения. Мы вернемся домой в почтовой карете до конца недели… либо когда закончится эта миссия. Вы когда-нибудь путешествовали как обычный пассажир? Такая езда взбадривает, если только погода не слишком сырая. А теперь пообещайте, что не станете писать нашим отцам. Обещаете?

— Договорились. — Саймон мысленно рисовал карету, мчащуюся на бешеной скорости, подпрыгивающую на колдобинах и кренящуюся на крутых поворотах. Он видел с предельной ясностью сидящую наверху Каледонию Джонстон, прильнувшую к перилам и упивающуюся каждым мигом своей великой авантюры. — Но я хотел бы знать, каким образом Ноэль Кинси мог причинить зло юной девушке из Стерминстер-Ньютон?

— Не мне, — с болью сказала Калли. — Моему брату. Он причинил ему большое зло. В прошлом сезоне, когда Джастин приезжал в город. — Ее глаза затуманились от горьких воспоминаний. Она наклонилась вперед, пристально глядя на Саймона. — Вы знаете, что Филтон жульничает? Скольких молодых людей он разорил своей бесчестной игрой! Иногда он делает это даже не ради денег, а просто для развлечения. Во всяком случае, так говорят.

— Но это еще никто не доказал, — с ударением сказал Саймон, усердно делая вид, что ее заявление не слишком его заинтересовало. Тем временем его мысли мчались вперед, предвосхищая ее последующие откровения.

— Джастин был еще такой неискушенный, — продолжала она, качая головой. — Совсем зеленый юнец. Он проиграл все до последнего пенни, а потом с отчаяния написал расписку на небольшое папино состояние. Он считал необходимым заплатить Филтону. Мой брат — человек чести. Он не вынес такого стыда и уехал в Индию, обещая вернуться с удачей. Это самая большая глупость, потому что он лишен и половины моей изобретательности. Бедный Джастин! Может, я уже никогда его не увижу. После того как мы потеряли все деньги, пришлось отпустить половину слуг и поднять ренту арендаторам. А тут еще дело подпортила дождливая весна. В общем, мы оказались в ужасно стесненном положении. Папа по сию пору обременен долгами. Вот почему я беспокоюсь за его здоровье и спокойствие. Но ничего не случилось бы, если бы не Ноэль Кинси!

— Которого вы вините во всех своих несчастьях. Конечно, это много легче, чем осуждать этого раззяву, вашего горячо любимого Джастина.

— При чем здесь он? — ощетинилась Калли, но быстро успокоилась. — Конечно, Джастин тоже виноват, — согласилась она, теребя шейный платок. — И я на него сердита. Сначала сердилась, но потом простила. В конце концов, он мой единственный брат, и я его люблю. Не то что Ноэля Кинси!

— И, не любя Филтона, вы решили в него стрелять, — заключил Саймон, устало потирая лоб. — Гм… очень логично. Но что это решает, объясните, ради Бога?

Калли вытянула ноги прямо перед собой, приподняла на пару дюймов от пола и начала медленно похлопывать сапогами друг о друга. Детское выражение нетерпения и отчаяния. Саймону это представлялось чем-то непонятным и вызвало у него некоторое беспокойство.

— На самом деле это ничего не решает, — призналась Калли, опустив на секунду ноги, чтобы скрестить лодыжки и полюбоваться сапогами. Затем улыбнулась и снова принялась шлепать ими. — Но тогда я знала бы, что он понес наказание и страдает. Это было бы мне приятно.

Словно конь, закусивший удила, приготовясь к бегу, она уперла ноги в пол, положила локти на колени и наклонилась вперед. Ее очаровательные зеленые глаза оживились еще больше и светились озорством.

— Я много думала, как ему отомстить, — продолжала Калли. — Сначала я решила одеться вот так же, как сейчас, поехать в Лондон и сыграть с ублюд… то есть с Филтоном. Но, во-первых, для этого нужно иметь достаточно много денег. И потом, мне известны лишь несколько трюков, которым меня научил Джастин. Зато я очень хорошо знала, какое горе принесли ему карты. Поэтому я отказалась от своего плана. Требовалось придумать что-то новое. И тут меня посетило вдохновение. В эту сырую зиму я наблюдала, как отец припадает на больную ногу — он получил пулю несколько лет назад, во время первой заварушки с Бонапартом, — и меня вдруг осенило. Я подумала: а что, если всадить в Филтона пулю? — После этих слов она откинулась в кресле и на миг умолкла. Лицо ее стало грустным. — И мой план сработал бы, если б я не перепутала гербы.

Что верно, то верно, про себя согласился Саймон. Она влезла не в ту карету. В его карету. Возле того казино и именно тогда, когда он, находясь внутри, предпринимал первые шаги к осуществлению собственного плана уничтожения Ноэля Кинси. Забавно, но факт. С этого момента их пути с Каледонией Джонстон комически переплелись.

Возможно, сама судьба соединила их в ту ночь.

— До возвращения в Дорсет вы побудете некоторое время здесь, — сказал он, не успев даже поверхностно разобраться в мотивах своего решения. Или в причинах своего временного помешательства. — И Плам тоже, вы оба. Дайте мне ваши адреса, и я пошлю кого-нибудь за вашими пожитками.

— Нет.

Хорошо, что только «нет», подумал Саймон, а то могла бы закатить истерику.

— Сей вопрос не дебатируется, мисс Каледония Джонстон, — улыбнулся он, наблюдая, как живые зеленые глаза мечут молнии за намеренное использование запретного имени. — В противном случае вам и мистеру Пламу обеспечен ночлег в караульном помещении. Вы не подумали, какой переполох вызовет ваш друг, когда появится там в своем розовом наряде? Кошмар!

У нее побледнели щеки.

— Развязный пустобрех! — воскликнула она, вскакивая на ноги. — Вы обещали, что не сделаете этого!

— Я солгал, — спокойно сказал Саймон. — Обман невелик, но вполне меня удовлетворяет, как ни странно. Ибо вы заслуживаете чего-то большего, после того как похитили меня прошлой ночью.

— Вы пали до мелочной мести? — Пухлая верхняя губка презрительно изогнулась. — А ваша мать еще считает, что вы такой грандиозный подарок! Ха! Плохо же она вас знает, несчастная женщина!

Саймон прошел к дверям и распахнул их так широко, что Эмери с Робертсом, стоявшие снаружи, прижимая уши к мореному дереву, чуть не упали на пол гостиной.

— Эмери, проводите, пожалуйста, мисс Джонстон обратно, — распорядился он, пока густо покрасневший дворецкий усердно расправлял лацканы своего сюртука. — И заприте за ней дверь. Теперь вот что… где этот розовый кошмар? Я жду его через пять минут у себя в кабинете. В случае чего доложите. Я должен слышать оправдание.

Саймон снова повернулся к Калли.

— Имя вашего отца, Каледония! Прошу вас. Или мне выяснить у мистера Плама? Достаточно помахать перед ним куриной ножкой — и, сдается мне, вся ваша жизнь станет известна в мгновение ока. Давайте же, время идет.

— Камбер, — сдерживая гнев, сказала Калли. — Сэр Камбер Джонстон. — Она упала в кресло с глухим звуком. — Но неужели вы и впрямь собираетесь сообщить ему, что я сделала? Нет, даже вы не способны на подобную жестокость в отношении пожилого человека.

— Да, я не настолько жесток, — согласился Саймон, восхищенный блестящим результатом своего плана. — С вашего разрешения, я просто уполномочу мать написать вашему отцу. Сообщить, что вы находитесь на Портленд-плейс и проведете здесь оставшуюся часть сезона. Вы и этот мистер Плам. Как только я узнаю его адрес, его отцу будет послана такая же записка. У виконтессы необычайно плодовитый ум, так что она придумает вразумительное объяснение. Видите ли, Каледония, — сказал он в заключение, ужасаясь собственному вероломству, — теперь, когда вы наконец обнаружили волю слушать и понять, кто во всем виноват, я собираюсь дать вам ключ к полному счастью.

— Я никогда не выйду за вас замуж, даже если вы пригрозите прострелить мне оба колена! — воскликнула она, несомненно, вспомнив о безумном проекте его матери.

— Приятно слышать! — резко сказал Саймой. Он опять поймал себя на том, что испытывает некоторое разочарование. Отчего девушка придерживается о кем столь плохого мнения? Неужели он такое чудовище? — Не пугайтесь. У меня для вас заготовлено другое угощение, если, конечно, вы мне доверитесь. Возьмете меня в свои сообщники?

— В сообщники? — Калли забарабанила кончиками пальцев по голове, явно в нерешительности, хотя, несомненно, заинтересовавшись его предложением, как он и рассчитывал. — В каком смысле?

— В смысле заговора, в каком же еще? Против Ноэля Кинси, разумеется. По-видимому, это счастливое совпадение, но прошлой ночью и вы, и я прибыли на Керзон-стрит с одной и той же миссией. С общей целью. Мы оба хотим дать графу по коленкам, сделать подсечку, так сказать. Но только в моем случае — в фигуральном смысле. Недавно по причинам, о которых вам нет надобности знать, я решил, что Филтон должен быть наказан. Удача сопутствовала ему слишком долго. Хватит злоупотреблять неопытностью неоперившихся юнцов, подобных вашему брату. Только стрелять в него я не собираюсь — слишком много чести. Но заставить его страдать — другое дело. Эта идея мне нравится. Что, если вам, Каледония Джонстон, к примеру, обручиться с ним?

— С ним?

— С ним. — Саймон кивнул. Теперь он чувствовал себя лошадью, которая, закусив удила, готовится к скачке, а его быстрый ум уже мчался вполне приличным галопом. — После того как вы дебютируете на балу, где хозяйкой будет моя мать, Филтону дадут понять, что вы завидная наследница. Вы втянете его в азартную охоту, что только вы — я в этом убежден! — можете сделать. Вы вскружите ему голову, то разгораясь, то охладевая, сообразуясь с выказываемой вам любовью. Таким образом вы лишите его осторожности. Вы способны на это, мисс Джонстон.

Калли снова поднялась с кресла и некоторое время стояла неподвижно, словно олень, неожиданно вышедший на просеку. Несомненно, он заинтриговал и взволновал ее.

— Гм… Спасибо! Во всяком случае, я думаю, это был комплимент. У вас действительно все спланировано? Как вы накажете Филтона?

— Об этом чуть позже, мисс Джонстон, — сказал Саймон, отметая ее вопросы. Он принялся расхаживать перед ней, продолжая высказывать мысли, порожденные разыгравшимся воображением: — Мы помашем перед носом этой жадины вашей красотой и вашим наследством. Вы затеете свой веселый танец, это облегчит мою задачу за карточным столом. А когда я избавлю Филтона от большей части его состояния, он будет готов выдать мне расписки, как это сделал ваш брат. Он решит, что сможет сразу заплатить свой долг из огромного наследства, как только вы поженитесь. Как вы понимаете, в отличие от вашего брата я очень хорошо играю. Остальное — в ваших руках. Чем дальше вы уведете Филтона, тем безрассуднее он станет рисковать.

Калли пропустила комплимент мимо ушей, приписывая успех мероприятия исключительно доблести партнера.

— Какое наследство?

— Которое мы сочиним, естественно, — сказал Саймон, раздельно произнося слова, как если бы разговаривал с туповатым ребенком. — Каледония, я действительно считал, что вы гордитесь своим умом и сообразительностью. Так не выводите же меня из заблуждения теперь, когда мы стоим у врат успеха. Слушайте внимательно. Итак, на чем мы остановились?.. Да, я потребую от Филтона заплатить долги. Он будет надеяться, что вы спасете его, выйдя за него замуж. Но вы отвергнете его, и мы постараемся, чтобы при этом присутствовало как можно больше народа. Я думаю, не устроить ли это в «Олмэксе»? Тогда и остальные кредиторы услышат или быстро прознают, что граф разорен. И если нам уж очень повезет, он окажется в долговой тюрьме, вместе со своими многочисленными жертвами. Или сбежит на континент. Любой исход приемлем.

Саймон перестал расхаживать, но по-прежнему пребывал в ударе, вдохновленный своим озарением.

— Но конечно, вам придется привести себя в порядок. Все должно соответствовать образу богатой наследницы — гардероб, волосы, манеры, уйма других вещей. Здесь потребуется помощь моей матери, так что вам предстоит сотрудничать с дорогой Имоджин. Это займет несколько недель. Тяжелая работа, но необходимая. Что скажете, мисс Джон-стон?

— И надо будет идти в «Олмэкс»? Мне? Ну, в принципе-то, наверное, можно. Мне почти девятнадцать, так что возраст позволяет. Социальное положение папы тоже. И с приглашением от вашей матери все устроится просто превосходно. Только куда мне… в «Олмэкс»! — Округлившиеся глаза Калли сделались величиной с блюдце. Ничего не видя, она с глухим звуком опустилась в кресло, едва не сев мимо. — Я… даже не знаю, что сказать.

— А-а, вы вдруг онемели! — саркастически заметил Саймон. — Что ж, это радует мое сердце! — Он действительно чувствовал себя необычно хорошо. — Отправляйтесь наверх с Эмери, бравый маленький заговорщик. Встретимся завтра утром. Я ожидаю вас в моем кабинете в девять, и ни секундой позже. Нам нужно многое успеть. — Саймон уже собрался уходить, но потом повернулся и, окинув Калли придирчивым взглядом, сказал: — Мы начнем с волос, я полагаю. — «И творческого применения хлопковых подушечек для наращивания несуществующей груди», — добавил он про себя.

— С моих волос? — Калли протянула руку к изуродованной копне орехового цвета. — Разве с ними что-то не так?

— Поскольку вы этого не понимаете, Каледония Джон-стон, мой новый план пополнится другими специалистами. Я чувствую, нам с Имоджин собственными силами не справиться. Так что, когда прибудете завтра утром, приготовьтесь увидеть у меня в кабинете мистера Готье и мистера Бута. И возможно, небольшую армию монахинь, нанятых молиться за всех нас.

— Вы несносный самонадеянный человек! — вскричала Калли. — Что, если мы проделаем всю эту работу, а Ноэль Кинси не захочет на мне жениться? Вы подумали об этом?

Виконт остановился в дверях и посмотрел на Эмери. Дворецкий только покачал головой и усмехнулся.

— За хорошее приданое, — терпеливо разъяснил Саймон, — он согласится сочетаться даже с вашим другом Лестером. Многие богатые невесты — не для Кинси. Большинство мамаш не подпустят его и на милю к своим дочерям, а с вами у него не будет этих проблем.

— Ох… — только и выговорила Калли, складывая оружие, словно заявление Саймона полностью ее убедило. Однако через секунду она снова набросилась на него: — Но я предупреждаю вас, Броктон, перестаньте называть меня Каледонией!

Саймон помедлил немного, обдумывая, что ей ответить, но только улыбнулся и пошел к себе. Он был прав с самого начала: Каледония Джонстон, в сущности, еще ребенок, несмотря на то что ей почти девятнадцать лет. Неординарный, милый ребенок. Озорной, но внушаемый. Клюнула на его ложь, едва успевшую родиться в уме и слететь с губ.

Хорошо. Пусть Имоджин развлекается, делая из юной дикарки светскую даму. Пусть думает, что, представив обществу свою протеже, она затем выдаст ее замуж за своего единственного сына. Как знать, вдруг это поможет его матери отвлечься от злосчастной идеи стать графиней?

Пусть мисс Джонстон считает себя неотъемлемым звеном грандиозного проекта по уничтожению Филтона. Тем проще будет для Имоджин сделать из нее послушную маленькую куклу.

И пусть они обе, две очень сходно мыслящие докучливые женщины, тешатся вдоволь. Только бы им ничто не угрожало. Лишь бы они оставались в стороне и не путались под ногами. Тогда ничто не стеснит его действий, и Ноэль Кинси исчезнет с лица земли в точном соответствии с планом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

«Я-то знаю, что ты думаешь! — сказал Двойнюшечка. — Такого быть не может! И не было. Никоим образом».

«И наоборот! — подхватил Двойняшечка. — Если такое было, значит, такое может быть.

Если такое было, но только очень давно, значит, такое может быть, но только очень не скоро.

Но если такого не было, значит, такого и быть не может. Это называется «логика»».

Чарлз Латуидж Доджсон[9]

Глава 6

Если ты в Риме — живи как римлянин, если где-то еще — живи, как живут там.

Святой Амвросий

Запланированная на утро встреча не состоялась. Виконтесса решительно этому воспротивилась. Неоднократные напоминания Саймона, даже требования, произнесенные его замечательным голосом, и не менее хорошо артикулированные угрозы высылки во вдовий домик, где она будет посажена на черствый хлеб и воду, не возымели действия.

Более того, ему не позволялось оставаться вдвоем с Каледонией Джонстон. Таким образом, до конца недели, а также половину следующей он был вынужден держаться от девушки на почтительном расстоянии. Она содержалась под замком в лучшей гостевой комнате, дверь в которую открывалась, только чтобы впустить Имоджин, Кэтлин и слуг, вызываемых по какой-либо надобности.

Такой же привилегией пользовался еще целый отряд модисток, портних, разных мастеров и торговцев. После работы все они покидали Портленд-плейс, источая благодарности хозяевам, с довольными улыбками, слезами счастья на глазах и головами, кружащимися от предвкушения выгоды, которую сулил им день грядущий.

Робертс мимоходом сообщал Калли местные новости. Например, кто-то из пришлого люда поведал своему напарнику, что приглядел в Танбридж-Уэлс коттедж для аренды на месяц после окончания сезона и что теперь его жена может позволить себе съездить в Ливерпуль к матери. Будучи достаточно воспитанной и абсолютно чуждой как чопорности, так и безразличия, Калли слушала подобные разговоры, чувствуя, что ничего более занимательного в ближайшее время не ожидается. Но потом вновь и вновь начинала сердиться. Почему она должна сидеть, как узница, в четырех стенах, когда остальные свободно разъезжают, где им нравится?

Не сказать, чтобы ее тюрьма была так уж неудобна. Безусловно, новая комната не шла ни в какое сравнение с ее собственной в Дорсете. С той скромной спальней, чью гордость составлял высокий балдахин над кроватью, где она спала без снов, как ребенок в колыбели, просыпаясь наутро с жаждой узнать, что приготовил ей новый день.

Гостевая комната балконом смотрела на Портленд-плейс, но появляться там ей запрещалось. Зато с наступлением ночи можно было проникнуть за огромную скрипучую дверь и посидеть на воздухе. Калли устраивалась поудобнее, закутывала ноги ночным платьем и, подперев коленками подбородок, смотрела то вниз на Лондон, то на сияющие в небе звезды — на весь этот мир, в котором она оказалась поневоле, так неудачно приземлившись на голову. Относительно неудачно, потому что все могло кончиться гораздо хуже.

План отмщения, оказавшийся на поверку истинной глупостью и теперь уже перечеркнутый, наводил на разного рода размышления. Сейчас, сидя ночами на балконе, она часто думала о происшедшем. Конечно, действовать кавалерийским наскоком, не позаботившись о собственной безопасности и о благополучии Лестера, было верхом безответственности. После этого вывода Калли устыдилась еще больше.

Между тем идея Броктона начинала ей нравиться. Ее замечательный новый друг Эмери рассказал Калли, какой виконт искусный игрок. Наверное, отточил свое мастерство у Армана Готье, который, по словам того же Эмери, был не только непревзойденным игроком, но и выдающимся капитаном. Он водил капер и, к восхищению дворецкого, плавал даже с самим Жаном Лафитом, пиратом — некогда грозой и гордостью Нового Орлеана. Во всяком случае, так говорили, да и Готье это подтверждал, когда люди интересовались его прошлым. Хотя Эмери заявлял, что не верит и половине этих историй, он не сомневался, что своим значительным состоянием джентльмен во многом обязан неправедным доходам.

Калли не терпелось вновь увидеть Армана Готье.

И Бартоломью Бута, которого Эмери называл Боунзом. Дворецкий его недолюбливал. Этот джентльмен никогда не вкладывал монету в ладонь, как делал Готье, когда Эмери забирал у него шляпу и перчатки. Да и выглядел он совсем не импозантно.

Однако по части еды хилый с виду Бартоломью Бут был настоящим колоссом. На два говяжьих ребра с куском мякоти у него уходило меньше времени, чем у повара на их приготовление. Эмери говорил, что когда мистер Бут ел, на это стоило посмотреть. При этом он еще ухитрялся читать лекции о вреде красного мяса и объяснять, как возникают подагра и артриты. Вообще он любил потолковать за столом о разного рода недугах и живописал их с такими неэстетичными подробностями, что виконтессе не единожды приходилось использовать горячие сдобные булочки не по назначению, а лепить на голову рассказчику, чтобы заставить его замолчать.

Обед с Бартоломью Бутом, естественно, значился в списке развлечений, ожидаемых Калли. Если только ее когда-нибудь выпустят из этого благоустроенного карцера!

Одной из причин ее недовольства был Лестер. В отличие от нее он больше не являлся пленником. Едва с Хорсмангер-лейн прибыли его вещи, Лестеру разрешили передвигаться в пределах дома. Но несмотря на предоставленную свободу, он предпочитал оставаться наверху и спускался на первый этаж исключительно для приема пищи. Он терпеть не мог появляться в красивой столовой Броктонов. Три раза в день находиться под пронизывающим взглядом виконта и опасаться неудобных вопросов о том, как разумный мужчина позволил уговорить себя участвовать в самом инфантильном и абсурдном проекте в истории человечества! Это казалось Лестеру более чем достаточным.

Главным образом по этой причине он стал бессменным членом небольшой компании, которая, казалось, замечательно прижилась в шикарной камере Калли. Кроме Робертса и Эмери, он единственный из мужчин на Портленд-плейс имел право доступа во вновь созданное приватное святилище.

Калли знала, что ее выпустят из заточения, как только виконтесса будет удовлетворена ее внешностью — одеждой, волосами, осанкой и манерами. Но, воспитываясь не на конном дворе вопреки мнению последней гувернантки, она уже сейчас верила, что не разочарует свою патронессу. Имоджин не придется краснеть за нее, когда настанет время представить ее обществу.

Между тем подопечная виконтессы умела кое-что еще. Например, на полном скаку поднять с земли носовой платок, попасть в туза с десяти шагов (Джастин делал то же с двадцати), быстрее Лестера влезть на дерево и выиграть у отца в шахматы девять партий из десяти.

Однако сообщать об этом леди Броктон было совсем не обязательно. Проницательная женщина, видимо, и так догадывалась о многом.

После десяти дней проживания в гостевой комнате Калли, отмытая, вылощенная и обмеренная с головы до ног, чувствовала себя вполне счастливой и готовилась продемонстрировать, что может вести себя как степенная, добропорядочная девушка.

Единственным, что омрачало ее существование с первого дня и поныне, был Саймон Роксбери, виконт Броктон. Она не любила его. Ей нравилась его мать, нравились слуги, друзья, его дом. Но этот мужчина ей не нравился. Ни капельки.

Прежде всего из-за его надменности. Кроме того, виконт оказался чересчур властным и многословным. Ему ничего не стоило заговорить человека до смерти. Грубый тщеславный диктатор, неспособный никого любить, разве что мать. И возможно, бесчестный. Не то что возможно, а даже наверняка. Выкрадывает людей прямо на улице, запирает в своем доме и держит, как будто имеет на это право. И можно не сомневаться, что такой тип не испытывает никаких угрызений совести.

Красота виконта только усугубляла ее неприязнь, как и желание порисоваться. Возьмется нарочно ерошить волосы, чтобы все видели, как он взволнован. Хочет казаться невинным. И до боли обаятельным! Умеет пустить пыль в глаза.

Знает, хитрец, как красит его слегка загорелая кожа. При улыбке она собирается морщинками вокруг глаз, и это придает им особую привлекательность. Калли раздражалась, понимая, что потому он и улыбается так часто.

И еще он, видно, гордится своим ростом, оттого так демонстративно смотрит на нее сверху вниз. При этом кичится своей одеждой, специально выбирая позу, подчеркивающую великолепный покрой его костюма. Вероятно, все эти приемы не раз побуждали тупоголовых молоденьких барышень взирать с почтением на такого элегантного мужчину. Нетрудно представить, как он во время прогулки прикасается кончиками пальцев к своей касторовой шляпе и покручивает боярышниковую трость.

Одним словом, виконт — человек опасный и неприятный. Но необходимо его использовать и, в свою очередь, позволить ему делать то же, в определенных пределах, разумеется, поскольку работать придется сообща. Конечно, она должна быть ему признательна за возможность выезжать в свет и попасть в «Олмэкс». Но с другой стороны, это не какой-то вид подарка. «Олмэкс» предусматривался и собственным планом виконта.

Так что никаких благодарностей! Она просто выполнит то, что обещала. А когда Ноэль Кинси будет наказан, уйдет. Без оглядки. Без угрызений совести. Без всякого сожаления. Виконту Броктону нужен помощник, некий безликий человек, и не более.

Подумав об этом, Калли улыбнулась. Да, он не воспринимает ее как личность и вообще на нее не смотрит. Только когда она доводит его до белого каления, он начинает ее замечать.

К счастью, она знает, как вывести виконта из себя. Если бы она захотела, то могла бы это сделать, и даже не раз. Самыми разнообразными способами.

Если бы захотела… Но зачем?

Впрочем, причина-то найдется.

— Шейла Ллойд, — чуть слышно пробормотала Калли. Женское имя, упомянутое только однажды, сейчас назойливо вертелось в голове.

— Ты что-то сказала, Калли? — спросил Лестер, усаживаясь по-турецки на полу с блюдом слив на коленях.

— Ничего достойного, чтобы повторять, — быстро сказала она, мысленно награждая себя шлепком за глупые мысли. Что ей эта Шейла Ллойд? Замужняя женщина, если она правильно поняла слова виконтессы. Впрочем, ей совершенно безразлично, кем заполнена жизнь Саймона Роксбери!

— И долго ты будешь ходить раскрашенная, как клоун? — Лестер скорчил смешную рожицу. — Отнимаешь мою пищу своими масками. Не дело переводить клубнику на подобную ерунду.

Калли облегченно вздохнула, благодарная другу, что он отвлек ее своим подтруниванием. Подсыхающий бело-розовый панцирь стягивал кожу и мешал говорить. Она наморщила чешущийся нос и опустила глаза на руки. Они тоже были щедро намазаны сладко пахнущим липким снадобьем.

— Имоджин уверяет, что лицо почти очистилось, — сказала Калли неподвижными губами. Теперь она поняла, какое это непростое дело — избавиться от нескольких веснушек, приобретенных за время прогулок без зонтика. Хотя не могла же она ходить по городу в штанах и с зонтиком! Это выглядело бы ужасно нелепо. Но раз Имоджин хочет, чтобы веснушек не было, нужно заставить их исчезнуть. — Твой нож при тебе?

— Смотря для чего. — Лестер поднял брови, притворно ужасаясь. В нем пропадал великий комик — одно из качеств, за которые Калли его обожала. — Кого ты собралась убить?

— Глупыш! — сказала Калли. — Нож нужен мне совсем для другого. Ох, как зудит! — Поддавшись почти непреодолимой потребности, она поскоблила пальцем кожу возле левого виска. — Теперь немного полегче, — вздохнула она. — Я подумала, ты мог бы отрезать мне ломтик сливы, а то, пока высыхает это месиво, я не могу открыть рот больше чем на дюйм. Скоро придет Имоджин и примется сдирать с меня шкуру полосками.

Лестер понимающе кивнул.

— Извини, но ножа тебе не будет. Я полагаю, нужно просто подождать. Воздержание полезно для души. Виконтесса сказала это сегодня утром, когда Робертс накладывал ей вторую порцию яичницы. Довольно странно, тебе не кажется? Мне также не нравится, что ты называешь ее сиятельство Имоджин. Это не совсем тактично.

— Я с тобой совершенно согласна, — честно призналась Калли, направляясь к зеркалу изучать собственное отражение, как будто это могло способствовать высыханию крема. Она шагала, смешно поднимая ноги, так как ей мешал тянувшийся сзади слишком длинный и широкий халат Имоджин. — Сама бы я не посмела, это ее желание. Недавно я обратилась к ней, как требует ее титул, так она после этого перекидала в меня с полдюжины сахарных абрикосов. Приходится потихоньку приучаться к фамильярности. Пока пообщаемся так, а когда все образуется, конечно, я буду называть ее «миледи».

До конца косметической процедуры, слава Богу, оставалось несколько минут. Но если виконт Броктон и Ноэль Кинси не оценят ее героических усилий, она застрелит обоих!

Калли отвернулась от зеркала и, посмотрев на приятеля, сказала:

— Лестер, тебе ведь не нравится Имоджин? А по-моему, она просто выдающаяся личность. Знаешь, о чем я подумала? Не соединиться ли им с папой? Правда, она выше его на полголовы, если не больше, и, пожалуй, лет на шесть старше. Но вряд ли это имеет какое-то значение. В любом случае оба достаточно древние. Как ты считаешь?

— Ее светлость и сэр Камбер? — вздрогнул Лестер. — О, я так не считаю, Калли. Если она своей писаниной сумела обмануть его и моего папу тоже, представляешь, чем это кончится? Он проведет остаток лет на конюшне, напиваясь тайком до бесчувствия. Да он сбежит прямо от венца, как только поймет, что связался с этой… Уф-ф! Даже слова не подберу…

— О, продолжайте, Лестер! — промурлыкала виконтесса, только что вошедшая в комнату и одной рукой еще державшаяся за щеколду. — С кем же? Старой мегерой? Или хуже?

Лестер покраснел. Лицо его стало лишь чуть светлее лежавших на подносе слив.

— Калли! — Он умоляюще взглянул на девушку.

— Видимо, мегерой, — сказала Калли словно нечто само собой разумеющееся. И даже осмелилась улыбнуться виконтессе, пока та, очищая ей кожу, посыпала халат тонкой бело-розовой пудрой. — Но он любит вас, Имоджин. Правда ведь, Лестер?

— О да, да! — Поднимаясь с пола, Лестер опрокинул блюдо. — Я вас обожаю, как родную мать! Клянусь вам! — Он изловчился, схватил сливу и, потерев ее о сюртук, протянул виконтессе. — Они восхитительны. Правда.

— Олух! — рявкнула Имоджин, хватая сливу и откусывая от нее приличный кусок. Затем она отослала Калли мыть лицо и руки в тазике за китайской ширмой в углу. — Дети мои, не могу вам передать, насколько моложе я себя чувствую все то время, пока вы у меня под надзором. Постоянно что-то делаю, занята целый день. Это замечательно! Калли, вы не забыли, что через час приезжает мадам Иоланда?

Калли зачерпнула побольше воды, чтобы умыть лицо. Частицы клубнично-сливочного снадобья попали ей в глаза. Она поморщилась и, стараясь сдержать слезы, взяла со столика полотенце. Высунув из-за ширмы голову и плечи, она вытерла лицо и посмотрела через комнату на виконтессу.

— Мадам Иоланда?

— Она уложит вам волосы, — пояснила Имоджин. — Мне ее рекомендовали, дорогая. — Она принялась облизывать пальцы от остатков сливового сока, натекшего, пока она высасывала мякоть, потом вынула изо рта косточку и швырнула ее в направлении холодного камина.

Ей удалось попасть точно в центр кучки с пеплом. Лестер, вдохновленный метким броском виконтессы, немедленно послал свою косточку туда же. Его рука оказалась менее уверенной. Косточка, не долетев до цели, звякнула о железную подставку для дров.

— Дуралей! — любовно пожурила его Имоджин и снова повернулась к Калли: — В последнее время ее хвалят все больше и больше.

Калли отвернулась, чтобы положить полотенце, и, стоя спиной к виконтессе, спросила:

— Имоджин, эта мадам Иоланда причесывает и вас?

— Нет-нет. Кэтлин достаточно хорошо справляется со своей работой. А что?

— Да нет, ничего. Просто я волнуюсь, когда кто-то трогает мои волосы. — Девушка вышла из-за ширмы и, сделав бесстрастное лицо, снова посмотрела на виконтессу. Ее кудри медно-желтого цвета подошли бы женщине помоложе. И не такой родовитой. — Имоджин, может, сегодня вы сделаете исключение и мы обе воспользуемся услугами мадам Иоланды? Сначала вы, а потом я. Тогда мне будет не так… боязно.

— Лжет не лучше вас, Лестер, — сказала леди Броктон, — хотя и считает себя отчаянной авантюристкой. — Виконтесса опустилась в кресло. Лиловое с белыми штрипками платье раздулось вокруг мощного торса, как баллон под напором ревущего горячего воздуха в Гайд-Парк-корнер. — Саймон, кстати, ненавидит этот цвет. Я думаю, Кэтлин не очень расстроится, если я позволю мадам Иоланде заняться нами обеими. На этот раз я хочу попробовать что-нибудь из красной гаммы. Это привлечет внимание джентльменов к моей голове и отвлечет от фигуры. Я полагаю, это поможет мне произвести впечатление на графа. А вы что думаете, Лестер? Как вам мой трюк?

— Я… я не знаю. — Лестер усердно изучал ковер, страстно желая провалиться сквозь него и избавиться таким образом от общества виконтессы. — Из красной гаммы? Право же, мэм, я не очень силен в…

— Поздравляю, Лестер, — сказала Имоджин, теребя свои пышные кудри. — Вы тактичнее моего сына. Саймон говорит, что я похожа на канарейку во время линьки. Ни больше ни меньше. — Она вздохнула и посмотрела на Калли. — Я всегда была шатенкой и жила не тужила, пока не начала появляться седина. Если мадам Иоланда не сможет вернуть мне прежний цвет, что вы думаете по поводу тюрбанов? Они прелестны, но я понимаю, что это для несчастных пожилых дам, которые оставили всякие матримониальные надежды. Нет уж, дудки! Мое время еще не вышло. Не перевелись еще на земле горшочки с краской!

Калли наклонилась подобрать сливы, валявшиеся на ковре, потерла одну о бедро и со смаком откусила. Она жевала сладкий фрукт и размышляла над услышанным, озадаченная упрямством леди Броктон.

— Имоджин, почему вы так боитесь быть вдовствующей виконтессой?

— Вам этого не понять, потому что вы молоды и думаете, что останетесь такой навсегда. Вот я смотрю на вас… — Виконтесса вздохнула и покачала головой. — Кажется, только вчера мы с отцом Саймона проводили свои дни, радуясь жизни. А сегодня я старая высохшая слива — вдова, вынужденная сидеть на краю зала и наблюдать, как веселятся другие, как жизнь проходит мимо меня. Слово «вдова» стало приставкой к моему титулу. Мне остается удалиться в деревянный домик и там сгинуть. Или начать собирать кошек, чтобы они своими отвратительными когтями карабкались по шторам и шастали по моему лучшему атласному покрывалу. Но я хочу, чтобы в моей постели был мужчина, а не клочья кошачьей шерсти, вот так.

— О нет, это не для моих ушей! — Лестер, нагнув голову и пряча пылающие щеки, направился к двери. — Папа непременно сказал бы, что я не должен слушать подобные вещи.

— Сядьте! — приказала Имоджин и взмахнула рукой, сплошь унизанной кольцами. — Здесь не прозвучало ничего неприличного. Все, что я говорю, — это жизнь. Жизнь, мои юные друзья! Мужчина и женщина испокон веку услаждают друг друга в постели под простынями. О, вы, наверное, думаете, что ваши мамы нашли вас обоих в капусте?

Лестер бессильно опустился в полосатое атласное кресло и уставился в потолок.

— Я предпочел бы не думать, где меня нашли, мэм. И уж во всяком случае, держать свои представления при себе. Это бессознательно — высказывать вслух такие вещи.

— Ты имеешь в виду — бессовестно, Лестер, — поправила его Калли, стараясь не захихикать, так как видела, в каком замешательстве он пребывает. — Хотя я считаю, это сказано слишком сильно. — Она повернулась к виконтессе: — Имоджин, но ведь вы все это навыдумывали. Я имею в виду ваши мнимые тревоги. В действительности вас не волнует ни вдовство, ни то, что сын может жениться. Вы даже сами пытаетесь сосватать ему меня. Все эти разговоры о горькой вдовьей участи не более чем блеф. Вы просто боитесь упустить последний шанс… ну… как бы это сказать… насладиться под простынями, выражаясь вашими словами. Хоть вы и не говорите прямо, по сути, это так, не правда ли?

— О Боже милостивый, заставь их остановиться! — простонал Лестер, роняя голову на руки и затыкая уши. — Пожалуйста!

— Я знаю, у вас острый язычок, Калли, — сказала виконтесса, ударяя ладонями по коленям. — Естественно, я не обсуждаю эти вещи с Саймоном. Сыновья, по-видимому, не способны понять своих матерей. Они думают, нам бы все вышивать домашние туфли да сплетничать.

Лестер испустил сдавленный звук и закашлялся, точно подавился, хотя уже добрые пять минут не клал в рот ни крошки.

— Сынок, я почти закончила, — ободряюще сказала Имоджин. — Крепитесь. Но знаете, Калли, у меня есть некоторые основания для опасений. Предположим, что Саймон женится прежде, чем объявится подходящая партия для меня, и я не успею завершить дело. Что тогда? Я уже не в том возрасте, чтобы нежно поглядывать на конюших. Несколько лет назад я еще могла. И я слишком горда, чтобы умолять. Как только к моему титулу добавится «вдовствующая» — моя жизнь кончена. Почтенная старая дама, Калли. Вдумайтесь, что это значит! Слишком стара для ложа, но слишком молода для гроба!

— Это невыносимо! — воскликнул Лестер, вскакивая. И бросился бегом к двери, распахнув ее с такой силой, что она стукнулась о стену и потом захлопнулась за ним.

Имоджин усмехнулась.

— Не знаю, как вы, а я думала, он никогда не уйдет, — сказала она, усаживаясь на подушки. — Я полагаю, следующий вопрос, раз уж мы так разговорились, будет касаться вас с Саймоном. Вы, верно, хотите знать, почему я считаю, что вы составите друг другу пару еще до окончания сезона? И почему меня не беспокоит такое развитие событий?

Калли подтянула кушак и принялась теребить кисточки на концах.

— Поскольку вы ни словом не обмолвились об этом, — ответила она, — с того дня, как мы встретились, я надеялась, что вы забыли о своем намерении.

— Ну нет, я не забыла, — довольно сообщила Имоджин, опираясь на подлокотники, чтобы подняться с кресла. — Вы, и только вы. Это совершенно ясно. Как вам известно, Саймон не собирается жениться. Он говорил это так часто, что сам себя убедил. Но не меня. Особенно после того, как я прочитала прошлой зимой эту Остин. Впрочем, Остин тут ни при чем, не считая того, что мой ум сосредоточился на неизбежности судьбы. Я имею в виду Саймона. И потом, та книжка заставила меня получше присмотреться к работникам конюшни. Убогая компания! Во всяком случае, я вдруг осознала, что чаша моя еще не испита и счастье снова возможно. Я не безвольная комнатная кошечка. И вы тоже, Каледония Джонстон. Как спутник жизни, мужчина не так уж нам и нужен, но, черт возьми, обладать им совсем недурно!

— Зачем?

Имоджин взяла Калли за руки, подвела к кровати, притянула на край и уселась вместе с ней.

— Каледония, сколько вам было лет, когда умерла ваша мама?

— Двенадцать. — Калли повернула голову, глядя краешком глаза на виконтессу. — Но какое это имеет значение?

— Огромное, я бы сказала. Я хорошо изучила мужчин и знаю их манеру разговаривать с юными дочерьми — ничего толком не объяснят, будут заикаться и спотыкаться на каждом слове. А ваша гувернантка? Она вам ничего не рассказывала об интимных отношениях между мужем и женой?

Калли казалось, что ее щеки стали такими же пунцовыми, как чуть раньше у Лестера.

— Моя гувернантка учила меня арифметике и географии, а также как держать спину и красиво есть суп. Но это вовсе не значит, что мои познания остались в пределах кругозора мисс Хейверли. Я видела животных на природе, если вы это имеете в виду, и понимаю, чего требует естество. Потом… я не раз слышала, как хихикали горничные в спальне моего отца, когда я бегала ночью на встречи с Лестером, чтобы кататься под луной и ловить в пруду лягушек. Ведь вы об этом спрашиваете?

— Об этом самом. Я не верю, что существуют женщины, неспособные наслаждаться тем чудом, которое связано, как вы сказали, с естеством. Но я верю, что среди нас есть такие, кому дано более других извлекать наслаждение из этого чуда и кто более других склонен искать приключений в жизни. — Виконтесса стиснула Калли руки. — Вы, девушка, одно из этих счастливых созданий. Вы держите жизнь обеими руками, как всегда делала я. Вы радуетесь ей, вам доставляют удовольствие приключения. Вам хочется рисковать, в вас есть смелость, огонь и вдохновение. Вы чертовски хорошенькая маленькая плутовка, а я так же неприглядна, как огромная грязная изгородь. Но если бы не этот проклятый факт, я побожилась бы, что вы моя дочь. И я готова поклясться: вы — то, что нужно Саймону. Вот почему я желаю видеть его женатым на вас, даже прежде чем я найду кого-то для услады собственного тела. Я уже ликую по этому поводу. — Виконтесса снова сжала Калли руки, затем встала и, отвернувшись, добавила: — Разумеется, он не видит ничего дальше своего носа, как и его отец. — Она опять повернулась и придвинулась совсем близко к Калли. — Мой сын все это затеял только для того, чтобы разделаться со своим Филтоном. Вот почему вы заперты здесь. Мы позволим Саймону оставаться в неведении. По крайней мере до поры до времени. Пока я не отхвачу себе что-то стоящее! Мы-то с вами лучше знаем, кому что надо, правда, девушка?

— Я ничего не знаю и знать не хочу о таких вещах! — воскликнула Калли, перекатившись на кровати, чтобы не видеть улыбки Имоджин. Она перекатилась еще два раза и опустила ноги на пол с противоположной стороны кровати. Затем встала во весь рост, прямо, как только могла, и обернулась слишком широким халатом. — Если бы я знала, то в тот же миг ушла бы из этого дома и сейчас уже нашла бы себе другой пистолет!

Имоджин только пожала плечами.

— Ну что ж, идите, девушка, — сказала она, потупив глаза и всеми силами стараясь изобразить покорность. Однако, проигрывая сражение, она полезла в карман, вынула сложенный листок, развернула его и протянула Калли. — Слуга внизу ждет ответа. Вот, читайте. Это письмо вашего отца.

Калли посмотрела на листок так, будто бумага могла ее укусить, и обхватила себя руками.

— Вы мне его прочитаете, — сказала она, чувствуя, как заколотилось ее сердце. Она вообразила, что герцогиня могла написать ее отцу и что отец ответил.

Имоджин сложила листок и положила обратно в карман.

— Нет надобности читать, так как я могу воспроизвести по памяти. Хотите послушать, как это у меня получится? «Дорогая виконтесса Броктон…» Так официально и вместе с тем несколько интимно, вы не находите? Итак, продолжаю. «Я только что вернулся из отъезда и обнаружил исчезновение Каледонии. К счастью, в доме меня ожидал ваш слуга, который успокоил мое встревоженное сердце. Он сообщил мне, где она. Думал ли я когда-либо, что вы спасете мою любимейшую дочь и этого безмозглого Лестера Плама! Кто бы предположил с их стороны такое легкомыслие, как попытаться пересечь переполненную дождями реку в убогом фургоне! У Каледонии всегда была тяга к самым безрассудным увеселениям, примером тому этот опрометчивый вояж. Когда Лестер Плам предложил ей прокатиться в поместье ее тети, Каледония, несомненно, думала, что отправляется в небольшое путешествие. Так по собственной глупости они оба попали в беду. Но спасибо судьбе — она привела их в Лондон, а Лестер даже смог лечиться у вашего личного врача. Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Выражаю вам свою искреннюю признательность». Возможно, я упустила слово или два, но думаю, что воспроизвела письмо близко к тексту.

— Вы написали ему, что вызволили нас с Лестером из реки? — Калли прохаживалась вокруг ножки кровати, держась рукой за столбик. — Как изобретательно! И скажите, насколько серьезна травма Лестера? Он выживет?

Виконтесса снова пожала плечами:

— У него сломана рука. Только одно крыло — ничего страшного. Мы сделали перевязку, разорвав одну из моих нижних юбок. А поскольку я торопилась в Лондон, мне показалось проще продолжить наше путешествие, нежели поворачивать назад, чтобы вернуть домой двух беглецов. Я вполне могу чувствовать себя героиней. В конце концов, вы оба доставили мне немало неудобств. Вот второе хвалебное послание, от отца Лестера, где он объявляет меня чуть ли не святой. Как бы то ни было, я убеждаюсь, что ваши отцы — самые доверчивые джентльмены во всей Англии.

— Да, если учесть обстоятельства. — Калли с рассеянным видом обошла столбик и принялась расхаживать по комнате. — Папы не было дома, поэтому он резонно предположил, что я отправилась вместе с Лестером. Лестер и раньше ездил в Лондон, поэтому его отец не видел ничего необычного в том, что он задерживается. И сейчас он, наверное, улыбается во весь рот, узнав, что его сын так удачно приземлился на Портленд-плейс. Воображаю, что чувствовали наши родители, получив письмо с гербом на воске. Думаю, они более чем охотно приняли бы любые объяснения на такой бумаге.

Калли взглянула на виконтессу и продолжила:

— Если бы я сказала, что хочу отсюда уехать, то покривила бы душой. С меня сняли мерки, мне заказали прекрасные платья. Впереди балы в «Олмэксе». Наконец, у меня появилась перспектива посмеяться над графом Филтоном. Ваш сын говорит, мое мнимое наследство так одурманит графа, что он не заметит, как будет разорен. Я предвижу, какое наслаждение доставит мне каждый момент игры. Но ваше желание видеть меня замужем за виконтом делает все это невозможным. Для меня это слишком. Вы понимаете, Имоджин?

— О да, я прекрасно понимаю, — согласилась виконтесса, явно фальшивя. Она склонила голову набок, услышав царапанье в дверь. — Когда я введу вас в общество, мне будет вполне достаточно, если, сопровождая вас, я привлеку к себе внимание нескольких джентльменов моего возраста. Конечно, если это не помешает планам Саймона. Право же, я не так глупа, чтобы упустить свой шанс. Ну ладно, этот разговор мы продолжим позже, а то, кажется, пришла мадам Иоланда. Но вы должны оказать мне содействие. Понимаете?

— Целиком и полностью, Имоджин, — согласилась Калли, плотнее запахивая халат. Она так и знала, что ничего ей не докажет, Имоджин не переговоришь. — Я уверена, Лестер тоже вас поддерживает и забудет все, что слышал. В данную минуту он, наверное, уже стоит на коленях и молит милости Божьей на это забвение.

— Несчастное бесхребетное создание, — сказала виконтесса, цокая языком. — Странно, но я все больше к нему привязываюсь. Он сейчас очень хорош, с новым гардеробом. Мне стоило большого труда удержаться и не послать Робертса с заказом к Вестону, чтобы сделать большой синий бант. Мы могли бы повязывать его молодому человеку вокруг шеи.

— Вы говорите о Лестере, как о домашнем животном, — запротестовала Калли, подлетая к двери, чтобы впустить мадам Иоланду. — Как вам не совестно, Имоджин! — Но она не смогла удержаться от улыбки, обескураженная саркастическим замечанием виконтессы.

— Он и есть домашнее животное. Прежде — ваше, а теперь и мое тоже. И мы напополам дарим этому глупому созданию нашу любовь. О, взгляните! Это вовсе не мадам Иоланда. Робертс принес вам коробки. Вероятно, первые несколько вещей из вашего нового гардероба. Замечательно! Вы наденете их к обеду. То-то Саймон будет доволен!

У Калли не хватило духу сказать своей благодетельнице, что она в этом сильно сомневается. Саймону Роксбери безразлично, выйдет ли она в бриджах или в шелковом платье. Или даже совершенно нагая, с розой в зубах. Ему нет до этого никакого дела, иначе за эти дни он нашел бы какой-то способ поговорить. Но виконта вполне устраивало, что его мать взяла на себя руководство подготовкой «орудия», которое он собирался применить против Ноэля Кинси.

Калли это тоже устраивало. Ради Бога!

Во всяком случае, она каждый раз повторяла это про себя, поглядывая на Саймона из-за гардин, когда он, будь то днем или вечером, уезжал из дома, не думая о ней. Элегантный и самоуверенный, он проходил по тротуару и садился в карету, чтобы посвятить себя любимым развлечениям.

Глава 7

Сегодня я совершила восхождение явно не той дорогой.

И это проклятие постигает меня каждый раз.

Миссис Афра Бен[10]

Англия остро нуждалась в дожде, и она его получила. Все утро дождь лил как из ведра. Вообще Саймону казалось, что большую часть года он провел, лавируя между каплями, падающими с неба, и лужами на земле. Все остальное время он слушал роптания Силсби о плачевном состоянии сапог, вечерних туфель, рейтуз и капюшонов хозяина, неизменно возвращавшегося в плаще с забрызганным грязью подолом и мокрыми плечами.

Из двух бед вторая была худшей. Видимо, поэтому, осторожно переходя через улицу, ведущую к «Уайтсу», Саймон больше внимания уделял мостовой, нежели звукам. Его уши лишь вскользь отметили стук копыт и колес приближающегося экипажа. Вглядываясь в лужи, оставшиеся после ливня, Саймон думал, почему городские власти не распорядятся рыхлить киркой улицу на отдельных участках и спускать воду? Кому нужны насыпанные булыжники или крупный уголь?

И тут он услышал тяжелые глухие удары и нарастающий гул гневных голосов. Он поспешил к тротуару, чтобы оттуда оглянуться назад, и получил ответ на свои вопросы. По улице мчалась канареечного цвета карета, а на нее с обеих сторон, словно град, сыпались булыжники.

— Принни, — сказал Броктон чуть слышно, когда карета пронеслась мимо. Принца-регента сопровождали полдюжины всадников, делающих все возможное, чтобы сдержать испуганную упряжку. Кучер, используя свой кнут, понукал лошадей и требовал освободить дорогу. — Эх, человече, имел бы ты здравый смысл, оставался бы за своими засовами в Карлтон-Хаусе. Там твои подданные не смогли бы досадить тебе своими маленькими знаками внимания.

Четверо или пятеро мужчин, судя по виду, уволенные фабричные рабочие, побросали в карету его высочества остатки булыжников, подобранных для этой цели с мостовой. Прежде чем охранники из собственной гвардии принца успели отреагировать на атаку, рабочие добежали до ближайшей аллеи и вскоре исчезли.

— Черт бы тебя побрал! — закричал Саймон, когда один из конников, заезжая с фланга, обдал его фонтаном грязных брызг. — Теперь я и сам готов запустить несколько булыжников. Будь я проклят, если этого не сделаю! — Он поднял кулак и погрозил всаднику, ускакавшему следом за каретой.

— Что, дружище, некоторые затруднения? — сказал выросший сзади Арман Готье. — Принни следует предупреждать о себе, прежде чем куда-нибудь выезжать. Тогда бы мы все остались в помещении, чтобы не оказаться под перекрестным огнем. А может, он наконец передумает тратить свои деньги на безделушки вроде этого заморского экипажа. Желтый? Не самый удачный цвет для кареты. К тому же слишком узнаваемый. Как ты считаешь?

Саймон со всем усердием отчищал панталоны от грязи тонким батистовым платком. Ничего более омерзительного с ним еще не случалось. Он прервал свое занятие и, посмотрев на изысканную — и чистую — одежду своего друга, проворчал:

— Хотел бы я знать, Арман, как он тебя миновал? Ты был не более чем в пяти шагах от меня. Сегодня просто какой-то проклятый день, я бы сказал. Сплошное невезение!

Двое мужчин проследовали в «Уайтс». Они направились к окну с эркером, приветствуя по пути знакомых. Арман прошел немного вперед, прокладывая путь.

— Знаешь, Саймон, ты упомянул о невезении, — ответил он, — но я заметил это не только сегодня. Мне кажется, все началось с той ночи на Керзон-стрит, с момента твоего похищения. После того, как ты оказался в руках нашей дорогой мисс Джонстон.

Броктон подошел к другу, прожигая глазами его затылок с угольно-черными волосами.

— Она не похищала меня! — проскрежетал он сквозь зубы, когда они заняли свои места. И, кивком приветствуя Бартоломью, добавил: — Я позволил себе быть похищенным.

— Конечно, позволил, — ласково промурлыкал Арман. Саймон вдруг понял, почему так много их общих знакомых мечтали поквитался с Арманом Готье на ринге. Но никто не осмеливался сделать это, кроме него самого. Однажды, во время исключительно красивого боя в «Джексоне», он отправил своего друга в нокаут.

— Позволил или сдался — не суть важно, — улыбнулся Саймон, снова обретя чувство юмора. — Она направила пистолет прямо мне в нос, так что у меня не было выбора. Хотя, вероятно, я мог бы одержать верх, если бы мы проехали на несколько миль больше. Или если бы я выпил на пару бокалов меньше. Шампанское притупило мои чувства. Ну, Боунз, — продолжал он, улыбаясь другу, — а как ты сегодня?

— Суше, чем ты, Саймон, — ответил Бартоломью, подмигивая Арману. — Не могу поверить, что ты не слышал, как приближается карета Принни. Я наблюдал за тобой отсюда и видел, как ты подскочил, когда тебя обрызгали. Ты здорово прыгаешь. Что скажешь, Арман? Ставлю на него против лягушки, которую мы поймаем в парке, — кто выше?

Я думаю, на такое пари найдемся по меньшей мере три охотника.

— Три? А я думаю — дюжина! Две дюжины, если ты обещаешь выиграть три из пяти прыжков, Саймон. — Арман выразительно вскинул брови.

— Временами мне кажется, что вы, с вашей преданностью и трогательными шутками, — моя единственная опора в жизни! — с улыбкой сказал виконт, постукивая пальцами по затылку. Приняв от слуги бокал с шампанским, он сделал большой глоток прохладного пузырящегося напитка и продолжил: — В противном случае я бы, кажется, сошел с ума после этих десяти дней. Но, слушая вас двоих, я чувствую себя последним нормальным человеком во всей Англии. Или по крайней мере единственным здравомыслящим обитателем Портленд-плейс, — добавил он мрачно.

— Значит, ты так и не видел ее? — Бартоломью обхватил подбородок руками, упираясь локтями в стол, и наклонился вперед. — Нет? — Он надеялся, что окажется прав, так как уже заключил пари, что было совершенно в его характере. Они с Арманом поспорили на пятьдесят фунтов, как скоро их друг выломает дверь в спальню Каледонии Джонстон, перешагивая, если потребуется, через избитое и покалеченное тело матери.

Бартоломью ставил на воскресенье. Арман считал, что конец противоборства Броктона и его выдающейся матери наступит сегодня. Еще двенадцать часов — и пятьдесят фунтов попадут в карман Бартоломью. Он уже знал, что купит на выигрыш прекрасную кобылу, на которую положил глаз в Татте.

— Ты хороший человек, Саймон. Хороший. Я восхищаюсь твоим терпением.

Виконт никогда не участвовал ни в каких пари, но знал своих друзей так же хорошо, как они знали его. Прищурив глаза, он посмотрел по очереди на какого, полагая, что просчитал все правильно.

— Вы меня удивляете, — твердо сказал он, допивая шампанское одним глотком. — Можно подумать, что ни один из вас не способен найти себе лучшего занятия, чем заключать глупые пари на мою жизнь.

— Мы и не заключаем, — сказал Арман, поправляя кружево на своих манжетах. — А жаль. Нет, правда, Саймон. Мы просто пожевывали тут немного и ждали тебя, чтобы приступить к осуществлению твоего маленького плана. Филтона, конечно, здесь нет, но нужно же когда-то представить обществу твою крошку, а то сезон закончится. Я готов пожертвовать собой, чтобы вывести ее на первый танец. Разве я еще не говорил?

— Возможно, я обману ее надежды играть какую-то реальную роль в моем плане, — сказал Саймон, видя глумливый блеск в глазах Армана и делая ему поблажку, хоть и не понимая почему. — Но это не значит, что я позволю тебе вольности в отношении девушки. Не в ее годы, Арман. Она слишком юна для тебя, поэтому ты не поведешь ее ни на какой танец. Только через мой труп. Понял?

— Ты сможешь прыгнуть так далеко, Арман? — спросил Бартоломью, подзывая слугу, чтобы он наполнил его бокал. — Саймон не такая уж глыба. Определенно не такой круглый, как Олванли, например. Или чудовищно грузный, как наш Принни. Так что подумай. Если ты встанешь рядом с Саймоном, потребуется значительный рывок прямо со старта, учитывая, что…

— Замолчи, Боунз! — одновременно сказали Арман и Саймон.

Бартоломью откинулся в кресле, уткнувшись подбородком в шейный платок, но, несмотря на поражение, по-прежнему широко улыбаясь своему остроумию.

Саймон почувствовал на себе изучающий взгляд Армана.

— Ты увлечен ею, не так ли? — спокойно спросил Готье. — Она очаровала тебя — маленькая шалунья, владеющая пистолетом.

— Очаровала? Я увлечен ею? — Саймон покачал головой. — Не будь глупцом, Арман. Она почти дитя. Просто норовистый ребенок. Я старше ее на добрую дюжину лет. Это с одной стороны, а с другой — крошка вообще мне не очень нравится. Вдобавок ко всему моя мать слишком ее любит. Из-за одного этого я охотно оставил бы этот безумный план и выпроводил ее домой, чтобы ее безмозглый папаша сам с ней разбирался.

— Она тотчас ускользнет обратно, чтобы всадить пулю в Филтона, — сказал Бартоломью. — И кончит в ужасной камере, отбиваясь от крыс. Это точно. Ты правильно сделал, Саймон. В самом деле правильно. Ты уберег ее от беды. Это разумно, хотя, конечно, ужасно нечестно с твоей стороны. Представляешь, что будет, когда она поймет, как ты ее обманул?

— Честно говоря, Боунз, я предпочитаю не думать об этом. — Броктон закрыл глаза и вздохнул. — Сегодня она должна выйти к обеду. Мать собиралась выпустить ее четыре дня назад. Все это время я повторял Имоджин, что больше не потерплю проволочки.

Он снова открыл глаза и увидел, как Бартоломью уставился на неожиданно заулыбавшегося Армана. Саймон тоже посмотрел на него и в следующий миг осознал, что происходит. Они снова заключили пари. Не то чтобы это имело для него значение — ни в малейшей степени, но на сей раз он знал, кто выиграет эту особую ставку.

— Моя мать ждала, пока у крошки отрастут волосы, — продолжал он, как будто его еще кто-то слушал. — Их так обкорнали, что любая прическа исключалась. Потом Имоджин настояла на наведении красоты разными женскими способами. Я ничего не мог с ней поделать, она даже обсуждать это не желала.

Виконт взял свой бокал. Удивительная точность! Достаточно простого напоминания о дополнительном вознаграждении, чтобы так налить — вровень с каемочкой, в одном дюйме от краев.

— Разумеется, я решительно предостерег нашу дражайшую Имоджин против краски, — добавил он, уверенный, что друзья снова следят за ним.

— Конечно, — рассеянно поддакнул Арман, и все трое молча кивнули, подумав о волосах виконтессы. — Мы приглашены на сегодняшний обед? Должен признаться, было бы довольно любопытно взглянуть, какое чудо сотворила твоя дорогая мать, на что ушло целых десять дней.

— Как только придут счета, я пришлю их тебе, чтобы остановить вопросы, — сухо сказал Саймон и поспешил сменить тему: — Боунз, что слышно про тетушку Филтона? Ты общался с его друзьями, как собирался? Разумеется, я не желаю бедняжке раньше времени сойти в могилу, но, так или иначе, хотелось бы, чтобы этот негодяй скорее вернулся в город.

— Леди тянет с решением, — ответил Бартоломью вздыхая. — Это последнее, что мне удалось узнать. Но есть и хорошие новости. Она, похоже… гм… не очень-то ему благоволит, как полагали все, включая самого Филтона. Немного везения — и наш друг может остаться без гроша. — Он поднял свой бокал, предлагая молчаливый тост за благоразумие пожилых дам. — Мне положительно нравятся эти слухи, а вам? Саймон? Арман?

— Если хочешь, тебе на радость мы все наденем чепцы, — насмешливо сказал Саймон. — По крайней мере на две недели. А потом начнем изображать старух и шепотом обсуждать в гостиных местные сплетни. Тогда ты, наверное, будешь счастлив, Боунз.

Бартоломью покраснел до корней волос.

— Вообще-то мне это нравится, — заметил Арман, одновременно с улыбкой глядя на стушевавшегося Бартоломью. — Я имею в виду Филтона. Бьюсь об заклад, он уже наделал трат в надежде на тетушкины деньги.

— Зная его, могу утверждать, что ты попал в яблочко, — задумчиво произнес виконт. — В расчете на новые вливания он станет еще расточительнее. Он достаточно богат, но любит сорить деньгами и в то же время часто забывает платить своим кредиторам. Месяц назад я аккуратно навел о нем справки у своего виноторговца. Оказывается, граф тоже пользуется его услугами. Торговец отзывался не слишком лестно. Правда, он не решается ему отказать, так как боится потерять клиента. Но это уже его забота — продавать или не продавать товар неплательщикам. В одном случае будешь и дальше нести убытки, в другом — рискуешь не получить ни гроша из старого долга.

Бартоломью выдвинулся вперед и закивал:

— Выжидают, пока им кажется, что Филтон и ему подобные еще при деньгах. Правда, Арман?

— Все верно, Боунз, — согласился тот, — эти лавочники тоже хороши. Достаточно малейшего намека на то, что у джентльмена появились деньги, и они набросятся на несчастного, как мухи на свежий навоз. Бедный Шеридан так и живет с кредиторами в гостиной, с тех пор как взялся устраивать для них обеды. В его затруднительном положении это, вероятно, и будет последней каплей и разорит его окончательно.

Несколько мгновений за столом царила тишина.

— Что-то мы становимся слишком сентиментальными, — нарушил молчание Саймон. — Я даже ощущаю не который дискомфорт. Грязь на моих панталонах уже высохла. Пора отправляться обратно в Портленд-плейс, готовиться к вечеру с раскрытием великого секрета. Так что, если нет других новостей…

— Кроме той, что я решил отказаться от покупки гнедой кобылы, которую приглядел в Татте, — угрюмо пробормотал Бартоломью, сверкнув глазами на Армана, и, пока тот давился от смеха, не сводил с него взгляда, а потом наконец и сам улыбнулся своей маленькой шутке.

Калли была одета и готова выйти к обеду с первым ударом гонга. Пока же она мерила шагами спальню — очаровательная комната все больше вызывала в ней протест — и с беспокойством думала о собственной внешности.

Как она выглядит? Имоджин забежала на пару минут и, объявив, что она похожа на новенькую десятипенсовую монету, умчалась вместе с Кэтлин завершать собственный туалет. Лестер высказался без обиняков. Во время позднего чая, не давшего бедняге умереть с голоду в ожидании обеда, он набил рот сандвичами с огурцом и заявил, что она выглядит «глупо».

Лестер всегда относился к ней как к сестре и привык видеть в простеньких, скромных, типично девичьих платьицах. Калли вспомнила, что он говорил то же самое, когда ей сшили первое модное платье. Тогда он даже потерял голос. «Калли, ты ведь накинешь сверху шаль или что-то вроде этого? Нельзя же ходить с такой оголенной грудью! Так недолго и простуду схватить!»

Задумавшись, она прошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение и обеими руками взялась за лиф белого платья. Извиваясь всем телом, она попыталась поднять слишком низкий вырез на дюйм или два. Лучше на три, решила Калли, поморщившись.

Приложив ладонь к шее, она с восхищением смотрела на свою грудь. Меж двух выступающих округлостей с довольно четкими очертаниями слегка темнела смущающая ложбинка. Из-за глубокого декольте создавалось ощущение полной обнаженности, хотя спина и плечи были прикрыты, а руки — аж до запястий. Кроме того, в отличие от некоторых ее платьев, оставшихся в Дорсете, новое имело вполне пристойную длину — оно заканчивалось ниже лодыжек.

— Прекрасная ткань, — сказала Калли, размышляя вслух, — присутствует где угодно, только не там, где ей более всего следует быть.

Но на самом деле платье ей нравилось. Очень нравилось. Оно было такое мягкое и так обтекало тело! И широкая белая лента, украшенная затейливой вышивкой, тоже выглядела очаровательно. Девушка принялась прохаживаться по комнате, чтобы полюбоваться, как с каждым шагом перемещаются оборки на подоле и мелькают желтые лайковые туфли.

Она восхищалась удобством этого замечательного платья. Узкая желтая лента, пропущенная как раз под бюстом, не мешала фалдам плавно стекать с подтянутого живота и крутых бедер. Она чувствовала себя в нем почти так же свободно, как в брюках.

Но больше всего Калли восторгалась рукавами. К ним она питала особую любовь. Модистка слегка приподняла их на плече, в результате чего получилась своеобразная гофрированная манжета, в которую поместили искусственные цветы — несколько букетиков из желтого и розового шелка. И в довершение всего ее шею украшала узкая желтая полоска с бантом, где, словно в гнездышке, приютился еще один розовый бутон. Длинные концы банта элегантно свисали сбоку.

Хотя все эти ярды материи брали начало на дюйм или два ниже, чем требовалось для полного комфорта, платье выглядело прелестно.

Калли снова заглянула в зеркало, пробежав кончиками пальцев по щекам и носу. К большому огорчению Имоджин, веснушки полностью не исчезли, но Калли считала, что они почти не заметны. Да к тому же это было единственное украшение ее совершенно непримечательного лица.

Во-первых, у нее слишком высокие скулы. По крайней мере в свое время так заявила мисс Хейверли. Кроме того, она сказала, что у юной английской леди не должно быть «таких розовых и круглых, как яблоки, щек». Калли знала также, опять-таки со слов мисс Хейверли, что и ее подбородок далек от совершенства. В нем отсутствовала «мягкая округлость, присущая благородной англичанке». Четко очерченный, он слегка выступал вперед.

Видимо, мисс Хейверли была права. Калли подняла голову, копируя ее надменную позу. Но правда и то, что природа наградила гувернантку вместо одного двумя подбородками!

Все остальное не представляло собой ничего особенного. Зеленые глаза, несомненно, не такая уж редкость или экзотика. Калли больше нравились такие, как у Саймона Роксбери. Карие встречаются часто, голубые и того чаще, а у Броктона они необыкновенного цвета — цвета хереса. Очень притягательные глаза. Возможно, потому, что, когда он шутит, в них прыгают задорные искорки.

Калли повернула голову влево, чтобы увидеть в зеркале правое ухо. Благодаря мадам Иоланде оно теперь почти полностью выглядывало из-под волос. Все-таки забавная вещь — уши. У Лестера они просто восхитительны. Они так мило краснеют от мороза или когда он смущается.

У Джастина были такие же уши, как у нее, — плоские и плотно прилегающие к голове, хотя довольно большие. Поэтому он всегда тщательно прикрывал их волосами, почти до самой мочки. Он шутил, что не хочет, чтобы его путали с диким слоном. А то какой-нибудь рьяный охотник пристрелит, прежде чем он успеет объяснить, что этот физический недостаток достался ему от предков по отцовской линии.

Калли судорожно вздохнула, но не заплакала. Как ей недоставало брата! От него пришло всего два письма: первое — из Испании, второе — из Италии. Оба очень короткие. Джастин сообщал, что садится на корабль, отправляющийся в Индию. Он просил их не беспокоиться о его здоровье и обещал, что вернется с триумфом, когда станет набобом и сможет возместить сэру Камберу нанесенный урон. И все.

Интересно, что сказал бы Джастин, если бы увидел ее сейчас? Он всегда называл ее ребенком, так же как Саймон Роксбери. Но ее брат произносил это с такой любовью! И всегда касался щекой ее макушки, проходя через столовую к своему креслу. А как ласково он разговаривал с ней, играя в шахматы в те длинные зимние вечера, когда непогода удерживала его дома! Сколько часов провели они вместе, играя и разговаривая о замечательных приключениях когда-нибудь в будущем!

Теперь Джастин далеко, он едва выжил после первого приключения — неудачного приезда в Лондон с намерением удвоить небольшое наследство, доставшееся ему от матери. Длинные зимние вечера не пригодились. Он пробыл в городе не более двух недель до той роковой встречи, когда проигрался в пух и прах. Ноэль Кинси, отобравший у Джастина все до последнего пенни, принудил его дать расписку на недвижимость, уверяя, что рано или поздно удача повернется и к нему.

Калли не надеялась, что в Лондоне брата ждет удача. Судя по успехам в шахматах, Джастин, к сожалению, не обладал стратегическим умом. Калли не только превзошла его в этой игре, но уже начинала догонять в висте, которому он же ее и научил. Но Джастин был непреклонен и тогда, когда ехал искать счастья в Лондон, и потом, отправляясь в Индию. Если бы случай не свел его с Ноэлем Кинси, он не сидел бы сейчас в грязном трюме рядом с прогорклым червивым рисом! Несколько недель она так сердилась на брата, что ничего вокруг себя не замечала, потом понемногу отошла. Теперь ей оставалось только тревожиться за него и молиться, чтобы скорее увидеть его вновь.

Горячие слезы обжигали ей глаза. Она заморгала и отвернулась от зеркала. Нет, она не станет больше думать о грустном. Джастин — замечательный брат! Он осознает, что бегство из дома в действительности ничего не даст. Он скоро снова пришлет им письмо с описанием своего грандиозного путешествия и сообщит, что возвращается в Дорсет.

К этому времени она, Каледония Джонстон, уже расквитается с графом Филтоном. Так что Джастин может не беспокоиться, что при встрече будет вынужден бросить шулеру вызов.

Не державший первенства в шахматах, но игравший в вист в тысячу раз лучше, чем она, Джастин зато прекрасно фехтовал и стрелял. Занятие, конечно, полезное и необычайно актуальное, но Калли не помнила, чтобы он когда-нибудь убил паука, не испытывая потом угрызений совести. Но чтобы он направил пистолет на одушевленное, дышащее существо, даже такое мерзкое, как Ноэль Кинси? Нет, это превосходило возможности романтической натуры ее мягкосердечного брата.

Месть Калли оставляла себе, считая, что она более кровожадна и решительна, и при этом стремилась закончить все до возвращения Джастина.

Предложение Саймона Роксбери оказалось ей весьма кстати. Потому-то она и находилась сейчас на Портленд-плейс, позволяла одевать себя и была готова соблазнять графа Филтона, пока виконт методично выкачивает из него деньги.

И поэтому она закрывала глаза на действия Имоджин и смиренно внимала ее глупой болтовне о браке, предуготованном самой судьбой, и тому подобному бреду.

Но что бы Калли ни внушала себе, ее доводы не давали ответа на один вопрос. Раньше ее нисколько не тревожило, как она выглядит. Так почему сейчас она только и делает, что молится, чтобы ее внешность понравилась Саймону Роксбери? За все время ее пребывания в доме он ни разу не заглянул к ней. Его не хватало даже на то, чтобы постучаться и просто поинтересоваться, жива ли она. Может, она уже умерла и скоро от нее начнет исходить запах тления…

Гнев и отчаяние, копившиеся десять дней, вырвались наружу. Сейчас ее шаги больше походили на топот, совсем не подобающий леди. Она сжала в кулаки свои умащенные, уже без веснушек, руки, с ненавистью глядя на дверь, выходящую в коридор. Вероятно — нет, не вероятно, а точно! — ей нужно повидаться с этим несносным виконтом Броктоном. Она должна поговорить с ним наедине, не дожидаясь обеда, прежде чем Имоджин выведет ее, как дрессированного гуся.

Саймон стоял в ожидании, пока Силсби щеткой убирал приставшие к лацканам соринки, углядеть которые мог только зоркий глаз преданного камердинера. Сегодня Саймон уделил себе больше внимания, чем обычно, соединяя верность моде с рационалистическим стремлением выглядеть наилучшим образом. На этот вечер у него были запланированы по меньшей мере три раута, а позднее — пока еще остававшийся под вопросом визит к любовнице.

Они не виделись несколько недель, так как Шейла Ллойд уезжала к подруге, только что родившей третьего ребенка. Теперь ее светлость вернулась в город и за пять дней прислала виконту целую кипу записок.

Как ни прекрасна была его любовница, он сказал себе, что не станет отвечать на приглашения, написанные на языке требований. Будь он проклят, если позволит сделать из себя ручную болонку!

Саймон представил леди Ллойд возлежащей на атласных простынях цвета слоновой кости. Длинные волосы разметались по очаровательной груди, сочные алые губы изогнуты в прелестной томной улыбке, зовущей к наслаждению. Одно время он считал, что Шейла совершила ужасную ошибку, приковав себя цепями к лорду Ллойду, который был древнее самой земли. Но с другой стороны, его богатству позавидовал бы и сам Крез. Позже Саймон понял, что его любовница с радостью вышла замуж за лорда, надеясь похоронить его через шесть месяцев. Но подобно многим мечтам, этой тоже не суждено было сбыться. Ллойд скрипел вот уже почти десять лет, и годы незаметно подкрадывались к самой Шейле, приближая ее к тридцати, а затем и сверх того. Хотя она по-прежнему оставалась хороша, ее ослепительная красота начинала меркнуть. Некогда чуть заметные деликатные морщинки вокруг рта все глубже врезались в кожу, вызывая множество разочарований.

Безусловно, Саймон ценил в женщине не только внешнюю красоту, но что касается любовницы, он не предъявлял слишком больших требований к интеллекту, считая необязательным сидеть с ней перед камином за шахматной доской или вести умные беседы. У них с Шейлой на протяжении шести месяцев сложился взаимовыгодный союз с физической близостью, но без обещаний, ожиданий или попыток сделать его постоянным.

И так продолжалось бы годами, если бы у нее не появились властные замашки. Она требует, чтобы он появился? Как бы не так! Она ему не жена и не имеет права ни на чем настаивать. Пора разъяснить леди Шейле Ллойд ее положение, решил он между прочими мыслями. Перламутровые запонки должны подойти к бутылочного цвета фраку, подумал он, выдворяя Силсби, когда тот предложил своему хозяину снять этот самый фрак для более тщательной чистки. Суета камердинера мешала Саймону сосредоточиться на своей программе, выполнение которой и так откладывалось.

Подойдя к туалетному столику, он выхватил одну из двух щеток с серебряной ручкой, вонзил в непокорный завиток, упорно падавший на лоб, и откинул волосы назад. Сегодня ему предстояло немало сделать.

За обедом нужно оценить Каледонию Джонстон. Только бы его мать, сохрани Бог, не потеряла чувство меры и не превратила ее в рождественский пудинг.

Пока Филтон сидит у изголовья своей несчастной родственницы и ухмыляется подобно голодному грифу, девушка должна пройти необходимые испытания.

Завтра утром придется взять ее в парк на прогулку и показать город. Пусть обвыкнется, чтобы, когда ее повезут на первый променад, не глазела по сторонам, как неотесанная деревенщина. И когда они будут проезжать наиболее выдающиеся достопримечательности, подчеркнуть, что в Лондоне принято вести себя сдержанно.

Потом ей требуется дать основные инструкции относительно протокола «Олмэкса», а также — если возникнет надобность, хотя Саймон искренне надеялся, что нет, — пройти краткий курс правил поведения за столом.

Короче, приняв эстафету от матери, следует устранить оставшиеся шероховатости. После этого наивное дитя, коим, несомненно, является Каледония Джонстон, можно приобщать к реализации задуманного плана. Саймон не вполне ясно помнил, что на него нашло, когда он обещал девушке воздать Филтону по заслугам с ее помощью.

Теперь он в долгу перед ней. После всей этой лжи придется немного порадовать малютку. Пока Филтон еще задействован в своих переговорах, надо удостовериться, что кроха доведена до совершенства, и тогда умиротворить ее обещанным кусочком сезона. Это вознаградит ее за то, что она на несколько недель займет виконтессу, а его дорогая мать отвлечется от своих корсетов и графов.

Развлечения, предназначенные обезвредить Каледонию Джонстон и найти дело для матери, вместе с его собственным планом предвещали немалые траты. Имоджин так увлеклась, что поток торговцев и мастерового люда в Портленд-плейс не иссякал. Осторожный Эмери на днях даже отозвал своего хозяина в сторону и предложил натянуть вожжи потуже, чтобы ее сиятельство умерила аппетит. Полет ее фантазии уже выходил за пределы разумного. Но Саймон полагал, что издержки окупятся с лихвой.

Он не стал утруждать себя никакими объяснениями, умолчав об одном важном факте. С пришествием Каледонии Джонстон его дорогая мать ни разу не поднимала вопроса о корсетах и вдовьих домиках. Она забыла о безумной идее найти себе графа, прежде чем ее сын успеет жениться. Как бы ни были велики приходящие счета и причиняемые этой суетой неудобства, они не шли ни в какое сравнение с тем, что происходило в доме до недавнего времени. Он не мог смотреть, как мать морит себя голодом, красит волосы в желтый цвет, мажет румянами лицо, тонет в духах и потом отправляется на вечера — «охотиться».

Нет, уж лучше пусть она строит свои проекты насчет «идеальной жены» для него. И пусть Каледония Джонстон живет в доме. Это выгоднее мелочной экономии, придуманной Эмери, которому на роду написано скупердяйничать.

Маловероятно, что Имоджин и вправду рассматривала появление Каледонии Джонстон как некий каприз провидения, пославшего ей сноху, чего она всегда смертельно боялась, а теперь приветствована, словно первые цветы в мае.

Но, слава Богу, зная свою мать, Саймон полагал, что она успела заключить с Каледонией соглашение, предусматривающее, что брачные торжества состоятся не раньше, чем виконтесса привыкнет к мысли, что ее будут называть вдовствующей.

Но все это не имело никакого значения. Если Каледония останется в доме, Имоджин до конца сезона будет занимать свою подопечную покупками, подгонкой одежды и уроками хороших манер. Девушке предстоит развлекаться в обществе — танцевать в «Олмэксе» и флиртовать с офицерами на половинном жалованье, а он тем временем сможет беспрепятственно преследовать Филтона, добиваясь его социальной и экономической кончины, а затем изгнания. Закружившись в вихре удовольствий, она не успеет опомниться, как все кончится. И ей не придется очаровывать графа, чтобы лишить его разума и подтолкнуть к опрометчивым поступкам.

Не такой уж никудышный план!

А когда все закончится, он, Саймон Роксбери, последний раз помашет Каледонии Джонстон и забудет о ее существовании, как только ее экипаж скроется в конце квартала.

Завершая туалет, Броктон снова обозрел манжеты и, вполне довольный своей внешностью и блестящим планом, посмотрелся в зеркало. В это время снаружи раздался тихий стук. Уверенный, что это вернулся камердинер с просьбой произвести окончательную инспекцию, Саймон нахмурился.

— Силсби! — крикнул он нетерпеливо. — Твое присутствие больше не требуется. Я просил тебя удалиться. Сожалею, если ты этого не понял.

Саймон гневно взглянул на дверь, желая, чтобы она закрылась. Он уже приготовился что-то сказать, но через секунду невольно задержал дыхание — сквозь щель просунулась голова Каледонии Джонстон. Или ему показалось, что это Каледония Джонстон. Последний раз, когда они виделись в гостиной, это была девочка-подросток, переодетая юношей. И костюм на ней выглядел так, будто ее задом наперед протащили через забор.

— Я вижу, вы, как обычно, в хорошем настроении, — сказала девушка, входя в комнату. — Я подумала, что, прежде чем мы спустимся к обеду, можно немного побеседовать, — пояснила она в оправдание.

Саймон был потрясен и, к счастью, временно потерял дар речи, потому что его так и подмывало спросить: «О Боже! Неужели этот блестящий ореховый венец действительно ваши волосы?», или: «Я знал, что у вас большие глаза, но сейчас мне кажется, они целиком заполонили ваш прекрасный ангельский лик!», или того хуже: «Разве у вас есть грудь?»

Однако, годами работая над собой, виконт научился держать язык в узде. Взяв себя в руки, он сказал холодно и бесстрастно:

— Ребенок, у вас нет даже смутного представления об общепринятых нормах. Вы не находите, что это неприлично? С чего вы взяли, что можно входить в комнату, где джентльмен занимается своим туалетом?

Калли пожала плечами, явно не испугавшись его тона. Этот жест немедленно привлек внимание Саймона к ее груди. Он почти непроизвольно посмотрел на затененную ложбинку, в точности как планировала его мать. Черт побери, она хорошо знала своего сына!

— Но вас не было в спальне, — возразила Калли, — поэтому я заглянула сюда. Вы наверняка не думаете, что нам нужна надзирательница. Или план отмщения предполагает, что вы меня изнасилуете, милорд? — Ее спокойствие сводило его с ума.

Из коридора через приоткрытую дверь втиснулся Силсби.

— Я услышал голоса. Что-то не так, милорд? — Камердинер встал за спиной Каледонии, заработав своим вторжением вечную благодарность хозяина. — Мисс Джонстон перепутала дорогу в столовую?

— Истинная правда, Силсби, — подтвердил Саймон с большим энтузиазмом, чем требовалось, и в знак одобрения поднял вверх указательный палец. — Мисс Джонстон слишком мало знакома с домом и, понятное дело, заблудилась. Будь так добр, проводи ее. Я скоро спущусь. Если я не ослышался, только что прозвучал гонг.

— Будет сделано, милорд, — сказал Силсби с понимающей улыбкой. — И сейчас же вернусь обратно. Вы позволите дочистить ваш фрак?

Уступки в ответ на шантаж всегда доставляли Саймону неудобство, но на этот раз он принял свое поражение с хорошей миной. Он кивнул камердинеру в знак согласия, избегая встречаться со сверкающим взглядом замечательных зеленых глаз.

Калли резко повернулась и покинула комнату.

Саймон Роксбери, мужчина, имеющий вес в обществе, закалившийся за годы войны, считающий себя твердым, как железо, утратил значительную часть сил. Он вдруг ощутил какую-то неустойчивость в коленях и навалился на туалетный столик.

— Это все за мои грехи, — тихо вздохнул виконт Броктон. — Теперь я знаю, что у нее самая прекрасная пара длинных стройных ног.

Он закрыл глаза и покачал головой, страшась следующих часов этого путаного дня. И всех других часов, что протянутся между сегодняшним и последним днями, когда он вычеркнет мисс Каледонию Джонстон из своей жизни.

— Боже мой, что я наделал! — Он приложил руку к пылающему лбу, подумав о предстоящих днях. Как он представит ее обществу? Как будет знакомить с Арманом Готье сводящую с ума, безумно прекрасную, но наивную и зеленую, как трава, Каледонию?

Глава 8

«Любовь слепа, а дружба закрывает глаза на все».

Французская пословица

Тот из смертных, кому еще не довелось пройти чистилище, затруднился бы дать название трапезе, прошедшей в Портленд-плейс. Обед показался Саймону чуть ли не вечностью.

То, что его мать выжала из этого мероприятия, без преувеличения, являлось выдающимся личным успехом. Наблюдая до конца вечера ликование Имоджин, довольной результатом своих трудов, Саймон невольно обращался к религиозным параллелям. Пережитое им во время обеда напоминало испытание терпения Иова.

— Нет, ты посмотри на нее, Саймон! — настаивала мать. — Понаблюдай, как она ходит. Хорошо, не правда ли? Ты думал, она будет топать каблуками, как большинство наездниц, а она плывет точно пава. Неделю носила на голове книгу, потом две и под конец — целую стопку. Ты, верно, считаешь меня взбалмошной, и правильно, потому что так оно и есть. Но это не означает, что я не разбираюсь в правилах хорошего тона.

Саймон улыбнулся и кивнул, стараясь не замечать сердитого взгляда Каледонии Джонстон.

— Обрати внимание, — продолжала мать, не успев сесть за стол, — как она держит вилку! Это я ее научила. Не то чтобы она досталась мне совсем дремучей, но я, как говорится, стесала острые углы и навела глянец. Хоть я и не вижу большого смысла во всем этом маскараде, однако не слепа. Я понимаю важность таких вещей в нашем жеманном мире, кичащемся всякой чепухой.

Саймон с Робертсом обменялись кислыми взглядами.

— Не бойся, ты не окажешься в затруднительном положении, это я тебе обещаю. Вот… посмотри. Ты видишь, как она жует? Прекрасно. С закрытым ртом. Не то что твой Боунз. Слава Богу, я вовремя догадалась послать им обоим записки и предупредить, чтобы они воздержались приходить сюда вечером. Я хотела устроить приватный обед, напоминающий семейный. Твои друзья довольно милые люди, оба. Но Готье чересчур насмешлив, а Боунз так жадно глотает суп, словно свинья помои. Того и гляди так же захлюпает рылом в тарелке. Робертс, мне еще порцию… Черт побери, молодой человек, не слишком ли хорошо ты исполняешь свои обязанности? Как знал, что я захочу добавку, и положил раньше, чем я попросила! Но если ты снова поднимешь ему жалованье, Саймон, он вскоре всех нас одолеет своей услужливостью. Ты платишь слугам так много, что они, вероятно, и разжуют для тебя, если ты их попросишь!

Так как Робертс уже усердно изучал потолок, Саймон был вынужден уставиться в картину над буфетом.

— И обрати внимание на ее голову, дорогой. Как тебе ее волосы? Они слишком коротки, чтобы мне нравиться, но, по словам мадам Иоланды, это теперь модно. Что она сказала? О да, она заметила, что девушка похожа на сорванца, но чистого, разумеется. Ты считаешь, у нее слишком длинная шея? Полагаю, ты ошибаешься. Она должна тебе понравиться, Саймон. Да улыбнись же! Ну почему бы тебе не улыбнуться? Или ты собираешься сидеть вот так весь вечер? Не хмурься, а то получишь по затылку. Ты знаешь, я могу сказать Робертсу, чтобы он стукнул тебя хорошенько, если будешь делать такое лицо! Подумай об этом, Саймон. Это все, о чем я тебя прошу.

Робертс — сейчас виконт вспомнил об этом с тихим смешком — в попрание всех норм служебного этикета, которому его учили, застонал вслух и непроизвольно сел в одно из кресел у стены, уронив голову на руки.

Но Саймон все-таки думал над тем, что сказала его мать. И над всем остальным тоже. Сразу после заключительного блюда он, извинившись, направился к себе. Воспоминания об обеде не шли у него из головы весь вечер, пока он занимался общественными делами, прежде чем отправиться в свой клуб, где без колебаний предался пьянству и провел в одиночестве длинную ночь. И в результате сделал для себя несколько выводов. Один из них — о необходимости отправить мать в Америку на первом корабле, прибывающем в порт, — он отбросил сразу же, так как это желание объяснялось избытком выпитого шампанского.

Но на следующий день рано утром он вызвал Каледонию к себе. Он должен был обсудить с ней ряд вопросов, чтобы избежать осложнений в дальнейшем.

Саймон повернулся на резкий стук и увидел входящую Каледонию. Так же как и в предыдущий вечер, она выглядела настоящей леди, только теперь на ней было скромное платье из муслина с узором в виде веточек. Но что ему показалось очаровательнее всего, черт побери, это узкая изумрудная лента, каким-то чудом прикрепленная к коротким волосам.

— Вы меня вызывали, милорд? — спросила девушка. Саймон уловил в ее слегка хрипловатом голосе металлические нотки.

Этим утром она показалось ему до боли красивой, пожалуй, даже красивее, чем вчера вечером, если такое вообще возможно.

— Я не вызывал вас, мисс Джонстон, — поправил ее Саймон, надеясь сразу установить между ними необходимую дистанцию. — Я просто попросил Робертса выяснить, не уделите ли вы мне пару минут, если вам сейчас удобно.

— Для чего? — Калли закрыла дверь и встала совершенно неподвижно. — Позабавить вас? Вероятно, вы хотите, чтобы я вновь прошлась перед вами или даже пожевала для вас? Знаете, я жую изумительно. Или вы предпочитаете, чтобы я поговорила о погоде в Англии? Я уже поднаторела в пустопорожней болтовне на любые темы. Вчера мне не удалось показать свои достижения. Ваша матушка говорила, не закрывая рта, и не давала мне вставить даже слово. Да, я ее убила, если вы недоумеваете по поводу ее отсутствия. И приказала Робертсу, как самому послушному из слуг, закопать ее тело где-нибудь на конюшне — Эмери, при его чопорности, не смог бы. Вчера вечером он так покраснел, когда Имоджин попросила его прокомментировать необычайно изящный вырез моего лифа! И с перепугу бросился искать второй черпак. Я еще не видела таких замечательных прыжков. Бежал прямо как на охоту, даром что совсем древний.

Саймон долго смотрел на нее, видя гнев в суровой линии пухлых розовых губ, решимость в неподвижной прямой спине и светлые озорные искорки, прыгающие в прекрасных зеленых глазах. О Боже, почему ему так внезапно, необъяснимо и страстно захотелось крепко поцеловать этого неуправляемого ребенка?

— Бедная Имоджин, — скорбно произнес он, отметая шальную мысль и еле сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. — Мне будет ее недоставать.

И тут произошло нечто замечательное. Этот момент останется вечно жить в его памяти. Они с Каледонией Джонстон упали друг другу в объятия, как закадычные друзья, и рассмеялись, словно шаловливые дети.

Они расположились в уединенном уголке Ричмонд-парка. Калли лежала на спине на разостланном на траве одеяле, ее голова покоилась у Саймона на коленях.

— Прекрасно, — сказала она, открывая рот для виноградины. — Сплошные излишества и никаких забот. Подлинный декаданс. Я, должно быть, в этом преуспею, вы не считаете?

— Декаданс не совсем то, к чему мы должны стремиться, — сказал Саймон, снимая с виноградины кожицу. — Но по части преуспевания я с вами согласен, ребенок.

Калли радостно захихикала.

Как странно, подумала она, все начиналось так плохо. И пистолет, и деревянный башмак. Она по-прежнему испытывала неловкость, возвращаясь к этим воспоминаниям. Столько накуролесили, а теперь подружились. Дома все утро проигрывали сцены из вчерашнего спектакля и смеялись. Она очень удачно копировала Имоджин, повторяя ее высказывания за столом. Саймон, подражая Робертсу, делал то такие же болезненные гримасы, то закатывал глаза, как трагическая актриса в роли королевы.

Потом они услышали в коридоре зычный голос виконтессы, разыскивавшей Калли. Саймон сразу отрезвел и приложил палец к губам, предупреждая, чтобы она молчала, пока его мать не уйдет. Он знал, что аромат только что запеченного окорока из утренней гостиной для Имоджин гораздо соблазнительнее, нежели желание видеть свою подопечную.

Когда виконтесса ушла, Саймон взял Калли за руку и, по-прежнему призывая к молчанию, вывел в коридор. Незаметно проскочив мимо кухни, они выбежали на лестницу для слуг.

Калли умчалась наверх забрать свою шляпку и тонкую шаль. Саймон тем временем сказал на кухне, чтобы им собрали корзинку с едой. Повар со скоростью вора обчистил буфет и сбегал в кладовку. Через десять минут провизия для них была готова. Еще через пять минут они ехали в двуколке Саймона, хихикая, как два ребенка, удравшие из детской немного порезвиться на воле. Так начался их пикник.

— Погода нам благоприятствует, — сказал Саймон, давая Калли еще одну виноградину и бросая другую, неочищенную, себе в рот. — Вам удобно, ребенок?

Калли улыбалась, думая про себя, что Саймон Роксбери гораздо лучше, чем ей казалось. Она чувствовала себя так свободно, словно виконт был ее старшим братом. Он сильно напоминал ее любимого Джастина. Она смотрела вверх на красивое непроницаемое лицо, все еще не понимая, как так получилось, что ее голова лежит на колене у мужчины. Когда они сели на траву, виконт предложил, чтобы она устраивалась, как ей будет удобнее. Калли посчитала, что это неплохая мысль. В конце концов, с Лестером она вела себя так же непринужденно.

В самом деле, она всегда чувствовала себя уютно в мужской компании. Да, Саймон Роксбери походил и на Лестера, и на Джастина. От него так же, как от них, не было вреда. Он мог бы стать очень хорошим другом, подумала она.

Ее ноги, обтянутые чулками, высунулись из-под края подола. Она покрутила пальцами, потянулась пару раз и приспособила голову поудобнее у Саймона на бедре.

— Знаете, Имоджин вручила мне листок с правилами. Я порвала его в клочки, как только она вышла из комнаты. Там было написано, что молодой леди не позволяется без сопровождающего лица отправиться с джентльменом в церковь или на экскурсию в парк рано утром. — Калли ухмыльнулась. — Но я не помню ни одной строчки о пикнике. Словом, мы воспользовались этим пробелом в кодексе вашей матери. Точно так же, как вчера я осмелилась прийти в вашу комнату.

— Вы правильно мыслите, ребенок, — вежливо заметил Саймон.

Калли чувствовала, что ее высказывания на какую-то долю секунды лишили виконта присутствия духа. Поэтому, чтобы разрядить внезапно возникшее напряжение, она весело улыбнулась, так как ее язык, похоже, отказывался говорить.

— Я не знаю, следует ли мне радоваться этой улыбке, — сказал Саймон. — Что с вами?

— Ничего, — тотчас ответила Калли. — Просто мне нравится, когда вы называете меня ребенком. Считайте, что у вас есть мое разрешение называть меня так в любое время, когда вам захочется.

— Это замечательно для нас обоих, — промурлыкал Саймон, качая головой. — Я в этом уверен. — И, подведя руки ей под мышки, подтянул ее чуть выше.

Калли подогнула ноги под себя и села, глядя на него и недоумевая, почему воздух вдруг стал таким знобким. Ведь она только пошутила, разве нет?

— Поскольку мы теперь друзья, — лениво продолжал Саймон, привалившись к стволу дерева, что немного ее успокоило, — равно как и единая команда в планируемом нами деле, я полагаю, мы простим себе некоторые безобидные погрешности относительно приличий. С этого момента в приватной обстановке я буду для вас Саймоном, а вы для меня — Калли. Хорошо? А теперь скажите, созрели ли вы для курицы, или мне так и кормить вас весь день виноградом?

Чтобы ответить, Калли пришлось сначала заглянуть в корзинку. Она открыла ее и тихо вскрикнула от восхищения. Там лежала целая зажаренная курица, завернутая поваром в клетчатую салфетку.

— Я возьму ножку, если вы не против, и буду есть руками, — сказала Калли. — Я всегда так ем дома. О, вы не представляете, — вздохнула она, отдирая куриную ногу, — как я жажду прекратить это притворство. Мне так надоело изображать леди!

Она откусила большую порцию темной мякоти с хрустящей коричневой корочкой, оставив масляный след на подбородке. Саймон собственноручно промокнул жир одной из льняных салфеток, извлеченных из корзины, и снова откинулся к стволу. Кажется, ему доставляло удовольствие наблюдать за своей сообщницей.

— Вы — леди, Калли, — сказал Саймон, на что она довольно заулыбалась, хотя рот ее был набит курицей. (Наконец-то — Калли, а не Каледония!) — Позвольте спросить, поскольку это затрагивает мой личный интерес: ваш отец баронет или рыцарь? Если бы перед его именем стояло слово «сэр», это слегка упростило бы нашу задачу, так как вас следует ввести в общество. Но пока что мой интерес остается не удовлетворен.

— Папа всего лишь рыцарь, — с легкостью ответила Калли, отрывая другую куриную ножку и протягивая Саймону, который, следуя поданному примеру, принялся за нее с не меньшим энтузиазмом. — Да и этот скромный титул он получил при глупейших обстоятельствах.

— Как так? — спросил Саймон, приподнявшись, чтобы было удобнее обгладывать косточку.

И Калли, не переставая пощипывать ножку, поведала ему отцовскую историю:

— Лет двенадцать назад в соседнем поместье устроили банкет. Там присутствовали несколько фрейлин ее высочества, и одна из них подавилась рыбьей косточкой. Так случилось, что папа сидел неподалеку от дамы и спас ее. За это его посвятили в рыцари, хотя, по сути, он ничего не сделал. Он только собирался ей помочь.

— Только собирался? — удивился Саймон.

— Ну да, — засмеялась Калли. — После нескольких тостов за здоровье ее высочества папа иссяк, — объяснила она. — И вдруг он увидел, как бедная женщина начата давиться. Он в панике выскочил из-за стола и бросился к леди, но во хмелю не заметил, что наступил ей на платье. Когда он резко повернулся и потянул за подол, их вдвоем швырнуло вперед. Они перевалились через край стола, и кость вылетела сама. Прямо выстрелила у дамы изо рта. Тогда все объявили папу героем. Саймон задыхался от смеха.

— Подумать только, — продолжала Калли, пересказывая то, что не однажды повторял Джастин, — если бы папа упал не на ту леди, а на ее королевское высочество, мы все стали бы пэрами.

После этою замечания Саймон перекатился на спину, продолжая смеяться и держась за бока. Он так усердствовал, что в уголках его глаз скопились слезы.

— А кем… кем был ваш отец до той счастливой свалки? — проговорил он наконец, вытирая ручейки краешком своей салфетки.

— Фермером, — сказала Калли, тоже пытаясь сдержать хихиканье. — Преуспевающим, сведущим фермером. Но когда он сделался сэром Камбером, с ним произошли большие перемены. Он сосредоточился на нашем воспитании. Вообразил, будто мы с Джастином когда-нибудь войдем в лондонское общество. Мама уже умерла, так что сдерживать его фантазии было некому. Мы с братом, тогда еще наполовину дети, совершенно одичавшие без матери, не могли ничего возразить. Дом наводнили учителя для брата и гувернантки для меня. Одна другой хуже, к сожалению. Хорошо, что Джастин позволял мне присутствовать на его уроках, а то я бы не выдержала. Не хотите сказать мне что-нибудь по-гречески? Я могу поговорить.

Саймон посмотрел на нее довольно насмешливо.

— Мне достаточно вас видеть. Я полагаю, это все объясняет.

Калли пожала плечами, не уверенная, что ей пришлось по нутру его замечание.

— В нашей семье рыцарский титул ни для кого ничего не значит. Тем более что он умрет вместе с папой. Но сэр Камбер очень настойчив. — Калли нахмурилась. — Я думаю, это одна из причин, почему Джастин поехал в Лондон ловить удачу, как только достиг совершеннолетия. Для брата это была маленькая драгоценная надежда. Что-то вроде второй рыбьей кости, посланной провидением.

— А Лестер?

Калли образно представила своего друга и улыбнулась.

— Он сын сквайра, нашего соседа. Отец Лестера сильно переживал, когда папа взошел на более высокую ступеньку благодаря своему подвигу. Вы знаете, в Стерминстер-Ньютон очень ценятся такие вещи. Но сквайр до последнего времени не подавал виду. Я думаю, он рассматривал меня как пару для сына, пока не понял, что я самым настоящим образом вожу Лестера за нос и мы навсегда останемся просто хорошими друзьями. Это так и есть, Лестер — мой самый близкий друг.

— Бедный Лестер, — сказал Саймон, подмигивая своими глазами цвета хереса, — Оказывается, все дело в той крепкой дружбе, о которой вы говорите. Вот почему он позволил одеть себя в тот розовый ужас.

Калли понимала, что над ней смеются.

— Лестер… Лестер… — осторожно начала она, заимствуя лексику мисс Хейверли, — это что-то податливое, как глина. — Затем собралась, решив, что пора говорить открытым текстом. — В точности то, чем вы считаете меня, милорд. Но на самом деле я не такая. Я не была бы сейчас здесь, если бы сама этого не захотела. И не позволила бы вам сделать меня частью вашего плана, если бы не видела в нем смысла и не оценила его простоты.

— Неужели? — Саймон, не сводивший с нее глаз, перевел взгляд к горизонту.

— О да, ваш проект произвел на меня большое впечатление. Вы сами это знаете. Потому я с таким прилежанием усваивала уроки вашей матушки. По сию пору не верится, что я позволяла втирать себе в кожу клубнику со сливками и по часу в день расхаживала в моей клетке с тремя томами на голове. Последнее требовало большой осторожности, так как Имоджин, кажется, приравнивает мисс Остин к Шекспиру.

Саймон, лежа на одеяле с той же вальяжностью, продолжал задавать вопросы, будто для него не было ничего приятнее этого занятия. Он бросил обглоданную косточку в направлении корзины и вытер пальцы салфеткой.

— Вы сказали, в вашей клетке? Не слишком ли сурово, Калли?

Она встала на колени, запрокинула голову и нацелила куриную ножку себе в сердце. Затем драматическим жестом воздела ее, подобно мечу, в небо и продекламировала:

О, дайте мне волю,

Ибо если моею тюрьмою

Будет даже сам рай,

Я все равно не перестану

Страстно желать

Перепрыгнуть хрустальные стены.

Не меняя позы, она взглянула на Саймона свысока, подобно Боадицее[11], и добавила гордо:

— Так говорит Джон Драйден[12].

— Бесстыдный маленький ребенок хочет, чтобы его отшлепали, — не замедлил ответить Саймон, бросив салфетку следом за куриной косточкой. — Это говорит Саймон Роксбери, виконт Броктон.

Когда Калли с хохотом повалилась на траву, ее голова оказалась всего в нескольких дюймах от его головы. Над ними сияло солнце и своими лучами дарило тепло многообещающей дружбе, пришедшей на смену враждебности. Неприязни больше не существовало, во всяком случае, так думала Калли.

Они непринужденно болтали, и не подумав отодвинуться друг от друга. В течение получаса или чуть более они разговаривали о философии, недавней войне и проблемах бедных, а последние пять минут сравнивали достоинства шоколада и мяса в условиях жизни на необитаемом острове. Калли предпочла бы иметь годовой запас шоколада, потому что этот продукт долго не портится. Довод ее был принят. Но потом Саймон выдвинул свой аргумент — мясо можно заменить копченым окороком. И спор продолжился.

Как хорошо, что можно с кем-то нормально поговорить теперь, когда Джастина нет в Англии, думала Калли. Лестер замечательный товарищ, но ему не хватает быстроты мышления Джастина или Саймона Роксбери. Когда она была с Лестером, главенство всегда принадлежало ей. Но как она ни любила командовать, ей хотелось иметь более сообразительного партнера, под стать брату или виконту. Общение с такими людьми требовало ума и находчивости.

Они с Саймоном поднялись в одно и то же время, чтобы снова наброситься на корзину. Оставшаяся часть курицы исчезла в одно мгновение.

— Саймон, мы скоро приступим к нашему плану, да? — немного погодя спросила Калли, протягивая ему свой пустой бокал. И нахмурилась, увидев, что тот наполнил его прекрасным белым вином лишь наполовину. — Мы разгромим Ноэля Кинси очень быстро. Не успеет он понять, что случилось, как будет лежать лицом вниз в сточной канаве. И ему покажется, что его жизнь разлетелась на мелкие осколки, которые прольются дождем на его искалеченное тело.

— Вы такое кровожадное создание? — улыбнулся Саймон, но сразу стал серьезным. Калли заметила, что на самом деле он не собирается отвечать на ее вопрос и даже пытается как-то ее улестить. — Имоджин, однако, преуспела, даже если это только завершение работы, начатой вашей гувернанткой. Правда, мне не настолько безразлично мое здоровье, чтобы я осмелился хвалить других ваших учителей в присутствии матери.

— Я не могу с вами согласиться! — с жаром возразила Калли. — Имоджин не лелеяла больших надежд, когда впервые увидела меня в моих бриджах, но все же с энтузиазмом взялась за дело. А мне не хватило смелости сказать, что я не хожу на прогулки босиком, увязая в грязи по щиколотку, и не ем руками. Просто я позволяла ей верить, что она творит чудо.

— И я вам за это благодарен. — Саймон сорвал длинную травинку с метелочкой на верхушке и начал вертеть ее между большим и указательными пальцами. — Но понимаете, прежде чем вы предстанете перед обществом, нужно еще немного поработать. Тогда Филтон будет у нас на мушке. Кстати, у нас есть время для уроков. Согласно последним сведениям, намеченная нами жертва пока пребывает в деревне и неизвестно, когда вернется в Лондон.

— Вы правы, — согласилась Калли. Однако какое-то неприятное ощущение в затылке подсказывало ей, что за этими речами может последовать нечто иное, неугодное ей. Знать бы только что! Она попробовала превратить все в шутку. — Остается еще одна небольшая проблема, — сказала она, подражая Имоджин. — Девушка умеет себя держать. Умеет говорить. Она умеет даже есть. Но совсем не умеет танцевать, черт побери!

Саймон собрался взять в рот травинку, но не донес на дюйм, услышав о таком ужасном недостатке. Он испытал огромное облегчение и отругал себя, что не может скрыть своих чувств.

— Она… то есть вы… не умеете танцевать? Калли наморщила нос и покачала головой:

— Ни единого па. Мисс Хейверли собиралась нанять для меня учителя танцев, но тут Джастин вернулся из Лондона с позором. После этого папа не мог себе позволить держать даже ее. Прошлой осенью он хотел вывезти меня на малый сезон. Это было бы короче и не так накладно, вы понимаете. Но ничего не получилось, хотя, по правде сказать, я не очень сильно расстроилась. А вообще ведь это важно, да? Я имею в виду умение танцевать.

Саймон отбросил травинку коротким взмахом запястья.

— Да, Калли, это важно, — сказал он, — хотя моей матери, видимо, так не кажется. Наша дорогая Имоджин такая заботливая! Она устраивает небольшой бал в вашу честь, даже не посоветовавшись со мной. Я полагаю, она хочет показать вас своим друзьям. Утром она объявила, что уже разослала приглашения. Это одна причин, почему я хотел поговорить с вами сегодня. Я хотел выяснить, готовы ли вы быть выставленной напоказ, подобно призовой лошадке. Вы знаете, если хотите, мы легко аннулируем это вожделенное мероприятие, тем более что вы не умеете танцевать. Так что если вы хоть в какой-то степени озабочены отсутствием…

Калли порывисто наклонилась вперед и замахала руками, не давая ему говорить. Неприятное чувство сменилось страстным желанием услышать побольше о ее дебюте.

— Небольшой бал? Мое знакомство с обществом может состояться еще до возвращения Филтона? Как забавно! Знаете, на самом деле до сего момента я не думала, что это вообще случится. О, мы с Имоджин столько говорили о моем выходе в свет! Я позволила ей суетиться вокруг меня и все прочее, но в то же время никогда не верила в реальность этого. О, Саймон, как замечательно!

Он устремил глаза на горизонт и судорожно глотнул вина.

В затылке у нее опять появилась тяжесть. Калли безжалостно прогнала неприятное чувство, думая о том, что ей предстоит. Прижав руки к щекам, она качала головой и приговаривала:

— У меня, Каледонии Джонстон, будет свой собственный бал. О таком я даже не мечтала! Какая жалость, что мисс Хейверли отослали так рано! Помимо глобусов, акварелей и арифметики, мне следовало освоить множество действительно важных вещей.

Саймон с любопытством взглянул на нее.

— Действительно важных?

— Разумеется, — кивнула Калли, захваченная мыслью о своем первом вальсе. — Это умение танцевать, пользоваться веером, флиртовать. Разве нет? Видит Бог, в лондонском обществе на все существуют свои правила. И одно из них заключается в том, — твердо сказала она, спускаясь с небес на землю, когда Саймон, достав из кармана сигару, сунул ее в рот, — чтобы не курить в присутствии леди. Никогда!

— Неужели есть такое правило? — переспросил Саймон с плохо скрываемым безразличием и тем временем аккуратно проделал короткую операцию с кончиком сигары. — Никогда?

— Никогда! — подтвердила Калли. — Я точно знаю. — Он что, испытывает ее таким образом? Насколько можно ему попустительствовать? Несомненно, это было попранием лондонского этикета, исходя из социальных заповедей Имоджин. — Это правило я вычитала в перечне вашей матушки. Номер три, насколько я помню.

— И там не предусмотрено никаких исключений? — сказал Саймон сквозь кольца дыма. Виконт явно потешался над ней.

— Никаких! — твердо повторила Калли, втягивая табачный дым, аромат которого напоминал ей о Джастине и очень нравился. Но Саймону не следовало этого знать. — Мне полагается обидеться и настоять, чтобы вы немедленно убрали чадящий предмет.

— Так уж и настоять? — спросил Саймон, подмигивая ей.

Калли проигнорировала его заигрывание, избегая смотреть в глаза, чей цвет оказывал на нее странное смущающее действие.

— Да, настоять.

— Это интересно, — улыбнулся Саймон, держа сигару между своими прекрасными белыми зубами. — А если я не поддамся?

Калли посмотрела на стоящую неподалеку двуколку и лошадей, щиплющих траву.

— Гм… в самом деле проблема. — Она театрально вздохнула. — Надзирательнице не пожалуешься — мы здесь совсем одни. Глубоко возмутиться и уехать в вашем экипаже? В этом дурацком платье я все равно не добегу раньше вас. И потом, мне придется ехать одной через весь Лондон, а я уверена, так не делается.

— Конечно, не делается. Ну что, увезти вас с пикника, дабы вам не пришлось и дальше оставаться без присмотра? — Саймон предупредительно наклонился — вернее, это было бы предупредительно, если бы он прекратил улыбаться. — Может, вам следовало выучить весь лист Имоджин, прежде чем рвать его на клочки?

— Может быть, — согласилась Калли. Все правильно. Виконт подтвердил свое преимущество и преподал ей хороший урок. В самом деле хороший. Ну что ж, теперь ее очередь. — Но в любом случае я не совсем лишена выбора. — Она подняла свой бокал, задумчиво разглядывая вино, а затем пристально посмотрела на зажженный кончик сигары.

— Вы не сделаете этого! — воскликнул Саймон, быстро пряча сигару за спину.

Калли наблюдала за ним, улыбнувшись и подняв брови. Будто раздумывала, пускать в ход свое оружие или нет. Так и держала его наготове. Саймон смотрел на девушку вопросительно, без труда разгадав ее мысли. Потому он так притягивал ее к себе!

— Ребенок, вы сознательно мне угрожаете? — поинтересовался он. — С расчетом, не так ли?

Калли опустила руку.

— Да, — призналась она и сразу затараторила, чтобы он не мог ее прервать: — Ваша мать в самом деле славная женщина. Спасибо ей за уроки, но мне нельзя слепо перенимать ее приемы для привлечения внимания мужчины. А ведь это важно, не так ли? Если мы собираемся заманивать Ноэля Кинси, роль дебютантки недостаточно хороша. А если графа нисколько не интересуют кисейные барышни, едва начавшие выезжать? Я должна быть непохожей на них, неповторимой в своем роде. Пожалуй, мне самой следует сделать первый шаг. Вы понимаете, что я имею в виду, Саймон? Я хочу обмануть Филтона, чтобы он думал, будто я им заинтересовалась, и при этом вести себя как леди.

— Мы и так в достаточной степени ошеломим его вашим гипотетическим приданым, — сказал Саймон. Он опять посадил сигару в угол рта. Калли увидела в этом ослабление бдительности, что и требовалось. Несчастный мужчина! Он думал, что раскусил ее, но в действительности плохо ее знал. В душе она его почти пожалела. Но с сигарой он выглядел таким красивым! В самом деле очень красивым. Она могла бы запросто пофлиртовать с ним. Для практики, конечно. За этими размышлениями она все больше проникалась уважением к мудрому изречению: куй железо, пока горячо.

— Да-да, с гипотетическим приданым все понятно, — сказала Калли. — Моя двоюродная бабушка, скончавшаяся год назад, оставила мне большое наследство. Я только что сняла траур и приехала в Лондон. Судьба бросила меня на грудь виконтессы Броктон, лучшей подруги той самой бабушки. Имоджин мне уже рассказывала все эти глупости. Но наследница должна полностью вписаться в лондонское общество в течение сезона. И одним только богатством невозможно сделать меня неподражаемой, чтобы я могла привлечь особое внимание Ноэля Кинси.

— Я полагаю, вы могли бы подловить его в саду, — предложил виконт. Улыбка не сходила с его губ даже тогда, когда он прикрыл глаза, будто подумав о чем-то неприятном.

Калли покачала головой, пропуская мимо ушей его слова и стараясь прогнать возвращающиеся и все больше беспокоящие ее мысли — не исключил ли он ее из своего плана?

— Саймон, вы действительно меня не понимаете или делаете вид? Ну что ж, видимо, придется снять вуаль и объясниться напрямик. Я хочу, чтобы вы обучили меня флирту, милорд Броктон. Чтобы вы подсказали мне, как понравиться мужчине. И если потребуется… хотя мне еще никогда не доводилось этого делать… поцеловать его.

Последнее заявление прозвучало как раз в тот момент, когда Саймон сделал затяжку. От неожиданности он заглотнул полный рот дыма и, задыхаясь, бросил сигару в траву. Его душили слезы, и он принялся кашлять в кулак.

— О, бедный, дорогой Саймон! — защебетала Калли, проверяя свою сноровку в правдоподобной демонстрации смятения вследствие женского безрассудства. — С вами все в порядке?

Саймон сверкнул глазами, наградив ее уничтожающим взглядом.

— Вы, — начал он изобличающим тоном, постепенно выравнивая дыхание и вновь обретая голос, — вы хотите этого от меня?

Калли уже устала от недомолвок. Сколько можно ходить вокруг да около?!

— Перестаньте! — воскликнула она, потеряв терпение. — Вы ведете себя так, словно я прошу вас поджечь парламент. Мне показалось, вы сказали, что мы будем друзьями.

— Друзьями? — повторил виконт, снова сверкая глазами. (Поистине он отточил свое искусство до артистизма!) — Похоже, я должен поспешить домой в свой кабинет. Надо бы освежить нюансы дефиниций у старины Джонсона[13].

— Ради Бога, не говорите заведомых глупостей! — возмутилась Калли. Она закатила глаза к небу. С Лестером у нее не возникало и одной десятой тех проблем, что его светлость создавал из простых, разумных требований. — Я только попросила вас научить меня флирту, чтобы найти подход к Ноэлю Кинси. Неужели это так трудно понять? Или вы хотите, чтобы меня инструктировала ваша мать? Нет, пожалуй, Лестер. Представьте на минуту, как он будет давать мне уроки. Вообразите, если сможете. Так кого вы выбираете, Саймон? Вашу мать? — Калли состроила гримасу. — Лестера?

Саймон выкинул вперед руки в знак капитуляции.

— Ну хорошо, хорошо! Я сделаю это. Да поможет мне Господь милосердный!

— Прекрасно! — воскликнула Калли, в высшей степени удовлетворенная. — Когда начнем?

Саймон вздохнул, глядя, как она заелозила совсем по-детски, торжествующе улыбаясь, замечательная, очаровательная, не понимающая своей непомерной красоты.

— Мне кажется, мы уже начали, ребенок, — тупо сказал он, чем заставил ее смутиться и нахмуриться. — Грешным делом, я так думаю.

И тогда где-то в глубинах ее сознания, видимо, наметилось просветление, которое открыло ей женские качества, большие, чем она в себе предполагала. Она покраснела до корней волос и, от волнения потупив глаза в одеяло, тихо спросила:

— Я флиртовала, Саймон?

— Вы и сейчас флиртуете, Калли, — проворчал он в ответ. — И вполне успешно. Но давайте начнем с более формальных, устоявшихся понятий. Сейчас мы с вами рассмотрим некоторые вводные приемы ритуала, так, как они разыгрываются в обществе. И. применительно к данному случаю давайте пока сосредоточимся на роли мужского вклада в игру. — Он взял ее за руку. — Хорошо?

— Да. — От одного его прикосновения сквозь пальцы пробежало тепло, распространяясь дальше по рукам к лицу. Калли подумала, что это, должно быть, нехорошо. Совсем нехорошо. Но раз она начала этот курс, она его закончит! — Это… это, кажется, подходящее место. Давайте.

— Спасибо.

Девушка уловила насмешку в голосе виконта, несмотря на то что теперь ее ум занимала следующая мысль — об их разговоре в целом. От этого ее колени превратились в растопленный воск, и она обрадовалась, что остается в сидячем положении.

— Это вам для начала, — объявил Саймон. Он поднес ко рту ее руку и запечатлел на тыльной стороне ладони короткий поцелуй. — Так приемлемо, верно, Калли?

Однажды возникшая дрожь вновь пробежала по руке, и под ложечкой возникла легкая слабость. Калли подавила волнение и кивнула.

— Все правильно, — сказала она спокойно, как только могла. — Приемлемо.

Саймон снова поцеловал ей руку, на этот раз кончики пальцев. Затем поднял брови, глядя ей в лицо. Хотела бы она знать, видит ли он, что она на грани обморока. Вероятно, да, черт бы его побрал!

— Вы заметили? — сказал он. — Это уже гораздо интимнее и не должно позволяться. Если только речь не идет о каком-нибудь гарцующем французе, обучающем вас танцам. Как только мы вернемся на Портленд-плейс, я вам его найму.

— Гораздо интимнее, — повторила Калли, прочистив пугающе заложенное горло, и дважды поморгала, пытаясь сосредоточиться на обсуждаемом предмете. — И что я должна делать в этом случае?

— Немедленно отдернуть руку и негодующе посмотреть на нечестивца, ожидая, что он начнет оправдываться самым ошеломляющим образом. В какой-то момент он станет просить вашего прощения и, вероятно, разрешения повести вас на танец. И вы будете удивительно вежливы. Вы примете приглашение, ибо если вы откажетесь танцевать с одним джентльменом, вам придется удалиться совсем или сидеть весь длинный вечер, отказывая всем другим. Если вы дарите джентльмену свое расположение, этим вы порабощаете его на всю жизнь. Но если вы испытываете к нему неприязнь, особенно после того, как вынужденно уступили ему танец, ну… тогда, я полагаю, вы должны выказать свою позицию. Вы наступите джентльмену на ногу, раз или два, просто чтобы он знал, что может быть прощен за свою развязность, но оскорбление еще не забыто.

— Ведь вы насмехаетесь надо мной, Саймон? — спросила Калли, очень озабоченная тем, что он все еще держит ее пальцы. Какое-то время она потерпит, а потом будет настаивать, чтобы он ее отпустил. — Поэтому я вынуждена сказать вам, что это, помимо всего, еще и верх глупости!

— Общество и есть глупое, Калли, — назидательно заметил Саймон, как ментор ученице, и снова поднес к губам ее руку, не отводя глаз от ее лица. — А теперь последний на сегодня урок, так как мы должны возвращаться на Портленд-плейс, — сказал он и запечатлел поцелуй прямо на ее ладони. На коже остался слабый след — выведенный языком мучительный круг. — Вот так, моя дорогая ученица, — сказал виконт, прежде чем позволить ей высвободиться из его хватки. — Hу что, моя маленькая деревенская мисс, желающая играть роль роковой женщины, как вы ответите на это?

— На это? — нетвердо повторила Калли. Она вдруг почувствовала, будто земной шар каким-то образом соскочил со своей оси, подняла ладонь и плашмя ударила это шаловливо улыбающееся лицо.

Глава 9

Я не тот, за кого вы меня принимаете.

Джейн Уэлш Карлейль[14]

Позже друзья собрались у Саймона в кабинете. Бартоломью Бут, совершенно сбитый с толку, с хмурым видом держал в руке бокал и пытал Армана Готье:

— Ты говоришь, моя новая гнедая кобыла та, да не та? Ты мне все-таки объясни, как это понимать? Трокмортон уверял меня, что купил ее только что. И к тому же в Татте. Он даже показал квитанцию об оплате! А почему я взял у него лошадь? Чтобы выручить его с карточными долгами. Он сказал, что ужасно запутался и у него нет другого выхода, как продать кобылу. Ну и еще я не устоял перед выгодной сделкой. Я заплатил только половину того, что с меня взяли бы, если бы я покупал ее в Татте.

Бартоломью поочередно поглядывал то на Армана, то на Саймона, пришлепывая свой изысканный шейный платок, слишком пышный и делавший его похожим на голубя. Растерянного, худосочного голубя с роскошным оперением на груди.

— Вы оба считаете, что Трокмортон поступил со мной нечестно? Вы это хотите сказать?

— Научись смотреть правде в глаза, Боунз. Трокмортон сплавил тебе бракованную лошадь. Больше мне нечего добавить. — Арман хитровато улыбнулся Саймону, который только кивнул в знак согласия.

— Вы не верите, что он увяз в долгах? — Бартоломью сердито сверкнул глазами на приятелей. — И что его теребят приставы? По-вашему, ему не грозит Ривер-Тик? Разве у него не пусто в карманах? Разве он не на мели?

Саймон поддержал Армана.

— Боунз, у него денег куры не клюют, — сказал он, отпив шампанского. Было так приятно расслабиться перёд обедом, находясь в собственном доме, в окружении друзей, и чувствовать себя свободным от мыслей о беснующейся юной девушке наверху! «Такой свободный, что дальше некуда», — подумал он, рассеянно потирая пострадавшую щеку. — Твой Трокмортон, поди, уже где-нибудь отплясывает джигу и не нарадуется, что возместил половину денег за свою ошибку.

— Нет! — Боунз яростно мотал головой. — Это невозможно! Лошадь, вероятно, просто занемогла. Я видел ее на той неделе в Татте — она была веселая и резвая. И когда покупал, тоже! А сейчас понурая, совсем как неживая. Стоит все тут. А я думал выставить ее на бега!

Арман наклонился к своему бокалу с бренди.

— Кинь своей кобыле в желудок еще одного угря — и она снова оживет. — Он подмигнул Саймону, глядя поверх кромки бокала.

Саймон засмеялся в кулак, зная, что доверчивого Боунза, Трокмортона и даже самых почитаемых клиентов Таттерсолза надували самым элементарным способом. С угрем в брюхе дохлая кляча неизменно превращалась в быстрого скакуна и оставалась таковым, покуда тварь не переваривалась у нее в желудке. И наоборот, чтобы норовистую кобылу выдать за спокойную верховую лошадь для леди, ее поили элем и продавали. А потом, когда хмель проходил, она разносила перила в стойле.

Бартоломью по-прежнему гневно сверкал глазами на Армана.

— Забудь о ней, Боунз, — посоветовал другу Саймон. — Отправь несчастную животину в поместье и дай ей дожить там свой век. Или завтра с утра пораньше наведайся на Фишмангер-лейн[15].

— Вот вероломный человек! — проворчал Бартоломью. Он сокрушенно качал головой, словно был скорее разочарован, нежели разгневан жульничеством, и в развитие своей мысли распространил претензии с Трокмортона на весь род человеческий. Обобщения Бартоломью часто носили глобальный, равно как и запоздалый, характер. — Бессовестные люди! Пользуются добросердечием таких, как я, вот как это называется.

— Несчастный Боунз, — посочувствовал другу Арман, когда тот, внезапно постаревший, словно раздавленный, изнуренно поплелся к столику налить себе вина. — Больно видеть, как в близком тебе человеке истребили светлые чувства. Дорогой Боунз, я понимаю твои страдания и глубоко сопереживаю. — Он подмигнул виконту: — Саймон, ты видишь, наш друг в унынии. Мог бы сказать повару, чтобы он приготовил ему на вечер угря под соусом из петрушки.

Виконт подавил смешок, видя, как у Бартоломью вдруг окоченела спина и он, наливая в этот момент вино, плеснул через край бокала.

— Жестокий ты человек, Арман, — сказал Саймон, стараясь вдохнуть в свои слова как можно больше осуждения. Однако получилось не очень убедительно. — Меня всегда это в тебе восхищало.

Арман кивнул своей красивой темной головой, благодаря за комплимент.

— Так же, как меня, друг мой, восхищает твоя дьявольская изобретательность, умение зарезать острым ножом без крови. Кстати, как поживает твоя крошка? Рвет удила, жаждая помочь тебе поставить Филтона на колени? Видимо, так, если ты наконец дозволяешь нам ознакомиться с достижениями твоей матери. Хотя мне, я полагаю, грех жаловаться, ведь я вновь получил приглашение на обед.

Саймон чуть было не прикоснулся к щеке в месте пощечины, но подавил импульсивное желание.

— Мне кажется, девушка выглядит вполне сносно, — сказал он, скрывая за этой безликой фразой красоту, находчивость и ум Каледонии Джонстон. — Однако матери еще предстоит порядком с ней поработать, прежде чем она выпустит ее в свет. Это точно. Слава Богу, уже слишком поздно делать что-то, чтобы в этом сезоне представить ее ко двору. Правда, из-за этого сократится число приглашений, но я по-прежнему не намерен подключать ее к моему плану и не хочу, чтобы она о нем знала. Или узнала, — добавил он, свирепо взглянув на Бартоломью, словно желая впечатать свою мысль ему в мозги.

Бартоломью вернулся на свое место с уже наполовину пустым бокалом.

— А что это за работа, которая еще предстоит? — спросил он, подмигивая Арману явно в расчете отомстить хотя бы одному из друзей за то, что его уличили в доверчивости с покупкой никудышной лошади. — Уроки верховой езды? Но девушка в них не нуждается. Может, целиться обувью в голову? Опять нет. Юная леди уже владеет этим искусством. О! Ты пошлешь ее изучать фамильный герб, чтобы она запомнила его как следует и не удрала из «Олмэкса» в чужой карете?

Саймон засмеялся вместе с ними, хотя на самом деле сейчас он не был расположен к шуткам.

— Боунз, я тут подумал, — сказал он, — и уже наполовину решил, что поручу эту работу тебе. Обучение завершишь ты, — добавил он грозно. — Калли утверждает, что не умеет танцевать.

— Калли? — недоверчиво переспросил Арман вкрадчивым голосом. — Как интимно! Право же, очаровательно.

Саймон бросил на него сердитый взгляд, мысленно ругая себя за небрежность в словах. Зная Армана Готье, он не должен был позволять себе подобной оплошности. Расплата, вероятно, последует в течение ближайшего часа.

Бартоломью тоже перестал улыбаться и выдвинулся вперед в своем кресле, ошеломленный известием.

— Не умеет танцевать?

— Ни одного па. Во всяком случае, она так сказала, и я вынужден ей верить. Ну что, Боунз, возьмешься добровольно ее учить?

— Только не я! — Бартоломью энергично замотал головой. — Я уже три года ноги на паркет не ставил. И не собираюсь. Вы оба знаете, что такое танцевать вальс, — многозначительно добавил он для большей убедительности. — Для меня это все равно что приготовления к смерти.

— Ты можешь сказать то же самое о любом другом танце, где интимных элементов больше, чем в кадрили, — не преминул заметить Арман. — К несчастью, ты имеешь привычку отдавливать партнершам ноги. Или я не прав, Боунз?

— Мисс Милсон была вынуждена прервать сезон без слов благодарности в мой адрес, — сквозь зубы признался Бартоломью и возвратился к истории трехлетней давности, которую все уже знали. — Я то наступал ей на туфли, то толокся, как кривое полено, под ее вытянутой рукой. Естественно, все это не улучшило ее перспектив, учитывая, что у нее и так один сезон прошел неудачно. — Он тяжко вздохнул, как бы в подтверждение того, что снова оказался жертвой этого жестокого мира. — Ее отец до сих пор не кланяется мне, когда мы встречаемся в клубах. Да, знаю, я совершил ошибку. Но в общем и целом я не виноват, что глупая крошка в конце концов сбежала с нищим сельским доктором. При чем здесь я? — Бартоломью испытующе посмотрел на Армана и Саймона.

— Да-да, конечно, ни при чем, — ответили они в унисон. Несогласие означало бы повторение всей этой смехотворной истории от начала и до конца, а это только еще больше расстроило бы Боунза.

— Но вернемся к мисс Джонстон с ее прискорбным неумением танцевать, — с ударением сказал Арман, взглядывая на Саймона. — Я так понимаю, что ты организуешь для нее несколько уроков и наймешь для этого учителя танцев?

— Имоджин успела обо всем позаботиться. Некто Одо Пинэйбл в данный момент уже ступает на пуантах по моим коврам. — Саймон кивнул в сторону музыкальной гостиной, выходящей окнами на фасад. — Если вы прислушаетесь, то услышите, как моя дорогая матушка долбит по клавишам. Фальшивит с первых же нот! О, да это, кажется, вальс! Вы никогда ее не слышали? Возможно, мои уши более чутки к диссонансам, но я не питаю больших надежд на успех, если она будет продолжать в том же духе. Что скажете?

Несколько секунд все слушали. Бартоломью поморщился, когда виконтесса, преодолевая довольно сложный пассаж, ошиблась на две ноты подряд через одну, взятую правильно.

— Вообще-то я слышал звуки, Саймон, но подумал, что леди просто упражняется в гаммах. Требовать от мисс Джонстон учиться танцевать под эту музыку? Нет, это не годится. Никуда не годится! — После этого заявления Бартоломью поставил бокал и поднялся, аккуратно расправляя свой жилет на несуществующем животике. — Во всяком случае, я вижу один способ исправить положение. Кроме того, я хотел бы взглянуть на твою обновленную подопечную. Просто из любопытства, как ты понимаешь.

Саймон тоже встал.

— Она вовсе не моя подопечная, Боунз, — поправил он друга, пропуская их с Арманом к двери впереди себя. — Просто из соображений благоразумия намерен держать ее подальше от опасности, покуда не разделаюсь с Кинси. Потом я подарю ей кусочек сезона за издержки, а также в благодарность за то, что она будет занимать Имоджин все это время. Лишь в этом и состоит моя ответственность, ни больше ни меньше.

Арман задержался в дверях, когда Бартоломью уже вышел в коридор, и повернулся, чтобы посмотреть на друга.

— Ты действительно так думаешь, Саймон? — спросил он, пристально глядя на него.

— Да, — ответил тот, боясь потерять уверенность. Он был шокирован, осознав, что от нее остались жалкие крохи. Это после всего лишь нескольких часов, проведенных с Калли. После тех криков с провозглашением чистой дружбы.

Арман улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы. Его улыбка была так же обманчива, как и блеск темных глаз.

— В таком случае, памятуя об отдавленных ногах, я бы не доверил ее обучение такому человеку, как Боунз. Если бы решение принимал я, то обязательно хорошенько бы все продумал. Так не лучше ли нашей дорогой мисс Джонстон стать моей, а не твоей подопечной?

— Арман, она не для развлечений, — подчеркнул Саймон, непроизвольно сжав челюсти. Что происходит, черт побери?! — Не обращай внимания на ее вызывающий вид. Бесшабашное поведение и брюки еще ничего не значат. Она девушка достаточно воспитанная и образованная. И пока она под моим патронажем, я…

— Под твоим патронажем? — прервал его Арман. — Ой-ой-ой! Я усматриваю здесь противоречие. Ты только что сам открещивался от ответственности. Какой же тут патронаж? Или дело во мне и ты вдруг почувствовал необходимость уберечь от меня лакомый кусочек?

— Калли не… — Саймон умолк. Затем сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, понимая, что его друг намеренно задирается. — Мисс Джонстон — не лакомый кусочек. Это выражение к ней не подходит.

— Друг мой, но даже после короткого знакомства я смею утверждать, — сказал Арман с уверенностью, которая вывела бы из себя кого угодно, — что мисс Джонстон очень далека от… ну, скажем, от мисс Милсон. Ей нужен… она заслуживает умного, энергичного мужчину, а не сельского доктора. С подобным человеком она попросту зачахнет. Ты не согласен?

Хотя ответ, рожденный отчаянием, звучал очень солидно, Саймон знал, что Калли расхохоталась бы, если бы его услышала.

— Ее отец, сэр Камбер Джонстон, оказал неоценимую услугу самой королеве, за что был посвящен в рыцари. Выкинь ты из головы эти брюки, Арман! Даже если в какой-то момент девушка вела себя экстравагантно, она остается неприкосновенной, как и всякая другая в свой первый сезон.

— Что лишний раз убеждает меня в правильности моих заключений, ко все большему прискорбию, — сказал Арман. Но ни в голосе, ни в лице у него не было заметно печали. — Вы со своей матерью из кожи вон лезете, чтобы понравиться этой очаровательной маленькой проказнице. Вы хотите сделать из нее образец самой унылой из всех добродетелей. А потом собираетесь выставлять ее на эти бесконечные парады пресных дебютанток, заполняющих бальные залы каждый сезон. На мой взгляд, эта было бы чертовски досадно. Хочешь небольшое пари, Саймон? Та сумма, что Боунз заплатил за дохлую лошадь, вместе со всем выигрышем, который ты планируешь отправить в местное благотворительное учреждение, кажется мне справедливой ценой. Какие бы надежды ты ни возлагал на Имоджин, как бы ни вытравливал у меня из памяти образ в штанах и как бы ни убеждал себя, что ты невосприимчив к экстравагантным, по твоему определению, девичьим чарам, у тебя ничего не выгорит с нашей прелестной плутовкой. Ну так как, спорим?

— Ты пришел сюда из озорства, не правда ли? — Саймон в упор смотрел на Армана Готье, который перевел глаза на свою вытянутую руку и с невозмутимым видом рассматривал кожицу вокруг ногтевых лунок. — О Боже, Арман… да ты, никак, собираешься… Неужели правда? — Только сейчас до Саймона дошли побудительные мотивы его друга. — Но почему?

— А потому, дружище, что мне нравится эта… твоя маленькая Калли, — сказал Арман со своим американским прононсом, к которому на сей раз примешивался легкий французский акцент. Саймон часто слышал эту намеренную тягучесть в голосе друга. Арман весьма умело пользовался ею, когда рукой победителя накрывал стопу карт. — И еще, как ни больно в этом признаваться, из-за любви, которую я к тебе питаю, Саймон. Так что у меня достаточно причин покорить женщину. И мужчину тоже. Короче, я думаю, ты положил глаз не на то добро.

Саймон запрокинул голову и громко захохотал.

— Ты совсем спятил! — воскликнул он, возвращаясь назад, чтобы забрать свой бокал с шампанским. — Ладно, иди догоняй Боунза в музыкальной гостиной. Наш друг пошел спасать мисс Джонстон от француза. И попробуй очаровать ее своей прекрасной внешностью. Я подойду через минуту. Я обещал подписать несколько бумаг. Только что вспомнил.

— Стало быть, ты оставляешь поле действия открытым? Ты в самом деле не хочешь сохранить ее для себя? Ты уверен? — Арман бросал Саймону вопрос за вопросом, пока тот, стоя возле столика с вином, снова наполнял свой бокал.

Виконт повернулся и, небрежно прислонясь бедром к углу столика, ответил так же лениво, с нарочито носовым оттенком:

— Не беспокойся, Арман. Прими мое благословение, если тебе так неймется защемить шею в пасторской мышеловке. Только держи ухо востро. Мисс Джонстон тут выказала нешуточный познавательный интерес к флирту.

В данный момент Саймон впервые видел перед собой не любимого друга, а потенциального соперника.

И еще он понял, когда Арман улыбнулся и, ловко отсалютовав, покинул комнату, что, кажется, впервые ему солгал.

Но больше всего его тревожило, что он, видимо, лжет и себе тоже. Он немедленно прогнал эту мысль прочь. Какой абсурд!

Калли рассчитывала, что Саймон сам станет учить ее танцам. Она и не предполагала, что этим займется кто-то другой, пока не появился новый наставник, весь запыхавшийся и порядком вспотевший. Наверняка бежал до Портленд-плейс, подумала она. Возможно даже, покидая своего прежнего ученика, впопыхах сбил его с ног и перепрыгнул через безжизненное тело. Жаждал поскорее положить в карман бешеную сумму, так как Саймон был готов платить деньги любому и каждому. Наверное, даже тому, кто просто подскажет ему правильную дорогу из гостиной в его же доме.

Не сказать, чтобы ей не нравился мистер Одо Пинэйбл. В общем, он оказался довольно милым человеком, если не считать его противоестественной шепелявости, постоянно холодных влажных рук и лукового запаха изо рта.

Ко всему прочему, ее поразили его брови, вернее, бровь — природа наградила беднягу всего одной. Густая и черная, она проползала от глаза до глаза через переносицу, как мохнатая гусеница, и притягивала к себе взгляд девушки.

Впрочем, бровь выполняла довольно полезную функцию, сопровождая своими движениями то, что Калли уже научилась делать на счет «раз-два-три». Она словно завороженная смотрела, как на высоком лбу Одо Пинэйбла бровь совершает прыжки в такт музыке. Хоп-хоп-хоп! Третий подскок означал, что пора делать поворот и начинать все сначала.

Холодные влажные руки, луковое дыхание и бровь, вдобавок к этому жестокая атака на фортепиано со стороны виконтессы — все это отнюдь не соответствовало тому романтическому образу, который рисовала себе Калли.

— Раш-два-три, раш-два-три, — повторял Одо Пинэйбл. — Быштрее, мишш Джонстон, быштрее! — командовал он, и его бровь взлетала все выше и выше, угрожая исчезнуть в густых черных волосах. Эта войлочная шевелюра будто попала на голову по ошибке, принадлежа в действительности кому-то другому. — Мишш Джонштон, помогайте мне, прошу ваш! Кошмар, ешли так будет на публике! Для меня это полный крах!

— Я все понимаю, мистер Пинэйбл, — сказала Калли, отворачиваясь. Он не только шепелявил. Во время разговора его рот исторгал столько же влаги, что и ладони. Калли едва не захлебнулась от потопа, пока ее учитель говорил о кошмаре и крахе. — Я буду стараться.

— Вы прошто шледите за мелодией, и больше ничего, — успокоил ее мистер Пинэйбл, когда виконтесса взяла новый аккорд, достойный того, чтобы, раз его услышав, забыть навеки. Впрочем, Калли больше занимало другое. За время объяснений мистер Пинэйбл произвел четыре неудачных плевка. Если их наберется с полдюжины, решила она, осмотрительно оберегая лицо во время очередного поворота, придется учиться вальсировать с зонтиком, чтобы защитить глаза.

Когда дверь открылась и вошел Бартоломью Бут, Калли наградила его такой восторженной улыбкой, что он покраснел до самых уголков своего высокого воротничка.

— Мисс Джонстон, я пришел спасти вас, — поспешил объявить Боунз. — Я проходил мимо по коридору и услышал эти необыкновенные звуки. — Кланяясь, он внимательно оглядел ее сверху донизу. Изумление и одобрительный блеск в его глазах подняли ей настроение. — И позволю сказать, — продолжал он, снова распрямляясь, — что почел бы за высшую честь составить вам пару и сопровождать вас до конца урока.

— Ха! Только через мое изувеченное тело! — решительно заявила виконтесса и обрушила на клавиатуру сцепленные пальцы, открывая слуху еще одну гамму, заслуживающую вечного забвения. — Я уже набила руку, Боунз. Добром вас прошу, перестаньте обхаживать девушку, уходите! Вам это ни к чему, и вы этого не хотите. Или я не права? Зачем вы пришли? Мы что, мешаем моему сыну или вам?

— Ну… гм… ну… — заикаясь, бормотал Бартоломью, по-прежнему осматривая Калли. А она, гордая своим видом и готовая показать себя чуточку больше, отошла от мистера Пинэйбла. Придерживая юбки с одного бока, она повернулась кругом, чтобы он увидел ее во всем великолепии. Затем снова улыбнулась гостю и кокетливо наморщила нос, давая понять, что это только приманка. Или она флиртовала с ним таким образом? Нужно будет спросить у Саймона, если он удостоит ее еще одним уроком.

— Боунз, я с вами разговариваю! — Имоджин снова ударила по клавишам. — Вас прислал мой сын?

Бартоломью серьезно посмотрел на Калли. Затем коротко улыбнулся, что скорее походило на болезненную гримасу, и снова посерьезнел, будто сознавая, что не должен улыбаться, так как этим попустительствует ее развязному поведению, но в то же время чувствуя, что может ее обидеть, если по крайней мере не поприветствует ее счастливую улыбку. Он был такой милый, такой прелестный и совершенно выбитый из колеи, что безумно хотелось чмокнуть его в щеку.

Но вместо этого, повернувшись спиной к Имоджин, Калли послала ему воздушный поцелуй. Виконтесса так пропагандировала экстравагантность, но почему-то только для себя! Странно.

У Бартоломью глаза чуть не выскочили из орбит. Он быстро повернулся к Имоджин.

— Мэм, вы что-то спрашивали? Саймон… он… то есть я… гм… Простите, повторите еще раз.

— Я думала, вы способны больше сказать от собственного лица, Бартоломью Бут. — Имоджин пару раз цокнула языком и торжествующе улыбнулась. — Ну что, нет слов? И все это сделала я одна, без помощи Саймона, как видите. Чудеса! Вы не находите?

Бартоломью поспешил сделать выдох, явно расслабившись от того, что ему дали разрешение сказать, что он думает.

— О да, мэм! — воскликнул он. — Истинное чудо! А Саймон считает, что следует еще работать и работать, прежде чем можно будет выпустить ее в свободное плавание. С трудом верится.

Калли резко повернула голову, словно ее ударили.

— Он… он так сказал, мистер Бут?

— Боунз, вы своим заиканием и коровьими взглядами и так достаточно навредили, — заворчала Имоджин. Когда она, поднявшись с мягкой скамеечки, направилась к Бартоломью, это сильно напоминало марш пехотинца. — Лучше бы молчали, чем повторять чужие глупости.

Стремительно миновав мужчину, который благодарил Бога, что получил только выговор, а не оплеуху, виконтесса выглянула в коридор.

— Саймон! — крикнула она. — Я хочу говорить с тобой! Сейчас! О, это вы, Арман? Идете строить глазки, как этот олух Боунз? Ну, что же вы встали? Входите, входите! Мы даем представление каждый день, в два и в четыре. Билет — два пенса. К сожалению, дрессированная обезьянка прибудет только завтра, но мы сделаем для вас все, что в наших силах. Саймон!

Чтобы не захихикать, Калли прикрыла рот кулаком и закусила костяшки. Потом довольно насмешливо посмотрела на Армана Готье, бесстыдно чмокнувшего Имоджин в напудренную щеку. Уж он-то точно не боялся женщин — не в пример своему другу. Мистер Бут, казалось, был близок к слезам, как та служанка, Летти, что утром приносила им завтрак. Виконтесса, видите ли, косо на нее посмотрела за то, что она пришла с подносом без заварного чайника.

— Прошу прощения, мисс, — сказал Арман Готье, входя в гостиную, как в собственную комнату, и направляясь поцеловать руку Калли. Прижимаясь губами к ее внезапно запылавшей коже, он погладил большим пальцем ее ладонь. — Мне сказали, где-то здесь скрывается мисс Каледония Джонстон. Но я не вижу и намека на ее присутствие. Или я просто ослеплен вашей красотой? Вы не знаете, где тот маленький оборвыш? — Арман Готье принялся старательно заглядывать во все углы, словно пропавшая мисс Джонстон могла притаиться за одним из кресел. — Как жаль! Нам будет ее недоставать, не правда ли? Пойдемте, мое очаровательное создание. Давайте уедем отсюда. Бледное английское солнце и мой экипаж ждут нас.

Понимая, что этот умопомрачительно красивый мужчина смеется над ней, и в то же время не имея ни малейшего представления, как отвечать на его безобидное подтрунивание, Калли молча воззвала к Бартоломью Буту.

Но с таким же успехом она могла бы обратить свой зов к бюсту Марка Антония на камине. Бартоломью только мимоходом кивнул ей, полностью занятый своим делом. Он спешил освободить дорогу виконтессе. Милая леди уже возвращалась, и поэтому он устремился к скамеечке, недавно ею покинутой, и сел, почтя за благо притвориться невидимкой.

У Калли кружилась голова от сознания, что Арман Готье поцеловал ей руку. И потом, он так интимно пожал ей пальцы — жест промежуточный, вежливый и в то же время откровенно провокационный, попадающий в опасное теневое пространство. Вдохнув поглубже для храбрости, она посмотрела на него краешком глаза и пробормотала:

— Рада снова вас видеть, мистер Готье. Для меня это исключительное удовольствие поверьте. — Калли возвела глаза к небу, полагая, что ничего глупее этого сказать было просто невозможно. Нет бы ответить что-нибудь на его замечание о погоде и солнце! И с этими мыслями, нимало не страдая от неловкости своего положения, с улыбкой продолжала: — Но боюсь, я должна остаться здесь, так как через час будет обед, мистер Готье. И все же, если бы мы нашли где-нибудь маленькую круглую шляпу и бубен, вы могли бы при желании сыграть роль обезьянки в упомянутом представлении. Если не хвост, то столь необходимая страсть к забавным проделкам у вас, кажется, в наличии. О, и не мешало бы вернуть мне мою руку, когда вы найдете удобным. Я только недавно поняла, как сильно к ней привязана.

— Это просто бесподобно! — засмеялся мистер Готье, отпуская ее руку и поворачиваясь к мистеру Буту. — Боунз, запомни сей выдающийся день! Похоже, я влюбился!

— И это весьма прискорбно, скажу я вам, Арман Готье, — решительно заявила появившаяся в дверях виконтесса, — так как вопрос с девушкой уже оговорен. Саймон! Иди-и сюда!

— Ваши прожекты простираются все в том же направлении? — певуче спросил мистер Готье. — В самом деле, Имоджин? Как интересно! — Он с любопытством повернулся к своему другу, только что вошедшему в комнату. Саймон был очень красив, но казался каким-то пришибленным.

Калли даже порадовалась. Так ему и надо, учитывая, что утром он ее порядком смутил и расстроил. Поначалу невинно шутил и предлагал дружить. Потом провел тот ужасный урок с целованием рук. Затем последовали пощечина и неловкое молчание, пока собиралась корзина. И так же он молчал в течение всего долгого пути до Портленд-плейс, а под конец поспешил избавиться от нее прямо в холле.

— Мама, ты снова мечешь громы и молнии? — съязвил Саймон, поджав губы. — Ну что сейчас не так? — Он обратил суровый взгляд на Одо Пинэйбла, чья степень испуга на его родном языке обозначалась выражением de trop[16]. Француз выглядел почти комично. — А вы, — ласково, чуть ли не дружески, сказал ему Саймон, — ступайте.

В мгновение ока собрав свои ноты и плащ, учитель ретировался с неловкой поспешностью человека, укутанного в бараньи отбивные и отчаявшегося вырваться из логовища голодных львов.

— Ну вот, теперь сюда приедет следующий губошлеп, который потребует полтора пенни за каждую четверть часа — довольно весело заметила Имоджин, наблюдая за бегством учителя. — И ты еще думаешь, что платья девушки стоят состояния? Ха! Эта сумма пустяк в сравнении с тем, во что в итоге тебе обойдутся слуги, работающие в этом сумасшедшем доме. Им надо хорошо платить, чтобы у них не возникло желания выбалтывать в пивных наши семейные секреты. Да, Саймон, только так. Иначе наше тайное предприятие будет преподнесено на обед всему Мейфэру.

— А тебе бы этого хотелось? — колко заметил тот, явно удрученный. — Ладно, что у вас здесь происходит? Мама, ты без моей помощи не можешь проследить даже за такой элементарной вещью, как урок танцев?

— Ах ты, щенок несчастный! — вспылила Имоджин. — Как будто я в чем-то виновата! — Она поднялась, встав во весь рост, надо сказать, весьма внушительный. — Я ведь могу и палкой отстегать — не настолько ты стар для наказания. Предупреждаю тебя, Саймон!

Калли собралась открыть рот в защиту виконтессы, но не стала, посмотрев на Армана Готье, по-прежнему стоявшего рядом. Небольшая семейная неурядица, казалось, его не смущала — скорее забавляла. Он с изяществом подносил к носу табак и улыбался, переводя взгляд с матери на сына, словно следил за представлением.

— Вам это доставляет удовольствие? — спросила его Калли. — Вы не находите, что они ведут себя по меньшей мере странно?

— Имоджин ничего так не любит, как хорошенько поспорить, — объяснил он. — Поэтому Саймон, будучи послушным сыном, время от времени дает ей такую возможность. Как она сама говорит, устраняет застой в крови. Настоящая дикарка — вот она кто, наша Имоджин. Я бы не раздумывая на ней женился, если бы она только пожелала и… если бы не превосходила меня в весовой категории.

Калли презрительно скривила верхнюю губку и выпалила:

— Сильно же вы меня любите, мистер Готье! — Ей пришлось произнести это довольно громко, чтобы ее услышали, так как в эту минуту виконтесса разразилась длинной тирадой. Она поведала присутствующим о недавнем открытии Лестера — восхитительных шоколадных пирожных в небольшом ларьке возле Пиккадилли, о зловредных корсетах и о бесчестье вдовства, будь оно проклято!

Бартоломью провел пальцем вдоль клавиатуры, привлекая внезапным звуком всеобщее внимание, и произнес многозначительно:

— Позволь мне сказать, Саймон. — Он развернул свое ненормально тощее тело и оторвался от скамейки с видом человека, находящего высшее удовольствие в изречении всевозможных пророчеств.

— Нет, Боунз! — к изумлению Калли, прорычал виконт, желая испепелить ее взглядом. Его мрачное лицо подсказало ей, что на сей раз Арман Готье далек от истины. Это не было игрой с матерью. Сейчас виконт действительно гневался, и не на мать, а на нее.

Его следующие слова подтвердили правильность ее предположения.

— Калли! Похоже, у нас предвидятся некоторые трудности, так как одного учителя танцев мы уже потеряли. И я полагаю, что все дело в вас. Боюсь, вам уже некогда брать уроки хороших манер. И я был уверен, что вы это поняли. Извольте объясниться немедленно!

Он гневается? Это он-то?! И хочет, чтобы она объяснилась? Да как он смеет?! Он прекрасно знал, что делал. Не далее как сегодня утром он насмехался и запугивал ее. Пытался застигнуть врасплох и выбить из колеи, чтобы заставить подчиниться ему. Правда, она в свое время планировала сделать с ним то же самое, но сейчас это не имело никакого значения.

Он сам не захотел найти время, чтобы обучить ее нескольким простым па. И после всего этого прогнал человека! Ради чего? Только стремясь показать, как ему хочется, чтобы его план заработал!

Его, Саймона Роксбери, не толкали в бока, не шпыняли, не обмеряли, не кололи булавками. Это не его держали взаперти почти две недели, принуждая практиковаться в бессмысленных, скучных вещах. Это не с ним обращались так, как будто его воспитала волчица и он только что выучился прямо ходить. И потом… и потом, ему ли так себя, вести?! Ведь это не она тормозит их план! Разве она виновата, что ее не выпускают в свет очаровывать Ноэля Кинси?

Как он смеет?!

Если уж ему так хотелось что-то выяснить, то, по ее представлениям, он должен был задабривать ее, а не приказывать. Ну что ж, сейчас она ему покажет!

Надеясь улыбкой скрыть свое недовольство, Калли исполнила почтительный реверанс. Грациозно взмахнула рукой, призывая в свидетели всех присутствующих, и начала:

— Вы легко поймете, в чем дело, милорд, если проследите все с самого начала. Слушайте внимательно. Когда я ехала в город пристрелить Ноэля Кинси, ваше участие не предполагалось и не требовалось. Вы сунули нос не в свое дело и загубили очень хороший план. Потом заручились моей поддержкой… нет, шантажом подключили меня к собственному плану, где вы столько всего понаворочали! В результате из-за вас я вынуждена лгать своему отцу. Не сказать, что это неслыханное преступление, и все же вам не следовало подбивать меня на обман. Вы вынудили несчастного Лестера одного слоняться по городу, что весьма опасно для него. А между тем Ноэля Кинси даже нет в городе! И все это время я позволяю себя увещевать. Это моя ошибка. Но все остальные ошибки — ваши, виконт Броктон. И я никогда не прощу вам того, что вы так недооцениваете меня и так переоцениваете себя!

— Нет, определенно, я обожаю этого ребенка, — заявил во всеуслышание Арман Готье, удачливый и любезный красавец, столь желанный мужчина для своих многочисленных поклонниц и воздыхательниц.

— О, прекратите, — неуверенно предупредила его Калли. Она продолжила, едва успев перевести дух и ни на секунду не отводя глаз от Саймона. Слова срывались с языка все быстрее, и голос, полный гнева и отчаяния, восходил ко все более высоким нотам. — Затем вы передали меня своей милой, хоть и эксцентричной, матушке, которая обихаживает и холит меня, полагая, что я стану ее снохой. На самом деле разговоры на эту тему лишены всякого смысла. Я вас не приму, даже если мне поднесут вас на серебряном блюде и заткнут яблоком рот.

— Дорогая девочка ведет себя так, будто она мой собственный ребенок, — прощебетала виконтесса с блаженством на лице. — Не правда ли, Саймон?

Калли сверкала глазами, выражая недовольство тем, что ее прерывают.

— Имоджин, прошу вас, не надо! — Она вскинула руку и снова сделала широкий жест, на этот раз в сторону фортепиано. — Здесь присутствует Боунз. Вы не против, если я буду вас так называть? Да, мне думается, вы не возражаете. Так вот, Боунз взял на себя роль внимательного, хоть и пессимистичного, наблюдателя. — Она повернулась и сердито посмотрела на второго мужчину. — А мистер Готье — я продолжу называть вас именно так — последние десять минут строил мне глазки, а потом дошел до того, что даже признался в любви. Правда, он не жевал мою руку, как вы сегодня утром, милорд.

— Жевал? — беззвучно повторил Арман, все это время не перестававший улыбаться Саймону, так что Калли безумно хотелось дать этому красавцу в ухо.

— А теперь о вас, Саймон Роксбери! — сказала она, слегка стиснув зубы, и с гневом взглянула на виконта. — К числу прочих ваших неудачных поступков, которых слишком много, чтобы их перечислять, относится и предполагаемый бал, который ваша матушка устраивает в мою честь. Так вот, когда его мрачный призрак уже замаячил на горизонте, вы, вы все, вступили в сговор. И именно в тот момент, когда мой шепелявый, брызжущий слюной и с потными ладонями маэстро учил меня двигаться на счет «раз-два-три», вы до смерти запугали человека. Но для меня это не важно, ни капельки, чтоб вы знали! Потому что ваш план удался. Я уезжаю!

Боунз замер с открытым ртом. Ненормальный Арман Готье тихо аплодировал. Виконтесса вдруг стала кроткой и смирной. Саймон смотрел на Калли с непонятным выражением — то ли хотел ее поколотить, то ли поцеловать (она обдумает это позже, когда будет вне опасности, в карете, направляющейся в Стерминстер-Ньютон). В довершение всего в дверях каким-то образом вырос Лестер с шоколадным пирожным, которое он наполовину запихал в рот. И тогда, на глазах всей компании приподняв над лодыжками свои юбки на добрых три дюйма, Калли довольно неэлегантно протопала мимо своего друга вон из музыкальной гостиной.

Пройдя несколько футов по коридору, она тяжело сглотнула и остановилась перевести дыхание. Сердце, казалось, вот-вот выпорхнет наружу.

— Это вы ее так рассердили? — услышала она голос Лестера. — Ну вот, пришли и все испортили, — продолжал он с упреком. — И как раз когда я привел Скарлет. Спрашивается, что я теперь должен с ней делать?

Скарлет? Это еще кто? Или что? Калли высунула голову из-за угла и заглянула вниз. Она увидела в вестибюле довольно хорошенькую продавщицу из уличного ларька. Девушка держала деревянный поднос, на котором лежала гора пирожных. Рядом стоял явно смущенный Робертс и сучил руками, будто у него между пальцами застряла дохлая крыса.

Ну надо было Лестеру Пламу испортить такую блестящую драматическую развязку!

— Лестер! — осторожно позвала Калли, отойдя на несколько шагов, пока прелестное создание с рассеянной улыбкой не исчезло из виду. Стиснув зубы, она повернулась к приятелю и посмотрела на него так, словно собиралась убить. — Черт побери, что ты там еще устроил?

Она резко развернулась, сама удивившись своему поступку, и со слезами на глазах взлетела по лестнице, чтобы упасть на кровать и разрыдаться.

Глава 10

Чтобы такой возвышенный диспут превратился в мышиную возню «Двойняшечки с Двойнюшечкой»?

Странно!

Джон Байром[17]

Саймон не мог припомнить, чтобы ему доводилось проводить время неприятнее, чем в последний час. Так думал он, сидя у себя в кабинете и слушая своих единомышленников и любимую матушку. Все они пилили его за несносное поведение — за черствость, бессердечие, надменность и эгоизм в обращении с милой девушкой, юной Каледонией Джонстон.

— Теперь уже ничего не поделаешь, — провозгласил наконец Бартоломью Бут. — Тебе придется отпустить ее домой.

Это заявление лишь вызвало у Саймона улыбку — у него уже не хватало сил бороться с непредвиденными осложнениями. В то же время мать, Арман и даже Лестер, как ни трудно ему было вещать с полным шоколадного пирожного ртом, повернулись к Бартоломью и возразили, хоть и очень по-разному.

— О, я так не думаю, Боунз, — сказал Арман, наклоняя голову к виконтессе, которая до сих пор и не ведала, что Калли нужна ее сыну лишь для отвлекающего маневра. — Если ее отпустить, она тут же схватит пистолет и снова бросится за Филтоном. Вспомни, какие причины стоят за веем этим.

— Отпустить, когда дела идут так прекрасно? — с пеной у рта вскричала Имоджин. — Совсем спятил, чудак-человек!

Правая бровь Саймона подтянулась ко лбу.

— Прекрасно? Мама, минуту назад ты говорила, что все идет из рук вон плохо. Ты даже прибегла к библейским критериям, сравнивая это с вселенской катастрофой, и во всем на свете винила меня, насколько я помню.

— Да ну тебя! — махнула рукой Имоджин. — Ты знаешь, я иногда преувеличиваю. Не надо сейчас тыкать мне в нос мои слабости, Саймон.

— Выходит, теперь я тоже должен уезжать? — захныкал Лестер Плам, горестно качая головой. — Лучше бы мне ничего не слышать. Так было приятно жить здесь, кунаясь в роскошь!

— Купаясь в роскоши, Лестер, — спокойно поправил его Саймон и встал, давая понять, что дискуссия закончена. — Так мы ни до чего не договоримся. — Он наклонился вперед и положил ладони на письменный стол, с особой пристальностью глядя на свою любимую мать. Она уже открыла рот, чтобы продолжить пламенную речь. — Я отправляюсь наверх к ребенку. Попробую поговорить с ней разумно.

— Идешь извиняться, — кивнул Бартоломью с глубокомысленным видом. — Понятно. Посыплешь голову пеплом и смиренно попросишь прошения. Ну что ж, видимо, это следует сделать. Впрочем, я бы не стал называть ее ребенком, Саймон. Мне думается, это не вполне вяжется со сложившимся положением.

— Я постараюсь держать это в уме, Боунз. — Виконт обошел вокруг стола и остановился перед Арманом Готье: — Ну, выкладывай. Давай говори. Я знаю, тебе есть что добавить.

— Ты пойдешь к ней в спальню? Один? — только и спросил тот, подбирая пару игральных кубиков. Он так крепко зажал их в кулаке, что сквозь кожу проступили белые костяшки.

— Не глупи, Арман! — сказал Саймон. В нем опять вспыхнул гнев. — Между мисс Джонстон и мной нет ничего, кроме обоюдного желания уничтожить Ноэля Кинси.

Арман измерил друга спокойным взглядом.

— Да-да, мой дорогой. Это правда, раз ты так говоришь. Видит Бог, ты никогда не лжешь, даже самому себе. — Он встал и тщательно расправил манжеты. — Ну, я пойду, если ты не возражаешь. У меня назначена встреча с моим духовником. Если тебе вдруг понадобится его адрес, сразу же пошли мне записку. Боунз, ты не хочешь пойти со мной?

— К твоему духовнику? — растерянно спросил Бартоломью. — Почему я должен этого хотеть?

— Потому что его духовник — это, вероятно, хозяин какого-нибудь винного погребка в самом конце Бонд-стрит, — съехидничал рассерженный Саймон. Виконтесса посмотрела на сына с лучезарной улыбкой, и ему страстно захотелось съездить Арману Готье по физиономии. Дать негодяю разок как следует — и с него сразу сойдет это многозначительное выражение, так вдохновляющее Имоджин. Она и впрямь считает, что поход ее сына наверх дарит ей блестящую возможность женить его на Каледонии Джонстон.

— Сын, я отпускаю тебе на нее четверть часа, не более, — объявила виконтесса, останавливая Саймона за руку, когда он проходил мимо. — Я беру на себя роль Купидона, но будь я проклята, если позволю превратить себя в сводню!

Саймон вдохнул поглубже, чтобы запастись терпением, и посмотрел по очереди на всех присутствующих.

— Я начинаю сомневаться, стоит ли вообще эта игра свеч.

Он размашисто зашагал из комнаты. Уплыть бы куда-нибудь с ближайшим приливом! Вот Байрон решил же совершенно разумно, что с него достаточно Лондона.

— Милорд! — окликнул Саймона Лестер и послал ему вдогонку дружеское предупреждение: — Она иногда швыряется предметами. Я полагаю, вам следует это знать.

— Благодарю за заботу, — сказал Саймон и, не замедляя шага, направился в холл, где в центре перед круглым столом стоял Робертс, глядя на нечто мягкое и черное, расползшееся по полированной поверхности.

— Что мне делать с этим, милорд? — спросил он, указывая пальцем на непонятный предмет. — Эмери велел отдать его Силсби, но при этом так усмехнулся, что меня одолели сомнения.

Несколько секунд Саймон осоловело смотрел на аморфную вещь, затем подобрал ее и сунул в карман.

— Ну вот, Робертс, с одной проблемой покончено. Теперь скажи, куда Эмери подевал молоденькую девушку?

— Скарлет? — спросил Робертс, расплывшись в улыбке. — Он отвел ее на кухню, милорд. Так распорядилась ваша матушка. Я ведь знаю, как ее сиятельство обожает пирожные и все такое. Она сказала, вы не будете возражать, так как вам доставляет удовольствие тратить деньги на слуг, а от женщин издержек меньше на целых два фунта в год. — Он вдруг нахмурился от неожиданной мысли. — Милорд, вы ведь не собираетесь заменить всех нас женщинами? Я имею в виду, если захотите сократить расходы или почему-либо еще…

— Только если у тебя возникнет потребность дать мне совет, как вести себя с мисс Джонстон, так что учти, Робертс, — предупредил Саймон, поворачиваясь к лестнице.

— О, только не я, милорд! — с жаром заверил его слуга. — Но я слышал, как Эмери говорил Силсби, что мы все не стояли бы сейчас на ушах, если бы не эта огненно… то есть огне…

— Огнеопасная, Робертс, — любезно подсказал Саймон, удивляясь собственной терпимости.

— Да, милорд, Эмери точно так и выразился. Он сказал, мы бы сейчас не стояли на ушах, если бы рядом с этой огнеопасной мисс были другие молоденькие девушки. Осматривали бы себе достопримечательности, вместе собирали ленты, кружева и все такое. А то взгляните на нее — она весь день не знает, куда себя девать. Вот и остается только крутить пальцы. Милорд, вам что-нибудь дало это сообщение?

— Я возьму его на заметку, Робертс, — тупо пообещал Саймон, ничуть не удивившись, что его поведение является предметом обсуждения под лестницей. — Возьму на заметку, — повторил он. Им вдруг овладело желание раз и навсегда покончить с глупейшей ситуацией.

В нетерпении он устремился наверх, перескакивая через две ступеньки, подбежал к спальне и застучал костяшками в дерево с такой утонченностью, что звуковое оформление сцены стало походить на имитацию штурма городских ворот армией врага.

— Ох, Лестер! — крикнула Калли за дверью. — Уходи, прошу тебя. Во всей Англии не хватит шоколадных пирожных, чтобы заставить меня простить тебе эту последнюю глупость.

— Я с вами согласен, ребенок, — сказал Саймон, отнюдь не в восторге, что, будучи у себя дома, вынужден прохлаждаться в коридоре. — Расстрелять его или повесить! Больше ничего не остается. Впустите меня, и мы обсудим вид наказания.

— Саймон… лорд Броктон? — Обычно приятный хрипловатый голос Калли превратился в слабый писк. — Вы стучитесь в мою дверь?

— Я отказываюсь отвечать на то, что и так очевидно. Откройте, пока я не прибег к помощи Эмери. Если я попрошу его снабдить меня ключом, будет неудобно нам обоим.

Саймон услышал легкий шорох, прежде чем ручка повернулась, и в образовавшуюся щель просунулась голова Калли.

— Кому обоим, милорд? Вам и Эмери? Мне точно не будет неудобно. Нисколечко. Я ужасно рассержена! И более всего на вас!

— Вы плакали, Калли, — сказал Саймон, заметив легкую припухлость вокруг ее больших зеленых глаз. Он внезапно подумал, что истинный джентльмен в такой ситуации перерезал бы себе глотку. Он и не предполагал, что ее горести могут так сильно его тронуть. — Я не хотел вас обидеть, — честно заявил он, входя в комнату, когда Калли отпустила дверь и посторонилась.

— Я и не собиралась плакать, — возразила девушка. Она выпрямилась и уселась на край кровати, болтая ногами, не достающими до пола на добрый фут. — От этого у меня наверняка испортилось бы настроение на весь день. Я хотела наказать вас за то, что вы обращаетесь со мной как с ребенком. Вы ожидаете, что я буду вести себя как слабая женщина. Ничего подобного! Я устрою грандиозный колокольный звон у вас над головой и уйду победительницей. — Калли склонила голову набок, вопросительно глядя на Саймона. — Так разве в слезах есть хоть капелька смысла, милорд?

— Саймон, — поправил он, безумно желая сесть рядом, но понимая, что менее всего следует это делать. И менее всего следует вообще находиться в этой комнате. Оставаться наедине с Каледонией Джонстон было не только безрассудно, но и опасно. — И прошу меня извинить.

— А за что? — тотчас встрепенулась она, и в ее выразительных глазах вспыхнули озорные искорки. Возможно, события этого и двух прошедших дней подорвали ее силы. В какой-то степени, но не полностью. Он уже начинал недоумевать: черт побери, как эта крошка до сих пор только живет под его крышей, но еще не владеет ею? Такой сметливости, мужества и отваги, безусловно, достало бы, чтобы завоевать большую часть Англии, не то что властвовать на Портленд-плейс, в особняке под номером 49.

Уступая сиюминутным желаниям и обрекая совесть на вечные муки, Саймон прошел через комнату и сел на атласное покрывало. В конце концов, они с Калли друзья, разве нет?

— Так с чего мне начать извинения? — спросил он, вспоминая утро в Ричмонд-парке. Лучше бы той злосчастной интерлюдии совсем не было, как и всего плана уничтожения Филтона. Не следовало вообще впутывать в свои проекты безгрешную, но тем не менее весьма опасную юную девушку, а также придумывать ей фиктивную роль в этой игре.

Калли посмотрела на него долгим пристальным взглядом — время, в течение которого он ощутил, уже не в первый раз, ее необычную, присущую ей одной красоту, — и покачала головой:

— Не стоит. Я полагаю, что прощу вас в любом случае. Я считаю, что мы с вами одинаково виноваты. Мы оба чуть что моментально забываем, для чего заключен наш альянс, поэтому до сих пор не можем запустить план в действие. Как вы думаете, нам удастся убедить мистера Пинэйбла вернуться?

— О да, он вернется, — уверенно сказал Саймон и полез в карман, чтобы достать свалявшийся черный ком, подобранный в вестибюле. — Вернется хотя бы для того, чтобы забрать это. Бедняга так спешил, что не заметил пропажи.

Калли протянула руку и осторожно потрогала одним пальцем комок, который Саймон втайне считал состоящим из конских волос.

— Что… что это? О Боже, я уже их видела! Это же волосы мистера Пинэйбла!

Саймон нацепил парик на кончик пальца и держал так, чтобы она могла лучше разглядеть вещь.

— Туго, видно, ему пришлось, когда напудренные парики вышли из моды, — задумчиво сказал он и начал сдавленно хихикать, невзирая на предполагаемую серьезность беседы, которую он собирался вести.

— Позвольте мне посмотреть! — Калли выхватила у него собственность мистера Пинэйбла и, соскочив с кровати, подбежала к трюмо. Она нахлобучила парик на голову и, глядя на свое отражение в зеркале, поклонилась в пояс. — Раз-два-три! Раз-два-три! Нет, мишш, это прошто ужашно! — Приговаривая, она корчила смешные рожицы и поворачивалась так и сяк, прежде чем снять фальшивые волосы. — О, это восхитительно! — сказала она, возвращаясь к виконту. — Интересно, его бровь тоже из конского волоса? Как вы думаете, он действительно лысый, как арбуз?

— Об этом можно только догадываться, если у кого-то есть желание. Лично у меня нет охоты. — Саймон старался выглядеть как можно серьезнее, но все же не удержался от улыбки. — Ну ладно, ребенок, забудьте о нем. Бедняге нельзя сюда возвращаться, потому что, видя его, я постоянно стану вспоминать, как вы смотрели на его волосы, а мне нужно беречь репутацию. Что подумают люди, если узнают, что я падаю со смеху на пол, держась за живот? Это не приведет ни к чему хорошему.

Калли усмехнулась и вернула Саймону парик, прежде чем снова усесться на кровать.

— Боюсь, тогда у меня не будет учителя, — сказала она, следя за ним краешком глаза. — Может, мистер Готье вызвался бы научить меня танцевать? Вы не хотите его попросить?

— Скорее дьявол станет конькобежцем, — тихо пробормотал виконт, сердито заталкивая странный предмет обратно в карман. — Ребенок, вы опять флиртуете, — сказал он, когда Калли захихикала в ответ на его предыдущее высказывание. — И вы это знаете, не так ли?

— О, наипрекраснейшим образом, Саймон, — сказала она, заставив его почувствовать, как отрадно слышать свое имя из ее уст. — Я хотела посмотреть, как вы будете реагировать на упоминание о мистере Готье. Я нахожу его довольно притягательным, раздражающим в некотором роде. Такое впечатление, что он во всем сообразуется только с собственным мнением и считает, что все остальное в мире создано для его персонального ублажения. И он кажется довольно таинственным, словно владеет какими-то трюками, никому другому не ведомыми.

— Неплохое описание, надо признать, — сказал Саймон. — И он выгодно пользуется этими трюками в общении с женщинами. Так что берегитесь.

Калли хмыкнула

— Я не думаю, что вы искренне считаете, будто его следует воспринимать всерьез, — сказала она, качая головой. — Ну кто поверит мужчине, который говорит, что влюблен, если он видит тебя только второй раз?

— Он это говорил? — спросил Саймон, пристально глядя на нее и в глубине души радуясь, что эта неопытная женщина-ребенок рассмотрела Армана за всеми его уловками. Многим искушенным дамам это не удавалось. — Когда?

— Не важно, — отмахнулась Калли. — Вы же знаете, это только шутка. Вы сами точно так же подсмеивались надо мной этим утром в парке.

Саймон задумчиво опустил глаза, рассматривая розовые узоры на ковре. Конечно, строго говоря, он вел себя не как бесстрастный учитель, когда поцеловал ее в ладонь во время первого урока флирта. Однако Калли предпочла не углубляться в мотивы столь интимного акта. И это при том, что Армана она видела насквозь. Зато Саймон, к несчастью, хорошо знал причины своего поступка. Он вдруг ощутил еще большее неудобство, чем раньше. Теперь он уже не был так уверен в своем плане и ее участии в оном.

— У мистера Готье очень необычный акцент, — продолжала девушка, покачивая взад-вперед ногами. Наблюдая за ней, Саймон вдруг заметил, что она не обута. Была и остается ребенком, несмотря на свою умудренность и внешние перемены. — Иногда кажется, что он француз, иногда — англичанин. Временами даже американец. Эмери немного рассказывал мне о нем, хотя в большинство тех историй трудно поверить.

— Арман вырос в Америке, в Новом Орлеане, — рассеянно сказал Саймон, занятый созерцанием обтянутых чулками пальцев и тонких лодыжек. Он живо представил себе длинные стройные ноги, вспомнив тот день, когда Калли переоделась молодым человеком. — Во всяком случае, он так говорит.

— Он так говорит? — повторила она. — Вы хотите сказать, что не верите ему?

— Я был бы тупоголовым бараном, если бы верил, — ответил Саймон. — Надо видеть, с каким восторгом он рассказывает совершенно дикие вещи. Большинство светских леди находят их занимательными.

— А зачем мистер Готье все это выдумывает? С каким-то умыслом?

— Я полагаю, Арман просто забавляется. Действительно, ему доставляет удовольствие обыгрывать слабости своих собратьев, хотя обычно он довольствуется ролью наблюдателя, а не участника. Обычно.

— Но не сейчас? — заметила Калли, вновь обнаруживая живость ума. — Он не просто стоит в стороне и слушает, как мы обсуждаем наши планы. Он их не одобряет, не так ли?

— Да, пожалуй, он бывает более благодушен, — согласился Саймон, переведя взгляд на свой рукав, когда Калли непроизвольно положила руку ему на локоть. — Я думаю, он видит в этом некоторую опасность для вас.

— Ну, это уже верх глупости! — возразила Калли. Она, несомненно, не усматривала никакой опасности в планах Саймона, как и в его присутствии в этой спальне. — Я хочу посещать балы, рауты и представления. Хочу танцевать, флиртовать и размахивать моим мнимым приданым перед носом графа Филтона. Хочу, чтобы он, ослепленный страстью, проиграл вам все свое состояние. Каким образом это может мне навредить? Нет ничего проще и безопаснее!

— Вы можете влюбиться в Армана, — предположил Саймон, внимательно за ней Наблюдая.

— Влюбиться? Для этого вы и пришли? Предостеречь меня, чтобы я держалась подальше от мистера Готье? Я не так наивна, как те мисс, которые верят вашему другу, с его напускной таинственностью. Она настолько очевидна — дальше некуда!

— Арман богат, красив, умен, покладист… Словом, он очень выгодное приобретение, Калли.

Она закатила глаза к потолку.

— А еще неискренен и самовлюблен. И вообще слишком обтекаем, чтобы мне нравиться. Ну, теперь все? Или я должна убеждать вас, чтобы вы успокоились?

— Или, чего доброго, можете влюбиться в меня, — продолжил Саймон, не слыша ее от сознания, как близко друг от друга они сидят на этой кровати. Так близко, что он касается бедром ее бедра и ощущает аромат ее юности, придающий ей такое обаяние. Ту самую притягательность, с которой он был вынужден бороться с тех пор, как впервые обнаружил это дерзкое создание в своей карете. Если сейчас его сравнят с Арманом или Джастином, а то еще, чего доброго, с лучшим другом Лестером, таким уютным, он, пожалуй, — у Саймона екнуло сердце, когда он подумал об этом, — впадет в глубокое уныние. Он наблюдал за Калли — за тем, как она сжимает губы и увлажняет их кончиком языка.

— Это мечта Имоджин, но не моя, — сказала она и отвела глаза, когда Саймон взял ее за руку и погладил большим пальцем по тыльной стороне кисти, прилагая все усилия, чтобы не замечать, как гулко бьется сердце. — Вы действительно мне не верите? Я стараюсь делать все это только для того, чтобы понравиться вашей матушке, которую я просто обожаю.

— Я не знаю, — честно ответил Саймон, как ни странно, не теряя надежды на лучшее. — Моей матери всегда был нужен кто-то, кто разделял бы ее нелепые идеи.

— Касающиеся ее желтых волос, — сказала Калли, пытаясь улыбнуться, но из этого ничего не получилось.

— И ее корсетов, — услужливо добавил Саймон, продолжая гладить ей руку. Когда его пальцы обвились вокруг ее запястья, он почувствовал, как у нее внезапно подскочил пульс. И его собственный ответил тем же.

— И принесенных Лестером шоколадных пирожных, которые она прячет в спальне и съедает, когда никто не видит. — Калли посмотрела на их соединенные руки. — Вы не могли бы прекратить это?

— Нет, — сказал Саймон и продолжил тему: — И по поводу титула вдовствующей виконтессы, что для нее хуже смерти.

— И еще по поводу того, что она сможет жить с этим титулом, если вы женитесь на мне, — добавила Калли. Когда она снова посмотрела на него, ее огромные зеленые глаза выражали призыв и — только слегка — тревогу. — Почему вы сказали «нет»?

— Потому что вам это нравится, — ответил Саймон, понижая голос до шепота. — Потому что мне это нравится. Потому что я безнадежный глупец.

Она продолжала смотреть на него.

— Ох…

— Вот и ох, — тихо сказал он, мягко притягивая Калли за плененную руку и так же страстно заглядывая в бездну ее глаз, как они вопрошающе смотрели на него. — Проклятие! — простонал Саймон под влиянием момента, не думая о будущем, чтобы отдаться восхитительному настоящему. Он осторожно наклонился к ее лицу и обнаружил, что ее губы идеально подходят к его, равно как их тела соответствуют одно другому. Его руки облегали ее нежный стан, привлекая все ближе и ближе, пока полностью не обвили его, словно вводя в свой мир, делая частью его.

Но настоящее длилось недолго. Мысли о будущем, где для Каледонии Джонстон не было места, отрезвили виконта, для его порыва не существовало иного исхода, кроме краха, тем более когда ей станет известно, что ее обманывали.

Саймон оторвался от ее губ и положил себе на шею ее голову, переводя тем временем дух и пытаясь избавиться от наваждения.

— Это безумие, — прохрипел он, услышав, как нетвердо звучит его голос. Он зажмурил глаза, забыв обо всем на свете и не имея даже возможности вспомнить, как дышать.

— Милорд, не стоит так сердиться, — сказала Калли, пытаясь его оттолкнуть. — Или вы просто боитесь, что сюда в любой момент придет Имоджин и станет лепетать о подвенечных нарядах? То, что вы сейчас сделали, во сто крат превосходит все допустимые каноны. Я не настолько глупа, чтобы этого не понимать.

Калли снова оттолкнула его, на этот раз полностью высвободившись, так как после ее слов он ослабил руки.

— Ну что, вы остудили свой пыл, мой прекрасный наставник? — Она смотрела на него так, будто снимала мерку для будущего гроба, радуясь возможности совершить экзекуцию. — Я начинаю думать, что из вас двоих Арман Готье менее опасен. Для меня совершенно ясно, что любой юной девушке перед выходом в свет мало уметь правильно делать реверансы и оставлять визитные карточки. Сначала нужно получить уроки фехтования и стрельбы из пистолета.

Саймон сердито потер лоб, увещевая свой мозг выдать хотя бы несколько связных мыслей, чтобы их можно было произнести. Но попытка не увенчалась успехом. Впервые за очень, очень долгое время он чувствовал себя крайне беспомощным и совершенно растерянным. И довела его до такого унизительного состояния — подумать только! — какая-то девчонка.

— Я прошу вас извинить меня, Каледония, — сказал он наконец, поднимаясь.

Он сидел рядом с ней на кровати! Несомненно, это была его первая ошибка. Нет. Первая ошибка — его появление в ее комнате. Или, скорее, придуманный им безумный проект. Следовало сразу передать ее отцу. И наказать ему, чтобы с этого момента он держал ее привязанной к столбику кровати.

Ах, ну почему он этого не сделал? Ведь Арман его предупреждал. И Боунз предупреждал. Хотя о чем он только не предупреждал, начиная с того, что нельзя спать при открытых окнах. Или о вреде низкосортного мяса, которое хозяйки обваливают панировочной крошкой или прячут под соусами. Панировочная крошка? Соусы? Что за мысли! И почему он еще здесь? Почему не внизу и не глотает яд?

— Калли, я…

— Вы хотите моего прощения? — Она тоже соскочила с кровати. — Ну нет! Вы его не получите! Что вы на это скажете?

Она стояла перед ним, уперев руки в бока. Ее обтянутые чулками ножки высовывались из-под подола, блестящие потревоженные локоны прибились к щекам, зеленые глаза выражали что-то среднее между неподдельным негодованием и злорадным ликованием. Некоторое время Саймон молча смотрел, как она торжествует, радуясь, что поставила его в такое невыносимое положение. Потом вдруг запрокинул голову и расхохотался.

— О Боже, Калли! — воскликнул он, чувствуя себя необыкновенно счастливым, молодым и полным жизни. — Честно вам говорю, если бы я был Арманом, я бы сказал то же самое. Кажется, я влюблен!

Несколько секунд она не сводила с него прищуренных глаз. Затем решительно тряхнула головой и твердо сказала:

— Ха!

— Ха? — переспросил он, порядком ошеломленный.

— Да, Саймон, — ха! — заявила Калли, направляясь к двери. — Ха-ха-ха! Я знаю, вы можете сказать что угодно, чтобы держать меня здесь. Вы будете делать все, чтобы ублажить и как-то занять Имоджин, лишь бы она не стояла у вас на пути, пока вы заняты своим делом, в чем бы оно ни заключалось. Но вы по-прежнему хотите уничтожить Филтона, и вам нужна моя помощь. Вот почему вы говорите то, что только что сказали. Ваши действия тоже подтверждают, что вы беспутный, никудышный человек. Возможно даже, подлый! Уходите! Я даю вам пять секунд, милорд Броктон. Если вы не покинете мой будуар, я пожалуюсь вашей матушке, можете не сомневаться!

Саймон чувствовал, как нарастающий гнев вытесняет угасающий пыл и замешательство.

— Я вам не Лестер, чтобы водить меня за нос! — проскрежетал он. — Пусть моя мать пляшет под вашу дудку, пусть мои слуги превозносят вас и подсказывают мне, как лучше вам угодить, но будь я проклят, если поддамся на их уговоры! Неудивительно, что ваш отец с такой готовностью проглотил весь абсурд, сочиненный моей матерью, и оставил вас здесь. Наверное, впервые с того дня, как вы появились на свет, он познал покой!

— Убирайтесь! — снова приказала Калли, протягивая руку к небольшой статуэтке — девушке с подойником. — Я видеть вас не могу! Если вы хоть на секунду подумали, что мне было приятно, когда вы меня целовали, вы глубоко ошибаетесь!

— О нет, вы не сделаете этого, — предупредил Саймон, видя поднятую статуэтку. Он схватил Калли за руку и притянул к себе с такой силой, что чуть не вытряс из нее душу. — А ну, ребенок, попробуйте сказать, что вам это безразлично! — прорычал он и снова впился ей в губы.

В мозгу немедленно прогремел взрыв — мощнее, чем если бы она нанесла свой удар. Но она выпустила оружие из рук, и статуэтка с глухим стуком приземлилась на ковер.

Саймон вдруг ощутил голод, требующий безотлагательного утоления. Их первый поцелуй не шел ни в какое сравнение с теперешним желанием обладать ею и никогда ее не отпускать. Поэтому когда она, пропустив ладони сквозь его руки, обняла его за спину, у него помутился разум.

Калли больше не была покорной и податливой, как прежде, — она возвращала назад то, что получала. Она прижималась к нему почти с яростью, стараясь приноровиться получше (но существовали ли еще на свете два человека, так подходившие друг другу?), позволяя ему проникать языком к ней в рот.

Саймон проворно переместил руки с ее талии вверх, скользнув на маленькую совершенную грудь. Ее дразнящая упругость заставляла его испытывать танталовы муки. Он легонько ущипнул соски сквозь тонкое платье. Вырвавшийся у нее вздох пришелся ему прямо в рот. Последовала дуэль двух языков, уносящая остатки здравого смысла, верно служившего им долгие годы.

Неизвестно, сколь долго продолжался стук в дверь, прежде чем Саймон его услышал. Калли, вероятно, пришла в себя тогда же. Они тотчас разомкнули объятия, пытаясь понять, что же произошло минуту назад…

— Что такое? — крикнул виконт в толстую деревянную дверь. С таким же успехом он мог спросить, какой сегодня день, месяц или год, потому что, похоже, забыл обо всем на свете и в данный момент не воспринимал ничего, кроме запаха и вкуса Каледонии Джонстон.

— Милорд, меня послала ваша матушка, — донесся с другой стороны двери голос Эмери. — Виконтесса просила передать, что она закрывает глаза, когда позволяют обстоятельства, но, прошу прощения, сэр, она сказала, что не собирается отправляться из-за вашего сиятельства в ад.

Саймон посмотрел на Калли, которая тем временем подошла к трюмо и теперь сидела на краешке пуфика с таким видом, будто только что пережила тяжелое потрясение.

— Мне лучше пойти, — тихо сказал он. Она только кивнула, отводя глаза.

— Мы должны поговорить об этом, как вы понимаете.

Она опять кивнула.

— В другое время.

И снова кивок.

— Я…

Калли вскинула голову и взглянула на него глазами, полными слез.

— Если вы скажете, что раскаиваетесь, я сниму с вас кожу столовым ножом, Саймон Роксбери!

Теперь пришла его очередь кивнуть, что он и сделал. Затем повернулся и покинул комнату, тихо закрыв за собой дверь.

— Все в порядке, милорд? — спросил Эмери, когда виконт остановился у двери, с запозданием сообразив, что его шейный платок почти развязан, потому что еще несколько минут назад Калли путалась в его складках своими пальчиками. — Виконтесса сказала, что юная мисс тоскует по дому и вы пошли к ней поговорить. Ведь она не уедет от нас, милорд? Мы все порядком к ней привязались. И к мистеру Пламу тоже.

— В самом деле? — сказал Саймон, с трудом веря своим ушам. Эмери всегда такой официальный — и вдруг такое отступление от правил.

— О да, милорд. Это правда. Мисс Калли внесла какую-то живинку в дом. И, простите меня за вольность, теперь ваша матушка меньше слоняется повсюду и не так сует нос в наши дела. Робертс особенно полюбил мисс Калли за то, что ее светлость постоянно с ней занята и у нее остается меньше времени подлавливать его. Действительно, будет жалко, если они уедут.

— Как давно вы в этом доме, Эмери? — Саймон лукаво посмотрел на дворецкого, чьи пространные речи не только шокировали, но и радовали его.

— Я начинал лакеем у вашего покойного отца и помню вас еще мальчиком. Вы выросли у меня на глазах.

— Да, Эмери. Однако я не припомню, чтобы за все это время вы разговаривали так… так фамильярно.

— Вы правы, сэр. — Дворецкий выпрямился и принял обычную строгую позу. — Мне собирать свои вещи, милорд? — скорбно осведомился он.

— Только если я смогу уйти вместе с тобой. — Саймон повернулся, глядя на закрытую дверь в комнату Калли. Ему вспомнился их поцелуй. И пролегшая между ними ложь. Он ясно представил себе реакцию девушки, когда она узнает, что он взял Филтона на себя, выключив ее из игры. Он снова повернулся к дворецкому. — Только если я смогу уйти вместе с тобой, Эмери, — повторил он с невеселой улыбкой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДРУЗЬЯ И СООБЩНИКИ

Двойняшечка Двойнюшечку

Как дернет за рубашечку!

Была бы перепалка,

Да прилетела Галка,

И так была она

Огромна и черна,

Что драчуны с испуга

Забыли друг про друга.

Чарлз Латуидж Доджсон[18]

Глава 11

Эти вдовы, сэр, самые несговорчивые создания в мире.

Джозеф Аддисон[19]

Калли всерьез рассматривала вопрос своего возвращения. Она думала об этом два дня и две ночи подряд. Собственно, что ей теперь делать в Лондоне? Она ехала сюда, чтобы пристрелить Ноэля Кинси, графа Филтона. И только.

Достаточно простая и понятная вещь для того, кто мыслил так же, как Каледония Джонстон. Но, увы, не все разделяли ее мнение.

И нужно ей было влезть в чужую карету! И наткнуться на Саймона Роксбери, виконта Броктона — неприятнейшую личность, на редкость надоедливое и настырное существо. Такой тип хоть кого выведет из себя. Надо же, влез во все дела своим елейным аристократическим носом! Но что унизительнее всего, учредил опеку над ней и контроль над ее планами.

Как она это допустила, если раньше никогда не шла ни у кого на поводу? Тот, кто думает иначе, может обратиться за подтверждением к Лестеру Пламу. Его всегда можно застать в будуаре виконтессы Броктон. И сейчас, поди, сидит у нее и что-нибудь обсуждает. Тонкости кулинарии, французские кондитерские изделия, сливочные соусы или меню на вечер. А сам тем временем уплетает знаменитые шоколадные пирожные Скарлет Апвуд.

А вот объект возмездия, Ноэль Кинси, так и не появился. Мерзкий тип отсутствует в городе уже более двух недель. Порядочный срок. Довольно много событий произошло за это время. Ее одарили новым гардеробом, провели курс обучения, достаточный, чтобы выдать ее за светскую даму. Виконтесса увенчала ее тяжестью матримониальных надежд относительно своего сына. И наконец, сама она без памяти влюбилась в Саймона Роксбери, несносного, безнравственного и, может быть, еще худшего человека.

Каким образом ее гнев превратился в интерес к этому одиозному мужчине? И как случилось, что интерес перерос в безрассудную, по ее убеждению, страсть, к которой примешивалась изрядная доля раздражения? Видимо, ей отказал разум, а в сердце воцарился хаос. Теперь приходится скрываться в своей спальне, грустить, подобно томной барышне, и придумывать отговорки. (Она даже по секрету сообщила виконтессе, что не может покинуть комнату из-за слишком обильных месячных, хотя это было откровенным враньем.)

Зачем? Она вовсе не труслива. Тогда почему сейчас она прячется от остальной, относительно свободной части обитателей этого большого дома? Чего ждет, пролеживая постель и читая глупые журналы? И долго ли ей как неприкаянной стоять у окна и смотреть на улицу, мечтая, когда можно будет выйти?

Нужно убить Саймона Роксбери. Нет, убийство для него слишком легкое наказание! Лучше взять на вооружение кое-что из их плана уничтожения Ноэля Кинси. Она выйдет замуж за Саймона Роксбери-Несносного, вот что ей следует сделать. В самом деле, она выйдет за него замуж и в отмщение возьмет его под очень плотную опеку. Пусть он живет, окруженный заботой и вниманием, до ста лет или больше и каждодневно страдает от этого.

Тогда ему все зачтется. И то, что он влез ей в душу, и то, что затронул в ней нечто, до того неведомое. Сделал из нормальной девушки какую-то размазню, думающую не о мести за любимого брата, а о сладостных поцелуях и объятиях Саймона Роксбери. Заставляет ее все эти длинные ночи предаваться мечтам о блаженстве, которое сулят его прикосновения.

Поэтому ей следует ненавидеть Саймона Роксбери.

О, если бы она смогла его возненавидеть!

— Хорошая новость! — объявил Бартоломью, врываясь к Саймону и нарушая его уединение, его добровольное изгнание. Эти долгие два дня и две почти бессонные ночи, отлученный от близких и друзей, он делил свои часы с графином бренди у себя в кабинете.

Виконт с любопытством оглядел приятеля, затем посмотрел мимо него на входящего Армана. При виде его довольной улыбки он испытал почти непреодолимое желание оторвать от кресла свое разбитое тело и пристукнуть этого самодовольного типа.

— Хорошая новость? — переспросил он, удивляясь, каким образом его язык за ночь мог обрасти шерстью. Потом провел рукой по небритой щеке. Боже, как он опустился!

Саймон не знал, что в большей степени побудило его прибегнуть к пьянству. Тот злосчастный эпизод с Калли? Или вчерашнее происшествие в спальне? Дело в том, что накануне вечером он случайно увидел, как Силсби, страдающий ранним облысением, примеряет парик Одо Пинэйбла. В результате пришлось выслушивать объяснения камердинера по поводу некоей Скарлет, которая поселилась на Портленд-плейс и которую слуга жаждал поразить больше всего на свете.

Неужели Силсби, убежденный холостяк, всегда был таким странным? Как же он раньше-то не замечал?

Бартоломью, явно раздосадованный отсутствием внимания со стороны Саймона, принялся размахивать у него перед лицом сложенной газетой.

— Арман, я был прав! Он ничего не читал, как я тебе и говорил. Видимо, не смотрел газет несколько дней. Может даже, с тех пор как расстроил бедную мисс Джонстон и прогнал всех нас. Пьяница несчастный! Скажи, Саймон, она еще не простила тебя? Ну, теперь простит, клянусь Богом, дружище! — Бартоломью шлепнул газетой о письменный стол. Громовой хлопок вызвал боль позади глазниц, заставив Саймона поморщиться.

— Что там? — спросил он, подвигая к себе газету. Он поднял ее и поднес к глазам, пробегая строчки и молча спрашивая себя, как случилось, что он разучился читать… В самом деле, он помнил только, что может пить исключительно шампанское. И в разумных пределах. Если он позволял себе более одного бокала бренди, то потом заболевал. Очень тяжело, чуть ли не до смерти. Сейчас, чувствуя, как кислота подступает к горлу, он сделал вид, что прокашливается. — Ох, муки Господни! — проворчал он и взглянул на Армана: — Ты пришел помочь мне или будешь просто стоять и ухмыляться?

Арман занял кресло перед письменным столом, вытянулся во весь рост и положил ногу на ногу.

— Похоже, все так и есть, Саймон. Хорошие новости, как говорит Боунз. В точности как ты ожидал, внушал нам, внушал себе. Правда, с недавнего времени дело видится мне совсем по-другому. Мисс Джонстон приходит к одинаковому со мной заключению, хотя несколько медленнее. За прошедшие два дня она, видимо, осознала твое предательство, несмотря на то что ты продолжаешь сопротивляться. Она еще не прогнала тебя? И сама все еще здесь? Ты закрыл Калли в ее комнате и запер снаружи на засов? Все это потому, что ты не можешь ее отпустить. Не теперь, когда до тебя постепенно доходит, что Имоджин кругом права.

— Иди к дьяволу, Арман, — тупо сказал Саймон, роняя голову на руки, — и больше не ссылайся на Имоджин, если у тебя есть хоть какие-то добрые чувства ко мне, потому что ты ошибаешься. Еще как ошибаешься. По всем статьям.

— Я понимаю. Борьба с неизбежностью все еще продолжается. Это очень плохо. — Арман театрально вздохнул. — Жаль!

— Борьба с какой неизбежностью? И что значит это «жаль»? О чем вы двое толкуете? — Бартоломью снова шлепнул газетой. — Никто не хочет слышать хорошую новость? Тетушка Филтона приказала долго жить! На прошлой неделе, что совершенно достоверно, и сейчас, как я себе представляю, уже покоится в семейном склепе.

Саймон посмотрел на Армана, который только кивнул и подмигнул ему, а затем повернулся к Бартоломью.

— Женщина умерла, Боунз, а ты называешь это хорошей новостью?

— Ну, естественно, не для тетушки, Арман, — согласился тот и наконец опустился в кресло. Саймону не нужно было больше следить, как он порхает по комнате подобно испуганной птице, случайно залетевшей в помещение. — Но она дожила до преклонных лет, Арман. Весьма, весьма преклонных. Старые люди умирают, и это в порядке вещей. Нужно уступать место более молодым, неужели не понятно?

— Кажется, я понял, Боунз, — сказал Саймон, чувствуя, что к нему возвращается чувство юмора. — Правда, я никогда не слышал, чтобы порядок вещей описывали таким образом, с точки зрения необходимости восстановления равновесия в природе. Итак, тетушка мертва. И где же теперь наш уважаемый Филтон, хотел бы я знать? Он вернется в Лондон, как обещал, или облачится в траур? Как ты полагаешь?

— Облачится в траур? — вмешался Арман. — Только в том случае, если тетушка оставила ему свое состояние. В противном случае, не получив подпитки, он устремится сюда, и как можно скорее. Вы согласны? Надеюсь, что она ничего ему не отписала. Тогда твой план не нарушится, — добавил он вкрадчиво и повернулся к Робертсу, вошедшему с двумя бокалами на серебряном подносе. — Вот добрый человек, — сказал он слуге. — Спасибо тебе. Это как раз то, что требуется нашей маленькой компании. Я не стал заказывать бокал для тебя, Саймон, — пояснил Арман, когда Робертс покинул комнату. — Может, выпьешь шампанского или удовольствуешься ушатом холодной воды на голову?

Виконт прищурился:

— Мисс Джонстон говорит, что ты довольно притягательный и в некотором роде раздражающий. А знаешь, я должен с ней согласиться! По крайней мере частично.

— Черт побери, я не понимаю и половины того, о чем вы говорите! — пожаловался Бартоломью, тряся головой и сердито сверкая глазами. — Итак, что мы теперь будем делать?

Саймон тоже затряс головой, но с другой целью — в надежде прочистить мозги.

— Что делать? — Он покосился на каминные часы. — Сейчас полдень. Я попрошу вас обоих посидеть здесь, пока я поднимусь наверх и вверюсь Силсби. Он соберет меня по кусочкам, и мы поедем к Филтону. Прокатимся мимо его дома. Если мерзавец в Лондоне, можно начинать осуществление моего плана. Идет?

— Значит, теперь она умеет танцевать? — спросил Бартоломью, не сомневаясь, что Калли является частью этого плана, хотя ему не меньше дюжины раз объясняли, что это не так. Боунз был очень хорошим человеком, но, однако, чрезвычайно рассеянным. — Хорошо, а то я уже забеспокоился.

— Проклятие! — Саймон ударил кулаком по столу. Поморщившись, он поднялся с кресла и направился к двери. — Боунз, ты принес мне газету? Я возьму ее. Мой экземпляр придется сжечь, пока его не увидела Ка… мисс Джонстон. Если она узнает, что Филтон в городе, ее не удержишь. Она захочет, чтобы ее представили обществу сегодня же. И вероятно, будет настаивать, чтобы этот подонок, черт бы его побрал, получил приглашение и на ее бал.

— Так ты собираешься сегодня вечером выпустить ее в этот водоворот? — сказал Арман. — При всем желании ты не сможешь этого сделать. Вспомни — сегодня воскресенье. — Он слегка отодвинул кресло и взглянул на Саймона, мчавшегося мимо со скоростью урагана. — Как всегда в этот день, тебя ожидает очаровательная леди Ллойд. Неделю назад ты уже разочаровал ее, поэтому не следует обижать даму вторично. Если она узнает, что ты променял ее на какую-то молоденькую провинциалку, коей покровительствует твоя мать, тебе грозят большие неприятности. Сомневаюсь, что это поможет мисс Джонстон, когда ее вывезут в свет в порядке… забыл, как ты сказал? Ах да, в порядке вознаграждения за то, что она развлекает твою мать.

После напоминания о любовнице виконт тотчас остановился.

— Ты прав, — сказал он, повернувшись к Арману. — Мисс Джонстон совершенно ни к чему эти сложности. Черт побери, я совсем забыл про леди Ллойд. Я собирался сегодня заняться Филтоном. — Саймон подумал секунду, радуясь, что голова начала проясняться. — Шейла всегда находила тебя привлекательным, Арман, — бросил он нарочито безразличным тоном. — Но я полагаю, во главе угла остаются Филтон и наш план?

— Наш план? — улыбнулся Арман. — С каких это пор несколько моих уроков по совершенствованию карточной игры превратили твою авантюру в наш план?

— Так ты учил Саймона жульничать?! — воскликнул Бартоломью, явно расстроенный. — Это действительно так? О, я не думаю, что это вполне честно. Ты не считаешь, Арман?

— Он не учил меня жульничать, Боунз, — уточнил виконт, страстно желая пойти наверх и помокнуть в горячей ванне. — Во всяком случае, это не вполне подходящее слово. Арман только показал, как это делается и когда. Что касается честной игры, то я не сомневаюсь в своих способностях. Но Арман счел, что нужно иметь еще чуточку сверх этого, если я собираюсь победить Филтона, когда он примется передергивать.

— И мы, — продолжил Арман, подгоняя Саймона к двери, — я говорю «мы», поскольку теперь это наш план, хотим, чтобы Филтон был с позором изгнан из города, прежде чем наша дорогая мисс Джонстон начнет свой сезон. Ладно, давай порешим на этом. Чем скорее Ноэль Кинси уберется с нашего пути, тем скорее я смогу наблюдать истинную потеху. И запомни, друг мой, в предстоящем тебе состязании никакие уроки уже не спасут.

— Арман, я предупреждаю… — начал виконт.

— О, я обязуюсь развлекать леди Ллойд вместо тебя, — перебил его тот и посмотрел на Бартоломью. — А на следующей неделе очередь Боунза. Верно, Боунз?

Они оба взглянули на Бартоломью, сидевшего в кресле с открытым ртом.

— Боунз, ты ничего не хочешь сказать? — шутливо спросил Саймон.

Бартоломью закрыл рот, потом снова открыл его и поднял палец, словно собирался изречь что-то важное, но просто покачал головой и проглотил остатки вина.

— Ну, вот ты и взбодрился наконец, — насмешливо протянул Арман, видя, что Саймон полностью пришел в себя.

— От этого камина здесь становится чертовски жарко и…

Робертс мгновенно протянул ее светлости веер, не скрывая своего удовлетворения, что снова предвосхитил ее желание. Он наклонил голову в сторону Калли, принимая ее молчаливое одобрение.

— Парень слишком хорошо с этим справляется и оттого так безмерно доволен собой, — проворчала виконтесса, когда Робертс резво выпорхнул из гостиной, оставив их с Лестером. Компания расположилась вокруг подноса с чаем. После обеда Лестер предпочел не оставаться в столовой вместе с виконтом и двумя его гостями, проведшими большую часть дня на Портленд-плейс.

Калли до сих пор еще не успокоилась. Она волновалась в течение всего обеда, особенно когда на нее лукаво поглядывал Арман Готье. Бартоломью Бут, тот смотрел открыто. За супом он почти не сводил с нее глаз, будто ждал, что она может взять тарелку в руки и начать пить через край, или обнаружил, что у нее выросла вторая голова.

Все выглядело чрезвычайно загадочно. Но, по мнению Калли, это пошло ей на пользу, потому что заняло ее внимание. В результате она лишь пару раз взглянула на восседавшего во главе стола Саймона. Ел он плохо, пил только воду и говорил мало. Судя по растерянному и несчастному виду, минувшие два дня прошли у него не лучше, чем у нее.

Калли поняла, что ее почему-то очень заботит его самочувствие.

— Его сиятельство, кажется, нездоров, не правда ли? — спросила она, когда виконтесса передала ей чашку с чаем. — Почти совсем не прикоснулся к форели, а кардинальская подливка была восхитительна. И вообще весь обед вел себя очень тихо. Хотя отказ от диктаторства можно только приветствовать, но когда перемена настольно заметна, это приводит в замешательство. Может, виконту принять что-нибудь тонизирующее?

— Ха! — фыркнула виконтесса, прикасаясь к своим ярко-желтым волосам. Мадам Иоланда подобрала ей очаровательный мягкий каштановый цвет, более подходящий для леди ее возраста, но ее светлость в последний момент отвергла предложение парикмахерши. — Не тонизирующее. Мальчику нужно дать как следует по темечку, чтобы не окунался в бутылку. Это еще никого до добра не доводило. Мужчин нужно учить доходчиво. Я так и сказала однажды его отцу, когда раскрыла историю с танцовщицей, которой он дарил букетики. Была одна такая маленькая нахалка из «Ковент-Гарден», с двумя торчащими передними зубами. Они выглядывали у нее, даже если она держала рот закрытым. Честно говоря, я никогда не понимала, что в ней привлекательного. Но вы запомните, милая, дать в ухо мужчине — верный способ обратить на себя его внимание. Лестер, не будете ли вы так добры открыть окно? Здесь совсем нечем дышать. — Виконтесса со щелчком развернула веер и принялась обмахивать себя ниже подбородка. — Разумеется, история с маленькой танцовщицей произошла до того, как я дала моему дорогому мужу хорошую оплеуху. Мы поженились через две недели. Но после этого он до конца жизни больше ни на кого не взглянул, царство ему небесное, — закончила она, подмигивая Калли с явным намеком. Понятное дело, Имоджин в очередной раз принялась за сватовство.

Положение спас Лестер — да воздастся ему!

— Торчащие зубы при закрытом рте? — сказал он с неподдельным интересом. — Миледи, как это возможно? Вы имеете в виду, наподобие клыков? Калли, у кого есть клыки? У львов? Тигров? О Боже, это змеи! Калли, ее светлость опять смеется! Ведь это шутка, не правда ли?

Виконтесса театрально закатила глаза и, переглянувшись с девушкой, любовно посмотрела на Лестера. Она протянула руку к своему огромному бюсту, извлекла из-под лифа носовой платок с кружевом и начала легонько прижимать к вискам. Ее благоволение к Лестеру было столь же очевидно, сколь и понятно. Их объединяло родство душ, по крайней мере в отношении гастрономических пристрастий. Она даже подарила ему еще один новый костюм, в благодарность за Скарлет.

— Лестер, дорогой, не ломайте себе голову, — ласково посоветовала ему Имоджин, продолжая обмахивать свое пылающее лицо. — От таких глубоких мыслей один только вред. Подумайте лучше о нашей предстоящей битве с моим соседом. Вы ведь видели, что я выигрывала три вечера подряд. Теперь ваша очередь попытать удачу. Либо это, либо время выбирать новую игру. Я так люблю карты!

Упоминание о картах заставило Калли вспомнить о Ноэле Кинси, все еще отсутствующем прохвосте, и ее планах, исполнение которых откладывалось слишком долго.

— Имоджин, мистер Пинэйбл возвращается завтра? — спросила она, памятуя о приближении бала и еще не разученном вальсе. Правда, все равно ей не придется танцевать, пока она не получит разрешение патронессы. Но время пролетит быстро. Сегодня днем пришла бумага из «Олмэкса». Несмотря на трудности, виконтесса каким-то образом добилась своего и не скрывала ликования. Она не умолкала целый час и едва не задохнулась от восторга.

Да и как она могла дышать, если продолжала носить свои корсеты и без конца ела? Калли кусала нижнюю губу, глядя на виконтессу, сидевшую очень прямо в своем кресле, так как согнуться ей не позволял зашитый в корсет китовый ус. К тому же Кэтлин слишком туго затянула шнурки.

Виконтесса на секунду задержала сливовое пирожное на полпути от губ и уставилась на него с таким видом, будто оттуда выползали черви. Она вдруг сильно побледнела. Теперь ее румяна резко выделялись на пепельно-серых щеках, а на коже лба и вдоль верхней губы начала проступать легкая испарина.

— Имоджин, что с вами? — встревожилась Калли, вполне уверенная в фатальной неизбежности происходящего. Она сделала знак Лестеру, чтобы он приблизился к дивану и сел рядом с пожилой леди. Вероятно, это было ее второе пирожное. Видит Бог, после того количества пищи, которое они только что поглотили, нормальному человеку больше уже ничего не требовалось. — Как вы себя чувствуете?

— Теплее и теплее, — пропела виконтесса, подмигивая и улыбаясь. — И все прекрасные цвета… — Она не договорила и с гаснущей улыбкой на лице закатила глаза.

Калли тотчас выскочила из своего кресла.

— Лестер, держи ее! — скомандовала она и, подобрав юбки, выбежала в коридор. В эти минуты Саймон вместе с друзьями как раз поднимался к матери. — Саймон… Имоджин плохо! — крикнула она и помчалась обратно. В гостиной она увидела Лестера, зажатого, как в тисках, между высокой боковиной дивана и потерявшей сознание леди.

— Расшнуруйте ее корсеты, — приказал виконт, вбегая в комнату. Он понял все с одного взгляда, но не желал сам устранять причину, коль скоро здесь присутствовала женщина, которая могла выполнить за него эту обыденную работу.

— При вас? — резко сказала Калли, сердито глядя на него. — Воображаю, как бы ей это понравилось! Саймон, ради Бога, освободите Лестера и уведите всех отсюда. И пусть кто-нибудь сходит за Кэтлин.

Дальше все развивалось очень быстро. Имоджин была переведена своим любящим сыном в сидячее положение. Арман с Бартоломью тем временем вызволили Лестера, задыхавшегося под внушительной тяжестью виконтессы, и они втроем покинули комнату. Или сбежали. Смотря на чей взгляд, подумала девушка. Саймон, присев на корточки, привалил к себе грузное тело матери, чтобы Калли могла подобраться к ее спине и расстегнуть пуговицы.

— Два обморока за два дня, — посетовал Саймон. — Вчера, я слышал, ей стало плохо у вас в комнате. — О Боже! — недовольно заворчал он, когда перо, украшавшее голову его матери, чуть не выкололо ему глаз. — Зачем ей эти дурацкие ухищрения…

— Мы оба знаем зачем! — прервала его Калли, распускавшая шнуры и тихо роптавшая, когда попадались неуступчивые узлы. Понимая, что ей никак нельзя выдавать Имоджин, она замялась. Не могла же она раскрывать довольно низменные причины ее приверженности к корсетам. Не объяснять же Саймону, что его мать жаждет делить ложе с мужчиной! Калли быстро нашла выход из положения, решив сказать лишь часть правды. — Имоджин не хочет быть вдовствующей виконтессой и стремится выглядеть молодой и очаровательной, чтобы заполучить себе мужа. Она полагала, что примирится со своим титулом, если вы женитесь на мне. Вы ведь знаете, что я ей нравлюсь. Она надеялась, что я не сошлю ее во вдовий домик, и поэтому оставила на время корсеты. Но сейчас они вернулись и, как видите, с возмездием. — Калли умолкла на секунду, сердито сверкнув глазами. — Саймон, вы не можете держать ее устойчивее? Я и так едва справляюсь с этими шнурками.

— Можем поменяться местами, — сказал он сквозь зубы, когда внушительное тело виконтессы в ярко-желтом атласном халате сложилось пополам, как яичница, и нависло у него над головой. — Так вы говорите, она все еще мечтает нас поженить? Я не придаю этому большого значения.

— Я тоже, — подхватила Калли, снова берясь за работу. — Но Имоджин по-прежнему думает, будто все предначертано, и, кажется, мне не удастся ее разубедить. Однако, — продолжала она, помня, что ее задача — выручить виконтессу и заморочить голову Саймону, — оказывается, мы с вами настолько нелогичны, что не поняли самых очевидных вещей. Ваша матушка заявляет, что снова займется… чем бы вы думали? Не чем иным, как устройством собственной жизни. Таким образом она хочет избегнуть участи одинокой старухи. Не то чтобы я верю этому — нет, конечно. Мне кажется, она хочет просто пристыдить нас и заставить пожениться. Она думает, это поможет ей сохраниться — не даст клевать носом за пудингом или потерять сознание во время прогулки в парке.

— До чего же скользкий халат, — сказал Саймон, прилагая все усилия, чтобы не дать матери сползти на пол. — Сам дьявол не справится с этим атласом. Как вам удается одновременно рассказывать и делать дело? — дружелюбно спросил он.

— Так вот и удается, — ответила Калли, подсовывая указательный палец под очередную тугую тесемку и чувствуя, как внутри вскипает неподвластное разуму раздражение. Два дня не разговаривали, а теперь он будет обсуждать с ней Имоджин? Да как он смеет?! О мужчины! Совершенно бесчувственные существа! — К тому же я уже почти закончила и то и другое, — сказала она. — Но если все ее глупости, о которых я уже упоминала, — продолжала она, тяжело дыша и ослабляя один за другим длинный ряд шнуров, — то есть ее волосы… корсеты… эти нелепые перья… и «скользкие» халаты вполне объяснимы, то менее всего понятно, как можно поглощать такое неимоверное количество пищи. И форель… и устричный паштет… и молодая гусятина… и засахаренные фрукты и целые горы шоколадных пирожных от Скарлет… Есть! Теперь все расшнуровано! Попробуйте уложить ее обратно.

Калли, почти бездыханная, устало привалилась к спинке дивана с декоративной резной планкой и, распластав на ней руки, посмотрела вниз на виконтессу, обложенную подушками. На щеках пожилой женщины обозначился чуть заметный румянец. Она начала медленно приходить в себя, поворачивая голову из стороны в сторону и тихо постанывая. Вскоре веки ее затрепетали, и наконец она открыла глаза.

— Саймон… — Имоджин улыбнулась сыну, по-прежнему сидевшему возле нее на корточках. Она протянула унизанные кольцами пальцы и потрогала темный локон, упавший ему на лоб или потревоженный одним из ее перьев. — Ну чем не прелесть? Ты сам это знаешь, Саймон. Ты просто восхитителен! Всегда…

Калли непроизвольно хихикнула и быстро заставила себя умолкнуть. Однако ее смешок привлек внимание виконтессы. Она встрепенулась и поднесла руку к голове, еще больше растрепав свой плюмаж.

— О, привет, Калли! Что вы здесь делаете? — И вдруг, нахмурясь, посмотрела в потолок. — И что здесь делаю я? Где я?

— На пути в бедлам, мама, — сухо сказал Саймон, медленно поднимаясь на ноги. — Если так пойдет дальше, санитары препроводят тебя в загородную лечебницу. Ты упала в обморок, и уже не в первый раз.

— Я? О, родной мой! Видимо, это так.

— Да, Имоджин, — с укором сказала Калли, приводя в порядок ее прическу. Но получилось только хуже, потому что Саймон как раз наклонился поцеловать мать в щеку, и в глаз ему ткнулось другое перо. Калли притворилась, что не слышит, как он тихо чертыхнулся. — Имоджин, дорогая, вы должны оставить свою затею. Вы меня слышите? Во-первых, вы слишком часто падаете в обморок. Во-вторых, это выглядит довольно глупо. Вы похожи на солидного датского дога, пытающегося изображать из себя нервную комнатную собачку, простите меня за такое сравнение. И потом, вы своей тяжестью задавили Лестера. В этот раз он чуть не задохнулся. Неужели вы собираетесь ловить себе супруга, падая вот таким образом? Так вы никогда его не поймаете.

Виконтесса скорчила гримасу и принялась хохотать. От громкого рокота, исходящего изнутри ее чрева, у нее сотрясались плечи.

— Вы правы, Калли. Датский дог! Или огромное объемистое дерево, пытающееся казаться изящным розовым кустом! Мне больше нравится второе сравнение, хотя я вас понимаю. Выходите замуж за Саймона — и я перестану. Правда перестану. Даже соглашусь быть не только вдовой, но и бабушкой, я полагаю. Возможно, даже начну заниматься чем-нибудь вроде разведения цветов и оставлю всякие мысли найти себе прекрасного…

— Имоджин! — тотчас прервала ее Калли, опасаясь, что, еще не оправившись после обморока, она может сказать примерно то же, чем заставляла краснеть Лестера и обращала его в бегство.

— Мама… — вслед за ней повторил Саймон, не понимая причин ее беспокойства. Калли была в этом уверена, считая, что он просто пытается избежать еще одной лекции на темы брака.

— Нет? — Имоджин пожала плечами. — Ты не хочешь сделать для меня такую малость? Тогда корсеты останутся. — Виконтесса снова пожала плечами, подмигивая Калли и как бы говоря, что ей уже лучше и она снова владеет собой. Она позволила Саймону посадить себя, а Калли накинула ей на плечи шаль, чтобы соблюсти благопристойность. — Я услышала, что в город приехал граф Митчем, — продолжала Имоджин, — и пригласила его на ваш бал, Калли. Мы с Фредди знакомы целую вечность, хотя давно не встречались. Его жена умерла два года назад, но он никогда ее не любил. Он женился на деньгах, а не на девушке. У меня много денег, целые горы денег. Может, он пожелает меня сейчас. Правда, он еще не видел меня располневшей. А Фредди такой красивый! И худощавый. Не сказать, чтобы он так уж мне нравился, но нужда, естественно, заставляет.

.Виконтесса снова посмотрела на сына. Ее лицо выражало твердую решимость.

— Ты меня слышишь? Корсеты остаются. Вот так!

Саймон выбросил руки вверх, подтверждая свою капитуляцию, как в прямом, так и переносном смысле.

— Ну хорошо, хорошо. Делай как знаешь, мама. Я только попрошу Робертса повсюду следовать за тобой с креслом, чтобы ты могла упасть в него, когда почувствуешь, что близка к обмороку. Прекрасная будет картина для первого бала Калли.

— Он снова называет вас по имени, — заметила виконтесса, улыбаясь девушке, когда Саймон, громко топая, вышел из комнаты, несомненно, глубоко возмущенный. И обрадованный, что избавился от пустой трескотни, недобро подумала Калли. Она слышала, как он заговорил со своими друзьями, видимо, собираясь отправиться куда-нибудь играть до рассвета. Во всяком случае, так ей раньше говорил Робертс. — По-моему, мы кое-чего добились, Калли. Еще несколько таких обмороков — и он у нас в руках, вы не думаете?

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, — сказала Калли, обойдя диван и садясь рядом с пожилой леди. — Прошу вас, Имоджин, если вы хоть сколько-нибудь любите меня, оставьте эти нелепые разговоры насчет нас с Саймоном, потому что из этого просто ничего не получится. Иногда я не уверена даже, нравится ли мне ваш сын.

— Мисс Джонстон! — властно сказал Саймон, появляясь в дверях одновременно с взволнованной Кэтлин, прибежавшей помочь своей хозяйке. — Прежде чем отбыть до конца вечера, я вернулся и заверяю вас, что моя мать в надежных руках. Теперь, когда она, кажется, полностью пришла в себя, предлагаю вам продолжить собственное обучение перед предстоящим дебютом. Ибо в том, что касается правил хорошего тона, среди прочих ваших недостатков я усматриваю один существенный пробел. Когда вы что-то говорите, нужно иметь в виду присутствие некоторого числа зрителей. Учтите это на будущее.

После такого назидания, сделанного с чувством собственного превосходства, Саймон Роксбери, довольный собой, повернулся и снова покинул комнату.

— Имоджин, я беру свои слова обратно, — сказала Калли, в бессилии откидываясь на подушки. — Я четко знаю, что мне не нравится ваш сын. Ни капельки!

Глава 12

Так случаем любовь дарится нам;

Не лук Амура ранит, а обман!

Уильям Шекспир[20]

Когда с Имоджин случился обморок, они с Калли наговорили друг другу резкостей и весь следующий день провели врозь. Саймон надеялся, что за это время ее обиды поутихли и он может предложить ей провести второй урок танцев. Ведь для того, чтобы выйти в свет и начать соблазнять Ноэля Кинси, она должна научиться танцевать.

В конце концов, она не знала, что план уничтожения Филтона был приведен в действие в тот же самый вечер, когда в доме произошли бурные события. Не знала она и того, что в результате вчерашней игры в «Уайтсе» граф уже ощутил значительную убыль в кармане и что Саймон дал своему противнику сутки на передышку, в расчете, что за двадцать четыре часа он возжаждет вернуть проигрыш и, закусив удила, помчится отыгрываться.

Таким образом, этот вечер виконту предстояло провести дома. Это был хороший план. Безопасный и реалистичный.

Калли, до боли очаровательная в платье цвета мяты, появилась за час до обеда. Весь этот час, а также во время самой трапезы она непринужденно болтала с друзьями Саймона, но не с ним. Выясняла мнение каждого, исключая его самого. Улыбалась всем, кроме него.

Ничего страшного, говорил он себе. Он вполне мог простить эти дамские штучки. В конце концов, джентльмен должен быть великодушен. Но как хотелось вскочить и, осторожно прошагав по столу, чтобы не наступить на огромную серебряную солонку и не зацепить головой за канделябр, придушить эту дерзкую девчонку!

После обеда Имоджин отправилась наверх, где они с Кэтлин надежно забаррикадировались в спальне и занялись горшочками с краской. Бартоломью в музыкальной гостиной по слуху подбирал мелодии. Арман взял на себя роль Одо Пинэйбла и с изяществом исполнил для Калли несколько па из кадрили. Затем показал ей несколько контрдансов, которых она не знала, и приступил к разучиванию вальса.

Саймон, не надеясь на себя — чего доброго, еще не удержится и встряхнет ее или поцелует, — старался не подходить к ней ближе чем на десять шагов. Он стоял в стороне, пытаясь казаться равнодушным. Арман взял Калли за руку, слегка касаясь правой ладонью ее хрупкого запястья, и посмотрел на нее оценивающим взглядом. Саймон ощутил некоторое беспокойство. Наблюдать, как она приноравливается к шагам Армана, определенно стоило нервов.

Калли приподняла подбородок, так как во время разговора ей нужно было смотреть партнеру в лицо. Когда они выполняли поворот, Саймону показалось, что вместо оценивающего выражения взгляд Армана приобрел непривычный юношеский блеск. На его красивом лице играла широкая улыбка.

Заинтригованный Саймон покинул свое место и сделал несколько шагов вперед, стараясь не мешать танцорам, но желая слышать, о чем они говорят. Он считал свой интерес вполне оправданным. В конце концов, перед Калли была поставлена задача освоить правила хорошего тона, а не только танцы. Поэтому нужно проверить, выучилась ли она чему-нибудь, может ли вести безобидный вежливый разговор, который не раздражал бы собеседника.

— Мистер Готье, вам приходилось когда-нибудь заставлять человека сходить за борт по доске?[21]

Услышав вопрос Калли, Саймон невольно улыбнулся и прикрыл рот рукой. Совершенно очевидно, что в искусстве ведения учтивой беседы она не упражнялась. Она практиковалась во флирте. И, судя по выражению лица Армана, получила высшую оценку за усердный труд.

Проказница. Ребенок. Неисправимый, сумасбродный ребенок, способный вывести из себя кого угодно.

— Приходилось, — с притворной серьезностью ответил Арман, аккуратно исполняя очередной поворот. — Только по вторникам. Но я терпеть не могу вспоминать об этом в ясные солнечные дни.

— Разумеется, — логично согласилась Калли. Несмотря на мрачный взгляд Саймона, с запозданием попытавшегося изобразить из себя стража приличий и выразившего ей предупреждение, она все-таки не пропустила па. — Но погода рано или поздно портится. Вот и сейчас уже становится пасмурно, не так ли? Поэтому расскажите мне подробнее о грабежах, если вы не возражаете.

Во время третьего тура Арман уже называл ее Калли. Когда Саймон услышал, что она тоже обратилась к нему по имени, он больше не сомневался, что между ними завязались теплые дружеские отношения.

Неожиданно для себя он вдруг осознал, что без вопросов отдаст Арману половину своего состояния, если тот его попросит. Но черта с два он подпустит его к Калли еще раз, даже на миг! А то его друг, пожалуй, и впрямь решит, что вправе на нее посягать. «Ничего себе!» — подумал Саймон, изрядно потрясенный своим заключением.

Пока Калли хваталась за талию, уверяя, что задыхается и что у нее нешуточно кружится голова, Арман уговаривал Бартоломью покинуть скамеечку и продолжить вместо него. Боунз неохотно потащился за Калли на паркет, чтобы она снова могла попрактиковаться в кадрили — танце, который откроет ее бал. Сначала новый партнер слегка роптал, пророча ей отдавленные ноги и синяки на щиколотках, но в итоге довольно успешно справился с задачей. Оказалось, что он тоже чувствовал себя с Калли очень легко благодаря ее дружелюбию.

Добродушно шутя со своим партнером, она так развеселилась, что даже пару раз улыбнулась Саймону. Снизошла, рассудил он. Это было гораздо предпочтительнее того, что он видел на ее лице за обедом. Ослиное упрямство — вот что оно выражало.

В целом все выглядело весело. Раскованно, дружелюбно, комфортно. Даже безопасно. Безопасно? Тут Саймон задумался и нахмурился. Если он вообще способен разбираться в себе, если он хоть чему-нибудь научился, пора бы знать, что два слова — «безопасный» и «Калли» — не могут находиться в одном предложении, чего бы это ни касалось.

И все-таки вечер удался. К тому же закончился он довольно рано. Часам к одиннадцати Калли начала зевать в кулак и, попросив извинения, отправилась спать. Остальные тоже разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи.

Самый веселый вечер за все время, что Калли жила в доме, подумал Саймон. Удача, добиравшаяся так долго, наконец пришла и смягчила напряжение, существовавшее между ними. Он так обрадовался, что даже опрометчиво пообещал покатать ее по Лондону рано утром и совершить с ней загородную прогулку.

Правда, будь он из числа тех, кто верит в предзнаменования, вернувшись к себе, он отменил бы завтрашнюю экскурсию. Он начал отвязывать шейный платок и вдруг увидел Силсби, нырнувшего за стоящую в углу скромную ширму. Голова камердинера была обернута полотенцем.

— Силсби? — неуверенно спросил Саймон, надеясь выманить слугу из-за ширмы. — Что с твоей головой? Здесь чем-то пахнет или мне кажется? Нет. Не кажется. Откуда такой ужасный запах?

— Я… я думал, вы не придете до полуночи, милорд, — ответил ему камердинер, чуть ли не укоряя за несвоевременное появление. Он выступил на несколько дюймов вперед, с трудом волоча ноги и не поднимая глаз от пола.

— Охотно верю, — кивнул Саймон, — потому что именно так я и сказал тебе перед обедом. Прости, что разочаровал тебя. А теперь, раз уж я оказался в столь странном положении, что должен извиняться перед собственным камердинером, скажи, что случилось? Каким дьявольским снадобьем ты намазал голову и провонял всю комнату?

— Вам не надо бы этого знать, милорд, — промямлил Силсби, понижая голос почти до трагического шепота. — Правда, милорд, не надо.

— Наоборот, Силсби. — Саймон отвязал свой платок и быстрым движением сдернул с шеи длинную льняную полоску. — Я погибну от неудовлетворенного любопытства, если ты мне откажешь. Ну, давай же, снимай свою повязку.

Силсби тотчас схватился за голову, будто одних только слов виконта хватило бы, чтобы размотать полотенце.

— Я не могу, милорд! — воскликнул он с неподдельным ужасом. — Только не сейчас. Одному Богу известно, что получится, если я не сделаю в точности так, как она сказала.

Саймон помедлил секунду, размышляя, стоит ли ему допытываться дальше или лучше оставить камердинера в покое, но потом решил, что стоит.

— Кто это — она, Силсби?

— Кэтлин, милорд, — уныло ответил камердинер и сделал единственный шаг, подходя ближе к свету и своему хозяину. Саймон попятился, так как в глаза и ноздри сразу полез удушливый запах. — От этого… от этого лучше растут новые волосы, милорд, — продолжал слуга, с усилием выдавливая из себя каждое слово. — Это из-за Скарлет, милорд.

— Ты так влюблен, Силсби? — Саймон поджал губы, делая вид, что размышляет над признанием камердинера, но на самом деле стараясь не засмеяться вслух. Затем многозначительно кивнул пару раз и сказал: — Понятно. И в поисках средства, которое помогло бы тебе… гм… — он усиленно подбирал нужное слово, — усовершенствовать твою шевелюру, ты, само собой, обратился к горничной моей матери. А тебя не смутило, что Кэтлин сделала ее похожей на увесистую разноперую канарейку?

Силсби стащил с головы импровизированную чалму, и от пары свечей, стоявших на столике позади, вокруг головы камердинера образовалось подобие нимба. Он высветил торчащие вверх слипшиеся хохолки длиной в четыре дюйма. Обычно слуга зачесывал свои редкие волосы назад, в надежде замаскировать совершенно лысую блестящую макушку. Хорошо, что у Саймона выступили слезы как от запаха, так и от сдерживаемого смеха, потому что влага защитила глаза от усилившегося зловония.

— Ну, Силсби, — проговорил он наконец, задыхаясь, — ты, должно быть, очень сильно ее любишь, свою королеву шоколадных пирожных! — И зажал нос и рот сложенным шейным платком.

— Да, милорд, так сильно, что готов на все, лишь бы она обратила на меня внимание, — серьезно сказал Силсби, — так как она поразила меня, как только вошла в дом. — Слуга закивал в подтверждение, и к Саймону прикатилась новая пахучая волна, что-то вроде смеси камфары и лука. — И в таком случае, милорд, вы должны знать, как я переживаю.

Хорошее настроение Саймона рассеялось. Он оглядел камердинера сквозь прищуренные веки.

— Что именно ты под этим подразумеваешь? И послушай, приятель, ради Бога, водвори обратно свое полотенце, а то кажется, что у тебя волосы встали дыбом от испуга.

Силсби сделал, как ему велели, и снова посмотрел на хозяина.

— Милорд, я разболтался не к месту, — виновато и чуточку возбужденно сказал он, глядя мимо Саймона на дверь и норовя уйти.

— Всем слугам можно, почему тебе нельзя? Продолжай, Силсби. Говори, что собирался сказать.

Камердинер прочистил горло.

— Ну, сэр, это не наше дело, и вряд ли я открою большой секрет. Чего только вы не покупаете для мисс Джонстон! Устраиваете для нее этот бал. И позволяете ее другу, мистеру Пламу, жить здесь. Парень счастлив. Робертс на седьмом небе, и даже Эмери говорит, что все мы так хорошо устроены, что лучше некуда. Мы все невероятно довольны вами, милорд, — закончил Силсби с лучезарной улыбкой, словно сказал что-то выдающееся. — Премного довольны.

— Я понимаю, — кивнул Саймон. — Спасибо, Силсби. Но я полагаю, ты и все остальные заблуждаетесь. Мисс Джонстон здесь для того, чтобы развлекать мою мать и чтобы… чтобы… Ну, словом, по причине, которая вас не касается. Я чувствую, в этом доме слегка повеяло апрелем и маем — особенно в этой комнате. Но чтобы спасти меня от моей матери, ты ведь, как преданный слуга, сохранишь в тайне эту крупицу информации?

— О да, милорд! — искренне заверил его Силсби. — Пусть ее сиятельство думает, что все идет по ее плану. Не будем ее расстраивать. А это, милорд? — Камердинер показал на свою голову, обмотанную полотенцем. — Об этом тоже никому не расскажем?

— О, Силсби! — Саймон возвел глаза к небу. — Безусловно. Можешь на меня положиться.

— Спасибо, сэр, — быстро поблагодарил камердинер. Он раскланялся и вышел из комнаты, когда виконт сказал, что сегодня как-нибудь разденется без его помощи.

Оставшись один, Саймон опустился на стул с высокой прямой спинкой — он всегда садился на него, когда слуга помогал ему снимать сапоги. На этот раз он повременил разуваться и долго сидел, задумчиво уставясь в пространство. Возможно, дела его совсем не так хороши, как он только что признался Силсби и пытался убедить себя самого.

Калли воображала, как она, сидя рядом с виконтом Броктоном, едет по Лондону, и эти мечты доставляли ей огромное удовольствие. А если бы Саймон передал ей вожжи, она была бы совсем счастлива.

В то утро он вел себя безупречно, как истинный джентльмен. Сделал ей комплимент за выбор платья и сам помог подняться в двухколесный двухместный экипаж. Таких прекрасных лошадей, как эта пара, Калли еще никогда не видела. Пока они везли их через Мейфэр, мимо Гайд-парка на запад, где уже начинались холмистые предместья, Саймон выполнял роль гида.

Все это время его руки непринужденно лежали на поводьях. Он не переставал балагурить, видимо, предполагая таким образом развлечь ее и просветить разговором. Однако за всю дорогу ни словом не обмолвился ни о Ноэле Кинси, ни об их плане. И что хуже всего, ничего не сказал о том, что будет с ней, когда они выполнят свою миссию.

Не упомянул он и о тех минутах, когда они оба, потеряв голову, содеяли нечто такое, о чем лучше не высказываться и забыть. Во всяком случае, Калли предположила, что Саймон именно так воспринял то событие. Поэтому если бы сейчас он осмелился о нем заикнуться, у нее испортилось бы настроение и она расплакалась бы. Или ударила его.

По мере того как административные здания и жилые дома сменялись зеленью полей и деревьев, разговор иссякал. И когда городской пейзаж полностью уступил место сельскому ландшафту, воцарилась напряженная неуютная тишина. Прежнее радостное настроение Калли тоже угасло.

Вскоре от счастья уже почти ничего не осталось, и тогда после одной особенно длинной паузы Саймон достал из жилета какую-то бумагу.

— Вот, прочтите, — сказал он и, не глядя, протянул Калли сложенный листок, продолжая следить за дорогой. — Я взял на себя труд написать для вас памятку. Здесь кое-какие дополнения к тем элементарным вещам, которые вам нужно знать.

Калли недоверчиво посмотрела на виконта.

— Этого следовало ожидать, — сказала она, удивляясь внезапному, почти непреодолимому желанию оттолкнуть эту бумагу вместе с рукой. — Стараюсь, стараюсь — и все без толку. Я хоть когда-нибудь смогу вам угодить?

— Калли, не будьте…

— Глупой? — раздраженно поинтересовалась она, не давая Саймону договорить, и выхватила у него листок. Порвала его на несколько узких полосок и швырнула через плечо, так что бумажки улетели, подхваченные бризом. — Нелепой? Тупой?

— Упрямой, — продолжил Саймон, — если вы хотите чувствовать себя уверенно и до конца соблюсти протокол. — Перебросив вожжи в левую руку и по-прежнему держа лошадей в узде — черт побери, как легко у него все получалось! — он полез в жилет и достал из кармана другой сложенный листок. — Попробуем еще раз, Калли?

— Почему бы нет? — в запальчивости воскликнула она. Схватила записку и снова разорвала, развеяв клочки по ветру. — Ну, теперь достаточно?

Виконт повернулся к ней. Снисходительно улыбнулся в свойственной ему замечательной манере — черт бы побрал его глаза! — и снова полез в карман.

— Я могу продолжать это не менее долго, чем вы, мисс Джонстон. Помня о судьбе того перечня, который для вас составляла моя мать, я предусмотрительно попросил секретаря заготовить ряд копий. Может, остановимся на трех? Или вам нужно полдюжины, чтобы вы поняли, что имена патронесс «Олмэкса» имеют некоторое значение?

Калли выхватила листок, развернула его и бегло прочитала список.

— Действительно, имена устроительниц, — заявила она, словно Саймон был меньше ее в этом уверен. — А я как-то не подумала…

— Бог мой, вот не ожидал услышать! — Он перераспределил поводья, чтобы править обеими руками, затем повернулся к ней и улыбнулся. У нее слегка подпрыгнуло сердце. Теперь это стало почти естественным, когда он ей улыбался. — Не часто вы признаетесь, что чего-то не знаете! Однако, я полагаю, это моя ошибка. Вероятно, мне следовало сначала сказать, что сегодня вечером вы едете в «Олмэкс».

У Калли екнуло сердце, в изумлении она приоткрыла рот.

— В «Олмэкс»? Я думала, что поеду туда не раньше… Но еще не время! Разве я готова? А как же бал? Ведь мой бал еще не состоялся.

Саймон устремил взгляд на пустынную дорогу, словно ждал, что из-за холма в любой момент может выскочить огромная почтовая карета и поэтому нужно быть готовым к экстренным действиям.

— Да, бал еще не состоялся. Он откладывается на три недели, так как у Имоджин довольно плохо с планированием. — Саймон говорил об этом с таким спокойствием, будто доказывал отрицательные стороны какого-то архитектурного проекта. Он снова повернулся к ней и улыбнулся. В эту минуту он выглядел очень юным и красивым, а также по-детски непосредственным, чем необычайно располагал к себе. — Обычно, — продолжал он, в то время как в ушах у нее послышалось странное жужжание, — последствия подобных перестановок бывают катастрофическими, но я, виконт Броктон, могу делать то, что не дано другим. Вас это не удивляет? На Боунза, например, это произвело огромное впечатление.

— Бал отложен, — повторила Калли и ощутила, что у нее онемели губы. Вот так, наверное, чувствовала себя перед обмороком Имоджин. — Или вы подразумеваете, что он отменен? Ведь это так? Вы отменили мой бал. Почему?

— Мисс Джонстон, видите вон там, совсем недалеко отсюда, те очаровательные высокие деревья? — протяжно спросил Саймон, показывая влево. Эти звуки вызвали в ней страстное желание придушить его. Существовало много способов убийства, и ей захотелось использовать по меньшей мере дюжину. — Поверьте, ваш гонор выше любого из них. Вы теряете контроль над собой.

— Я не теряю над собой контроль, Саймон Роксбери! — тотчас отпарировала Калли. — Я запрещаю себе это, потому что тогда у вас появится предлог отказать мне в участии в нашем плане. Вы скажете, что мне нельзя доверять, и отмените «Олмэкс» тоже. Вы можете это сделать. Но это не значит, что я считаю вас худшим из зол и самым вредным человеком, способным нанести предательский удар в…

— Ее королевское высочество принцесса Шарлотта выходит замуж, — прервал ее Саймон. — И торжество в Карлтон-Хаусе намечено на тот же вечер, что Имоджин выбрала для вашего бала. — Калли показалось, что в лицо ей хлестнул холодный ливень. Она даже удивилась, что капли не зашипели у нее на носу — так велик был ее гнев. — Предполагалось устроить небольшую церемонию в узком кругу, но выяснилось, что многие единодушно приурочили к этой дате свои вечера и балы, чтобы вместе отпраздновать торжественное событие. А мы ведь хотим знать наверняка, что Филтон выберет наш бал, не так ли?

Калли, сверкая глазами, опустилась на сиденье. Объяснения только слегка смягчили ее гнев.

— Тогда, я полагаю, все правильно.

— Как вы великодушны! Принни будет так доволен, что Имоджин не станет устраивать соревнование и не отобьет у него гостей!

— Не хитрите, — проговорила Калли, морща нос. — Скажите, но таким образом наши планы отодвигаются? «Олмэкс» — прекрасное место для практики, однако Боунз говорил мне, что последние пять или шесть сезонов Филтон туда ногой не ступал.

— Боунз прав, — улыбнулся Саймон. — Но я узнал — не важно, каким образом, — что недавно умершая родственница Филтона не оставила ему ни пенса. Я убежден, сейчас он со всех ног бросится на охоту за приданым. В ближайшие две недели он появится в Лондоне На первой ярмарке невест.

— Две недели? Так долго?

— Терпение, моя дорогая. Весь этот год и даже больше, с тех пор как заболела его родственница, Филтон жил на широкую ногу в надежде на наследство. Но даже такой циник, как он, должен хоть какое-то время побыть в трауре из уважения к старушке. Так что рассматривайте этот вечер как часть необходимой подготовки к своему балу и встрече с нашим дорогим графом. Он никуда не денется ни от вас, ни от Лондона. Всему свое время. Вы обольстите его, потом отшвырнете и оставите лежать лицом вниз в сточной канаве. И ему покажется, если я правильно помню, что его жизнь разлетелась на мелкие осколки, которые прольются дождем на его тело. Вам нужно только запастись терпением. Вопросов больше нет?

— На самом деле я сказала — на его искалеченное тело, — уточнила Калли, вытянув руку и наблюдая, как капли дождя падают на ладонь. — А теперь еще два вопроса, милорд, — сказала она как можно ласковее. — Первый. Поскольку сегодня мне будет дано позволение на участие в сезоне от одной из патронесс, указанных в этом перечне, означает ли это, что я могу танцевать вальс и у себя на балу? И второй. Вы не думаете, что нужно поискать какое-нибудь укрытие, где мы могли бы переждать этот дождь? Солома теряет форму от сырости, а это моя самая любимая шляпка.

— Здесь есть небольшая гостиница, прямо за следующим поворотом, — сказал Саймон, переводя лошадей на рысь. Он повернулся и улыбнулся Калли. — Волнуетесь?

— Вы об «Олмэксе»? — спросила она, желая, чтобы его улыбка не приводила ее в такое смятение. — Нет. Мне некогда волноваться, и это, наверное, хорошо.

— В «Олмэксе» вы будете великолепны, — заявил Саймон совершенно серьезно. — Но я не это имел в виду. Вас не смущает, что вы отправляетесь со мной в маленькую сельскую гостиницу без сопровождения?

Калли наградила его ледяным взглядом, ожидая, что сейчас последует напоминание о том событии в спальне. Интересно, как он станет его истолковывать? Как шутку? Неужели он полагает, что имеет дело с девчушкой, слепо влюбившейся в него после одного или двух дурацких поцелуев? Или думает, что она боится оставаться с ним наедине, потому что может броситься ему на шею и просить другого поцелуя? Или захочет, чтобы он снова ее трогал?

Нет, она не собирается этого делать и никогда не сделает. Она постарается вообще его не замечать, хотя на деле до сих пор получалось наоборот. И он это знает, дрянной человек!

— Ха! — Калли тряхнула головой. — С какой стати я должна волноваться?

— Да просто так, — вкрадчиво произнес Саймон, и она пожалела, что не припрятала в ридикюле большой кирпич, чтобы запустить им в насмешника.

Когда они въехали в гостиничный двор, мелкий моросящий дождь усилился, грозя перейти в ливень. Саймон бросил вожжи выбежавшему навстречу конюху, обхватил Калли за талию и, быстро спустив с высокого, как насест, сиденья, почти внес в двери. Гостиница, как она и ожидала, оказалась чуть лучше примитивной сельской таверны.

Калли поморгала, стряхнув с ресниц капли дождя, сделала несколько шагов и заглянула в общий зал.

— О, здесь очень мило, — сказала она, увидев полдюжины мужчин, потягивающих эль. Перед ними стояли наполненные едой миски, судя по виду и запаху, с тушеным кроликом. Повернувшись к Саймону, она заметила его нахмуренное лицо. Но ее мало трогало, что он думает. — Около моего дома есть очень похожая гостиница, — продолжила она. — Мы бывали там с Джастином, пока он не уехал. Мы сидели там вместе с фермерами, разговаривали с проезжими, а иногда даже метали дротики. У меня это неплохо получалось. Как вы считаете, Саймон, мы могли бы…

— Нет, ребенок, ни в коем случае! — Саймон схватил ее сбоку за локоть и притянул к себе. — Я согласен, эти посетители производят вполне благоприятное впечатление. И если хотите знать, я скорее беспокоюсь за их безопасность, нежели за вашу. Тем не менее никаких бесед и никаких дротиков. Довольно с меня неприятностей. Вы меня поняли, Калли?

Саймон провел ее в зал и, остановившись у ближайшего стола, выдвинул стул — просто согнул крюком ногу и кончиком сапога подцепил за ножку.

— Сидите здесь и ведите себя как подобает, — сказал он, довольно грубо усаживая ее за стол. — Я сейчас разыщу хозяина и закажу отдельную комнату, где мы могли бы пообедать. Я вернусь не позже чем через пять минут.

Другая девушка на ее месте — большинство юных девушек — взирала бы на виконта Броктона с обожанием и отвечала: «Да, милорд» или «Как скажете, милорд». Но у нее никогда не было желания походить на других девушек. Она сверкнула глазами, сознавая, что действительно все еще сердится на него. По целому ряду причин. Как он смеет думать, что из-за нее могут возникнуть неприятности? И как он смеет сомневаться в ее поведении? А самое главное, как он смеет ее целовать, а потом вести себя так, будто для него это ничего не значит? Хочет таким образом ее подразнить?!

— Уходите, Саймон Роксбери! — воскликнула она, высвобождая локоть. — Убирайтесь к дьяволу!

Саймон снял свой цилиндр, стряхнул воду с загнутых полей, огляделся и тяжело вздохнул:

— Это займет четыре минуты.

— Не стоит спешить из-за меня, — ехидно сказала Калли, снимая перчатки. Когда Саймон повернулся и пошел в коридор, она швырнула перчатки на стол. Наверное, побежит на кухню искать хозяина, подумала она. Или какую-нибудь женщину, чтобы приставить к ней и помешать ей играть в дротики. Она с тоской посмотрела на доску, висящую на дальней стене, и ощутила приятный зуд, представив дротик, балансирующий между пальцами.

Калли склонила голову набок и улыбнулась молодому фермеру в рабочей робе и широких штанах. Парень показался ей совершенно безобидным.

Все вышло так просто!

Она сняла шляпку и освободилась от ридикюля, предусмотрительно спрятав его под цилиндр Саймона. К его возвращению она стояла у меловой черты на полу с дротиком в руке. Пока она целилась в мишень, двое фермеров заключили небольшое пари, попадет или нет юная мисс во второй глаз быка.

Калли попала.

— Вы неисправимы, — тихо сказал Саймон, подходя сзади. Она не оставила свою позицию, давая знать, что ничуть не боится его гнева, и продолжала наблюдать за попыткой молодого фермера. Парень метнул дротик и промахнулся.

— Вы делаете это только для того, чтобы наказать меня? — спросил Саймон.

Калли улыбнулась ему так ласково, что сама удивилась, как только патока из уголков рта не закапала на подбородок.

— Да, такая мысль у меня была, но это не единственная причина. Ну что, сейчас я получу по уху, братишка?

— Братишка? — повторил Саймон, поглядывая на мужчин, подбивающих Калли сыграть еще. — По крайней мере в этом есть какой-то резон. Понравилось развлекаться, ребенок?

— О да! — заулыбалась Калли, на этот раз искренне. — Я так удачно сыграла, Саймон. Это нельзя не признать. Я сидела в своей очаровательной клетке и за все время ни разу не выбралась за хрустальные стены. Должна же я немного позабавиться. Разве я не заслужила?

Виконт посмотрел на дверь, затем снова на мужчин за столами.

— О, черт побери… — пробормотал он, стягивая с себя пиджак. — Калли, два из трех — и уходим обедать. Я договорился с хозяином, чтобы еду принесли в комнату. — Он повернулся к мужчинам и протянул руку за дротиками. — Пари, джентльмены? — спросил он. — Но только помните, это я научил сестру всему тому, что она здесь показала.

Тушеный кролик был такой аппетитный и вкусный, что в отсутствие всевидящего ока Имоджин Калли рискнула вымакать кусочком корочки остатки соуса с луком, а затем облизать по очереди каждый палец.

Они обедали в небольшой комнате, сидя друг против друга. Саймон положил подбородок на руки, упершись локтями в дубовый стол и отодвинув в центр свою пустую тарелку.

— То, что вы сейчас делаете, — сказал он нараспев, когда Калли принялась обсасывать мизинец, — в обществе могут истолковать превратно. В некоторых странах подобные действия рассматриваются как самый что ни есть провокационный акт. Я полагаю, Англия входит в число этих стран.

— Я не понимаю, о чем вы, — отозвалась девушка, не прерывая своего занятия. Однако, заметив, как Саймон непроизвольно поморщился, покраснела до корней волос. — О-о-о…

— Вот вам и «о-о-о»! — передразнил ее виконт, допивая остатки эля, ибо такие излишества, как шампанское, в меню гостиницы «Утка и селезень» не значились. Он поднялся, подошел к небольшому окну и стал смотреть во дворик, держа за спиной сцепленные руки. — Дождь почти кончился, — дружелюбно заметил он, не оборачиваясь. — Минут через десять возвращаемся.

Калли вытерла руки, аккуратно сложила салфетку и, положив на стол, взглянула на Саймона. Он был очень красив — без пиджака, в белой сорочке и темно-желтом жилете, закрывавшем его совершенную широкую грудь. Облегающие бриджи подчеркивали, как он узок в поясе и как стройны его бедра. Так красив, что Калли хотелось кричать от восхищения.

— Имоджин рассердится, — сказала она и тоже встала. — Вряд ли она поверит, что приемлемый для «Олмэкса» туалет можно завершить менее чем за четыре часа. Саймон, а вы уверены, что Ноэля Кинси там не будет? Откуда вы знаете? Вы сказали, что я должна набраться терпения. Я все понимаю, но просто мечтаю скорее с этим покончить. Вы должны признать, я многого добилась. Теперь я жду, когда он вернется в Лондон, чтобы я могла помочь вам его уничтожить. Арман говорит, что вы вполне способны и сами это сделать, при вашем искусстве. Он имел в виду карточную игру.

Саймон повернулся к ней и улыбнулся, но эта улыбка не тронула его глаз.

— Правда, легче говорить об отсутствующем графе Филтоне и наших планах относительно него, чем о том, что у нас с вами действительно на уме?

— Действительно у нас на уме? — повторила Калли. Она забарабанила по голове кончиками пальцев, притворяясь, будто не понимает, о чем идет речь. У нее ушло всего лишь мгновение на обдумывание, почему и каким образом, вернее, с каких пор она, Каледония Джонстон, превратилась в такую трусиху. Один быстрый взгляд на Саймона дал ей ответ. Она стала другой после того, как этот человек — будь он неладен! — впервые ее поцеловал. А может быть, и еще раньше.

Доли секунды виконт пристально смотрел на нее, потом на закрытую дверь в коридор.

— Позвольте мне отлучиться на минутку. Я только найду слугу, чтобы он поручил кому-нибудь через десять минут подогнать наш экипаж. А когда вернусь, поговорим. Хорошо?

Он махнул рукой, чтобы она села обратно в кресло, и вышел. Калли охотно села. В конце концов, это лучше, чем упасть, когда подкосились ноги. Так хорошо развлекалась! Дротики метала и насмешничала. Братишкой его называла. И под конец даже запросто хлопала по спине за меткий бросок, а потом, довольная, набросилась на тушеного кролика. И откуда такой аппетит после проигрыша?

Теперь Калли вдруг осознала, что они здесь одни. Совсем как тогда, у нее в спальне. И сразу отчего-то стало тяжело думать и трудно дышать. Знать бы, ушел ли он по той же самой причине… Чтобы собраться… И чтобы устоять перед искушением выяснить, будут ли поцелуи так же сладки, как в первый раз…

— Ну, вот и я, не прошло и минуты, — бодро сказал Саймон, входя в комнату. — Итак, ребенок, на чем мы остановились? Ах да! Вы спрашивали, откуда я столько знаю о Ноэле Кинси и о том, как он поживает. Установить это довольно просто, — продолжал он, снова занимая свое место. — Если одним словом, то — слуги.

— Слуги? — Калли замотала головой. Поистине невыносимый Саймон Роксбери! За его мыслями не угонишься. Перескакивает с одного на другое. Минуту назад вроде хотел говорить о них, о них двоих, а теперь вернулся к Ноэлю Кинси! — Но каким образом…

— Общество представляет собой многоуровневую систему, Калли. Одним из самых интересных уровней как в Лондоне, так и в провинции является класс слуг. Здесь, в городе, существует ряд таверн, предназначенных исключительно для него. Но внутри этого класса, как и любого другого, существует своя иерархия, в которой каждый занимает свое место. Дворецкие и мажордомы посещают одни таверны, ливрейные лакеи — другие, камердинеры — третьи. Там они встречаются и ведут разговоры, в основном обсуждают свою жизнь и жизнь своих хозяев. При этом каждый норовит превзойти другого в описании того, что касается его патрона: насколько значительно его положение в обществе, где он бывает, с кем играет, танцует, на ком женится. Ну и, конечно, изливают друг другу свои обиды. Например, только месяц назад Филтон уволил двух ливрейных лакеев и помощника повара. И представляете, всех троих обманул на сумму, равную квартальному жалованью! Это только одна из множества причин, почему я хочу его разорить.

Калли заерзала на сиденье. У нее заблестели глаза, и она широко улыбнулась:

— Невероятно! Неужели это действительно так? Что еще вам о нем известно?

Саймон достал часы, посмотрел время и, снова защелкнув крышечку, опустил их в кармашек.

— Вам интересно знать, что вчера у графа Филтона было на обед? — спросил он, явно гордясь собой.

— О, это восхитительно! — Калли, окончательно расслабившись, зашлепала ладонями по столу. Саймон говорит дельные вещи. Все правильно, здесь неподобающее место, чтобы рассуждать о поцелуях, и ей не нужны никакие назидания Имоджин.

— Я бы так не сказал, — насмешливо заметил виконт и громко рассмеялся. — Лично я не настолько люблю тушеный рубец. Ну ладно, мы идем? А то у меня в глазах стоит Имоджин. Она, наверное, сейчас в истерике и уже отправляет Лестера на поиски. Боюсь, это значит, что мы навсегда потеряем нашего дорогого мистера Плама.

Калли поднялась и стала натягивать перчатки, наблюдая, как Саймон влезает в свой пиджак. Она взяла шляпку и направилась к двери, но в последний момент остановилась.

— Нет, Саймон, здесь что-то не так, — сказала она прищурясь. — У вас концы с концами не сходятся.

Он медленно повернулся к ней, изогнув бровь.

— В самом деле?

— Да, в самом деле, — сердито кивнула Калли. — Когда мы ехали сюда, я помню, вы говорили, что Филтона еще нет в Лондоне. Даже намекнули, что его скорее всего не будет сегодня в «Олмэксе», но что он появится на одном из сборищ в ближайшие недели. А минуту назад вы сообщили мне, что он ел вчера на обед.

— Я сообщил?

— Да, вы. Если Филтон, как вы утверждаете, в деревне, откуда вам знать про обед? Сплетники не поедут так далеко. — Калли запустила своей шляпкой в сторону стола и, стянув перчатки, швырнула одну за другой в том же направлении, а после этого уселась сама. — Значит, сегодня Ноэль Кинси в Лондоне? И вчера тоже был здесь. Скажите, милорд, может, он вообще никогда не уезжал?

Саймон стоял очень прямо и неподвижно.

— Калли, как вы однажды заметили, в чем вас также поддержала моя мать, временами я говорю много лишнего.

Но девушка почти не слышала его, слишком занятая своими мыслями. Спрашивается, для чего она делала маски с клубникой и сливками, расхаживала со стопками книг на голове и целыми днями сидела взаперти на Портленд-плейс? Для чего вынашивала план отмщения, если Саймон Роксбери никогда не предполагал ее участия в нем?

— Он здесь, — повторила она. — Здесь, в Лондоне. И вы, наверное, уже наполовину сделали дело, не так ли? О, Саймон! Как вы могли?! — Ее голос превратился в тихий хриплый шепот, полный ненависти, обиды и физической боли от такого предательства. — Как вы могли?!

Саймон подошел к ней и присел на край стола.

— Послушайте, Калли, позвольте мне…

— Объяснить? Позволить вам объяснить? Мне не нужны объяснения, Саймон. Я и так все поняла. Все ясно как Божий день! — Она соскочила с кресла, точно вырвавшийся из клетки зверек. Вскинув подбородок, она приблизила его к лицу Саймона и почти без перерыва принялась сыпать словами, тыча его пальцем в грудь для большей доходчивости: — Вы не хотели сажать меня в тюрьму и боялись отправить домой к отцу, потому что не были достаточно уверены, что я там задержусь. Тогда вы использовали Имоджин. О да, Имоджин, с ее корсетами, изнурительной дурацкой диетой и желанием непременно стать графиней. Неожиданно я пришлась ей по душе. Имоджин увидела во мне подходящую партию для своего единственного дорогого сына и вообразила, что выдаст меня за вас замуж. Ха! Не тогда ли вы нашли ответ, как выйти из трудного положения? Вы получили ключ к решению всех проблем. Вы прекрасно знали, что нужно сделать с Каледонией Джонстон, чем занять настырную девчонку, чтобы она не стояла у вас на пути. О да, я вас понимаю, я все понимаю! Имоджин вам мешала, я вам мешала. И вы подумали, не соединить ли вместе оба надоедливых создания и пустить их по кругу? Пусть гоняются друг за другом, полагая, что следуют своим планам, но на самом деле — вашей лжи. Таким образом вы пытались развязать себе руки, чтобы свободно вести свою игру, — заключила Калли.

Саймон попытался поймать ее палец, но она вырвалась и шлепнула его по руке.

— Потом Имоджин организовала этот бал. У вас за спиной, я уверена. Дело вполне могло принять дурной оборот. К тому же вы, вероятно, начали чувствовать себя виноватым перед бедной деревенской девушкой, которую вы так недостойно дурачили. Поэтому вы добыли для меня приглашение в «Олмэкс», где Филтон никогда не появится. Вы решили вознаградить меня этим маленьким развлечением за то, что я забавляла Имоджин в течение нескольких недель. Бросили, как собачке маленькую косточку, чтобы я была довольна и не задавала слишком много вопросов. И даже поцеловали, делая вид, что я и в самом деле для вас желанна. Вы делали все, чтобы задержать меня на Портленд-плейс. Все, чтобы убрать меня с вашего пути. Негодяй! Скажете, я не права? Что же вы молчите? Прервите меня в любой момент, если я хоть в чем-то солгу.

Но Саймону не было нужды ее прерывать, так как она сама выдохлась. Калли вдруг обнаружила, что на глаза навернулись слезы, однако ей не хотелось, чтобы он это видел. Она круто повернулась, подошла к окну и стала смотреть вниз, туда, где находилась конюшня.

— Калли, в тот первый день я был в отчаянии, — сказал у нее за спиной Саймон. — Поэтому я ухватился за первую мало-мальски подходящую мысль. Разве вы поехали бы домой, если бы я вас попросил?

Калли тотчас покачала головой, не оборачиваясь, чтобы не смотреть на него. Она вообще не хотела с ним разговаривать, хотя знала, что он не успокоится, пока не выжмет из нее хоть какой-то ответ.

— Вы бы продолжали охотиться за Филтоном, таскали бы за собой несчастного Лестера и лишили меня шанса осуществить мой план, который я так тщательно продумал. И вполне возможно, попали бы в полицейский участок. Кроме того, из-за вас и Лестера препроводили бы туда же.

— Я бы все равно не остановилась! — воскликнула Калли. Гнев все-таки перевесил и взял свое. Она была вынуждена посмотреть на Саймона, чтобы своим взглядом лишить его высокомерия. — Мало того что Филтон ошельмовал моего брата, он почти разорил нашу семью. Я имею полное право мстить ему. Вы же преследуете его из общих соображений. По причине личной неприязни, как вы сами сказали. Для вас это всего лишь игра взрослого мужчины, тогда как для меня — справедливое возмездие. Вы просто не хотели смириться с тем, что я могу добиться успеха, а вы останетесь ни при чем.

Саймон молчал довольно долго. Калли тем временем пыталась собраться с силами, не переставая следить за ним. Она заметила, что на левой щеке у него начался тик, и тяжело сглотнула, увидев, как глаза цвета хереса сделались почти черными.

Стояла гробовая тишина. Когда Саймон заговорил, его руки, вытянутые вдоль тела, сжались в кулаки.

— Вы говорите — игра, Калли? Вы так думаете? Сын моего поверенного два месяца назад пустил себе пулю в лоб. Он сделал это после того, как Филтон своей жульнической игрой отнял у него все наследство, завещанное матерью. Роберту было девятнадцать, Калли. Девятнадцать! Единственный ребенок овдовевшего мужчины. И никто не мог отдать Филтона под суд. Джеймс, мой поверенный, повесился неделей позже. От безысходности.

— О Боже! — еле выдохнула Калли, хватаясь за кресло и садясь. На глазах у нее выступили слезы. — Я не знала. Не знала…

— Из уважения к моему старому другу и его сыну я позаботился, чтобы обстоятельства их смерти не получили огласки. Об этом никто не знает, даже Арман. Да он и не спрашивал. В отличие от вас, Калли, он просто верит, что если я собираюсь что-то сделать, значит, для этого есть веские причины.

— Хозяин! — послышался за дверью мужской голос, и тут же последовали три громких удара в тяжелую деревянную дверь. — Ваш экипаж во дворе.

Саймон подобрал шляпку, подал Калли, отступил назад и, не сводя с нее разгоряченного взгляда, произнес:

— Спасибо. Теперь все будет хорошо.

Девушка не двигалась. Тогда он забрал шляпку из ее бесчувственных пальцев и, надев ей на голову, завязал бант слева от подбородка.

— Мы должны ехать, — сказал Саймон, помогая ей встать и проводя рукой по ее щеке. — Многое из того, что вы говорили, правда, но многое — нет, Калли. Прежде всего вы неправильно представляете, почему я вас поцеловал. Тот поцелуй был не наградой для вас, а милостью для меня. И моей ошибкой. Вы не должны беспокоиться, я обещаю — больше это не повторится.

— Ошибкой, — повторила Калли, кивая и в глубине души удивляясь, что она еще в силах стоять. — Я понимаю. Это уже легче. Ну, мы идем?

На полпути к Портленд-плейс она наконец заговорила снова:

— Как вы думаете, у Филтона есть какие-то предположения? Я имею в виду, он догадывается, почему вы его преследуете? Что, если он свяжет ваши действия с…

— Филтон шельмует в карточной игре, но по натуре он трус, Калли, — сказал Саймон, поворачивая за угол так ловко, что она пришла бы в восторг, если бы не чувствовала себя такой несчастной. И если бы не волновалась за жизнь человека, который только что сказал, что совершил ошибку, целуя ее.

— И все же я считаю, — быстро продолжила Калли, — план, который вы придумали, чтобы меня обмануть, неплохой. Он лучше, чем тот, который рассчитан на то, чтобы просто выпотрошить Филтону карманы. Он безопаснее и позволил бы унизить этого мерзавца публично, если бы вы позволили мне участвовать. Я хочу помогать вам, Саймон! На этот раз по-настоящему. Это был хороший план, в самом деле хороший. Филтона следует опозорить прилюдно.

— Нет, Калли.

Ее теплые чувства тут же улетучились. Она выпрямила спину.

— Вы обманули меня, Саймон! Вспомните книги. Вспомните, как Имоджин выводила меня на парад, словно племенную свинью на ярмарку. Сейчас вы более чем когда-либо обязаны дать мне шанс поучаствовать, потому что теперь я знаю, каким злом является Филтон. Я заслужила этот шанс! Саймон? Саймон!

Он взмахнул кнутом над головами двух лошадей одинаковой серой масти.

— Я сказал — нет. Я серьезно говорю — нет. И всегда буду это повторять. Вы меня понимаете, Калли?

— О да, — твердо сказала она, — конечно. Я вас понимаю, милорд. — Ее мозг работал сейчас в полную силу, с бешеной скоростью вращаясь всеми своими колесиками. — Я вас прекрасно понимаю.

Саймон слыл самым быстрым ездоком во всем Лондоне, но никогда еще обратная дорога на Портленд-плейс не была такой бесконечно долгой, тихой и невыносимо тягостной.

Глава 13

Да, теперь это весьма осложняет наш план.

Джордж Вилъерс, герцог Бакингем[22]

Саймон уже начинал подумывать, что лучше бы он был глубоким старцем. Но вот Сара София Джерси, прозванная среди своих Великой молчальницей, наконец отпустила его рукав, который до тех пор держала намертво, — так обрадовало ее прибытие в «Олмэкс» виконта Броктона и двух его друзей. Саймон никогда всерьез не планировал сопровождать дам на их ассамблеи, но после его вынужденного признания Калли любые мысли о поисках Филтона на время исключались.

Филтон действительно мог появиться в «Олмэксе», как предположила Калли. Будь он проклят! И будь проклят он сам, если позволит ей оказаться в двадцати ярдах от этого подонка!

Не сейчас. И вообще никогда.

Он дождался, пока леди Джерси прервет свой нескончаемый монолог, состоящий из светских сплетен и разных глупостей, и сделает паузу, чтобы перевести дух.

— Салли, я просто не могу передать, — сказал виконт, — как я вам благодарен за снисхождение к юной компаньонке моей матери. Спасибо, что вы позволили ей вступить в сезон через эти святые апартаменты. Уверяю вас, она так же деликатна и послушна, как выглядит, и чрезвычайно ценит ваше внимание. Да, мисс Джонстон очень приятна в общении — у нее хорошие манеры. И довольно солидное приданое… благодаря наследству от двоюродной бабушки, — добавил он доверительно, зная, что может рассчитывать на длинный язык своей собеседницы. Говорили, что он у нее подвешен на петлях с обоих концов. Чтобы разболтать новость, леди Джерси требовалось совсем немного времени — не больше, чем на то, чтобы перехватить полдюжины гостей мужского пола.

В конце концов, чем плохо, если Калли побудет в окружении двух дюжин охотников за приданым, небогатых юнцов и мужчин почтенного возраста? Все лучше, чем в обществе Филтона, решил Саймон. И в любом случае лучше для его собственного плана, который пока еще остается только планом.

— Сколько? — быстро спросила леди Джерси, впервые столь лаконично. Вместо двадцати слов, как обычно, сейчас она потратила лишь одно. Ее прищуренные глаза выражали не просто светский интерес, а тщательно скрываемую алчность. Бизнес есть бизнес, а бракосочетание пэров и юных наследниц с туго набитой мошной являлось самым серьезным из всех видов бизнеса, но все-таки было бы неблагоразумно уподобляться рядовой лавочнице.

— Не так громко, Салли! — со смехом предупредил ее Саймон и наклонился к ее уху.

Патронесса издала короткий возглас восхищения и, оставив виконта там, где он стоял, нацелилась на небольшую кучку перспективных холостяков. Потенциальные женихи со скучающим видом подпирали колонны по краю зала.

— Хорошо, — тихо сказал себе Саймон и, развернувшись в противоположном направлении, пошел к матери.

Имоджин сидела чуть поодаль от других пожилых дам и нанятых компаньонок. Ее кричащие желтые волосы были убраны под золотистый тюрбан. Она неистово махала веером, так как ее допекала духота и, несомненно, тугие корсеты.

— Дорогая, все идет по плану, — негромко произнес Саймон, наклоняясь к матери и надеясь, что эта легкая, близкая к правде ложь проникнет через ярды навороченной вокруг головы ткани. — Через минуту Калли станет царицей бала. Ее танцевальная карточка заполнится еще до прихода Филтона, если он вообще появится.

— Ну что ж, неплохо. Хотя, боюсь, слишком глупо, — ответила Имоджин и замахала веером еще быстрее. Голос ее был на один или два тона выше обычного и мог привлечь нежелательный интерес кого-нибудь из сидевших поблизости, но, к счастью, этого не произошло. — Я подумала, что теперь, когда я довела девушку до совершенства, ты хочешь, чтобы он воспылал к ней страстью. Ты неправильно себя ведешь, Саймон. Неправильно! Клянусь Богом, я не спала неделю. Я так волновалась! И вижу, что не напрасно.

— Спасибо за заботу, мама, — сказал виконт, краешком глаза глядя на машущего рукой Бартоломью. — А сейчас ты пересядешь поближе к гостям и повторишь им все, что мы отрепетировали. Сообщишь им, что из любви к своей старой подруге ты взяла на себя заботу о Калли. Все остальное предоставь мне. Обещаю, если ты будешь делать, как я говорю, мы благополучно завершим этот вечер и Филтон не сможет даже поговорить с ней. Я не собираюсь бросать девушку ему на колени, на первый раз я хочу просто помахать наживкой, — солгал он на ходу.

— Дерзкий, самонадеянный щенок! — воскликнула Имоджин, но в следующую секунду ее лицо расплылось в улыбке. — Это Фредди! Я готова спорить, что это он! Посмотри, Саймон, вон там! Разве это не граф Митчем? О Боже, это он! Приведи его ко мне. Немедленно приведи его ко мне! — Когда виконт двинулся выполнять поручение, вполне довольный, что мать займется небольшой охотой, Имоджин схватила его за руку и остановила. — Нет! Погоди! Как я выгляжу? Как этот чертов тюрбан? Он сидит ровно? И что я должна делать? Что мне говорить?

Саймон наклонился и поцеловал мать в щеку.

— Имоджин, ты здесь самая красивая, — сказал он искренне. Его слишком высокая и слишком крупная мать, пусть и немолодая, никогда не походившая на миловидных бело-розовых англичанок, определенно была самой импозантной из всех. И все еще красивой. Да, самой красивой женщиной, какую он когда-либо встречал. — А теперь улыбайся, родная. По-моему, граф направляется сюда. Ну что, мне вести его к тебе?

— Не смейся надо мной, сын, я ведь отчаянная, — предупредила Имоджин и легонько пнула его, подталкивая прямо к приближающемуся мужчине.

Через десять минут, находясь неподалеку от матери, Саймон мог наслаждаться ее шуточками.

— Так ты здесь для того, чтобы пропихнуть свою внучку, Фредди? — говорила Имоджин. — Боже мой, неужели ты такой древний? Никогда бы не подумала. Ты еще можешь ездить верхом, Фредди… ну… на охоту? Нет, конечно, не можешь. Или можешь?

— А ты все такая же веселая и живая, Имоджин. И язвительная, как всегда. — Граф, тихо посмеиваясь и, казалось, не обижаясь на откровенно насмешливые слова виконтессы, со скрипом опустился в соседнее кресло и прислонил к колену свою трость.

Саймон коротко помахал матери рукой, поклонился графу и быстро исчез, делая вид, что не замечает, как приуныла вдруг Имоджин.

— Она там, — сказал ему Бартоломью, когда Саймон присоединился к другу, стоявшему на краю паркета. — Готовится танцевать с Верли. Бедняжка! Он доведет ее до обморока своей болтовней. Будет рассказывать о лошадях и пропускать каждый третий такт, а под конец остановится где не положено и продолжит радостно вещать о наследных конюшнях. После него ее забирает Арман, на второй вальс. В общем, карточка ее уже под завязку, если я не ошибся в подсчетах. И еще там целая очередь молодых щеголей, которые несколько минут назад спрашивали, как пройти в обеденный зал, а теперь выстроились здесь. Вьются вокруг и жужжат, как голодные осы, обсуждают Калли, ее красоту. И ее приданое. Так что завтра к полудню у тебя соберутся все охотники за счастьем. Офицеры на половинном жалованье со всех мест, вплоть до самого Джон-о-Тротса[23]. Засыплют твой дом визитками, букетиками цветов и устроят галдеж в твоей гостиной. А Филтона пока не видно, и это хорошо.

— Я думаю, он еще появится, — доверительно поведал Саймон своему заботливому и в данный момент не в меру разговорившемуся товарищу. — Мне не терпится увидеть его здесь. В самом деле, Калли права. План, который никогда таковым не был, запросто может сработать. Я уже слышу, как сам рассказываю о ней Филтону. И сообщаю о том огромном состоянии, которое она только что унаследовала от бабушки. Потом невзначай спрашиваю, не улыбнулось ли ему такое же счастье с наследством от его собственной бабушки. Я так рад, что мы не изобрели для Калли дядюшку или богатого кузена. Между старушками очень легко перекинуть мостик, так что это получилось удачно.

— И больше берет за живое, — сказал Бартоломью, качая головой.

— Да. И больше берет за живое. Во всяком случае, я дам ему минуту побурлить, потом посетую, что теперь у нас с Имоджин новая проблема — выдать удачливую наследницу замуж. А дальше можно спросить, нет ли у него на примете кого-нибудь, кто пожелал бы взять в жены простую деревенскую барышню, у которой столько денег, что она не знает, как ими распорядиться. — Виконт достал носовой платок и вытер уголки рта. — Скажи, Боунз, как ты думаешь, у него потекут слюнки?

— А ты зловредный, — сказал Бартоломью, задумчиво глядя на друга. — До сих пор я не замечал в тебе этой черты. Ты знаешь об этом?

— Спасибо, Боунз, — ответил Саймон, наблюдая, как вторая учредительница, графиня Ливен, приближается к Лестеру Пламу. Он только что запихал в рот толстый комок лакрицы и держал его между зубами. Графиня, словно буксир, тащила за собой какую-то прыщавую девицу, явно намереваясь представить молодых людей друг другу. Ведь основное назначение «Олмэкса» состояло в знакомствах, конечной целью которых было формирование брачных пар. — Ого! Посмотри-ка вон туда, Боунз, на нашего мистера Плама. По всем признакам он очарован.

Виконт не ошибся. Лестер, у которого теперь подозрительно вздулась щека, раз этак с полдюжины дернул головой — друзья предположили, что это вариант поклона, — и уставился на протянутую руку дебютантки с таким видом, будто это отрава.

Когда стало ясно, что юная леди не собирается убирать руку, Лестер выкатил глаза, словно испуганный жеребец, готовый обратиться в бегство, и наклонился для поцелуя. Звонко чмокнув почти безжизненную белую плоть, он торопливо достал носовой платок и стал яростно тереть девушке руку. Саймон не сомневался, что он убирает следы лакрицы. После этого Лестер встал очень прямо, как бравый солдат у стены перед расстрелом, тяжело сглотнул и поморщился. Было почти видно, как лакрица проделала свой путь внутри его горла. Лестер тут же полез в карман, вынул другую лакричную палочку и протянул новой знакомой.

— О, глупый юнец! — сочувственно простонал Бартоломью, словно на себе ощущая, каково сейчас Лестеру. В свое время он тоже сделал ряд неверных шагов, из-за чего три года не показывался в «Олмэксе». — Посмотри, Саймон, сейчас графиня наверняка его стукнет. И нас, вероятно, тоже. За то, что мы привели его сюда.

— О, да у тебя заячье сердце, Боунз! — засмеялся Саймон, наблюдая за парочкой. Прыщавая дебютантка блаженно улыбнулась Лестеру и просунула руку ему под локоть, позволяя вести себя на паркет, где как раз формировался кружок для коллективного танца. — Похоже, мы, лондонские джентльмены, ничего не смыслим в ухаживании. Все-то мы делаем неправильно! Букетики, прогулки в парке, оды женским бровям — видно, это уходит в прошлое. Ты не взял с собой круглых леденцов, Боунз? Или ты решил сегодня не танцевать?

— Невероятно! — воскликнул Бартоломью, качая головой, когда Лестер со своей партнершей начали танец. — Никогда не видел ничего подобного. Гм… ты спросил про леденцы? Ты действительно считаешь, что так… О! Смотри, Саймон! Ты оказался прав. Филтон действительно пришел — в четыре-то часа! И выглядит прекрасно, словно новенькая монетка. Будто и не должен три сотни своему несчастному портному. Ты прямиком к нему или подождешь, пока он сам подойдет?

Саймон повернулся в том направлении, куда показывал Бартоломью, и стал наблюдать за Ноэлем Кинси. Он и в самом деле великолепно смотрелся в длинном фраке и панталонах, хотя и походил при этом на пузатого мальчика. Все-таки Саймон изрядно не любил графа.

Филтон поднес к глазу монокль и обозрел танцующих. Несомненно, выискивал себе подходящую невесту. Бегло просмотрев линейку молодых леди, приготовившихся начать кадриль, он остановил взгляд на Калли, как и ожидал Саймон. Во-первых, раньше граф ее никогда не видел, и, во-вторых, она была самой красивой девушкой в зале.

— Где Арман? — коротко спросил Саймон. Прежде чем начать игру, он желал знать позиции всех игроков.

— Вместе с Калли, в дальнем конце зала, только что миновал угол, — тотчас доложил Бартоломью. В этот вечер он превзошел самого себя, выполняя роль сыщика и наблюдателя. Он сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух. — Ну, вот и наш выход, Саймон. На счастье или горе.

— Мы не на свадьбе, Боунз, — проворчал виконт, поймав себя на том, что ему совсем не нравится, как Ноэль Кинси смотрит на Калли. Но не бежать же к ней, чтобы набросить шаль на ее обнаженные плечи! Что подумают в зале? — Ладно, Боунз, пошли. Для начала поговорим с ним. Расскажем чуть-чуть о Калли для затравки. Потом оставим его на время, чтобы поразмыслил, а на ночь заманим играть в «Уайтс». Я думаю, он охотно согласится, тем более когда узнает, что в ее карточке для него уже нет танца.

Вот они, священные стены «Олмэкса». Событие, о котором мечтает каждая молодая англичанка, свершилось. Очаровательное белое платье Калли поблескивало в сиянии свечей. Юбки издавали тихий шелест. Туфли нигде не морщились, когда она ступала по паркету. Ее волосы тщательно уложили особым образом, чтобы локоны смотрелись естественно и прическа не выглядела излишне торжественно. В то же время узкая атласная лента с жемчугом придавала этой безыскусственности что-то царственное. Танцевальная карточка заполнена до отказа. Восемь приглашений до ужина! Даже по собственным скромным оценкам, Калли была царицей бала, самой популярной молодой леди в лондонском обществе. О ней говорили больше всех, к ней обращались все взоры. Словом, дебют удался.

Но девушка чувствовала себя несчастной.

Много ли мужчин удостоили бы ее своим вниманием, если бы Саймон, Боунз и Арман, даже Имоджин и Лестер не нашептывали всем подряд о ее выдающемся приданом? Если бы не это, упади она в обморок, запой гимн во всю мощь своих легких, разденься до нижнего белья и станцуй джигу прямо перед скрипачами, никто бы и не заметил. Даже если бы она вышла на середину зала и в истерике бросилась на пол, с пеной у рта и судорогами, было бы то же самое. Однако Калли чувствовала себя несчастной не из-за этого.

Причина заключалась в том, что ей сегодня днем сказал Саймон, когда она вынудила его дать объяснения. У него имелись собственные мотивы для уничтожения Ноэля Кинси. Веские и жесткие. Они казались достаточно убедительными Арману, Боунзу, Имоджин, но недостаточно убедительными для нее. Каледония Джонстон непременно должна была давить на него и не отстала, пока не добилась признания, разбередив старое горе.

Теперь Саймон ее ненавидит. И презирает. Так ей и надо.

Не то чтобы ее собственные мотивы теперь потеряли ценность — нет, но после истории самоубийства отца и сына они как-то померкли. Джастин из-за Филтона покинул страну, но по крайней мере живым и невредимым, не считая уязвленной гордости. Когда-нибудь он вернется домой, не такой веселый, как раньше, но поумневший, а юный Роберт — никогда.

Да, Саймон имел все основания сердиться и презирать ее. И это было ужасно. Но еще больше ее огорчало то, что она не могла заставить себя рассердиться на него за обман.

Куда ни кинь, Саймон кругом прав, а она глупая, инфантильная и опрометчивая. Если бы она следовала своим скороспелым планам, ее попытки наказать Филтона все равно провалились бы, а они с Лестером оказались бы в тюрьме. И если бы Саймон выпустил ее тогда с Портленд-плейс, она, конечно, не поехала бы домой, а продолжала разыскивать Филтона — она хотела стрелять в него! Как ей могла прийти в голову эта мысль?

Поэтому ходьба с книгами на голове и бесконечные занятия с Имоджин — еще слишком мягкое наказание. На самом деле несколько недель, проведенные с Саймоном и его матерью, скорее награда. Какой же нужно быть тупоголовой, чтобы этого не понять!

И потом, за последнее время многое так изменилось! Саймон начал о ней заботиться, хотя бы чуть-чуть. И она тоже стала заботиться о нем. Даже очень.

Как она повзрослела за эти несколько недель, во многих отношениях!

Но теперь Саймон ее ненавидит. Она поняла это сегодня в гостинице, заметив в какой-то момент его потухший взгляд. Даже если между ними и возникли какие-то чувства, теперь с этим покончено. Все, что ей осталось, — это ходить в «Олмэкс» и вести себя надлежащим образом в угоду Имоджин. Изображать из себя богатую наследницу и царицу бала, пока ее стареющая наставница отчаянно ищет любовников, чтобы разнообразить свою жизнь. Это то немногое, что она может сделать для славной женщины.

Однако сейчас, когда они на самом деле находились в «Олмэксе» и вокруг играла музыка, Калли пребывала во власти тех же романтических представлений, что и любая другая присутствующая здесь девушка. И хотела, нет — страстно желала танцевать с Саймоном. .

За весь вечер она ни разу не танцевала с ним, но следила за каждым его движением. Она видела, как он прохаживался в конец зала, беседуя с немолодой, но все еще красивой дамой — по предположениям Калли, одной из устроительниц этого бала. Чуть раньше та же леди помпезно представила ее Арману, как будто они еще не знакомы, сказав, что он поведет Калли на ее первый вальс.

Потом она наблюдала, как Саймон подошел к своей матери и Боунзу. Наконец он остановился с Ноэлем Кинси. Разговаривая с ним, он смеялся и держался так, словно граф был его лучшим другом.

Она смотрела так пристально и напряженно, что пропустила один такт и наступила Арману на ногу, когда тот выполнял с ней очередной головокружительный поворот. Второй тур вальса с Готье, именно так ей было сказано — с Готье, гарантировал ей подлинный успех.

— Ой! — воскликнула она, трепеща. — Извините, Арман!

— Если будете хорошо себя вести, — ответил он, каким-то чудом ухитрившись не сбиться с ритма, так что никто, кроме них двоих, не заметил ее ошибки. — Я только что самым откровенным образом восхвалял ваши глаза, сверкающие как изумруды, а вы — ноль внимания. И совсем не улыбаетесь. Такое впечатление, что мои комплименты не поднимают вам настроение. Учтите, Калли, за нами наблюдают. Если вы будете так холодны, это приведет к нехорошим последствиям для меня. И умалит мое высокое мнение о собственном шарме. Но в этом виноват Саймон, не правда ли? Вы влюблены в него.

Калли снова пропустила па и отдавила ему ноги, на этот раз намеренно. Но ее партнер постарался не поморщиться.

— Одно из двух, Арман. Или вы выберете какую-нибудь нейтральную тему, например, о том, какая сейчас скверная погода, или уведете меня с паркета, чтобы я не причинила вам еще больший урон.

— Сказано — сделано, — насмешливо протянул Арман и, когда они оказались на краю зала, увлек Калли к двум креслам, одиноко стоящим в стороне. По дороге он прихватил для нее стакан с лимонадом у проходившего мимо молодого гусара, несшего напитки для другой леди.

— Получилось не очень любезно, — сказала Калли, делая глоток тепловатой жидкости, так как ее действительно мучила жажда.

— Да, не очень, — спокойно согласился Арман. — Но это одно из преимуществ, данное мне моим разнообразным и, возможно, неблаговидным прошлым. Мне позволены исключения, которые доступны немногим, поскольку никто не уверен, правда ли, что из шестерых, с кем я стрелялся на дуэли, четверо были убиты и двое ранены. Вот такой я человек — фатальный, надо полагать. Никто не хочет испытывать мою отвагу.

— Но ведь это выдумка, как и все другие фантастические истории, не так ли? — спросила Калли, более чем охотно расставаясь с темой ее любви к Саймону. Интересно, видел ли он, что Арман увел ее с танцев? И наблюдает ли он сейчас за ними?

— Не все истории вымышлены, только две или три, — сказал Арман, вынимая у нее из руки стакан и делая глоток, после чего сморщил губы и вылил оставшуюся жидкость в стоявший рядом горшок с пальмой. — Боже, как вы это пили? И как они могут это подавать? Так на чем мы остановились? Ах да, на моей репутации. Я лишь заложил для нее фундамент, Калли. Остальные части конструкции я предоставил завершить до странности легковерным и удивительно изобретательным умам нашего общества. Эти милейшие люди не знают, как им потратить свое время. Они не нашли ничего лучшего, чем строить предположения относительно моего прошлого, которое выглядит очень зловеще.

— Раньше вы были игроком, Арман? — Калли пристально смотрела на него, думая, что неплохо бы попросить его поцеловать ей руку, просто чтобы это увидел Саймон.

— Я играл в карты, — улыбаясь, ответил Арман.

— Вы были капитаном капера?

— Возможно, делил корабль или два с пиратами.

Калли захихикала, на тот случай, если Саймон наблюдает за ними. Ему наверняка не захотелось бы, чтобы она влюбилась в Армана Готье. Может даже, он посчитал бы своим долгом подойти к ним. О Боже! Неужели она так отчаялась? Да. К сожалению, да.

— И еще, — продолжала она, добавляя к сказанному Арманом собственные измышления, — на самом деле вы — незаконнорожденный сын турецкого эмира.

— Это было на прошлой неделе, я полагаю, — подмигнул ей Арман. — На этой неделе я — незаконнорожденный сын одного американского плантатора. Так думают в «Уайтсе», как говорит Боунз, и это вновь возвращает нас к Саймону. Он только что ушел. И Ноэль Кинси побежал за ним следом, словно симпатичный маленький поросеночек.

— Ушел? — спросила Калли. А она-то думала, что Саймон не сводит с нее глаз. Она с упавшим сердцем бросила взгляд на дверь. — И Филтон вместе с ним? Но он даже не видел меня!

— О нет, дорогая, видел, а остальное доверьте Саймону. Весь вечер он станет петь вам дифирамбы и расписывать ваши богатства. Он также скажет Филтону, что прошения всех претендентов на вашу руку будут проходить через Портленд-плейс и что решение, кому ответить «да», а кому отказать, от вашего имени примет он. Этого ему хватит, чтобы держать Филтона при себе до тех пор, пока этот подлец не проиграется до последнего пенса. Теперь вам понятно, моя дорогая? Вы помогаете Саймону. Правда. И при этом вы вне опасности, целиком и полностью, чего он и добивался.

Калли опустила плечи, позволив себе расслабиться, но только чуточку. Имоджин заметит, потом греха не оберешься, подумала она. Заставит балансировать с трехтомником «Гордости и предубеждения» на голове, а второй цикл упражнений она вряд ли вынесет.

— Арман, я уже совершенно запуталась в этих планах.

— Я представляю, Калли. С другой стороны, лично я никогда еще так не веселился. Ну а теперь, после того как мы достаточно долго избегали главной темы, может, мы к ней вернемся? Так вы влюблены в моего лучшего друга, виконта Броктона?

Девушка заморгала, прогоняя внезапно выступившие слезы.

— Вы не должны спрашивать меня о подобных вещах.

— В какой-то степени вы правы. Но сегодня вечером мы с вами были полностью откровенны, не так ли? Я задал вам вопрос. У вас есть ответ, Калли?

Она вымученно улыбнулась, вспоминая, что происходило в этот день несколькими часами раньше и как Саймон отверг ее.

— Да. Я люблю его. Люблю всем сердцем. Люблю за все добро, что он для меня делает.

Если до этой минуты Арман отвечал очень быстро, то сейчас он медлил. Поэтому Калли повернулась к нему, чтобы удостовериться, что он ее слушает. — Я знаю, что он меня не любит, — продолжала она. — Это так, Арман. Я абсолютно права.

— Конечно, вы абсолютно правы, Калли, — сказал Арман, похлопывая ее по руке. — А Саймон — осел.

— Нет! — воскликнула Калли. — Он замечательный человек. Лучший из всех.

У Армана прикрылись глаза, когда он зевнул в кулак.

— Знаю, знаю. Саймон — самый добрый парень на свете. Прямой, честный, высоконравственный. Всех этих качеств напрочь лишен я. Вас, вероятно, привлекают в нем его примерное отношение к матери, помощь бедным, благотворительность и забота о своих товарищах?

— Да, — призналась Калли, смутившись. — Я полагаю, это важные вещи.

Арман встал и подал ей руку, улыбаясь и делая вид, что не замечает слез в ее глазах.

— Странно. Похоже, на вас совершенно не произвели впечатления другие, более существенные качества Саймона. Что-нибудь еще вам в нем нравится?

Калли встала и, просунув руку под локоть Армана, последовала за ним. Они пошли по краю зала, обходя все еще вальсирующие там и здесь пары, к томящейся — и поникшей — Имоджин. И вдруг Калли вспомнила, что ей однажды сказала эта удивительная, любимая ею женщина.

— Да, Арман, — сказала Калли. — В нем есть нечто, что неизмеримо выше прочих его замечательных качеств. Он восхитительный, — добавила она с грустью, взглянув на откровенно удивленное лицо своего спутника и не замечая, как у нее по щеке скатилась одинокая слеза. — Саймон — совершенно восхитительный.

Арман Готье потерял дар речи, впервые в жизни. Но Калли этого не заметила. Не заметила по двум причинам. Во-первых, он довольно быстро совладал с собой и сказал, что тоже должен бежать в «Уайтс», чтобы помочь Саймону в случае необходимости. И во-вторых, потому что с их приближением Имоджин начала что-то торопливо и сердито говорить, хлопая веером и махая своими перьями. Лицо ее выражало одновременно тревогу и глубокое отвращение.

— Он старый, Калли, — сказала она, хватая девушку за руку и таща ее в соседнее кресло. — Ужасно старый… и, как оказалось, ниже меня ростом. Так и должно быть в его древнем возрасте. Царица небесная, приехал сюда пристраивать свою внучку! Ну скажите мне, что в нем осталось, в старом поседевшем псе? Я уже собралась симулировать обморок, только бы избавиться от этой скрипучей развалины.

— О ком вы говорите, Имоджин? — спросила Калли, едва успев попрощаться с Арманом Готье, прежде чем он направился к леди Джерси. Арман извинился перед хозяйкой вечера и вышел, оставив ее крутить руки. Завидные женихи покидали зал, как вода, вытекающая из дырявого ведра.

— О ком я говорю? О Фредди, разумеется. Он приехал сюда, как я и ожидала. Ха! Ему понадобится иметь при себе стремянку, чтобы дотянуться до моего носа. Если бы я только знала! И он толстый, Калли. Невысокий и… и коренастый, как пень! Нет уж, спасибо, лучше я буду спать одна. О, давно я не испытывала такого разочарования, разве когда последний раз видела Принни. Он ужасно располнел и ухаживал за такими старыми женщинами, что они годились ему в матери. Ну, я полагаю, можно спокойно уходить. Теперь, когда Фредди вычеркнут из списка, больше меня никто не интересует. Нам обеим здесь нечего делать. Вы дважды танцевали с Готье и дали пищу для сплетен. Завтра вас уже повенчают. Мне это совсем не нравится, должна сказать. А Саймон сбежал. Неблагодарный сын, вот он кто! Посмотрите, не видно ли где-нибудь Лестера, так как ему придется взять на себя труд отвезти нас на Портленд-плейс. Я видела мальчика не более двух раз за весь этот длинный вечер. Как вы думаете, Калли, он не спустился в столовую? Пища ужасная, насколько я помню, так что ему не стоило туда идти.

— Что касается еды, Лестер не очень разборчив, — ответила Калли. — Горячая, холодная, жесткая или вязкая — для него никогда не имело значения. — Она высмотрела своего друга на противоположной стороне зала. Лестер притаился за пальмой, словно прячась от кого-то. Калли сделала знак, чтобы он шел к ним, потому что сама была не прочь покинуть «Олмэкс». — Имоджин, — сказала она, — мне очень жаль, что вечер пропал для вас даром.

— Так же как, вероятно, и для вас, — засопела виконтесса. — Я совершенно измоталась, все беспокоилась за вас. Последние несколько ночей вообще глаз не сомкнула. Кэтлин удалось замаскировать эти синяки под глазами, как вы находите? Впрочем, теперь это никому не нужно. Я старая и никчемная, поэтому не важно, как я выгляжу и что я могу умереть от недостатка сна. Уже за полночь, а я все в «Олмэксе». Проклятый тюрбан приклеился к голове, пока я здесь подпираю стены, как некоторые почтенные седовласые дамы. И никакой надежды, что в постели у меня когда-нибудь снова появится мужчина. Вы должны мне сочувствовать, Калли. Я видеть не могу это скопище мопсов. Правда, не могу.

— Вы начинаете слишком сильно волноваться, — предупредила девушка, опасаясь, как бы обещанный притворный обморок не стал настоящим. Она поморщилась, когда виконтесса схватила ее за предплечье, так что сильные пальцы пожилой леди впились ей в кожу через высокую перчатку. — Что? Что-то не так, Имоджин?

— Не так?! Не то слово! Это просто мерзко! Взгляните вон туда. Это леди Ллойд, бесстыдное существо. И посмотрите на того крепкого парня, который только что оторвался от ее руки. Если она посмеет подойти сюда, мне ничего не останется, кроме как устроить ей грандиозный разнос. Клянусь, я сделаю это, Калли, я завистлива. Она и моложе-то меня не более чем на двадцать лет. Хотя нет, возможно, немного больше. Правильно. Пожалуй, на тридцать.

— Леди Ллойд? — повторила Калли, чувствуя, как кровь леденеет в жилах. — Имоджин, так это, должно быть, Шейла Ллойд?

— Она самая! — От энергичного кивка перья на голове виконтессы зашатались, словно пьяные. — И в ее постели мужчины не переводятся. Правда, ее супругу исполнилось столько, что мало кто из ныне живущих вспомнит. — Имоджин шумно вздохнула. — Как бы я хотела походить на нее и не беспокоиться об этом марьяжном бизнесе! Заводит себе нового любовника через каждые несколько месяцев — и хоть бы что! Ее по-прежнему везде привечают. Я, правда, ее не люблю, но надо отдать ей должное, как вы считаете?

Калли посмотрела туда, куда незаметно указала Имоджин — спасибо, что проявила сдержанность! — и увидела красивую темноволосую леди лет тридцати, высокую и грациозную, как кошка. У нее была безупречно чистая кожа и ослепительная улыбка, а бюст производил неизгладимое впечатление.

Бросив взгляд вниз, на свою более чем скромную грудь, и вторя траурному вздоху виконтессы, Калли тихо сказала:

— Имоджин, разве Саймон не входит в число поклонников леди Ллойд? Мне помнится, я слышала ее имя в первый день моего пребывания на Портленд-плейс.

Виконтесса поперхнулась и закашлялась, словно перед тем пыталась говорить и глотать одновременно.

— Вы запомнили? Да нет, вы не могли, потому что я не говорила ничего подобного. Нет! Несомненно, вы ошибаетесь.

— Я думаю, что да, Имоджин, — настаивала Калли. Почему-то ей требовалось услышать то, что она и так знала. — В самом деле, вы так сказали, я в этом уверена. Вы еще утверждали тогда, что мы с Саймоном подходим друг другу. Я полагаю, тем самым вы хотели предупредить его, что в случае женитьбы ему придется избавиться, как вы выразились, от «этой кошки, Шейлы Ллойд».

Хотя Имоджин продолжала отворачивать голову в сторону, Калли видела, как шея ее патронессы заливается темно-красным румянцем. Виконтесса осторожно прочистила горло.

— Калли, по-видимому, я просто брякнула что-то невпопад, ведь это так на меня похоже, не правда ли? У Саймона нет к ней ни малейшего интереса. И никогда не было. Да и как он мог… если вы в доме?

— Вы выдаете желаемое за действительное, Имоджин, — тупо сказали Калли, — об этом вы тоже говорили не раз. Но неразумно полагать, что мужчины хотят того же.

Виконтесса положила руку ей на локоть, когда подошедший Лестер плюхнулся рядом с подругой в свободное кресло.

— Подобные женщины — это что-то вроде удовольствия, услады, но не более того. Мой благоверный тоже позволял себе раз или два пользоваться их благосклонностью, до того как мы поженились. Но после — никогда, уверяю вас. Он у меня был для этого слишком занят. Видите ли, Калли, некоторые женщины считают плотскую любовь уделом низших и не находят наслаждения в интимном акте. Несомненно, в таком случае мужья этих женщин ищут для себя более гостеприимных партнерш.

— Интимный акт? — взвизгнул Лестер и вскочил с кресла, чтобы вновь не оказаться в неловком положении. — Она все о том же, Калли? Я не могу больше этого слышать. Я пойду за нашей одеждой и скорее всего заткну ею уши. — Он бросился в вестибюль и в спешке чуть не споткнулся о ступеньки.

— Леди Ллойд — любовница Саймона, — сказала Калли, не обращая внимания на бегство своего товарища. — Это совершенно ясно, Имоджин.

— Я не стану даже пытаться прикрываться выдумками. В этом нет никакого смысла, раз вы такая смышленая девушка. И чертовски напористая, в чем я все больше убеждаюсь. — Виконтесса покачала головой. — Если на то пошло, вы правы, Калли. Шейла Ллойд была любовницей моего сына. Была. Но их неудачная связь кончилась. Теперь это уже в прошлом.

— Как вы можете знать? — поинтересовалась Калли, решив, что если она «чертовски напориста», то можно спрашивать обо всем, что ей хочется. Интересно, когда Саймон перестал видеться с леди Ллойд, до или после того, как она, Каледония Джонстон, невольно вторглась в его жизнь?

— Все очень просто. Роберт заверил меня, а его, в свою очередь, Силсби, что между леди Ллойд и моим сыном больше ничего нет. Саймон порвал с ней с того момента, как вы прибыли на Портленд-плейс. Он отправил ей conge, как говорят французы, то бишь извещение об отставке, опоясанное алмазным ожерельем. По-видимому, оно висит у нее сегодня на шее. Это еще одна из причин, почему я отказалась от своих корсетов. Их надо бы давно снять, если бы Саймон не был таким тугодумом и сообразил, что я все знаю о нем наперед. Я еще опозорю его за то, что он не разобрался в своих чувствах к вам. Надо раскрыть ему глаза, если он сам не видит.

Виконтесса похлопала Калли по руке, слава Богу, не заметив подозрительной влаги, снова выступившей у нее на глазах.

— Ну ладно, пойдемте разыскивать этого простофилю Лестера и поедем домой. Если я и сегодня не усну, это отразится на моем здоровье.

Калли, покорно следуя за Имоджин, улучила момент, чтобы взглянуть на леди Ллойд и ее ожерелье. Не так важно, что Саймон подарил женщине украшение или когда-то делил с ней ложе, в конце концов, он волен делать то, что ему нравится, однако это весьма любопытно.

Вот если он хотел ее…

Они с Имоджин вышли в холл — Лестер по-прежнему держался на безопасном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, — и позволили слугам подать им одежду.

— Имоджин, вы действительно совсем не спали? — спросила Калли, когда они покинули дом. — Может, Кэтлин нальет вам маленькую рюмочку опийной настойки, если вы так устали? Бессонница никому не идет на пользу.

— Опийной настойки? Не думаю! Опийная настойка — это для слабонервных барышень и пожилых дам. Как только вы с Саймоном разделаетесь с этим Филтоном и поладите между собой, сон вернется ко мне, вот увидите. Хотя, надо сказать, Фредди меня разочаровал и огорчил. — Виконтесса взяла Лестера под руку, пока они спускались по ступенькам и ожидали экипаж. — Ах да, у нас же впереди еще один бал, ваш бал, Калли. Надеюсь, там улов будет удачнее.

Девушка ободряюще улыбнулась.

— Имоджин, я уверена, там найдется много джентльменов, которые почтут за счастье ухаживать за вами, — сказала она, когда соскочивший грум открыл для них дверцы кареты и откинул подножку.

— Сие от нас не зависит, — возразила виконтесса. — Можно только молиться. — При свете фонарей, висевших по обе стороны дверцы, было видно, как она подмигнула Калли. — Я знаю только одно — мне хочется, чтобы до прихода зимы в постели рядом со мной появилось теплое тело. Может, мне самой следует вести себя более решительно?

Услышав это, Лестер тихо взвизгнул и попятился обратно на тротуар, похоже, готовясь воспользоваться наемной каретой.

— О, не будьте таким стыдливым, юноша, — укорила его виконтесса и жестом показала, чтобы он возвращался. — Мне всегда очень нравилось позволять себе некоторые вольности. Я помню, как…

— Калли! — воскликнул кто-то. — Каледония Джонстон!

Калли в это время смеялась над смущенным Лестером. Услышав знакомый голос, она повернулась и с криком бросилась к молодому человеку, появившемуся, казалось, из ниоткуда.

— Джастин! — Она обвила шею брата руками, когда он, оторвав ее от земли, закружил в воздухе. — Джастин, даже не верится! — приговаривала она, осыпая его волосы и щеки поцелуями. — Ты дома! Ты вернулся! Как ты узнал, что я здесь? Как ты нашел меня?

— Если ты перестанешь меня душить, я тебе все расскажу. — Не дожидаясь, пока сестра отпустит его, Джастин сам высвободился из ее объятий и отвел обратно туда, где ее дожидались виконтесса и улыбающийся Лестер.

Калли смеялась и плакала, ничуть не смущаясь, что привлекает к себе внимание. Она снова уцепилась за брата и крепко его держала, словно боялась, что это только плод ее воображения, который может исчезнуть, если она моргнет.

Она поспешила представить молодого человека виконтессе, по-прежнему не сводя с него глаз. Сейчас у Джастина были более длинные волосы. Он стал выше ростом и даже красивее, чем она его помнила. Одежда сидела на нем весьма ловко, словно перчатка. Он наклонился к руке Имоджин с видом человека, уверенного в себе. Калли никогда не замечала в нем подобной элегантности.

Они оба сильно выросли за то время, что не виделись. Только Джастин, казалось, был счастлив, тогда как на ее долю выпали разочарование и отчаяние. Но брату незачем это видеть.

— Так вот от кого все пошло-поехало! — сказала Имоджин, испытующе глядя на Джастина. — Значит, это вы? — Калли тотчас приложила палец к губам и покачала головой, молча умоляя не касаться опасного вопроса. Виконтесса ограничилась коротким понимающим кивком и весело продолжила: — Вы с сестрой не очень сильно похожи. Только волосы такие же светлые, и все. Но не стоит долго здесь задерживаться. Не будем давать пищу длинным языкам. Отправляйте свою карету, молодой человек, и поедемте все на Портленд-плейс.

— Слушаюсь, миледи, — согласился Джастин, сжимая Калли руку, затем улыбнулся Лестеру: — Ну что, дружище, тебя опять втянули в грандиозную авантюру? Наши отцы не верят, но я за десять шагов чую, если где-то поучаствовала Калли. Конечно, это ее безумная затея. Правда, на сей раз ты, кажется, приземлился на ноги, вы оба. Наверняка сказался прошлый опыт. Результат резко отличается от обычного исхода ее диких проектов.

— Ха! Вы так считаете? — заметила Имоджин, позволяя Джастину подсадить ее в карету. — Но вы не видели молодого человека после того, как она одела его в ужасное розовое платье и прогуливала перед «Уайтсом». Нет-нет, я не собиралась ничего говорить, поэтому немедленно закрываю рот, пока Калли не ткнула меня в бок третий раз. Девушка, вы можете прекратить меня шпынять, ведь суть я уже сказала. Садитесь, сынок, а то я чувствую, мы проболтаем полночи. Вот потеха!

Калли села вслед за Имоджин в карету, все еще улыбающаяся, неописуемо возбужденная, но вместе с тем сознающая, что теперь, когда брат дома, ей придется поведать ему, зачем она ехала в Лондон и какой опасный план вынашивала.

Джастин, вероятно, будет не в восторге.

Глава 14

Мадам, если что-то возможно, считайте — это сделано.

А если невозможно? Будет сделано.

Шарль Александр де Калош[24]

Джастин объяснил, каким образом он их разыскал. Эмери, глядя, как он в ожидании сестры нетерпеливо расхаживает по гостиной, не выдержал и направил его на Кинг-стрит. На полдороге до Портленд-плейс брат Калли вскользь упомянул, что приехал в Лондон не один.

— Ты нанял камердинера? — тотчас спросил Лестер своего соседа по деревне, явно находясь под впечатлением его преображения. Он уже несколько раз повторил, что никогда не видел его в такой шикарной модной одежде.

— Да, — ответил Джастин, с гордостью поправляя манжеты. — И мой слуга со мной. Но я имел в виду не камердинера. — Он повернулся к сестре. Калли по-прежнему держала его за руку, не в состоянии противостоять импульсивному желанию трогать брата, чтобы удостовериться, что ее счастье не кончится, как сон. — Мы приехали вместе с папой, — улыбнулся он. — И сделали остановку в Окхэме, потому что он вбил себе в голову, что нельзя оставлять тебя в Лондоне без мисс Хейверли. Она должна находиться рядом и следить, чтобы ты вела себя, как надлежит юной девушке.

— Мисс Хейверли?! — ужаснулась Калли. — О, Джастин, как ты мог ему позволить?

— Ты недовольна? — спросил брат с таким выражением, будто только что преподнес ей чудесный подарок и желая дать ей понять, что вопрос исчерпан.

— Недовольна? Довольна! Эта проклятущая женщина примется учить меня жеманничать до умопомрачения, а потом читать проповедь, как вести себя на торжественном обеде — ходить, стоять, есть и… О, Джастин, негодник! Ты смеешься надо мной! — Калли мягко оттолкнула брата и принялась шлепать его по рукам, тесня его в угол кареты и вынуждая обороняться. — Нет здесь никакой мисс Хейверли! Правда ведь, ее нет?

— Лестер, позови ее! — смеясь, взмолился Джастин, пока Калли продолжала его атаковать. — Отвлеки ее, ради Бога! Ну ладно, ладно, крошка, я больше не буду! Только перестань меня молотить. Разве юные леди так себя ведут?

— Кто открыл дверь в детскую и выпустил малышей? — зарокотала виконтесса и тоже захихикала. — А вы здорово разыграли ее с этой гувернанткой. Я выдам вам награду, молодой человек. Я не сомневаюсь, что вы брат своей сестрички. Ловкостью и живостью ей под стать, все как полагается. Лестер, ну посмотрите же на себя наконец! Бедный мальчик, он все еще не понимает, что эти два чудовища резвятся. Милый мой, ведь они всегда были шустрее вас. И облапошивали вас на пару, не так ли? — Она похлопала юношу по руке. — Но вы не беспокойтесь, я обещаю вам защиту.

— Ха-ха! — Калли, обессилевшая и задыхающаяся, откинулась на подушки сиденья. — А кто защитит его от вас, Имоджин, когда вам снова вздумается рассказать что-нибудь пикантное?

— Так кто все-таки приехал с тобой, Джастин? — спросил Лестер, явно не желая слушать виконтессу. После слов Калли пожилая дама вновь могла затеять разговор о том, кто будет согревать ее постель, или что-нибудь в этом роде. — Ты привез сэра Камбера?

Калли состроила гримасу, услышав имя отца. Она вспомнила, что Джастин уже вскользь упомянул о нем перед тем, как начал пугать ее гувернанткой.

— Папа в самом деле здесь?

— И отец Лестера тоже, — кивнул Джастин. — Сейчас они ждут нас в резиденции виконта. А-а, да мы как раз и приехали, — сказал он, когда карета остановилась перед особняком с табличкой «Портленд-плейс, 49». — Пойдем, крошка. Сэр Камбер ждет не дождется, когда он сможет с рыданиями броситься к своему маленькому цыпленочку.

— О Боже! Погоди, Джастин! — Калли удержала брата за локоть, не давая ему открыть дверцу. — Мы не можем сейчас идти. Сначала нужно приготовиться. Рука! У Лестера ведь сломана рука.

Джастин медленно повернул голову и посмотрел на сидевшего напротив Лестера Плама, который сразу струсил, съежившись и сделавшись белым как мел. Затем молодой человек перевел взгляд на сестру и закивал, словно все понял. А может, действительно понял — не зря же он прожил с ней бок о бок более восемнадцати лет.

— Сломана рука? — переспросил он спокойно. — Да, конечно. Ты подержишь его, крошка, — сказал он сестре, — а я шмякну как следует тростью.

— Калли! — вскрикнул Лестер, едва не ныряя в величественную грудь виконтессы.

— Джастин, не издевайся! — упрекнула его Калли хихикая. Имоджин похлопала Лестера по спине и, морща лицо, чтобы не рассмеяться, зашептала:

— Я здесь, мальчик. Здесь, здесь. Я не позволю этому нехорошему человеку причинить вам зло. Но, учитывая версию с аварией, мы должны что-то соорудить для вашей руки. Хоть уже и прошло порядочное время, ваш отец наверняка ожидает увидеть вас с крылом на перевязи.

— Извини, Лестер, — сказал Джастин. — Я в самом деле мог и не устоять. Но, как говорит ее сиятельство, тебе нужна какая-то импровизированная повязка. О причинах я спрошу позже, много позже, если дотерплю. Насколько я помню, с вами произошел какой-то несчастный случай. Ну, это неизбежно, если лошадьми управляет Калли. Ты не пожертвуешь одной из своих юбок, сестрица?

Калли чмокнула брата в щеку, благодаря за то, что он так добродушно отнесся к еще одной из ее «безумных затей», и наклонилась, чтобы оторвать полоску от своей юбки, оказавшейся, к сожалению, подбитой кружевом.

— Ты лучший из братьев, Джастин, — объявила она, расторопно складывая материю так, чтобы скрыть кружева. Затем сделала Лестеру знак наклониться ниже и стала завязывать концы у него на затылке. — Я все расскажу тебе завтра утром, Джастин. Ты только помоги нам управиться с этим вечером. Лестер, перестань вертеться, мне и так трудно сделать нормальный узел, здесь слишком темно. Кстати… какая рука была сломана? Имоджин, может, вы помните? О, это не имеет значения! Джастин, я обещаю рассказать тебе все подробности, но только завтра, когда ты встретишься с виконтом. А сегодня, дорогой братец, если ты любишь меня, не задавай никаких вопросов, только улыбайся, хорошо?

— С радостью, — пообещал Джастин и, как только открылась дверца, раньше, чем грум откинул подножку, с небрежным изяществом спрыгнул на тротуар и подал руку виконтессе.

— О, сейчас-то вы радуетесь, — сказала Имоджин, принимая его помощь и элегантно приподнимая на дюйм свои юбки. — Посмотрим, что вы запоете завтра. — Она направилась к ярко освещенной парадной двери. — А теперь опишите мне сэра Камбера и сквайра Плама. Они оба вдовцы, не правда ли? В этом сезоне в Лондоне настоящий наплыв вдовцов, и вот теперь целых два сидят в моей собственной гостиной. Подозреваю, я тоже порадуюсь. Остается только выяснить, что приготовила судьба на этот раз, проклятие или неожиданную удачу. Скажите, они высокого роста? Они старые? Они не против, если женщина весит больше, чем птичье перо? И еще скажите мне, как вы думаете, они способны…

Калли возвела глаза к небу. Она продолжала слушать вопросы Имоджин, пока та удалилась с Джастином на почтительное расстояние. Когда не стало слышно их голосов, она покосилась на приятеля.

— Лестер, нам предстоит лгать, как троянцам. По крайней мере до утра, пока на помощь не придет Саймон. Ты сможешь? Ты готов это делать? Лестер! Отвечай мне.

— Папа? — забормотал Лестер. — Здесь? О Боже! — Он смотрел перед собой вытаращенными глазами, ничего не замечая вокруг. Потом поднял правую руку вместе с повязкой и потер лоб. — Кажется, мне делается плохо, — немеющим языком произнес он, и у него отвисла челюсть.

Калли шлепнула напарника по «сломанной» руке и, схватив за плечи, принялась трясти.

— Ты не посмеешь, Лестер Плам! Не посмеешь. Слушай меня, — приказана она так же грозно, как много лет назад, когда ей было четыре, а ему семь. Тогда она учила его взбираться на дерево, забыв, что еще не научила, как спускаться обратно.

Отчаявшись, Калли полезла в карман его жилета. Она знала одно-единственное средство. Достав лакричную палочку, она стала махать ею у Лестера под носом, как махала флаконом с нюхательной солью и жжеными перьями, когда с Имоджин случались обмороки.

— Лестер, дорогой, все будет хорошо. Просто замечательно. Разве до сих пор у нас не получалось? Лестер! Ты слышишь меня? Все хорошо. Все просто прекрасно.

Он дважды моргнул, кивнул и, протянув левую руку, взял лакрицу.

Саймон встал в девять. Он вернулся домой в десять минут пятого. Короткого сна было явно недостаточно, поэтому он все еще чувствовал усталость. Однако это не мешало ему оценить нелепость всего происшедшего, той суеты, в которой он пребывал, начиная с первой встречи с Калли под дулом пистолета.

Удивление сменилось раздражением, потом слепой влюбленностью. И далее — гнев, удовольствие и смятение. И все это повторялось снова и снова, по кругу.

Временами он страстно желал расстаться с Калли, но при этом сам же день ото дня все больше привязывал ее к себе. Он хотел бы, чтобы она ушла, и вместе с тем — чтобы никогда не уходила. Мечтал освободиться от нее и жаждал удержать так близко, чтобы ничто в мире не могло их разлучить.

В итоге он пришел к заключению, что как бы долго он ни скрывал свои чувства, придется признаться хотя бы самому себе — он влюблен в Каледонию Джонстон.

Она, конечно, считает, что он ее ненавидит. Откуда ей знать, что он притворяется, будто его раздражает ее упорство? И откуда ей знать, что он делает это только для того, чтобы обеспечить ей безопасность и удержать вдали от Филтона?

Рассказать о Роберте и Джеймсе было нелегко, но Калли имела право услышать правду о Ноэле Кинси. В конце концов, благодаря этому она поверила, что примет участие в его уничтожении. Будь оно проклято, то признание! Та правда — трусливая, но необходимая.

Он хорошо изучил Калли, и она подтвердила правильность его выводов. Ее не удовлетворяли никакие объяснения, пока он не рассказал ей о Робертс и Джеймсе. Это внезапное открытие вызвало у нее замешательство, но прошло не более нескольких минут — и куда что девалось! Она вновь стала предлагать ему свою помощь в уничтожении Филтона.

Смелая, решительная, наивная и беззащитная. Настоящий клад!

И вот теперь, после всех споров, насмешек, уроков флирта, поцелуев и смущения, эта девушка сама просит его о помощи.

Саймон находил эту перемену довольно милой, так как она указывала на то, что у них еще остается надежда. Разумеется, если они когда-либо развяжутся с Ноэлем Кинси. А Саймон планировал сделать это, и к тому же с такой быстротой, чтобы ошеломить противника.

— Саймон, вы еще слушаете меня? — спросила Калли, так как он стоял у каминной полки в гостиной и смотрел вдаль, погруженный в свои мысли. — Я понимаю, у вас нет никаких причин помогать мне. И вы, вероятно, думаете — хоть бы она уехала и утонула в какой-нибудь канаве. Но я не осуждаю вас, честное слово. С самого начала я не доставляла вам ничего, кроме беспокойства, не одним, так другим.

— Да, и весьма сильного беспокойства, Калли, — заметил Саймон. И как еще совсем недавно он мог считать, что она всего лишь ребенок? Перед ним стояла женщина. Прекрасная, волнующая, желанная. И эта женщина знала, что она с ним сделала. Вероятно, она даже догадывалась, что он лишился сна с тех пор, как первый раз ее поцеловал. По всем правилам им следовало сесть рядом и повести долгий разговор. Или, возможно, короткий — с последующим долгим поцелуем.

— Прошу вас, не перебивайте меня, Саймон, — сказала Калли, сердито сверкая глазами. — У нас мало времени, папа с Джастином и сквайром едут из Палтини. Они могут быть здесь с минуты на минуту. Вчера вечером я им лгала, и обман прошел вполне успешно. Сейчас нам предстоит новая встреча, и нужно подать эти прошедшие несколько недель как-нибудь помягче, чтобы наша история выглядела благопристойно. Если вы не в состоянии неволить себя заботой обо мне, подумайте о Лестере. Сделайте это для него, Саймон, — и я уйду. И обещаю вам, что больше никогда у вас ничего не попрошу. Я знаю, мои родные не увезут меня, не встретившись с вами. Они захотят поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали. Но так как они решили остаться в городе на неделю, мы все должны лгать единообразно. Вы не можете этого не понимать, не так ли?

Саймон посмотрел на нее — она была в очаровательном лавандовом платье — и приложил все силы, чтобы не дать ей увидеть чувства, отразившиеся у него в глазах. Калли говорила правду — она больше беспокоилась о Лестере, нежели о себе. Неуверенная, немного взволнованная, слегка утратившая душевное равновесие, такая она нравилась Саймону больше, и это создавало предпосылки для немаловажных перемен. «Я довольно подлый человек, если думаю таким образом», — решил он.

— Мисс Джонстон, я весь внимание, — официальным тоном заявил он и наклонил голову в ее направлении. — Я к вашим услугам. И уверяю вас, в полной мере сочувствую Лестеру, поэтому я буду помнить о его травмированной руке, которая вполне успешно заживает. Выяснилось, что, к счастью, это вовсе не перелом, а только сильное растяжение связок. В противном случае бедному мальчику пришлось бы держать руку на перевязи еще две или три недели. — Что еще?

— Что еще? Этих «еще» — в избытке, Саймон! — взволнованно воскликнула Калли. От ее вздоха виконт даже прикусил себе щеку с внутренней стороны. — Прежде всего папе и сквайру неизвестны истинные причины, приведшие нас сюда. Джастин тоже скорее всего не выяснит, почему мы здесь, но ему не понравится, если ему скажут, будто бы это я правила лошадьми. А я получила записку от Ноэля Кинси. Он приглашает меня на прогулку сегодня в пять. Я видела, как вы общались с ним в «Олмэксе», и решила, что эта поездка вполне приемлема. Поэтому я написала ему, что с удовольствием с ним встречусь, и отослала ответ со слугой.

Саймон холодно взглянул на нее, от его хорошего настроения ничего не осталось.

— Калли, почему вы не сказали мне об этом чуть раньше? Хотя мне следовало иметь в виду такую возможность. А впрочем… вы все равно никуда не поедете.

Он наблюдал, как она вскинула свой прелестный упрямый подбородок.

— А впрочем — я поеду, — тотчас возразила она, что было вполне предсказуемо. — Непременно поеду. Я должна защищать Джастина.

— Защищать Джастина? — Саймон почувствовал, как глаза заволакивает красная мгла. Это становилось довольно привычным явлением, когда рядом с ним находилась Калли. — Заступаться за Лестера — это еще понятно. Парень действительно не в состоянии за себя постоять. Но сейчас вы собираетесь вновь защищать своего злосчастного братца? О Боже, я просто жажду взглянуть на этот бесценный алмаз! На этого недальновидного, легковерного юнца. На этого дешевого актеришку. На этого дезертира. Я хочу увидеть, кто способен вдохновить обожающую его сестру повторить вопиющую глупость. Не дождусь, когда можно будет посмотреть в его бесстыжие глаза. Калли сжала кулаки.

— Джастин никогда не просил меня его защищать. Я делаю это только потому, что люблю его.

— О да, — сказал Саймон, понимая — и зная, — что ее ответ слово в слово совпадает с тем, что он сам вложил ей в уста. Как его угораздило?!

Калли принадлежала к числу девушек — нет, женщин, которые сделают все для тех, кого любят. Встретят опасность лицом к лицу и не дрогнут ни на секунду. Не потому ли он сам позволял ей все это время думать, будто она ему неприятна? Чтобы эта девушка, любя его, как он надеялся — молился, чтобы она его любила! — не чувствовала в себе потребности его оберегать.

— Калли… — предостерегающе начал он и благоразумно замолчал, когда в комнату вошла его мать. Она быстро посмотрела по сторонам и спросила, где джентльмены. При полном параде, накрашенная, Имоджин, ясное дело, желала, чтобы ее поскорее увидели. Ей нужно было поразить их, пока она еще не совершила полный выдох и корсеты не помешали ей сделать новый вдох.

Калли, несомненно, рассматривала виконтессу как союзницу. Поэтому она немедленно подбежала к ней, требуя подтверждения, что прогулка с графом Филтоном как раз и есть то, для чего предназначалась вчерашняя экскурсия в «Олмэкс».

Но Имоджин, ни во что не посвященная, кроме первоначального плана своего сына, растерялась. Она прошла на середину комнаты к тахте, обтянутой полосатым атласом, и осторожно опустила на нее свое туго затянутое тело.

— В чем дело, Саймон? — спросила она, взглянув на сына. — У тебя новые идеи? Ты опять собираешься сбросить Калли на голову Филтону? Интересно, а теперь зачем? — После этих слов она улыбнулась и стала очень похожа на сытую кошку, у которой изо рта еще торчат перья съеденной ею канарейки.

— Мама… — укоризненно начал Саймон. Разве он не предостерегал Калли в тот момент, когда вошла его мать? Но не успел он произнести и двух слов, как девушка перебила его.

— Вы несправедливы, Имоджин, — заявила она. — Уничтожить Филтона — моя идея. Моя! И теперь, когда все продвигается так успешно — конечно, лучше бы Джастин приехал на неделю или две позже, — Саймон подвергает жесткой критике то, к чему сам же стремился прежде. Так неужели ваш упорный труд, ваши тревоги, ваши уроки были напрасны и вы дадите всему этому пропасть только потому, что он заупрямился и остановился перед первым же барьером?

Маленькая шельма! Как она смеет использовать против него его собственную мать?! Очевидно, потому, что он сам использовал Имоджин против нее. Об этом он как-то не подумал.

— Позвольте вас поправить в одном пункте, ребенок, — сказал Саймон, делая шаг вперед и вставая между ней и матерью. — Прямо по горячим следам, если не возражаете. Да, начало положили вы, но вы собирались застрелить негодяя. Насколько я понимаю, вам не хочется в этом признаваться. Что касается всего последующего — это моя идея. И поскольку это мой план, мне его и корректировать, если я вижу какие-то трудности, не предусмотренные раньше. Мама, — Саймон поклонился ей, — Калли должна находиться как можно дальше от Ноэля Кинси. Это мое решение. Ты, конечно, согласишься со мной?

Имоджин только улыбнулась. Скверно улыбнулась.

— Вы говорите, трудности? — Калли стукнула себя кулаками по бедрам и намеренно наклонилась вперед, подстрекая Саймона своим воинственным видом. — Какие?

Имоджин выглядела очень довольной. И по-прежнему чуть заметно улыбалась той же нехорошей улыбкой.

— Девушка бьет в точку, — сказала она чуть ли не со злорадством. — И она имеет полное право услышать объяснения, почему изменен план. Что за трудности, мальчик мой? Скажи мне. Скажи нам. Прошу тебя. Прошу? Нет! В действительности мы требуем.

Саймон даже представить не мог, чтобы ему вдруг захотелось удушить свою любимую мать. На какую-то долю секунды ужасная мысль вдруг всколыхнулась в мозгу. Ноэль Кинси будет в парке вдвоем с Калли? Достаточно только подумать об этом, как кровь тут же вскипает в жилах. Но не говорить же об этом матери, если он не хочет, чтобы она вскочила и побежала в Мейфэр! Тогда уже через час кругом станут трезвонить о парочке, готовящейся к бракосочетанию. Нет, нельзя допустить, чтобы его мать умчалась в город, закусив удила. Прежде он должен поговорить с Калли. Очень серьезно поговорить.

Поэтому, будучи человеком прозорливым и воспитанным, он мгновенно оценил положение и продолжил лгать.

— Арман уже пригласил Филтона в «Уайтс», — сказал он сквозь зубы. — Встречу запланировали заранее и, так уж совпало, тоже на два часа дня. Партия в карты в узком кругу, с высокими ставками. Думаю, игра продлится допоздна. И поскольку я уже весьма основательно его выпотрошил, ему наверняка захочется снова сесть за столик со мной, в надежде вернуть несколько своих расписок. Я говорю это не к тому, чтобы вы утруждали себя вопросами. Просто приготовьтесь ко второму посланию. Наш друг Ноэль Кинси попросит перенести прогулку на завтра, когда Арман появится у него на пороге. А сейчас, — добавил Саймон, — прошу меня извинить. Я только что вспомнил, что забыл дать распоряжения моему секретарю. Я должен удалиться.

Калли сделала шаг влево, мешая ему пройти.

— Вы собираетесь отправить его с запиской к Арману, чтобы тот помог вам подтвердить только что выдуманную историю? — Она спросила это так тихо, что виконтесса, деловито перебиравшая цукаты на блюде в поисках самых соблазнительных, не слышала ее обвинения. — О, Саймон, вам должно быть стыдно.

— Мне ужасно стыдно, ребенок, — честно признался Саймон и улизнул через арку в другом конце комнаты. Уже на пути к черной лестнице он услышал, как на нижнем этаже стукнуло дверное кольцо. — Калли! — крикнул он. — К приходу ваших я вернусь.

— Не мешало бы, — сказала она. — Лестер лежит в своей комнате и прячет голову под подушкой, а мне нужен помощник, чтобы связать еще один ряд в нашем покрывале лжи. Не пропустить бы петельку.

Саймон повернулся и улыбнулся ей.

— Браво, Калли! — похвалил он. — Но я полагаю, с вашим богатым опытом измышлений и умением передергивать слова как-нибудь выедем!

Девушка склонила голову набок и прищурилась, меряя его взглядом.

— Саймон, вы больше не сердитесь на меня, как тогда, в гостинице, не так ли? Вы пытаетесь сердиться, особенно из-за того, что я дала согласие на прогулку с Ноэлем Кинси, но у вас не получается. Ведь вы понимаете, почему я это сделала.

— Сержусь на вас? Ну что вы, Калли! Я не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда на вас не сердился. Но вот понимаю ли я вас… О нет, ребенок. Я вас никогда не понимал. И не пойму еще миллион лет.

— Но кто же тогда умеет плести чудовищную ложь? — спросила Калли. — Я перед вами прозрачна, как стекло. Но я не вполне уверена, что мне это нравится, — добавила она и умчалась встречать своих родных.

Прежде чем она взбежала на ступеньки, Саймон увидел вспыхнувшую в ее глазах радость.

Только бы продержаться эти несколько часов, эти несколько дней. И вытерпеть еще немного лжи, чтобы не убить друг друга…

Саймон черкнул записку Арману и, отослав с ней Робертса, сразу вернулся наверх. Там он обнаружил троих незнакомых мужчин, расположившихся в разных частях гостиной.

Один, самый молодой, белокурый и довольно красивый, по-видимому, был Джастин, а двое других — сэр Камбер и сквайр Плам. Саймон сразу решил, что крупный мужчина, сидящий в кресле неподалеку от Имоджин, и есть отец Лестера. На лице у него застыло то же задумчиво-блаженное выражение, которое отличало его сына.

Оставалось заключить, что стоящий рядом с каминной полкой высокий худощавый джентльмен, одетый сообразно прошлогодней моде, не кто иной, как сэр Камбер Джонстон, герой «Рыбьей кости».

Рассуждая таким образом, Саймон прошел в комнату и представился. Да, он не ошибся. Джентльмен, который, по его предположению, являлся сэром Камбером, незамедлительно взял обеими руками его руку и принялся неистово ее трясти, благодаря за то, что он приютил его дочь и открыл для нее сезон. Девочка этого так заслуживала! Неумеренность эмоций джентльмена полностью оправдывалась его доверчивостью. Он принял за правду все, о чем написала ему Имоджин, и был слишком признателен, чтобы заглядывать под оболочку лжи.

После отца Калли настал черед сквайра. Своим приветствием он выжал у Саймона всю кровь из пальцев, на что хозяин дома лишь улыбнулся и кивнул. Сквайру хватило этого, чтобы тотчас пуститься в пространные объяснения. Для него большая честь узнать, что его единственный сын снискал расположение виконтессы. При этом мистер Плам неустанно повторял, что Лестер «хороший мальчик, очень хороший мальчик, только вот чердак обставлен скудно». Самое умное, что смог сделать его сын, признался сквайр, это застрять в грязи, с тем чтобы виконтесса могла его из нее вытащить.

— Теперь, я полагаю, моя очередь, — спокойно сказал Джастин и протянул Саймону руку, избавив его от риска серьезной травмы после предшествовавшего приветствия. Крепкое пожатие сквайра подтверждало, что этот человек сам обрабатывал свои поля. Он обладал силой боксера-профессионала. Саймон успел заметить, что его мать оглядывает мужчину с головы до ног, как оценщик на ипподроме, определяя быстроходную лошадь. Он отбросил эту мысль сразу, как только она явилась, но, к сожалению, слишком поздно, чтобы избавиться от возникшего в уме образа и всего последующего, что с этим образом могло быть связано.

— Рад с вами познакомиться, мистер Джонстон, — сказал Саймон Джастину, стараясь сосредоточиться, чтобы оценить брата Калли без предвзятости.

— Взаимно, милорд. Позвольте мне также принести вам свою благодарность за вашу доброту и заботу о моей сестре. Я только надеюсь, ребенок не доставил вам слишком много беспокойства.

Услышав, с какой непринужденностью Джастин называет Калли «ребенком», Саймон улыбнулся. Похоже, согласие между ним и ее братом уже достигнуто. По крайней мере в одном вопросе.

Калли утверждала, что брат не способен даже выбрать для себя галстук без ее помощи. Саймон решил пренебречь этим мнением и составить свое, получше присмотревшись к молодому человеку.

— Джентльмены, большинство ваших благодарностей я переадресовываю моей матери, — сказал он, отвешивая поклон в сторону Имоджин. — В основном это ее заслуга, а удовольствие получили мы оба, она и я.

— Ну, милорд, вы оба сотворили чудо, скажу я вам. Иначе это не назовешь. — Сэр Камбер довольно ловко подобрал полы своего фрака и сел в кресло у камина. — Когда вчера вечером я увидел Калли, я с трудом узнал в ней собственное дитя. Вы совершенно преобразили ее… хотя, что касается волос, я не вполне уверен. Вы понимаете, о чем я говорю? Раньше мне казалось, что они намного длиннее.

— В самом деле? — сказал Саймон, взглянув на Калли. Теперь, когда она, красная как рак, стояла рядом с Джастином, он заметил, что их лица очень похожи, если не цветом, то чертами. — Я готов поклясться, что когда мы встретились впервые, ее волосы были такой же длины.

— Расскажи нам об Индии, Джастин, мы все вместе тебя послушаем, — быстро скомандовала Калли, бросая взгляд на Саймона и этим говоря, что не ожидала от него такой медвежьей услуги. — Вчера вечером мы совсем не поговорили. Сквайр через минуту начал клевать носом, и ты уехал обратно в гостиницу. Вид у тебя замечательный. Ты нашел свое счастье?

— Ну, сейчас последует история, которую я уже слышал, — сказал сквайр, шлепая своими ручищами по коленям. Затем он встал и повернулся, чтобы взглянуть на Имоджин. — Миледи, не угодно ли вам проехаться по кварталу в этом прекрасном экипаже, который молодой человек взял напрокат? Хотелось бы посмотреть Лондон, пока мы здесь, и я бы почел за честь сделать это в вашей компании. Кроме того, лошадям вредно слишком долго стоять, насколько я понимаю.

Саймон с трудом сдержал смех и притворился, что закашлялся, наблюдая, как его мать изо всех сил пытается изобразить кокетливую девушку. Это она-то, женщина, менее всего созданная для жеманства.

— Отчего же, любезный сэр, — сказала Имоджин и вскочила с такой резвостью, что едва не отдавила мужчине ноги, прежде чем он посторонился и подал ей руку. — С удовольствием. Мы только пошлем Робертса наверх передать Кэтлин, чтобы она принесла мои шаль и шляпку.

Имоджин послала беззвучный поцелуй Калли с Лестером, на ходу оглянувшись через плечо, и вышла с довольной улыбкой. За дверью ее поджидал торжествующий Робертс. Он уже стоял в коридоре со шляпкой в одной руке и мелкоузорчатой шерстяной шалью в другой.

— Сэр Камбер, позвольте предложить вам стаканчик кларета, — произнес Саймон. — Кто еще желает, господа? — спросил он и выразил надежду, что они оставят формальности, пока будут беседовать здесь вчетвером. Оба джентльмена с готовностью его поддержали.

Все удобно устроились в креслах в центре комнаты, и через несколько минут Джастин стал рассказывать, как нашел свое счастье.

— В действительности я не был в Индии. Последний раз я отправлял письмо из Италии. Кажется, так, ребенок? Да, я думаю, так. Я написал письмо еще на борту корабля. Затем сошел на берег, отнес письмо на почту и встретил свою судьбу — все в один день.

— Судьбу, Джастин? — Калли наклонилась вперед и сползла на самый край кресла — так не терпелось ей услышать, что он скажет. Саймон наблюдал, как меняется ее лицо. Любовь к брату сделала ее еще красивее, чем прежде. Если он когда-то и недоумевал, почему юная девушка до такой степени жаждет отомстить за него, то теперь все стало ясно. Их связывали особенные чувства. Саймон вдруг ощутил себя обделенным и даже униженным оттого, что ему не выпало счастья иметь сестру или брата, а еще лучше — обоих.

Прежде чем ответить, Джастин сделал глоток кларета.

— Да, Калли, я встретил свою судьбу, как бы мелодраматично это ни звучало. Я постараюсь изложить историю покороче, потому что папа ее уже слышал. Это произошло в порту, когда корабль стоял на разгрузке. Один мальчуган сбежал от своей воспитательницы, чтобы побродить по причалу. Внезапно я услышал крик, обернулся и увидел, что ребенок в опасности. Огромный раскачивающийся груз мог сбить мальчика в любой момент, и он оказался бы в воде. У меня не было времени для размышлений. Я подбежал к нему и выхватил из-под груза. Вот так я встретил ее, богиню своей судьбы. Хотя на самом деле я встретил ее только через несколько дней, когда пришел в себя. Груз проскочил мимо мальчика, но скользящим ударом задел меня по голове, так что я получил сотрясение мозга и какое-то время пролежал без сознания.

— Ты мог погибнуть! — вскричала Калли. — Джастин, ты сказал, что встретил ее? — добавила она нахмурясь.

Джастин кивнул, улыбаясь:

— Да. Ее зовут синьорина Бьянка Алессандра ди Джулиа. Она дочь графа Алессандро Антонио Джакомо ди Джулиа, прелестнейшее, красивейшее и удивительнейшее создание в мире. И моя жена. Бьянка ждет всех нас в доме нашего папы, так как она в положении. Путешествие из Рима омрачилось не одним штормом, поэтому она побоялась, что не выдержит эту поездку.

— Я… я… у тебя… у вас скоро будет… о, Джастин! — Калли кинулась брату в объятия. — Я не могу поверить! Почему ты ничего не сказал вчера вечером? Ты, наверное, изнывал от желания сообщить мне об этом. Такое замечательное событие!

— Да? В самом деле? — спросил Джастин, взглянув на виконта поверх плеча сестры. — Если только ты не задушишь меня до смерти, оставив вдовой мою несчастную Бьянку.

— О! О, извини! — Калли вернулась на свое место и благодарно улыбнулась Саймону, чьи функции сейчас резко ограничились — ему осталось только предложить ей носовой платок, чтобы она могла вытереть повлажневшие глаза. — Но это еще не все, Джастин? Я по глазам вижу. Расскажи мне все остальное.

— Я, как и мой друг сквайр, все это уже слышал, — заявил сэр Камбер, поднимаясь, — и по случаю радостного события позволю себе еще выпить, если никто не возражает. Пойду-ка я в тот уголок. Я за всю ночь не сомкнул глаз на продавленном матрасе в Палтини. Может, мне принять предложение вашей светлости? — обратился он к виконтессе, вернувшейся в комнату за своим ридикюлем. — И в самом деле остаться на ночь на Портленд-плейс? Хоть высплюсь как следует.

Имоджин, казалось, готова была разрыдаться от дополнительной порции счастья.

— Да. Действительно, почему бы вам всем троим не разделить наш скромный кров? Вы доставите нам огромное удовольствие. Я только пойду скажу Эмери, пока мы со сквайром не уехали. — Женщина кокетливо засеменила к выходу.

Калли старалась не смотреть на нее, чтобы не рассмеяться.

— Джастин, я жду, — напомнила она брату.

Он распростер руки и почти умоляюще взглянул на Саймона.

— Что еще? Ну, еще я не испытываю недостатка в деньгах. Во-первых, отец Бьянки отдал мне чудовищную долю своего состояния за спасение ее младшего брата. Я думал отказаться, так как не люблю ходить в героях такого рода, но тесть объяснил, что Бьянка привыкла к достатку. Он хоть и убежденный сторонник истинной любви, но не желает, чтобы его единственная дочь жила в бедности. Поэтому я остался таким же мотом, как и был. Я возвратился домой, чтобы познакомить вас всех с моей ненаглядной Бьянкой, отпраздновать здесь рождение моего ребенка и заплатить папе за всю ту сердечную боль, что я ему причинил. И еще я хочу забрать у Ноэля Кинси, графа Филтона, то, что мне принадлежит. Вы его знаете, милорд?

— О Боже… — чуть слышно прошептала Калли, тоже взглянув на Саймона. В ее глазах было больше страха, чем интереса. Страха и предупреждения.

— Да, я с ним немного знаком, — осторожно ответил Саймон. — Более неприятного типа трудно сыскать. У вас относительно него какие-то планы?

Джастин с улыбкой посмотрел на сестру.

— Знаешь, ребенок, я познакомился на корабле с одним замечательным парнем. Он бы тебе очень понравился. Я проводил с ним все время — беседовал, играл в карты. Мы не расставались целыми неделями. О, каким только хитрым вещам я не научился у этого умнейшего человека! И знаешь, что я понял? — Джастин прищурил глаза. — Филтон шельмует во время игры.

— Подумать только! — тихо прошептал Саймон, и Калли тотчас бросила на него уничтожающий взгляд.

— Да, милорд, — проникновенно сказал молодой человек. — Представьте себе. Не понимаю, как я мог позволить так легко себя обмануть. Какой же я был зеленый! Но теперь я стал намного мудрее, смею вас заверить. Я намерен отыскать Филтона и вернуть все те деньги, что ему проиграл. А потом и все остальное. Я хочу его разорить, уничтожить, если только это возможно.

— Подумать только, — снова повторил Саймон. — Знаете, чем больше я наблюдаю за вами двоими, тем больше нахожу между вами сходства. — Он посмотрел на Калли, пытаясь угадать, сколько времени пройдет, прежде чем она запустит в него чем-нибудь тяжелым.

Но в это время из коридора послышался какой-то шум, и в комнату вбежал Робертс, чтобы известить, что ее сиятельству стало дурно. Виконтесса вполне благополучно спустилась по лестнице, доложил он, затем присела в холле на скамеечку, дожидаясь пока подадут экипаж. И вдруг упала прямо на руки сквайру. Поэтому необходимо, чтобы мисс Джонстон поспешила вниз, так как сквайр уже расстегивает пуговицы на платье ее сиятельства. Но разве это прилично? Вовсе нет.

— Нужно просто оставить ее в покое! — недовольно воскликнула Калли, вскакивая на ноги. — Имоджин сама говорила, что для нее обморок — единственный способ отдохнуть после этой недели. Я сейчас вернусь, а без меня — ни слова, слышите? — строго предупредила она и поспешила за Робертсом, который объяснял ей, что двое слуг сейчас поддерживают ее сиятельство и, пока она не встанет, требуется, чтобы при ней находилась женщина. Так будет приличнее.

— Конечно, — поддержал его Саймон.

Он подождал, пока Калли, цокая каблучками, не спустится по мраморной лестнице, затем наклонился к Джастину и, чтобы их не слышал почти задремавший сэр Камбер, тихо сказал

— Итак, мой новый, но, я думаю, вскоре очень близкий друг, я считаю, что мы с вами должны встретиться приватно. Скажем, в «Уайтсе». Сегодня в час дня. Вы, я и еще двое моих друзей. Нам есть о чем поговорить…

Глава 15

Вот это трюк!

Фрэнсис Бомон[25]

Калли услышала звук отворившейся двери. Это означало, что вернулся Саймон. Весь длинный день и вечер он провел за картами с Ноэлем Кинси. Она прикрыла рот рукой, чтобы спрятать зевок, и слегка распрямилась, оставаясь там же, где была. А находилась она в спальне виконта, вольготно расположившись в самом центре его высокой и широкой кровати и подобрав по-турецки ноги.

— Нашли-таки дорогу домой, — смело заявила она, поправляя свой пеньюар, закрывавший ее от горла до кончиков пальцев. Она находила эту белую муслиновую мантию такой же привлекательной — и соблазнительной, — как мешок из-под зерна.

Саймон, остановившись у двери, приподнял небольшой подсвечник, который нес в руке, и пристально посмотрел в сторону кровати.

— Совсем упустил из вида, — сказал он спокойно непонятно кому. Во всяком случае, Калли так показалось. — Этого следовало ожидать. — Он приблизился и поставил подсвечник на столик. — Ну что, ребенок, не терпится узнать, что происходит с Филтоном?

— Наоборот, — ответила Калли, уязвленная высокомерными замечаниями Саймона. Пусть не думает, что она станет его упрашивать! — Завтра и так все выяснится, до утра ждать недолго. Я без труда выясню все подробности у Джастина. Если только вы сами не пожелаете рассказать мне первым, — добавила она. Действительно, ей очень хотелось услышать все о Филтоне и о том, как вел себя ее брат при встрече с ним.

Но не признаваться же! Особенно после того, как Саймон угадал, что подвигло ее вторгнуться к нему в спальню.

Поскольку он не откликнулся на предложение, Калли вскинула подбородок и уверенно продолжила:

— Я пришла сюда только для того, чтобы сообщить вам, как я провела этот день. Вы вдохновили моего брата покинуть Портленд-плейс и предоставили мне самой заботиться о себе, чем я и воспользовалась.

— В самом деле? — Саймон поднял бровь — вызывающе! — приведя этим Калли в бешенство.

— В самом деле. — Странно, подумала она, как можно питать к человеку такие глубокие чувства и в то же время так жаждать дать ему в ухо? — Может, вы и выключили меня из своего плана, но это не значит, что я должна сидеть сложа руки, пока вы играете в конспиратора, а Имоджин, курам на смех, завлекает сквайра. Вы не забыли, что сделали меня богатой наследницей? И представили обществу или, грубо выражаясь, всучили ему эту ложь. Ах, вы удивлены! Это у вас хорошо получается, сэр. Запомните, Ноэль Кинси — не только ваше дело, но в данный момент и мое. Ложь нуждается не только в поддержке, возможно, в исповеди тоже. И даже если то, что я вам сейчас скажу, не представляет интереса… для вас, я все же должна признаться, что у меня был очень насыщенный день. Без преувеличения, очень забавный день.

— Вам повезло, — заметил он. — Забавный, говорите? В каком смысле? Зато я, простите за отступление от этикета, всю ночь ощущал себя с арканом на шее. — После этих слов он поднял подбородок, чтобы снять шейный платок.

Калли наблюдала, как Саймон развязал замысловатый узел и скользящим движением сдернул белоснежный муслин. Ее изумляло, насколько легко и свободно ей в этой спальне, посреди чужой кровати. Саймон, казалось, чувствовал себя так же. Ну что ж, совсем недавно они были почти закадычными друзьями. Но сейчас нужно что-то говорить любимому человеку. Она действительно его любит. Безумно любит. Но это не значит, что ей следует сообщать ему об этом. О нет, признание должно исходить от него. Не она, а он перед ней в долгу. Это он, Саймон, ее столько времени обманывал. Это он вынуждал ее ощущать себя доверчивой дурочкой.

— Ну, так вы собираетесь рассказать, как провели день, или предоставите мне догадываться? — спросил Саймон, понуждая ее к ответу, и сел на край покрывала. Силсби отвернул его час назад, после того как получил от Калли «увольнительную», то есть был отправлен на кухню. Гоняться за Скарлет вокруг резного стола камердинеру хотелось куда больше, чем дежурить в спальне.

Калли вытянула ноги на кровати, не обращая внимания на свои босые ступни, выглядывающие из-под края пеньюара, и откинулась на гору пышных, мягких подушек.

— Так вот, — начала она и, вдохнув поглубже, быстро продолжила: — Это был невероятный успех, чтоб вы знали. Гостиная, музыкальный салон, комната для завтраков и моя спальня — повсюду цветы от преданных поклонников. Все забито до отказа. И маленькие букетики, и большие. Даже пальма! Кому в голову пришло прислать пальму в горшке? И эти горы цветов начали прибывать, как только вы с Джастином упорхнули.

— Ребенок, мы не упорхнули, — сказал Саймон. — Мы ушли. Так положено. Женщины развлекают гостей, а мужчины ходят в клубы.

Калли пожала плечами

— Пожалуй, — согласилась она, поглядывая на него из-под ресниц.

— Ах, мы опять флиртуем! Не можете дотерпеть до утра? Не дождетесь, когда Джастин даст вам желанную пищу? Хотите знать, вывернуты ли у Филтона карманы? В какой мере он разорен, и выпадет ли ему шанс встретиться с богатой наследницей? Выяснил ли он, что ее брат изучил все его мошеннические приемы и отплатил ему той же монетой? И готов ли я теперь, просто в угоду вам, прострелить ему колено, чтобы довести до конца наш урок? О, все эти вопросы сейчас, должно быть, с жужжанием носятся в вашей изобретательной головке!

Калли прикусила губу, не желая признавать свое поражение.

— Неправда, неправда и еще раз неправда. Это меня не волнует. В самом деле, нисколько. Вы думаете, что вы пуп земли, Саймон Роксбери! Я могу продолжать мою историю? Спасибо. На чем я остановилась? Ах да. Имоджин просто выходила из себя, что только пять джентльменов надумали поднести мне конфеты. Она мужественно довольствовалась одной, самой большой коробкой, напичканной шоколадом, и велела отнести ее к себе в комнату. Что еще… Да, потом мы узнали, что сквайр не переносит роз. Он чихает от них так, что кажется, будто выбивают окна. Когда сквайр и папа отбыли обратно в Палтини, ваша мама до конца дня горевала об утрате дорогого Бертрама. Удручающее впечатление, должна я вам сказать, как я ее ни обожаю. Унизительно наблюдать, как сильная женщина утрачивает контроль над собой. Она совсем сомлела. И с чего! Я имею в виду, что он только расстегнул ее пуговицы, всего-то.

— Имоджин влюблена? Ну, это действительно удручает. Теперь она уж точно заставит Кэтлин затягивать на ней корсеты, пока они обе не посинеют.

— Что правда, то правда. Может, это и к лучшему, что все уехали, потому что Лестер спустился к чаю с повязкой совсем не на той руке. Папа или сквайр непременно заметили бы. Лестер так разволновался, что сорвал повязку и начал ее топтать, приговаривая, что не хочет больше лгать и желает всем этим косынкам провалиться в исподнюю. Он, конечно, имел в виду преисподнюю. Накричался и в сердцах отправился помогать Скарлет раскатывать тесто.

— Да благословит его Бог! — сказал Саймон, качая головой.

— Да, Бог его благословит. О, и еще чуть не забыла. Прислали больше дюжины приглашений с нарочными. Шесть на завтра, на прогулку в парк, четыре — в театр и три — в гости, от светских дам. Они уверяют в своих записках, что учились вместе с моей дорогой матушкой, и желают, чтобы я приехала к ним на чай познакомиться с их сыновьями.

— Общество распахнуло вам свои объятия и приняло к себе на грудь. Поздравляю, Калли.

— Все было далеко не так замечательно, Саймон. Двое поклонников принесли оды, воспевающие мои прекрасные глаза и изящные пальцы. И пока джентльмены читали свою писанину, мне пришлось их слушать. Вы можете найти что-нибудь из существительных в рифму ножкам или розам? В самом деле, их не много найдется. Но молодой Дартон проявил волю и вышел из положения за счет эпитетов. Он использовал прилагательные, не разбирая ни единственного, ни множественного числа. Получился такой шедевр, что никакие законы словотворчества не выдержат. Да, и потом мне сделали предложение. Но Имоджин сказала, что это не в счет, так как сэру Реджи за семьдесят и он делает предложение каждой дебютантке, если ее приданое больше, чем полкроны.

— Милый сэр Реджи, — улыбнулся Саймон. Он встал и начал поправлять свой жакет.

— Вы имеете в виду — глухой сэр Реджи, — сказала Калли с театральным вздохом. — Чтобы донести до него мой вежливый отказ, пришлось кричать ему в ухо через рожок. При этом меня разобрал смех, а Имоджин покинула комнату, заявив, что она умывает руки и отказывается быть моей компаньонкой. И еще клялась, что никогда не уснет, но это уже не из-за меня, а из-за сквайра. Она все повторяла, какой мистер Плам сильный, здоровый и выносливый, не считая, конечно, того недоразумения с розами. Она опасается, что вы можете не одобрить эту партию.

Калли заложила руки за голову и, улыбаясь, посмотрела на Саймона. Он стоял совершенно неподвижно, не успев убрать руку с рукава, явно удивленный амбициями своей матери. Без сомнения, теперь он будет с ней разговаривать.

— Вообще вчера еще много чего произошло, — добавила она, — но это подождет. А как прошел ваш день?

Довольная собой, она наблюдала, как Саймон запрокинул голову и громко расхохотался.

— К сожалению, и вполовину не так интересно, как ваш, — сознался он, успокоившись. — Но вполне сносно. Прежде всего я отговорил вашего брата дать вам нахлобучку. Вы не считаете, что я заслуживаю вознаграждения?

Калли пошарила возле себя и нашла блюдо с виноградом, который она ела до этого.

— Возьмите, — предложила она, — если не хотите, чтобы я устроила вам душ из розовых лепестков. Мне не трудно. Надеюсь, вы не будете чихать, как сквайр? Так что вы сказали Джастину? Я должна это знать, чтобы между вашей ложью и моей не было противоречий.

— Всю правду. — Саймон взял блюдо и поставил на столик рядом с подсвечником. Вероятно, он опасался, что пострадает его голова.

— Правду?! — Калли выпрямилась, как стрела. — О, Саймон, как вы могли?!

— Мне ничего другого не оставалось, — пояснил он, когда она передвинулась на край матраса, собираясь опустить босые ноги на пол. — Ваш брат неглупый человек. И хорошо знает вас.

Она тяжко вздохнула и аккуратно расправила на себе пеньюар, прекрасно сознавая, насколько коротко расстояние между ними.

— Да, он достаточно умен.

— Он мне понравился, Калли. Очень. И вы должны радоваться, что он считает меня надежным человеком. Абсолютно надежным. Я спас его сестру от неминуемой виселицы и оказался таким влюбчивым — и глупым, — что не заметил, как увлекся крошкой, к своему великому неудовольствию. А в общем, я должен сказать, Джастин не возражал.

Калли подумала, что все это ей снится. Она затрясла головой, чтобы прийти в себя. Наверняка она ослышалась.

— Повторите, пожалуйста, еще раз, — попросила она, зная, что у нее дрожит голос.

— Что повторить? — спросил Саймон, хотя его улыбка говорила, что он прекрасно знает, о чем его просят.

— Последнюю часть, конечно, — сказала Калли. — Ту фразу, где вы сказали, что увлеклись мной. Или влюбились в меня? О, никогда бы не подумала. Это так? Вы действительно влюбились?

— Влюбился? — Саймон погладил Калли по щеке. От его прикосновения у. нее возникла слабость в коленях. — Я так сказал? Видно, я устал больше, чем думал. Вы сами отметили, что я всегда говорю слишком много, а тут еще не выспался. За последние двое суток я не провел в постели и пяти часов. Но все равно я не мог так сказать.

Когда она увидела, как в глазах цвета хереса замелькали бесовские искорки, в сердце у нее начался тихий радостный танец.

— Нет, сказали. Вы ясно сказали, Саймон. Я не ошиблась. А насчет языка вы правы — он у вас точно на колесах. Вы говорите слишком много, но я все слышала. Слышала, как вы почти ругались на меня, как шутили самым недостойным образом, как дразнили меня и бросали оскорбления в мой адрес, называя глупым твердолобым ребенком. Мне не всегда хотелось подчиняться вам, но я вас слушала, и очень внимательно. Поэтому я знаю, что и сейчас все поняла правильно. Саймон, скажите еще раз, хорошо? — снова попросила Калли.

Саймон обхватил ладонью ее подбородок. Она тяжело сглотнула, ощутив волнующее напряжение, внезапно возникшее между ними. Она упивалась новым чувством, хотя и страшилась его.

— Еще не время, ребенок, — прошептал Саймон. — И уж точно не место. Вам положено сейчас быть в постели. В своей постели.

Калли схватила его руку и прижала к себе, зная из опыта, что с перепуга становится только смелее. Она чувствовала также, когда можно лгать и с какого момента нужно говорить правду. Сейчас правда почти вырывалась из нее, и загнать слова обратно не удалось бы при всем желании.

— Я там, где мне положено, — заявила Калли. — И мы оба это знаем. Если вы не хотите произнести те слова, я сделаю это сама. Я люблю вас, Саймон Роксбери. Я люблю вас всей душой и всем сердцем. Я люблю вас, когда сержусь на вас и когда вы заставляете меня смеяться. Люблю, когда вы действуете у меня за спиной и присваиваете все мои планы. И даже тогда, когда вы оставляете меня с глупыми маленькими мальчиками, которые вам в подметки не годятся, и я вынуждена слушать поэмы, от которых страдают уши. Вы понимаете это, самодовольное создание? — закончила она, собрав все силы, чтобы подступившие слезы не заглушили ее голос. — Отвечайте же!

Саймон молчал, поэтому она начала уже думать, что ошиблась. Видимо, его чувства к ней были не больше тех, что он испытывал к своей прежней любовнице. Но разве они с Саймоном когда-нибудь обсуждали эту тему? Пока еще нет.

— Вероятно, я переоценила себя, — сказала Калли, чтобы заполнить тишину. — Я имею в виду, что я юная. И наверное, ужасно восторженная, да? Потому что каждый вечер, ложась спать, я думаю о вас и наутро просыпаюсь с тем же. Но, право, разве это имеет какое-то значение? И потому, что где-то глубоко внутри меня все плавится, когда вы мне улыбаетесь и даже когда вы кричите на меня. Хотя, видимо, это просто означает, что мне нужно больше есть, больше спать или что-то подобное. Так что, возможно, я вовсе и не люблю вас. — Она с вызовом вскинула подбородок. — Да, это совершенно ясно. Я не люблю вас, Саймон Роксбери. Ни капельки. Я просто глупый ребенок, только и всего. Мне очень жаль разочаровывать вас, так как вы уже признались, что влюбились в меня, но это так. Я не люблю вас. Извините.

Саймон подвинулся ближе, широко улыбаясь ей. Он провел указательным пальцем по ее подбородку, прежде чем она успела отстраниться от его небрежного прикосновения.

— Я обожаю вас, Каледония Джонстон, — сказал он. Его слова прозвучали откуда-то издалека, хотя он находился так близко, что ей с трудом удавалось сфокусировать на нем взгляд. — Я вас обожаю и люблю, чего меньше всего хотел. И меньше всего на это надеялся. Но я люблю вас всей душой и всем сердцем, это точно. Разве смог бы кто-то слышать вашу последнюю речь и не любить вас? Калли, я только мужчина. И пока могу только бороться. Я люблю вас — вы любите меня. Ваш монолог, конечно, ерунда, я не верю в нем ни одному слову. А теперь, прежде чем мы с вами оба не попали в исподнюю — по Лестеру, отправляйтесь в свою спальню. Сию же минуту. Сразу после того, как я вас поцелую.

— Поцелуете меня? Вы не смеетесь? Вы действительно любите… О, Саймон, это замечательно! — Калли чуть не задохнулась, когда его рот накрыл ее губы, передавая им свое тепло.

Но Саймон Роксбери был человеком слова. Не прошло и пяти минут, как она оказалась в своей спальне, вся в мечтах и со странным свербящим ощущением в теле. Она жаждала полнее вкусить сладость момента, который ей только что подарил этот зловредный человек. Но ничего не произойдет, пока Ноэль Кинси не исчезнет из их жизни, с грустью заключила она.

Вот бы как-нибудь это ускорить!

— Саймон, можно тебя на минуту? — окликнула его Имоджин, когда на следующий день утром он проходил мимо двери в гостиную, куда подавали завтрак. — Если, конечно, у тебя еще есть время для твоей матери — несчастной души, женщины, которая произвела тебя на свет, претерпев часы, нет — дни родовых мук, чтобы выдавить тебя из своего чрева и…

— Мне кажется, я начинаю что-то смутно припоминать, мадам. — Саймон повернулся и вошел в комнату, не давая матери, по обыкновению, перейти к довольно неэстетичным подробностям. — Что случилось на этот раз, мама?

Натуго зашнурованная Имоджин откинулась назад. Лучше так, чем никак, потому что согнуться в поясе она и вовсе не могла. Но в результате, упершись в жесткую деревянную спинку, она не расслабилась, а еще больше напряглась.

— Сын, если ты сам не понимаешь, то я решительно не намерена тебе объяснять! — объявила виконтесса, гневно сверкая глазами, будто он только что разбил ее материнское сердце на миллион осколков.

Саймон выдвинул стул и сел, хотя уже завтракал часом раньше.

— Я чувствую, это займет некоторое время, — сказал он, протягивая руку за сдобной булочкой, которую кто-то оставил на блюде. — А если я просто извинюсь и пообещаю больше никогда так не делать, это поможет?

Имоджин издала низкий трубный звук.

— Значит, нет, — улыбаясь, заметил виконт. — Я думаю, что нет. Ну хорошо. Тогда продолжай, мама. Впрочем, что я говорю, тебе, надо полагать, не требуется мое разрешение. Давай рассказывай. Надеюсь, ты не собираешься меня освежевать?

— Не прикидывайся, Саймон! — властно сказала виконтесса, запихивая в рот кусок бекона. — Ты бываешь излишне многословен и остер, когда разговариваешь со своей любимой немолодой матерью, но тупости я за тобой никогда не замечала. Ладно, поскольку я тебя люблю, я тебе помогу. Так и быть, дам одну или две подсказки. Напряги память, сын. Чего я не делала последние две недели? Можешь ты это сказать?

Чего не делала его мать?

По-прежнему причитала, что ее ждет участь вдовствующей виконтессы. Потом заявляла совсем обратное, и никто не знал, что на самом деле было у нее на уме.

Но чего же она все-таки не делала?

Саймон задумался, и вдруг его осенило, так что он едва удержался, чтобы не сунуть палец за воротничок, неожиданно ставший слишком тесным

— Не спала? — спросил он тогда, состроив гримасу.

— Теперь ты понял? Ну вот, видишь, ты не тупой! Правильно, Саймон, я не спала. Вот и вчера я не ложилась допоздна. Ночью я немного проголодалась и решила пойти на кухню. Я не имею привычки беспокоить слуг, когда могу сделать что-то сама. И знаешь, кого я обнаружила на кухне? Силсби! Свернувшегося клубочком на столе и сладко посапывающего. А ты не догадываешься, почему он оказался на кухне? Прерви меня в любую минуту, когда пожелаешь признаться.

— Видимо, Силсби пробирался в мои покои, на свое обычное место, — предположил Саймон, — но когда подошел к спальне, понял, что там на кровати меня караулит Калли. Он решил, что собственная жизнь дороже, и поэтому отправился на кухню. Я всегда говорил, что в этом громадном доме помещение для слуг слишком тесное.

— Оно не было бы таковым, если бы ты не нанимал каждого второго лакея и горничную в Лондоне, — резонно заметила Имоджин. Она быстро замахала руками наподобие крыльев ветряной мельницы и подвинулась вперед, плюхнувшись локтями на стол. — Итак, теперь, когда мне все известно и ты об этом знаешь, что ты собираешься делать? Я отпустила тебе пол-утра, надеясь, что ты сам придешь ко мне. Но ты не пришел. Тебе должно быть стыдно, Саймон. Стыдно!

— Имоджин, но ничего же не случилось! — Виконт вздохнул, качая головой. — Не то чтобы я этого не хотел, — признался он со смущенной улыбкой — все-таки он разговаривал со своей матерью, — просто, пока я не разделаюсь с Филтоном, я не могу…

— Ты компрометируешь девушку, Саймон. Ты любишь ее, я всегда это знала. И ребенок тоже без ума от тебя, есть такой грех. Поэтому теперь вы двое порхаете среди ночи между двумя спальнями. Я не могу притворяться слепой. И не хочу, потому что меня коробит от всего этого. Просто коробит. Так почему не покончить с этим? Ведь уже совершенно ясно, что дальше тянуть нельзя. А ты, как маленький мальчик, продолжаешь свою глупую игру с Филтоном!

— Игра, как ты это называешь, мама, почти закончена. Я собирался сказать тебе об этом как раз в тот момент, когда ты меня прервала. С Филтоном все получилось очень легко, почти что само собой. Сегодня вечером в «Уайтсе» мы поставим точку. Что касается остального, я уже отправил записку в Палтини. Все трое джентльменов приглашены сегодня на скромный обед. После этого я отведу сэра Камбера в мой кабинет и попрошу руки его дочери. Но это не значит, что ты должна ждать так долго, чтобы избавиться от своих проклятых корсетов. Ведь не напрасно ты положила глаз на милейшего сквайра, не так ли? В конце концов, ты сама говорила, что он расторопный.

— И сильный, — добавила Имоджин с удовлетворенным вздохом. — Здоровый. — Она покачала головой и сдвинула брови. — Корсеты? Я думаю, мне незачем их оставлять, даже вне зависимости от этого энергичного мужчины. — Она махнула рукой — той самой, в которой держала прямоугольный хлебец, густо намазанный клубничным джемом. — Но сейчас все это совершенно некстати, не правда ли? Я очень довольна тем, как складывается у вас с Калли. Так я и предполагала, когда впервые услышала от тебя о девушке. Ты сын своего отца, Саймон, и она никогда не сможет сказать, что ты… ну… что ты недостаточно расторопный!

Саймон отодвинул свой стул и встал, отказываясь верить, что краснеет.

— Мама, считай, что этого разговора никогда не было, — сказал он, мотая головой. — Надеюсь, я смогу забыть о нем. — Он обошел вокруг стола и поцеловал мать в лоб. — А теперь почему бы тебе не пойти наверх, чтобы Кэтлин сняла с тебя эти корсеты и ты подольше подремала бы днем? У тебя измученный вид. Ты не забыла, что завтра вечером нам проводить встречу?

— И делать объявление? — Имоджин взяла сына за шейный платок и, притянув к себе, заглянула в глаза.

— И делать объявление, — согласился Саймон улыбаясь. — Только не говори Калли. Пусть она пока ничего не знает, хорошо? Я хочу до этого сообщить ей кое-что.

— Как? Она отступилась от своих планов? Дала тебе карт-бланш? И не будет тебе помогать? Я заметила, она даже позволила брату подшучивать над ней. Рассказывала, как ее заперли на Портленд-плейс, обмеряли для платьев, как она препиралась со мной. После нескольких недель приготовлений она так легко сдалась? И все из-за любви к тебе? — Имоджин отпустила шейный платок сына, чтобы подцепить себе другой ломтик бекона. — Не знаю почему, — сказала она, — но мне трудно в это поверить.

Саймон наблюдал, как его мать пережевывает толстый кусок ветчины. Улыбка на его лице медленно угасала. Ему вспомнилось, с какой решимостью Калли наводила на него пистолет, как она преследовала Ноэля Кинси на центральной улице в середине дня. Саймон знал, что она жаждет наказать своего врага, прострелить ему ногу. Он вспомнил также, как она сердилась, узнав, что ее обманывали, пытаясь отстранить от участия в деле. Он видел, как блестели ее глаза, когда она с жадностью выспрашивала, как прошла минувшая ночь, у Джастина, теперешнего участника заговора.

Разве можно после всего этого думать, что она станет сидеть на месте? Двое любимых ею мужчин занимаются Филтоном, а она останется в стороне и не попытается им помочь?

Чтобы предположить такое, нужно совсем потерять рассудок.

— Какой же я болван, Имоджин!

— О, самый настоящий, мой дорогой, — спокойно подтвердила виконтесса. Она проглотила остатки бекона и выбрала себе поджаристый хлебец из груды, лежащей на блюде посредине стола. — Лучше не откладывай, заставь Филтона сгинуть сегодня ночью, как ты хвастался, сынок, или она сделает это за тебя. Отправляйся прямо сейчас, время не терпит!

Но чего Саймон уже не слышал, так это концовки напутствия. Озабоченный своей миссией, он быстро зашагал из комнаты.

— Вот умница, — тихо сказала Имоджин. — Помучайся, мальчик. Иди, лови свой хвост. Это пойдет тебе на пользу. Ты пытался меня обмануть, чтобы твоя бедная старая мать не стояла у тебя на пути. Я тебя проучу. Старая? Ха! Только не я!

Калли расценила этот самый длинный и унылый день в ее жизни как вынужденное испытание. Несколько часов отняли примерки бального платья и визит мадам Иоланды, приехавшей повторно поработать ножницами. Потом последовал бесконечный разговор с виконтессой о житии сквайра Плама. До этого Калли чуть ли не целую вечность беседовала с Лестером, убеждая этого ужасно стеснительного молодого человека, что милая, но довольно взбалмошная Имоджин не собирается с завтрашнего дня стать его приемной матерью.

И все это еще больше усугублялось отсутствием Саймона. Как он смел говорить, что любит ее? Поцеловал один раз и прогнал с кровати. Не оставил ничего, кроме воспоминаний о том пламенном поцелуе, а она думала о нем всю ночь!

Где он сейчас? Что делает? Сидит напротив Филтона и медленно опустошает его кошелек? И Джастин там же? А как себя ведет Кинси? Может, уже догадался об их заговоре? Тогда Саймону и Джастину грозит опасность…

Стрелки часов, как назло, словно прилипли к циферблату. Казалось, до скончания века они так и будут показывать два часа.

О, как она любит Саймона, как тревожится за него и за его грандиозный план!

И как она сердится на этого мужчину!

Пребывая в тревоге, Калли постоянно сознавала свою бесполезность и беспомощность.

И, движимая эмоциями, Каледония Джонстон в конце концов возжаждала досадить упрямому человеку, доставлявшему ей столько беспокойства. Она могла сделать это, внеся собственный маленький вклад в дело уничтожения Филтона. Только как? Что бы такое придумать?

Но точно так же, как ночь сменяется днем, слезы — смехом, а гордыня предшествует утрате достоинства (при недостатке расхожих выражений, предсказывающих неизбежную закономерность событий, Калли следовало бы прокатиться в Окхэм к мисс Хейверли), случай представился сам собой. Поэтому когда в дверях неожиданно появился Кинси, Калли встретила его с широкой улыбкой и полным колчаном стрел, полученных от мастера амурных трюков. И секундантом в поединке предстояло быть не Саймону, а Имоджин.

А пока, поскольку она сидела наверху, за закрытыми дверями, где мадам Иоланда творила чудо при помощи горшочков с краской, Калли втащила в гостиную упирающуюся Кэтлин. Она поместила горничную в дальний угол исполнять роль компаньонки, а сама устроилась рядом с Филтоном и завела с ним светскую беседу, не переставая хлопать ресницами, одаривая его чарующей улыбкой и щедро расточая комплименты его титулу. Лесть, капавшая на тщеславную голову графа, растекалась по ней, как сахарная глазурь поверх горячей сдобы.

Филтон, который мог ввернуть саркастическую фразу, но ни одной умной, был рабом своего высокого положения. Он казался себе совершенно непостижимым, способным затмить всех и вся. Такого человека нетрудно убедить, что он является венцом творения. Калли поняла это очень быстро. Поэтому, покидая Портленд-плейс, граф не сомневался, что от благословения его отделяет всего один шаг. Сэр Камбер Джонстон, полагал он, бросится ему на шею, жаждая отдать свою дочь, вместе с ее новым состоянием, умнейшему, замечательнейшему, бесконечно благородному и титулованному джентльмену.

Не сказать, чтобы ее миссия была слишком легкой. Прежде всего Ноэля Кинси никто не назвал бы привлекательным мужчиной. Хотя ее брат, так же как и все блондины, обладал достаточно светлой кожей и Калли ничего не имела против таких мужчин, кожа Филтона своей бледностью напоминала ей рыбье брюхо. Типичный цвет лица для человека, видящего солнце лишь по пути домой, после ночей, проведенных в казино.

Ему исполнилось тридцати три, но, судя по некоторой округлости форм, он уже начинал обрастать жирком. Калли даже забеспокоилась, выдержат ли пуговицы его жилета, когда он наклонился к ее руке и поцеловал в ладонь. Такой поцелуй точно заслуживал пощечины, но вместо этого девушка смущенно захихикала.

Но что было для нее неприятнее всего — это минуты, когда Филтон искренне пытался ей угодить, вымучивая из себя фразы, которые скорее льстили бы ей, нежели ему самому. В течение получасового визита он делал это по меньшей мере полдюжины раз, при этом лицо его покрывалось омерзительным кирпичным румянцем.

В действительности единственно, когда она чувствовала себя непринужденно за все проведенное с Ноэлем Кинси время, — это при обсуждении его личности. Будучи весьма самодовольным, он мог говорить о себе и обо всем, что его касалось, например о портном, превозносившем его фигуру, и о своих знаменитых предках, до бесконечности. Последние, вероятно, в эти минуты переворачивались в своих могилах от его глупых напыщенных речей.

В общем и целом Калли сочла беседу успешной. Ноэль Кинси покидал гостиную с тошнотворной улыбкой на лице, мурлыча что-то на ходу. Вероятно, сочинял для газет объявление об их помолвке. Однако Саймон, сидя в «Уайтсе», тогда еще не знал, что она отправила к нему противника, голову которого занимал лишь подсчет денег предполагаемой невесты. Заставить такого человека вывернуть свои карманы наизнанку — детская игра.

Калли не могла дождаться, когда можно будет сказать виконту, что она сделала с графом. О да, ее любимый будет сердиться. Но ведь это лучше, чем если бы она отправилась с Филтоном на прогулку. Он пришел сам. И в конечном счете она помогла Саймону. Действительно помогла. Нужно только скорее донести это до него, пока он ее не придушил.

С этими мыслями она стана поджидать Броктона и, когда за час до ужина он вернулся на Портленд-плейс, обо всем ему рассказала.

На середине ее восторженного повествования у Саймона на левой щеке задергалась маленькая жилка. Калли заговорила еще быстрее и заулыбалась еще шире. Тик перешел на другую половину лица. Когда девушка закончила рассказ, Саймон провел шероховатой поверхностью языка вдоль ее языка, сначала с одного, потом с другого бока, называя ее при этом безрассудной, твердолобой и неугомонной. Ничего приятнее она в жизни не слышала

— Я вас ненавижу, — сказала она сквозь стиснутые зубы.

— Вовсе нет, — возразил Саймон, улыбнувшись ей впервые с той минуты, как она его подкараулила, чтобы рассказать о своем успехе. — Вы любите меня. Возможно, даже обожаете.

— Как бы не так! — тотчас отказалась Калли. — Почему вы не верите, что я вас ненавижу? Позвольте вам сказать, Саймон Роксбери, что я больше никогда не буду вам помогать!

Саймон все еще смеялся, когда она выбежала из комнаты.

Возможно, это был первый в ее жизни приступ девичьей истерики. Очень унизительное это дело, когда ты влюблена, думала Калли, запершись в своей комнате до конца вечера. Однако на ужин воде и черствому хлебу она предпочла вкусного фазана. Она надеялась, что Саймону будет так ее не хватать, что он проберется к ней в комнату просить прощения.

Вместо этого ближе к восьми часам появился Лестер с шахматной доской и новостью. Все четверо — Саймон, Джастин, Боунз и Арман — вновь уехали. Продолжать их собственную игру под кодовым названием «Стричь Филтона».

От всего этого становилось очень грустно. И досадно. Настолько досадно, что если Каледонию Джонстон потянет на проказы, она осуществит-таки одну из своих «безумных затей».

Глава 16

Любовь подобна розе. Она такая же приятная.

И каждый норовит сорвать ее, невзирая на шипы.

Анонимный автор

— А под занавес он был хорош, не правда ли? — сказал Арман, удобно устроившись в кабинете у Саймона. — Я понимаю, почему парень прилип к тем скверным казино, где полно безусых юнцов из деревни. Там он обирает их без труда, в этом он достаточно поднаторел. А вот с мозгами, как выяснилось, дела обстоят хуже. Только глупец мог продолжать играть, когда было совершенно ясно, что ему не отыграться. Но это с отчаяния. Кто, кроме нас четверых, позволил бы ему понтировать в кредит!

— Да еще перед этим Калли чуть ли не бросилась ему на шею, — заметил Джастин, встав перед камином и потягивая из бокала кларет. — Это тоже не помешало. Мне пришлось намекнуть, что он ей нравится, потому что в какой-то момент я подумал, как бы он не отказался от следующей партии. Тогда он и нацарапал расписку еще на сотню фунтов. Вместе с ними он должен мне больше тысячи, а вам, Арман, две. Верно?

— Тысячу вам, две Арману, три Саймону и пятьдесят мне, — сказал Бартоломью, заглядывая в бумажку, которую он достал из жилета. Он поднял глаза от листка и, посмотрев на Джастина, предупредительно пояснил: — Пятьдесят фунтов — не тысяч, конечно. Я не слишком углублялся. Азартные игры — это проклятие.

Саймон выдвинул верхний ящик письменного стола и вынул убористо исписанную страничку с перечнем имен и столбиками цифр.

— Вот, возьми еще это и приплюсуй к общей сумме, — сказал он, протягивая Боунзу бумагу. — Все, что я наскреб на дне. Я скупил все его расписки, гулявшие по городу, за несколько пенни с фунта. Похоже, после того как все услышали, сколько он нам должен, ни у кого не осталось большого желания их коллекционировать. И все его векселя я тоже выкупил, но эти за полную стоимость.

Бартоломью забрал бумагу и быстро пробежал глазами. Он был в полной растерянности.

— Сумма, должно быть, превысит десять тысяч фунтов! — воскликнул он. — Но мы и так уже обратили его в бегство. Еще одна неделя, от силы две — и мы могли бы добить его и без этого. Зачем тебе понадобились лишние траты?

— Затем, что мне не терпится его прикончить, Боунз! — резко сказал Саймон, когда Арман начал хихикать. — Филтон строит ей глазки, в гостиной невпроворот полунищих юнцов и старых развратников. Я просто хочу скорее завершить это дело. Не более часа назад я сообщил ему, что продал все его счета ростовщику, который занимается подобными бумагами. А кроме того, рассказал ему о Роберте и Джеймсе. Так что теперь Филтон знает, за что он наказан. Торговцы получили свои деньги — это хорошо. Мы получили небольшую компенсацию за хлопоты. Эти средства я уже отправил благотворительным организациям — примите мою благодарность, джентльмены. А Филтону я дарю персонального кредитора. Это довольно энергичный и усердный парень, он его в два счета упрячет во «Флит»[26] или куда-нибудь подальше, если мерзавцу не хватит ума сбежать на континент.

Саймон посмотрел на каминные часы.

— Я так думаю, сейчас он уже выехал из Лондона. Для начала спрячется у себя в поместье — зализывать раны, потом будет готовиться к отъезду в Кале или какой-нибудь безопасный иностранный порт.

— Вот в этом вы ошибаетесь, Саймон, — сказал Джастин, выступая вперед. — Я видел его четверть часа назад, когда шел сюда из Палтини. Он был здесь, на Портленд-плейс. Я еще посмеялся над ним и сказал, что только зеленые юнцы бродят под окнами в надежде увидеть своих возлюбленных. Я даже пригласил его пойти вместе со мной, но он отказался. Знаете, я думаю, он появился здесь неспроста, тем более теперь, когда вы раскрыли свои планы и он знает, что его песенка спета. Вы не считаете?

— Он шел пешком? — спросил Саймон. В голосе у него прозвучали такие пронзительные нотки, что Бартоломью нахмурился. Несомненно, происходило что-то неладное, но что?

— Да, — подтвердил Джастин. — Но через минуту, когда я уже собирался позвонить в дверь, мне показалось, что он сел в карету. По-моему, я узнал его герб. А что?

— Враг повержен, но не сдается, — вкрадчиво протянул Арман. — Этот мерзавец что-то задумал. На твоем месте, Саймон, я бы не спускал с нее глаз, она — единственный шанс, который у него остался.

— И все потому, что вчера так себя вела, — сказал Саймон. На этот раз в его голосе явственно звучали металлические нотки. — Послушать ее — она только что слюни не пускала ему на шейный платок. Ребенок!..

— Филтон так растаял после одного визита? — спросил Джастин, не скрывая изумления. — Калли, конечно, довольно хорошенькая, но неужели она так легко заставила его пасть на колени? Хотя… подождите… Все дело в приданом, не так ли? Я совсем забыл. Этот глупец думает, что она купается в деньгах.

— Вы совершенно правы, — подтвердил Арман, кивая. — Есть любовь, а еще есть любовь к деньгам. Что может быть лучше, чем возместить потери женитьбой на богатой наследнице? А если к тому же ее брат — очень состоятельный человек, идея становится вдвойне привлекательной. Ради нее Филтон не побрезгует самыми грязными методами. Про шулерство я уж не говорю. Я думаю, ему не составит большого труда похитить ее и опорочить. Тем самым, если поразмыслить, он также нанесет удар Саймону как ее защитнику. Это не такой уж пустяк. Изобретательный дьявол! И что теперь, Саймон?

— Теперь? — Саймон снова сел в свое кресло, вращая между пальцами бокал с шампанским. — Калли сегодня гулять не пойдет. Я попросил Имоджин не отходить от нее весь день, под предлогом приготовлений к балу. Поэтому, даже если ты прав, Арман, мы можем за нее не беспокоиться. И потом, вряд ли Филтон рассчитывает похитить ее у нас из-под носа. Он не настолько безрассуден. Я думаю, ему быстро надоест бродить возле дома и ждать, когда она появится. Он поймет, что его план всего лишь утопия, рожденная отчаянием. Я ему такое устрою или… или сделаю то, что Калли собиралась с самого начала.

— И что это будет? — спросил Джастин.

— Мне придется его пристрелить.

— Вот это дело. — Бартоломью встал и вскинул палец.

— О, сядь, Боунз, я пошутил! — раздраженно сказал Саймон. — Я не собираюсь его убивать.

— Да-да, конечно, — согласился Бартоломью, сердито кивая. — Я не это имел в виду. Просто ты раньше рассказывал, что Калли хотела его застрелить, разве нет? А что, если он здесь вовсе не для того, чтобы убежать с ней, а чтобы убить тебя, Саймон? Я имею в виду, это только твое предположение, что он здесь из-за Калли. Сейчас он тебя ненавидит в два раза больше, чем раньше, ты не считаешь? Могу по себе сказать, я бы, например, возненавидел. Из-за тебя он вынужден покинуть Англию, но прежде чем это сделать, он с удовольствием пустит в тебя пулю. Видит Бог, если бы ты для меня сделал столько же, я бы не устоял перед соблазном.

— Поздравляю, Боунз, однажды ты это уже говорил, — насмешливо протянул Арман из своего угла, где он так уютно устроился. — Саймон дал пищу для беспокойства, а ты и рад стараться, как всегда. Твои пустые разговоры не сулят ничего, кроме сложностей, которых ни один из нас не хочет. Саймон, скажи, ведь Филтон был далеко не в восторге от твоего утреннего визита?

— Я не стал задерживаться после того, как все ему рассказал, если ты об этом. Я не лелеял надежды, что мне предложат прохладительные напитки. Нет, не верю, — Саймон покачал головой, — что Филтон собирается убить меня или убежать с Калли, желая ее скомпрометировать. У Филтона много пороков, но первейших — два: он мошенник и трус. Я думаю, он ехал на Портленд-плейс просить моей милости, в надежде на какую-нибудь отсрочку. Но его смелости не хватило даже на это, и он, поджав хвост, прокрался обратно в свою карету. Сейчас он, вероятно, уже на полпути в свою загородную вотчину. Правда, это ему не поможет, так как он получил поместье без права отчуждения.

— Хорошо, если он там, — сказал Арман, подходя к столику с напитками и наливая себе еще один бокал вина. — Но я предпочел бы прокатиться туда и убедиться лично. Не сесть ли нам на лошадей, скажем, через час? Мы могли бы проехать мимо его дома и посмотреть, снято ли кольцо с двери, а Калли останется здесь. Для верности предупредишь слуг, чтобы были бдительны.

— Согласен. — Саймон допил свое шампанское и перевел разговор на другую тему, намекнув, что за ужином сделает объявление, от которого Боунз потеряет дар речи на неделю.

— Лестер, не трогай пирожное, кому я говорю! Их готовили специально для Имоджин. Тебе нужно уничтожить все, что бы ни оставили на столе. — Сделав выговор своему другу, Калли отодвинула блюдо с единственным шоколадным пирожным и вернулась к незаконченному разговору: — А теперь, когда я сообщила тебе все, что слышала, мне важно знать твое мнение. Что ты думаешь?

Лестер смотрел на шоколадное пирожное глазами человека, несколько дней не видевшего пищи. Это было странно, потому что у него на жилете еще сохранились следы сахарной пудры от кекса, который он доедал по дороге сюда, когда его вызвала Калли.

— Я думаю, что юным леди не положено подслушивать через замочные скважины, вот что я думаю, — сказал Лестер, нахмурясь. — Так сколько же она съела, если осталось только одно?

— Одно, Лестер. Одно. Скарлет приготовила только два пирожных, как особый десерт на завтрак. Имоджин съела одно меньше двух часов назад, а это есть нельзя. Вот так! — С этими словами Калли приподняла блюдо с пирожным и дала ему соскользнуть в мусорную корзину рядом с небольшой конторкой. — Все, Лестер. Все. Понял?

— Ты меня убиваешь, Калли, клянусь, у меня не выдержит сердце, — жалобно сказал Лестер, моргая, чтобы отогнать слезы.

Калли выпучила на него глаза, затем быстро взглянула на набольшие хрустальные часы на туалетном столике. Еще нет и полудня, но столько всего произошло. Приходила Имоджин, взволнованная и трепещущая, намекнув, что во время намеченного скромного ужина свершится нечто выдающееся. Она начала поклевывать шоколадное пирожное, предложенное Калли, прикрывая рукой зевоту, так как ее клонило в сон. Тем не менее она по-прежнему сокрушалась, что ей некогда сомкнуть глаз. И все говорила и говорила — о тесных корсетах, об энергичных сквайрах и сыновьях, которые никогда не обманывают надежд. Потом наконец позволила позвонить Кэтлин. Калли вызвала горничную, и та увела ее, полусонную, вздремнуть перед ленчем.

Очень хорошо, подумала Калли, пусть отдохнет немного. Вспоминая об этом сейчас, она улыбнулась. Уж она-то знала, по чьему приказу Скарлет подмешала в пирожное небольшую дозу опия, ровно столько, чтобы заставить изнуренную женщину уснуть. Может, милая Имоджин, на ее счастье, впервые выспится за недели бессонницы и… не встанет, пока не придет время готовиться к вечеру.

Когда одно благое дело осталось позади, Калли направилась к Саймону. Пришло время извиниться за то, что она несправедливо на него сердилась. Все-таки он сказал, что любит ее, или, во всяком случае, что-то похожее. Поэтому он и внушил себе, что должен ее оберегать. В конце концов, он делал это от чистого сердца. Он просто не хотел, чтобы его возлюбленная находилась так близко к Ноэлю Кинси, пока нечестивец будет бороться за свой быстро скудеющий бумажник.

Может, ей и не нравится, что ее не допустили к участию в заговоре, тогда как ее брата пригласили, но мотивы Саймона вполне понятны. Поразмыслив, она даже признала их достаточно благородными.

Если бы дверь в его кабинет оказалась плотно закрытой и если бы через щель не доносился голос Джастина, возможно, все сложилось бы иначе. Но, узнав, что Ноэль Кинси рыщет где-то поблизости, она благоразумно задержалась послушать разговор. Если бы не случай, она, вероятно, тоже отправилась бы вздремнуть и лежала сейчас в своей постели с девичьими мечтами в голове и женскими надеждами в сердце.

Но дверь была приоткрыта, и Калли слышала все, что сказал ее брат. И все слова Саймона с Арманом, а также предположение Бартоломью.

Неожиданно для себя она вновь оказалась в игре.

Калли обеими руками вцепилась в новую возможность, готовая ринуться защищать своего любимого и невольно увлекая за собой Лестера. Разумеется, сегодня Саймон оценит ее помощь не больше, чем вчера. Но Калли без сожалений отогнала мимолетную мысль.

— Ну так что, Лестер? — Калли раздражало, что он убивается из-за какого-то несчастного пирожного. На кухне наверняка ими все забито. — Ты считаешь, Саймон прав? Филтон шел сюда вымаливать отсрочку и не решился постучать в дверь? Или он до сих пор ходит возле дома, чтобы похитить меня? Как будто ему это удастся! Или он хочет застрелить Саймона? Тебе не кажется, что нам нужно что-то делать?

— Я не знаю, Калли. — Лестер снова посмотрел долгим взглядом на мусорную корзину и сел обратно, вытянув перед собой руки и прося пощады. — Зачем ты спрашиваешь? Почему тебе просто не сказать за меня, что я думаю? Ты ведь всегда так делала!

Милый человек. Своим фатализмом он упредил ее возражения, избавив от необходимости приводить свои слабые аргументы. И в общем-то существенно сэкономил ее время.

— Поэтому когда я увидел эту малявку на спине жеребца, — продолжал Джастин, допивая второй стакан кларета, — мне пришлось выбирать одно из двух — наябедничать отцу или научить ее верховой езде. Я предпочел второе. — Он улыбнулся. — И мне кажется, Калли вполне преуспела, не так ли?

Саймон кивнул:

— Я бы сказал, даже слишком. Честно говоря, я не могу дождаться окончания сезона. Я бы хотел выехать за город, чтобы снова понаблюдать такую езду. — Он взглянул на часы и встал. — Джентльмены, я полагаю, мы все обсудили, за приятной беседой час пролетел незаметно. Ну что ж, будем садиться на лошадей? Мы должны убедиться, что от Филтона не осталось ничего, кроме неприятных воспоминаний.

— Тебе нужно быть осторожным, — сказал Бартоломью. — Мы поедем втроем, а ты оставайся здесь.

Друг предостерегал его уже не в первый раз, потому Саймон бросил в сторону Боунза уничтожающий взгляд, означающий, что не в его характере уходить от трудностей, хотя Бартоломью этого и не думал.

— Боунз, ты допускаешь, что он решится стрелять в меня средь бела дня? Это он-то? Ты плохо знаешь Ноэля Кинси. Это невообразимо. В самом деле, я не думаю, что он на это способен.

— А я допускаю, что Кинси попытается похитить Калли, прежде чем бежать, — спокойно вставил Арман, тоже поднимаясь и ставя на стол бокал. — С отчаяния ему хватит глупости. Он вполне может это сделать, но только не стрелять. Для этого у него кишка тонка. Ты идешь, Боунз?

Бартоломью вздохнул с видом обиженного человека, которого никогда не воспринимают всерьез. Он тоже встал и подождал, пока Джастин пройдет вперед. Когда все четверо уже направились к выходу, в дверях неожиданно появился Эмери.

— Сэр, можно вас на одно слово? — сказал дворецкий, обращаясь к Саймону каким-то писклявым голосом.

— Что такое, Эмери? Трудности с приготовлениями к вечеру? Я уверен, с перестановками можно справиться и без нас.

Эмери покачал головой и сцепил руки, держа их перед собой. В эту минуту он был больше похож не на статного дворецкого, а на человека, собирающегося сказать что-то, что ему очень не хотелось говорить.

— Дело не в этом, милорд. И вообще речь идет не о слугах, которые все перевернули вверх дном и устроили беспорядок в доме. По непонятным причинам волочат стулья через гостиную. Весь воск на полу поцарапали. Я пришел из-за мисс Калли, милорд. Она… гм… она опять взялась за старое, сэр.

— За старое? — Саймон вскинул голову и посмотрел на слугу, который наморщил лицо и свирепо кивнул. — Каким образом, Эмери?

Дворецкий сделал глубокий вдох, взглянул по очереди на каждого из четверых и позволил себе расслабить плечи.

— Это не значит, что я не способен хранить секреты, но я не знаю, что она задумала, — торопливо сказал он, оставив свою чопорную речь, что случалось, когда он волновался больше обычного. Сейчас его беспокойство было заметно и внешне. — А этот юноша делает все, что бы она ни сказала, и… О, сэр, в розовом он выглядит просто убийственно.

— В розовом? — У Саймона замерло сердце. — Эмери, ты хочешь сказать, что мистер Плам опять в том платье? Но зачем?

Дворецкий хлопнул в ладоши, словно пытаясь поймать ускользающую мысль, потом переплел пальцы, как человек, собирающийся упасть на колени перед молитвой.

— Я не знаю, милорд. Честное слово, не знаю. Мисс Калли надела свои брюки, а мистер Плам еще взял муфту ее сиятельства. Он улыбался, гладил мех и называл его прелестной собачкой. И…

— Боунз, пожалуйста, налей Эмери бокал кларета, — сказал Саймон, подводя слугу к креслу и принудительно усаживая.

— Саймон, ты будешь должен мне столько же, что и за лошадь, напоенную элем, — нараспев произнес Арман, забирая у Боунза бокал и протягивая дворецкому. — Я говорил, что тебе не удастся сделать из нее скромную маленькую барышню.

— Ты можешь помолчать, Арман? — заворчал Саймон. — Просто закрой рот. — И, понизив голос, вежливо попросил Эмери рассказать все с самого начала, со всеми подробностями: что делала мисс Калли, где она сейчас — наверху или нет — и что, по его предположению, она собирается делать дальше.

Кларет, похоже, подействовал. Эмери собрался и, расправив плечи, начал свое повествование:

— Я стоял внизу, милорд. Смотрел, как Робертс почистил дверные ручки. Вдруг я увидел мисс Калли. Они с мистером Пламом спускались по лестнице. Мисс Калли сказала, что они идут прогуляться. Она была в брюках, а мистер Плам… ну… вы знаете, милорд, в чем. И выглядел он очень глупо.

— Они уже ушли? — Саймон посмотрел на Армана, который больше не улыбался. Никто больше не улыбался.

— Да, милорд, ушли. Мисс Калли казалась довольно веселой, пока мистер Плам не взял ту муфту и не начал гладить мех, повторяя, что это собачка. Я уже сказал, что он улыбался. И еще он как-то странно раскачивался, так что мисс Калли толкнула его в плечо и заявила, что лучше бы она оставила его в мусорной корзине. Я не знаю, милорд, что означали те слова. Потом она подмигнула мне и сказала: «Это сработало, Эмери. Это снова сработало». И они оба вышли на улицу.

— Удрала-таки, негодница! — воскликнул Джастин в порыве родственных чувств и направился к двери. — Скорее на лошадей! Посмотрим, сможем ли мы ее догнать.

— Но они не уехали, милорд, — возразил Эмери, останавливая Саймона за рукав, когда тот последовал за Джастином.

Виконт, застигнутый врасплох, не знал, что и думать. В нем зарождалась ярость, и одновременно он ощущал какой-то подъем, от которого кружилась голова и хотелось смеяться.

— Как не уехали? Значит, они вернулись в дом?

— Почти, — пропищал дворецкий и снова закачал головой. — Они никуда не уезжали, вот и все. Но дома их нет, милорд. Они прогуливаются по улице. Мисс Калли держит мистера Плама под руку, и они расхаживают так взад и вперед по тротуару. Такое впечатление, что они поджидают или высматривают кого-то. В этом ведь нет вреда, правда? — Слуга умоляюще посмотрел на виконта. — Но я правильно сделал, что сказал вам, милорд?

— Я ее отшлепаю! — сердито воскликнул Саймон, побежав мимо Армана к вестибюлю. — Не знаю, как ребенок узнал о наших планах, хотя могу предположить. Она решила убедиться, не рыщет ли здесь Филтон. Вы понимаете, она думает, что таким образом спасает меня. Джастин, чего в этом больше — легкомыслия или глупости?

Джастин в это время остановился на ступеньках, открыв рот и сжав кулаки, не зная, то ли ему возвращаться к Саймону, то ли спрыгнуть на тротуар.

— Очень странная вещь, — проговорил он наконец. — Я вовремя открыл дверь. Только что двое незнакомцев втолкнули Лестера в карету Филтона и уехали вместе с ним. — После этого объявления Джастин выбрал, что ему делать. Он повернулся на каблуках и выбежал на улицу.

— Лестера? — переспросил Бартоломью. — Зачем кому-то понадобилось увозить Лестера?

Никто не ответил на его вопрос.

— А где Калли? — едва выдохнул Саймон, на какое-то мгновение словно приросший к земле. — Калли! — взревел он и пулей вылетел на улицу, как раз когда его возлюбленная вскочила на одного из четырех меринов, которых по его распоряжению привели к подъезду. — Каледония Джонстон! — снова закричал он, чувствуя то же, что многострадальный родитель, собирающийся наказать непослушного ребенка. — Вернитесь! Сию же секунду!

— Я не могу! — крикнула Калли. Мерин заржал и ловко повернулся. — Боунз ошибся, — продолжала она на ходу. — Филтон не собирался стрелять в вас, он охотился за мной. А два недоумка схватили вместо меня Лестера. Езжайте за мной, Саймон. У меня с собой пистолет. Мы можем их поймать.

— Ах, у нее пистолет! — снова пропел Арман, криво усмехаясь. — Вот так, дорогой. Надо сказать, она предусмотрительна, если не придавать значения всему прочему. Это меняет дело. Впрочем, нет. Пари остается в силе. Ты по-прежнему мой должник.

Саймон негодующе взглянул на Армана и забрал узду у разинувшего рот грума, одновременно беспомощно наблюдая, как его любовь скачет к лабиринту сооружений и насыпи в северной части Портленд-плейс.

Он проскрежетал несколько нелицеприятных слов, на что Арман прореагировал взрывом хохота, и, вскочив в седло, бросился догонять Калли, преследовавшую карету. За ним последовали Арман, Джастин и даже Боунз на старой лошади грума, держа одной рукой узду, другой — шляпу и тщетно пытаясь попасть второй ногой в стремя.

Случайный наблюдатель, совершающий прогулку в эти ранние дневные часы, нашел бы представившуюся ему сцену довольно странной.

По улице на полной скорости со страшным грохотом неслась крытая карета с плотно задернутыми шторами. Ее догоняли пятеро всадников: двое кричали друг на друга, двое других — смеялись, а один от нелегкой езды выглядел довольно раздраженным. Он сидел в седле с негнущейся, как стиральная доска, спиной и плотно сжатыми губами, похожими на стершуюся кожаную подошву.

Но Калли нисколько не волновало, что могли подумать прохожие обо всей их компании. Не обращая внимания на почтенных горожан, она пыталась перекричать Саймона, упорно приказывавшего ей возвращаться назад, и ругала себя.

Зачем она настояла, чтобы Лестер пошел вместе с ней? Одной было бы вдвое проще. Гуляла бы по улице и незаметно высматривала, не шастает ли поблизости Филтон, если он действительно собирался застрелить ее любимого твердолобого Саймона.

Как же она не сообразила, что Лестер слопал пирожное с опием? Когда он успел? Пока она надевала брюки за ширмой? Точно. То-то он начал хихикать и раскачиваться. Таким дурачком она его никогда не видела. Она должна была немедленно изменить план.

Нет, она решила проявить упорство и настояла на своем. Заставила бесхребетного Лестера снять сюртук и нарядила его в это нелепое платье и шляпку с ленточками, а потом выволокла прямо в пекло.

О чем она только думала?

И как Филтон мог оказаться таким глупцом? А его наемники тоже хороши. Как они ухитрились принять несчастного Лестера за мисс Каледонию Джонстон, которую им надлежало похитить? Интересно, хоть сейчас-то они поняли свою ошибку?

Похитители явно плохо продумали свой план. Карета уже миновала Девоншир, а дальше не было ни одного поворота. Теперь они направлялись прямо к последним домам, тем самым отрезая себе путь к бегству.

— Замедляют ход! — крикнул Саймон, когда они с Калли поравнялись почти в самом конце Портленд-плейс. Впереди, на границе с заброшенным массивом, переименованным в Риджентс-парк, среди грязных аллей виднелись недостроенные здания. — Они собираются останавливаться. Вон там! — Саймон показал на одно из зданий. — Дайте мне ваш пистолет.

Калли осадила своего мерина и, когда он пошел шагом, послушно полезла в карман. Достала длинноствольный пистолет и, виновато улыбнувшись, передала Саймону.

— Он не собирался стрелять в вас, ему была нужна я. Не говорила ли я вам, что поразила его своим кокетством?

— Да, вы правы, ребенок, — сердито сказал Саймон. — Ему требовались вы, а достался Лестер. — В это время их догнали трое других всадников. — Я думаю, Филтон уже все понял. Сейчас они вышвырнут Лестера, чтобы мы забрали его обратно. Он для них недостаточно крупная рыбешка.

Калли с тревогой посмотрела на задок остановившейся кареты.

— Филтон ничего с ним не сделает?

— Не сделает, если поймет, что ему это невыгодно. — Саймон засунул пистолет себе в карман. — Я как раз собираюсь ему это разъяснить. А вы оставайтесь здесь, чтобы я знал, где вас искать. Я вернусь и убью вас. — Он пришпорил коня и поскакал вперед.

Тем временем дверца кареты открылась, и на землю сошел Ноэль Кинси. Вероятно, надеялся что-нибудь выторговать в обмен на невредимого Лестера.

Калли придержала своего мерина, чтобы он не следовал за Саймоном, и повернулась к брату. Джастин улыбался ей, будто не мог найти более подходящего момента для веселья.

— Ты слышал, Джастин? Он не сделает этого. Саймон любит меня. Действительно любит.

— Может, и любит, но это не значит, что ему расхочется тебя прибить. Видит Бог, я и сам иногда имел такое желание. Но я все же надеюсь, что с Лестером ничего не случилось.

— Это довольно глупо, да? — тихо спросила Калли, сознавая свою оплошность, и улыбнулась сквозь слезы. — Я имею в виду… ну… происшествие… с Лестером.

— О, я не уверен, — подмигивая ей, сказал Джастин. — С женскими тряпками у него получилось неплохо. Смотри, Калли! Они выпихнули его из кареты. Или он выпал, одно из двух. О Боже… он спотыкается, как пьяный. Он может упасть в ту огромную яму. Калли, его надо срочно спасать!

— Спасать? — Она посмотрела на Лестера. Согнув ноги в коленях и молотя руками воздух, он виляющей походкой направлялся к большому котловану сбоку от недостроенного здания. Не притворяется, изумленно подумала она. Чтобы человек, способный в один присест управиться с целой курицей, в такой степени не переносил опий? Невероятно! — Я не знаю, Джастин. Саймон велел…

— Я не подстрекатель, Калли. Если Саймон что-то сказал, надо его слушаться, но сейчас не время лезть к нему с глупыми вопросами. Он по горло занят с Филтоном. Арман, Боунз, помогите Саймону, пока мы с Калли проделаем небольшой трюк. Сестренка, ты помнишь, чему мы научились у цыган на летней ярмарке пару лет назад?

— Я помню. — Калли вонзила каблуки в бока мерину, пуская его с места в галоп.

Лестер увидел их и повернулся. Шляпка, упавшая с головы, теперь болталась на спине на лентах. Он шел, шатаясь и спотыкаясь о камни, и бессмысленно улыбался. Ноги несли его прямо к глубокой траншее.

От начала до благополучного завершения трюка прошло всего несколько секунд. Брат с сестрой поскакали бок о бок, как бывало в полях Дорсета, так же лихо, так же смеясь в лицо ветру. Лошадиные копыта ударяли о булыжник и высекали искры. Звуки стали глуше, когда, промчавшись по улице, Калли с Джастином выехали на строительную площадку, покрытую плотным слоем грязи. Лестер остановился, раскачиваясь на месте, с блуждающей улыбкой на лице. С их приближением он заулыбался еще шире, замахал рукой и закричал:

— Иго-го-го!

Калли на секунду перевела взгляд на карету. Трое мужчин, покинувших экипаж вместе с Филтоном, исчезли за валунами. По-видимому, их хозяин был недостаточно щедр, раз они не остались его защищать. Она улыбнулась и не удержалась от ободряющего крика, когда Саймон, ее дорогой, замечательный Саймон одним ударом сбил графа с ног.

Лошади, оставшись без кучера, двинулись своим ходом и потянули за собой карету.

— Лестер! — закричал Саймон. Раньше, за каретой, он не видел, что молодому человеку грозит неминуемая гибель.

— Мы его заберем! — крикнул Джастин. Пока Калли, пригнувшись, скакала слева, он смело направил свою лошадь правее, прямо в узкое пространство между Лестером и краем котлована. Поравнявшись с юношей, они с Калли одновременно схватили его под мышки, подняли вверх и умчали прочь от опасного места.

Теперь ей предстояло собирать вещи. Правда, их набралось немного. Рубашка, пиджак и брюки — вот и все ее скромные пожитки. Скатанные в общий узел, они валялись в углу ее спальни. Даже то платье, что было сейчас на ней, и то чужое. Так что ей не требовалось хлопать дверцами гардероба и швырять в дорожный саквояж одежду, белье и всякие мелочи. Поэтому Калли мерила шагами ковер перед кроватью и на все лады ругала себя за глупость.

— Напрасно ты думаешь, что он тебя ненавидит, — сказал Лестер. Его рот был набит лакрицей.

— Замолчи! — оборвала его Калли, но, вспомнив свою вину, упала перед ним на колени. — О, извини, дорогой! Я не нарочно. Правда не нарочно.

— Все нормально, Калли, — сказал Лестер, похлопывая ее по голове. — Мне не привыкать. «Лестер, замолчи. Лестер, сядь туда. Лестер, надень это. Лестер, не ешь то». — Он состроил гримасу. — Я предлагаю тебе послушать меня хотя бы напоследок. У меня до сих пор болит голова, как будто я выпил дюжину бутылок вина. Знаешь, что мне приснилось сегодня днем, когда я лежал в постели? Мне казалось, что меня утащили лохматые медведи, а потом унесла на небо пара пегих волшебников.

— Каких волшебников, Лестер? — Калли заморгала часто-часто, прогоняя слезы. — Ты имеешь в виду пару крылатых коней, Пегасов? И этот сон — тоже моя вина. Саймон многое мне прощал, но этого не простит. Ты бы видел его, Лестер, перед тем как они отвозили Филтона в участок. Он был взбешен.

— Но я тебя прощаю, Калли. За все. Правда. И было бы любезно с твоей стороны, если бы ты разыскала того милого маленького щенка. Я думаю, он затерялся где-то по дороге. О, здравствуйте, Саймон, — сказал Лестер, увидев вошедшего виконта. — Вы уже вернулись? Значит, вы сдали Филтона? Его действительно посадят в тюрьму за то, что он меня похитил? Калли, посмотри, Саймон пришел. Видишь? Я же тебе говорил. А ты уверяла, что он тебя ненавидит.

Калли поднялась с колен и, повернувшись спиной к Саймону, прошла к окну, выходящему на Портленд-плейс. Сердце колотилось так часто, что она почти не могла дышать. Не могла думать.

— Да, Лестер, — услышала она голос Саймона, — Филтон заперт в камере и пробудет там некоторое время. За преступление против вас и за горы долгов. А вас ищет отец, он внизу.

— Он здесь? — поморщился Лестер. — А он не знает, что я… ну, про розовое? Если он знает, я бы не хотел сейчас с ним встречаться.

— Я сохранил это в тайне, — добродушно ответил Саймон, и Калли услышала, как Лестер идет к выходу, покидая ее. Оставляя ее одну, слушать, как Саймон скажет, чтобы она уходила и больше никогда не омрачала его жизнь своим появлением.

— Спасибо! — Лестер задержался, чтобы пожать виконту руку. — Большое вам спасибо за все. Теперь, я полагаю, мне пора. Но прежде чем идти к отцу, я хочу повидать Робертса. Попрошу его поискать собачку, которая была со мной. Она ведь найдется, правда?

— Вполне возможно, Лестер, — участливо ответил Саймон. Дверь за молодым человеком закрылась, и в комнате стало тихо. У Калли сердце ушло в пятки.

— Вы были очень добры к Лестеру, — сказала она, чтобы прогнать грозившую раздавить ее гнетущую тишину.

— Мне нравится Лестер, — донесся через ширь ковра голос Саймона.

— Вы были также добры к Джастину.

— Мне нравится Джастин. — Голос прозвучал уже ближе. Саймон шел к ней.

Калли не оборачивалась. Она не смела повернуться, не смела посмотреть на него.

— Поблагодарите за меня Имоджин. Хоть она и подтрунивает над вами, а вы над ней, на самом деле вы любите друг друга.

— Дорогая Имоджин. — Теперь Саймон приблизился настолько, что Калли почти чувствовала его прикосновение. — Сейчас она внизу. Сняла свои корсеты и очень довольна. Она говорит, что Берти больше любит ее такой, нежели похожей на близкую к обмороку барышню. — В голосе Саймона появилась ирония. — Да, она называет его Берти, а он ее — Дейзи. Он говорит, что она напоминает ему о его любимой корове. Имоджин это приятно, поэтому я не стал вмешиваться. А как вы? С вами все в порядке?

У Калли задрожала нижняя губа. Как она презирала себя за слабость!

— Вы меня ненавидите.

— Я люблю вас.

Она покачала головой, по-прежнему отказываясь поворачиваться. Из-за слез картина за окном сделалась расплывчатой.

— Да, любите. Но и ненавидите тоже. Поэтому я должна уехать сейчас обратно в Стерминстер-Ньютон. Вы ненавидите меня за то, что я не оставила своих безумных затей и вела себя необдуманно. Вы бы меня задушили через неделю, если бы мы… если бы мы поженились.

— Поженились? Но разве кто-нибудь говорил, что мы собираемся пожениться?

Калли с громким сопением втянула воздух, затем резко выдохнула и, раскрыв глаза, сжала кулаки для отпора. Она была взбешена до предела.

— Как вы смеете?!

Саймон улыбнулся, просто напрашиваясь, чтобы ему дали в ухо.

— Браво, дорогая. А то я уже начинаю забывать, как вы выглядите, не считая того, что вы преследуете меня в моих снах и при каждом пробуждении.

— Вы несносны, вы знаете это? Несносны!

— Но вы любите меня, — сказал Саймон.

Калли схватила его за лацканы пиджака и с силой встряхнула.

— Да. Да! Я люблю вас!

Руки Саймона сомкнулись вокруг ее рук — ему хотелось коснуться ее, а еще, вероятно, он подумал, что благоразумнее защититься.

— И я люблю вас, Каледония Джонстон. Я люблю вас и собираюсь на вас жениться, даже если мне придется спорить с вами целую ночь и добиваться вашего согласия. Скажите, как вы думаете, мы всю жизнь проведем вот так?

Калли прижалась лицом к его груди. Слезы теперь свободно текли у нее по щекам. Слезы счастья и любви.

— Я получила хороший урок за эти несколько недель. Когда я приехала в Лондон, я была ребенком. Теперь я женщина, Саймон. У меня больше нет времени для проказ.

— О, я сомневаюсь в этом самым серьезным образом, особенно сейчас, потому что как раз собираюсь сам немного попроказничать, — сказал он и поднял Калли на руки, качая ее как в колыбели. В следующее мгновение он перенес ее на кровать, вожделеющую ласк, готовую вступить в неизведанный, новый мир.

Она лежала с закрытыми глазами, привыкая к восхитительным ощущениям, пока Саймон целовал ее и гладил ее тело.

Так как она ничего не видела — возможно, немного боясь, — все другие чувства обострились. Она пропустила пальцы сквозь гущу его волос, изумляясь их шелковистости. Когда она коснулась его горячей кожи на шее, по телу забегали крошечные иголочки, а пальцы сами потянулись расстегнуть воротничок.

Калли вдохнула дурманящий аромат — смесь табака, хорошего мыла и свежего белья. Притронувшись губами к его обнаженной груди, она снова подставила их для поцелуя, который сохранял еще привкус выпитого шампанского.

Саймон нашептывал ей в ухо нежные слова, успокаивая и в то же время возбуждая, обещая заботиться о ней, никогда не обижать и любить всегда. Всегда, всегда…

Платье с бельем полетели на пол, а наступающий вечер обдал прохладой ее разгоряченное тело.

Калли так и не открыла глаз, поддавшись внезапному порыву. В этом самом большом ее приключении она хотела предоставить лидерство Саймону.

Внутри ее зарождался вихрь странных, но замечательных ощущений, начинающихся в груди, в сосках, под ложечкой, и она не понимала, как может быть так приятно и одновременно страшно. Почему, испытывая такое возбуждение, она не в силах даже пошевелиться? Откуда взялись это страстное желание и непонятное томление?

Только когда его пальцы оказались у нее между бедрами, она открыла глаза и выдохнула:

— Саймон! Саймон, я…

— Тсс, дорогая, — прошептал он где-то совсем близко. В голосе его звучали робость и благоговение человека, испытывающего нечто совершенно новое и удивительное, но в то же время пугающее. Будто ему предстояло путешествие в неизвестность, такую желанную, но с непредсказуемым концом. — Я здесь, Калли. Я здесь и всегда буду с тобой.

— Держи меня, — жалобно попросила она, чувствуя себя маленькой, словно крошечная песчинка, затерявшаяся внутри огромной вселенной, кружимая ветрами, вздымаемая все выше и выше. Возникший внутри жар усиливался и распространялся по всему телу. — Не отпускай!

— Никогда, дорогая! — выдохнул Саймон возле ее рта. — Никогда. — Он переместился выше и накрыл ее собой, дав ей ощутить тяжесть своего разгоряченного тела.

Она не успела еще насладиться теплым прикосновением его кожи, как Саймон приподнялся и расположился у нее между ног. Он вошел в нее так легко, что у нее перехватило дыхание и протест получился коротким и беззвучным. Боль прошла так же быстро, как возникла.

— Я люблю тебя, Калли, — сказал Саймон, оставаясь в ней и давая ей секунду на передышку, прежде чем начать двигаться. Он делал это медленно, мягко, затем быстрее. Внутри ее и вместе с ней, когда ее тело, которое, несомненно, понимало гораздо больше, нежели ум, отозвалось собственным желанием.

Удовольствие вспыхнуло вновь. И вожделение все усиливалось. Ни одно приключение не могло соперничать с этим трепетом и живительной энергией, стремительно уносящей их к вершине блаженства. Крепко сжимая друг друга в объятиях, они вместе достигли желанного пика и вместе исчезли за перевалом.

Они лежали так несколько долгих минут, пока Саймон не приподнялся над ней и не заглянул ей в лицо.

— Как ты себя чувствуешь, родная? — Он провел пальцем по влажной дорожке, оставшейся у нее на щеке от одной из соскользнувших слезинок. — Я не сделал тебе слишком больно?

Калли открыла глаза, глядя на него сквозь тусклый золотистый свет уходящего солнца.

— Ты вообще не делал мне больно, Саймон, — сказала она совершенно честно, так как все, что она могла припомнить и что запечатлелось в ее памяти навсегда, — это замечательный момент, позволивший ей познать во всей полноте, как она лелеема и любима.

«Но я верю, что среди нас есть такие, кому дано более других извлекать наслаждение из этого чуда и кто более других склонен искать приключений в жизни, — так говорила Имоджин, рассказывая о таинстве, свершающемся между мужчиной и женщиной. — Вы, девушка, одно из этих счастливых созданий».

Имоджин была права, подумала Калли. Теперь у нее есть все для полного счастья. Проказы, острота ощущений, любовь — все, что ей так требовалось от этого мира, она обрела в объятиях Саймона. Здесь. Сейчас.

Она протянула руку и, погладив его по щеке, заявила:

— О, дорогой, все-таки твоя мать выдающаяся женщина. — И когда он, открыв рот, сморщился в притворной гримасе отвращения, улыбнулась и приложила палец к губам. — Тсс, Саймон! Не нужно сейчас ничего говорить. — Она перекатила его на спину и уютно пристроилась у него на плече. — У меня еще будет время все тебе объяснить. Ведь впереди у нас столько лет!

Примечания

1

Английский антиквар, автор литературных портретов выдающихся современников (1626—1697). — Здесь и далее примеч. пер.

2

«Зазеркалье». Пер. А.А. Щербакова.

3

«Письма к сыну». Пер. A.M. Шадрина.

4

Сокращенное название «Таттерсолз», аукциона по продаже чистокровных лошадей.

5

Искусственное озеро, созданное специально для королевы.

6

Намек на римского императора, которому ряд историков приписывает поджог Рима.

7

В жаргонном английском — скелет, а также игральные кости.

8

Долговая тюрьма в Лондоне.

9

«Зазеркалье». Пер. АЛ. Щербакова.

10

Английская писательница и поэтесса (1640—1689).

11

Королева бриттов, восставших против римского владычества.

12

Английский поэт, драматург и критик (1631 — 1700).

13

Английский поэт и лингвист, автор словаря «Доктор Джонсон» (1709-1784).

14

Жена и сподвижница шотландского литературного критика, историка и писателя Томаса Карлейля, автор «Писем и воспоминаний», изданных мужем после ее смерти (1801 — 1866).

15

Название улицы, где находятся рыбные ряды. Во фразе содержится намек на угря.

16

чрезмерно (фр.).

17

Английский поэт, а также изобретатель системы скорописи (1626-1692).

18

«Зазеркалье». Пер. А.А. Щербакова.

19

Английский писатель, поэт и государственный деятель (1672-1719).

20

«Много шума из ничего». Перевод М.А. Кузьмина.

21

Имеется в виду пиратский обычай отправлять за борт свои жертвы.

22

Английский государственный деятель (1628—1687).

23

Иносказательное название самой северной точки Великобритании, по имени голландца Джона Гроота, построившего в XVI веке на севере Шотландии свой знаменитый дом в форме восьмиугольника, в дальнейшем место празднеств.

24

Французский государственный деятель (1734—1802).

25

Английский поэт (1586—1616).

26

Лондонская долговая тюрьма.

Content

Кейси Майклз
Проказница

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ УТОНЧЕННОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДРУЗЬЯ И СООБЩНИКИ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания