Александр Афанасьев

Под ударом

Пролог. Белфаст, Северная Ирландия. 12 октября 1987 года

Каждый из нас знал, что у нас

Есть время опоздать и опоздать еще,

Но выйти к победе в срок.

И каждый знал, что пора занять место,

Но в кодексе чести считалось существенным

Не приходить на урок;

И только когда кто-то вышел вперед,

И за сотни лет никто не вспомнил о нем,

Я понял — небо

Становится ближе

С каждым днем…

Борис Гребенщиков. «Небо становится ближе»

— Так, парни, на выход.

Грузовик остановился на перекрестке с Шанкилл-роад, и солдаты Гвардейского кавалерийского полка начали выгружаться…

— Давайте, пошевеливайтесь. Нечего тут торчать…

Рядом остановился полицейской раскраски легкий броневик «Шорт», из него вылез человек в штатском, какого никак не ожидаешь увидеть в бронированной машине. Осмотревшись, он подошел к лейтенанту, командовавшему высадкой.

— Курите, — предложил он Морли.

— Не курю.

Штатский спрятал сигареты в карман.

— И я не курю. У вас есть опыт городского патрулирования?

— Мы прошли курс подготовки, сэр.

Штатский посмотрел на подтянутого лейтенанта с жалостью.

— Я пущу одну бронемашину рядом с вами, она будет вас сопровождать непосредственно, и одна будет в резерве. В случае чего — не геройствуйте, и прячьтесь за машинами, лейтенант.

— Корнет.

— Простите?

— Корнет[1]. Это мое звание. И я приехал сюда не для того чтобы прятаться.

Штатский посмотрел на крыши.

— Это не караул у дворца. Это война.

— В таком случае, мы будем воевать.

— Как знаете. В любом случае — на пулемете сидит лучший пулеметчик, он вас прикроет, удачи…

Подошел сержант, он тоже назывался иначе — конный капрал. Отрапортовал:

— Сэр, люди и лошади построены.

Никаких лошадей, конечно же, не было, но в полку чтили традиции.

— Выдвигаемся.

— Есть, сэр…

Штатский посмотрел на них с жалостью, потом повернулся и пошел к машине.

…

В броневике было тесно. Из-за забранных решеткой окон еще и не разглядеть ничего было. Пахло куревом.

— Какого черта они тут делают, сэр?

— А ты не понял еще?

…

— Выборы[2].

— Вот ублюдки.

— Еще какие…

Штатский достал сигарету и закурил.

— Что будем делать, сэр?

— Сопровождайте этих бедных идиотов…

…

Гвардейская Бригада появилась в Белфасте, этом разорванном на куски городе, не случайно — ее появление было хладнокровным вызовом ИРА — Ирландской республиканской армии со стороны консерваторов и их лидера, миссис Тэтчер. Маргарет Тэтчер в преддверии приближающихся выборов хладнокровно разыгрывала карту террористического противостояния в Северной Ирландии, ожидая, что инциденты мобилизуют ее сторонников, заставят прийти на избирательные участки. Впрочем, возможно, что решение включить в график ротации и Гвардейскую бригаду было вызвано и вызовом, который Мэгги Тэтчер бросала британскому аристократическому классу — ведь в Бригаде служило немало отпрысков самых достойных британских родов. Консервативная партия — еще до того как ее возглавила Тэтчер — превратилась скорее в партию мелких лавочников, а аристократы — стройными рядами двинулись в сторону лейбористов. Один из парадоксов британской внутренней политики — аристократы защищают права рабочих. Вот это презрение и хотела выразить миссис Тэтчер, которая дворян презирала и ни в грош не ставила.

Но сами гвардейцы этого не понимали, да и не хотели понимать. Это было элитное британское подразделение и в нем служили лучшие из лучших, те, кто хотел служить своей стране…

…

Примерно в то же самое время, когда гвардейцы выстраивались в походный порядок, недалеко от них боевики ИРА заканчивали последние приготовления. Вызов, понятное дело, был принят — именно поэтому и продолжалась эта война. Любой вызов — принимался…

— Значит, кидаете камни и немедленно назад. Немедленно!

…

— Не ждите, пока начнется стрельба.

Парни во все глаза смотрели на среднего роста, молодого для его роли в организации человека — ему не было и тридцати. И тем не менее, это был сам Берк, который в пятнадцать лет застрелил полисмена, а сейчас ему было двадцать девять и он все еще был жив. В Белфасте столько не живут. А кто живет, вызывает подозрения — но Берка никто и ни в чем не подозревал.

Дождавшись, пока парни убегут, Берк подошел к фургончику напротив. На фургоне была реклама ремонтной электрической службы.

— Чейс, присмотри за братом. Все готовы?.. Тогда вперед…

…

Северная Ирландия. Белфаст.

Место, где идет самая долгая и страшная религиозная война в Европе 20 века. Нигде, за все время Холодной войны, не было столь долгого и жестокого гражданского противостояния как здесь, накладывающего отпечаток на все без исключения стороны жизни общества.

Безработица — тридцать пять процентов. Самая выгодная и популярная профессия в городе — стекольщик: если взорвётся в обед, то к вечеру уже будут стоять новые стекла. Дома здесь проектируют повышенной прочности, в расчёте на близкий взрыв. Везде решетки. Километры и километры стен между враждующими районами: вторая по популярности профессия в городе — каменщик. Как только пролетает вертолет или проезжает военный патруль — люди прячутся. В сельской местности настолько опасно, что основные перемещения живой силы — на вертолетах.

Ненависть здесь чувствуется, как пыль в воздухе, как предгрозовое электричество в летней духоте. Здесь быстро учишься правилам выживания во фронтовой зоне — не ходить куда не надо, держать язык за зубами, помнить список праздников с положенными по этому поводу секториальными побоищами. Когда впервые встречаешь местных активистов, сначала принимаешь их за болельщиков футбольного клуба, нормальных людей, которые ищут как выплеснуть свою энергию в субботу. Потом начинаешь понимать, что там, где в нормальных местах просто набьют морду и побьют стекла — тут жгут и забивают до смерти, простреливают колени, просверливают головы — это все делают внешне нормальные люди, которые почему-то дали волю своей безудержной ненависти. Такова Ирландия.

Война в Северной Ирландии была везде — и в то же время нигде. Она могла начаться в любой момент и ее мог начать кто угодно. Вон та женщина с коляской. Водитель проезжающей мимо машины. Группа подростков в подворотне. Кстати, что это они так смотрят?

Поводом для вспышки насилия может послужить всё, что угодно. Парад противоположной стороны, заехавшая не туда машина, торговля наркотиками — да просто у кого-то руки зачешутся. По улицам разъезжали так называемые «психи» — они охотились на своих, кто был подозрителен или не выполнял негласных здесь правил жизни. Дай только повод — и…

Чаще всего не надо даже повода. Повод — сама жизнь. Все, кто мог — отсюда давно уехали. Остались фанатики и те, кому некуда ехать. От богатой ирландской общины в Америке поступают деньги и оружие. Как только это приходит сюда — гремят выстрелы…

И они здесь — солдаты Ее Величества — не более, чем повод. Им всего по двадцать-двадцать пять лет, и их не было даже в мыслях, когда их пра-пра и еще сколько-то там «пра»-дедушки морили голодом и угнетали пра-пра и еще сколько то там «пра»-дедушек тех, кто в них стреляет. Но почему то им надо в страшном вчера — найти оправдание кровавого сегодня. Это им важно. И они это делают, как будто, отвоевав свои шесть северных графств, они смогут переиграть всю историю своего народа…

— Камень!

Их учили — если кто-то видит опасность, он криком сообщает о ней всем остальным…

Проклятые дети.

У них не было ничего против них. Все что они могли — укрыться в расчете на то, что метательных снарядов у детей немного, и они, кинув по паре камней, — убегут.

— Проклятые кокни!

Кажется, побежали… здесь целый лабиринт, множество узких проходов между домами, ничего не поймешь…

— Сэр…

Как то так получилось, что никто не слышал этого выстрела. Просто когда конный капрал позвал своего офицера… не услышав отклика он обернулся, увидел, что его корнет лежит на тротуаре.

— Помогите ему!

Капрал думал, что корнету в голову попал камень. И лишь когда упал бросившийся на помощь солдат, а потом еще один, — он понял, что по ним стреляют…

…

Оружия в Северной Ирландии было много и попадало оно на остров самыми разными путями.

Еще в тридцатые годы местные фении меняли у американских бутлегеров времён Сухого закона автоматы Томпсона на ирландский виски. В пятидесятых в Ирландию попало много оружия с полей отгремевших сражений в Европе. В семидесятых — ирландская община в США закупала винтовки и револьверы и отправляла их братьям по эту сторону океана. В США до 1982 года боевой автомат можно было купить, просто придя в магазин, а до убийства Кеннеди, одного из новоявленных ирландских святых — даже по почте. Бостон, Нью-Йорк, всё Восточное побережье — место где куча ирландцев, там в барах собирали и деньги, и оружие, и отправляли через океан.

Качественный же рост — начался с полковника Каддафи. Романтик — революционер из пустыни, ставший лидером государства, но продолжающий жить в бедуинском шатре — он основал Мафабу, организацию экспорта революции. Это как Коминтерн в первые годы его существования. Если Андропов строго запретил представителям ПГУ КГБ вступать в любые контакты с европейскими террористами (что не исключало поддержки косвенно через спецслужбы стран Восточной Европы, через болгар, немцев, венгров, румын) — то мафаба гостеприимно открыла двери страны, и в бескрайней ливийской пустыне появились десятки лагерей подготовки боевиков. Европейским филиалом мафабы стала румынская Секуритата и ее школы террора во главе с братом президента, генералом Андрутой Чаушеску[3]. ИРА, как самая жестокая, многочисленная и эффективная террористическая группировка в Европе, установила плотный контакт с Каддафи и Секуритатой — и на смену автоматам Томпсона пришли автоматы Калашникова, гранатометы РПГ и тонны пластиковой взрывчатки. Которая, как известно, производилась в Чехословакии и щедро распространялась среди террористов всего мира.

Иногда поставки удавалось остановить — как когда годом ранее был остановлен пароход и там помимо прочего, обнаружили пулеметы ДШК. Но мелкие партии, которые невозможно было отследить, — просачивались.

СССР в этом деле до определенной поры не участвовал — секретарь Горбачёв продолжал дело товарища Андропова, своего учителя. Но секретаря Горбачёва больше не было, в Кремле сидели другие люди, и они отправили в Лондон и Вашингтон послание — перестаньте помогать афганским моджахедам, а не то мы найдем у вас собственных моджахедов и начнем помогать уже им. Послание не было принято во внимание, а напрасно…

…

— Справа, на крыше!

Опытный экипаж не подвел — наблюдатель знал, куда смотреть, и пулеметчик среагировал на окрик наблюдателя мгновенно — развернув в указанном направлении пулемет, он дал длинную очередь. Полетели куски штукатурки, что — то упало с крыши.

— Видишь его?

— Нет!

В этой время фургон с рекламой, стоявший примерно там, где был стрелок — начал резко сдавать назад. Из него не стреляли и оснований применять по нему оружие — не было никакого…

…

— Сэр.

Суперинтендант Стонктон, коренастый, лысеющий, много повидавший, — вылез из бронированного Ландровера, который пропустили за ограждение. В спину закричал какой-то газетчик… шакалы, и эти тут.

— Уберите к черту газетчиков, — бросил суперинтендант, проходя к фургону криминалистов…

— А, Эл. И ты тут.

Эл Хорсман представлял здесь контрразведку. По мнению суперинтенданта — чертовски бесполезный тип.

— Что тут произошло?

— Нападение на патруль, сэр. Двое убиты, пятеро ранены.

Суперинтендант нахмурился. Нападения на патрули были повседневностью — но обычно не было таких жертв, солдаты могли за себя постоять.

И следов взрыва не было.

— Как это произошло?

— Снайпер, сэр.

— Посмотри-ка, что мы нашли, — неизвестно чему радуясь, сказал Хорсман, как будто это он что-то нашел.

Суперинтендант посмотрел на длинное ружье, отдаленно напоминающее автомат Калашникова — но не похожее на него.

— Что это?

— Посмотрите сюда, сэр. Вот это клеймо.

— Государственный оружейный завод в Ижевске. Это не китайская, это русская винтовка. Произведена, судя по номеру всего три — четыре года назад.

Оба помолчали. Они хорошо понимали, что это значит. Русские и раньше поставляли оружие террористам в Северной Ирландии. Но делали это через множество посредников, и никогда не поставляли ничего подобного. В основном в ходу были всякие трофеи, даже времен Войны. А это — боевая снайперская винтовка. И даже клейма не затёрты.

— Это СВД. Снайперская винтовка Драгунова, — сказал Хорсман. — Русские ее даже не всем союзникам передают. Первая СВД, которую мы здесь нашли.

Суперинтендант передал винтовку констеблю.

— Упакуйте это. Она поедет в Лондон.

— Да, сэр.

— А что со стрелком?

— Его не нашли, сэр.

…

— Следы крови… Он выронил винтовку. Пулеметчик успел отреагировать. Его вытащили и… ушли.

— Оповестите больницы. Сколько, говорите, убитых?

— Двое, сэр.

На самом деле, суперинтендант сказал, что говорит ерунду — у ИРА давно были свои доверенные врачи. Но он должен был делать вид, что полиция хоть как-то контролирует ситуацию…

Белфаст, Северная Ирландия. 19 октября 1987 года

Несмотря на то, что война обезлюдила Белфаст практически наполовину — были и те, кто зарабатывал на этой войне. Больше всего, конечно, стекольщики — их услуги требовались постоянно и в самых разных частях города. На втором месте были автомеханики — машины здесь изнашивались больше, потому что во многих местах трубы были вмонтированы прямо в дорогу, чтобы машины снижали скорость. В других местах оставались ухабы от взрывов. Короче, автомеханики в Белфасте были в чести.

Эта контора располагалась на самой границе католического района — но и протестанты ее не трогали. Держал ее некий Зогратос, давно переехавший в Белфаст кипрский грек. Он не отказывал в ремонте никому и не совал нос в чужие дела. Его уважали.

В этот день — в контору к Зогратосу притащили на ремонт машину. Причина ремонта тоже была типично белфастская — машина ехала, кто-то бросил бутылку с бензином. Попала на капот, часть — пролилось под капот, теперь надо было восстанавливать всё, что сгорело. Учитывая, что работа была сложная, к машине встал сам хозяин мастерской — марку надо беречь.

Никто не заметил, как он достал из-под аккумулятора и спрятал в карман записку. Кто бы стал смотреть, кому это все надо?..

…

Той же ночью один из офицеров четырнадцатого спецотдела полиции, известного как The Det — подсадил в одном из протестантских кварталов пассажира.

Офицер этот был агентом глубокого залегания, бывший офицер британской армии — он после отставки получил лицензию таксиста и день-деньской колесил по улицам. Того подвезет и этого подбросит. Таксист — отличная крыша, никто не обращает внимания на таксистов, они есть — и их нет. Надо — остановил такси, поехал. Заплатил. Никто не догадывался, что этот таксист, как и некоторые другие — часть секретной программы наблюдения и поддержки. Таксисты постоянно в городе, они всё видят, если надо — они первыми окажутся на месте. А если что — под сиденьем тайник, там и Р38 найдется, и МР5К и еще много чего. И специальная отметка в удостоверении личности — патрулям запрещено останавливать и обыскивать людей с такой отметкой.

Что касается пассажира — то он был явно подозрительным. Худой, с каким-то лисьим лицом. Черная кожаная куртка. Английский у него был неправильным, с каким-то нехорошим акцентом. И куртка у него была застё гнута…

Его звали Гордон Эдкинс. Он был уроженцем дурного района Лондона, его мать была чешкой, вынужденной бежать с Родины после того как там покатались по улицам советские танки. Отсюда и акцент. Сам он проходил службу в Королевских драгунах, оттуда был откомандирован в БАОР — британскую армию на Рейне. Отсюда и акцент. Уйдя из полка, он несколько раз ездил на историческую родину, якобы за хрусталем. На самом деле — все понимали, что не только за хрусталем. Но и за изделиями из каталога Омнипол.

И совсем немногие знали, что Эдкинс — на самом деле прошел отбор в двадцать второй полк особого назначения, а сейчас — работал на британскую разведку, выдавая себя за того, кем по идее и должен был являться. Мигранта с темным прошлым, которого выкинули из армии и явно не за то, что нахамил офицеру. И того, у кого есть связи за Железным занавесом, и который достанет все, что нужно, если за это хорошо заплатят.

Садясь в такси, водитель назвал адрес в спальном районе, но вдруг передумал.

— Эй, папаша. Давай на Шанкилл-роад.

Таксист покачал головой

— Извини, сынок не выйдет.

— Пятьдесят фунтов, папаша.

— Извини, сынок. Моя задница стоит дороже. Да и тебе вряд ли стоит там показываться. Это нехорошее место даже днем.

— Как знать как знать. Тогда… не остановишь ли у цветочного. Мне надо купить дюжину роз.

Таксист не показал удивления. Хотя удивился.

— Красных роз? Или белых, мистер?

— Алых. Алых как кровь.

— Тогда вы по адресу.

Пассажир понизил голос:

— Я сейчас лягу на пол — не надо, чтобы меня видели в машине. Прокатись по Шанкилл Роад. Увидишь парня, с букетом красных роз, как на свидание вырядившегося, — подсади его.

Таксист ушам своим не поверил

— Парни, да вы охренели. Шанкилл Роад не место, чтобы кататься там в поисках клиента! Где он будет стоять!

— Я не знаю, — пассажир и в самом деле лег на пол, держа на груди Браунинг с длинным, на тридцать два патрона магазином, — но заранее спасибо…

…

К счастью — нужного человека таксист увидел, как только они выкатили на Шанкилл — там вся проезжая часть была в заплатах от взрывов. Он и в самом деле стоял на обочине в кожаной куртке и с букетом цветов и выглядел совершенно по-дурацки.

Таксист притормозил, готовый в любую минуту выжать педаль газа до отказа.

— Вас подвезти мистер?

— Да, если договоримся по цене.

— Всегда договоримся, мистер. Садитесь.

Тип с букетом сел назад, не обращая внимания на лежащего на полу человека.

— Привет, Френки.

…

Командир Белфастской бригады был невозмутим. Никто не знал о том, почему он пошел на сотрудничество с британской разведкой. Многие подозревали, что его дело было схоже с делом Евно Азефа, русского террориста начала века, тоже сотрудничавшего с полицией. Он выдавал полиции тех, кто был его конкурентами в мире террора и продолжал убивать — в числе убитых министр и Великий князь. До сих пор заинтересованные люди спорят: вербовка Азефа принесла больше вреда или пользы?

Впрочем, у русских семнадцатый год сделал все споры бессмысленными.

— Какого черта?

— Что-то не так?

— Какого черта вы не предотвратили атаку?! Я же сообщил вам вовремя.

Лежащий на полу человек сделал неопределенный жест. Рукой с пистолетом

— Сиди спокойно Френки. И не кричи так. Тебя с улицы слышно.

Френки Берк сел смирно.

— Политика, да? Вам нужны были те смерти. Чертовы ублюдки, вы даже нашу борьбу умудрились поставить себе на пользу

— Ну, это как посмотреть, Френки. И на твоем месте я бы следил за языком. Длинноват он у тебя что-то…

Командир Белфастской бригады нервно облизал губы.

— Что дальше? Фараоны рыщут по домам. МакГиннеса накрыли.

— Туда ему и дорога. Слишком много пил и слишком много болтал. Мы кстати, сейчас внедряем человека к вам. Мы сообщим о нем тебе, и ты сможешь раскрыть шпиона.

…

— Ты так и не узнал про русские поставки?

— Нет.

— Это плохо. Наводит на мысли.

— Какие мысли? Я же говорил, этим занимаются братья Хорнелы. Младший, Горди — чертов коммунист, он в Москве учился. Только они и знают.

— Мы проверили. Таких данных нет.

— Черт, я что, по-вашему, вру?!

— Успокойся. Не надо кричать.

Берк закурил сигарету. Таксист поморщился — он не любил, когда в такси курили.

— Это другие люди. Они себе на уме, смотришь — и не знаешь, о чем они думают. Отвернешься — он первый тебе пулю в спину всадит. Долбанные коммунисты.

— Вот видишь, ты все правильно понимаешь. Коммунисты — это общая угроза для вас и для нас. Она важнее чем то, что делаешь ты и делаю я.

— Да у вас в правительстве половина — коммунисты.

— Не стоит преувеличивать. В Европе так и есть. Но не у нас. Значит, ты пока не нашел канал.

— Нет, — Берк жадно курил, — знаю только одно — поставки небольшие. Две-три винтовки, не более.

— Даже две-три винтовки Драгунова для Белфаста чересчур много, как мы в этом убедились. Канал надо найти. Если не можешь сам — сдай нам братьев. Мы найдем.

— Какого черта? Если их сдать — начнут подозревать меня. О братьях знают от силы пять человек. Считая меня.

— Тогда найди сам. Может, товар выгружают с подводных лодок?

— Не знаю. И… вот еще что. Когда я видел Тома Хорнела, он сиял, как новенький пенни. Говорил, что в следующей поставке будут управляемые ракеты. Ими можно сбить самолет.

— Ракеты? Вот видишь! Теперь это становится еще более важным делом.

— Остановите их. Хорнел будет избран в высший совет ИРА, если доставит ракеты. Если это произойдёт — движение перехватят коммунисты.

Истамбул, Турция. 20 ноября 1987 года

Каждой разведке, даже враждующей — нужно бывает время от времени поговорить с теми, с кем она враждует. Желательно в нейтральном месте и без свидетелей. Американцы для таких дел с русскими обычно используют Вену или Хельсинки. С англичанами — почему-то так получилось, что городом для встреч стал Стамбул. Город ветров…

Стамбул — город на Босфоре, столица четырех империй, город с непростой судьбой. Русские сюда шли — да не дошли, надорвались. А вот англичане дошли — годы 1919, 1920 — турки вспоминают как годы лютого, беспросветного национального унижения. А англичан в городе не любят до сих пор.

Тем не менее, Турция давно была членом НАТО и должна была в будущем стать членом Европейского объединения. Кемаль Ататюрк, родившийся в Салониках сын мелкого чиновника — поставил бывшую империю на дыбы, разом отказавшись от всего прошлого ради европейского будущего. Ататюрк — это запоздалый турецкий Петр Первый. А на его памятнике — внизу расположены меньшие по размеру статуи его соратников и тех, кто помогал ему поднимать Турцию из руин. Среди них — фигуры Климента Ворошилова и Семена Аралова, первого советского военного представителя в Турции. Англичан на памятнике основателю современной Турции — нет ни одного…

Британец прибыл в город первым. А может и не первым — он не знал, каким путем будет добираться русский визави и ему было в общем-то плевать. Он сам летел обычным гражданским рейсом через Франкфурт. Самолет был полон — бизнесмены, разбогатевшие турецкие гастарбайтеры, желающие похвастаться своим успехом перед родными. На него никто не обращал внимания, хотя все его считали своим.

В нем не было ни капли турецкой крови — хотя он был похож на любого обитателя Средиземноморья. Черные глаза немного навыкате, черные чуть вьющиеся волосы, кожа темнее, чем у обычного англичанина — скорее, как у индуса. Внешность он унаследовал от бабки, гречанки. И город был ему не чужим — потому что именно здесь в 1920 год прогуливающийся по набережной — тогда она еще не звалась «авеню Кеннеди» британский морской офицер вдруг увидел потрясающе красивую турчанку, одетую на европейский фасон. Он попытался заговорить с ней на своем жалком турецком, и услышал в ответ на превосходном английском с произношением Челтенхем Ледиз Колледж: «Можете не стараться, мистер, у вас все равно ничего не выйдет». Это и была его бабушка, дочь богатого греческого купца, учившаяся в Великобритании…

На выходе из аэропорта он не стал заказывать такси — а вместе со всеми бедняками сел в долмуш, на нем и доехал до Стамбула. Там он пересел еще несколько раз, пока не оказался на площади Таксим — довольно убогом подражании европейским площадям. Она была известна лишь тем, что несколько лет назад снайперы-националисты открыли здесь огонь по митингу оппозиции.

Еще тут разворачивался трамвай, идущий по историческому центру.

Англичанин сделал вид, что рассматривает архитектуру — хотя и рассматривать тут особо нечего было, а через несколько минут его окликнули:

— Ахмади! Дружище, ты ли это?!

«Ахмади» был его оперативный позывной в Омане.

Они обнялись, поцеловались по-турецки — то есть просто соприкоснулись щеками. Встречавший его офицер был высокопоставленным сотрудником турецкой военной разведки. Одновременно он сообщал британцам новости из мрачного мира правофашистской диктатуры Эврена в обмен на паспорта и деньги на начало новой жизни в Англии, когда дела пойдут совсем плохо…

— Я. Кто же еще…

— А ты не изменился.

— Зато ты…

Турок хлопнул его по животу.

— Кто плохо кушает, тому доверять нельзя!

— Даже так…

— Пойдем, прогуляемся…

Они пошли вниз по проспекту Истикляль к Галатскому лицею. Тогда на этой улице еще не было так людно, и магазинов столько не было. Это была одна их визитных карточек бывшей турецкой столицы — самая европейская улица города. Турецкое выдавали только типичные для турков выдающиеся деревянные закрытые балкончики — они назывались киоски, турки в них любили отдыхать.

— Я встречаюсь с русскими. У тебя всё готово?

— Конечно, друг.

— Можешь проследить, только ради Бога не трогай.

— Сделаем…

— Что нового здесь?

— Ничего, — вздохнул турок, — знаешь, Турция — это страна, в которой за десять лет меняется всё, а за сто — ничего.

— Как твой сын?

— Хочет стать футболистом… вах… позор на мою голову…

— Пусть приезжает к нам. У нас есть футбольные академии.

— О чем ты говоришь, друг?! Я хочу чтобы мой сын пошел по моим стопам — а не пинал мяч.

— Аллаху виднее.

— Аллаху виднее, только чем я его так прогневал…

Они прошли мимо Галатского лицея — лучшей светской школы в Турции. Тут улица делала резкий поворот — и шла к Тунелю.

— Послушай, дружище. Ты помнишь, Кямрана?

— Да, разумеется.

— Как закончишь, загляни к нему. Я тебе покажу кое-что.

— Что именно?

— Допросы русских. Точнее, грузин. У нас сейчас каждый день: что ни день, так переход границы. Один к себе столько золота примотал, чуть не утонул.

— Что говорят?

— Говорят, плохо все, русские грузин больше не любят, расстреливают. Этот Георгадзе никому дыхнуть не дает, воровал — смерть. Вах…

— Хорошо, загляну.

…

Вещей у англичанина не было. Он зашел на верхнюю станцию Тунеля — или закрытого фуникулера, ведущего вниз, к самому Босфору. Дождался вагона, попытался понять, кто его провожатые. Турки работают топорно, двоих он спалил. Под его пристальным взглядом они смутились.

Диктатура, однако. Профессионализму не способствует.

Выйдя внизу, он медленно пошел к пристани. Тут ловили рыбу, тут же ее жарили и продавали в разрезанной пополам булке. Народ ждал паром, чтобы перебраться в азиатскую часть Босфора. Моста через Босфор так пока и не было…

— Эфенди, вкусная рыба. Эфенди…

Англичанин остановился. Наглец держал его за рукав

— Сколько хочешь за свою рыбу?

— Всего три миллиона лир, эфенди[4].

— Что-то дорого, маленький разбойник

Мальчишка вдруг сунул англичанину булку с рыбой.

— Тогда бери бесплатно, эфенди… — негромко сказал он. — А вон на том пароме тебе и чая бесплатно нальют.

Англичанин пристально посмотрел на маленького зазывалу, потом пошел в направлении паромной пристани.

…

Турецкие паромы — неотъемлемая часть стамбульской жизни и мало в каком городе движение по воде такое же интенсивное, как здесь. Стамбул расположен на двух берегах Босфора, западный — это еще Европа, восточный — уже Азия. Город как бы расползался вдоль берегов на многие мили, карабкался на склоны босфорских холмов — и потому речные паромы были одним из самых быстрых и удобных способов добраться из одного конца города в другой, особенно с учетом того, что в городе не было метро. Сами турки пользовались паромами повседневно, набивались на маленькие старые кораблики до отказа, нижняя палуба была закрытой, верхняя — открытой. Пока едешь, можно поразмышлять, полюбоваться игрой солнца в волнах, посмотреть на чаек и дельфинов…

Англичанин заплатил за проезд полмиллиона лир, не спеша протиснулся к лестнице, поднялся на вторую палубу — там были длинные, деревянные скамьи, отполированные до блеска за многие годы. На той, что опоясывала палубу — сидел неприметный человек, похожий на итальянского актера Витторио Меццоджорно[5] из «Трех братьев». Глядя на этого человека, сложно было назвать его национальность и даже возраст — он был средним, а потому — почти безликим. Одет он был по-европейски, из турецкого на нем была только плотная кожаная куртка поверх пиджака.

— Чая, эфенди? — рядом возник официант, с подносом, на нем были парящие, маняще теплые грушевидной формы стаканчики с чаем.

Англичанин взял себе чая, подошел ближе.

— Я присяду?

— Ради Аллаха. Это место для всех.

Англичанин присел, держа в руке турецкий грушевидной формы стаканчик с яблочным чаем. Чай был горячий, он хорошо согревал на холодной верхней палубе. Дул ветер, над пароходиком вились назойливые чайки

— Хорошо согревает. А вы почему не пьете чай?

— Мне не холодно.

— Ну, да… русский медведь из Сибири.

— Я родился в Севастополе.

Англичанин допил чай. Сделал знак чтобы принесли еще два.

— Закажу и на вас. А пока мы бы хотели получить объяснения.

— По какому поводу?

Англичанин достал из просторного кармана фотографию и передал ее русскому.

— Это изъяли в Белфасте. Из нее были застрелены два британских солдата.

— Как жаль…

— Это не ответ.

— Почему же, ответ.

Англичанин никак не мог нащупать нить разговора.

— Вы начинаете войну против нас?

— Нет.

…

— Вы ее начали первыми. И ведете.

— То есть?

— Афганистан. Вы же поставляли туда снайперские винтовки. И ракетные установки «Милан», которые вы поставили, чтобы не связываться с американскими образцами. Но «Стингеры» вы поставили американские, потому что ничего подобного у вас не было.

— Это американские поставки.

— И ваши тоже. Какого черта? — взорвался англичанин — я не поверю, что вы не знаете. У нас нет денег на то, чтобы спонсировать такие акции. Мы — не вы! Нам не дают столько, сколько мы попросим.

Русский сделал примирительный жест рукой.

— Мы понимаем. И тем не менее, Дэвид, реальность такова — в Афганистане гибнут наши солдаты. Это происходит потому, что оппозиция получает помощь деньгами и оружием. Мы так же будем оказывать помощь деньгами и оружием всем, кто попросит.

…

— Если хотите, чтобы этого не было — пусть ваша миссис Ти надавит на Рейгана. Иначе это будет продолжаться.

Англичанин помолчал, пережидая гнев. Потом сказал:

— Ты понимаешь последствия, Юрий. Я думал, вы умнее.

— Последствия…

Русский потянулся в карман, англичанин напрягся. Но русский достал только кусок булки, и начал крошить его для чаек. Чайки ловили хлеб, который русский им бросал на лету.

— Знаешь, в чем разница между вами и нами, Дэвид? Долгое время мы пытались доказать, что мы — цивилизованная страна, что с нами можно иметь дело. А вы ничего не пытались и не пытаетесь доказать, поскольку ваша цивилизованность предполагается, так?

…

— Потому мы, пользуясь футбольной терминологией, играли по правилам. В то время как вы — нет. От того мы пропускали мячи. Но это закончилось. Мы больше не пытаемся выглядеть цивилизованной страной. И нам плевать, что о нас подумают. Нам больше нечего терять. Детанта больше нет. Доверия больше нет. Есть только Черный тюльпан. И пока он есть — вы тоже будете терять своих сыновей. Как мы теряем своих.

— А ты уверен, что вам нечего терять? — зло сказал англичанин

— Намекаешь на то что организуешь теракт у нас?

— Я этого не говорил.

— Но намекнул. Что ж, попробуй. Скорее всего, у тебя ничего не получится. Но если даже и получится…

…

— Знаешь, у меня есть сын. Он живет с матерью в Ленинграде. Он комсомолец, но покупает на черном рынке пластинки Битлс и слушает их.

— Я мог бы привезти, если бы ты сказал.

— Знаю. Но не в этом дело. Поколение моего сына не видит в вас врага. Оно видит только джинсы и Битлс. Может, хорошо если увидит?

Москва, Ходынское поле. Основное здание ГРУ ГШ. 20 июля 1988 года

— Долбо…ы.

Короткое слово… русский язык полон такими вот богатыми смыслом словами, способными передать целую гамму чувств и эмоций одним словом.

— Как вам только в голову такое, б… пришло.

— Другого выхода не было, товарищ полковник.

— Был приказ, твою мать! И ты его нарушил! Ты и Бахметьев! Но про него отдельный разговор, а сейчас речь о тебе.

— Другого выхода не было, — упорно повторил Николай.

Цагоев ударил кулаком по столу

— Ты хоть понимаешь, е… твою мать, что стоит на кону?! Что вы поставили на кон своими действиями? Посольство! Торгпредство! Со всем обозом, бабы, б…, дети! Ты хоть понимаешь, что они теперь у Саддама в заложниках! Из-за вас!

— Саддам Хусейн предал нас, товарищ полковник. Он продался американцам. И он — фашист. Настоящий фашист и предатель. Когда мы поняли это, в Багдаде уже шла высадка американского спецназа. Если бы мы не вывезли генерала Рашида, у Советского союза не осталось бы друзей в Ираке. Живых — друзей.

— Ты должен был выполнять приказ! Какого… Ладно. Сиди здесь. Никуда не выходи. И молись, чтобы Чукоткой отделаться. Потому что за такое к стенке ставят.

— Товарищ полковник…

— Ну?

— В Ираке — что?

— В Ираке — ж…! Часть армии на стороне Рашида, часть — за Саддама, часть — ни за кого. Иранцы начали наступление. Саддам держит сифару[6] нашу под прицелом, требует выдать ему Рашида. Как будто мы его контролируем… Молчишь? Правильно. Раз сказать нечего.

— Есть что сказать, товарищ полковник.

— Ну?

— Рашид — коммунист, армейский коммунист. И я тоже. Я поступил, как коммунист.

Цагоев ошеломленно молчал. Потом — собрал папку, достал из ящика стола другую, запер стол на замок.

— Сиди здесь.

…

Цагоев появился часа через три, когда Николай уже устал ждать. Лицо у него было какое-то… то ли хитрое, то ли злое.

— Значит, так… — Цагоев говорил отдельными словами, как камни в пруд бросал, — в отношении твоих действий в Багдаде. Коллегия сочла твои действия… обоснованными. Соответствующими складывающейся обстановке. За неавторизованную активность принято решение ограничиться строгим выговором. Который я тебе сейчас и объявил.

Цагоев сел на свое место, зачем то посмотрел в окно, которое никогда не открывалось.

— Повезло тебе, дураку. За то, что ты натворил — полагается вышка, да сейчас такая каша там заварилась. И генерала Рашида ты вывез… очень кстати, без него у нас совсем бы козырей не осталось. Так хоть что-то. Все, б…, просрали, сейчас там второй Афган будет.

Цагоев добавил несколько слов на своем языке. Скворцов встал.

— Прошу разрешения вернуться в Ирак!

— Чего?.. Куда тебе, идиоту, в Ирак? Засветился ты там хлеще некуда, саддамовская охранка тебя всю жизнь теперь искать будет, и моли Бога, чтобы не нашли. Б… Заварил кашу, не расхлебаешь. На Ближнем Востоке теперь тебе появляться нельзя ни под каким видом. Пока Саддам жив, по крайней мере. Здесь тебе тоже лучше не маячить. У тебя как с языками?

— Английский, немецкий, японский…

— Это откуда такая роскошь?

— Родители в Японии в посольстве работали.

— А остальные?

— Английский, немецкий — в школе. Школа для детей дипработников, там два языка учили.

— Немецкий значит. Помнишь?

— В пределах. Если надо, подучу. Это, как на велосипеде…

— Велосипедист хренов.

Цагоев задумался, потом достал из ящика стола прошитую и опечатанную телефонную книжку, пролистал ее, нашел нужный номер. Взялся за телефон.

— Ерофеич, ты? Цагоев беспокоит. Да, богатым буду. У тебя что есть по твоей линии? ГДР желательно. Ну, как?.. В пределах школьной… Да, из моих, Афган прошел. Да? Ну, спасибо, век не забуду.

Положил трубку

— Долечивайся. Пройдешь медкомиссию. Признают годным, явишься в штаб ОВД, к полковнику Сметанину. Он тебя оформит в штаб ГВСГ. От организации Варшавского договора. Там скажут, что делать. Имей в виду, коммунист. Там выскочек не любят. Инициативников тоже. Инициатива имеет своего инициатора, слыхал? Там не Афган, законы совсем другие. Рыпнешься — в момент прищучат. Народ там гнилой, с активистами разбирается в два счета. Все на квартиру зарабатывают, и лишние проблемы никому не нужны. Полетишь обратно невыездным, с такой сопроводиловкой, что ни одна тюрьма не примет. Я тебя предупредил.

Николай, не понаслышке знавший нравы советского дипломатического сообщества, лишь кивнул

— Разрешите идти?

— Иди…

Когда дверь за Скворцовым закрылась, Цагоев с горечью сказал

— Дурак, б… Сломают дурака не за понюх табака…

Хотя он когда-то и сам был таким же.

Подмосковье. Санаторий МИД СССР. 30 июля 1988 года

А отец с матерью, похоже, разводятся…

Нет, он и раньше подмечал… Просто раньше — пока ездили по заграницам, разводиться было нельзя, иначе в следующий раз не выпустят. Облико морале и все такое… советский МИД отличался ханжеством и дуболомством в этих вопросах. Развёлся, значит, морально неустойчивая личность, почти не советский человек. И он был еще слишком мал, чтобы понимать истинную подоплеку отношений родителей. Но сейчас он видел то, что он видел — двух чужих людей, пытающихся как-то ужиться вместе ради карьеры, квартиры, возможностей поездок за границу… да и просто ради того, чтобы не осуждали окружающие.

Нет, он никогда не видел, чтобы отец бил мать или что-то в этом роде. Просто это отчуждение бросилось в глаза именно сейчас, когда он вернулся домой из разгромленного Афганистана, из пропитанных кровью песков Ирака… он вернулся, и понял, что у него есть квартира. Не дом.

Он поехал с родителями на какие-то «шашлыки» в поселок МИДа — дачный поселок Союз. Раньше туда было не попасть, но сейчас нравы стали свободнее, да и не сезон. Все в Крыму. Так-то. У матери и у отца были две отдельные компании, мужчины жарили шашлыки, женщины — говорили о командировках мужей, о том, кто что купил, привёз, продал, что можно купить на чеки — открыто, уже не стесняясь. Николай чувствовал себя чужим и там, и там… Хотя он знал, для чего его позвали сюда, и для чего столь настойчиво мать требовала, чтобы он сходил в парикмахерскую, а потом примеряли костюмы отца…

Смотрины…

Как и во всех министерствах — в МИД его работники представляли собой закрытую касту, попасть в которую было очень и очень непросто. Эти люди заканчивали одни и те же учебные заведения, они говорили на одном и том же языке, полном намеков и недомолвок, понятных только своим, они одинаково одевались, получали одни и те же наборы, моментально находили свое место в иерархии, будь то посольство или отдел МИД, мечтали об одних и тех же должностях. Многие из них отправлялись в командировки, ничего не зная и не желая знать о стране, в которую они направляются, а то и презирая ее — просто загранкомандировка была вожделенной мечтой каждого, так как там платили чеками. Чеки, кстати, были трех типов — капстрановые, соцстрановые, и специальные, какими платили например офицерам в Афганистане, с чертой.

Многие из них не могли достойно представлять свою страну, потому что не верили в нее и втайне презирали…

Но он был одним из них просто благодаря своему происхождению. Достоин, пока не доказано обратное…

Короче говоря, это были смотрины. Дети дипломатов, дочери и сыновья. Понятно, что родители хотели, чтобы дети тоже стали дипломатами и их выпустили в вожделенную заграницу. Конечно, не всем повезет представлять государство рабочих и крестьян в капстранах, таких как Великобритания. США, ФРГ или Франция. Но и страны второго, и даже третьего мира — неплохо. Потому что там свобода торговли, даже в африканских странах, и там можно купить то, чего не купишь в «великом и могучем». По коридорам МИД ходили легенды, наподобие той, как имярек вывез чемодан кипятильников, которые тут стоят гроши, а вернулся, чуть ли не с чемоданом алмазов, которые там под ногами лежат…

Но на пути в вожделенное Закордонье стояло много умело расставленных ловушек. И правильное происхождение с образованием — тут не главное. Точнее, это надо — но не только это. Выбор спутницы или спутника жизни — не менее важен: неженатому за границу поехать невозможно, не выпустят — а вдруг он невозвращенцем станет? Если у второй половинки проблемы с анкетой — тоже не поедешь, будешь в лучшем случае штаны протирать в каком-нибудь департаменте МИД. И если ошибся — второй попытки уже не будет. Разведённому — тоже не дадут разрешение на выезд — морально неустойчив.

И потому-то мальчики и девочки из дипломатических семей — как сапёры, ошибаются в выборе только один раз. Абсолютное преимущество имеют те, родители которых уже побывали в загранкомандировках — если их выпустили, значит, точно проверяли, никаких проблем с анкетой нет. Но выбор был небогат, выпускали из Союза далеко не всех…

Николай с этой точки зрения был не худшим вариантом. Пусть и военный, но родился в правильной семье и сам уже выезжал за границу. Потому-то так и суетилась мать… и не было в этом во всем суетливом мельтешении — ни любви, ни чести, как он их понимал. А понимать их — он начал в другой стране, много лет назад…

Япония. Токио. Много лет назад

Токио, просыпающийся многомиллионный мегаполис. Раннее утро. Луч света ползет по вылизанному до матового блеска полу додзе.

Сенсей сидит на полу. Перед ним — восемь учеников, все — мальчишки. Выделяется один из них — явно европейскими чертами лица.

Луч доползает до первого из учеников.

— Хаджиме!

Все выполняют традиционный поклон. В углу — фотопортрет пожилого японца. Это Морихей Уесиба, основатель современного каратэ.

— Ре!

Все пацаны — одним движением вскакивают в стойку…

…

— …Я знаю, ты должен нас покинуть.

— Да, сенсей.

Парнишка с европейскими чертами лица стоит перед сенсеем. Чуть в стороне его друг — он его сюда и привел. Началось все с того, что они подрались в школе — и маленький японец победил сильного, владеющего приемами странного рукопашного боя под названием «самбо» гайджина. Драка, как обычно и бывает в этом возрасте, — переросла в дружбу.

Учитель и ученик говорят на английском — сенсей выучил его в лагере для военнопленных. Он прикинулся обычным шофером, возившим полковника — американцы так и не поняли, кто на самом деле попал к ним в плен.

Учитель достает письмо.

— Когда вернешься в свой город, отнеси это письмо в японское посольство. Спросишь господина Секу Асегуру, отдашь ему письмо, он продолжит твоё обучение.

— Спасибо, сенсей, — парнишка кланяется

— Господин Секу Асегуру лучший сенсей, чем я, он научит тебя большему, чем когда-нибудь смог бы дать тебе я, но кое-что ты должен запомнить. Энергия, вызванная бу — боевыми искусствами — это как вода. Ты можешь налить ее во флягу. Можешь разлить. Можешь выпить сам, а можешь угостить водой страдающего от жажды. Решать тебе…

…

— И еще. Бесчестие — как шрам на дереве — с годами он становится всё больше и больше. Избегай бесчестия.

Двое парнишек кланяются и уходят — японец и советский. К сенсею подходит один из его «продвинутых учеников», который ждет экзамена на черный пояс, а сейчас живет в доме учителя и сам ведёт несколько детских групп. На лице его недоумение…

— Со всем уважением, сенсей…

— Говори, Ито, я же вижу, что ты хочешь что-то сказать.

— Сенсей, зачем вы научили этого маленького русского? Он же коммунист, он наш враг.

Сенсей качает головой.

— Ты так ничего и не понял, Ито. Можно получить черный пояс, можно получить высокий дан, но стать самураем — это совсем иное.

…

— Главный враг самурая — это не советские, не христиане и даже не враги его хозяина, как сказано в некоторых книгах. Главный враг — бесчестие.

…

— Маленький русский пришел сюда, в зал, потому что дети в этом возрасте инстинктивно понимают, что такое честь и что — бесчестие. Коммунистические варвары не знают что такое честь, и это прискорбно. Он пришел сюда, чтобы узнать, и если я хоть немного помог ему стать самураем — значит, я сделал большое дело для Японии. Не только японец может быть самураем, запомни это. Самурай — это не национальность. И даже не владение бу. Не всякий, кто владеет бу — самурай, хотя все самураи владеют.

— Но господин Секу Асегуру, к которому вы дали письмо — не самурай[7]! Он из северных провинций, он…

Учитель внимательно смотрит на ученика, и тот осекается

— То-то же. Убери зал. Сегодня уборка на тебе.

Подмосковье. Санаторий МИД СССР. 30 июля 1988 года. Продолжение

— Николай, ты чего тут сидишь? Пошли к нам, шашлык уже готов…

Отец — взял его за руку, повел за собой. Шепнул по дороге:

— Веди себя нормально. Ради матери…

Шашлык действительно уже разбирали. Это были люди, которые были знакомы с детства… Свой круг, своя среда. Люди, для которых вершина жизненного успеха — это место в МИДе или Внешторге, которые хвастаются друг перед другом своими заграничными поездками и тем, что в них удалось купить. Эта жизнь должна была быть и его жизнью. Но не стала. Возможно, потому, что когда-то, в Токио ему сказали: путь самурая — смерть.

— А воину-интернационалисту оставили?

— А как же!

Николай поморщился… он никогда не считал себя воином-интернационалистом, и не искал себе никаких льгот и особого отношения. Да и война эта… Какой к черту интернационализм? Интернационалистов там… Обычная это резня. Восточная, пахнущая кровью и дерьмом…

Шашлык был хорошим — все-таки профи готовили. Под коньяк — «Курвуазье», не что-то там… заговорили о политике…

— Позвольте, Игорь Ильич, позвольте. Мы не можем, просто не имеем права поддерживать Хальк. Ну и что что они сильнее? А где ваша большевистская принципиальность?

Дурак… в ж… там вся большевистская принципиальность. Все твои слова про большевистскую принципиальность здесь — это просто красивые фразы в разговоре, а там — обгорелое мясо на рыжей от огня броне.

И те пацаны, которые там остались, — в гробу видали твою большевистскую принципиальность.

Николай встал.

— Ты куда? — моментально насторожился отец.

— Живот… скрутило.

Пошел к двухэтажным коттеджам — дамы отдыхали там, это мужчины пошли на свежий воздух мясо жарить. Горели окна… перед самым домом он скрал шаги…

— Ну… вот и жених твоей Лилечке. Старший лейтенант; немного подтолкнуть — генералом будет…

— Нет… нет, Ириш, нет. Ты его глаза видела? Сидит, молчит…

— Может, и хорошо. А то иные как начнут говорить — так лучше, чтоб молчали…

— Нет… нет. Этот интернационалист еще нас ночью вырежет. О чем только думала Люба, сына в армию отпустила. Денег врачам пожалела?

— Ты про Настю слышала? У Караваевых старшая?

— Нет.

— За еврея замуж вышла…

Не заходя в дом, Николай пошёл к дороге. Где автобусная остановка — он запомнил еще по дороге сюда.

Москва, Кремль. Заседание особой рабочей группы по подготовке экономической реформы. 30 июля 1988 года

В это же самое время — председатель Президиума Верховного совета СССР, товарищ Алиев — в своем кабинете в Ясенево принимал человека. Разговор, как ни странно, тоже шел о наболевшем — об экономической реформе.

Посетитель у главы государства был тоже непростой. Дмитрий Васильевич Валовой — доктор экономических наук, редактор правительственного журнала «Экономический вестник», первый заместитель главного редактора газеты «Правда», редактор экономического отдела «Правды», член Комитета народного контроля СССР. Несколько лет назад он написал записку в которой предсказал, что до 2000 года СССР рухнет ввиду проблем с экономикой. Это было при Брежневе, записку положили под сукно, а Валовой приобрел себе влиятельного врага в виде Бориса Гостева, заведующего отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС. Но сместить зам главного редактора «Правды — у Гостева сил не хватило.

Третьим собеседником был академик Степан Ситарян.

— Проверили?

Ситарян поежился. Он всегда ощущал себя не в своей тарелке в присутствии Алиева. И не только потому, что Алиев был генералом КГБ, но и потому, что имел обширный хозяйственный и управленческий опыт и что-то скрывать от него, приукрашивать, а тем более лгать Гейдару Алиеву было очень опасно. Он сочетал в себе качества генерала КГБ и опытного управленца с большим хозяйственным опытом, много лет управлявшего целой союзной республикой. Подобного человека на верхушке не было со времен Берии, а от самой этой фамилии — многих до сих пор бросало в пот. Алиев кстати об этом знал, он даже читал дело Берии…

— Всё проверили, Гейдар Алиевич.

— И?

— Оказалось даже хуже.

Алиев сцепил пальцы в замок.

— Сколько?

— Около сорока.

Всё. Приехали.

Речь шла о том, что Валовой в записке называл двойным счетом. Все было проще простого — например, Камский автомобильный завод делает автомобиль Камаз и его госцена, к примеру, — пятьдесят тысяч рублей. Всё хорошо. Но дальше он идет на другой завод, в Нижнекамск, там на него вешают кузов стоимостью десять тысяч рублей — и теперь он стоит шестьдесят тысяч. Вроде бы все правильно: пятьдесят плюс десять — равно шестьдесят. Правильно, да не совсем — дело в том, что произведено продукции на шестьдесят тысяч, а фонд оплаты труда, который считается в процентах от объема выпущенной продукции — будет как за сто десять.

Казалось бы незначительный изъян — но порой безо всякого на то смысла полуфабрикат передают с одного завода на другой по три-четыре раза, чтобы накрутить себе ФОТ, получить премии — и все это расходы, начиная хотя бы с того что самосвальный кузов можно и на основном конвейере поставить, не надо машину в другой город гнать. Но гонят. Потому что кушать хочется всем. Вот так и выполняют задания партии и правительства.

А сорок — это сорок процентов дутых цифр. То есть по бумагам создана добавленная стоимость, все эти цифры включены в выполнение плана, кто-то зарплату получил, премию. А на деле — добавленной стоимости нет, платить — не за что. Но платят! Сорок процентов зарплаты — платится ни за что.

То есть, сорок процентов советского ВВП — это, выражаясь словами антисоветчика Солженицына, — туфта. И, что страшнее всего, Солженицын, получается — прав.

А потом удивляемся — почему нет товаров на полках? Да потому что они не произведены!

Или вот еще, из жизни экономики развитого социализма. Придумали на одном заводе часть деталей в станке заменить с дорогих цветметных — на дешевые пластиковые. Новый пластик изобрели — больше не надо тратить медь, и станок даже лучше работает. Сделали?

Нет! Потому что план рассчитывается в рублях, и если снизить себестоимость станка, то ты не получишь не только премию — но и часть зарплаты. И план не выполнишь. Потому что произвел в штуках столько же — а в деньгах меньше.

Вот и получается, что советская экономика заточена не на экономию, а наоборот — на максимальное расточительство. Чем хуже тем лучше!

Или. Один и тот же завод — производит шины для Белаза и для Жигулей. В шинах для Белаза трудозатраты допустим один процент от стоимости, а в шинах для Жигулей — пять. А сырье одно и то же. Что сделает директор ради получения премии?

Правильно! Произведет побольше шин для Белаза, которые никому не нужны и которые лягут на склад, и недодаст шины для ВАЗа — а тот остановит конвейер. Накажут этого директора? Нет! План в рублях он выполнил!

А самое плохое — что чаще всего товарами с большой стоимостью труда в них — являются как раз самые простые потребительские товары — вилки, чашки, ложки, прищепки — которые гигантов советской индустрии просто заставили делать. Они и делают — из-под палки. Двадцать, тридцать процентов плана по ним выполнят — и ладно. Доберут колесами от Белаза, омертвят государственные средства, получат премии…

А на полках пусто.

Или — строители. Вышли на объект, смотрят по смете. Какие работы самые затратные с точки зрения материалов и менее затратные с точки зрения труда. Например, обычно самое материалоёмкое и наименее трудоёмкое — это выкопать котлован. Дальше идет каркас здания и коммуникации. А самое трудоёмкое — это отделка. Вот и делают советские строители всё для получения премии — вышли на объект, котлован выкопали, коробку поставили — и бросили.

Деньги освоены. Зарплаты и премии получены. А объект не введён. Просто коробка стоит. Некоторые, у кого совесть еще осталась, — достроят потом, потихоньку. А кто-то просто бросит — достраивай, заказчик, хозспособом. То есть сам.

И главное — все формально правы. Ну, почти.

А деньги омертвили.

И такого вот долгостроя — по всему Союзу.

Вот как с этим быть?

Дмитрий Валовой — не сидел сложа руки, он писал записки всем, от Брежнева до Горбачёва. Копия последней — легла на стол Алиеву с другой адресацией — Горбачёву. Горбачёв, получив записку, переправил ее Рыжкову, тот благополучно «похоронил» ее…

Одним из важнейших оценочных показателей должен быть объем реализации с учетом выполнения договорных обязательств. Это главный рычаг реализации основного экономического закона социализма, и по существу, он является «пульсом» экономики. Могут сказать: этот показатель и в настоящее время стоит па первом месте и является важнейшим. Так-то оно так. Но он только формально стоит (а точнее, прозябает) на первом месте. Он подобен английской королеве или японскому императору, которые формально провозглашены главами государств, а реальной власти для этого не имеют. Срыв задания по важнейшей номенклатуре и неполное выполнение хозяйственных договоров на экономику предприятий не оказывают должного влияния. Если выполняется план по реализации, то вступает в силу принцип: победителей не судят! А если недовыполняется объем в рублях, то, как уже отмечалось, это больно бьет по экономике на предприятии: падают темпы роста производства и производительности труда, уменьшаются фонд зарплаты и отчисления в экономические фонды.

Надо сделать объем реализации с учетом договоров полноправным оценочным показателем, но этот объем должен определяться не на базе достигнутого уровня, а соответствовать общей сумме договорных обязательств. При этом очень важно в учете реализации ликвидировать «двойное» дно — когда обязательства по договорам срываются, а план по реализации выполняется. Эти показатели надо органически соединить. Сумма недопоставок по договорам, как правило, должна быть идентичной недовыполнению объема реализованной продукции.

И в качестве экономического термометра, показывающего, нормально ли идет процесс увеличения вновь созданной продукции, целесообразно использовать чистую или условно-чистую продукцию. Если предприятие срывает договорные обязательства, то само собой разумеется, что оно нуждается в «лечении». Надо установить «диагноз» и назначить курс «лечения». А если у него хороший пульс, а температура пониженная? Думается, ничего плохого нет, если все обязательства выполнены, но за счет снижения трудоёмкости или с согласия заказчика произведена замена более трудоёмкого ассортимента на менее трудоёмкий. Темпы не должны быть самоцелью. Это позволит устранить погоню за рублями и создать более благоприятные условия для перехода от затратного метода планирования и оценки работы хозяйственных звеньев к результативному.

Однако строгое соблюдение договорных обязательств еще не поможет дать ответ на вопрос: хорошо ли завод работает?

Первое: как используются производственные мощности? Чтобы пресечь стремление вырвать побольше капвложений и оборудования, надо иметь нормативы их использования. Материально и морально поощрять и наказывать за этот показатель.

Второе: снижается ли материалоёмкость? Для поощрения этого процесса определенная доля сэкономленных средств должна оставаться на предприятиях в порядке стимулирования.

Третье: снижается ли трудоемкость продукции?

Фонд зарплаты должен находиться в прямой зависимости от количества фактически выпущенной продукции и ее трудоемкости. Наиболее целесообразно использовать для этой цели показатель НЧП. НЧП в нынешнем виде для этой цели не годится, так как в ней заложен разный уровень рентабельности. А в результате равное количество и качество труда, занятого на выпуске разной по рентабельности продукции, создают неодинаковый объем НЧП. По этой же причине НЧП не может быть достоверной базой и для норматива производительности труда: труд рабочего, занятого на высокорентабельных изделиях, будет более производительным, чем на малорентабельных.

Четвертое: снижается ли себестоимость, повышается ли рентабельность?

Пятое: растет ли фондоотдача?

Шестое: каково качество продукции?

Образно говоря, для наиболее достоверной оценки вклада хозяйственных звеньев в конечную продукцию и рационального сочетания общественных и коллективных интересов нужна научно обоснованная система показателей, рычагов и нормативов, учитывающая объективные экономические законы.

Могут спросить: а не много ли показателей? Не ограничится ли в этой связи самостоятельность предприятии и объединений? Думается, что такие опасения неоправданны. И вот почему. Большинство названных показателей формально определяется и сейчас. Но они не имеют реальной власти и не оказывают должного воздействия на повышение эффективности производства. Изучение капиталистического опыта показывает, что количество расчетных аналитических показателей не ограничивает самостоятельности руководителей. Ограничение происходит в условиях, когда показатели не стыкуются, противоречат друг другу и директор из трех зол должен выбирать наименьшее. Если он выполнит в полном объеме договоры, то недовыполнит объем реализации. Чему отдать предпочтение?

Или: если он выполнит полностью задание по важнейшим видам продукции, то не сможет обеспечить коллектив зарплатой. Качество продукции всегда находилось в определенном противоречии с ее количеством. Поэтому суть вопроса не в количестве показателей, а в их качестве! [8]

Но теперь Горбачева не было. И все приходилось начинать заново. С самого начала.

— Степан Арамаисович, у вас есть какие-то мысли по этой записке?

Ситарян старался не встречаться взглядом с Председателем Президиума — опасно. Особенно сейчас, когда вскрыли заговор в армянском КГБ, да такой, что разогнали всё управление, когда гремело дело о буржуазном национализме в Армянской ССР, когда шли разговоры о том, чтобы вообще на время передать Армению под прямое управление Москвы…

— Наказывать надо… — глухо сказал он

Алиев нехорошо улыбнулся

— Кого?.. Кого наказывать? Если преступление совершают все, может, это уже и не преступление? А?

Алиев повернулся к Валовому.

— Ваше мнение?

— Необходимо полностью перерабатывать основу управления народным хозяйством, Гейдар Алиевич. Система показателей уже не отвечает потребностям текущего момента. Фонд оплаты труда в проценте от вала — это корень порока, и это доказано практикой не раз.

Алиев сделал неопределенный жест рукой.

— Ну, будут новые показатели. Думаете, не научатся обходить?

…

— В сущности, у нас сложилось две экономики. Одна официальная — с перевыполнением плана, с победными рапортами Съезду. И другая неофициальная. В которой на одного пойманного спекулянта — десять-двадцать непойманных. А не получается ли, что у нас уже два общества? Одно социалистическое, а другое…

Вопрос повис в воздухе.

— Что вы думаете о югославском пути, Дмитрий Васильевич? Тут мне записку ленинградцы положили — в рамках готовящейся экономической реформы. Превозносят, как панацею от всех бед. Гайдар и еще, как его… — Алиев сверился с какими-то бумагами на столе. — Чубайс. Фамилии конечно…

— Что-то можно позаимствовать, — сказал Валовой, — но в целом югославский опыт для нас неприменим. Он только навредит. Сами югославские экономисты предупреждали нас — не идите по нашему пути. Набьёте шишек.

— Интересно. Почему же?

— Югославский путь представляет собой попытку совместить капиталистическую и социалистическую системы. В ней каждое предприятие — это своего рода кооператив, он принадлежит рабочим, которые выбирают себе руководство — там оно выборное. Они не обязаны подчиняться государственным ценам и мерилом успешности работы для них выступает прибыль.

— Чем-то напоминает НЭП.

— Да, только для повышения прибыли есть два пути. Первый — внедрять новую технику, осваивать новые изделия. Второй — поднять цены. Многие идут по самому простому пути.

— Но разве государство не контролирует цены? Хотя бы количеством денег в экономике?

Валовой покачал головой.

— Не совсем так. Их экономика намного более открыта чем наша. Они могут самостоятельно поставлять свой товар на экспорт и многие так делают. Я видел агропромышленные объединения, в которых у каждого колхозника есть дом и личная машина. Они — миллионеры, так как весь товар поставляют на экспорт, в ближневосточные страны. Но у себя дома цены растут. Кроме того, они сами распоряжаются прибылью, как хотят. Многие агропромышленные объединения, например, вместо того, чтобы покупать новую технику, внедрять мелиорацию — строят на взморье дорогие пансионаты для туристов — они окупаются быстрее. Но в экономике нарастают перекосы.

— Какие именно?

— Ну, например, между республиками. Там не проводится политика выравнивания. Знаете, что в Белграде, столице страны только пару лет назад начали строить метро… Это потому, что республики не хотели выделять деньги. Вообще-то у их экономической системы есть и сильные стороны, повторюсь. Бюрократии намного меньше, особенно в вопросе экспорта. Если что-то пользуется спросом за границей — продавай. Покупать заграничное тоже намного проще, чем у нас. Конечно, им проще, у них Европа совсем рядом. Они очень много зарабатывают туризмом, у них есть даже специальные магазины для иностранцев — они торгуют в динарах, но цены выше в несколько раз. Но… сильные стороны порождают и проблемы. Например, я был там в самом начале семидесятых, тогда Хорватия была в числе середняков. Но у нее лучшее побережье, большая часть побережья страны. Сейчас все оно застроено пансионатами, приезжают иностранные туристы, оставляют большие деньги. И вот уже Хорватия задается вопросом — а зачем с кем-то делиться? Или я уже упоминал — есть специальные места для торговли для туристов. Цены там бешеные. Бутылка воды может стоить в десять раз больше чем в обычном магазине. Получается, что в обычном магазине товара нет, а в туристическом…

…

— Жадность порождает совсем не социалистические настроения.

— Ваше мнение, Степан Арамаисович.

— Согласен с товарищем Валовым.

Алиев иронически посмотрел на академика

— Со всем сказанным?

…

— Новую систему показателей для промышленности разрабатывать безусловно надо. От этого никуда не уйдем. Вопрос в другом — для Уралмаша и для столовой — должны быть одни и те же показатели? И какой смысл нам управлять столовой — может, заняться Уралмашем?

…

— Проработайте несколько вариантов показателей, Степан Арамаисович. Вон, «Правду» подключите. Один обязательно с упором на прибыль. Уралмаш на прибыль работать не должен, он не для этого создан, а столовая… а почему бы нет? Я кстати, ваши статьи по дефицитам тоже прочитал, Дмитрий Васильевич. Очень правильные моменты там есть.

…

— При Сталине работали артели, была промышленная кооперация. Выпускали ту продукцию, о которой вы пишете, — с высокой долей ручного труда. И продавали на базаре. Сколько бы она не стоила — а дефицита не было, производили столько, сколько нужно и то, что нужно. Но нет — угробили всё. Теперь оборонные, прочие машиностроительные заводы — в нагрузку производят скрепки, ложки, чашки, кастрюли. У директора завода, который выпускает ракеты, голова болит из-за плана по сковородкам!

…

— Проработайте восстановление системы промкооперации. Это всё.

…

В коридоре Ситарян остановился. Оперся об стену.

— Что? — забеспокоился Валовой — Сердце?

— Да нет… Зачем ты полез только… Жили люди спокойно — нет…

— Ты понимаешь, что если ничего не менять, к двухтысячному нас ждет крах? В моих расчетах это есть. Страна развалится.

— Да какой крах?.. Скажешь тоже.

Москва, Кремль. Кабинет Председателя Президиума Верховного совета СССР. 30 июля 1988 года

Новым собеседником Алиева — был некто Ельцин, который при Горбачеве стоял в кадровом резерве. Его уже успели принять кандидатом в Политбюро и присматривали на должность Госстроя — ведомства, которое намечалось усилить в связи с выполнением программы Жилье-2000.

Сам Борис Николаевич имел нетипичную для советского партийного и государственного деятеля биографию — чем он и привлек Алиева. Из кулацкой семьи, деды арестовывались — но один из них на стройке из зэков шагнул в прорабы — его почти сразу и выпустили на волю. Организатор, судя по запискам начальника лагпункта — штучный. Неплохим организатором был и сам Борис Николаевич. Изначально строитель, он привлек внимание еще молодого Брежнева тем что сумел построить пятиэтажку за семь дней — рекорд по Союзу. Довольно быстро его поставили Первым в Свердловской области — а область непростая, по производству — сравнима с иной союзной республикой. На посту Первого Ельцин отличился тем, что инициативно внедрял некоторые элементы хозрасчета и заинтересованности еще до того, как об этом стали говорить в Москве. Так Свердловск был лидером Союза по кооперативным методам строительства жилья — государство предоставляло землю, стройматериалы, помощь — а очередники в свободное от работы время участвовали личным трудом в строительстве и получали квартиры без очереди. Алиев уже понимал истинную суть этого нововведения — очередники своим трудом закрывали не рытье котлованов, а самые нелюбимые и трудоемкие строительные работы — отделочные. Так как на стройтресты и их ФОТ это не ложилось, они не теряли в зарплате от этих трудо и зарплатоемких работ — стройтресты выполняли работы по кооперативам в первую очередь. И там где другие только присматривались, у Ельцина уже поставили целый микрорайон, да какой — с высотками. Со всем благоустройством.

Но Алиева он привлек не этим… получается, он осознал порочность системы, вскрыл корень ее порока, но вместо того чтобы бороться — обратил этот порок в пользу. Перестроил систему так, что этот порок превратился в личную заинтересованность — и получил прекрасный результат, какого никто не смог получить. Вот именно поэтому Алиев и выбрал Бориса Ельцина — ему нужен был человек, который будет не бороться с пороком (это уже невозможно), а использовать его для движения вперед, в нужном направлении.

Сейчас Борис Николаевич Ельцин сидел напротив него, стараясь не показывать своих чувств и эмоций. Он был партийным человеком, всегда подчинялся партии — хотя входил в немногочисленную группу первых секретарей, которые предпочитали лично заниматься хозяйством, а не болтологией. Но он человек Горбачева — а значит, можно ждать всего чего угодно. И он русский. А сейчас похоже мусульмане к власти идут. Вон, говорят, с Казахстана предсовмина в Москву забирают, Назарбаева. Хотя Кунаев рад от него избавиться…

— В восьмидесятом году — сказал Алиев — вы как то узнали про судьбу людей, до сих пор живущих в деревянных бараках еще тридцатых годов постройки…

Ельцин выругался про себя. Так вот что раскопали…

— … вы распорядились предоставить им благоустроенное жилье в обход установленной процедуры и жилищной очереди. Почему вы так сделали, Борис Николаевич?

— Не для себя же — буркнул Ельцин — для людей.

Алиев помолчал

— Вы помните, в семьдесят девятом у вас была проверка по области.

…

— В штат проверяющих входил и психолог… не удивляйтесь, так нужно было. Он отметил одну вашу психологическую особенность. Очень низкий порог терпимости к несправедливости. Как вы сами … согласны с этим?

— Эти люди — сказал Ельцин — здоровье гробили… край строили… а мы им не можем квартиру дать. Сколько денег в землю закапываем… а люди до сих пор в бараках. Разве это развитой социализм?

— Конечно, нет. Никаким социализмом тут и не пахнет. Бардак это.

Ельцин вздрогнул. Таких слов — в этом кабинете никто не слышал… может со времен Ильича. Первого — Ильича.

А Алиев думал. Человек, который ему был нужен, должен был обладать набором уникальных качеств, но главное — он должен был быть глубоко чужим для системы и не бояться ее ломать. Он не должен был входить в положение своих коллег — таких же первых секретарей. Потому что — хватит, довходились уже. Бардак бардаком, миллиарды лежат в земле, магазины пустые, корова доится в колхозе как коза, и никто не виноват. Он должен был обладать опытом комплексного руководства крупным регионом — чтобы разговаривать на равных, и чтобы не понаслышке знать проблемы, чтобы ему лапши на уши не навешать было. Он должен быть достаточно честолюбивым чтобы не быть продажным — а предлагать будут и много.

И еще его привлек отзыв бывшего первого секретаря области о Ельцине. Любое задание начальства Ельцин расшибется в лепешку, но выполнит.

— А как думаете, почему государство, которое обладает такими строительными мощностями — не может обеспечить всех нуждающихся граждан жильем?

— Да лентяи потому что — зло сказал Ельцин — этим заниматься надо, а у нас же все бюрократия, начиная с генерального плана города. Они ж все устарели, их пересогласовывать… а линейные объекты, военные… они все по специальному порядку идут. Ну и… на показателях области промышленная стройка лучше отражается. А так…

Ельцин махнул рукой

— Ваш опыт хорошо известен по Союзу…

— Да там просто сорганизовать людей надо было. Там и комсомольско-молодежные бригады были и сами очередники выходили… год… больше трудились. И построили. А когда человек сам, своими руками строит — совсем же другое дело.

— Это да. Только как то мы забыли…

…

— Борис Николаевич. Есть мнение назначить вас главой Госстроя.

Ельцин вдруг понял, что он — в седле.

— Доверие оправдаю — сказал он

— Но мое мнение, строительством пока может заняться и другой человек

Алиев отмахнул рукой

— Как смотрите на то чтобы возглавить Министерство госконтроля?

Ельцина мало можно было чем удивить. Но он удивился. И сильно.

— Я?

— Вы — резко сказал Алиев

— Но я же не… прокурор, какой-то. В контроле никогда не работал.

— Для прокуроров есть прокуратура. Ладно… ознакомьтесь-ка с этим

Алиев достал из стола папку и бросил на стол. Приглашающим жестом показал на нее — читайте…

У Ельцина чтение заняло минут десять, он читал быстро — опыт руководящего работника сказывался. Алиев все это время сидел молча, только прихлебывал время от времени гранатовый сок — прописали после того как было плохо с сердцем. Наконец, Ельцин положил папку на стол.

— Ну? Что думаете… только честно.

— А что тут думать — дипломатично отозвался Ельцин — кругом сейчас воруют.

На лице Алиева — отразилось разочарование

— Я вас не об этом спрашиваю.

…

Алиев подвинул папку к себе. Заговорил зло, с ядовитым сарказмом

— Боитесь… по закону тут вышка… восемнадцать миллионов похищенного. А если так подойти? Не с правовой, а с государственной точки зрения?

…

— Одиннадцать подпольных цехов. Гостиница, три ресторана и кафе. Все это создал один человек. С нуля. В то время как его соседи только и делали что писали в Ташкент, в Алма-Ату, еще куда и просили прислать то денег, то людей, потому что люди разбегаются, работать некому. А почему — разбегаются? Может, потому что ты условия не создал, а? А вот тут люди не разбегались. Шестьсот человек трудоустроено. Пусть и в подпольной экономике, но трудоустроено. И продукция этих подпольных цехов — не гниет на базах, расходится. Ну и что делать? Расстреливать — или Героя Соцтруда давать?

Ельцин посмотрел на Алиева с неожиданным уважением. Алиев вдруг — первым за все годы, пока Ельцин был в системе — спокойно и открыто высказал то, что повторил бы каждый секретарь обкома, если бы не боялся. Пробивной, инициативный, горы свернуть может — но ворует. Что с ним делать? Сажать? А работать с кем? С тетями — мотями?

Вот и закрывали глаза. При Андропове— сами многие за это сели. Но проблема то — не решилась…

— Вот поэтому мне нужен на этом посту не прокурор. Прокурор не государственный человек, у него перед глазами одно только — закон. А нужно дальше смотреть, с государственной точки зрения. В теневой экономике есть не только воры. Есть люди, которые не смогли найти место в рамках системы — но делом доказали то что они могут организовывать, создавать, руководить. Сажать и расстреливать таких — правильно с точки зрения закона, но неправильно с политической, с государственной точки зрения. Таким людям мы должны давать возможность разворачиваться, работать честно. Тем более с учетом нового закона о кооперации, который вот-вот пройдет через Верховный совет.

…

— А с другой стороны, есть люди, которые на первый взгляд ни в чем не виноваты. Но и не сделали они — ничего. Занимают не свои места, расходуют без толку ресурсы, губят предприятия. Пусть они и не виновны — но таких надо вовремя выявлять, отстранять, возможно даже и сажать. Особенно, если эти люди находятся в системе власти. В обкомах, в горисполкомах, в руководстве союзных республик. И для этого тоже нужен человек с государственным подходом.

Ельцин вдруг понял, что ему предлагают. Если он согласится, то от его мнения будет зависеть судьба практически любого чиновника страны. Он будет судьей и карателем всей системы.

— Итак?

— Я согласен, Гейдар Алиевич…

— Вот и хорошо. Можете идти, вас вызовут. Пока о нашем разговоре — ни слова.

Ельцин неуклюже поднялся, пошел к двери…

— Борис Николаевич…

Ельцин обернулся, стараясь не показать, как его напугали эти слова в спину. Он был не из пугливых — на стройке управлялся с бригадами уголовников. Но Алиева — человека чужого, не русского и очень жесткого — он испугался. Такого не купить заверениями в собачьей верности — это для него само собой как для каждого восточного человека. Не споить — он не пьет. Чужой он. Русского в нем нет ничего — язык только. А в остальном — жестокий восточный хан, вооруженный самой передовой в мире идеологией…

Алиев смотрел на него

— Да, Гейдар Алиевич

— Как переберетесь в Москву, навестите Четвертое управление. Там профессор Погоян занимается интересными разработками… гипноз при лечении. Закодируйтесь от тяги к спиртному. И мне доложите, как сделаете.

…

— Сейчас не до выпивки. Много дел. Очень много дел..

Москва. Объект АБЦ (архивно-библиотечный центр) КГБ СССР. 30 июля 1988 года

Примерно в это же самое время — неприметная черная Волга — свернула к такому же неприметному забору без красной звезды с тогда еще двухполосной МКАД. Сидящая в машине женщина цинично отметила — надо же, хорошее место нашли себе чекисты, прямо рядом с «Лейпцигом»[9]. Может, и отовариваются там же?

Ирина Липман не была воровкой в законе — она была простой заведующей секцией в Березке. Но это только потому, что закон запрещал давать воровскую корону женщине. Если бы не запрещал — то она несомненно, была бы Вором в законе.

Она с детства была умной. В девятнадцать лет выскочила замуж за 55-летнего еврея — ювелира и переехала из Баку в Москву. Закончила торговый техникум; связи супруга позволили сделать первые шаги на темных и скользких тропинках советской торговли, в которой должность рубщика мяса — престижнее должности профессора университета. Ветреный характер молодой жены стал причиной многих огорчений и скорой кончины пожилого еврея, после чего Ирина Липман окончательно освоилась в статусе «веселой вдовы» и начала двигаться уже сама, в короткий срок пройдя путь от заведующей отделом «Соки-Воды» до завсекцией в валютном магазине Москвы. А после падения Гришина и того, как наводился «порядок» в московской торговле, ей были открыты все пути наверх…

Да не судьба, видимо.

Обычно, советские торгаши стараются поддерживать хорошие отношения с ОБХСС и не высовываться — но не Ирина. Все-таки, она родилась не в Москве, она родилась в бакинских трущобах, а это что-то да значило. Именно она придумала Профсоюз — негласное объединение торговых работников для противостояния ОБХСС. Ведь как в Уголовном кодексе — за хищения от десяти тысяч — вплоть до расстрела. Но если есть система… иногда если пришла ревизия — ночью, срочно, могли закинуть на базу машину, две машины товара — под честное слово, под гарантии нелегального профсоюза. Понятно, что с документами не порядок будет — но за пересортицу не расстреливают. Понятно, что те, кто состоял в этом Профсоюзе — должны были скидываться на общий котел и скидываться немало. Но так всё же лучше, чем расстрел и конфискация…

И получалось — что тот, кто хотел жить и работать — просто НЕ МОГ НЕ ВОРОВАТЬ, Система того не позволяла.

Ирина же — за счет своих старых, еще кавказских связей — была одним из ходатаев торгового мира Москвы перед Ворами.

Воры же — в середине 70-ых вдруг осознали одну вещь — что если ограбить квартиру советского работяги или инженера — он заявит в милицию. А если ограбить дельца — то взять можно намного больше, а в полицию делец не заявит. Отвечать на вопросы, откуда у него такие богатства, он не захочет, да и расстанется с нажитым намного проще. Легко пришло— легко ушло. Наворует еще…

Потом — и до самых отмороженных дошло, что вместо того, чтобы грабить квартиру дельца, можно ограбить самого дельца. А если делец не хочет делиться — можно ему утюг на живот поставить, и он опять же — не заявит. Первому — такая идея пришла в голову Вячеславу Иванькову по прозвищу Ассирийский зять. Он же вор в законе Япончик.

Но постепенно — и воры и торговцы пришли к тому что конфликтовать — невыгодно. Для воров — ежемесячные поступления в общак от торговцев оказались выгоднее чем самим подламывать их квартиры. А торговцы не только избавились от перспективы утюга на животе. В торговом мире постоянно заключаются сделки, кто-то кому-то дает в долг и бывает что не возвращают. Тот кто давал в долг — в милицию не пойдет, чтобы не объяснять, откуда деньги — а ворам ничего объяснять не надо. Попавшим в тюрьму торговцам — воры тоже могли оказать действенную помощь. Засылайте побольше грева — и никто вашего не тронет, устроится работать хлеборезом и будет жить как у Бога за пазухой. За решеткой — слово воров закон.

Ирина была одной из тех, кому доверяли обе стороны. Еще будучи замужней женщиной — она испытывала тягу ко всяким плохим парням, да и плохие парни — испытывали тягу к ней. Так что связи у нее были хорошие и в том и в другом мире, и везде ее слушали — а к «Березке» никакой ОБХССник и шагу бы не сделал.

Как никто и к ней, Ирине, не мог и шагу сделать. Но все закончилось ровно в тот момент, когда в магазине она увидела двоих, и один из них показал красную книжечку. И поняла она, что система приносит ее в жертву. Как принесла расстрелянного Юрия Соколова, фронтовика, директора Елисеевского. Как принесла и многих других. При Андропове — тысячи торговцев сменили хлебные места на лагерный клифт. И что — думаете, что-то изменилось? Ни-че-го. Просто сменились люди, после чего новые принялись хапать с прежним азартом. Еще и больше. Вся суть системы — выживание системы намного важнее, чем выживание одного человека. Потому — если схватили тебя, то ты должен молчать как партизан, смиренно принять наказание за себя и за других и идти в зону. Если так — за тебя пойдут ходатаи с подарками, с просьбами войти в положение, суд даст по минимальному пределу статьи — восемь, десять лет, в зоне тебя устроят на хорошую должность, библиотекаря или хлебореза, и после освобождения не забудут, устроят хоть кем, хоть завхозом, хоть дворником — но устроят. Если же начнешь говорить — пеняй на себя. Пример из того же Азербайджана — один из пойманных браконьеров признался, что давал взятки начальнику местного РОВД за право выйти в море. Его самого убили в камере, жену уволили из больницы, сына затравили в школе. Система к таким безжалостна, никто не имеет права нарушать сложившийся порядок вещей.

И она — не имеет.

Ворота открылись. За воротами — автоматчики. Водитель показал красную книжку с талоном — пропустили. За окном — новенький асфальт, березки. Вдалеке — за деревьями какое-то здание, невысокое…

АБЦ — Архивно-библиотечный центр КГБ. Строили его вроде под архив, потом пытались использовать как своего рода закрытую гостиницу для «акклиматизации» вернувшихся с холода и уходящих на холод агентов. Сейчас это место использовалось не только КГБ, но и некоторыми другими структурами для проведения встреч особой важности.

Волга остановилась

— Выходим.

Ирина Липман вышла. КГБшники сразу пристроились — один спереди, другой сзади.

Чисто выметенные дорожки, пышная зелень — разгар лета. И явно не следственный изолятор.

Они пошли по асфальтированной дорожке к зданию. Там, в беседке сидел человек, похожий на художника или пианиста. Но никак не на председателя КГБ…

— Доставили, товарищ Председатель

…

Судью Ирина Липман узнала. И поняла, что ничего хорошего ее не ждет. Его хорошо знали в подпольном мире, его имя произносили шепотом, и только предварительно осмотревшись по сторонам — не слышит ли кто. Такого во всем Советском Союзе не было — чтобы представитель древнего тюркского княжеского рода, который негласно правил Азербайджаном еще при царях — совмещал высокую должность судьи Верховного суда и лидера азербайджанской мафии. Он, кстати, тоже не был Вором в законе лишь потому что и не думал короноваться. Если бы он захотел — то несомненно стал бы Вором, учитывая то какие нравы процветают на Кавказе.

Кличка у него была — Ночной хозяин. Или просто — Хозяин.

Алиев, будучи главой Азербайджана, — безуспешно боролся с Хозяином, но, возглавив страну, неожиданно предложил этому человеку возглавить КГБ. К удивлению всех — Хозяин предложение принял. Он ведь был уважаемым человеком — член партии с шестьдесят первого, крепкий семьянин, доктор юридических наук. Кому, как не ему?

Хозяин подошел ближе

— Свободны — произнес он, смотря на офицеров КГБ, привезших Ирину

Офицеры немедленно пошли назад. А Ирина подумала — в юбке у нее вшита цыганская игла. Может, попытаться?

Хотя она знала, что тогда будет — убьют не только ее. Перебьют и всю семью, до последнего человека. Там — не Советский союз. Там — считай, что ханство.

И потому — она оставила мысли о цыганской игле и привычно посмотрела на стоящего перед ней человека, как на мужчину.

А неплох. Лет шестьдесят точно есть, но нет ни признака грядущей смерти, перед которой все равны. Хорошо одет, пузо не наел…

Но главное — аура власти. То, перед чем она никогда не могла устоять. И Ворам она давалась не всем — а только тем, в которых это было. Природным вожакам стаи — а такие даже среди воров — были редкостью

— Удивлены, Ирина Генриховна? — спросил Хозяин.

Ирина повела плечами

— Чего мне удивляться. Я всякого повидала…

Судья кивнул:

— И правда.

Липман просекла намек — было бы глупо считать, что в КГБ ее не знают как облупленную. Но знать и доказать — вещи разные.

Интересно только, зачем она им? Ссучить хотят? Тогда просто забрали бы.

Да и хрен им на всю морду…

Она решила обострить

— Так чего вам надо, гражданин начальник? Могу телевизор устроить? Или магнитофон. «Шарп». По госцене продам

Судья поморщился

— Нехорошо говорите, Ирина Генриховна. Это, между прочим, спекуляцией называется. А партия со спекуляцией борется.

— Какая же спекуляция? Все как положено, под квитанцию, по госцене. Могу икорки достать.

Судья внимательно посмотрел на нее.

— Думаете, у меня икры нет?

Да нет, есть. Про то, что все браконьерские артели, которые почти извели за последние десять лет каспийского осетра находятся под чьей-то крышей — это всем в Азербайджане было известно. Икра она ведь такое дело… весит мало, стоит дорого. На том берегу — Иран, а там тогда американцы долларами платили. Про то, что браконьерство на Каспии — это чуть больше чем браконьерство — знали все. Потому то браконьерами даже КГБ занимался. Но когда преступление совершают все — может, это уже и не преступление?

Ирина Липман смутилась:

— Ну… есть… наверное.

— То-то и оно. Всё у меня есть, Ирина Генриховна. И у вас — всё есть и даже больше чем у обычного советского человека. Только вот справедливости — нет.

Судья протянул Ирине папку, которую держал при себе.

— Вот. Ознакомьтесь.

…

— Дело одного капитана госбезопасности. Того, который расстрелял вашего деда. И всю его семью.

Чего Ирина Генриховна не ожидала, так это вот этого…

— Сорок первый год, Донбасс. В связи с наступлением гитлеровских войск — было принято решение принудительно выселить немецких колонистов в Казахстан. По вашему населенному пункту — приказ исполнял капитан госбезопасности Любый. Когда поезд не подали — он принял решение расстрелять всех спецпереселенцев. Включая и детей. Потом, конечно, объявили, что людей расстреляли немцы…

…

— А у вас в руках — дело уже полковника госбезопасности Любого. Который, в сорок пятом году в Вене занимался мародерством и на этой почве — был завербован британской разведкой. В пятьдесят третьем году — товарищ Любый вместе с группой других товарищей, пособников Берии, были разоблачены как предатели. Военной коллегией Верховного суда Любый был приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение.

Липман постаралась держать себя в руках

— Для чего вы мне это показываете?

— Для того чтобы вы понимали, Ирина Генриховна — государство умеет исправлять свои ошибки…

…

— А вообще то я хотел поговорить с вами о «Белом Лебеде»…

Ирина вздрогнула.

«Белый лебедь» — так называлась спецколония в Пермском крае. Туда отправляли отбывать наказание только воров в законе и самых отмороженных из стремяг.

Там была бойня. Работать никто не работал — да и не заставлял никто, все понимали, что воры работать не будут. Прибывающих — встречал начальник колонии, всех зверски избивали. В качестве работы — зэки таскали бревно. Туда-сюда. Кто падал — тех избивали охранники.

Выйти можно было просто. Пойти к начальнику и сказать, что отказываешься от звания вора в законе. Тогда тебя покормят, больше не будут издеваться, статью, о бывшем воре, вставшем на путь исправления — пропечатают в лагерных газетах. После чего ссучившегося — если и не убьют, то опустят на самый низ лагерной иерархии.

Воры не сразу, но сообразили, чем это грозит, и на всесоюзной сходке было принято решение, что отказ от звания вора, сделанный в «Белом Лебеде», считается недействительным. Она была одним из инициаторов такого решения. Так — с…и обломались, но у них было и много других способов сделать человеку жизнь в клеточку.

И сейчас, Ирина испугалась. Хотя понятно, что женщину в мужскую колонию никто не затрюмит… а все-таки.

— Угрожаете, гражданин начальник?

— С чего вы взяли?

…

— Кстати, гражданин начальник… нехорошо.

— Я человек вольный.

— Я знаю.

Судья посмотрел куда-то вверх, на кроны берез. Скоро — они дадут листву…

— Вообще-то есть мнение «Белый Лебедь» закрыть

Ирина снова вздрогнула

— Мое мнение…

Вот это дела…

— И за что деловым людям такое послабление, гражданин начальник? — контролируя голос, спросила она.

— Вам? Да ни за что. Вы что-то читали про Фиделя Кастро?

Ирина припомнила… есть.

— Это… Куба, да?

— Она самая. Так вот — он как-то раз дал амнистию всем уголовникам. И переправил их в США, как врагов режима. Понимаете?

Ирина просекла мгновенно.

— То-то они там шороху дали…

— Не то слово. В Майами теперь опасно на улицу выйти.

Оба замолчали. Судья осмотрелся, потом вдруг встал, легко для своих лет присел на корточки, погладил первые зеленые ростки, пробивающиеся из-под земли

— Завтра пойдете в ОВИР[10], — сказал он в пустоту. Подадите документы на визу. Вам их сделают быстро. Полетите в США. Знаете, Брайтон-Бич?

— Слышала.

— Наведете там справки. Осмотритесь. Посмотрите, кто и чем дышит. Сколько человек там можно разместить… Потом вернетесь. Пустите слух. Мы сейчас начинаем новую программу выдворения. Болтуны всякие. Инвалиды пятого пункта[11]. Кто хочет с ними — не вопрос. Дела пересмотрим. Пусть берут на себя политическую статью и уматывают.

Ирина подумала — так-то Вору западло на себя политику брать. Но… или в «Белом Лебеде» подыхать, или в Америку. Разница есть.

— … Вместе с вами поедут и наши люди. Их не выявлять.

Ирина подумала — умны. Черти…

— Вам то это зачем? — искренне спросила она.

— Мне… видите ли, Ирина Генриховна… я не верю в исправление тюрьмой. Ни разу не видел исправившегося в тюрьме зэка. Одни сидят. Другие на вышках их охраняют. Из тюремной системы выходят люди или сломанные, или озлобленные. А мы — строим новое общество. По хорошему, Ирина Генриховна — всех ваших… воров в законе надо бы расстрелять. Так было бы правильно. Но только сейчас не сталинские времена. И вот я подумал — что делать? У вас по истории что в школе было?

— Не помню.

— Так вот, на заре Советской власти было такое интересное дополнение к Уголовному кодексу. Смертная казнь — была приравнена к высылке из страны. Это были равнозначные меры. Убрать человека из страны — было все равно, что убрать его из жизни.

— Никогда не слышала — поразилась Ирина

— Было, было. Расстрелять мы вас не можем. А вот убрать из советского общества — можем.

Ирина размышляла. Сотрудничать с властью — то еще западло. А вот в Америку уехать…

— Будете нам помогать по мере сил оттуда. За это — вашим здесь послабление будет. Ну и… пусть и в Нью-Йорке тоже нельзя будет на улицу выйти. Там ведь во всех зонах главная — администрация.

Что-то темное и опасное ворохнулось в душе Ирины… ах, так? Значит, и там администрация зэка жмет?

Ничего. Перекрасим зоны. Были красные — станут черные[12]…

Они еще не знают, кто такие русские воры в законе.

Но узнают!

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько заплатите за услуги?

Судья покачал головой

— Как нехорошо, Ирина Генриховна. А то у вас денег нет. Я-то думал, вы согласитесь помочь собратьям сидящим…

— Ты меня в активистки не записывай, начальник. Бесплатно только активистки работают. Да и ту — кум колбасой подкармливает. И в кабинете на диванчике дерет… Деньги мне и правда не нужны. Две вещи нужны.

— Это какие?

— Первая — скажите, чтобы мне во Внешторгбанке рубли на доллары поменяли. Что я — с пустыми руками поеду?

— А второе?

— Второе? Когда вернусь, пусть меня твои псы через депутатский зал проведут, без досмотра. И сумки пусть без досмотра.

Судья моментально понял — Ирина сама поездку профинансирует.

— До машины не поднести?

— А что, пусть и поднесут. У вас вон какие пехлеваны здоровые. А я женщина слабая…

— Да, вы — слабая…

Помолчали.

— Завтра. Это же время, та же машина. Съездите туда, потом обратно привезут. На Пушкинской[13] свои порядки.

— А вы-то откуда знаете?

— Не наглейте, Липман. Всему есть свой предел. Сделаете дело — в Шереметьево вас встретят. Поедете от ВЦСПС[14].

— Премного благодарна.

— Как договариваться будете?

— Уж как-то, товарищ народный судья.

— Я уже давно не народный. И не судья. Впрочем, ученого учить только портить. Не договоритесь — лучше оставайтесь в США.

— Само собой.

— Только воровать там не думайте. Там за это сразу тюрьма.

— У нас тоже не медали дают.

Липман хотела уже подняться, но остановилась.

— А вопрос можно?

— Разрешаю.

— Зачем вам все это?

— Что — это?

— Ну… с американцами.

Судья присвистнул.

— Вот так вопрос. Зачем?

— Да просто… знать хочу. Вы же знаете кто я, а я — кто вы. Вам-то зачем?

— Зачем… Ну, хорошо. Вот вы, Ирина Генриховна. Наворовали на квартиру, на дачу, на машину. Закопали пару банок с золотом где-то на дачке. И что — всё? Совсем — всё? А вот американцев опрокинуть — по-настоящему опрокинуть, как у нас умеют — вот это вопрос. Я когда в должность вступил, с делами знакомился, меня одна вещь поразила: за последний год по всему миру четверо советских разведчиков погибло при подозрительных обстоятельствах, и след явно ведет туда. А сколько американских разведчиков погибло так же? Ноль! Просто — боятся люди… Ответственность на себя не берут, да и просто — боятся. А что если и мы — так же? Поняли, Ирина Генриховна?

Она кивнула

— Поняла.

И вдруг она поняла, что вражда — со страной, с народом, в которой ее тихо воспитывали родители, с которой она жила — как то утихла…

Москва — Вюнсдорф. Штаб Группы советских войск в Германии

. 2 августа 1988 года

В соответствии с назначением Николай должен был прибыть в ГДР, в штаб Западной группы войск. Было два пути — либо самолетом на один из аэродромов, либо поездом. Погода была плохая, причем плохая надолго — и Николай выбрал поезд, надеясь хоть немного отоспаться в дороге.

До Вюнсдорфа ходил отдельный поезд, 17-й скорый, Москва — Вюнсдорф. Билеты ему продали по брони, хотя смысла в ней никакой не было — этот поезд целиком был военный; конечная — штаб ГВСГ, в котором жило, служило и работало до 60 тысяч человек. Целый город, в котором не работали, а служили, а жизнь устраивалась и складывалась совсем иначе, не так как на гражданке.

17-й скорый ходил с Белорусского. Николай приехал туда на метро, попутно отмечая приметы нового времени. Торговля, торговля то тут, то там, торговали с рук. Как только отменили уголовную статью за спекуляцию[15] — так торговали все больше и больше.

И квасили.

…

Квасить начали почти сразу, как поезд отошел от края платформы. Поезд был прямой, ехали либо жены с детьми, либо мужики к месту службы. И как только за окном замелькали подслеповатые домики крестьянского Нечерноземья — вагон разделился на мужскую и женскую части. Мужская — начала доставать всё, что у нее есть, и выставлять на стол, а женская — старалась не попадаться разошедшимся мужикам на глаза… ну и тоже как-то общалась.

Хотя у женщин это получалось труднее… натужнее. Иерархия заметна. У мужиков за бутылкой званий нет, все почти равны — и капитан, и полковник. А вот у женщин… жена полковника с женой капитана общаться никогда не будет — не по чину. Да что там общаться — с…ать на одном гектаре не сядет, простите…

Николай старался во всем в этом не участвовать, да куда там.

— Эй, капитан…

Николай не понял, что обращаются к нему. Он и звание свое обмыть не успел, да к тому же оно было званием для прикрытия. Хотя, наверное, оставят…

— Капитан, ты чего? Старших по званию не признаешь?

Николай посмотрел, кто к нему обращается.

— Прошу простить, — нейтрально сказал он.

Обращавшийся к нему майор тоже кое-что понял.

— Чего такой загорелый? Оттуда что ли? — Иди к нам, чего сидеть. Ехать долго еще…

Николай сначала хотел отказаться. Но потом подумал — а смысл? Все равно надо с чего-то начинать на новом месте, обустраиваться, наводить отношения. Почему бы и не с этого.

И он встал.

Народ ехал специфический…

Попасть в ЗГВ — было не так круто, как советником на загранку, где чеками платили — но куда круче, чем нести тяготы и лишения в каком-нибудь гарнизоне в Суходрищенске. Здесь тоже часть денежного довольствия полагалась чеками. Но главное было не это — а то, что в ГДР легально продавали всякие западные товары. Да и местные товары — были куда лучше советских. Так что люди поумнее заранее готовились — покупали то, что в СССР стоило копейки, и разузнавали, на что больший спрос у спекулянтов.

Николай к этому относился спокойно. Ему помогала книга «Бушидо», в которой говорилось: возвращаешься домой, вышли вперед слугу. Это значило то, что не стоит возвращаться домой как снег на голову, потому что там ты можешь застать что-то не совсем хорошее, и тебе придется наказывать, а так как люди дурны — это никогда не кончится. Потому — стоит выслать слугу и заранее предупредить о своем появлении, чтобы если кто-то что-то плохое и делал — то успел прекратить к появлению хозяина. В этом японцы были мудры…

Постепенно — с количеством потребленного — разговор сворачивал на политику…

— Нет, ты подумай, — горячился майор, который его пригласил, — чурка во главе страны! Куда это годится?

— А что, Горбач лучше был?

— Лучше!

— И чем же?

— Он свободу дал!

— Какую еще свободу?

— А что, гласность — это не свобода? Только объявили — и на тебе!

— А что — сейчас гласности нет?

— А какая сейчас гласность?! КГБ лютует, слышал про высылку? Афанасьева выслали, Гефтера, еще много кого…

Николай за политикой не следил, и о произошедшем не знал. С приходом к власти Алиева — КГБ развернул с новой силой борьбу с диссидентами. Только теперь немного по-другому: сорок восемь часов на сборы, паспорт с выездной визой в зубы — и уматывай куда хочешь. Хочешь в Израиль, хочешь в Америку — куда хочешь. Если при Андропове старались перевоспитывать, подписывали соглашения о том, что можно и чего нельзя, то при Алиеве все намного упростилось: не нравится? Уматывай!

— Правильно выслали. Пусть там и воняют. А ты что думаешь?

…

— Капитан, эй!

Николай посмотрел на спрашивающего.

— Ничего я не думаю.

Встал и вышел.

…

В тамбуре было холодно, из перехода — дул ветер. В вагоне курить запрещалось, потому все ходили в тамбур.

Николай курить не стал. Просто стоял и смотрел в окно.

Хлябнула дверь. Кто-то еще вошел. Николай обернулся, увидел незнакомого капитана. В возрасте — то есть, из тех капитанов, которые никогда не станут майорами. А отправили его в ЗГВ — перед пенсией, чтобы подзаработал.

Пожалели…

— Не куришь? Молодец…

Николай ничего не ответил.

Капитан закурил. Затянулся, сбросил пепел в пепельницу из консервной банки из-под кильки в томате. В Афганистане ее называли «красная рыба», она вызывала тяжелую изжогу и всем надоела до тошноты.

— В штаб или в дивизию?

— Простите?

— Штабной или в дивизию поедешь?

— Пока к штабу, там решат. Водитель я.

— Водитель — это хорошо. И то, что не куришь — тоже хорошо.

…

— Николай…

Николай не обернулся.

— Выходи не первым. На перроне задержись, к тебе человек подойдет. Вы знакомы. Он все объяснит.

Хлопнула дверь.

…

Через Польшу шли в основном ночью. Рано утром — встали на каком-то полустанке, непонятно почему. Из мужиков, кто уже проснулся — потянулись покурить. Полустанок был в каком-то польском городе, небольшом. Было видно, что город, в основном, сельскохозяйственный. Бросалось в глаза, какие большие участки у домов, больше пятидесяти соток, наверное. На некоторых работали крестьяне, тарахтел маленький трактор.

Николай прислушался.

— Здесь колхозов нет почти, не создавали. Есть что-то вроде совхозов, но в основном земля у крестьян вся. Потому и в магазинах не шаром покати, как у нас.

— А говорят, плохо все у них.

— Ты больше слушай! Я у них служил тут. Уж чего — чего, а жратвы-то в магазинах у них всегда хватало. Не то, чтобы шиковали — но и так как у нас, за курицей очередь, а мясо только по праздникам — нет такого. Тут еще в основном страна-то сельская, у многих родственники в деревне, а держат они скотины больше чем у нас. По две-три коровы у многих… В костёлы все ходят, тут религию не запрещали [16], в субботу на улицах пусто утром — все в костел ушли. И ненавидят нас…

— За что?

— За то, что русские. Ты не верь тому, что говорится, про пролетарский интернационализм. Для поляка любой русский — враг, нас ненавидят все, от детей и до глубоких стариков. Начнись война, они нам в спину стрелять будут…

Да уж. И зачем мы тут стоим, спрашивается?

Свистнул тепловоз. Народ потянулся к вагонам, гася сигареты…

…

Второй раз встали уже на территории ГДР. Николай снова вышел и глянув в голову состава, не смог сдержать удивления.

О как!

Вагоны были прицеплены к… паровозу! Самому настоящему, живому паровозу! Николая это так удивило, что он не отказал себе в удовольствии подойти поближе, полюбоваться огромной, пышущей жаром машиной[17].

— Что стоите, молодой человек

Ого… патруль. Строго тут. Он предъявил документы.

— В штаб следуете?

— В штаб.

Начальник патруля вернул документы.

— Николай!

Николай обернулся, сделал шаг в сторону и опустил руки так, чтобы при необходимости тело быстро приняло защитную стойку. На него смотрел незнакомый парень…

— Совсем не узнаешь? Это я, Эдик…

Парень улыбался на все тридцать два.

— Нет. Не узнаю, — сказал Николай

— В Джелалабаде вместе чай пили. У дукандора Карима вшивник[18] покупали? Ну?

Этого не мог знать никто.

— Пошли, подвезу. Вещи назад бросай.

У вокзала стояла машина, Ваз-2106 и у шестерки были, почему то синие номера[19]

— Пристегнись. Тут строго с этим…

От вокзала шестерка — набирая скорость, рванула в сторону Берлина. Парень за рулем вел машину легко, держа за сто, мастерски обходя на дороге местных тихоходов.

— А вы кто?

— Твой коллега.

— Какой коллега?

Парень за рулем рассмеялся:

— Тот, который на одного полковника работает. Который на Ходынском поле сидит. Меня, кстати, Аслан зовут, а тебя?

— Николай.

— Вот и будем знакомы.

— А едем мы куда?

— В Берлин. Там поговорить с тобой хотят.

— А как мы туда попадем?

— Через КПП. Не дрейфь. Мы пока в Восточный Берлин едем. В Западный тебе пока еще рановато…

…

Германия…

Николай был в Германии первый раз. С родителями — он был сначала в Японии, потом в Малайзии — у отца и там и там была работа в посольстве, потом его назначили начальником отдела по восточным капстранам — и они вернулись домой. Японию — он помнил из-за витрин, обилия машин на улице, и странному, ни на что не похожему алфавиту, который он учил по газете «Асахи» — печатному органу японской компартии. Япония запомнилась сочетанием грязи в городских переулках и показной чистотой и аккуратностью домов и улиц — японцы были болезненно чистоплотны, но только в пределах дома и сада, так-то они могли легко бросить на улице палочки, картонную коробку из-под перекуса бенто и тому подобное. Но он впервые был в Европе. Настоящей…

Они проезжали через германскую деревню — там у домов стояли «москвичи» и какие-то местные машины, но его поразило, что в деревне есть мощеный тротуар, бордюры, газоны с подстриженной травой и даже светофор на единственном перекрестке. Дома были каменными и очень аккуратными, с палисадниками. Поля тоже какие-то аккуратные, ровные. Больше всего его поразило вот что — они проезжали мимо автобусной остановки. Там люди ждали автобуса — так вот, они стояли рядком. А не толпой. У немцев стремление к порядку — видимо, врожденное.

— Аккуратно тут.

— Аккуратно, — подтвердил Аслан, — у них тут порядок, но ты еще Западной Германии не видел. Кстати, если хочешь в туалет или поесть, говори сейчас. Скоро КПП, там нельзя.

— Не понял.

— Привыкай: в Западный Берлин ведет экстерриториальная автострада, ей пользуются как западные немцы, так и восточные. Останавливаться там нельзя, ни под каким видом, проблемы будут. Там даже скорость надо держать строго — потому что на въездном КПП отмечают время прохождения и сравнивают со временем въезда. Если не совпадает — будут проблемы. Значит, ты мог остановиться, что-то сделать.

Так вот ты какая, Холодная война…

— И что будет?

— Аннулируют пропуск — раз. Объяснительные писать — два. Западные немцы подумают, что ты шпионил, а наши — что ты с кем-то встречался и провозил контрабанду. Спекуляция… действия, несовместимые со статусом… дальше надо пояснять?

Николай покачал головой.

— Да нет. Понял. На КП шмон серьезный?

— Да не сказать. Восточный мы сразу проезжаем, у меня спецпропуск. Западный — там проблемы могут быть, но только если про тебя что-то стало известно. Они не как мы — наши могут из вредности полчаса продержать, а немцы нет. Если приказа нет, лишнего они не позволяют… Меня только раз и проверяли. И то… детский сад.

…

Восточный КП был отнесен вглубь восточногерманской территории и хорошо охранялся. Бетон, шлагбаумы, автоматчики. К западному КП ты ехал по дороге, с обоих сторон окруженной высоким, в три человеческих роста забором из колючей проволоки под прицелом пулеметов на башнях. Прорваться было невозможно — пока доедешь до западного КПП, тебя изрешетят пулеметы.

Аслан привычно обогнул половину очереди, пристроился у КПП, помигал фарами. К машине подошли автоматчики.

Грамотные. Один сзади, настороже.

— Аусвайс!

— Битте… документы свои давай.

…

Когда они ехали под прицелом пулеметов — Николаю стало не по себе — так не было даже в Афганистане. Что-то неладное было во всём в этом, и особенно это было видно ему, после Афганистана, где слово «подлец» дословно переводится как «не признающий родства».

— Не по себе…

Аслан хмыкнул:

— Привыкай. Я тоже не сразу привык, а теперь норм. Кстати, ты за словами своими всегда следи. Среди немцев хватает тех, кто знает русский. Они его в школе учат. Сказал что-то не то — немец обязательно доложит. И тогда готовь вазелин. «Подрыв боевого содружества, действия, несовместимые…», можно в Якутию уехать дослуживать. Так что тут постоянно настороже надо быть, немцы обожают стучать. И вообще, всегда думай, что ты делаешь, и как это может выглядеть. А то плохо будет… Я, почему про туалет сказал? Недавно один майор наш, приспичило ему, он решил как у нас — остановиться и в кустики. Возвращается — а уже полиция стоит. Составили протокол, сообщили — дальше надо?

— Выслали?

— Нет, не выслали. Специалист редкий. Но приписали злостное хулиганство, и так на собрании впендюрили! Выговор с занесением. Теперь очередного звания долго ждать. И то он не пьяный был — немцы и это проверили. Был бы еще пьяный — выслали бы.

Стоп. Германский КП, больше похожий на творение пьяного архитектора — авангардиста.

Здесь подошли без оружия, серая, мышиного цвета форма, настороженный взгляд.

Немцы…

— Битте.

Немец пролистал документы, потом достал какую-то штуку, сделал оттиск.

— Данке…

Машина рванула вперед.

— Что это он за штамп поставил?

— Время, я же говорю. У него тут специальная штука, время пробивает. У них на фабриках такие-же, часы со штампом. Орднунг.

…

Дорога была просто идеальной…

Стрелка спидометра моментально рванула вправо, прошла сто, пошла дальше. Когда она показывала уже сто пятьдесят — Николай не выдержал:

— Не лихо?

Аслан только подмигнул:

— Дорога хорошая, можно. Они тупые, здесь подсчет интересный. Разрешенная восемьдесят, но если дать вдвое больше — сто шестьдесят — вопросов не будет, я проверял. Подумают, что ты с предыдущей группой въехал. Не знаю, тут у них заморочка какая-то, но работает.

…

— Зато на такой скорости, если что — точно оторвешься.

Пропустили их без проблем, видимо, Аслан знал что говорил.

…

Куда его привезли — Николай не знал, где-то в пригороде Восточного Берлина. Обычная панелька, только четыре этажа, а не пять. Как он потом узнал, это потому что по закону в домах от пяти этажей должен быть лифт. И еще одно — все подъезды на электроключе, открыть может только хозяин — нажав на кнопку в квартире. Лестницы узкие, лифтов нет.

Зато чисто.

Поднялись на третий, Аслан позвонил в дверь. Открыл какой-то мужик, лет пятидесяти. На военного не похожий.

— Проходите, гости дорогие…

Николай машинально заметил — дверь стальная, с ограничителем и пружиной внутри, да еще и глазок — не прямой, а перископного типа. Интересная квартирка…

В главной комнате — на журнальном столике накрыт стол — с коньяком, бутерброды с икрой, с копченым мясом, с сухой, явно не из обычного магазина колбасой. Николай навидался всякого, поэтому от спиртного отказался и взял бутерброд только после того, как взяли другие.

Мужик усмехнулся:

— Давно оттуда?

— Недавно.

— Парашютист?

— Он самый. А вы собственно, кто?

Мужик достал удостоверение.

— Игорь Львович меня зовут. Фамилия Басин.

— Настоящее?

— А ты с юмором. За речкой научился?

— Там.

Аслан ушел на кухню, вернулся с подносом. Открыл — там, в скороварке — истекал парком аж плов.

— Плохой плов, — прокомментировал Аслан, — половины из того, что надо, здесь не продают. Да и на газу готовить… Все равно угощайтесь…

Разложили плов по тарелкам. Он оказался неожиданно вкусным, Николай ел его руками, как это принято на Востоке. В Ираке тоже, кстати, готовят подобие плова — он называется там пилав, остался с османских времен.

— Так вот, — Басин отложил ложку и тоже взялся за плов руками, — обстановку, надеюсь, до тебя не стоит доводить? Времена нынче… сложные, возможно всякое. Надо сделать всё, чтобы обеспечить порядок… Тебя назначили в штаб…

— Стучать не буду — сказал Николай.

Басин снова усмехнулся:

— Ишь ты какой… Стучать, как ты выразился — от тебя и не требуется, это ты неправильно понял. Моральный облик личного состава освещают другие люди и по другой линии, мне это не интересно. Конечно, за исключением совсем уж из ряда вон выходящих… эксцессов, когда мы, как офицеры и коммунисты не можем оставаться в стороне. От тебя нужно другое. Ты был за речкой, знаешь, что такое война. Стреляешь хорошо?

— Есть и кто лучше.

— Есть. Но немного. А у нас есть оперативная информация, что ЦРУ США ищет подходы к старшим офицерам Западной группы войск. Возможно с целью вербовки. Возможно, с целью похищения. Есть основания думать, что в ГДР заброшена диверсионная группа.

Николаю это было знакомо. В Афганистане тоже велась охота на советских офицеров, там все знали, что американцы на той стороне дадут за советского офицера очень много, знали конкретные расценки. В плен попадали в основном летчики, штабные же — Бог миловал. Но там все серьезно было — десант охранял, а то и Альфа.

— Можно было бы, конечно, перебросить сюда Альфу, — Басин словно читал его мысли, — но это само по себе привлечет внимание. Да и не даст нам Альфу никто на сколь-либо длительный срок просто для отработки оперативной информации. Придется обходиться собственными силами. Тебя прикомандируют к генерал-лейтенанту Вадиму Андреевичу Половцеву. Будешь у него шофером… ну и телохранителем заодно. Это официально. Неофициально — присматривайся, ищи признаки разведывательных подходов к Половцеву, к другим офицерам штаба. Если заметишь что-то неладное — докладывай. Бдительность, бдительность и еще раз бдительность — вот отныне твой девиз. Ты даже спать вполглаза должен.

— Разрешите… я же… как я определю признаки разведывательного подхода? Я же не… контрразведчик.

— А вот полковник Цагоев тебя иначе рекомендовал. Как офицера, способного к самостоятельному мышлению и быстрой реакции… Никто и не говорит, что ты будешь работать один. Есть другие люди. Про них тебе знать противопоказано… каждый из вас должен думать, что он работает один и только от качества его работы, все и зависит. Не прорвется ли враг именно на его участке. Признаки разведывательного подхода — выявленная слежка на маршруте следования, за домом, телефонные звонки, появление подозрительных людей. Все как там, старлей. Это только по виду здесь — мир. А на деле — такая же война.

— Что я должен знать про генерала Половцева?

— Ничего… — Басов улыбнулся. — Именно, старлей — ничего. Ты должен посмотреть на обстановку свежим взглядом. Если ты будешь что-то знать, это помешает тебе работать. На этом — всё. Капитан введёт тебя в курс дела, будет держать с тобой связь. Он здесь легально как корреспондент Красной звезды. Если нужна будет помощь или возникнут вопросы — к нему…

…

После инструктажа Аслан повез показывать город, — экскурсия, как он выразился. Для работы за границей, даже в социалистической стране — надо знать хотя бы основные правила жизни в стране пребывания, чтобы не ловить ртом ворон, если придется принимать какое-то решение и быстро.

Восточный Берлин — часть некогда единого города, бывшего столицей Третьего Рейха — сейчас, после сорока лет прошедших после войны, после масштабных восстановительных работ — выглядел довольно похоже на Москву и на другие крупные города СССР. Помимо центра, застройка была в основном блочной, микрорайонной. Но почему-то вместо пяти и девяти этажей как у нас — немцы строили или четыре или восемь или десять. В совсем новых районах — были дома и повыше.

Дома были ухоженные и, что сразу бросалось в глаза, — большие лоджии. В Советском Союзе — почему то всегда экономили на лоджиях, делая то маленькие, только чтобы выйти балкончик, а то и вообще ничего не делая. Здесь — у каждой квартиры была огромная, закрытая лоджия и на них не висели веревки с бельем и не стояли всякие шкафы со старыми вещами. Как объяснил Аслан, — у каждой семьи в подвале есть запираемая кладовка, вещи хранятся там, а сушить стиранные вещи на балконе тут вообще не принято.

Почему у нас так нельзя?

У домов — был уже вечер — стояли машины, их было не меньше чем в СССР. Хотя сами машины были в основном незнакомыми.

В каждом микрорайоне был продуктовый магазин, по-немецки кауфхалле. Внешне он был побольше, чем средний советский магазин, он всегда был универсальным — немцы не переняли милую советскую привычку продавать в одном месте хлеб, в другом молоко, в третьем овощи — фрукты — все было в одном месте. Ассортимент — они заскочили перед закрытием — был сильно побогаче даже московского магазина. Магазин был без прилавков, на самообслуживании — и ажиотажа не наблюдалось.

Аслан сказал, что здесь есть и аналог «Берёзок» — магазины «Деликат». Там всё импортное и очень дорого, рабочие туда не ходят — но расплатиться можно и местными марками. Для промышленных товаров тоже существовали обычные магазины, и дорогие, — они назывались «Эксклюзив». И там и там все было за марки, но цены сильно разные.

Обязательно в каждом районе было что-то вроде клуба — дискотеки для молодежи — югендклуб, и служба быта — Динстленштунген. На несколько микрорайонов — парк культуры и отдыха — культурпарк. Это, не считая кинотеатров, в которых крутили зарубежные фильмы и возможности обычным телевизором принимать передачи западноевропейского телевидения.

Чудеса, да и только…

Если надо было куда-то поехать — все виды общественного транспорта к твоим услугам, от автобуса до метро. Трамваи — такие же Татры, как и в любом советском городе. Метро, правда, отличалось — оно было неглубокого залегания, без эскалаторов. Вниз-вверх — ножками.

Аслан показал точки контакта, рассказал, где можно будет встретиться, не привлекая внимания.

— И еще, — сказал он, когда они уже ехали в Вюнсдорф, — жены генерала опасайся. Это я тебе так. Дружеский совет.

— Это почему?

— Увидишь…

…

Игорь Львович Басин — фамилия у него, конечно, была другая, это был оперативный псевдоним — спустился в метро, помотался по пересадкам. У местной подземки кое-где ходили совсем еще старые вагоны — в них двери открывались руками. Очень удобно, когда в последний момент нужно выскочить на платформу.

На одной из конечных станций — он пересел на С-бан — городскую электричку. В последний раз проверился — вроде никого.

Хотя пока он не особо активничал, чтобы блох набраться[20].

На следующей станции, — а электричка шла в центр, — в вагон сел пожилой мужик, про которого никто и в жизни не подумал бы, что он советский.

Басин выждал, потом пересел ближе.

— Ну, что? — спросил мужик.

— Работаем — ответил Басин.

— Как он тебе?

— Сопляк.

Мужик хмыкнул:

— Этот сопляк Афган прошел, и черт знает, что еще. В его деле пробелы — больше года.

— В нашем деле он сопляк.

— А только такой сопляк и пройдет.

Теперь скептически хмыкнул Басин:

— Зря ухмыляешься. Он уже третий. Напомнить, что стало с предыдущими двумя?

— Не напоминай.

— Вот-вот. А он — достаточно салага, чтобы обратить внимание на то, мимо чего пройдем мы. И достаточно опытен чтобы отбиться, когда его начнут убивать.

— Коля был КМС по самбо. Помогло?

— Не смеши. Хоть КМС, хоть МС — он убивать не умел. А этот умеет. Потому — может быть — выживет…

Несколько месяцев спустя. Дрезден. ГДР. 18 февраля 1989 года

Терпение, значит выносить невыносимое

Японская пословица

Иногда тебе кажется, что все настолько плохо, что хуже уже не будет. Когда ты висишь над пропастью на одной руке, когда у тебя остался последний рожок для автомата, а гортанный говор духов слышен совсем рядом. Но потом оказывается, что бывает намного хуже. Намного…

— Николай!

В Японии, в одном поселке недалеко от столицы жил старый мудрый самурай. Однажды, когда он вел занятия со своими учениками, к нему подошел молодой боец, известный своей грубостью и жестокостью. Его любимым приемом была провокация: он выводил противника из себя и, ослепленный яростью, тот принимал его вызов, совершал ошибку за ошибкой и в результате проигрывал бой.

Молодой боец начал оскорблять старика: он бросал в него камни, плевался и ругался последними словами. Но старик оставался невозмутимым и продолжал занятия. В конце дня раздраженный и уставший молодой боец убрался восвояси. Ученики, удивленные тем, что старик вынес столько оскорблений, спросили его:

— Почему вы не вызвали его на бой? Неужели испугались поражения?

Старый самурай ответил:

— Если кто-то подойдет к вам с подарком и вы не примете его, кому будет принадлежать подарок?

— Своему прежнему хозяину, — ответил один из учеников.

— Тоже самое касается зависти, ненависти и ругательств. До тех пор, пока ты не примешь их, они принадлежат тому, кто их принес.

— Николай!

Досчитав до семи и выдохнув, Николай вышел из машины. Пошел на зов.

— Ты что, заснул? Вот эти три коробки мы забираем.

— В багажник не войдут, — нейтральным тоном сказал он.

— Две назад поставим. Третью… господи, третью придется в багажник… не влезет…

Генерал — это не самая большая проблема. Проблема — это жена генерала. Дети генерала. Родители генерала. Родители жены генерала. И так далее.

Какие оперативные подходы ЦРУ? ОБХСС бы сюда.

Злата Иосифовна, молодящаяся торговая дама, лет шестидесяти с чем-то, а может и семидесяти с чем-то — завертелась как уж, прикидывая, как все-таки довезти добычу до военного городка. Потом они погрузят это в поезд, и поезд пойдет в Москву.

Кажется, приемники Грюндиг. В Москве — ходовой товар.

— Придется коробку пороть… господи…

Немец, учившийся у нас, и понимавший по-русски, понял проблемы покупательницы.

— Можем упаковать в две небольшие коробки, фрау.

— Правда? Вот хорошо-то… Николай, ты что стоишь? Тащи эти две в машину, давай, давай. Не стой столбом!

Николай взял коробку. Немец подмигнул ему… в ГДР такими делами занимались лишь те, кто получал на это неофициальное разрешение от партийных органов или Штази, секретной полиции. Несмотря на официально декларируемую дружбу, Штази следила за советскими военными и этот тип вечером наверняка напишет рапорт, как теща советского генерала занимается мешочничеством.

Все просто. Сюда — то, что здесь пользуется спросом: духи Дзинтарс, какие-то лекарства, какие у нас копейки стоят. Золото в украшениях. Обратно — Грюндиги. Навар… ну, наверное, раз пять, если не больше… В служебной квартире — барахло прямо ящиками стоит; наверное, придется до станции на грузовике везти.

Супруга генерала Половцева, Ирина Альбертовна — тоже, кажется, этим занималась, но без особой охоты. Скорее для матери, чем для себя. В Дрездене — он возил ее не раз — они бывали в картинной галерее, в опере. Покупала она в основном одежду — в ГДР была очень хорошая одежда и обувь. Делала она это с какой-то усмешкой… роза, выросшая на жирном перегное советской торговли…

Николай погрузил первую коробку, пошел назад. Злата Иосифовна и Маркус — так звали немца — разгружали коробку, перекладывая содержимое в две маленьких. Как только Николай вошел, Злата Иосифовна еще в дверях бросила на него взгляд — быстрый, хищный. Привычный.

Интересно, сколько же она так натаскала? Наверное, миллион есть — не меньше. Неужели не хватит?

Нет… таким — никогда не хватает. Никогда!

Честной она никогда не будет. Стыдить ее — что против ветра мочиться. Уговаривать не тащить — это все равно, что уговаривать ветер не дуть, а дождик не лить.

Ну, вот и что с такой делать?

— Иди, неси вторую. Мы тут… сейчас.

Торговаться будет…

Как без этого…

…

Еще через час — заехали в продуктовый — культурная программа тещи генерала в Дрездене была исчерпана. Проехав окрестностями, они выехали на трассу, ведущую в Вюнсдорф. Машин здесь было немного, но дороги почему-то лучше — и Николай довел стрелку спидометра до сотни. Волга — летела по старому, еще времен Рейха автобану, как по стеклу.

Вот так вот. Из боевого офицера — в паркетного шаркуна, лизоблюда и поддакивальщика. Хорошо, что карьера, наверное, в гору пойдет — у тех, кто при штабе обретается, она быстро в гору идет.

Нет, здесь не так-то все плохо. Кругом свои. Работа — не бей лежачего, портфель за начальником штаба группировки носить и его заодно охранять.

Ну и при необходимости — теще генерала культурную программу организовывать.

А вы как хотели? В каждой избушке свои…

Увидев надвигающийся задний бампер какой-то Ифы, горящие, стремительно увеличивающиеся в размерах стопы — Николай понял, что затормозить уже не удастся. И он принял единственно верное решение — даванул на газ со всей силы, одновременно рулем посылая машину в сторону, в обход этого придурка…

Как в замедленном сне, угол кузова Ифы… кажется проходит… проходит… выноси, родная, не подведи…

Ифа осталась позади, и только теперь он услышал истошный крик Ирины Альбертовны с заднего сидения…

…

Комплекс в Вюнсдорфе был построен не советскими строителями. В 1935 г. его сдали, как основную штаб-квартиру вермахта. Никто — ни те, кто сдавал, ни те, кто принимали — не знал, что эти дома на тридцать с лишним лет станут домом для славянских недочеловеков.

Комплекс был полностью автономным — центральное штабное здание адмиралтейского типа со шпилем, другие здания, делившиеся на городки — типично германская архитектура с высоченными, в два этажа высотой крышами, частоколом одинаковых окон, никаких балконов и украшений. Строили на совесть — до сих пор здания даже особого ремонта не требовали…

Сам по себе город выглядел очень необычно. Летом зелени тут было столько, что казалось будто ты в лесу. Одинакового фасона, хотя и разные дома, то санаторного типа, то виллы на несколько семей и даже на одну — для высшего комсостава. То тут, то там меж домами — мрачные бетонные ракеты. Это бомбоубежища Винкеля, они были построены в виде ракет специально, чтобы бомба не могла пробить крышу, отрикошетила бы, а ударная волна — обтекала бы постройку, не разрушая ее. Некоторые ракеты — башни целы, некоторые лежат на боку подорванные, что вносит атмосферу сюрра в санаторный уют. Дорожки идеально чисты, у офицерских домов — можно встретить стоянки с машинами. Выделяются Волги белого и защитного цвета…

Николай, перед тем как зайти в штаб, посмотрел на руки — они не дрожали. Это хорошо… хотя в душе все еще оставался противный такой холодок.

В холле — портреты, постоянный пост у боевого знамени. Его — порученца генерала — пропустили, даже не досматривая.

…

Генерал-лейтенант Вадим Андреевич Половцев — находился в кабинете, отведенном под небольшую библиотеку. Все книги в ней были грифованные, и потому их от греха подняли сюда, сделали отдельную библиотеку. Что что-то произошло, он понял сразу — впрочем, главному планировщику самой мощной армейской группировки мира и положено быть проницательным.

— Что произошло?

Николай снова покосился на руки.

— Фриц какой-то. Затормозил прямо на полосе, ни с чего, просто дал по тормозам и все. Я едва уйти в сторону успел.

— Целы?

— Целы, Вадим Андреевич.

Генерал посмотрел на часы.

— Скоро совместные учения. Зайди к Дмитрию Ивановичу, съездите в Берлин, оговорите по взаимодействию. Командировку оформи.

Николай, хоть и неженатый, премудрости чужой семейной жизни понял сразу — генерал убирает его от двух разъяренных баб. Пока, по крайней мере, теща не уедет.

— Спасибо, товарищ генерал.

Генерал молча хлопнул его по плечу, сказал уже на ходу:

— В первую комнату еще зайди. Искали там тебя.

…

Первая комната — использовалась военной контрразведкой. Третье управление КГБ — большой любовью в армии не пользовалось.

Когда Николай зашел — без стука — полковник Соболев уже сидел и ждал его. Казалось, что он сидел так с самого утра, смотря на дверь.

— Разрешите?

— Заходите, лейтенант. Присядьте. Приглашения не ждите.

— Постою.

— Присядьте.

Соболев сказал это, не повышая голоса, но по тону было понятно — приказ.

— Из Москвы… пришел запрос. Относительно вас.

Николай молча ждал. Он хоть и не заканчивал полноценные курсы повышения квалификации разведчиков, но сам понимал — не стоит отвечать на незаданные вопросы.

— Вопрос в следующем. В конце сентября одна 1987 года вы проходили службу в 22-й отдельной бригаде спецназа. Это верно?

— Да.

— 22-го числа вы выдвинулись из расположения части для проведения засадной операции в район афгано-пакистанской границы. Это верно?

— Да.

Он уже умел отвечать «да», вместо «так точно».

— Вам удалось перехватить и уничтожить крупный караван мятежников.

— Да.

— Затем вы при отходе потеряли старшего сержанта Александра Кацаву. Верно?

— Да.

— При каких обстоятельствах погиб Кацава?

— Его снайпер снял. У самого вертолета.

— Вы это лично видели?

— Нет.

— Тогда как вы можете такое утверждать?

— Потому что так и было! Это война, граница!

— В караване что было?

Николай пожал плечами.

— Оружие.

— И только?

— Нет… Был ещё порошок… белого цвета.

— Много?

— Не знаю. Несколько мешков.

— Сколько точно, вспоминайте!

— Не знаю! Кто их там считал!

— А стоило бы. Что вы с ними сделали?

— С мешками?

— С их содержимым.

— Приказал высыпать в речку.

— Приказ был выполнен?

— Конечно! Как он мог быть не выполнен?

— А потом погиб Кацава.

— К чему вы клоните?

— Кацаву мог убить кто-то из своих?!

— Нет, конечно!

Соболев покачал головой.

— Вы же не видели.

— Я знаю всех, кто был в том рейде и готов нести ответственность за каждого.

— Нести ответственность… это хорошо… Видите ли, лейтенант. В военную прокуратуру — в Москве, заметьте — пришло анонимное послание. В котором утверждается, что солдаты специальных частей, расквартированных в Джелалабаде — скрывают часть изъятого наркотика для продажи и для собственного употребления.

Этого Николай не смог стерпеть — вскочил:

— Бред!

— Сядьте! Сядьте лейтенант. Там так же утверждается, что Кацаву убил кто-то из сослуживцев из-за конфликта связанного с наркотиками.

— Это ложь. У нас не было ни чарса ни насвая, за это сразу вышвыривали из отряда. Не говоря о героине.

— Возможно, наркотик использовали вместо промедола.

— Чушь! Кто так будет делать? Только идиот.

— Как бы то ни было, была проведена эксгумация могилы старшего сержанта Кацавы. Экспертиза показала, что он был убит пулей калибра пять сорок пять. А это не душманская пуля.

Николаю показалось, что кошмар на дороге — происходит прямо сейчас.

— Что скажете?

— У духов были трофеи. Они всегда выбирали наш автомат 5,45, он ценился и патроны к нему. Вскрывать могилу…

— Работа.

— Что же это у вас за работа-то такая…

Соболев смотрел остро и цепко:

— Работа как работа. Чтобы ты понимал — я этой анонимке не верю ни на грош. Я работал в Кабуле. И как раз по наркотикам. Так что если бы в этой анонимке было, хоть слово правды, сейчас бы мы по-другому разговаривали. Но вот какое дело, лейтенант. Тот, кто написал анонимку — хорошо знает и тебя, и то, что тогда происходило. Может, он и был в том бою вместе с вами. А может и Кацава что-то заметил и оттого погиб. У наркомафии руки длинные. Кто-то про тебя вспомнил, старлей. Кто? Думай.

…

Наркомафия…

Вернувшись к себе в комнату, Николай запер дверь и лег на неразобранную кровать. Попытался сосредоточиться на рисунке трещин на потолке…

Героин…

Наркотики всегда были на Востоке. Он служил с киргизом, тот рассказывал, что в его детстве в колхозе выращивали опиумный мак, и в каждой избе был комок опиума — его использовали при кашле и если болел зуб. В Афганистане — употребляли все — чарс, насвай — они позволяли переносить холод, голод, лишения. Но после того, как в Афганистан пришли шурави, — наркотики перестали быть чем-то «оттуда», из загнивающего Запада. Что еще хуже, были люди, которые напрямую имели отношение к торговле наркотиками, и постепенно — скатились и к предательству. Одно за другим. Одно за другим.

Если героиновый путь из Афганистана действительно существует — он, скорее всего, заканчивается где-то здесь, в ГДР. Может, поэтому на него написали анонимку именно с тем, что он утаил изъятые наркотики?

Или просто — раз в Афганистане служил — значит, наркоман. Но как они узнали подробности того самого рейда, с которого и начались все его неприятности?

Мысли перескочили на мадам генеральшу и ее мать. М-да… на таких земля держится. Жадные как… Мадам генеральша еще ничего, приличная, образованная. А вот ее мать…

Они? Да быть не может. Всё, что они могли написать — какую-нибудь ерунду придумать про моральный облик коммуниста. Такое вранье про наркоту мог придумать лишь кто-то свой.

И опять — зачем он тут? Что вообще происходит…

— Про наркоту забудь.

Вечером они встретились с куратором… с территории части можно было выйти, и они выходили, В окрестностях не было бара, или локаля — местной пивной, где бы не понимали русский язык и не принимали рубли или чеки. С Басиным они встречались в самой дальней, там своих обычно не бывает. Басин был в офицерской форме.

— Забыть?

Басин кивнул:

— Это КГБ местное тебя работает. Узнаю почерк. Наклепать анонимку на человека, и потом предложить сотрудничать.

— А мне что делать?

— Пока забудь. К тебе подойдут. Как подойдут, скажи мне, что предложат?

— А что отвечать, если предложат?

— Как что? Соглашайся, конечно. Предложат тебе освещать семейную и служебную жизнь генерала Половцева.

Басин выругался.

— Нет дуракам покоя…

Басин достал из кармана охотничью фляжку, плеснул себе граммов 30, вопросительно посмотрел на Николая.

— Нет.

— Как знаешь. Что, все так же?

Николай кивнул.

— Ничего нового. К мадам Половцевой приехала мать, каждый день они берут служебку и отправляются скупать всё, что только продается. Хрусталь, люстры, техника. Уже набрали на целый контейнер и это не предел. Вчера чуть в аварию не попали из-за них.

— В аварию? — заинтересовался Басин. — Где?

— На дороге, грузовик подрезал, — Николай доложил о случившемся.

— Интересные дела… кстати, а почему о любовнице товарища генерала не докладываешь?

— Какой любовнице?

Басин внимательно смотрел какое-то время на Николая, потом заключил:

— И, правда не знаешь. Плохо это. Внимательнее надо быть.

Достал из кармана фотографию.

— Вот, смотри. Инге Шольц, ей тридцать восемь. Сотрудник министерства внешнеэкономических связей. Встречаются у нее на квартире в Берлине. Товарищ генерал ни разу не просил подвезти или прикрыть?

— Ни разу.

— Значит, ходок опытный. Присмотрись в этом направлении.

— Понял.

— Это конечно мелочью кажется, но адюльтер — почва для шантажа. Как считаешь, если мадам Грицацуева узнает, что будет?

— Ничего.

— Уверен? Редкая баба стерпит, когда мужика уводят.

Николай покачал головой.

— Только не эта. Это торгашка, ей нужен только статус жены генерала, да всё, что к этому статусу полагается. Если она узнает — просто сделает вид, вот и всё. Там брака давно нет. Да и потом — Вадим Андреевич не дурак, понимает, что будет, если скандал. Нет, ничего не будет…

За месяц до этого. Лэнгли штат Виргиния. Январь 1989 года

Январь в этом году выдался не по-зимнему теплый. С неожиданными дождями. И только к третьей декаде немного распогодилось, выглянуло солнышко. В лесу, окружающем комплекс в Лэнгли, то тут, то там стало можно видеть костюмы разведчиков, обсуждающих тайны вашингтонского двора в присутствии лишь пушистых виргинских елей.

— А знаешь… Нас ведь могут изрешетить здесь. Просто несколько человек с автоматами наведут такого шороха…

Роберт Гейтс, только что назначенный, — с понижением, хотя и небольшим, начальником русского отдела, — поежился как от порыва ветра.

— Почему ты так думаешь? Полагаешь, русские на это пойдут?

— Пойдут, — бывший начальник московской станции, а ныне специальный помощник директора ЦРУ Гас Хатауэй[21], высокий, широкоплечий, который однажды набил морду советскому спецназовцу утвердительно махнул рукой, — они и не на это пойдут. Мы кое-что пропустили.

— Что именно?

— Криминал.

— Криминал?

— Да. В СССР это — как параллельная реальность, она есть, но мы ничего про нее не знаем. Мы смотрим… вот демонстрация, вот красные флаги…

— А вот кто-то тырит из кармана трудящегося кошелек…

— Я не об этом. В условиях, когда ценностью является полиэтиленовый пакет с надписью Мальборо — понимаете, просто пакет — тот, кто может ввозить импортные вещи и продавать, или тот, кто может распоряжаться дефицитными ценностями, — рано или поздно приобретает власть. Власть экономическую, а затем и политическую. У меня есть предположение, что Горбачёва убили не заговорщики в армии и КГБ, а лидеры мафии. По крайней мере, приняли в этом участие.

— Что заставляет тебя так думать?

— Горбачёв был человеком Андропова, бывшего главы КГБ. Он не скрывал свое намерение разделаться с мафией особенно в национальных республиках и навести порядок[22]. Совсем не просто так и Алиев и Гасанов, их новый председатель КГБ происходят из Азербайджана. Одна из самых коррумпированных республик. Гасанов был судьей местного Верховного суда, я помню — слухи о том, что творилось в республике, доходили до Москвы, когда я там служил.

— Допустим.

— А мафия решает дела так, как и должна их решать мафия. Организации, — произнес Хатауэй по-русски, — думаю, нам стоит сильно подумать о своей безопасности. Русские начали решать проблемы совсем по-другому. Нет человека — нет и проблемы. Почерк мафии, которая везде одинакова. Только теперь — мафия у руля сверхдержавы и Главного противника.

— Предлагаешь всем переселиться на военные базы?

— Было бы неплохо.

Посмотрев на коллегу, Гейтс понял, что он не шутит.

Впереди, в просвете деревьев, показалась река.

— Вот выходим мы, а там нас ждет советский десант… — неуклюже сострил Гейтс.

— Сэр, есть еще один выход.

— Какой же?

— Нанести ответный удар.

— В каком смысле?

— Начать ответный террор.

Гейтс посмотрел на своего коллегу так, как будто тот начал распевать гимн Советского союза во весь голос:

— Ты спятил?!

Вопрос был закономерным. Сразу после катастрофического провала американской политики во Вьетнаме на ЦРУ набросились со всех сторон. Еще угораздило засветиться в деле Уотергейта, — хотя это было в закрытой части дела и в прессу не попало, — но Конгресс буквально взбесился. В Белом доме сменили друг друга два президента, которые относились к ЦРУ крайне скептически. Форду было просто не до разведки — но он подписал серию президентских директив, существенно ограничивающих деятельность разведслужб, — прежде всего, с целью умаслить Конгресс и зарыть топор войны между законодательной и исполнительной властями. В частности именно он подписал декрет, запрещающий любому лицу, находящемуся на правительственной службе совершать убийство или вступать в заговор с целью совершения убийства. Отсюда дикие истории, как например, с поставками в Афганистан. Юристы ЦРУ запретили поставлять моджахедам винтовки с оптическими прицелами, посчитав их орудием убийства — а вот винтовки без оптического прицела поставлять разрешили под предлогом того что моджахеды будут «нечетко» видеть в кого стреляют, и значит это уже не убийство[23]. На смену Форду пришел Джимми Картер, провозгласивший своим кредо политическую благопристойность — хотя это ему не помогло. При Рейгане управление начало оживать, — хотя о восстановлении хотя бы до уровня старых добрых времен Вьетнама, не говоря уж о пятидесятых, — говорить не приходилось.

Попытка начать кампанию террора от имени ЦРУ США могло вызвать как резкое усиление террористической активности КГБ СССР — вплоть до взрывов в американских городах — так и публичный скандал с судами и сроками. Все и так увязли в деле Иран-Контрас по самые уши. А такие дела приводят к тому, что исполнители начинают халтурить и избегать всяческого риска.

— Отнюдь.

— А я думаю, ты все-таки спятил.

— Послушайте!

Хатауэй в порыве эмоций схватил Гейтса за рукав, тот недовольно посмотрел — и Хатауэй выпустил ткань.

— Я только что из Лондона.

— О…

— И знаете, с кем я там виделся?

— С сэром Томом?

— Нет. С самой леди М.

Говорить о том, кто это, было излишне.

— Допустим. И?

— Леди М. понимает наши трудности. И готова предоставить человеческие ресурсы, если мы предоставим финансовые и технические.

Гейтс смотрел на медленно текущую воду.

— О чем конкретно речь?

— Например — через несколько месяцев будет саммит Варшавского договора, на котором он будет продлен на следующие двадцать пять лет. Там будут присутствовать все. Разом.

…

— У британцев давние агентурные позиции в Европе. Намного лучше, чем у нас. Если мы поможем с технической точки зрения, саммит можно будет… саботировать.

Слово «взорвать» уже давно не произносилось.

— А потом русские начнут Третью мировую.

— Не посмеют.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что они похожи на наглого хулигана. Они идут вперед, проверяя, на что готовы пойти мы. Но если мы продемонстрируем жестокость — они не ответят. По крайней мере, так как вы сказали.

— Ты так в этом уверен? Они сожгли Пешавар атомной бомбой.

— Это страна третьего мира.

— Да, а маршал Василевский собирался сбросить на Пекин водородную бомбу.

…

— Не стоит недооценивать степень человеческой глупости.

…

— Кого они планируют использовать?

Хатауэй потер небритый подбородок.

— Точно мне не сказали. Сам понимаешь, своя рубашка ближе к телу.

— Дружба дружбой, а табак врозь — поправил Гейтс, имевший степень магистра по русской филологии, — эта пословица подходит намного лучше.

— Возможно…

— В любом случае, конкретно они мне не сказали. Но я так понял, что у них серьезные позиции среди североирландских лоялистов, да и люди в ИРА, чем-то обязанные им, есть.

Гейтс выругался.

— Этого только не хватало.

— Восточноевропейцев у них тоже хватает. Не забывай, именно им удалось убить группенфюрера Гейдриха в Чехословакии в сорок втором. Британская разведка самая опытная из всех нас в плане противодействия терроризму. Значит, и в самом терроризме кое-что соображает. После тех траблов, что у них имеют место с семьдесят второго. Мне показывали их комплекс в Трегароне[24] — наш в Куантико отстает и серьезно.

— И что им надо?

— Они не особо конкретизировали… мне кажется, что они и сами пока не составили детальный план операции, просто увидели возможность. В любом случае, они понимают наши трудности и готовы дать гарантию, что наш персонал не будет задействован и мы сможем все правдоподобно отрицать. В основном им нужна информация с наших станций прослушивания, наши возможности по переправке людей и грузов за железный занавес и эксфильтрации оттуда…

…

— Ну и еще.

…

— Кое-какая агентурная помощь. Прежде всего, из армейских кругов. Взгляд изнутри.

— Сейчас у нас ничего подобного нет.

— Насколько я помню по работе в Москве, был такой источник Арлекин. Его вела ленинградская станция, но кое-что я про него помню.

— Гас…

Гейтс выдержал паузу.

— Первое. Я не хочу участвовать ни в чем противозаконном. А то, что ты предлагаешь, явно противозаконно.

На лице Хэтэуэя отразилось разочарование.

— Второе. Англичанам нельзя доверять. У них в прошлом было слишком много провалов и слишком много кротов. Не исключено, что есть и сейчас. Может, один из них прямо сейчас собирается втянуть нас в дерьмо. Это ведь просто, намного проще, чем убивать кого-то из нас. Сначала спровоцировать нас на нарушение закона о разведке. А затем слить информацию журналистам, каждый второй из которых левак, и посмотреть, как Конгресс в очередной раз превращает нас в котлету.

Американец бы сказал «отбивную». Но Роберт Гейтс был не совсем американцем по духу и упомянул «котлету».

— И третье. Такого источника как Арлекин не существует. Это кодовое обозначение мы использовали для группировки информации, полученной от курсантов военных училищ при помощи женщин легкого поведения, с которыми удавалось наладить сотрудничество. Только и всего. Арлекин — это название долгоиграющей операции, а не конкретного источника. Ясно?

Хэтэуей постарался не показать, как он разочарован.

— Понимаю.

— Так или иначе, я не хочу задействовать источник нашего отдела в твоем замысле. Это нецелесообразно.

Хэтэуей раздосадовано покачал головой.

— Это ошибка, попомните мое слово. Нельзя побеждать, не забивая.

— Да, только нужно выбирать приоритеты. Не мне тебе рассказывать про то, в каком состоянии сейчас управление. Нам пустили кровь, и акулы так и кружат рядом, ждут, что мы совершим ошибку — любую ошибку. Лучшее, что мы можем сейчас сделать — ошибок не совершать.

Роберт Гейтс, глава Советского отдела — не прощаясь, быстрым шагом, направился по тропе к основному зданию…

…

В основном здании ЦРУ в холле есть стена. На ней — черными звездами отмечены сотрудники Управления, погибшие при выполнении служебных обязанностей. Сейчас, буднично, посредине дня — группа старших сотрудников управления стояла и смотрела, как наносят очередную. Все они знали, что за этой звездой — скрывается Дьюи Кларидж, которого убили террористы в Саудовской Аравии. А может, это были и не террористы…

Гейтс ушел, чтобы не видеть всего этого. И сейчас он видеть все это не хотел.

Когда он вошел в холл, все еще были на месте. Пили водку. Гейтс поймал взгляд одного из них, выше среднего роста, неприметного, улыбчивого человека в черных очках, едва заметно кивнул. Нарочито небыстро пошел к лифтам, мимо киоска с прессой и снеками где работали слепые. Про него писал еще Томас Клэнси; правда, уже был план поставить вместо киоска пару торговых автоматов. Не дала пока согласие служба безопасности, потому что автоматы кто-то должен был постоянно обслуживать.

…

— Я только что разговаривал с Хэтэуеем, — почти шепотом сказал Гейтс, когда они стояли одни и ждали лифт, — он что-то знает об Арлекине. Задавал вопросы.

— Какие вопросы?

— Не конкретные. По-моему мне удалось навешать ему лапши на уши.

— Но ты не уверен.

— Да.

Подошел лифт. Они вошли в него, лифт поехал по этажам — он останавливался на каждом.

Вышли на директорском. Здесь было не так людно, хотя ремонт и обстановка напоминали государственную больницу в каком-то дешевом захолустье. Выбивались из общего ряда лишь двери без номеров и табличек с именами и зеркала на углах, чтобы те, кто говорят — могли видеть, что никто не подслушивает из-за угла.

— Зайдем ко мне — Гейтс отпер дверь, еще одну в их безликой череде, прошел в кабинет. Натирбофф[25] последовал за ним. Он был этническим русским, точнее представителем одной из кавказских национальностей. Его дедушка был полковником царской армии. участвовал в Первой мировой войне, был награжден. Его семья ушла в Турцию вместе с белыми, спасаясь от натиска большевиков. Потом перебрались в США. Натирбофф был журналистом в Египте, когда там убили Садата и считался мастером вербовки. Он и на самом деле был профессиональным журналистом и умел найти подход к людям. Его выдворили из Москвы совсем недавно, после неудачной попытки другого американского журналиста оставить закладку — начальник управления советского МИД просто назвал на пресс-конференции его имя и фамилию, после чего Натирбофф был вынужден срочно покинуть Москву. Обычно так не делается, да и сам провал того журналиста — наводил на определенные мысли.

— Как он узнал?

— Об этом потом. Ты провел проверку, как я просил?

— Да, — Натирбофф без разрешения сел на стул для посетителей, — та операция была подготовлена если не идеально, то почти идеально. Я не нашел серьезных нарушений инструкций или признаков некомпетентности.

— А это значит…

— Либо КГБ чертовски повезло. Либо у нас где-то крот.

Последнее — не укладывалось в голове. Каждый ЦРУшник помнил, как они подтрунивали над кузенами, у которых в 50-е и 60-е произошла целая серия серьезных провалов. Венцом, конечно, стала измена Кима Филби — многие прочили его на пост директора британской разведки. У них же — зверствовал параноик по имени Джеймс Джизас Энглтон, который, по мнению заинтересованных лиц, своими проверками причинил Управлению больше вреда, чем, если бы в нем был крот. В конце концов, у нового директора Уильяма Колби лопнуло терпение, и он уволил Энглтона. И вот теперь — сама мысль о кроте… причиняла почти физическую боль.

— Не хотелось бы.

— А почему бы нет? Я послушал, о чем в холле треплются. Здесь не умеют держать язык за зубами. Откуда Хэтэуей узнал об Арлекине?

— Мог из бумаг. Он может, вообще просто слышал эту кличку.

— Но задал тебе вопрос.

— Да… я сказал ему, что это название не источника, а операции.

Гейтс разлил приготовленный им чай по стаканам, подвинул один Натирбоффу. В США обычно пьют ледяной чай, они же пили горячий как русские или англичане.

— Спасибо. А что вообще хотел Хэтэуей?

— Втащить нас в дерьмо. Я отказался.

Гейтс многозначительно поднял глаза на потолок, Натирбофф кивнул, допил горячий чай, поморщился — он был слишком горячим.

— Спасибо за чай.

Вышли. Медленно пошли к туалету… в коридорах пока не слушали… наверное.

— Хэтэуей был в Лондоне. По его словам встречался с самой леди М.

— Это с чего его так принимают.

— Мы нужны им. У нас слишком много ирландцев, в том числе и в Управлении.

— И всё?

— Что ты хочешь сказать?

— Я бы проверил.

— Кого — Гаса? Это слишком.

— Ничего не слишком. Агенты молчат. Мы ничего не получаем.

— Я сам дал приказ свернуться на время. Пока не уляжется.

— Да? А вот мне кажется, что не уляжется. Так что леди М.?

— Она предложила нанести ответный удар.

— В стиле Фолклендов?

— Круче. Совещание стран Варшавского договора.

Натирбофф присвистнул.

— Идея так идея. Распределение рисков, так?

— Да. От нас им нужны деньги и кое-какая помощь, как сказал Гас. Но я ему не верю. Он из тех, кто, если влезает в дерьмо, то по уши.

— И ты ему сказал?

— Конечно, нет!

Они уже дошли до туалета.

— А зря.

Гейтс не поверил своим ушам.

— И ты туда же!

— Нет, ты не понял. Пусть кузены делают свое дело, пусть Хэтэуей вляпается, как следует. Он специальный помощник директора. Как думаешь, если он вляпается, и дерьмо всплывет, как в Иран-Контрас, кто-то поверит, что он действовал без инициативы директора?

Директором ЦРУ в то время был судья Уильям Уэбстер. Человек для ЦРУ совершенно чужой, назначенный в угоду Конгрессу в попытке погасить пламя скандала Иран-Контрас и некоторых других. ЦРУшники его не любили.

— Не поверит, — подытожил Натирбофф, — нам же и лучше.

— Это очередной удар по репутации Управления.

— Это удар по директору. Он тебя устраивает?

Вопрос повис в воздухе.

— То-то и оно. А меня и наш друг Гас не слишком то впечатляет. У него лучший инструмент — это дубина. И третье — когда русские почувствуют активность — они начнут активировать свою агентуру здесь. А мы — сможем проследить и сделать определенные выводы.

То, что не проговаривалось, но повисло невысказанным между двумя опытнейшими разведчиками — если русские паче чаяния ничего не будут знать о планируемой акции в Праге, то им можно будет и намекнуть. Исключительно ради того чтобы «прозвонить» информационные каналы и понять, откуда утечка.

Вашингтон, округ Колумбия. Пенсильвания-авеню, 1600. Белый Дом. Декабрь 1988 года.

Нет никаких бюджетных денег. Есть деньги налогоплательщиков…

Маргарет Тэтчер

Роберт Гейтс, человек, видевший много и обладавший изрядным политическим чутьем на происходящие перемены — в этот раз все же просчитался. Просчитался в том, что недооценил решимость «леди М», то есть Маргарет Тэтчер. Которая после переговоров с прилетевшим в Лондон малоизвестным и молодым по меркам дома Саудов саудовским принцем — стремительно рванула в Вашингтон, ради того не побрезговав лететь на Конкорде, которым до того никогда не пользовалась. Ее настроение — приближенные описывали термином «настроение Боудикки» — так звали женщину — вождя британских кельтских племен, которой нравилось отрубать пленным ноги.

Салон Конкорда был небольшим — чуть более ста мест. Британская правительственная делегация занимала всего десять. Маргарет Тэтчер даже став председателем правительства своей страны, в душе все равно оставалась рачительной домохозяйкой и с неохотой тратила деньги налогоплательщиков на что либо, помимо того что было совершенно необходимо. Если ее предшественники жаловались на тесноту дома на Даунинг-стрит, 10, то Тэтчер он вполне устраивал.

На других пассажиров — леди М не обращала никакого внимания. Она думала о том ультиматуме, что поставил ей саудовский принц. Или вы нас защитите или нас защитит кто-то другой. Кто — тут не надо было быть семи пядей во лбу. MI6 неоднократно докладывала о визитах тайных посланников в Москву, о том, что Алиев посещал Саудовскую Аравию, по слухам он даже побывал в Мекке и там молился у Черного камня. Председатель КГБ у них тоже мусульманин. Два высших должностных лица Советского союза — теперь мусульмане. Председатель Президиума Верховного Совета и Председатель КГБ. Как сказал ей один из знатоков востока, последний Высокий Комиссар в Йемене — для мусульман мы были и остаемся неверными, как бы они не были близки к нам политически и сколько бы помощи от нас не получали. Любой правоверный, даже если он еще и коммунист — для политиков Ближнего Востока ближе и понятнее, чем неверный.

Господи, какие они все таки идиоты, эти американцы. Что они натворили в Ираке. Попытались перекупить Саддама — добились теперь лишь гражданской войны в воюющей с Ираном стране. Если ранее Саддам успешно сдерживал все поползновения Ирана к гегемонии в регионе — то теперь все это напоминает пруд, в который бросили большой камень, и лягушки, отчаянно квакая — бросились кто куда. Все может закончиться как в России в 1917 — произошла революция, рухнул фронт, и Германия, а с ней и вся Европа вместо милосердного мира получили еще полтора года войны и не меньше миллиона погибших.

О чем они только думали, влезая в этот гадюшник.

Прозвенел мелодичный звонок, Маргарет Тэтчер оторвалась от своих мыслей и взглянула на табло в голове самолета — оно показывало скорость, но не в милях, а в доле от скорости звука. Конкорд мог развивать и развивал над Атлантикой примерно 2,0–2,06, сейчас скорость была примерно 1,1 и быстро падала. Маргарет Тэтчер посмотрела в окно и увидела там, внизу, в разрывах облаков Канаду…

…

В аэропорту их ждали вертолеты — но не обычные из президентского восемьдесят девятого авиакрыла, а совсем новые, Сикорски-70. В армейской авиации США они были известны как Сикорски-60. Тэтчер хорошо понимала, почему прислали именно эти вертолеты — в Великобритании был большой вертолетный тендер, Боинг выставил на него новейший Апач, а Сикорски — вооруженный вертолет Сикорски-70, похожий на советский Миг-24. Британия выбрала Апач, причем при условии, что на нем будет стоять не американская, а британская турбина и собираться он будет на заводе Вестланд. Что касается транспортных вертолетов — британцы закупали их в скромных количествах, довольствуясь своей Пумой. Но американцы не теряли надежду навязать кузенам большой вертолетный контракт — и потому прислали именно эти вертолеты, лучшие что были на данный момент в НАТО.

Впрочем, в отличие от неторопливых старых моделей — эти неслись на самом деле быстро. До Белого дома они добрались за пятнадцать минут.

Рональд Рейган встречал ее еще на лужайке. Обнявшись, она с ужасом поняла, как он постарел. Где тот Ронни, не терявший оптимизма даже в самых скверных обстоятельствах.

Они вместе — многое сделали для Запада. В их паре, очень гармоничной политической паре — ведущей была она, но вела очень тактично. Она сразу поняла, что Рональд Рейган — не обладает острым умом, но при этом у него стойкие моральные убеждения. Она начала ему подсказывать, что делать — фактически экономическая политика Рейгана была ее политикой, политикой Маргарет Тэтчер — но делала это очень деликатно и никогда не смела унижать его публично, или даже просто выказывать свое превосходство в чем бы то ни было. Рейган это понимал и был благодарен — он никогда не ставил под сомнение то, что в экономике Маргарет понимает намного больше, чем он. Не раз перед тем, как подписать какой-то закон — он пересылал его ей и спрашивал, что она думает.

Единственный раз, когда их дружба подверглась испытанию — это был конфликт на Фолклендах. США поддерживала Аргентину, но делала это неявно. Там была угроза коммунистического переворота. Она ответила твердое нет на звонки из Вашингтона с предложениями дипломатически урегулировать конфликт — и Рональд понял, и занял позицию нейтралитета. Попытались вмешаться Советы, мало кто знает, что в одной из стран Латинской Америки уж стояли на аэродроме МИГи с противокорабельными ракетами — но они не успели. Она поняла позицию Рона и была ему благодарна.

— Рон… как ты? — просто спросила она.

Рейган криво усмехнулся.

— Уже не так как раньше, увы. Политика убивает вернее пули.

…

— Пошли в дом. Я уже не могу быть на холоде так долго как раньше.

…

— Рон, мы на грани потери всего на Ближнем Востоке. Именно — всего.

Она и не подумала упрекать Рейгана в катастрофическом провале в Ираке. Она была слишком умна для этого, умна чисто по-женски. Хотя… тут еще надо подумать, кто провалился. СССР досталось как минимум не меньше.

В Ираке — три основные силы — шииты, сунниты и курды, причем каждая из них делится еще и на кланы. Саддам был суннитом, но своей кровавой политикой постепенно восстановил против себя всех. Сейчас он может безусловно рассчитывать только на своих — людей из Тикрита, аль-тикрити, Которые поддерживают Саддама и будут поддерживать до конца — потому что если они проиграют, все остальные припомнят им, кого они поддерживали и они потеряют вс ё.

Начиная с революции 1979 года самым большим кошмаром для династии Саудов был удар иранской исламистской армии через крохотный Кувейт по направлению к нефтяным полям Саудовской Аравии, где религиозное большинство составляли не сунниты, а религиозно родственные персам шииты. Потому Саудовская Аравия никогда не была против войны Саддама против Ирана — Саддам воевал за всех суннитов и сам им был. Но теперь все стало еще страшнее. Потому что юг Ирака сплошь населен шиитами, они составляют там большинство. Как и в самом Ираке две трети населения шииты. Саддам не сумел подавить открытый бунт и его власть пошатнулась. Если сейчас взбунтуются шииты юга Ирака — им ничего не останется как открыть фронт Ирану чтобы спастись от карателей Саддама. И тогда иранские стражи исламской революции могут пройти не через Кувейт — а севернее — и обрушиться на нефтяные поля Саудовской Аравии.

— У меня только что был принц Салман. Он сказал — дословно — или вы защитите нас или нас защитит кто-то другой.

…

— Русские, Рон. Только они могут эффективно давить на Иран. Сейчас Ирак разорван на части, армия с трудом держит фронт, где-то уже отступает. Если иранские орды фанатиков хлынут через Кувейт или южную часть Ирака в Саудовскую Аравию — их некому будет остановить. Только русские могут контролировать Иран. Если они начнут угрожать им с севера и с востока — Хомейни, как бы безумен он не был — не посмеет наступать. Сауды это знают. Они уже поняли, что ключ от их безопасности, от неприкосновенности их нефтяных полей — лежит в Москве. И нефть уже прошла отметку тридцать[26]. Конечно, нам это тоже выгодно, но…

— У нас есть договор с Саудом — возразил Рейган — мы можем высадить трехсоттысячный корпус для защиты месторождений.

— Этот договор фикция — мягко поправила Тэтчер — король Фахд никогда не пойдет на то, чтобы позволить армии неверных высадиться на своей святой земле. Этот договор был заключен просто для того чтобы все знали о нем — но не более. Если он позволит неверным высадиться, у него будут проблемы, как с семьей так и с подданными. Его могут даже убить — вспомни, такое бывало.

Рейган покрутил в пальцах пустой стакан. Он не пил из него — просто ему приятно было держать его в руках. Навевало воспоминания.

— И что же делать?

— Перехватить инициативу. Нанести удар по русским.

— Ты говоришь о войне?

— Нет.

Тэтчер отпила из своего бокала — она от виски не отказывалась.

— Война не нужна. Она ничего и никому не принесет. Нужен демонстративный акт. Унижающий русских — но в то же время не приводящий к войне. Мы должны показать всем, и в первую очередь монархам Залива, что по-прежнему владеем инициативой. Русским же мы должны показать, что их шаги в сторону ближневосточной нефти — чреваты.

…

— Через несколько месяцев в Праге состоится большое совещание по военным вопросам организации Варшавского договора. На нем будут известные лица… первые лица, потому что это совещание — первое, на котором будет присутствовать представительная советская делегация. Мы не знаем пока ее персонального состава — но предполагаем, что там будут первые лица. И будут первые лица других стран — чтобы задать вопросы и получить ответы.

— И что ты намерена делать?

— То же самое, что Карлос — в семьдесят девятом[27]

— Но Карлос советский агент!

— Рон. А почему у нас нет своих — Карлосов?

Рейган, продолжая вертеть бокал в пальцах — обдумывал эту мысль.

— А где мы их возьмем? — сказал он — ты же понимаешь, что Карлос — коммунистический террорист. Чтобы получить своих Карлосов — нам нужен свой коммунизм. А это безумие. Мы работаем ради Бекки и Джо, которые работают на заводе и платят ипотеку за дом — а не ради всемирного равенства. Ипотека не повод для терактов.

— У нас есть свой коммунизм.

…

— Это христианство. Точнее — католицизм. Ты хоть представляешь, как например, польские католики ненавидят коммунистов за то, что они топчут их веру? А как русских ненавидят мусульмане по всему миру за то, что они делают в Афганистане?

— Папа никогда не благословит теракты.

— А мы и не нуждаемся в его благословении. Ты католик?

— Нет.

— И я не католичка. Какая нам разница до благословения Папы? У меня в Ирландии до черта католиков, готовых после мессы выпустить кому-нибудь кишки. Только потому, что тот не католик и распевает «Я родился под Юнион Джеком»[28].

Рейган поставил стакан на стол.

— Ты готова говорить на эту тему с Джорджем?

— Президент ты.

— Скоро будет он.

— Но не завтра, верно?

…

— Мне кажется, он не такой решительный как ты.

Рейган вздохнул.

— Он не типичный техасец. Прошел школу ЦРУ, а там учат осмотрительности. Хорошо, я поговорю с ним сам. Я не могу это от него скрывать.

— Была бы благодарна. И еще.

…

— У ЦРУ агентурные позиции намного лучше, чем наши. Нам нужен будет взгляд изнутри на происходящее.

Рейган улыбнулся.

— А Лэнгли сидит на своих агентах как курица на яйцах.

— Именно. Не надо забывать что агенты нужны нам не для того чтобы коллекционировать их.

— Хорошо. Я поговорю с Уильямом…

Великобритания. Лондон. 15 декабря 1988 года.

Лондон, столица Империи и некогда самый крупный из обитаемых человеческих городов — был силен, прежде всего, традициями. Традиция — это не только повивальная бабка могущества, как верно сказано. Традиции — отделяют своих от чужих, позволяют своим держаться вместе и помнить, кто они такие. Без этого — никакая команда не будет успешной, она развалится при первом же серьезном ударе…

Старый Цирк в тот год — доживал последние дни: в прошлом году было куплено отвратительно уродливое здание в модерновом стиле, называемое остряками «зиккурат» — по сути его предложили правительству, потому что больше его никто не хотел. Большая часть служб — уже переехали и в старых коридорах старого Цирка, который столько раз перестраивался, что даже опытные разведчики могли заблудиться в собственной штаб-квартире — было тихо. Никто не беспокоил призраков, помнивших и прошлые победы и прошлые разочарования. И те двое, что сидели в одной из опустевших комнат — тоже были обречены скоро стать призраками.

Один из них был сэр Колин Фредерик Фигурс, секретарь по вопросам разведки кабинета министров и бывший начальник службы. Вторым — человек известный как «Си» — сейчас это был Кристофер Карвен, бывший резидент в Таиланде и Лаосе. Он заменил сэра Колина на посту директора СИС.

Сэр Колин — в отличие от своего преемника — в основном работал в Европе и имел биографию, которой хватило бы на несколько приключенческих романов. Сэр Колин родился в семье страхового агента, закончил Школу короля Георга, отслужил три года в армии, в Востчестерширском полку. Прошел специальную подготовку, с 1951 года — в разведке. Работал на станциях в Бухаресте, Будапеште, Варшаве и Вене. Во время Суэцкого кризиса — работал в Аммане (одна из ключевых станций в то время). Имел непосредственное отношение к событиям Пражской весны — тогда он был начальником станции в Вене, переправлял оружие и боевые группы, организовывал вещание на чешском языке, помогал патриотам организовывать вооруженное сопротивление советским захватчикам. Возглавлял работу в Европе по недопущению переправки оружия в Аргентину во время войны за Фолкленды, готовил диверсии на французских оборонных заводах (план был отменен ввиду личного запрета Маргарет Тэтчер на теракты на территории Европы). Возглавлял борьбу с терроризмом в Северной Ирландии. Кавалер Военного креста и Ордена Бани, возведен в дворянское достоинство…

В отличие от Криса Карвена, который даже не говорил по-русски — сэр Колин говорил по-русски свободно, а объясниться мог на всех восточно-европейских языках. Он ненавидел коммунизм и коммунистов. В Службе он был настроен крайне антисоветски и считал, что разведка не должна останавливаться перед необходимостью лить кровь — вот почему с приходом Горбачева он получил повышение, но был отстранен от реального руководства разведкой — а на его место поставили Карвена, многолетнего куратора Олега Гордиевского, который лично помогал ему бежать и для этого лично поехал в Москву и принял участие в опасной операции. Все знали, что Гордиевский, бывший резидент КГБ в Лондоне — является советником Карвена и фактически работает в британской разведке. Причем работает на уровне принятия ключевых решений — это была уникальная ситуация, полковник КГБ стал фактически одним из руководителей Службы. Сэр Колин относился к Гордиевскому крайне скептически, он считал, что Гордиевский профессиональный лжец, а причины его побега — чисто финансовые и не имеют никакого отношения к борьбе с коммунистическим режимом. Он считал, что Гордиевский во время опросов неоднократно лгал, пытаясь сказать то, что они хотят услышать и ничему из сказанного — нельзя доверять. Карвен — понятно грудью встал на защиту своего источника. Фигурс же вообще скептически относился к любым контактам с русскими и полагал, что британская разведка должна сосредоточиться на отрыве стран Восточной Европы от советского блока, на разжигание там национальных и религиозных восстаний, на воспитании ненависти к русским как давним угнетателям и империалистам. Он считал, что если что-то и может доконать коммунизм — то это будет национализм. Карвен был с ним не согласен.

До 1988 года — в Службе возобладали сторонники сотрудничества с Карвеном — а именно он был тем сотрудником службы, который на основе данных Гордиевского и своих собственных наблюдений составил доклад о желательности новой разрядки и сотрудничества с правительством Горбачева. Но теперь Горбачев был мертв, убит — и возобладали сторонники жесткой линии в отношениях с Советами. Фигурс был одним из них.

Но требовалось соблюдать традиции, и потому они мило беседовали — два джентльмена, не согласных друг с другом практически ни в чем, но остающихся джентльменами…

— Известно что-то новое?

— Нет. Алиев продолжает чистки, все боятся. Ты слышал про человека по фамилии Ельцин?

— Нет.

— Алиев назначил его министром госконтроля. Довольно неожиданно.

Фигурс покачал головой.

— Как по мне, ничего неожиданного.

— Прости?

— Алиев — сталинист, сторонник жесткой линии. Сейчас восстанавливается линия Сталина. На КГБ назначен Гасанов, тоже азербайджанец. Это — новый Берия. Значит, они должны найти еще нового Молотова. Причем обязательно он должен быть русским — русские не примут азербайджанца у власти. Ельцин — русский.

— Алиев говорит по-русски лучше любого русского. Он и азербайджанский почти не знает.

— Сталин тоже под конец жизни считал себя русским.

Фигурс отпил чая и продолжил.

— Нужно опасаться представителей русских национальностей во главе России. Пример Сталина показал — они неизбежно становятся большими русскими, чем сами русские. Алиев опаснее Сталина. Сталин был всего лишь наглым грабителем, грабившим повозки на Кавказе. Алиев — генерал КГБ, а его сын — профессор МГУ**. Знаешь, в чем их истинная опасность?

…

— Никто из них не читал русскую литературу, не рос с ней. Она учит сомневаться и проявлять жалость.

— Они могу читать ее сейчас.

— Это ничего не даст, в старости это уже не то. Я сейчас читаю Максима Горького. И хорошо, что я его не прочитал в молодости. Это яд, я был бы им отравлен…

Фигурс допил свой чай, аккуратно положил ложечку.

— Крис. Ты не считаешь, что пора переходить к активным действиям?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду активные действия. Мы не можем ждать, пока эти сталинисты укрепятся во власти. Надо нанести по ним удар.

— Я по-прежнему не понимаю.

— Чая у тебя еще нет?

— Налей сам — Карвен показал на чайник.

Это было хамством.

Фигурс снова налил себе чая, сел на свое место.

— Алиев мусульманин — сказал он — но судя по его действиям, он настроен проявлять максимальную жестокость по отношению к мусульманам. В Афганистане начата новая кампания бомбежек, Женевский процесс фактически свернут. В Армении идут повальные аресты. Есть свидетельства того, что такие же аресты готовятся на Украине — Алиев готовит расправу с днепропетровской группировкой. Диссидентов хватают и отправляют в тюрьмы и психушки. Хельсинкская группа заявила о том, что в тюрьмах к ним применяются пытки, а грузинский диссидент Гамсахурдиа был изнасилован в камере. В этих условиях мы имеем полное моральное право перейти к акциям с максимальным ущербом. Как ты считаешь?

Карвен отодвинул свою чашку.

— Никак не считаю. Это авантюра, Колин. Ты не хуже меня знаешь — АСАЛА[29] попыталась закрепиться в Армении и к чему все это привело? Все диссидентские движения либо разгромлены, либо нашпигованы стукачами КГБ.

— Почему мы должны ими пользоваться?

— Потому что у нас нет там рук. Пойми Колин, там нет ничего похожего на национально-освободительное движение. Все что там есть — мелкие жулики, готовые продаться за джинсы, да непризнанные гении, которых таковыми никто кроме них самих не считает, и от того они всех вокруг себя ненавидят. Мы не найдем там чего-то наподобие антисоветских партизан.

— И не надо.

…

— Я говорю про Восточную Европу. Там немало людей ждет освобождения от красных подонков с Востока. Если совместить удар по советской верхушке с ударом в одной из стран Варшавского договора… публичное унижение русских может быть детонатором для долгосрочных процессов…

Карвен снова покачал головой.

— Мы не можем переходить к террору. Последствия этого непредсказуемы.

— Они уже к нему перешли! Посмотри новости!

— Колин…

…

— Я прекрасно знаю тебя и твою позицию. Но мое мнение остается неизменным — служба не должна прибегать к подобным мерам. Мы разведчики и должны ими оставаться.

— Это тебе сказал Гордиевский?

Карвен улыбнулся.

— Не надо, Колин. Не поможет. Знаешь, чему я научился в Азии? То что должно произойти — обязательно произойдет. Можно этому немного посодействовать — но нельзя много.

…

— Я действительно много говорил с Гордиевским. И знаешь, что понял? Они не коммунисты. Совсем. И тот, кто бежал и те, кто остался. Я ведь был в Москве. Был и среди русских. Самая большая очередь у них не в мавзолей. Самая большая очередь выстраивается перед магазином, где продают мясо и колбасу, а это бывает далеко не всегда. Все разговоры о том, как кто-то где то что-то купил. Или достал — это слово у них заменило слово «купил». Они не коммунисты, Колин. Рано или поздно — этот режим рухнет. Просто потому, что никто не будет его защищать. Они продадут свою страну за джинсы и колбасу. Это будет, поверь мне.

Сэр Колин встал.

— Крис, а ты не думал, что когда кто-то из хардлайнеров поймет, что они проигрывают шахматную партию истории, он может нажать на кнопку? И что тогда?

…

Выйдя из старого здания Цирка — сэр Колин Фредерик Фигурс пересек узкую набережную и сел в РейнджРовер с военными номерами. Машина была записана за Имперским генеральным штабом, сейчас за рулем был бригадир, сэр Ричард Чэппел, начальник отдела разведки БАОР — Британской армии на Рейне.

Бригадир Чэппел и сэр Колин знали друг друга давно, и друг другу доверяли — ибо ничто так не сближает людей, как совместно совершенные преступления. Сэр Ричард — всегда был готов списать что-то со складов или обеспечить проход на нашу сторону. Со складов БАОР — уходило оружие и во время Пражской весны. А еще — они оба входили в секретную группу, готовившую в середине семидесятых государственный переворот и убийство премьер-министра Гарольда Вильсона. Во главе заговора был сам генерал Дэвид Стирлинг, основатель САС. Заговор не реализовался ввиду того что Вильсон неожиданно и без видимых причин подал в отставку, а на его место заступил Джеймс Каллаген, служивший на флоте и тоже лейборист. Это был последний премьер-лейборист до того как победила Мэгги — а с победой Мэгги все коммунисты и профсоюзники в стране поприжали хвосты. Вообще, разговор о государственном перевороте и убийстве не вышел за пределы собственно разговоров и набросок плана. Но это сближало.

— Ну, что?

— Старина Крис как всегда пляшет под чужую дудку.

— То есть, он не согласен.

— Нет.

…

— И плевать. Обопремся на твои возможности. Поехали…

…

Несмотря на то что британская разведка была нищей как церковная крыса (сотрудник ЦРУ Гаст Авракотос как то рассказывал, как британцы попросили у него денег на двадцать миноискателей для моджахедов, потому что у них денег не было) — у нее были возможности, каких не было у американцев. Многое — опиралось на неформальные связи. Еще со времен 19 века и раньше — в министерствах работали люди, которые не только сами себя содержали, но и тратили свои деньги на выполнение порученной им работы. До Первой мировой — полковником в британской армии был тот кто мог собрать на свои деньги полк. Офицеры организовывали свои собственные части — например, предшественниками 22САС были Ловаттские скауты — лорд Ловатт организовал их из егерей своих лесов и браконьеров, которые там охотились. Сейчас конечно многое было иначе — но британская разведка по-прежнему была организационно связана с МИД, а там было немало богатых людей со своими поместьями и своим взглядом на мир.

К одному из них — сэр Колин и привез своего друга. Назовем его лордом М, потому что он вряд ли согласился бы на какую-либо публичность.

Британская аристократия — довольно замкнута, в отличие от континентальной, она обычно не связывала себя узами брака за пределами своего круга. Но не лорд М, в его крови — были и гены османских красавиц, и польских повстанцев, и венгерских патриотов — все было связано с тем, что семья лорда М веками работала на дипломатическом поприще. Так что на континенте мужчины этого рода проводили куда больше времени, чем на родном острове.

Как и все его предки, лорд М ненавидел Россию и все русское — ненавидел особой, утробной ненавистью. Причиной тому был и зов крови — и та особая тяга к свободе, которая доминировала в их семье и заставила, например, одного из его прапрадедов участвовать в итальянском мятеже гарибальдистов. Ненависть лорда М проистекала и из особого понимания им чести, согласно которому государство не имеет права быть сильнее его благородного сословья, основавшего его, государство есть понятие служащее по отношению к благородному люду. И если оно все же сильнее — то такое государство должно исчезнуть. Лорду М была ненавистна сама суть России, когда сильное государство, в каком бы виде оно не было — доминирует над всеми и устанавливает правила игры. Для него государство, которое нельзя свалить — тиран. Он восхищался военными демократиями. Польской с ее шляхтичами и рокошанами. Кавказской с ее набегами. Османской с ее янычарами, германского рейха с его СС-овцами. Да, отец лорда М восхищался фашизмом, хотя резко переменил свое мнение, когда Германия напала на Польшу. Но само понятие — кровь и честь — было ему близким. Коммунизм же, с его приматом равенства всех, отсутствия подспудного деления на благородных и чернь, вызывал у него особенно сильное чувство ненависти. Никогда, со времен Наполеона Бонапарта Европа не находилась в таком бедственном положении…

У семьи лорда М было достаточно капиталов, тем более что в его роду были и бежавшие от репрессий богатые французские гугеноты. Он по традиции занимал высокую должность в МИД, побывал послом и в Анкаре и в Багдаде — но его однокашник и нынешний министр, барон Хау[30] сильно бы удивился, узнав, как далеко зашел его друг и подчиненный в своей ненависти. В конце концов, всему есть пределы, и сбор компромата на своих же — явно за них выходил.

Лорд М, шпион, дипломат и аристократ, свой среди чужих и чужой среди своих — встречал своих гостей на пороге. Он был в охотничьем камзоле и сапогах для верховой езды…

— Колин…

— Дружище…

— Как ты?

— До визита в Сенчури хаус все было нормально.

— Да это учреждение кого угодно выведет.

— Позволь тебе представить…

— С бригадиром мы знакомы.

Сэр Колин сыграл удивление.

— Я чего-то не знаю?

— Всего знать невозможно.

…

— Проедемся…

…

Одно из удовольствий истинного аристократа — прогулка верхом. Лошадь содержать дорого, даже если не в своей, личной конюшне, еще сложнее за ней ухаживать, причем настоящий наездник всегда ухаживает за лошадью сам, чтобы знала хозяина. Тот, кто держит с детства лошадей — сам почистит, напоит, укроет ее попоной… это такое же удовольствие, как от скачки…

Но самое главное — это конечно, сама скачка. Симбиоз человека и лошади. Лошадь во много раз сильнее человека — но человек смиряет силу волей…

Благородный человек — своего рода наездник. Не просто так — в испанском языке вежливое обращение друг к другу — переводится как «всадник» дословно — то есть человек на лошади считается аристократом…

А в качестве лошади — все общество.

…

Прошли те времена, когда в бешеной скачке за лисой топтали посевы… да и сэр Колин признаться, вряд ли выдержал бы скачок на лошади через изгородь. Потому-то они ехали чинно и благородно по едва заметной в зарослях тропе. Тут точно было безопасно — никаких ям, в которые лошадь может попасть ногой…

— Только на днях было нападение на наших парней по ту сторону Залива…

…

— Изъяли СВД. Только с завода.

Лорд М ничего не ответил.

— Я был в Доме. Там сказали, что все идет как идет. И ты знаешь, кто сейчас наушничает новому шефу.

…

— Гордиевский!

В тишине британской провинции — фамилия прозвучала как выстрел.

Внезапно — заросли кончились и они выехали на равнину. Зеленые пустоши уходили далеко вдаль, расчерченные низенькими каменными оградами.

Лорд М посмотрел куда-то вдаль.

— Знаешь, Колин — спросил он — я иногда думаю, а что если мы победим? Что тогда будет?

Сэр Колин подумал, что лорд М шутит, но он требовательно посмотрел на него.

— Э… как то не думал об этом.

Сэр Колин вдруг понял одну вещь — он никогда не рассматривал возможность победы. Полной победы. В его понимании — Холодная война была вечной, как зима и дожди. Можно было надеть плащ, но нельзя было отменить дождь.

— Ну… наверное, не будет железного занавеса — сказал он.

— То-то и оно, — сказал лорд М.

…

— Знаешь… в одной книге написано — смешать, но не взбалтывать. Не будет Железного занавеса и толпы славянских, азиатских и каких угодно дикарей хлынут сюда. Ведь если не будет Железного занавеса — его не будет и для них тоже, так ведь?

— Ну…

— Представь себе, русские туристы на Пикадилли. Калинка-малинка…

Сэр Колин начал думать, что его старый друг не совсем здоров.

— А сейчас у вас, в МИ-6 сплошная… калинка-малинка, так ведь?

…

— Так ты думаешь, сыграть с русскими в их игру…

…

— А знаешь, я согласен.

…

Разговор продолжили в охотничьем домике, перед камином. Перед тем как продолжить разговор, собеседники отдали должное виски, которое курилось тут же, в семейной винокурне…

— Вся эта история про влияние — чушь собачья. Или мы бьем их или они — нас.

— В Афганистане не получилось.

— Афганистан — помойка. Вот Европа…

…

— Афганцы — просто фанатики. Все равно, игра в Афганистане — игра с отрицательным итогом. Если мы и заставим русских уйти оттуда — мы не выиграем.

…

— Восточная Европа. Вот единственное место, где мы можем не только ударить по русским, но и выиграть. В долгосрочной перспективе любое применение русскими силы в Европе — поставит под вопрос и выполнение ими Хельсинских соглашений, и саму возможность контроля европейских стран.

Ни сэр Колин ни сэр Ричард — не были с этим согласны, потому как лучше понимали обстановку в Восточной Европе — сейчас, а не двадцать лет назад. Сейчас выросло новое поколение, которое встроилось в реалии сегодняшнего дня, тем более что раны Второй Мировой залечены, а уровень жизни — уже позволяет многое. Пусть это не уровень ФРГ, но тем не менее, все уже обеспечены жильем, а в десятилетней перспективе — видимо пройдет и автомобилизация. Единственной страной, где до сих пор возвышенное — ненависть к русским — это Польша, но Польша есть Польша, ее не может быть без ненависти к русским. Остальные же страны вполне вписались в новую реальность…

Но у лорда М были деньги. Каналы финансирования.

— Полагаю, у нас есть возможность причинить русским вред в Центральной Европе, — сказал сэр Колин.

— И не просто вред. Вопрос не в том, чтобы убить одного или двух русских — их триста миллионов. Вопрос в том, чтобы посеять недоверие русских и европейцев друг другу. Создать поводы для недоверия. Привести вражду.

Лорд М улыбнулся.

— Доверие. Вот то, что легко уничтожить и трудно восстановить. Намного труднее, чем заменить на посту одного человека на другого…

…

Классическая силовая операция разведки предполагала наличие куратора в штабе, возможно куратора на месте и одну или несколько силовых групп. Но так как доверять больше нельзя было никому, лорд М, сэр Колин и сэр Ричард приняли решение о проведении сразу двух силовых операций против СССР в Европе. Какая достигнет цели — та и достигнет. Если достигнут обе — тем лучше.

Необычно было то, что обе группы должны были не просто действовать автономно друг от друга — они имели разные цели и разные методы ее достижения. Если даже одну из групп раскроют — это никак не повлияет на другую, тем более что цели были разные. Одну группу назвали «группа низкого приоритета», другую — «группа высокого приоритета». При необходимости — одной группой можно было пожертвовать ради отвлечения внимания от другой…

Великобритания. Лондон. 16 декабря 1988 года.

Несмотря на отставку, сэр Колин все еще был посвящен в тайны Сенчури-хаус и имел доступ к секретной информации как член Британского совета. Сейчас он, сидя в своем крохотном и плохо освещенном кабинете, просматривал папки, которые ему принес спецкурьер и думал…

Первый вопрос — что?

Выбор цели — зависит от множества факторов и ее досягаемость — не главное. Вопрос, что должна принести акция. Просто кого-то убить в отместку за то, что убили наших — это не ответ, это просто убийство, работа мясника. Акция должна иметь выгодные для Великобритании долгосрочные политические последствия.

Как вообще может выглядеть подобная акция.

Сэр Колин задумался и понял — пример надо брать с… террористов. Классическая акция — захват израильских спортсменов на Олимпиаде в Мюнхене. При попытке освободить заложников, немецкая полиция допустила ряд ошибок, в результате погибли все заложники. Все это повергло в шок весь мир, едва не сорвало Олимпиаду и привело к длительному и сильному росту напряженности на всем Ближнем Востоке, к череде ударов и ответных ударов, каждый из которых усугублял ситуацию. Черный сентябрь, отряды МОССАД в Европе, расстреливающие палестинцев. Венцом этого — стало безумное вторжение Израиля в Ливан в попытках привести к власти своих христианских ставленников, резня в лагерях Сабра и Шатила, политический кризис и поражение Израиля — первое за все время его существования. Просто гениальный пример того как один точно рассчитанный удар способен сдвинуть лавину. Те, кто это планировал, все просчитали. Когда в Германии снова начнут убивать евреев — это будет катастрофой, как для Германии, так и для Израиля. Израиль с его вечным действием через край не сможет не ответить — но израильские киллеры на улицах европейских столиц вызовут ярость не только арабов, но и самих европейцев. А это еще важнее — не только ударить по врагам, но и найти новых друзей.

Вот только проблема — Великобритания не имеет дела с террористами.

Сэр Колин сказал это — и тут же рассмеялся про себя. Помилуй Бог, а чем они занимаются, по крайней мере, последние пятнадцать лет, если не имеют дело с террористами. Да Белфаст или Лондондерри просто кишат ими!

Сделав пометку, сэр Колин отодвинул блокнот. Он пока не нашел ответ на вопрос, что, но неожиданно для себя понял — кто?

Чем должна быть цель?

Сэр Колин подумал про другую акцию — нападение Карлоса Шакала на заседание ОПЕК в Вене. Тоже своего рода акция с далеко идущими последствиями. Не только получили огромный выкуп — но и продемонстрировали уязвимость ключевых игроков нефтяного рынка.

Это не должен быть человек. И что интереснее — это не должно быть здание или военная база. Это должно быть какое-то важное событие, которое можно саботировать.

Уже что-то.

Вопрос — какое событие? Спортивное?

Нет, это слишком и это глупо. Если вскроется, что британская разведка причастна к чему-то наподобие Мюнхена — это навсегда запятнает Великобританию и MI-6, не говоря о том, что создаст им новых врагов. Миссис Тэтчер во время Фолклендской войны категорически запретила взрывать французский завод по производству ракет — а тут не завод. Саботаж любого мероприятия с большим количеством гражданских лиц полностью исключен.

Военные? Ну, допустим, удастся взорвать какой-то штаб или самолет. Но что это даст? Поговорят и забудут. Это если информация просочится в прессу — коммунисты в таком случае все отрицают.

Парадокс — для того чтобы акция имела резонанс, ее целью должны быть гражданские — но это недопустимо по политическим соображениям.

Подумав, сэр Колин решил, что это должно быть некое событие с участием «начальства» — так русские называли свое руководство. С одной стороны это не просто прибитые коммунизмом бедолаги, с другой стороны — если произойдет нападение, скажем, на чиновников высокого ранга, помнить это будут долго. Да и этическая часть здесь проще — руководство коммунистов есть недемократически избранные органы власти, систематически угнетающие и подавляющие свои народы и проявляющие агрессию вовне. Это намного более законные цели, чем те, кто просто пришел посмотреть на футбол, к примеру.

Другой вопрос, что чиновников высокого ранга серьезно охраняют, а встреча таких чиновников, тем более международная — будет находиться под самым пристальным вниманием спецслужб. В странах Восточного блока — контроль намного более серьезный, въезд — выезд из страны контролируются, общество нашпиговано стукачами, нельзя просто так даже комнату снять, не говоря о покупке оружия. Проникший в страну агент, скорее всего, будет выявлен и взят под контроль при первых же признаках его активности.

Значит нужно выбирать встречу важную, но не находящуюся под контролем спецслужб. То есть, скорее всего, не политическую.

Подумав, сэр Колин снова и снова перебирал материалы, откладывая то одно, то другое. Наконец, ему попалось на глаза внешне ничем не примечательное сообщение станции в Милане. Он перечитал его.

Еще раз.

Есть! Теперь он знал — что.

Испания, Андалусия. 17 декабря 1988 года.

Сэр Колин прилетел в Мадрид обычным гражданским рейсом, из Лондона — как всего лишь один из британских отпускников, намеревающихся сбежать от зимы как следует прожарить свои кости на жарком, почти африканском испанском солнце. Таких было немало — многие британские пенсионеры доживать свой век на щедрую, выбитую профсоюзами (пока их не прихлопнула Мэгги Тэтчер) пенсию приезжали именно сюда, в Испанию. Неплохая, оставшаяся от Франко медицина и цены в три — пять раз ниже на все. Ну и солнце… куда лучше, чем британский смог и холод.

В целом он ничем не отличался от любого британского отпускника его возраста, честно отпахавшего за пенсию и намеревающегося остаток жизни провести там, где теплее. Он был одет как отпускник — соломенная шляпа, рубашка, широкие белые штаны. От аэропорта — он взял такси, потому что ему было только до вокзала…

Путь его лежал в Андалусию — там, в городке со странным для британского уха названием Торремолинос жил человек, который его интересовал.

Иберия — прочитал он на стене вокзала.

Земля Фатимы.

Существовала странная связь между Испанией и Великобританией. Обе империи. С разгрома Великой Армады — британский флот утвердился в океанах как не знающий себе равных. Британия потеряла свою империю. Не сразу, но потеряла.

Среди историков ходили споры о том, почему Великобритания, а не Испания стала лидером цивилизованного мира — ведь испанцы из Нового света получали богатств куда больше. Сэр Колин знал ответ — испанцы переженились на местных и вместо того, чтобы устанавливать правила — сами подчинились чужим. Британцы же всегда несли цивилизацию, что бы это не обозначало.

Даже если это означало геноцид.

Правда, кое-кому они цивилизацию принести так и не смогли. Русские всегда оставались единственным народом, который всегда противостоял англичанам. И никто из них не хотел быть похожим на англичан.

Русские — единственные, кого не удалось купить за бусы.

А значит…

…

Железная дорога здесь была вполне приличная — не французская, но все же неплохая. В поезде ему удалось разжиться чаем, чем-то наподобие сухих бисквитов и собеседником — сэр Колин, выдававший себя за мелкого служащего МИД с удовлетворением заметил, что игру — он все еще не забыл. На вокзале он взял такси. Здесь, на юге — уже отчетливо чувствовалось, что где-то там, за морским горизонтом — Африка. Африка с ее обжигающими ветрами, от которых нет покоя ни днем ни ночью. Африка с ее огнем, с ее алмазами, с ее проблемами, с ее войнами, с рыжей глиной в которой похоронено слишком много хороших людей. Здесь, на южной оконечности Пиренеев, Африку чувствуешь печенкой…

— Куда ехать, сеньор.

— На набережную.

— Набережная большая, сеньор.

— Значит, не промахнешься.

Водитель пожал плечами и включил мотор.

…

На набережной — он заметил полицейские фургоны. Значит, опять облава на нелегалов, и возможно, наркотики.

Широченная полоса песка, дорога… Плаза Коста дель Соль, рестораны с лавками на улице. Мирамар. Бар у Педро — популярный у завсегдатаев. У него очень хорошая терраса с массивными столами под навесом от солнца…

И тут он увидел нужного ему человека. А тот — увидел его.

…

— Какого хрена ты тут ошиваешься?

Сэр Колин пожал плечами. Они хорошо знали друг друга, просто сегодняшнему командованию Полка это знать вовсе не обязательно. Для разговора они переместились на другую улицу — Ла Ногальера. Там шла торговля… торговали и местные, и африканские нелегалы… всяким торговали, но так даже лучше. Чем более оживленное место — тем меньше шансов, что она из сторон предпримет что-то против другой.

— Может, приехал погреть старые кости.

— Ты? Не смеши.

— Чего тут смешного. Я — в отставке.

— Такие как ты не уходят в отставку.

— Почему же?

Второй англичанин выбил сигарету из пачки, закурил. На вид он был типичным англичанином — широк в кости, рыжий, короткие, топорщащиеся усы.

— Потому что такие как ты не знают меры. Если перед вами поставить стенку — вы будете долбить в нее головой, пока не останется что-то одно, либо стенка, либо голова.

— Ну, да… — сэр Колин бросил в рот пластинку жвачки — тут я как говорится тебе не ровня, Гарри. Это ты у нас всегда знал, с какой стороны масло на бутерброде.

…

— Первый и пока последний боец Полка, которому были предъявлены обвинения в коррупции и связях с наркоторговцами. Замечательно.

— Ты зачем пришел? Напомнить мне историю? Забыл, что обвинения сняли?

— Ну да. Кому хочется выносить сор из избы. Сотрудник британской спецслужбы торгует наркотиками.

— Если тебе больше нечего сказать — вали.

— Не так быстро. Брат Питера Квина влетел на Мальте. При нем пять фунтов порошка обнаружили.

— А я то тут при чем?

— Да ни при чем. Просто мне нужен Квин. Если он будет сотрудничать, можно поговорить с полицией Мальты. И мне нужен ты.

— Ну и предложи ему. А я то тут при чем?

— Да нет, не так… если я предложу что-то Квину — он мне не поверит. Заподозрит неладное. А вот если предложишь ты — поверит. И знаешь, почему?

…

— Да потому что ты такое же дерьмо как и он. Продажный подонок. Если согласен — самолет ждет в Гибралтаре.

— А если нет?

— А если нет, думаю, испанской полиции самое время будет заинтересоваться, с каких это доходов мистер Питерс купил дорогую недвижимость в их стране. И почему то он поселился именно в том самом месте, где переправляют из Африки кокаин…

— Ладно, ладно. Один разговор, да?

— Именно.

Питерс криво усмехнулся.

— Никогда не понимал таких, как ты. Тебе больше всех надо что ли?

— И не пытайся. Тебе не понять.

— У меня есть время домой заскочить? Предупредить подружку?

— И не мечтай…

У Питерса был собственный внедорожник. Но сэр Колин и не подумал ехать с ним — опыт долгой службы в Европе научил его осторожности: если у тебя свои колеса еще не все потеряно, если чужие — ты наполовину зависишь от этого человека. Раньше — напрокат брали старые американские джипы, сейчас он обратился в контору по прокату, которых тут было полно — и получил маленький внедорожник по имени Самурай, японский. Для здешних дорог самое то — маленький, юркий и бензина жрет совсем немного…

Понятно, что сэр Колин не просто так ездил в Полк и пудрил там мозги командованию. Если начнется расследование, и не дай Бог парламентское — бригадир скажет, какие имена он ему назвал. Понятно, что именно с этими людьми сэр Колин встречаться и не собирался — он лучше многих знал, к кому ему обратиться. Просто это еще одна петля, как у зайца, еще один путь, ведущий в никуда.

Питерса он знал хорошо. Он начинал у легендарной Дафны Парк[31], и начинал хорошо, но потом связался с американцами и сбился с пути. Его изобличили в причастности к наркотранзиту и предложили уйти в отставку. В те времена, все кто бывал в Ханое и Сайгоне — пытались подрабатывать этим. Какого черта, до 1974 года употребление наркотиков считалось легальным.

А Питер Квин был как раз одним из американцев, которые тогда сидели в Сайгоне и ворочали делами. Но теперь — по слухам он имел отношение к «Кабульскому трафику» — новому району культивации опиумного мака в Афганистане и племенных районах Пакистана. На это закрывали глаза, так как моджахеды должны были снабжать себя для сражения с Советами.

Дорога уходила в горы.

…

Питер Квин как оказалось жил не так уж и далеко — на старой гасиенде в горах. Около гасиенды стоял пикап Тойота и два Мицубиши-Паджеро, и сэр Питер готов был поклясться, что именно такие машины закупаются ЦРУ сотнями и передаются афганским моджахедам. Видимо, далеко не все из них доходят до Пешавара…

Сэр Колин увидел, что идущая впереди машина останавливается — и остановился сам. Вышел из машины. Была поздняя испанская весна, такая, какой в Великобритании не бывает даже летом. Остатки травы — хрустели под ногами, безжалостное солнце светило с неба…

Сэр Колин не стал задавать вопросов — он просто стоял и ждал.

Через какое-то время — дверь открылась, и вышел человек с автоматом УЗИ. Он походил бы на подростка, если бы не глаза. Взрослые, настороженные, недоверчивые…

— Привет, Питер — сказал сэр Колин.

…

— Какого черта вам тут понадобилось обоим? — спросил Квин, закрывая за ними дверь на засов. Внутри было свежо, прохладнее, чем на улице из-за фонтана и тени от стен.

— Немного повежливее, Питер — сказал сэр Колин — ты ведь знаешь, кто я.

— Мне плевать на это. Я больше на вас не работаю.

— Конечно. Ты работаешь на себя.

…

— Видишь ли, Питер. Если ты что-то делаешь — это не значит, что мы не видим, что ты делаешь. И если мы не даем тебе по рукам — то это не значит, что нас можно считать дураками.

— Что вам надо?

— Для начала — ты знаешь, что в Северной Ирландии ИРА теперь борется с наркоторговцами очень просто. Простреливают им коленные чашечки. Как думаешь, стоит принять этот метод за основу и в Великобритании?

…

— Я говорю о том, что если ты зашел в автобус, неплохо было бы проезд оплатить.

Квин подумал.

— Вы о чем-то конкретном?

— О дороге, Питер.

…

— О дороге в Кабул. Или — из Кабула…

…

Разговор был достаточно серьезный. Питерс сделал свое дело и сейчас отправился посидеть в машине. Он не возражал — о некоторых вещах лучше и не знать совсем…

— С чего вы взяли, что она существует?

— С того что это так, Питер. А у тебя брат на Мальте влип.

…

— Расскажи мне, и я попробую помочь.

Питер Квин, бывший агент ЦРУ, а сейчас авантюрист и наркопоставщик — жадно и недоверчиво смотрел на бывшего главу британской спецслужбы.

— Вы же в отставке, так?

— Но поговорить с кем надо я могу.

…

— Перестань. Ты знаешь, как дела делаются.

Квин облизнул губы.

— В том то и дело что знаю.

— Дай мне то, что можешь дать сейчас.

…

— Хорошо. Дорога существует.

— Дальше.

— Русские перебрасывают товар в ГДР. Там его принимают местные и переправляют. Деньги частично идут в КГБ на оперативные нужды, частично — ими оплачиваются подарки для всяких бонз за Занавесом. Аппетиты у них хорошие, но денег пока хватает.

— Откуда знаешь?

— В нашем деле лучше знать.

— Хорошо.

— Есть в Штази человек, который этим занимается.

— Имя?

Квин покачал головой.

— Хорошо. Зачем он это делает?

— Как зачем? Деньги.

— Для себя или для конторы?

Квин промолчал.

— Не знаешь?

— Надо быть дураком, чтобы так зарабатывать для конторы.

— Ну не все такие как ты, Питер. Такие умные.

— Все хватит.

— Еще один вопрос. Ворота работают только в одну сторону?

Питер подумал. Потом покачал головой.

— Нет. Нет, нет…

…

— Если вам надо кого-то из ваших гребаных шпионов туда провести, это без меня.

— Мне плевать на тебя, Квин. Сведи меня с людьми — а дальше я сам…

Вена, Австрия. 20 декабря 1988 года

Вена была заповедником шпионов… своего рода песочницей, где надо было вести себя хорошо. Нейтральная территория, город пребывания учреждений ООН, некогда столица великой империи, которая простиралась на треть территории Европы. Вена всегда была городом германским, но — южно-германским[32], это надо было хорошо понимать. Это был город вальсов, кофе, приятного времяпрепровождения — и шпионов. Причина была в том, что этот город был слишком близко и от Железного занавеса — и от такой важной страны как Югославия…

…

Сэр Колин сменил документы — в хорошо знакомую ему Вену он прибыл через взбаламученный Каир. Там было неспокойно из-за братьев-мусульман, но транзит пока работал. У него были документы на имя Мартина фон Плачека, торговца антиквариатом. Удобное прикрытие, тем более что его немецкий был как раз венским — он изучал его в Вене во время событий 1968 года.

В аэропорту — понятно, имени Моцарта — он взял в аренду скромный, неприметный ФИАТ. Пошла разматываться линия дороги, мимо летели пригороды… и вот он уже в городе, с его зданиями, похожими на кремовые торты, длинными трамваями, но не желтыми, как в Будапеште, а бело-красными, приветливыми, говорящими на разных языках жителями. Сэр Колин любил Вену, она напоминала ему о временах его грешной юности. Он вообще любил города на стыке славянства и германства — там никогда не было такого бардака, как в славянских городах — но не было и зубодробительного ordnung как в Германии. Он бывал в Берлине в конце шестидесятых и с сожалением должен был констатировать, что немцы даже в анархии не видят края. У них если музыка — то такая чтобы била по голове, если коммунизм — то такой что камня на камне не остается.

Сэр Колин оставил машину на стоянке — где придется, потому что места не было. Дошел до нужного ему кафе — оно было недалеко от Оперы, и это чувствовалось. Заказал фиакер — крепкий кофе со сливками и толикой рома и паланчикен — местные постные блины, которые жарят на сковороде с солью. Фиакер — самое то в европейскую, балканскую зиму.

Народа было много. Самого разного — какая-то дама в соболином манто лакомилась ликером, например. Соболиное манто было русским, но это ничего не значило: в Вене достать русские меха было просто. Рядом сидели итальянцы, это можно было понять, что предмет их разговора был слышен всему кафе.

А ведь когда-то это тоже было. И это кафе, и эти столики, на которых номерами отмечена крепость кофе, и эти соболя, и эта многоязыкая толпа. Но только не было железного занавеса, изуродовавшего Европу. Когда-то в этих кафе пил кофе Ленин и обыгрывал всех в шахматы на деньги Троцкий. И даже Сталин — Джозеф Сталин был в Вене перед самой войной, а Гитлер и просто — рос здесь, жил в мужском общежитии и рисовал картины. Господи, почему они все решили, что это все надо разрушить до самого основания? Почему Троцкий так и не остался журналистом, а Гитлер — художником?

Тем временем — начались неприятности.

В кафе зашла группа молодых людей — по говору сэр Колин определил югославов. Тито покрывал своих отморозков и разрешал им шакалить от Парижа до Гамбурга при условии, что они не будут творить ничего у себя дома. То, что назревают неприятности — было понятно по тому, как один югослав пнул стул, оказавшийся у него на пути — и он упал с грохотом.

Официант с отчаянием на лице поспешил на выручку, что-то сказал отморозку — тот ответил — а потом ни с того ни с сего ударил официанта по лицу.

Закричала женщина.

Остальные двое — подошли к сэру Колину.

— Бумажник гони — потребовал один из них, прыщавый и наглый. А чтобы было убедительнее — достал нож.

— Пожалуйста… — сэр Колин никогда не носил в бумажнике много.

Бандит профессионально прошерстил бумажник, забрал деньги. Бросил обратно на стол, а когда сэр Колин подумал что всё — он пинком поддел стол, так что недопитый кофе и недоеденный блин полетели на сэра Колина. Он сделал это так просто, чтобы продемонстрировать свое презрение и безнаказанность.

Взвыла сирена.

— Бежим!

…

Полицейские прибыли, когда уже было поздно. Сэр Колин с помощью салфетки и официанта привел, как мог свой костюм в порядок, и отказался делать заявление. Сказал, что он в порядке и взяли не так много. Официант, который получил по лицу — все охал и сетовал на то, что в городе полно всякой шпаны. Польской, венгерской, югославской…

Отойдя от кафе, сэр Колин достал бумажник, пошарил в нем и нашел записку. В ней было новое место контакта…

…

Югославские отморозки ждали сэра Колина на берегу Канала — так называли новое русло Дуная, прорытое еще в прошлом веке для каких-то своих надобностей — теперь превратившаяся в вонючую клоаку с исписанными граффити бетонными плитами. Вена вообще была двулика — с одной стороны, это одна из самых буржуазных столиц мира, с другой — здесь в восемнадцатом была социалистическая революция. И до сих пор на австрийском гербе есть символы социализма.

— Этот костюм стоил почти восемьсот фунтов, — сказал сэр Колин — до того как ты вывернул на него кофе.

Отморозок юмора не оценил, достал черный колпак.

— Садись назад, папаша…

…

Примерно через час — сэр Колин стал проявлять признаки беспокойства.

— Куда мы едем?

Его чувствительно пихнули в бок.

— Заткнись.

Любляна, Югославия. 21 декабря 1988 года.

Австрия была страной маленькой, даже по европейским меркам. Крохотным осколком некогда первой империи Европы. Так что до границы они добрались быстро, перед границей с него сняли колпак и сказали — сидеть тихо. И сэр Колин понял, куда они едут, а так же понял и то, зачем был затеян весь этот бред, с ножом, мордобоем и перевернутым столом. Эти типы хотели понять, один ли он. Если бы его прикрывал САС — они бы вмешались.

Но он был один.

— Так не договаривались — сказал сэр Колин.

— Заткнись, папаша. Ты же хотел встретиться со старшими. Вот и встретишься.

Впереди был пограничный пост. Трехцветный флаг Югославии.

— У меня нет югославской визы…

Бандиты заржали.

— У нас тоже…

…

Проехали быстро. Тот, кто сидел за рулем — в открытую передал пограничнику небольшую скатку денег. Добродошли — добро пожаловать в Федеративную республику Югославия…

На первый взгляд — ничего не изменилось, только дорога поплоше и машины подешевле, — но оно и понятно. Это Каринтия — горная местность, разделенная после Первой мировой войны. До нее здесь все было австрийским…

Машину тряхнуло.

— Может, остановимся, поедим?

— В городе поедим, папаша…

…

— Тут все равно кормят плохо…

…

Любляна.

Она же Лайбах когда-то. Маленькая и самая богатая из всех югославских республик. Город у большой горы, старые крепости и домики времен бидермайера — соседствуют со свежим бетонным модернизмом. На перекрестках дорожная полиция регулирует движение. Много грузовиков, как и во всех коммунистических странах. Несмотря на то, что день, горят фонари на улицах.

— Зачем днем горят фонари? — спросил сэр Колин.

Бандиты искренне рассмеялись.

— Черт его знает, папаша, ночью они гореть не будут. Может, электростанция выполняет свой план. Потерпи, почти приехали уже…

…

Громадный бетонный комплекс, в котором находились какие-то спортивные сооружения, назывался «Олимпийский» — всего олимпийского в Югославии было много, пару лет назад тут прошла олимпиада. Несмотря на циклопические размеры комплекса — автомобильная стоянка около него была маленькая, и еще и не полностью заполненная. Они припарковались на свободном месте — первая остановка после нескольких часов езды. Уже темнело…

— Что мы здесь забыли?

— Ну ты и болтлив, папаша. Скажем так, если ты занимаешься боксом, то тут одно из лучших мест в этой стране, чтобы получить по морде…

— А в твоей стране какое лучшее место?

Бандиты усмехнулись, потом заговорил тот, что сидел за рулем:

— Хитер ты, папаша. Точно не эта. Я — беженец от коммунистического режима, уже вид на жительство дали. Ха-ха-ха…

Из громадного — они со своей БМВ как будто стояли на причале у борта трансатлантического лайнера — спортивного комплекса вышел какой-то тип и направился к ним.

— Это за тобой, папаша. Приятно было поболтать…

…

Тип этот — был одет в спортивную форму и от него немного… попахивало. И еще он не владел английским, хотя довольно сносно говорил по-немецки. На этом языке они и стали изъясняться — сэр Колин решил, что местным совершенно ни к чему знать, что он владеет русским и понимает все славянские языки.

Они зашли внутрь… пошли по какой-то лестнице… сэра Колина всегда удивляло, что в коммунистических странах такие вот вспомогательные помещения и лестницы делали большими, как будто место не экономики — а вот отделка и освещение были ужасными. На третьем этаже они зашли в какую-то дверь, на которой было написано «Общество Динамо» и оказались в боксерском спортивном зале. Сэр Колин знал, что, почему то в коммунистических странах словом Динамо называют спортивные общества полицейских, хотя это слово не имело ничего общего с полицией.

Зал был большой — восемь отдельных рингов. На двух из них занимались — какие-то типы колотили друг друга под подбадривающие выкрики. От группы мужчин у одного из рингов — отделился и пошел им навстречу худощавый, светловолосый мужчина лет пятидесяти…

— Роберт Бош…

Немец издевательски поклонился.

— Какая птица к нам залетела.

Про Роберта Боша сэр Колин знал и знал хорошо. Правда, те придурки, которые ходят на демонстрации писников и требуют вывести американские ядерные ракеты — про него ничего ни знали, а жаль. Роберт Бош был кадровым сотрудником Штази, у Маркуса Вольфа он отвечал за черные операции. Совсем черные.

Это была старая тема. Наркотранзит. Сначала он почти весь шел через Марсель. Потом, когда был разгромлен марсельский узел — дело Френч коннекшн — новыми оптовиками в Европе стали сицилийцы — они принимали большие партии и отправляли на континент уже мелкий опт. Но итальянская полиция начала бороться с наркомафией и тогда транзитеры стали искать новые маршруты в Европу. Салоники. Дуррес. Констанца. Те восточно-европейские страны, которые остро нуждаются в валюте и ради ее получения будут на многое закрывать глаза.

А Штази — считалась третьей или четвертой разведкой мира с огромными возможностями на самом прибыльном рынке Европы — в ФРГ.

Сэр Колин понизил голос.

— Думаю, твоим друзьям ни к чему знать про птиц, они не орнитологи. И после того как пара ублюдков опрокинула мои блины мне на костюм, я хочу есть. Чертовски.

…

Им накрыли в столовой для спортсменов. Конечно, с обслуживанием были проблемы, но еда была, по крайней мере, свежей. Как и обычно в крестьянских местах — слишком много мяса…

— Не перкелт[33], но сойдет — заметил Бош — только настоящего перкелта сейчас нет даже в Будапеште. А знаете почему?

…

— Потому что все свиньи давно уже в правительстве.

Сэр Колин вежливо улыбнулся. Бош истрактовал улыбку по-своему.

— Понимаю, понимаю. Что вам на острове до нас, азиатских дикарей…

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В том, что ты торгуешь наркотиками. Не надо строить из себя сироту.

Бош улыбнулся.

— Верно. Но я — здесь. И ты — здесь. В чем проблема? Ее Величество зажала пенсию?

— Не упоминай имени Ее Величества. Мне это неприятно.

— Не вопрос. И все же.

— Скажем так, ты поможешь мне, а я — тебе.

— И в чем же ты можешь мне помочь?

— С Мальтой, например.

— И всего-то? Там нет ничего, с чем не справился бы хороший адвокат.

— В таком случае, я могу идти?

— Перестань, перестань. Ну, куда ты пойдешь. На улице света нет и бандиты.

— Такие же, как в этом здании?

Бош улыбался, но глаза его были злыми.

— Не надо грубить. Мне интересно, что могло заставить такого человека как вы, да еще в вашем возрасте — играть в шпиона. Насчет меня все понятно — я своих мотивов и не скрывал никогда. А вот что касаемо вас…

— А с чего вы решили, что это игра.

— А что же это?

— Служба.

Бош подумал, потом покачал головой.

— Нет. Не разочаровывайте меня.

— Чем же?

— Вы слишком умны чтобы верить во всю эту хрень про долг и про службу.

— А во что верите вы? Нет, не отвечайте. Вы верите в те деньги, которые добываете? В доллары, евро, марки. В те деньги, что прилипают к вашим рукам…

…

— Вы говорите, что верите в то, что говорят с трибун, но на самом деле ваша вера и ваша лояльность основаны лишь на том, что вам позволено больше чем другим. Вы носите хороший костюм. Ездите за границу. У вас хороший автомобиль и квартира. Потому вы им служите.

Бош усмехнулся.

— Вам легко говорить. Вы не торговали своей сестрой на руинах своего города.

— Верно. И я не начинал две войны, чуть не уничтожившие всю Европу. Вам не понять, во что я верю и чему служу. Но не деньгам, их у меня более чем достаточно. И не власти. Миссис Тэтчер пришла, а потом уйдет. За ней будет кто-то, кто тоже уйдет в свое время. Но то, чему я служу, останется. И те, кто придут за мной — тоже будут служить.

Бош настороженно прищурился.

— Мой опыт мне подсказывает не верить громким словам.

— Я же говорю, что вы не поймете.

— Что вы хотите?

— Мне нужен канал через границу. Через Стену и обратно.

— Интересно. И вы с этим пришли ко мне?

— К вам.

— И что заставляет вас думать, что служба этот канал предоставит?

— Не служба. Вы.

— Хорошо, я.

— Я даю гарантию, что этот канал не будет использоваться против интересов ГДР.

— А против кого?

— Против русских.

Бош хмыкнул.

— Русские наши союзники. Вы понимаете, о чем просите?

— Понимаю.

— И какие гарантии?

— Честное слово, мое. Ну и ответные услуги.

Бош думал какое-то время. Потом сказал.

— Понять не могу, почему я вас еще не послал к черту.

— Потому что вы понимаете, что другого выхода на мой уровень в Великобритании у вас никогда не будет.

— То есть, вы хотите стать нашим агентом.

Сэр Колин рассмеялся.

— Я думал, вы воздержитесь от такой глупости. Что помешает мне, вернувшись домой сообщить в контрразведку?

— Есть разные способы сделать так, чтобы вы этого не сделали.

— Перестаньте. У нас, в Великобритании многое строится на доверии. Поверят мне, а не вам. Но если вы поможете мне — вы приобретете лично обязанного вам человека. Там, в Лондоне, на самом верху…

Бош подумал.

— Такие вопросы я сам не решаю. Но я передам ваше предложение.

— Подумайте, кому.

— Несомненно.

Пригород Берлина. Явка Штази. 22 декабря 1988 года.

Роберт Бош был таким не сам по себе. Это все имело очень и очень глубокие корни.

В деятельности каждой разведки — всегда есть двойственность. С одной стороны разведчик должен быть подонком и делать грязные, а подчас и страшные вещи. С другой стороны — он должен хранить верность своей службе и своей стране. Проблема в том, что это чисто психологически нельзя совмещать. Человек либо честен, либо нет.

В то же самое время — когда все это происходило, полковник кубинского МВД Антонио де ла Гуардиа, основатель и руководитель спецотдела МВД «convertible», нацеленного на поиск для Кубы свободно конвертируемой валюты — договаривался с руководителями Медельинского картеля об использовании кубинских возможностей в деле контрабанды наркотиков. Пятнадцатью годами ранее — он был участником обороны дворца Ла Монеда в Сантьяго, на его глазах погиб президент Альенде. Примерно в это же самое время — другой кубинский офицер, генерал Аранальдо Очоа, старший военный советник — договаривался о контрабанде африканских алмазов и золота. Всего через несколько лет — они предпримут попытку убить Фиделя Кастро.

Своего часа ждал и полковник КГБ Веселовский — ему были известны многие тайны того как добывало СКВ Политбюро, и с кем оно договаривалось по самым разным вопросам. Еще одна группа в это же время готовила убийство Муаммара Каддафи — во главе ее был человек, который отвечал за получение денег от контрабанды нефти.

Каждый из этих людей — не просто так пришел к тому, к чему он пришел. Все они, когда то были честными и порядочными людьми, патриотами своей страны, интернационалистами. Но их заставили делать грязную работу для своей страны — и пока они делали ее, они потеряли веру. А потеряв веру, потеряли и смысл быть порядочными и честными. Подонками быть всегда намного проще, возможно именно поэтому человечество так и не воплотило в жизнь замысел Христа. И возможно, никогда его и не воплотит.

Руководителем Роберта Боша был полковник штази Петровски, один из помощников генерала Вольфганга Шваница, заместителя министра государственной безопасности ГДР. Петровски, бывший дипломат, много лет проработавший в Нью-Йорке — давно держал связь с колумбийцами и сицилийцами и отвечал за секретные операции с финансами. Суть в том, что огромные деньги наркомафии, наличные деньги — через сложную схему менялись либо на услуги, либо на товары, например, нефть. В западной банковской системе такой поток наличных несомненно был бы отслежен — но в странах Варшавского договора операции с валютой были запрещены, и потому требовалась именно наличность. Потом она расходилась по рукам и либо оседала в заначках спекулянтов и деловаров черного рынка, либо так и начинала обращаться на отрезанном от любого контроля восточном черном рынке, либо микропорциями оказывалась в руках выезжавших туристов — такие операции никак не отследить. Короче говоря, все были довольны, кроме, может полиции западных стран. Но ее мнение никого не интересовало.

Полковник Ханс Юрген Петровски был вообще интересным человеком, занимавшимся самыми разными вещами. Например, это не афишировалось, но в ГДР был не меньший дефицит рабочих рук, и потому в ГДР было не меньше гастарбайтеров, чем в ФРГ. В качестве рабочей силы поляки привлекали в основном вьетнамцев, а ГДР — граждан некоторых развивающихся стран африканского континента. Все это требовало договоренностей, сложной системы оплат, перечислений на родину, оплаты тем правительствам, которые отправляли своих граждан на работы, какому-то обучению. Всем этим тоже занимался полковник Петровски, а в подчинении у него — был и целый аппарат военных и гражданских советников, сидевших более чем в тридцати странах Африки и Ближнего Востока. И там тоже решались многие проблемы… решались деньгами… наркотиками… порой и кровью.

И еще — полковник Петровски был одним из тех, кто считал, что ГДР должна искать свой путь в мире, без оглядки на СССР. При этом он не считал, что будущее ГДР — в слиянии с ФРГ. В ГДР официально считалось, что ни одного нациста или потомка нацистов на территории страны нет — они все убежали в ФРГ. Но это было не совсем так. Нацисты никуда не девались. Нацисты — были и есть.

И если ты живешь рядом с драконом — изволь с ним считаться…

Полковник Петровски был худой, высокий, за глаза его звали «журавель». Его считали добряком и доставалой — но это было ошибочное впечатление. Он выезжал за счет идеального знания русского и то, что у него в роду были русские — еще с довоенных времен. То, что эти русские были троцкистами — на свет не всплывало, тем более что русские и сами не любили говорить об этом. Все эти истории тридцатых — в основном забыты.

Прокляты и забыты…

— Роберт…

Полковник готовил кофе. У него был лучший, африканский кофе, который присылали ему из Йемена. Там тоже были советники из ГДР, хотя и немного.

— Товарищ Петровски…

— Подожди пару минут…

Бош подошел к окну. Дело было в одном из новых высотных зданий, за окном — горели огни, и где-то там, вдалеке — был Западный Берлин с его Кудаммом.

И если ты живешь рядом с драконом — изволь с ним считаться…

— На меня вышли наши друзья — сказал Бош, не оборачиваясь.

— Откуда?

— Из Испании.

…

— Они сказали, что один человек ищет встречи с нами. Именно с нами.

…

— Я встретился с ним в Любляне.

…

— Это был Фигурс.

Полковник присвистнул.

— Сам?

— Да. Лично.

— И он не испугался идти через границу?

— Да.

Полковник Петровски задумался. Он понимал, что просто так бывший глава британской разведки на связь не пойдет.

— Он был один?

— Его проверили. Да, один.

— И что он хочет?

— Лаз в стене.

— Для чего?

— Он поклялся, что это не против нас.

Значит, против русских.

— Что взамен?

— Он не конкретизировал.

Полковник подумал.

— Кофе, кстати, готов.

Кофе разлили по чашкам. Сам Петровски бросил в свою два кусочка сахара, Бош — ни одного. Он любил кофе таким, какой он есть — конечно, если это хороший кофе. Но у них — другого и не было. Что было связано с высочайшей важностью того что они делали для своей Родины. Им не приходилось, как обычным гражданам — копить от зарплаты, чтобы на день рождения позволить отовариться в «Деликатессен».

— Ему нужен лаз в стене. Значит, он знает…

— Разве это новость?

— В какой-то мере новость. Обычно они не проявляют интереса в открытую.

…

— Первое — проверь, кто он сейчас. Запроси данные из Лондона. Кто у нас там?

— Гаст.

— Надежный. Второе — начни проверку своих людей. Откуда-то же они знают…

…

— Он поставил какие-то сроки?

— Нет. Но он ждет.

— Значит, пусть подождет. Пока.

…

Дав указания Бошу — он был уверен, что они будут выполнены, Бош был хороший работник. Но выход на связь человека из верхушки британской разведки мог означать, что настал тот случай, которого они так долго ждали…

Полковник Петровски приехал домой поздно. С женой они не разговаривали уже давно, но, по крайней мере, ужин был на плите. Это обменивалось на ежемесячное жалование полковника Штази и возможность нормально питаться и одеваться в западные вещи. И то спасибо…

— Па…

Он обернулся. Его дочь стояла в кухонном проеме. Обрезанные джинсы, светлые волосы — она была похожа на русскую бабку. Славянские гены давали о себе знать.

— Ты привез?

Полковник не спеша доел жаркое и встал.

— Пошли.

В своей комнате — он достал из портфеля несколько кассет с ядовитыми цветами обложек. То же самое дерьмо — разлагающая капиталистическая музыка…

— Спасибо, па…

Дочь поцеловала его и убежала к своему Сони. По крайней мере, она была немного более искренней, чем его супруга, настоящая «хаусфрау».

Но за все приходится платить. Одинокого и неженатого — не выпустят за границу, считается, что такой гораздо более склонен к побегу и предательству.

Полковник Петровски посмотрел на часы — вместо обычных позолоченных Ruhla он носил неплохие Seiko. Пора…

Полковник погасил свет, открыл окно и выбрался на двор…

…

Второй автомобиль, про который в семье никто не знал — польский Фиат-126П коричневого цвета — стоял на соседней улице, чтобы добраться до него, полковнику пришлось перелезть через забор. Машина была исправной, всегда с полным баком — об этом он заботился. Не зажигая фар, полковник тронулся места…

…

Путь его — лежал через весь Восточный Берлин. Он старался ехать предельно аккуратно, не нарушая правил и избегая улиц, на которых выставлены посты.

Полковник ехал на север. Там, в сосновом лесу, за советским военным авторемонтным заводом «Торпедо», в сторону Вандлица — была дача Хоннекера и некоторых других товарищей. Там было удобно встречаться и с русскими и со своими…

Примерно в одиннадцать часов по местному времени, полковник прибыл на место. Машину он припарковал подальше от света — хотя светило и так плохо. Местный гаштет этого славного посёлка — почему то работал до сих пор, несмотря на столь поздний час. Полковник зашел в плохо освещенный зал, осмотрелся. Под потолком — качалась старая лампочка без абажура, хотя все двери были закрыты. Появилась хозяйка, на ходу вытирая руки о фартук.

— Что-то вы припозднились — сказала она.

— Свиная рулька с капустой есть?

— Только вчерашняя, извините.

— А водка? Посольская.

— Только Лушников[34]…

…

— Можете сами убедиться, — толстуха отступила, — нет русской водки.

Полковник прошел мимо толстухи, пригнул голову, чтобы пройти на кухню, потом в подсобку. В подсобке его ждал средних лет человек, полноватый, с наглыми глазами — типично снабженческого вида…

Но это впечатление было обманчиво.

— Здравствуй, Коля — сказал полковник, садясь напротив.

— И тебе не хворать — свойски ответил русский. За его спиной высились ящики с самой, что ни на есть русской водкой.

— У нас проблемы.

— Деньги не пришли? — понимающе улыбнулся русский.

— Деньги пришли, все получишь, и деньги, и долю товара. Проблема в другом. О нашем небольшом… гешефте, как ты иногда говоришь — кое-кто узнал.

Русский мгновенно преобразился — только что перед ним был разбитной и продувной прапор — ворюга, а сейчас за столом сидел собранный, готовый к броску волк.

— Кто?

— Не наши. Англичане.

…

— Они вышли на наши контакты в Испании. И они что-то знают о лазах — по крайней мере, что они существуют.

Русский слушал нехорошо, с недоверием.

— Они предлагают сотрудничество. По их словам, ломать схему они не намерены.

— Если они вышли на тебя — значит, они тебя знают.

— Они вышли не на меня. На моего человека.

— Тогда его надо убрать.

Полковник стукнул по столу кулаком — тоненько дрязгнула посуда.

— Убрать. Тебе бы одно — убрать. Он — мой подчиненный. Это раз. Два — на нем висят все международные контакты — его знают в лицо от Танжера до Бургаса. Три — если англичане знают, они не отступятся. Придут еще раз, а потом еще. Или просто — устроят утечку информации.

Русский немного успокоился.

— Чего они хотят?

— Воспользоваться нашим лазом в стене. Но в другую сторону.

— Для чего?

— Пропихнуть людей, конечно. На нашу сторону.

— Каких людей?

— Мы не спрашивали.

— А ты спроси.

— Для чего?

Русский окончательно успокоился.

— Как думаешь, для чего сюда могут заслать людей?

…

— Для диверсий, конечно. А у тебя есть на примете люди, от которых ты хотел бы избавиться.

Теперь — с ужасом смотрел немец.

— О ком ты говоришь?

— Без разницы. О начальстве. О сварливой жене. Скажи им — лаз будет, но взамен надо будет оказать услугу.

— А что потом?

— Потом? Спроси этих… англичан. Им так сильно нужны эти люди? Или можно… в расход?

Лондон, Великобритания. 24 декабря 1988 года.

Завершив свои дела, сэр Колин по тем же документам на имя фон Плачека добрался до Амстердама, где уже без всяких документов купил билет на паром до Лондона. Паром был полон — канун Рождества.

Первое дело он сделал — у него была тропа и те, кто за ней присмотрят. Теперь надо было найти исполнителей.

С этой целью сэр Колин навел справки, и наконец, назначил нужному ему человеку встречу в клубе Путешественников.

Клуб путешественников был одной из явок британской разведки, сюда принимали любого, кто совершил путешествие от Лондона на пятьсот миль в любую сторону — а шпионы путешествовали много. Там было все что нужно — расположение в центре на Пэлл-Мэлл, библиотека, энотека и неплохой повар, готовящий в меру экзотические блюда. А так же собеседники, в разговоре с которыми можно почерпнуть много интересного…

Сэр Колин остановился у привратника, негромко предупредил:

— Ко мне должны прийти.

Привратник кивнул.

…

В ожидании визитера — сэр Колин засел в библиотеке. Взял первое издание дамы Ребекки Уэст «Черный баран и белый сокол» — о событиях в довоенной Югославии.

Нет ничего лучше, чем скоротать время с хорошей книгой. Особенно если это книга про Восточную Европу, где сэр Колин провел не самые худшие годы в своей жизни.

…

Гость пришел с небольшим, но не слишком, опозданием, как это и было принято. Британское общество полно условностей и недоговоренностей, и такое опоздание должно было намекнуть, что собеседник не совсем понимает, чем вызвана эта встреча и не слишком то расположен к беседе.

Это был генерал, сэр Ян Фриланд, командующий британскими силами в Северной Ирландии в начале семидесятых. Сейчас он был в отставке, но до того какое-то время служил на других должностях и в Имперском Генеральном Штабе, и потому был в курсе многих событий по Северной Ирландии.

Понятно, что как и все армейские — разведчиков он недолюбливал. Это была традиционная неприязнь, вызванная тем, что для любого генерала один из способов оправдать собственные провалы — это свалить все на разведку: мол, не предупредили. А разведка — частенько становится той причиной, по которым армии приходится делать весьма и весьма неприятные вещи…

Но сэр Колин был сама любезность, он предложил вина из энотеки клуба, они поговорили житье — бытье, о старых временах — и сэр Ян оттаял…

— И все таки, Колин, — сказал он после очередной порции любезностей, — я так и не понял, что тебя так заинтересовало…

Это был сигнал переходить к тому ради чего они, собственно, и собрались.

— Скажем так, меня интересует обстановка по ту сторону.

…

— Но не в плане католиков, а в плане лоялистов. Что у нас там есть?

Генерал Фриланд перед ответом закурил — было видно, что ему не по себе от этого разговора.

— Лоялистов. Я бы их так не называл.

…

— Я был там, когда все начиналось, и могу свидетельствовать что первое сектантское убийство совершили именно они, не католики[35]. И они же делали все для того чтобы началось то что началось…

— Как бы то ни было, сегодня взрывают бомбы не они — заметил сэр Колин.

— Ты попросил рассказать все с самого начала, — ответил сэр Ян, — и я рассказываю. Лоялисты — те еще типы, они себе на уме, многие бывшие профсоюзники, очень проблемные. Мы сотрудничаем с ними потому что считаем это наименьшим из зол и возможностью переложить проблему на местных жителей, чтобы наши солдаты не так бросались в глаза на улицах. Но тем самым мы только подпитываем эту войну. А эти ребята — они не на нашей стороне, они сами за себя, и многие давно перешагнули порог, ты понимаешь?

— На войне перешагнуть порог просто.

— Да, но войну начали они. И не где-то за морями, а на пороге своего дома.

— Я тебя понял. На кого там интересно было бы посмотреть.

— Да там все интересны, на кого не глянь. В Особой полиции Ольстера едва ли не четверть — это замаскированные сектанты, они пользуются своими полномочиями в интересах только своей общины. Есть местные отморозки, каких найдешь в любом протестантском баре. И есть ДС.

— Что такое ДС?

— Добровольные силы. Это целая группа местных, они обучаются САС и контролируются контрразведкой. Официально для того чтобы защищать свои кварталы и улицы от набегов католиков, на самом деле — для выполнения грязной работы.

— Кто с ними работает?

— Тебе нужны имена?

— Да.

Сэр Ян, уже набравшийся портвейна, погрозил пальцем.

— Чую я, не обойдется без неприятностей.

— Для плохих парней — да.

— Ладно, записывай…

Лондон, Великобритания. Тюрьма Уормвуд-Скрабс. Рождество. 25 декабря 1988 года.

Тюрьма Ее Величества Уормвуд-Скрабс была сэру Колину знакома не понаслышке — он там сидел. Дело было в том, что во время войны — из этой тюрьмы эвакуировали заключенных, и там, прямо в тюремных камерах — работала британская разведка. Считалось, что находиться в основном здании Сенчури-Хаус слишком опасно из-за бомбежек и возможного нападения диверсантов — а тюрьма давала хоть сколь-либо надежное убежище. Если можно защищаться от возможного нападения снаружи — то точно так же можно защищаться и от нападения извне.

С тех времен — изменилось уже очень многое, и изменился даже Сенчури-хаус, который теперь не является штаб-квартирой британской разведки. Изменились и люди — если раньше все было просто и понятно, и нацизм был общим врагом, то теперь они блуждали в бесконечных лабиринтах полулжи и полуправды, натыкаясь друг на друга и каждый раз удивляясь — а что он тут делает?

По старой доброй традиции, начальника Тюрьмы Ее Величества именовали губернатором, как будто это была суверенная территория. Эта тюрьма была особенной, в ней содержались наиболее жестокие и агрессивные члены бандформирований из Северной Ирландии как с той так и с другой стороны — здесь дожидались Высокого суда в Лондоне.

Губернатор — встретил сэра Колина у ворот и провел в свой кабинет. Предложил чаю. Сэр Колин с интересом оглядывался — о том, что это тюрьма напоминали только широченные подоконники и низкие потолки — чтобы пройти в кабинет, приходилось склонять голову.

— У этого кабинета есть неочевидные преимущества — сказал губернатор — зимой здесь не холодно, а летом не жарко. Стены толстенные…

— Я бы не сказал, что сидеть рядом с несколькими сотнями боевиков ИРА так уж приятно.

— Ну, это тоже работа, сэр. У нас два крыла. В одном сидят только времяки, в другом лоялисты и все остальные. Мы перестроили работу так что у нас под одной крышей две разных тюрьмы. В каждом крыле свой распорядок, заключенные не пересекаются нигде — ни в медпункте, ни в туалете, ни на прогулке — нигде. Если какие-то тюремные блага одни на всех, мы устанавливаем график пользования. Персонал работает каждый в своем крыле, и если меняется — то только со своими же.

Было видно, что губернатор гордится проделанной работой.

— После того, как ушел в отставку мой предшественник, эту тюрьму прозвали домом пыток. Все дело в том, что заключенные не были разделены и постоянно случались инциденты разного рода. А администрация просто смотрела сквозь пальцы на то как заключенные издеваются друг над другом. После того, как я пришел сюда — все полностью изменилось, теперь заключенные контактируют только в пределах своих религиозных групп, контакт с представителями другой религиозной группы исключен полностью. И теперь у нас процент потерь и повреждений ниже чем в среднем по стране, и это надо учитывать степень опасности наших заключенных.

— Звучит убедительно — сказал сэр Колин — если бы так просто можно было бы решить проблему и там…

— Я слышал, там строят высокие стены в несколько человеческих ростов. Это неплохое решение[36]…

Сэр Колин достал папку и предписание тюремного ведомства.

— Мне нужно поговорить с этим заключенным…

…

— Виктор Колдфилд…

Сэр Колин без интереса просмотрел дело.

— Исследовательский отдел[37]… за что ты сюда попал?

— Ни за что, — ответил заключенный, — за то, что выполнял свою работу.

— Здесь сказано, что ты расстрелял машину на улице.

— Не на улице, а на парковке супермаркета. Это было такси. И я подумал, что там находятся психопаты. [38]

— Да, но там была миссис Роуч и ее ребенок, которые собирались пойти в супермаркет за продуктами. А когда ты понял, что ошибся, то подошел к машине и хладнокровно добил раненых и таксиста. По крайней мере, так говорят свидетели.

Сэр Колин закрыл папку, в упор посмотрел на заключенного.

— Знаешь, что я обо всем, об этом думаю, Виктор?

…

— Да и черт с ними, с этими папистами проклятыми.

Заключенный посмотрел на сидящего перед ним человека.

— Кто вы, и что вам нужно?

— Для начала — чтобы при обращении ко мне ты употреблял слово «сэр» всякий раз, как только ко мне обращаешься…

Заключенный долго думал. Он был неглупым и понимал, что человек, который сидит напротив него — пришел к нему не просто так. Понимал он и то, почему он тут сидит — все всё прекрасно понимают, но… должна соблюдаться видимость законности и правопорядка, даже если идет долбанная гражданская война. И потому ему влупят пожизненное просто для того чтобы он стал примером для других. А он черт возьми не собирался становиться примером.

— Один вопрос, сэр — сказал он — я смогу отомстить?

— Смотря кому ты собираешься мстить, парень. За море тебе путь закрыт, ты и сам это понимаешь. Но кое-кому ты сможешь насолить здорово.

— Тогда я согласен, сэр. Что надо делать?

— Не так быстро. Я слышал, ты в авторитете у себя там, в блоке.

— Что-то такое есть, сэр.

— В таком случае, присмотрись к тем, кто там есть, и напиши мне характеристики на каждого кого ты там видишь. Как в армии.

— Боюсь, не совсем вас понял, сэр.

— Мне нужна группа, небольшая, для работы в Европе. Из людей, которые уже запачкали руки для Королевы и страны и не побоятся сделать это снова. Понимаешь, о чем я, Виктор?

— Да, сэр. А что… к примеру ждет этих парней?

— Новый паспорт, деньги, не слишком много, правда. И главное — свобода. Латинская Америка. Панама, Колумбия… там, где они не будут отсвечивать.

— Я понял, сэр.

— Придется испачкать руки — сказал сэр Колин — по-настоящему. Но это будут враги. Настоящие, в отношении которых никто не задаст ни единого вопроса.

— Сэр, я все понял.

— Времени у тебя немного — предупредил сэр Колин, поднимаясь — и да. С Рождеством.

Лондон, Великобритания. Тюрьма Уормвуд-Скрабс. 07 января 1989 года

Прошла неделя, а потом еще одна неделя. И вот — в один из дней, в один из самых теплых дней в году для Лондона — из ворот Тюрьмы Ее Величества Уормвуд-Скрабс выкатилась карета скорой помощи без мигалок и покатила по направлению на выезд из города. За ней — последовал Ровер-3500, правительственный, с мигалками под радиатором.

В укромном месте — обе машины остановились. Из «скорой» выбрался человек в тюремной одежде и пересел в Ровер.

— Добро пожаловать на свободу, Виктор — сказал сэр Колин.

…

Перекусить они остановились уже за двадцать пятым шоссе, на дороге ведущей на север.

Сэр Колин заказал завтрак пахаря — конечно, не лучшая еда для мужчины в его возрасте. Но он ценил аутентичность. Завтрак пахаря, заказанный в придорожной забегаловке для водителей — будет намного уместнее, чем то что подается под видом этого в ресторанах.

…

— Почему я, сэр? — спросил Колдфилд, поглощая свою пищу.

— Ну, в каком-то смысле это была случайность, но в каком-то… меня привлекло то что попав в тюрьму, совершенно непривычное для военного место, ты не только не сдался, но и добился лидерства среди своих.

— Что есть то есть, сэр. Трудно пришлось.

— Но ты справился. В какой-то степени работа за границей — это то же самое. Ты появляешься из ниоткуда, у тебя никого нет, тебе не на кого опереться. Но ты должен начать с нуля, ты должен выполнить задание, ты должен выжить. Понимаешь, да?

— Похоже, что да, сэр.

— Что касается остального, мне нужны люди, которые понимают, что такое враг. И которые понимают, что если враг приближается, то надо действовать, и делать то что нужно.

Сэр Колин с удовольствием доел жирную яичницу.

— Как ты считаешь, СССР — это враг?

— Безусловно, сэр.

— В таком случае, я сделал правильный выбор относительно тебя.

…

Ровер стремительно мчался на север. Пейзаж менялся — на смену зеленым газонам и рощам пришли пустынные вересковые поля, а на смену им — продуваемые всеми ветрами пустоши, кое-где со снегом. Стало ощутимо холодно. Фермеров тут не было и глядя на это захолустье, оставалось только удивляться, как с этого неприютного острова началась величайшая в мире Империя…

Наконец, Ровер свернул с дороги и остановился. Впереди стоял белый трехдверный Рейндж-Ровер, такие закупало министерство обороны Омана. У британского денег не было.

— Пошли.

Водителя не было. Сэр Колин сел за руль.

— Еще недолго — сказал он — час, не больше…

Место, до которого они добрались — выглядело странным: в продуваемых всеми ветрами пустошах, среди холмов, неожиданно хорошая взлетная полоса для легких самолетов, и старые, чуть ли не времен войны ангары. Около ангаров стояло несколько машин, военных и гражданских, вперемешку.

Раньше это был секретный военный аэродром, именно с него должны были переправить в Канаду королевскую семью, если бы Гитлер высадился на островах и была бы невозможной эвакуация с основного аэродрома. Потом — Гитлера не стало, а аэродром переделали как часть тайной сети в рамках операции Гладио — плана действий на случай захвата одной или нескольких стран Запада коммунистами. Именно здесь — должны были тайно высадиться американские зеленые береты и «Дьявольская бригада» — канадские парашютисты.

Сэр Колин остановил машину.

— Иди туда, там тебя ждут. Они скажут, насчет тебя, окончательно — ошибся я или нет.

…

— Кстати, ты заявлялся на отбор в САС — было дело?

— Да, сэр.

— Тогда у тебя есть второй шанс…

Перед тем как писать далее — хочу от автора сказать нечто очень важное.

В любой более-менее серьезной профессии — есть профессиональные сообщества. Своего рода мафия. Армия, врачи, риэлторы… список длинный. Они устанавливают правила и табу, учат новичков тому что не написано в книжках, наказывают и изгоняют провинившихся. Не всегда это хорошо. Но если такого сообщества нет — это всегда плохо, потому что тогда не будет и профессионализма. А будет набор случайных людей в профессии, чаще всего шарлатанов, которым наплевать, что будет в результате их деятельности. Мы видим это на собственном горьком опыте. Врачи которые не лечат, учителя которые не учат, военные которые расторгают контракты стоит только заикнуться о войне…

При товарище Сталине были с дикой жестокостью уничтожены сообщества в армии, разведке и вообще — сообщество «революционеров». Второй погром наступил в девяностые.

В Великобритании — в том то все и дело, что эти сообщества существуют на протяжении сотен лет (четыре адвокатских сообщества которые монополизировали предоставление адвокатских услуг существуют с 13 века) и их никто и никогда не пытался уничтожить под корень. Как у нас: в течение 20 века — трижды. Именно поэтому Британская империя возрождалась дважды и в каком-то виде существует и сейчас. Английский, а не русский язык и не эсперанто стали всемирным языком общения. И это не просто так.

Хороший враг лучше собственного негодяя и труса. В СССР их расстреляли бы при Сталине, отправили бы на пенсию при Брежневе, может, кому-то устроили бы автоаварию. У нас таких людей не хватило в 1991 году, когда офицерство давшее присягу позволило уничтожить страну и строй, которым присягнули. Нет таких людей у нас и сейчас.

Хотя не надо обманываться, британцы и мы — враги. Так было есть и будет.

И да… взгляды литературных героев не отражают взгляды самого автора, герои живут своей собственной жизнью и говорят что думают. Так же напомню, что все события этой книги вымышлены. Совпадения случайны.

Лондон, Великобритания. 08 января 1989 года.

Покончив с текущими делами, сэр Колин Фредерик Фигурс поехал в Лондон чтобы предстать перед Советом. Для того чтобы запутать следы, а так что ввиду кое-каких других обстоятельств — он бросил машину в маленьком британском городке, вышел на платформу и дождался небольшого пригородного поезда, чтобы ехать в Лондон.

Поезд был сильно потрепанным — сэр Колин помнил, что тут совсем недавно был футбольный матч, и этим поездом ехали болельщики. Сидя на сильно порезанном, неудобном сидении, сэр Колин думал о том, что значит быть англичанином. И почему именно англичанам — заповедовано владеть миром и пасти другие народы.

Так получилось, что сэр Колин попал в Европу в самом начале Холодной войны, среди его агентов и источников — хватало и бывших абверовцев и даже эсэсовцев. Он был согласен с мистером Гитлером в том что русские — не совсем люди, нечто среднее между человеком и животным. Вот только мистер Гитлер забыл или не захотел посмотреть на собственных немцев. Иначе бы он, может быть, нашел бы, что немцы не так уж отличаются от русских по степени стадности и дикости. Эти нацистские съезды… коллективные ужины с пением песен и раскачиванием… демонстрации… майн фюрер. На протяжении поколений немецкая интеллигенция пыталась цивилизоваться сама и цивилизовать народ — но как показала первая половина века, получилось плохо.

Можно ли в чем-то обвинять русских, если идеология большевизма представляет собой смесь марксизма, немецкого учения написанного немцем, практик французских революций и практик же военной экономики, планирования и нормирования, введенного немецким гением Ратенау, что позволило Германии продержаться до 1919 года?

Так ли сильно отличаются французы с их гильотиной? Испанцы с их гражданскими войнами и переворотами?

По мере движения на восток континента человеческого становится все меньше, тьма все сгущается — но весь европейский континент не сильно то отличается… он гомогенен. Как сказал маршал Артур Харрис, который придумал сжигать немецкие города целиком зажигательными бомбами, когда его обвинили в жестокости, он ответил — чем больше сдохнет тем лучше[39].

Принципиальное отличие английской расы от европейской и других — в инстинктивном индивидуализме, и вытекающем из него же инстинктивном понимании свободы и человеческого достоинства.

Английский Джон Буль индивидуалистичен настолько, что у него даже вход в многоквартирный дом — отдельный. И даже в многоэтажках в Великобритании обычно двери квартир выходят не в подъезд — а на террасу, как бы на улицу. Его не заставишь делать ничего против воли, он обладает инстинктивной честностью. И вот именно благодаря этим качествам его раса должна править миром.

При этом — правление англичан не сравнимо с правлением тех же немцев, потому что англичане никогда не ставили своей задачей устранение с исторической сцены целых народов. Действия Гитлера, поддержанные всем немецким народом — как раз и доказывают его дикость и неполноценность. Скорее всего, столь дикие решения построить концлагеря как раз и обуславливались пониманием сходства между теми кто убивал и теми кого убивали. Англичане никогда не пытались массово убивать индусов и другие подчиненные народы именно потому, что между ними не было сходства, а были непреодолимые различия и индус никогда не смог бы стать англичанином, как бы не старался.

Однако, в тридцатые — в его стране поселилась гниль. Если русская аристократия — за что он кстати ее безмерно уважал — до конца сражалась с дикими ордами азиатов-большевиков Ленина-Троцкого и почти полностью погибла (но и азиатского отродья полегло немало) — то их аристократия предпочла сама пойти на уступки. И идя по этому пути — зашли они очень и очень далеко. После войны — пытаясь предотвратить социалистическую революцию и ублажить простого обывателя, вынесшего тяжесть двух войн — они начали строить в Англии социализм с его налогами, профсоюзами и бесплатной медициной — и преуспели. К семидесятым экономический рост остановился, страну сотрясали забастовки, сидели то без воды, то без света, на улицах было полно не вывезенного мусора и казалось, что пришел конец.

Тогда они, группа патриотов — начали готовить переворот. Вильсона, премьера провалившего всё и вся — они хотели повесить. Правда, некоторые были за то чтобы заставить принять яд и объявить о смерти — все же не Пакистан.

По определенным причинам дело затянулось — а потом неожиданно судьба все решила за них. Пришла Мэгги Тэтчер. При ней голодавшие ирландские националисты умерли от голода, а шахтерам она сказала, что и для них предпочтительнее было бы умереть — шахты уже не приносили дохода. Еще она начала войну и блистательно ее выиграла. Группа сохранилась — но частично интегрировалась во власть, занимаясь грязными делами в Северной Ирландии и с профсоюзниками. Но при необходимости — они были готовы и на большее, просто до того не возникало необходимости. Сейчас группа была исполнена решимости провернуть первое свое самостоятельное дело.

…

На вокзале — сэр Колин влился в толпу, еще раз заметив — в любой европейской стране толкались бы и пихались, но не здесь, не в Лондоне. Выйдя на улицу — он заметил стоящее такси и направился к нему.

— Бейкер — стрит.

— Восемь фунтов, сэр примерно будет.

Сэр Колин сел в машину…

…

Во избежание прослушивания, группа каждый раз собиралась в разных местах. Сегодня это была Бейкер — стрит, улица где когда-то жил знаменитый детектив Шерлок Холмс, но большинству участников благородного собрания улица была известна не этим. Здесь, в сороковом году, в доме № 64 расквартировалось управление специальных операций SOE, работавшее всю войну. Именно отсюда — отправлялись на континент многие из тех, кто потом не вернулся.

Собравшихся было всего шесть человек — по правилам, любое число участников более трех вправе принимать любые решения. Сэр Колин был самым младшим из них — у остальных за плечами была война, у многих — опыт выживания в пропитанной провокацией Европе.

Примерно такая же группа — составила команду президента де Голля. Но во Франции они пришли к власти.

Шторы были задернуты. Поскольку прислуги не было, приходилось обходиться самим — из клуба прислали чай и самое английское что есть — треугольные сэндвичи с огурцом и бисквиты. Более английским был бы только пудинг.

Лишних слов не требовалось. После молчаливых рукопожатий, все расселись и сэр Колин как докладчик начал говорить.

— Джентльмены. Прежде чем мы перейдем прямо к делу, я напомню всем нам о том, кто мы и зачем здесь собрались. Что движет нами и каков наш путь.

Когда Томас Беккет, поддержанный папой Александром III, добился от Генриха II, нашего короля покаяния, вырвал угрозами условия, на которые король не готов был пойти, но был вынужден, Томас Бекет вернулся в Англию.

Он отлучил от Церкви трёх епископов, совершивших коронацию наследника. Узнав об этом, находившийся в Нормандии Генрих II, гневно крикну: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?» Четверо рыцарей, по именам Реджинальд Фитц-Урс, Хьюг де Моревиль, Уильям де Траси и Ричард ле Бретон восприняли слова короля в качестве приказа и немедленно отбыли в Кентербери.

Рыцари накинули плащи на свои доспехи и оставили оружие у входа в Кентерберийский собор. Они вошли в собор, нашли Томаса Беккета и сообщили ему, что король вызывает его для суда в Винчестер, но Бекет отказался. Тогда четверо рыцарей вернулись за оружием и, уже вооружённые, ворвались в собор, где архиепископ должен был возглавлять вечерню. Убийцы настигли Бекета на ступенях, ведущих к алтарю, на котором должна была совершаться вечерня, и нанесли ему четыре удара мечом по голове.

…

— Сейчас принято считать, джентльмены, что эти четыре рыцаря совершили великое злодейство и убили святого. Факты же говорят об ином — Томас Бекет был интриганом, готовым принять помощь от кого угодно в любом деле, направленном против монарха. Он предал не просто монарха — он предал друга юности, с которым они росли вместе.

…

— Этот поступок, джентльмены, говорит о том, что не всегда власть располагает возможностью действовать. Но находятся люди, которые принимают ответственность на себя и действуют во имя и в интересах своего монарха и суверена. И даже если они будут впоследствии наказаны им — вероятно, они поступят правильно. Именно в этом — действовать во имя суверена не дожидаясь просьбы или приказа — состоит высшая честь служения.

…

— Мы собрались здесь для того, чтобы обсудить нанесение нового удара по коммунистической доктрине и ее источнику — Советскому союзу. Как мы знаем — Рональд Рейган объявил новый крестовый поход против Империи зла и мы в нем участвуем. Однако, далеко не все из того что нужно сделать — может быть сделано руками монарха. Именно поэтому — существуем мы, джентльмены. Клуб Кентербери.

…

— Несколько месяцев назад, в время патрулирования в Белфасте были застрелены солдаты гвардейской кавалерии. Были застрелены из винтовки, предоставленной им советским КГБ и произведенной в СССР меньше пяти лет назад. Это доказывает, что между ИРА и советской разведкой существует связь, она крепнет и результатом этого становится кровь наших солдат на мостовых.

…

— Джентльмены, это не просто кровь наших солдат. Это кровь гвардейской кавалерии, той самой части, которая снискала себе славу у Балаклавы[40]. Нельзя допустить, чтобы азиатам это сошло безнаказанно.

— Что ты предлагаешь? — спросил один из членов клуба.

— Я предлагаю в ответ убить кого-нибудь из советского руководства. Лучше всего, сделать это во время какой-нибудь встречи, и перебить всех кто там будет.

— Колин, ты уверен в том, что говоришь?

— Вполне. Отравили же мы Устинова и остальных.

— Это совсем иное. В этом случае русским не просто выгодно было закрыть глаза — они смогли это сделать. Если бы Устинова открыто убили — у нас были бы крупные неприятности. У нас — то есть у Англии, Колин.

— У нас и так крупные неприятности.

— Ты понял, о чем я.

— Русские сделали свой ход и ожидают ответного…

— Колин, позволь. Мы должны держаться в рамках. Охота за первыми лицами откроет ящик Пандоры. Что если целью будет Ее Величество.

— Они пытались убить Мэгги.

— Это были националисты, Колин.

— Они убили лорда Маунтбэттена.

— И это тоже были националисты.

— Да, но кто-то же убил Горбачева.

— И это были не мы.

— Неважно. След не приведет к нам, это будет вылазка экстремистов, наподобие Карлоса Шакала.

— Колин. То, что ты говоришь не просто ужасно. Это ставит под удар нашу страну. Опомнись, это невозможно!

…

После того, как обсуждение было закончено, и члены клуба расходились — уже на улице к сэру Колину подошел один из членов клуба Кентербери.

— Неплохой план, Колин.

— Спасибо — ответил Фигурс.

— Но есть одно «но».

…

— Тебе следует предпринять меры предосторожности. Полагаться на людей с криминальным прошлым нельзя. Тебе нужен будет контролер. И это должен быть человек, мотивация которого не сводится к деньгам или возможности избежать наказания.

— Такой человек будет заметен.

— Не всегда. Зависит от человека.

— У меня такого человека нет.

— Но есть у меня.

Западный Берлин — Прага. 10 января 1989 года

Символом Западного Берлина был аэропорт Темпельгоф, в переводе с немецкого — Божья усадьба. Он был построен еще до войны и на тот момент с его длиной в 1,2 километра — считался самым крупным зданием мира. Его форма — была выбрана неспроста — он прикрывал летное поле от ветров, и потому самолетам было садиться намного проще, особенно самолетам тридцатых годов. Сейчас времена не те и самолеты не те, потому аэропорт закрыли для гражданского сообщения, а потом вновь открыли — но уже как военный. Военные самолеты с коротким взлетом и посадкой там вполне могли приземляться.

Сэр Колин прилетел в Западный Берлин на Геркулесе Королевских ВВС, сидя на ящиках с танковыми и автомобильными запчастями. Британская армия держала в Берлине небольшой военный контингент и у них на вооружении было целых двенадцать танков. Вот для ремонта танков и другой техники и послали эти запчасти, а сэр Колин путешествовал этаким приложением и без документов.

Когда сэр Колин, немного оглушенный, спустился на землю — к нему подошел рыжий бородач, энергично потряс руку.

— Ричард Квик. Рад приветствовать вас, сэр…

— Давайте, побыстрее уедем отсюда.

— Прошу!

…

Ехали на новеньком Опеле. Проезжая по идеально гладкой дороге, мимо только что построенных или тщательно отреставрированных домов, сэр Колин подумал — когда он первый раз попал в Германию, тут на каждом шагу можно было натолкнуться на разрушенный дом, на руины.

Черт, если бы Гитлер вел себя умнее, можно было бы расправиться с Иванами еще несколько десятилетий назад…

— Провинциально тут.

— Никто лишнее сюда не вкладывает, и это понятно. Берлин отстает от всех крупных немецких городов, это факт. Это провинция.

— Печально.

— Да, но таковы факты.

…

Стена.

Целое поколение людей, немцев — выросло в ее тени. Тени стены.

Берлинская стена, первоначально создававшаяся как временная, призванная предотвратить массовое бегство на Запад, где платили больше, и было больше товаров — теперь была одним из самых совершенных в мире инженерных оборонительных сооружений. Она была высотой в несколько человеческих ростов, и со стороны ГДР — имела контрольно-следовую полосу и еще одну стену, поменьше. Поверх стены — были поставлены вышки с автоматчиками. Казалось, что половина страны — сидит на этих вышках, охраняет границу, чтобы другая половина не могла бежать. Было только несколько переходов, со стороны ГДР контрольно-пропускные пункты отстояли от самой границы до километра и были прикрыты бетонными блоками. Пулеметы готовы были изрешетить любого, готового на силовой прорыв.

Но сэр Колин знал, насколько все это иллюзия. Он, опытный разведчик, мог назвать десяток способов как оказаться на той стороне. Самое безопасное — через Венгрию, Румынию, Югославию — но можно и тут, на севере…

— Как попасть на ту сторону? — спросил сэр Колин. Они стояли на площади, его провожатый купил у разносчика небольшой букет цветов.

— Это проще всего, сэр…

Квик показал на группу людей.

— Видите, этих людей. Они ждут автобус из ГДР.

— Зачем?

— Чтобы лететь. Авиакомпания ГДР терпит убытки, и чтобы компенсировать их, открыла специальный рейс. Автобус приезжает и забирает желающих, везет в аэропорт Шенефельд, оттуда они летят. Дешево и сердито как говорят русские, получается дешевле почти вдвое. Комфорт, конечно, так себе, но за такую цену никто не жалуется[41].

— И это позволяется?

— Восточным немцам нужна валюта…

Сэр Колин вспомнил прошлое. Как-то раз он ждал перебежчика с той стороны — его переправить кружным путем никак не могли, и пришлось идти через лаз на границе. Он ждал пятеро суток, прежде чем понял, что никто не придет. Только через несколько лет он узнал, что перебежчика раскрыли и расстреляли. Он не успел.

Переправщик сунул ему букет. Вместе с небольшим чемоданчиком, в котором были документы и немного денег.

— Держите это при себе, сэр. И ничему не удивляйтесь…

…

Бело-красный Икарус домчал сэра Колина вместе с другими пассажирами до восточногерманского аэропорта. Там он предъявил чистые документы на имя Роланда Паскье, коммерсанта из Парижа и взял билет на Прагу.

Во Франции у власти были коммунисты, потому французов старались не трогать.

Аэропорт был дешевым — но суровым, соцреалистичным. Грязные стекла — надо было знать немцев, чтобы оценить всю глубину падения. Примитивные железные неудобные сидения. Дрянной кофе.

Зато дешево.

Когда пришла пора садиться на самолет — надо было пройти пограничный контроль, стоя в угрюмой, нервной очереди. Сэр Колин встал туда же, где все западные немцы — там не проверяли.

Из всех стран народной демократии можно было выехать только по визе…

…

Самолет Ту-154, по размерам похожий на Боинг 737 или Каравеллу — был не лучшим способом перемещаться из точки А в точку Б — но по крайней мере, они долетели. Прага встречала дождем, сэр Колин опасался, что их отправят садиться где-то в другом месте — но все же они сели. Аэропорт у Праги был таким же, как и в крупных советских городах. Может, подарок, как, кстати, и метро…

Но тут ему надо было сначала пройти таможню.

— Паспорт.

Сэр Колин положил бордовую книжечку с золотым гербом.

— Ролан Паскье.

— Верно, товарищ…

Пограничник внимательно посмотрел на него.

— Вы коммунист?

— Я социалист! — гордо сказал «Паскье».

Для простых людей коммунист и социалист было почти одно и тоже. Шлеп — и на паспорте появляется виза.

— Добро пожаловать в Прагу, товарищ…

…

За очередью прибывающих — незаметно наблюдал человек с худым, грубым лицом, одетый в костюм, который в Москве знали как «гэдээровский» и очень ценили — большую партию таких костюмов закупил спорткомитет СССР для Олимпиады-80. Когда Паскье прошел пограничный контроль — они с пограничником обменялись взглядами, и пограничник кивнул.

В Москве такого быть не могло. Второе главное управление КГБ знало, что гостя могут встречать, и один из встречающих — может быть туристом с чистыми документами, прилетевшим по туристической визе с единственной целью — проконтролировать прибытие ОИ[42]. И если устроить такую вот пантомиму — то можно ставить на дальнейшей слежке крест — ОИ почует неладное и не пойдет на контакт с агентом или зачем он там прилетел.

Но восточные спецслужбы были куда менее профессиональны.

…

В Праге сэр Колин был уже четвертый раз. Из них два раза он был тут нелегально…

Из окон старого особняка в котором находилось британское посольство — он наблюдал как гибнет свобода под гусеницами советских танков, но он был далек от того чтобы обвинять в этом только советских. В Чехословакии всегда были сильны левые настроения, и если раньше они уравновешивались в основном правыми и трезвыми политиками — то теперь перевеса не было. Коммунисты массово и жестоко изгнали немцев из города на реке Молдау[43] и теперь пожинали лавры — большинство считало именно левых строителями национального государства чехов. Русские ошиблись в шестьдесят восьмом — и им предстоит дорого за это заплатить.

А пока — за окнами туристического автобуса, который вез их в город — была Прага. Древний город философов, алхимиков и бунтарей. Место, откуда началась Тридцатилетняя война[44], место в котором был не без помощи Великобритании убит имперский наместник Гейдрих. К счастью — во время Второй мировой город не бомбили, а у коммунистических властей хватило ума строить свои уродливые бетонные лабиринты в стороне, не трогая старый город.

Прага…

…

Место, где он остановился, называлось Зличин. Это была как раз новая Прага, построенная при коммунистах. Широченные проспекты с очень скудным движением, если не считать грузовики и вездесущие трамваи. Многоэтажные, похожие один на другой дома. Бетонные, крашеные в синий скамейки, на которых неудобно сидеть, но удобно прятаться от артобстрела. Отель — девять этажей, несвежее белье и горничные, готовые на все за западные шмотки…

Социалист Ролан Паскье оставил чемодан в номере, отклонил два — три нескромных предложения и пошел гулять по Праге…

…

Недалеко от отеля — он сел на десятый трамвай, потом пересел еще пару раз, по пути заглянув в местный ресторан и подкрепившись одним из местных блюд на вынос — картофельным драником, в который завернута мелко нарезанная свинина. И понятное дело, запил все это пивом, которое и при коммунистах было очень неплохим.

Ноги сами принесли его в центр… вокзал имени Вильсона… сейчас он конечно так не назывался, центральная площадь Праги с весело бегающими по ней трамваями.

Да, шестьдесят восьмой. Если у него и были какие-то иллюзии относительно коммунизма — а таковые были у многих англичан — то именно здесь они и закончились.

Больше всего было жаль Ирену. Конечно, кто-то настучал про них. Судьба ее была более тяжелой, чем у остальных. Если остальных уволили с работы и заставили уехать из Праги — то ее отправили в психушку.

Вывезти ее он не успел…

…

В отель он вернулся уже потемну, с гудящими ногами. Нитка, которую он оставил в дверном проеме — была нетронута — но свет в номере не загорелся, когда он щелкнул выключателем. Значит, в номере кто-то был…

— Вы не могли бы включить свет? — сказал сэр Колин, спокойно, как если бы он был на приеме в Букингемском дворце.

— Не мог бы. Лампочку я вывернул.

Ради этой встречи — сэр Колин и прилетел в Прагу. Он должен был встретиться с тем, кто решает вопросы на границе — на ГДРовской границе.

— Хорошо — примирительно сказал сэр Колин — можем поговорить и так. Наши общие друзья рассказали вам о нашем… интересе?

— Для чего вам нужен лаз на границе?

— Скажем так, для знакомства жителей двух стран друг с другом.

Сухой смешок.

— Чушь собачья.

— Простите?

— Я сказал — чушь собачья.

Сэр Колин понял, что нить разговора он теряет или уже потерял. И он в опасности.

— Тогда почему мы должны продолжать этот разговор?

— Потому что мы можем быть полезны друг другу. Вы мне. Я вам.

— Хорошо. Чем вы можете быть полезны мне?

— Тем, что поможем вам выполнить работу. Если мы говорим об одном и том же.

— Например?

— О том, что надо кого-то убрать. Тут, на этой стороне.

Сэр Колин вздрогнул. Откуда они знают — мелькнуло в голове — опять предатель? Как будто не хватало одной Кембриджской пятерки…

Тут надо сказать, что британская разведка не занималась убийствами. По крайней мере, официально. Историю про Джеймса Бонда, агента 007 — написал Ян Флеминг, бывший адъютант шефа Секретной разведки, участвовавший во Второй мировой. Лицензия на убийство тогда была у очень и очень многих. В обычной реальности — этические правила MI6 основываются на том, что служба не нападает — она только защищается. Сэра Колина это сильно злило, он видел неэффективность службы по сравнению с КГБ, у которых никакой этики не было — но ничего поделать не мог. У них не было даже одного агента с лицензией 00 — что говорить о десятке или о целом отделе…

Перемены наступили совсем недавно. Раньше убивали американцы — но теперь, после Вьетнама и политической благопристойности Картера — это все было в прошлом. Был принят закон, запрещающий любому лицу, находящемуся на государственной службе США совершать убийство. С другой стороны — миссис Тэтчер и так была человеком решительным, а с годами решительность превратилась в жестокость. После того как САС взял штурмом иранское посольство — она целый вечер пила виски с офицерами в Гвардейских казармах, слушая их истории. И все кто надо — понял это правильно.

Добивайся своего — и вопросов к тебе не будет.

— Вы, вероятно, начитались Флеминга. Мы так не работаем.

— Тогда и говорить нам — не о чем.

Сэр Колин понял, что сейчас все сорвется.

— А если все же есть о чем? — спросил он.

— Например.

— Например, нам надо переправить на эту сторону… коммандера Бонда.

— Это возможно. Но при условии.

— Каком?

— Что коммандер Бонд окажет нам услугу.

— Какую?

— Скажем, я знаю про одного злодея. Который слишком зажился на этом свете.

Чего ожидал сэр Колин — но только не этого.

— Не думаю, что коммандер оказывает услуги.

— В таком случае, не думаю, что он пройдет погранконтроль.

Сэр Колин напряженно размышлял. Перейти на ту сторону не так то сложно, на самом деле. Сложно легализоваться. В коммунистических странах существует такой инструмент как прописка — то есть, если ты хочешь где-то жить, ты должен зарегистрироваться и предоставить документы. Все данные поступают и в полицию и в службу безопасности. В Восточном Берлине в милицию или Штази стучит каждый третий. Эта система настроена в основном против диссидентов — но и шпионы попадаются. За железным занавесом нельзя, как в примеру в Париже или в Лондоне жить, месяц за месяцем, год за годом, и чтобы тобой никто не интересовался кроме разве что домовладельца.

Здесь обязательно придут и спросят.

— Зачем вам нужен имен коммандер Бонд — если вы сами можете выполнять такую работу — и выполняете ее всяко лучше нас.

Снова смешок.

— Вы смотрели фильм «Незнакомцы в поезде» Хичкока?

Сэр Колин начал подозревать неладное. Начать хотя бы с того, что контактер отлично говорил по-английски.

— Я удивлен, что его смотрели вы.

— Это был закрытый просмотр. В любом случае, иногда бывает необходимо … обновить ряды. И будет лучше, если товарищ погибнет на боевом посту, от рук иностранных шпионов. Тогда ему почет и слава, полная пенсия, его именем может быть назовут улицу или пионерский отряд…

Сэр Колин подумал… интересно… Великобритания и вся остальная Европа — чем отличаются? Ведь отличаются и совсем не просто так Британия последней вступила в Европейский союз и почти сразу начались разговоры о том что не мешало бы выйти. Причины не так заметны, но они есть… например, во всех англосаксонских странах ненавидят Макиавелли, отрицая его учение. А в Европе он учитель, и в Западной — тоже…

— Допустим, мы придем к соглашению на каких-то условиях. Что будет входить в рождественский подарок для нас?

— Переход границы и убежище здесь. На столько, на сколько будет нужно. Мы будем смотреть в другую сторону.

— Какие гарантии?

Снова смешок.

— Мистер Фигурс, в этой стране есть люди, которые сильно бы обрадовались встрече с вами… но радость их длилась бы недолго. Но вы — здесь, вас никто не остановил, вы заселились в отель, вас никто не арестовал, хотя вы гуляли по главной площади Праги. Разве этой гарантии недостаточно?

…

— Наслаждайтесь туром, мистер Фигурс. Возможно, я даже дам вам со временем новый адрес и телефон Ирен. Ее выпустили из психушки… конечно, может, она и не захочет вас видеть… но кто знает, кто знает.

…

— Лампочка на столике у кровати, справа. Не разбейте.

Лондон, Великобритания. Казармы герцога Веллингтона. 13 января 1989 года

Второй раз с бригадиром Масси они встретились в Лондоне. Там, в казармах Веллингтона был передовой штаб САС и небольшая дежурная группа, занимавшаяся проблемами безопасности и борьбы с терроризмом. После захвата иранского посольства — небольшая группа бойцов Полка дежурила в Лондоне по ротации…

Само здание было старым, охранялось плохо. Часть помещений сдавалось — например, под этажом, на котором располагался штаб САС, только что проходил конгресс филателистов. Но пока арендаторов не было, и помещение стояло пустым…

— Кто он, как ты думаешь?

Сэр Колин.

— Кто-то из верхушки Штази. Только они обладают такими возможностями.

— Не КГБ?

— Не думаю.

— Почему?

— Он немец. Их стиль.

Бригадир закурил.

— Как думаешь, это не подстава? Они могут догадаться, что за нами нет полков Ее Величества.

— Не думаю. Они сами заинтересованы в том, чтобы кто-то сделал за них грязную работу. Кроме того — что они получают?

— Группу, перекинутую с нашей стороны. Может, кто-то хочет выслужиться?

— Они понимают, что для нас это расходный материал. Кроме того — сначала мы проверимся.

…

— Ты нашел чистильщика?

Бригадир затянулся.

— Да. Нашел.

— Надежный?

— Вполне…

Прошлое. Великобритания. Трегарон, Южный Уэльс. Лагерь особого назначения. 22 мая 1981 года

Никто не сказал ему, зачем его вызывали. Просто в Кардиффе, куда он прибыл по приказу — ему дали координаты следующего места, куда он должен был прибыть. Координаты и ничего больше. Он понял, что это проверка — перед тем как его зачислят в отряд SBS — специальную лодочную службу.

Место, куда он прибыл на своем Рено-5 было каким-то странным. Военный КПП — а за ним вроде как дома. Жилые дома. Он просигналил, никто не откликнулся. И на второй сигнал тоже.

Выругавшись, он вылез из машины. Машина кстати у него была хоть и маленькая, но тюнингованная, сто тридцать сил для такой крохи много, почти как раллийный Эскорт.

Дверь на проходной КПП была заперта, он постучал, потом с силой пнул ногой.

— Да что они там все, заснули что ли?

— Эй, чувак!

Он резко обернулся. Какой — то тип в армейском камуфляже — он готов был поклясться, что рядом никого не было — держал его под прицелом автомата Калашникова.

— Руки.

— А не пошел бы ты?

Удар сзади обрушился ему на голову.

Лейтенант королевской морской пехоты Томас Новак пришел в себя от холода.

Он лежал на бетоне в каком-то подвальном помещении — из подслеповатых окон под самым сочился свет. Он попытался пошевелиться — и обнаружил, что руки в наручниках.

Потом он услышал шаги, и через пару секунд на него обрушился первый удар. Пинали долго и без особой злобы, словно выполняя какой-то варварский ритуал. От ударов — он снова потерял сознание…

…

Второй раз он пришел в себя от боли в вывернутых руках — его подвесили на крюк за наручники.

Его обступали пятеро. На всех были маски, куртки с глухими капюшонами — одеты как профессиональные бандиты.

— Привет — сказал один из них — меня зовут Стив.

И для закрепления знакомства — ударил его в живот. Остальные засмеялись.

— Как твое имя?

Новак сплюнул на пол кровавую слюну.

— Да пошел ты!

— Ладно, — не обиделся бандит, — тогда вопрос попроще. За какой клуб ты болеешь? А? Скажи, может мы друзья. Тогда мы тебя отпустим.

— За Челси.

Бандиты рассмеялись.

— Ты что, пидор?

— Да пошел ты!

Бандит снова ударил его, по ноге.

— Нет, ты точно пидор. Потому что за Челси болеют только пидоры.

…

— Дик, тащи-ка сюда камеру.

Один из бандитов отправился за камерой.

— Видишь ли, мы все из Шеффилда. Стального города. И потому мы болеем за Шеффилд Венсдей, самый старый клуб британского футбола. А не за Челси.

…

— Сейчас принесут камеру. И ты скажешь, что в Челси одни пидоры. Тогда мы с тобой станем друзьями. А нет — так и будешь висеть.

— Да пошел ты.

Принесли камеру. Установили.

— Ну? Говори?

— Да пошел ты!

— Ну как знаешь.

Один из бандитов направился к нему.

— Погоди, нам спешить некуда. Пусть повисит. А я пока почитаю.

Бандит пододвинул себе стул.

— Надоест — скажешь.

Эту пытку — придумали в шахской тюрьме Эвиан. С виду — ничего особенного, человека даже не бьют. Просто через полчаса — час боль становится невыносимой. А потом человек умирает — от внутреннего сдавливания.

Конечно, можно было бы сказать всё, что угодно. Он не был таким уж упертым болельщиком Челси, из тех, кто на выезды ездит и в драках участвует. Просто это означало бы сдаться. Он не сдавался. Никогда. Ни британская, ни славянская кровь в его жилах — этого не разрешала.

Через полчаса — бандит отложил журнал (порнографический) и уставился на него.

— Эй! Тебя как зовут то…

— Да пошел ты.

— Я то уйду. А вот ты останешься висеть. Ты так любишь свой клуб, что готов за него умереть?

— Да пошел ты?

— Опрометчиво. Впрочем…

— Ладно, хватит с него, — раздалось откуда-то из-за спины.

Бандит с недовольной миной поднялся со стула.

— Мы еще не закончили, сэр. У меня к этим земноводным старые счеты.

— Я сказал, остынь.

— Да, сэр.

Человек со спины вошел в поле зрения лейтенанта. Он был пожилым, подтянутым. Явно офицер, действующий или в отставке.

— Отвяжи его.

— Да, сэр.

Бандит так и сделал. А когда он отстегнул наручники — лейтенант звезданул его из последних сил. Чтобы потом погрузиться в блаженное беспамятство…

…

Военный госпиталь был примерно похож на тот, который описывал Ян Флеминг в одном из своих романов — там он называл его «Санаторий Миртовый». Невысокие двухэтажные коттеджи, длинное, невысокое здание конца сороковых — бетонное, тогда он был популярен, бетон. В основном тут отдыхали и лечились старшие офицеры, лейтенант королевской морской пехоты Гэри Новак был самым младшим по званию. Но процедуры и отдых были распланированы так что пациенты не встречались, если сами того не хотели.

Пожилой офицер навестил его на исходе второй недели, когда тот в основном оправился от жестокого избиения и висения на руках, вызвавшего внутренние травмы. Он представился как полковник Стивен Кроу — но главный врач обращался к нему «сэр Стивен» — то есть он кавалер каких-то старших орденов и возведен в дворянское достоинство. Возможно Военного креста или Ордена Бани.

— У меня к вам странный вопрос, лейтенант — сказал сэр Стивен, когда они шли по посыпанной песком дорожке в саду военного госпиталя — спрошу вас как эксперта в этом вопросе. Может ли англичанин на континенте сойти за своего?

Лейтенант не колебался.

— Исключено сэр.

— А в восточной ее части.

— Дважды исключено.

— Почему же так?

Лейтенант задумался.

— Сложно ответить, сэр. Я не совсем англичанин, я все каникулы проводил то в Чехии, то в Польше у родственников. Но знаю и Западную Европу, моя мать работала в посольстве в Бельгии. Отец у меня и вовсе — чех по национальности. Точнее, судетский немец, но он был не чистой крови и в совершенстве знал чешский. Нашу семью разделили, когда отца и его родственников вышвырнули из страны после сорок пятого. А потом и мать уехала — при коммунизме жить стало невыносимо.

— Мы это знаем.

— Говорят, что мы Европа и они Европа — но Великобритания это не Европа. Здесь по-другому всё, начиная от завтрака. Англичанин завтракает плотно, европеец — обходится парой булочек с напитком. У них другие дома, в них другая мебель — никто например, в Европе не строит домов как мы, с выходами на длинные террасы — там подъезды.

— В Будапеште так строят — сказал сэр Стивен — точнее строили. Они старались походить на нас даже в строительстве. Сейчас коммунисты строят обычные дома, с подъездами. Но я перебил вас, продолжайте…

— Там так же нет домов с отдельными входами — европеец живет либо в многоквартирном, либо в отдельном доме. Они по-другому на все реагируют.

— Как?

— Ну… более жестко, наверное. В большинстве стран нет традиции парламентаризма. Они по-другому отдыхают, выезжают на юг, наши морские купания им не понять. По-другому охотятся, у них нет охоты на лис, они больше охотятся на зверя, не на птицу. У них другая система мер и весов, руль на другой стороне машины…

— То есть англичанин не сойдет за европейца, ни в восточной Европе ни в западной.

— Ну… может, но наверняка проколется на чем-то.

— А вы?

Лейтенант пожал плечами.

— Я возможно и не проколюсь. Не знаю. сэр. Я можно сказать гибрид. Англичанина и европейца…

— Мы это знаем. Потому то и выбрали вас.

Новак насторожился.

— Выбрали для чего, сэр?

— Вы служите в отряде Коммачио, охраняете атомные подводные лодки. Прошли курс борьбы с терроризмом?

— Как и все, сэр.

— Дважды подавали документы на перевод в 22САС.

…

— И вас дважды отфутболили. Как думаете, почему?

— Потому что сухопутные крысы… извините, сэр.

— Нет. Вас не пропустила служба безопасности. Кретины подумали, что вы можете предать.

…

— Что скажете?

— Я не предам, сэр.

— Плохо. Я полагаю, предать вам как раз придется.

— Сэр?

— Видите ли, капитан, я офицер связи. Между армией и MI6. И предлагаю вам долговременное участие в опасных, даже крайне опасных миссиях. Но в ходе их вы сможете как следует отомстить тем, кто разрушил благополучную жизнь вашей семьи. Заставил вас эмигрировать. Отомстите и чехам и коммунистическим свиньям.

…

— Мне продолжать, лейтенант? Я пока не сказал ничего такого. Если скажете «нет» — вернетесь к месту службы, будете служить как все, а мы поищем кого-то другого. Но мне кажется, что вы хотите отомстить. У вашей семьи ведь было несколько зданий в Теплице, свой санаторий. Чехи все это отняли. Мне продолжать?

— Да… продолжайте.

— Уверены?

— Да…

— Хорошо. Вернетесь к месту службы. Послезавтра — у вас будут назначены занятия со взрывчаткой. Украдете несколько фунтов и принесете их мне. Я буду ждать неподалеку от ворот, белая Гранада. Вопросы есть?

— Сэр…

— Если тебя смущает, что это незаконно — можешь выйти из игры, дальше тебя ждет куда больше всего незаконного. После завершения работы — получишь именное помилование от Ее Величества, сможешь сменить имя. И, разумеется, будешь награжден. Сполна.

— А что же все-таки придется делать?

Полковник посмотрел на небо.

— Менять мир, сынок. Менять мир…

…

Через несколько дней — Новак вынес с территории части и передал своему новому куратору в общей сложности десять фунтов Си-4. Куратор дал ему новое задание — содействовать краже оружия…

Глазго, Шотландия. 05 марта 1982 года

Глазго — центр Шотландии, одной из составных частей британского доминиона. Нахождение Шотландии в составе Великобритании традиционно проистекает из личной унии, то есть британский монарх носит и шотландскую корону. Но в Глазго сильны самые разные настроения — от сепаратистских до коммунистических. Хватало тут и лоялистов — тех кто готов был бить морды всем вышеперечисленным. Но они были в меньшинстве — экономика Глазго переживала упадок по крайней мере последние пятьдесят лет.

Коммунисты в Глазго были кем-то вроде забавных зверушек, на которых смотрели как в зоопарке — но при этом левых — хватало. Великобритания вообще единственная страна мира, где левацки настроены не низы, а верхи общества. В Шотландии — к ним присоединялись автономисты, то есть те кто требовал автономии, а то и отделения. Потому — в Шотландии левые были серьезной силой…

Один из них был Шон Бери. Журналист, наполовину англичанин, левак с университета — он писал статьи в Скоттиш Пейпер, левой и экологической направленности, клевал консерваторов, леди М, и много кого еще. Кричал, что все вокруг продажные, что центральные власти забыли про город и все такое. До недавнего времени его всерьез не воспринимали — пока он не опубликовал статью резко антивоенной направленности, обвинив правительство в том, что оно помогает американцам вести незаконные войны по всему миру. В этой статье — было написано, что те парашютисты, которые отвоевывали Фолькленды — подонки. За это Шону Бери однажды пересчитали все ребра и проломили голову. Полиция нашла солдат, которые это сделали — и Шон получил минуту славы, а его гонорары удвоились.

Хотя он писал ту же самую чушь.

Сейчас — Шон Бери как раз закончил статью, и решил, что надо пойти промочить горло. Заодно и статью в газету отнести. Так как это была не Англия, тут народ в основном собирался не в пабах, а в более традиционных для Европы кафе (хотя и пабы были). Здесь многое делали англичанам назло.

О чем была статья? Разумеется, это была типично левацкая статья о том, как промышленники выкачивают все соки из рабочего класса, платя ему как можно меньше и купаясь в роскоши. О преследованиях профсоюзников, об увольнениях, об экологии…

В общем, обо всем понемногу…

…

Шон Бери жил не в типичной для рабочего класса нового времени многоэтажке, а в более старом, но и более просторном жилье. Его называли «кондо» или «блокхаус» — как бы отдельные дома с общими стенами, построенные в то время, когда Глазго по объему городской экономики уступал в стране только Лондону. При каждом таком кондо был даже садик — одна сотка земли чтобы высадить цветник. Теперь их использовали под стоянку машин — у кого они были.

Сейчас — район этот переживал упадок, как и весь Глазго. Население по сравнению с лучшими временами сократилось на четверть, безработица никогда не падала ниже десяти процентов, большинство заводов, составлявших славу этого некогда важнейшего промышленного центра, закрылись. На улицах, заваленных мусором из-за постоянных забастовок мусорщиков — шныряли крысы, жгли костры. Банды, состоявшие как из местных подростков, так и возвращенцев[45] — под угрозой ножей выворачивали карманы. Все больше и больше жителей — бросали все, распродавали имущество часто за бесценок и покупали билет на корабль в США или в Австралию. Жить в Великобритании — было намного хуже, чем там…

Шон Бери направился вверх по улице. На стене — подростки писали что-то баллончиком, матерились, он прошел мимо. Футбольные хулиганы. Насилие на матчах стало проблемой до такой степени, что английские клубы отстранили от всех международных матчей. Каждый футбольный матч сопровождался погромом в городе, добавляя еще немного помойки в дополнение к той что уже была в нем…

Он вышел на улицу. До газеты осталось недалеко, а вот тут — был популярный у бедноты клуб, сюда водители городских автобус водили своих кондукторш, перед тем как вести их в отель трахать. Отель был по соседству, между ними было что-то вроде проулка. Оттуда пахло отходами…

— Эй, мужик!

Шон Бери понял, что обращаются к нему. Повернулся и увидел…

Пистолет!

— Я…

— Заткнись. Иди сюда.

Шон поступил так, как ему было велено.

— Я журналист.

— Сказано, заткнись.

Как только Шон подошел ближе, неизвестный спрятал пистолет и рывком втянул его в темноту. Пахло мочой.

— Ты тот самый Бери?

— Я не знаю, что вы подразумеваете под словом тот самый….

— Заткнись и слушай. Ты написал ту статью про армию?

Шон понял, что его сейчас будут бить.

— Да, но…

— Заткнись.

— Вы читали эту статью?

— Заглохни!

Мимо — прошли какие-то подвыпившие. Шон с трудом сдержал желание закричать.

— Я… вы должны понимать, я журналист, это моя работа.

— Не пори чушь.

От незнакомца как-то странно пахло… как из индийской лавки, где торгуют специями.

— Твоя статья — х… ня полная. Там и половины правды нет, понял?

…

— Понял?

— Да. Кто вы?

— Неважно. Ты когда-нибудь слышал про четырнадцатый отдел?

— Дет?

— Он самый.

— Так вы оттуда?

— Нет, я из другого места. Но меня выгнали…

…

— Ублюдки.

— За что?

— За кражу оружия. У них прошла ревизия, все нехватки списали на меня. Сукины дети… хочешь знать правду?

— Я… конечно.

— Не так давно — миссис Тэтчер летала в Соединенные штаты. За несколько дней до этого — мой командир дал мне бомбу из числа изъятых и приказ подложить ее на автобусной остановке.

Шон Бери лишился дара речи.

— Ваш командир приказал вам это сделать!?

— Конечно!

Мимо прошел еще кто-то.

— В Штатах полно ирландцев, а Рейган вынужден рассчитывать на их голоса. Но если перед визитом произойдет теракт…

— И вы что сделали?

— Послал его подальше. И меня сделали крайним…

— Вы можете это доказать?

— Ублюдки…

— Что?

— Ублюдки. Знаешь, я конечно не коммунист, но теперь я думаю что все дерьмо из-за капиталистов. Если бы не они, народы договорились бы.

— Послушайте…

— Ублюдки.

— Да послушайте же!

…

— Вы можете дать мне интервью? Рассказать обо всем этом?

— Ты что, дурак, парень?

— Если вы хотите это остановить…

— В САС есть отделение, называется «Пагода». Они занимаются политическими убийствами. Если я заговорю, то и месяца не проживу.

— Если вы станете известным, они не посмеют.

— Им плевать. Это их страна.

— Это не так. Мы защитим.

— Заткнись! Тихо!

…

— Вот кассета. Здесь все записано. Напиши на сей раз правду — как все происходит. Это дерьмо… они должны поплатиться. Поплатиться.

…

— Не ходи за мной. Понял?

— Где мы еще увидимся? Когда?

— На том свете.

…

Шон Бери, когда остался один в этом вонючем проулке — тяжело оперся о стену. Он хотел идти на улицу — но обнаружил, что обоссался. Ноги его не держали…

Порт Гамбург, ФРГ. 14 июля 1982 года.

Германия…

Вообще, это очень европейская страна. Возможно самая европейская, наряду с Францией. Она делится на север и юг, Бавария например — сильно отличается от Берлина и северных провинций, там даже партия своя — ХСС. Но есть город, который не похож на Германию вообще — если он на что и похож, так на европейский Нью-Йорк. Это Гамбург. Он настолько необычен, что в ФРГ сам город представляет собой отдельную федеральную землю. Он так же является крупнейшим европейским городом, не являющимся столицей — это если не считать в составе Европы Ленинград. Если считать — то вторым.

В Средние века — Гамбург поднялся за счет того что был главным городом так называемого Ганзейского союза — союза свободных городов, которые не были чьей-то собственностью и платили князьям за защиту по договору. Власть здесь всегда представлял городской купеческий совет.

Это второй порт Европы после Роттердама и крупнейший порт ФРГ — и поныне.

После второй мировой — Гамбург попал в британскую зону оккупации и это до сих пор накладывало отпечаток на жизнь этого необычного города. Например, именно в Гамбурге — впервые начали играть Битлз.

Отставной лейтенант Томас Новак стоял на верхней палубе парома и смотрел на краны огромного портового города. Всего два дня назад состоялся суд, по итогам которого лейтенант Томас Новак был уволен с позором. Уголовное дело по факту исчезновения оружия и боеприпасов предпочли не возбуждать по политическим соображениям. Ситуация с бюджетным финансированием флота и так была напряженной, а тут еще и это.

Потом — одна из газет Шотландии опубликовала разгромную статью, из которой следовало, что британские военные занимаются кровавыми провокациями в Северной Ирландии. И это ставило под вопрос все что было до этого. Те теракты — они на самом деле совершены ИРА или это кровавая провокация британских спецслужб. Понятно, что на официальном уровне все отрицалось — но спецслужбы начали поиск неизвестного источника, о котором упоминалось в статье. Новак принял решение — лучше уехать.

Город был ему знаком и незнаком одновременно. Он много времени провел в Брюгге, это почти такой же европейский порт с поправкой на размеры, конечно.

…

В районе Гамбург — Митте он снял себе комнату. Заплатил за месяц наличными.

В порту — он первым делом прошелся по окрестностям, все запомнил, потом зашел в одно из заведений, называвшееся Старый петух. Там было много табачного дыма, много музыки и много тех, к кому не стоит поворачиваться спиной.

— Кружку темного пива — сказал он бармену.

Это была первая ошибка — бармен с радостью заорал.

— Густав, гость хочет темного пива! Выключи свет!

В Германии темное пиво не пили.

В портовых кабаках знакомятся быстро — пара кружек пива и ошибка забыта. Известие о том, что бесплатно наливают — подтянула выпивох. Сам лейтенант — пил мало. Но ставил щедро.

Они пили какие-то песни, потом еще пили. Потом стемнело, и лейтенант собрался уходить.

…

Догнали его на углу — место было действительно скверное. Трое, один в кожане на голое тело, другой в робе грузчика. Опасные как помойные крысы — своей заразностью.

— Эй, мужик! Мы слышали, у тебя водятся деньжата. Не поделишься?

Новак презрительно окинул взглядом всех троих.

— Катите отсюда, козлы, пока целы.

— Хамит, — констатировал тот, что был с палкой и нанес удар. Лейтенанту не составило никакого труда его парировать — он перехватил палку и ногой пнул поддонка в пах. Тот с болезненным криком согнулся.

Не теряя времени, лейтенант выбил у второго нож и тычком в горло вырубил его. Прижал палкой к стене третьего.

— Кажется, ты похож на жида, — без злобы констатировал он, — меня уволили с флота за то, что я пришиб жида. А тебе зачем жить?

Бандит — в кожанке побледнел.

— Мужик, я не жид, честно. Я, честно, не жид.

— Я — лейтенант королевского военно-морского флота. Обращаться ко мне надо — лейтенант, сэр. Попробуем?

— Я не жид… лейтенант… сэр.

— Уже неплохо. Хотя тебя бы все равно вздрючили на вечернем построении за такой доклад. Так ты не жид?

— Нет, сэр.

— А кто ты?

— Я… югослав… просто работаю тут.

— А меня зачем решил ограбить?

…

— Ладно — лейтенант убрал палку — меня зовут Том.

— Анте… сэр…

— Еще лучше. Анте, а пистолет тут, где купить можно? Или автомат?

…

С продавцом они встретились на поезде С-Бана, городской электрички. Почему так — потому что покупатель не рискнет стрелять в продавца в вагоне поезда, чтобы вернуть потраченные деньги.

Продавец был невысоким, с грубым лицом. Они сели на одну с ним деревянную скамью, через место от них сидел здоровенный турок с наголо выбритой головой — телохранитель.

— Кого ты привел?

— Это британский моряк. Он хочет купить.

Продавец уставился на Новака.

— Зачем тебе покупать?

— Надо.

….

— В Лондоне это хорошо уйдет.

Это было правдой.

— Ладно, что хочешь, пистолет, револьвер?

— Покажи.

Продавец огляделся, затем достал из сумки и передал Беретту. Модель пятьдесят один, прочная и точная. Ей вооружены несколько армий в Африке.

— Что еще есть?

— Есть ТТ, русский. Есть Смит. Покупать будешь?

Новак показал на сумку.

— Сколько за всё?

Продавцу впервые изменило самообладание — он даже рот открыл.

— Ты это серьезно, парень?

— Вполне.

Электричка жестко грохотала на стыках. Фары пронзали ночь своим огнем.

…

В Гамбурге — знают все и обо всех, и потому в один прекрасный день Новак, придя в съемную квартиру, и уже собираясь запереть дверь — вдруг понял, что он не один.

Реакция его — была мгновенной. Он повернулся, выхватывая пистолет… но те кто были в комнате — были подчеркнуто не вооружены. Подчеркнуто — потому что оба держали руки так, чтобы их можно было видеть.

Но Новак не опустил пистолет.

— По дороге сюда, — сказал он, — я уже вздрючил одного типа, и сегодня с меня достаточно. Окажите себе услугу — просто встаньте и свалите сами, а? Заодно выложите из карманов всё, что здесь взяли.

— Ты Новак?

— А кто спрашивает?

— Я Фриц, — пояснил сидящий, — а это Отто.

Громила ухмыльнулся.

— И какого хрена вы здесь?

— Да так, пришли проведать соратника. Мы к тебе присматриваемся… навели справки. Тебя выперли с флота за драку. И ты крал оружие и взрывчатку из каптерки.

Новак покачал головой.

— Мне плевать, делал ты это или нет. Ты один из нас. Потому мы и пришли — поздороваться, спросить, не нужно ли чего. У нас тут правильный движ.

Лейтенант хотел выпроводить их, но только что ему в голову пришла хорошая идея.

— Хотите мне помочь?

…

— Дадите показания в полиции, что я был с вами?

Фриц уставился на него.

— Что ты задумал?

— Тебе какая разница? Так скажешь, что я был среди вас?

Фашист думал недолго.

— Заметано. Кабак Мельник.

— Очень хорошо.

…

В отличие от Великобритании с ее древней, с долгими традициями банковской системой — в Германии доминировали земельные банки и так называемые шпаркассы. То есть кооперативные кассы взаимопомощи.

Одна из них находилась на Люцигер-штрассе. Первый этаж, на углу улицы. Народу здесь всегда было много. Как и в этот день.

В этот день — вносили взносы за квартиры, получив вчера жалование дисциплинированные немцы делали все вовремя. Как вдруг — один из посетителей — одним движением надвинул шапочку себе на лицо и выдернул из сумки пистолет.

— Лежать всем, это ограбление! Ваши деньги застрахованы, и вы получите возмещение по страховке! Не рискуйте!

Немцы повалились на пол. Рисковать желающих не было.

Грабитель широким шагом прошел к кассирам и бросил им пустую сумку.

— Набивайте! Только быстро!

В этот момент — на улице задымил и вспыхнул старый БМВ. Это было так неожиданно, что прибывшие на вызов полицейские подумали, что из-за горящей машины их и вызвали. Пока разобрались — грабитель скрылся.

…

Кабак Мельник был еще одним кабаком в городе — он был достаточно далеко от порта, чтобы дотуда не доходили моряки, и достаточно грязным — для того чтобы туда не ходили нормальные люди. В этот кабак приходили самые разные люди — блатные, сутенеры, местные алкоголики рюмочку перед сном пропустить…

Бандитов было несколько человек. Кто-то из них сидел друг с другом, а кто-то — прибился к банде уже по воле. Все считали себя крутыми — но вряд ли пошли бы на большее, чем ограбить какого-нибудь бедолагу на улице. Все чем они зарабатывали на жизнь — крышевали проституток и несколько лавок…

Новак пришел последним, когда все уже собрались. По-хозяйски подвинул стул.

— Знакомьтесь — представил его Фриц — это Новак. Он с того берега.

Бандиты с интересом рассматривали его.

— Пива мне кто-нибудь принесет? — громко сказал Новак.

…

— Герр Новак любезно ответил согласием на наше приглашение посидеть, поговорить, да?

…

— А ты кто вообще такой? — спросил один из бандитов.

— Он из Флота Ее Величества, — ответил главарь. — Крутой мужик.

— А у него что, языка нет?

Новак посмотрел на бандита как на пустое место.

— Ты прибыл к нам издалека, — сказал главарь. — и, судя по твоим действиям, решил остаться. Это хорошо. Если ты будешь работать один, то рано или поздно напорешь косяков. И тебя сдадут полиции просто потому, что ты чужой и всем мешаешь. А если ты будешь работать с нами, тут совсем другой вопрос.

— А с нами — это с кем?

Новак осмотрелся.

— С ними, что ли?

— Немного повежливей. У нас тут тоже — не все гражданские. Вон, Мачей — он бывший парашютист.

— А потом что?

— Парашют не раскрылся — сказал Мачей.

— Дерьмо.

— Эй, парень, выбирай выражения, да? Ты все-таки здесь новенький, да? И мы про тебя ничего не знаем.

— Уже знаем, — сказал главарь, — касса твоя работа? Так не делается, из-за одного страдают все. Полиция сейчас на ушах стоит…

Помяни волка, что называется — на улице взвыли сирены, кто-то ломанулся на выход — но в дверях уже были полицейские с короткими автоматами.

— Полиция, приготовить документы!

— Новенький вчера был с нами, — процедил главарь, — всем понятно?

Западный Берлин, ФРГ. Аэропорт Темпельгофф. 30 июля 1982 года

Следующий раз — он встретился со своим куратором в аэропорту Темпельгофф, куда прилетел рейсом из Кельна. Там он отсиживался в Миндене на базе армейской авиации БАОР.

Бригадир — встретил его в зале. Жестом показал — следуй за мной.

На улице их поджидал новенький Опель Омега. Они сели — и машина с изрядной скоростью рванула по направлению к городу…

— Как все прошло? — поинтересовался полковник. — Давай, говори, не стесняйся.

— Хорошего мало, сэр.

— И что же тебе не понравилось больше всего?

— Грабить сберкассу. Это безумие какое-то.

— Ты сходил на эти деньги в бордель?

— Нет, сэр.

— Зря. А куда дел деньги?

— Отдал командиру базы.

— Все?

— Все, сэр.

Бригадир захохотал.

— Представляю себе лицо Пита — он и оприходовать-то их не сможет. Деньги от ограбления банка. Наверное, ты оплатил пару вылазок в бары для всей базы.

— Мне плевать.

— Эй, эй! Не раскисай!

Машина мчалась по городу. Эта модель была необычной — в ней был установлен гоночный мотор Лотус и потому скромный Опель, не напрягаясь, делал на автобане Мерсы и БМВ.

— Посмотри в бардачке…

Лейтенант полез в бардачок, там был пакет. Немецкий паспорт на имя гражданина ФРГ Гюнтера Шойбле, деньги, водительские права. Фотография была его.

— Что это значит, сэр?

— Значит то, что мы едем к тебе. Там поговорим.

…

Гюнтер Шойбле жил совсем недалеко от Потсдаммерплатц в старинном многоэтажном доме на третьем этаже. В холодильнике было полно еды и выпивки, на стене — картина. Мало кто опознал бы в этом милом натюрморте репродукцию с одной из картин написанных Адольфом Гитлером. А если бы и опознал… закон не может запретить натюрморты.

— Смотри внимательно — бригадир был как всегда краток и точен. Пару дней погуляешь по городу. Засветись в ресторанах, посети бордель — это кстати приказ. Посмотри, что в ящичке стола.

Лейтенант открыл ящик стола, там были документы и еще деньги. Документы были на тур в Чехословакию, проданы чешским государственным туристическим агентством Čedok.

— Через два дня — отправишься в Чехословакию вместе с группой германских туристов. Полетите через аэропорт Шенефельд в ГДР. Присматривайся ко всему — как до него добраться, что в самом аэропорту. В Праге тебя поселят в отеле Амбассадор. Тоже присматривайся. Походи по улицам. Потом вернешься. Отсними на фотоаппарат места по списку. Но если полиция пристанет — отдавай аппарат.

Бригадир встал.

— Удачи.

— Подождите, сэр.

…

— Вы так и не сказали, для чего все это?

— Я же сказал — ты изменишь мир, лейтенант. А пока — просто наслаждайся.

…

Два дня — лейтенант честно гулял по Берлину, вспоминал немецкий, вспоминал ритм Европы, ее звуки, запахи, песни. Сидел в кафе, покупал в магазинах, посетил и бордель — приказ есть приказ. Он многое вспомнил… как они с матерью часто ездили в Берлин, в Рим, в Париж…

ГДР — Чехословакия. 02 августа 1982 года

Проникнуть в Восточный Берлин было проще чем кажется.

Просто в нужное время он вышел на Подсдаммерплатц с вещами — и присоединился к группе людей, которые по очереди садились в Икарус с эмблемой компании Интерфлюг. Вместо гида в автобусе был пограничник, он проверял паспорта.

Лейтенант постарался придать себе независимый и спокойный вид.

— Герр Шойбле?

— Да, это я.

— Цель вашего визита в ГДР?

— Я следую проездом. Купил тур в Прагу.

— Полетите Интерфлюгом?

— Именно. Это дешевле.

ГДР как и все восточноевропейские страны нуждались в твердой валюте, а немцы есть немцы по любую сторону границы.

Пограничник поставил штамп.

— Проходите.

Лейтенант протиснулся мимо него в Икарус…

СССР, Москва. 11 января 1989 года

Из самого сердца тьмы…

Начальник московской станции ЦРУ Майкл Кляйн вывел эти слова на чистом листе бумаги и положил его на стол. Попытался сосредоточиться на написанном.

Из самого сердца тьмы…

Если он возьмется писать мемуары, то они будут названы именно так — из самого сердца тьмы.

После того, как в СССР произошел переворот, и к власти пришли хардлайнеры или сталинисты — США разделили американское посольство на два. В Москве и в Ленинграде остались только те сотрудники, присутствие которых было совершенно необходимо. А все остальные — были переведены в посольство США в Хельсинки, и для них был построен еще один корпус. Например, оперативники остались в Москве, потому что они могли выполнять работу только тут — а аналитики уехали в Хельсинки.

Сам Кляйн считал это несусветной глупостью. Потому что выездом больше половины американцев — Лэнгли только облегчило работу контрразведке КГБ, ведь там никого не уволили, и теперь на каждого оперативника они могли выделять куда больше ресурсов. А тот факт, что теперь они должны были посылать материалы на обработку в соседнюю страну и ждать оттуда ответов — только усугубляло ситуацию. Но в Лэнгли видимо думали иначе.

Сейчас — станция ЦРУ в Москве пыталась разобраться с навалившимися на нее проблемами и дать ответы на вопросы, ответы на которые никто не знал.

Провалился лучший агент, причем как — до сих пор было непонятно[46]. Генерал ГРУ Дмитрий Поляков, подобного агента у них не было со времен Пеньковского. Он сотрудничал с ними уже двадцать лет, молодые агенты воспринимали его скорее как учителя. Поляков практически не брал денег — что они ему подарили? Пару сотен тысяч советских рублей, за двадцать лет это ничто. Набор инструментов для работы по дереву от Блек и Деккер.

Все…

Его отец был Героем Советского союза — но он не стал фанатиком, он прекрасно видел всю преступность и гнусность советской системы, все те огромные отклонения от того, за что сражались и умирали советские люди, за что его отец стал героем. По согласованию с Поляковым — они не арестовывали тех, кого он выдавал, а просто высылали. Будучи начальником разведывательной школы — он выдал больше двух тысяч человек…

Он вспомнил последнюю встречу с Поляковым, на которую пошел лично. Просто хотел посмотреть на легенду. С Поляковым было что-то не так, он сразу это понял. Предложил эвакуацию. Поляков отказался… в нем была какая-то странная смесь цинизма и идеализма. Сказал, что он никуда не уедет. Кляйн спросил — вы понимаете, что вас здесь ждет? Он сказал — да, безымянная могила.

После чего встал и ушел.

Теперь Полякова нет, но надо что-то делать. Когда его отправляли сюда, ему сказали — мы понимаем, что ты не сделаешь многое, особенно сейчас — но надо помешивать варево в котле. Этим ты и будешь заниматься.

Меморандумы с красной полосой — лежали на столе. Он должен дать им что-то, иначе они не заткнутся.

Дать, чтобы выиграть время.

Клайн поднял трубку.

— Малыш Андерсон в здании? Пусть зайдет…

…

Рик Андерсон не относился к штату станции ЦРУ в Москве — а лишь время от времени работал на нее. В свободное время от работы в отделе по торговле. Тем не менее, он приносил пользы едва ли не больше, чем штатные сотрудники — и к счастью КГБ никто ни в Вашингтоне, ни в Лэнгли не задумывался, почему. Просто у молодого атташе были свои источники, они не проходили ни по какой отчетности и Олдридж Эймс их выдать не мог.

Андерсон — был только с виду американцем. Его дедушка был из Бердичева, и потому он свободно говорил на русском — в его еврейской семье этот язык считали родным. Но еще важнее было то что он инстинктивно понимал, как делаются здесь дела. Он вращался в среде русских внешторговцев, дипломатов, московской торговли — людей у которых рыльце всегда было в пушку. Он прекрасно видел, кто и где урывает свой кусок и мог даже подыграть. Например, он не раз составлял доклады, в которых предлагал пригласить за рубеж того или этого… Помогал организовывать переговоры по поставкам зерна, ширпотреба, всего — даже обуви. Мог договориться о том, что если скажем, вы купите зерно там, а не здесь — то такая-то сумма будет вам вручена наличными долларами. Русские были уникальными людьми — они могли заключить контракт на десятки миллионов, невыгодный для своей страны ради того чтобы получить несколько сотен долларов и потратить их на шмотки. Или — за отдых на Гавайях[47]. Или даже за телевизор или магнитофон.

Андерсон — благодаря своей молодости и наглости даже составил план того, как можно победить Советский Союз. Он предлагал действовать не санкциями, а проникновением и разложением. Пусть в Кремле, в КГБ, в Минобороны сидят «твердокаменные» — но они ничего не могут поделать даже со своими детьми и внуками, которые слушают рок и мечтают о джинсах. Если сосредоточиться на этом — на внедрение в молодежную среду и среду торговли — то через двадцать лет СССР просто перестанет быть социалистическим государством. А значит, и перестанет представлять опасность.

Понятно, что ни в ЦРУ, ни в Госдепе ни в Министерстве торговли — таким меморандумам, написанным выскочкой, у которого молоко на губах не обсохло не обрадовались — но Кляйн по своим каналам прикрыл Андерсона, написав записку о нем. Потому что чувствовал — несмотря на возмутительное поведение, результат он давал и будет давать.

А это — оправдывает все остальное.

…

Андерсон явился в возмутительном виде — в джинсе с головы до ног. Ему уже делали замечания за нахождение в посольстве в таком виде — но он отмечал, что его русские друзья принимают его именно таким, что в СССР джинса — статусный костюм.

В чем-то он был, конечно, прав…

— Кофе будешь? — спросил Кляйн.

— Что за вопрос…

Начальник станции выставил на стол чашки, рассыпал по ним растворимый кофе. У русских кстати это было дефицитом, нормальный кофе.

— Буду с тобой откровенен — сказал он — Хельсинки щелкает зубами. Им надо что-то дать, а дать — нечего. Если эти троглодиты ничего не получат, то сожрут на завтрак нас. Я понятно все объясняю?

— Без вопросов.

— Надо им что-то дать. Что-то новое. Чтобы они минимум месяц во всем разбирались и уточняли, а мы тем временем хоть немного приведем в порядок свои дела. У тебя есть на примете что-то, какая-то новая тема? Только надо быстро. И много. Доклад на пятьдесят, а еще лучше на сотку страниц был бы кстати.

Андерсон не удивился.

— Конечно, есть.

Начальник станции кивнул.

— Рад это слышать. И что это будет?

— Новая экономическая политика Советов.

Резидент поднял брови.

— Интересно. А она у них есть?

— Еще бы!

— А если кратко…

— Если кратко… ну, СССР до недавнего времени отличался ортодоксальностью, даже на фоне соседей по совблоку. Например, если вы поедете в ГДР или ВНР — то там западные товары продаются в государственных магазинах, просто они дорогие. В СССР такого нет, если вы хотите купить джинсы, то вам дорога на черный рынок. Андропов — во время своего правления пытался навести в этой сфере какой-то порядок, но исключительно мерами ареста, задержания, осуждения. Но вчера я встречался со своими друзьями, и они сказали, что готовится некий проект реформ, и в нем предусмотрена будет некая свобода торговли, в том числе и импортными товарами.

— Интересно. А твои друзья, кто они?

— Ну, в основном молодежь. Младшие сотрудники министерств, экономических НИИ, которые не удовлетворены своим статусом и не намерены двадцать лет ждать, пока их маразматичный начальник уйдет на пенсию.

— Они антисоветски настроены? — уточнил начальник станции.

— Ну, они слушают Радио Свобода, покупают у меня джинсы и в гробу видали коммунизм с его ограничениями. Но работать на нас они не будут.

…

— Там кстати был вчера один парень, его зовут Николай. Вот он по-настоящему озлоблен и готов на многое.

— Кто он? — начальник станции отпил кофе.

— Бывший полицейский.

…

— Да, он два года отсидел. Пытается теперь встроиться в новую жизнь. Мне кажется, он оказывает услуги по охране торговым тузам и решает другие вопросы.

— За что отсидел?

— Вы не поверите, за то, что купил машину.

Шеф станции поднял брови — он, конечно, мало чему удивлялся, но ответственность за покупку машины…

— Это было как раз при Андропове. В их отдел милиции пришла проверка, в числе проверяющих были сотрудники КГБ. А за некоторое время до этого… вы же знаете, у русских проблема купить машину. Вот, он купил по знакомству Жигули у какого-то дальнего родственника. Но был неосторожен, и машину увидели коллеги. Они написали на него донос, и дело рассматривал партком. Ему вынесли партийный выговор за «обрастание имуществом». А когда пришла проверка и нашли нарушения — кому-то надо было за них отвечать. Вот его и сделали виновным. Он отсидел в тюрьме два года и там озлобился.

— Познакомишь меня с ним, — решил Кляйн, — но потом. Сейчас надо как можно быстрее написать доклад. Я поговорю с послом. От всей остальной работы ты освобожден. Иди и попробуй достать документы. Пусть они не будут важные — но их должно быть много. Если русские что-то затевают в экономике — мы должны знать.

— Понял. Как обычно?

— Да. Сколько тебе надо денег?

— Двух тысяч пока хватит. Скорее подойдут товары. Если удастся провезти сюда джинсы, будет просто здорово.

— Если мы будем относить покупку партии джинсов на расходы, бухгалтерия просто взбесится.

— Можно и без денег.

— Это как?

— Есть такой торговец, Фима Эпштейн. У него брат с семьей выехали на ПМЖ в Израиль, сейчас сидят в Вене, но в Израиль ехать они передумали. Если Госдеп США признает их лицами, преследуемыми по политическим мотивам, и пришлет им грин-карты, то Фима здесь целый грузовик джинсов за это отдаст.

Господи…

— А что, они в самом деле преследуются по политическим мотивам?

— Не думаю, сэр. Его брат был начальником какого-то крупного строительства. После того как власти назначили ревизию, он и решил выехать на историческую родину…

…

Выйдя из посольства, Андерсон осмотрелся и сел в машину. Прибавил звука в магнитоле, в стекла забилось веселое…

От Москвы до Израиля шел поезд дяди Михаэля.

Сам не знаю, как я туда попал.

Помню, там было весело, я гопака до утра плясал.

Весь вагон мне помочь хотел.

И песенку под барабаны пел…

Ну, шо… Как говорил дедушка — с этого и будем плясать…

Тронулся — и заметил, как сразу за ним тронулась белая Шестерка. Упали на хвост… придурки.

КГБшники в последнее время как сбесились.

Вообще, если вы думаете, что Рик Андерсон должен был уходить от наружки КГБ с визгом шин — то вы здорово ошибаетесь. Такие вещи — были чреваты. Наружка КГБ — тоже люди, у них есть работа, есть начальство, есть отчетность. Если срываться — то они будут вынуждены написать в отчете, что потеряли объект. Их за это накажут, премии могут лишить или еще там что. А у наружки есть много способов отомстить. Шины проколют, бензин сольют, могут начать жестко прессовать тех, с кем ты встречаешься — тебе это надо? Нет. Наружка запросто подведет строптивого клиента под высылку с волчьим билетом, после чего о карьере придется забыть как засвеченному — а это надо? Нет. Значит, срываться не надо. Тем более — ничем таким он и не занимается, просто вращается в кругах московской богемы, настроенной, конечно же, антисоветски, о чем на Лубянке все прекрасно знают.

Его предшественник, сдавая пост, предупредил — только не распространяй книги Солженицына. Русские просто взбесятся, если узнают, у них насчет этого пунктик.

Рик Андерсон припарковал свою машину в одном из дворов Арбата. Достал из машины пакет — в нем был настоящий виски. Помахал КГБшникам и пошел в дом сталинской еще постройки…

Дверь открыли после условного стука. На квартире уже все собрались, было шумно, накрыт стол — но играл не Высоцкий, а что-то новое…

Бывший подъесаул уходил воевать

На проклятье отца и молчание брата

Он ответил: Так надо, но вам не понять

Тихо обнял жену и добавил: Так надо

Он вскочил на коня, проскакал полверсты

Но, как вкопанный, встал у речного затона

И река приняла ордена и кресты

И накрыла волна золотые погоны

Ветер сильно подул, вздыбил водную гладь

Зашумела листва, встрепенулась природа

И услышал казак: Ты идешь воевать

За народную власть со своим же народом [48]…

Митя, знакомый МНС, у которого умерла бабушка, бывший сталинский какой-то там деятель и оставила ему квартиру под сто метров — открыл дверь.

— О, здорово.

— Привет.

— Все норм?

— Ага, заходи. О, виски…

— Шотландский.

— Виски это хорошо…

Они прошли в залу, там народ уже распался на группки. Были и незнакомые люди, в основном все собрались около одного, невысокого, очень толстого, с пухлыми губами, с жаром что-то доказывающего.

Андерсон прислушался — говорили о Югославии и об опыте ее реформ.

— Это кто? — спросил вполголоса Рик Андерсон.

— О, это новый заведующий отделом экономики в газете коммунист. Внук Аркадия Гайдара.

— Кто такой Аркадий Гайдар?

— Ну ты и несознательный. Это же писатель… знаменитый. Тимур и его команда…

— Не читал. А вон тот кто?

— Тот из Ленинграда.

Митя назвал какую-то странную, не русскую фамилию. Шубаев что ли… Или Чубаев.

Вроде не еврей. Тут много евреев, но этот не еврей. Рыжий…

…

— Нет, господа, ничего у вас не выйдет.

Тот, пухлый — с интересом смотрел на Андерсона.

— Почему?

— Видите ли, вы пытаетесь совместить хорошие черты нашей и вашей системы в одной. Только так не бывает, извините. Каждая система — характеризуется прежде всего своей цельностью, ее эффективность работы доказана практикой.

— Но система работает как раз неэффективно!

— Да, но вы не вылечите ее, вставляя детали от другой системы. Когда у вас ломается машина — вам нужны запасные части, но запасные части от этой машины, а не от какой-то другой, верно? Форд не поедет лучше если поставить шины от Мерседеса…

…

— Вы сейчас пытаетесь воспроизвести ключевой момент нашей системы — личную финансовую заинтересованность каждого ее участника в результате своего труда, так?

— Так.

— Но эту систему нельзя внедрить, просто приняв несколько новых законов. Это так не сработает…

— Можете подробнее? — пухлый действительно заинтересовался.

— Могу, только начну издалека. У вас, у русских — в принимаемых вами решениях есть одна общая черта. Вы считаете, что стоит только принять то или иное решение, сделать его законом — и все от этого изменится.

— Детерминизм.

— Возможно. Но это не так — не изменится. Вудро Вильсон говорил, что любой прогресс — это результат медленного движения по пути к нему, результат изменений, накопленных на протяжении многих поколений. Правительство и общественный строй в целом — это не результат какого-то волевого акта, это результат сотен и тысяч связей, складывающихся постепенно, причем среди них вряд ли можно найти хотя бы одну, которая создавалась намеренно. Вы, русские, даже те кто признает преимущество нашей системы — почему то это не понимаете. Капитализм — как и коммунизм — как и любая другая система складывается постепенно, а не внедряется. Вы же не можете отойти от понимания изменений как акта революционного. Сегодня так — а завтра иначе, потому что мы так сказали. Это не сработает. Так ничего не работает.

— Любопытно. Но я по-прежнему не понимаю.

— Поймете. Видите ли, хотите вы того или нет, но капиталистическая экономика у вас уже есть, она сложилась. И называется она «черный рынок». Когда вы будете проводить реформы… вы думаете, что вы создаете что-то новое. Но тем самым вы лишь легализуете то что фактически уже сложилось, то что есть. И вот тут у вас начнутся проблемы.

— Какие?

— Ваша капиталистическая экономика, которая, повторяю, уже есть — создана людьми, которые привыкли нарушать закон, а не следовать ему. Да, если вы разрешите мелкие лавки, то и у вас и у нас экономика будет выглядеть одинаково. Сначала у меня была мелкая лавка, если я торговал хорошо и мои товары были востребованы, у меня появились деньги на магазин, потом на второй, на третий — и вот к концу жизни я владелец торговой сети. Вот только суть разная. Наш лавочник — снабжал продуктами членов местного коммьюнити. Он привык подчиняться закону, платить налоги — которые у нас в основном местные, идут на ту же общину, и он привык продавать качественный товар, который едят его соседи. Ваш лавочник — это скорее всего бывший директор продовольственного магазина, который привык воровать, как привыкли воровать и его подчиненные. Он никогда не платил налоги, он имеет криминальные связи, он привык подкупать полицейского, чтобы тот закрывал глаза на его делишки. Это все не прекратится от того что вы разрешите ему торговать от своего имени, а не обманывать государство.

— Но почему?! Ведь теперь ему не надо будет прятаться.

— Да, но полицейский по-прежнему будет хотеть свою взятку и найдет способ ее получить, так или иначе. Сотрудники магазина будут продолжать воровать и нашему директору придется с этим что-то делать так или иначе. Он по-прежнему будет нечестен с покупателями, как он был нечестен до того, припрятывая продукты, чтобы продать их из подсобки.

— Но почему?!

— А почему он должен вести себя иначе, если привык вести себя именно так? Эта связь сложилась и сложилась именно такой. Конечно если вы зададите правильные стимулы в новой системе, через какое-то время произойдет естественный отбор. Недобросовестные лавочники уйдут и на их место придут добросовестные. Но я боюсь даже предположить, сколько на это уйдет времени и какими потерями это будет сопровождаться.

…

— Недобросовестные лавочники — они ведь будут сопротивляться, никто не захочет просто так уйти. И какими методами они будут сопротивляться… известно лишь Богу. Что еще хуже, в существовании недобросовестных лавочников заинтересованы будут не только сами лавочники. Полицейский, который раз в неделю приходит за взяткой. Мелкий чиновник, который получает свое за то что закрывает глаза на грязь, на обман потребителей. Те кто заинтересован сбывать некачественные товары. Они все будут не на вашей стороне. Вы столкнетесь с массовыми искажениями по всей системе, с конфликтом личной заинтересованности и должностных обязанностей. И это будет продолжаться многие годы…

…

— Кроме того, я бы советовал вам сильно задуматься над тем, как вы будете собирать налоги с тех, кто никогда их не платил и не собирается платить. Это вопрос едва ли не более важен, чем сами реформы. Если вы ошибетесь в реформах, вы сможете скорректировать ошибки и все повторить заново. Если вы ошибетесь с налогообложением, вы рискуете потерять всю страну. Если государство не будет исполнять свои социальные обязательства хотя бы месяц, вы рискуете получить либо бунт, либо сразу — развал[49]. Либо люди выйдут на улицы, либо чиновники, не получая зарплаты, откажутся исполнять свои обязанности.

Пухлый был явно не готов к такому.

— Но опыт Югославии доказывает, что рабочее самоуправление и частная экономическая заинтересованность при сохранении основного каркаса социалистического общества возможны.

— Мы говорим не о Югославии, мы говорим об СССР. В Югославии до 1945 года был капитализм, даже при раннем Тито сохранялись его элементы. Тито начал реформы при том поколении, которое родилось при капитализме и помнит, как это было. У вас капитализма нет с 1917 года. Родилось два, если не три поколения, которые знают, если хочешь жить лучше чем другие, надо украсть или обмануть государство. Это парой законов не лечится…

…

— А возвращаясь к вашему тезису о конвергенции систем… рано или поздно вы столкнетесь с тем же, с чем столкнулись авторы НЭП. Заработанные деньги можно либо вкладывать, либо проживать их. Конечно, разумный человек предпочтет вложить — но только если ему дадут, куда. И вот тут перед авторами реформ встает вопрос. Допускать или нет крупную частную собственность на средства производства. Если допускать — то это уже не социализм. Если не допускать — то деньги будут просто проживаться и вы потеряете экономический рост, а так же столкнетесь с социальными последствиями демонстративного потребления.

…

— Если вы специалист по экономике Югославии, то должны знать, что Югославия сейчас страдает от высокой инфляции. Это как раз одно из следствий половинчатости реформ, которое только сейчас проявляется в полную силу. У нас люди несут свободные деньги на биржу и от этого растет курс акций — но простому человеку это не заметно, и на его кошельке не сказывается. В Югославии нет биржи, и потому все вкладывается либо в иностранную валюту либо в потребление. Первое вызывает необоснованный рост курса иностранной валюты, рост цен на весь импорт, проблемы с выплатой внешнего долга — правительство конкурирует за валюту с гражданами, что только разгоняет курс. Второе вызывает рост цен на все товары, особенно на те, в которые вкладываются с целью сохранения. Люди начинают проявлять недовольство, постоянный рост цен вызывает желание купить впрок, избавиться от дешевеющих денег, что вызывает новые и новые витки инфляции, которая бьет по экономике в целом…

— Но что же вы предлагаете?

Андерсон задумался.

— Сложно сказать. Такие задачи вряд ли кто-то решал. На налоги вам надо обратить внимание уже сейчас, раньше, чем на что-то другое.

…

— Вам понадобятся сильные команды в органах правосудия и правоохранительных органах, когда вы начнете реформы.

Кто-то скривился.

— Возможно, вам стоит сделать вот что. Взять какую-то часть страны — область, или республику, и начать там. Попробовать, отработать методы. Вы неизбежно наделаете ошибок, и они будут менее болезненны, если не будут распространяться на всю страну.

Кто-то хохотнул.

— Вон, Толик носится с идеей отделения Ленинграда[50]…

Есть!

— Так уж отделения.

— Сепаратист вы…

— Возможно, вам стоит пригласить иностранные компании для ведения бизнеса в таких местах. Может, вам стоит сделать несколько таких мест. Чтобы пытаться использовать разные методы. Вам стоит больше учиться, отправлять к вам своих людей.

Пухлый был явно впечатлен.

— Плохо, что мы не познакомились раньше. Что вы кончали?

— Колумбийский, школу экономики.

— Интересно. Вы можете прочитать пару лекций?

— Я же американец, забыли?

— В этом нет ничего страшного!

Пухлый понизил голос.

— Создана группа по экономической реформе. Сейчас мы все работаем в рамках лаборатории в Институте системных исследований. Там можно общаться с иностранцами.

…

— Там серьезные экономисты работают. Вон, Толя Чубайс. Петя Авен…

— А кто у вас научный руководитель?

— Лабораторией руководит Шаталов…

— Мне тоже надо поговорить с начальством.

— Да, конечно.

…

Разговоры разговорами, но рано или поздно, природа берет свое…

Улучив момент, Андерсон извинился и вышел в ванную. Там его ждал Митя, краны были открыты на полную мощность.

— Ну, ты даешь!

— А что?

— Ты знаешь, кто такой Гайдар?

…

— Он же экономический гений, почти написал докторскую. Он вообще никого не слушает! А тебя полчаса слушал.

Андерсон пожал плечами.

— Он и в самом деле так известен?

Митя понизил голос.

— Ходят слухи, он заведующим отделом экономики уходит, в ЦК. А знаешь, кто до него этот отдел заведовал?

…

— Рыжков! Оттуда прямая дорога наверх!

Андерсон ничем не показал своего удивления.

— Ну, допустим. Ты принес?

— Да.

Митя запустил руку в стиральную машину и достал толстую папку с документами.

— Что это?

— План экономических реформ.

— Утвержденный?

— Нет. Но его утвердят.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

…

— Создано три группы по подготовке реформы. Первую возглавляет академик Ситарян. Вторую академик Шаталин. Третью — Явлинский.

— Кто такой Явлинский?

— Кандидат наук. Его группа самая радикальная.

— Гайдар в его группе?

— Нет. Он в группе Шаталина.

— Мне нужны все три плана. Этот — чей?

— Группы Ситаряна.

— Кто входит в группу?

— Я всех не знаю.

— Узнать сможешь?

Митя явно нервничал.

— Да.

— Хорошо…

Андерсон отсчитал пять тысяч долларов.

— Достанешь еще два плана — получишь десять. Та сумка, в которой я принес виски. Положи это туда и закрой.

— Да. Э…

…

— Джинсы.

Андерсон выругался про себя.

— Пока не привезли.

— Мне нужны.

— Да будут тебе джинсы, будут!

Про себя Андерсон подумал — это безумие какое-то. Он покупает план реформ то ли четвертой, то ли третьей экономики мира за пять тысяч и пару джинсов.

Бред…

…

Вечером — Майкл Кляйн не пошел домой. Остался читать материал, купленный Андерсоном у каких-то там советских МНСов из экономического института. Кляйн экономистом не был — но и опыта разведчика хватало, чтобы понять — к нему в руки попала по-настоящему крупная рыба…

Кстати, про опыт — опыт все же нужен, как и чутье. Послал же он Андерсона именно сегодня добывать материалы по экономическим реформам русских.

Видимо это была только часть более крупного плана и посвящена она была — реформе СЭВ.

СЭВ — Совет экономической взаимопомощи — был создан как некое экономическое объединение, первоначально предназначенное для того, чтобы быстрее помочь той части Европы, что попала под влияние СССР — преодолеть последствия Второй мировой войны. В шестидесятые — в состав СЭВ был создан Международный банк экономического сотрудничества — МБЭС и инвестбанк — МИБ. Была создана своя структура взаиморасчетов между странами, основанная на зачетах.

В докладе — автор констатировал тот факт, что СЭВ — изначально имел пороки, не позволяющие ему нормально функционировать. Например, система зачетов — сподвигала к тому, чтобы каждый год выводить баланс в ноль или близко к этому. В проигрыше почти всегда оказывался СССР, поставлявший энергоносители по откровенно льготным ценам. Тяжелый кризис Запада, вызванный кратным ростом цен на нефть — страны СЭВ даже не заметили. Но для СССР — это ничего не принесло.

Констатировалась неспособность системы СЭВ в ее нынешнем виде к дальнейшему развитию. Так, несмотря на решения саммитов СЭВ — до сих пор не внедрена единая система сертификации продукции в СЭВ, причиной чего является узковедомственная заинтересованность в сохранении нынешней системы. Так же не работает «эффект масштаба» — в СЭВ нет работающих проектов межстрановой кооперации по выпуску конечной продукции. Даже поставки комплектующих сведены к минимуму.

Автор приводил пример Камаз — нового огромного завода по производству грузовиков. У них не было оси с нагрузкой в десять тонн и это не давало возможности сделать современный шоссейный тягач. Такие оси были в Венгрии у объединения РАБА, но все попытки заключить договор — уже несколько лет тонули в бумагах. Причина в общем проста — чем меньше поставок, тем проще свести межстрановой баланс.

Из этого доклада, автор делал вывод, что существующая структура СЭВ не развивает, а тормозит экономическое развитие стран СЭВ и в первую очередь СССР, и предлагал следующее:

1. Полностью отказаться от взаимозачетов и все расчеты в рамках содружества производить только деньгами.

2. Принять как расчетную единицу содружества инвалютный рубль, сделав из него советскую ЭКЮ.

3. Больше не подводить межстрановой баланс, а если какой-то стране не хватает средств для закупки товаров — ввести кредитование через банковскую систему СЭВ.

4. Завершить процесс создания единой сертификации для стран СЭВ.

5. Разрешить предприятиям стран СЭВ открывать друг у друга филиалы и вести коммерческую деятельность на договорной основе. Начать процесс создания единого законодательства о хозяйственной деятельности для всех стран СЭВ.

6. Урегулировать механизм перетока рабочей силы внутри СЭВ. Конечным итогом должно быть право любого человека внутри содружества жить и работать в любой стране СЭВ.

7. Запустить несколько проектов по производству сложной техники, единой для всех стран Содружества и производимой максимально большой тиражностью для снижения себестоимости. В качестве первого такого проекта — упоминалось производство советско-чехословацкого легкового автомобиля в объеме не менее один миллион единиц в год.

Здорово…

Кляйн, как русист, был хорошо знаком с уязвимостями советской экономической системы и советского блока в целом. Одна из таких уязвимостей — было довольно странное, даже дикарское отношение русских к деньгам. Считалось, что при коммунизме денег не будет и потому постепенно, при продвижении к коммунизму — деньги как таковые будут отмирать. Потому — у русских не было например такого инструмента как кредит. Была рассрочка, но очень ограниченная и без процентов. Во внешней торговле — русские очень любили всякие бартерные сделки, например, они покупали трубы за газ, станки за нефть, у немцев они купили десять тысяч грузовиков Магирус по бартеру. Никакого другого мотива для любви к бартеру и ненависти к деньгам — у русских не было, кроме странного идеологического отвращения. Но такие сделки — часто порождали коррупцию, так как при обмене товар на товар эквивалент обмена установить очень сложно. Собственно, человечество для того и придумало деньги, чтобы решить эту проблему, но у русских было все по-своему.

У русских — но не в странах Восточного блока. Нигде, кроме России, Румынии и пожалуй Болгарии — такого не было. Венгрия, ГДР, Польша, Чехословакия — там были магазины с импортными товарами, кредиты, налоги. В ГДР например государство само централизованно закупало товары из ФРГ и продавало в специальных магазинах — дорого, но за марки ГДР. Причем зайти в этот магазин мог любой. Это здесь, в СССР — были магазины Березка и спекулянты.

Такой политикой — СССР отпугивал своих возможных союзников. Например — поляки шили отличную одежду и могли бы шить ее намного больше — но смысла не было. Они не знали, как продать ее в СССР и что они за нее получат. Пример бредовости системы — в Венгрии была крупная фабрика, там шили джинсы на заказ для США и в США они продавались как американские. Но поставок в СССР с этой фабрики не было, при том, что джинсы перекупались в США и продавались в СССР с наценкой под тысячу процентов.

США пользовались этим и перехватывали инициативу. Они предлагали товары, а если не было денег, то предлагали кредиты под них — и таким образом, страна постепенно попадала в кабалу. СССР же поступал намного глупее — до предела глупо. Торговый баланс регулировался ценами на товары, то есть если Польша не могла себе позволить потреблять русский газ по мировым ценам — то русские не давали кредит, они цену снижали!

Но теперь — если хотя бы часть предложений будет реализована — им придется намного сложнее…

США. Гарвардский институт русских исследований. Январь 1989 года.

Для своей поездки по стране Мюрат Натирбофф взял машину в гараже Управления. Он мог бы поехать на своей, но опасался, что она не выдержит долгой дороги, да и отчетность за потраченный бензин была совершенно невыносимым делом. Лучше ехать на служебной.

Таким образом, он получил черный Олдсмобиль-98. Машины этой марки закупались только Лэнгли и больше ни одной другой государственной организацией Соединенных штатов.

На этой машине — он направился на север, точнее на северо-восток. Там, в цитадели Восточного побережья, почти на самом берегу — находились образовательные мощности страны, кующие президентов и директоров. Практически все значимые учебные заведения США находились в этом самом месте…

Отъехав от Лэнгли — машина шла необычно плавно и тихо, полностью оправдывая свою репутацию «крейсера для пенсионеров» — он начал осматриваться по сторонам, ехать помедленней. Он мало знал страну, которую он защищал — родился в крупном городе, там же учился, потом получил первое назначение на отдаленную станцию, потом второе. Он лучше знал Стамбул, Москву и Каир, чем свою собственную страну. И теперь он знакомился с ней.

В сущности — русские крупные города мало чем отличались от американских, правда, машин мало — русские почему-то не производят достаточно машин, что более чем странно. Но в основном — те же дома… те же дороги… русские города почище, хотя в них больше промышленности.

А вот глубинка…

Русская глубинка — это старые избы, это разбитые дороги и обреченно копающиеся в земле крестьяне — как их предки и сто и двести лет тому назад. Русские, обладая огромными земельными ресурсами — не могут прокормить себя, в это сложно поверить — но это так. Все дело — как раз в отсталом нищем крестьянстве, не сравнимом с фермерами.

А тут… маленькие городки, с мощеными дорогами, с лавками, с бизнесами.

Понимаете, у русских человек, если хочет осмысленной жизни, должен переехать в большой город, в деревне ему нечего делать, как и в маленьких городках. Там можно просто существовать, но не жить. У них в деревне — крестьяне просто тянут лямку, производят для страны зерно, мясо… причем его всегда не хватает.

А здесь — деревня это место где живут. Фермеры, лесорубы, у кого-то земля, у кого-то маленький бизнес…

Что нужно сделать, чтобы Россия когда-нибудь доросла до такого?

Натирбофф не знал ответа. Но он знал с чего надо начать — большевистская власть должна быть уничтожена.

…

У американской системы высшего образования есть одна особенность. Если у русских — а так же и у немцев, и у французов — университеты расположены в крупных городах, то в Англии и США они чаще всего расположены за городом.

Почему? Ну, университет появлялся там где был жертвователь, на подаренной земле. Но это так же и разумно.

Если студентов держать вдали от городов — они не устроят революцию. Они вообще будут заниматься учебой, а не политикой. Русские этого почему то не учли — вот и получили в 1917 году свою революцию. Свою Голгофу.

Старейший из университетов США, Гарвардский был основан восьмого сентября 1636 года. Назван он был в честь английского миссионера и филантропа Джона Гарварда, который и дал земельный участок и деньги на основание учебного заведения. Постепенно университет стал ведущим ВУЗом старейшего города США — Бостона. После гражданской войны в США, президент Гарварда Чарльз Эллиот преобразовал колледж и зависимые от него школы профессионального образования в централизованный исследовательский университет.

В 1948 году на базе университета — был организован Центр русских исследований, финансировавшийся как и РЭНД центр за счет бюджета ВВС США. Задачей центра — был поиск уязвимостей и методов борьбы с коммунистической системой. Сейчас центр возглавлял доктор политических наук, профессор Адам Улам, уроженец Львова, историк сталинизма. Его брат, Станислав Улам — был легендой в мире математики, учеником и соратником профессора Стефана Банаха[51], одним из создателей американской водородной бомбы. До него — главой центра был профессор Ричард Пайпс, сейчас советник президента Рейгана.

…

Профессор Улам — принял Натирбоффа в своем кабинете. Кабинет был маленьким и пыльным, в окна — бил свет и в солнечных лучах — плавали пылинки. Сам профессор — маленький, похожий на гнома, в очках — нервничал, руки его не знали покоя.

— Вы уверены, что это подлинный документ?

Натирбофф пожал плечами.

— С русскими ни в чем нельзя быть уверенными. Но мы думаем, да, он подлинный.

— А почему вы спрашиваете?

— Описанная в нем политика в корне расходится с экономической политикой Брежнева-Косыгина. Хотя в ней есть что-то… сталинское.

— Почему?

Профессор задумался.

— Вы можете дать краткое определение, что такое коммунизм? — спросил он.

Натирбофф задумался.

— Ну это… Как бы система неденежного распределения товаров, так что ли?

Профессор улыбнулся.

— Близко к истине. На самом деле — сами русские не могут дать ни точного определения коммунизма, ни пути к нему.

— Но… они что, не знают, куда идут?

— В какой-то степени так оно и есть… коммунистическое учение представляет собой скорее религиозное, чем научное знание. Это более вера в некое более справедливое распределение благ, чем в нашей системе. Во многом коммунизм идет из русской деревенской общины, хотя и общинным практикам он тоже противоречит. Русские никогда не имели ничего подобного колхозу, хотя через общину производилось какое-то перераспределение, но землю они пахали отдельно, каждый свой участок.

— К чему вы это, профессор?

— К тому, что коммунизм как вера — во многом израсходовал себя. Молодые русские уже не верят, как верили их отцы и деды. Им нужно расширение потребительского рынка. Если их отцы могли довольствоваться одной грубой парой обуви на сезон — то им надо несколько, причем хорошего качества. Им нужны джинсы, куртки и многое другое…

— К чему вы это, профессор?

Профессор задумался.

— Советский союз — сказал он — в тупике, причем тупик этот скорее интеллектуальный. Русские к семидесятым годам примерно выполнили то, о чем мечтали их деды. Теперь у каждого есть работа, есть какое-то жилье, есть возможность питаться, есть возможность лечиться и обучать детей бесплатно. Конечно, чего то не хватает — но все основное теперь есть. Возникает вопрос — что дальше? И что — русские не знают, потому что они не знают, что такое коммунизм, и как к нему идти. Но вот это, то что вы принесли…

…

— Теоретически, та экономическая система, которую выстроили русские — действительно в состоянии победить нашу, потому что она позволяет сделать издержки более низкими, чем в любой капиталистической системе. Русские строят всю инфраструктуру централизованно и по плану, потому у них она всегда будет обходиться дешевле чем у нас. Один огромный, выстроенный по научно обоснованному плану завод будет всегда иметь меньшие издержки на единицу продукции, чем пять заводов, конкурирующих друг с другом. Он всегда сможет дать цены ниже и разорить конкурентов. Ему не надо участвовать в конкурентной борьбе и у него нет акционеров, которые хотят максимизировать свою прибыль, а не долю рынка.

— Тогда почему же русские не победили нас до сих пор?

— По двум причинам. Первая — у них искаженная система стимулов, отсутствует потребность в обновлении. Если у них один огромный завод и нет риска потерять долю рынка — значит, можно производить продукцию любого качества и по любым, даже завышенным ценам — риска разориться нет. Русские так и делают — если на заводе недобросовестный директор, он буде манипулировать планом, завышать расценки, чтобы получить больше ресурсов — многие так и делают, это обратная сторона отсутствия конкуренции.

— Недобросовестного можно уволить.

— Да, но кто будет это делать и зачем? В нашей системе контроль за директором осуществляют акционеры, это их личный интерес. У них — контролирует государственный чиновник, у которого нет никакого личного интереса вступать в противоборство с директорами. И директор и чиновник — получают свою зарплату.

— Допустим. А второе?

— Второе — русским просто не хватило времени. В первой половине века им дважды пришлось поднимать страну из руин — и одновременно с этим пытаться успеть за техническим прогрессом. Технический прогресс сегодня таков, что моральное устаревание намного опережает физическое — станок может еще несколько лет работать, но его продукция уже никому не нужна, поезд давно ушел вперед…

Профессор постучал по обложке.

— Сейчас, можно сказать, что русские полностью восстановили страну после войны и сделали те необходимые инвестиции в инфраструктурный каркас, которые были им нужны. Конечно, инвестиции в инфраструктуру придется продолжать, обновление процесс бесконечный. Но основные вложения при Брежневе были сделаны. А вот это…

…

— Это показывает, как русские вышли на путь решения первой своей проблемы.

???

— Конкуренция. Но не на внутреннем рынке, а на международном. Если крупный завод русских будет монополистом на внутреннем рынке, но будет находиться на конкурентном рынке во внешней среде — это сообщит системе необходимые стимулы для правильного экономического поведения. Монополия на внутреннем рынке — это основа, она задает изначально низкие издержки за счет большой тиражности изделия и низких цен на все виды ресурсов, которые держат Советы. Конкуренция на внешнем рынке — позволяет рыночным путем сравнить производимую продукцию с аналогами по соотношению цена/качество и задает стимул. Русские предлагают премировать трудовые коллективы предприятий частью той иностранной валюты, какую они получат от продажи плодов своего труда на внешнем рынке, которую они смогут потратить на закупку западных вещей с потребительского рынка. В СССР огромный спрос на них, а тут — все будет легально, если произведенный тобой продукт пользуется спросом, то ты получишь свои западные джинсы, причем не по спекулятивной цене, а по обычной, и легально, в заводской лавке. Если твой продукт неконкурентен, его никто не хочет покупать — ты свои джинсы не получишь. Тогда ты первый задумаешься о том, что ты производишь и с каким качеством…

— И что нам делать?

Профессор потер подбородок.

— Сложный вопрос. Дело в том, что при этой системе русские получают стимул для неограниченного расширения в тех отраслях, в которых они производят конкурентный продукт. А они есть. Они предлагают рынку наилучший по соотношению цена/качество продукт, спрос на него позволяет им увеличить тиражность продукта, после чего у них падают издержки на единицу продукта и они получают возможность предложить еще более низкую цену или вложиться в достижение еще более высоких потребительских свойств.

— Закрыть рынок?

— Возможно. Возможно. Только русские вряд ли рассчитывают на наш рынок — это первое. Мы никогда не имели с русскими сколь либо значимого торгового обмена. Если не считать зерна. И кстати, тут и есть наша уязвимость.

…

— Русские покупают наше зерно. Это высоко конкурентный рынок. Им ничего не стоит сказать — покупайте наши товары или мы откажемся покупать ваше зерно и будет покупать другое.

— Чье?

— Скажем, аргентинское. Аргентина с радостью примет предложение о товарном обмене — они не забыли наш отказ от помощи в восемьдесят втором. И про то, что мы предоставили англичанам некую помощь — они тоже, думаю, знают. Но главная цель русских — конечно же, Европа. Они находятся рядом друг с другом, в Европе полно сочувствующих, левых и просто открытых коммунистов. В некоторых странах они у власти. Расширение торгового обмена взамен конфронтации — это будет воспринято с радостью, тем более что русские тоже что-то будут закупать у Европы и это поддержит их промышленность.

— То есть?

— То есть русские поумнели. И это плохо.

— Но почему они не думали так раньше?

— Не знаю. Всему приходит свое время.

— И что нам делать?

Профессор повел плечами.

— Не знаю.

…

— Но на вашем месте я бы был настороже и готовился к неприятностям. До сих пор экспансия русских сдерживалась их неэффективностью. Они могли предложить учение, веру — но они не могли предложить товары, торговлю, чтобы богатеть обеим сторонам. Гуманитарная помощь не приносит богатства ни тому, кто ее дает ни тому, кто ее получает. Если же они смогут перезапустить свою промышленность и вывести на внешний рынок, хотя бы четверть того, что они построили — нас ждут нелегкие времена. Вот здесь.

…

— План производства полутора миллионов автомобилей в год одной модели. Если они начнут экспорт — то добавиться еще полмиллиона или миллион. Некоторые автомобильные концерны на Западе — производят меньше по всей линейке. Какую цену они смогут предложить на этот автомобиль на внешнем рынке?

— Видимо, низкую.

— О чем и речь. Ни один концерн не имеет подспорья в виде абсолютно свободного рынка объемом в миллион или полтора автомобилей в год.

— Если закрыть наш рынок?

— Как?

— Административно.

— Рынок третьих стран все равно не закроешь. Захотят Египет… страны Ближнего Востока… нет, это серьезно.

— Можно вопрос, профессор.

— Конечно.

— Почему вы сказали, что это по-сталински?

— А почему нет?

— Разве при Сталине не использовалось только… принуждение.

Профессор улыбнулся.

— Распространенное заблуждение. На самом деле — нет, не только. При Сталине было больше экономической свободы применительно к потребительскому рынку. Например, существовали артели — это кооперативы. Они продавали свою продукцию на рынках и платили налоги. От этого отказался уже Хрущев.

— Но почему?

— Сложно сказать. Согласно теории русских, они движутся по пути к коммунизму, и на этом пути товарно-денежные отношения должны отмирать, а не развиваться. То есть, чем более развита экономика, тем меньше в ней должно быть денег и денежных отношений. Это, конечно, противоречит всем экономическим теориям и просто здравому смыслу — но русские пытаются действовать именно так, пока могут. При Сталине они, кстати, действовали наоборот — Сталин печатал денег слишком много, насколько много, что в сорок седьмом он вынужден был провести конфискационную денежную реформу. Вам не скучно?

— О. нет, конечно.

Профессор уставился на него.

— У вас интересная фамилия, мистер…

— Да, мой дедушка был полковником царской армии. Мы вынуждены были бежать сюда через Стамбул, спасаясь от ужасов большевизма.

— Понимаю. Так вот, если экономическая политика Сталина была хотя бы логичной, увеличивая производство, он увеличивал и количество денег в обращении, причем даже с большим превышением — то Хрущев наоборот всеми силами сдерживал рост денежной массы и провел девальвационную реформу. А Брежнев — еще больше затормозил рост денежной массы, цены у него не менялись годами. До какого-то момента его спасали внешние поступления, но…

Профессор Улам постучал пальцем по папке с отчетом.

— Кем бы ни был автор этой программы, он явно понимает суть и смысл денег в системе. Он собирается пойти на то, на что, наверное, пошел бы и я — контролируемый рост инфляции для оживления потребительского спроса. И ему один шаг до понимания истинной роли долга в экономике. Так что я бы присмотрелся …

…

— От этого парня можно ждать проблем.

СССР, Ленинград. 21 января 1989 года

Поскольку Натирбофф — один из немногих, кто знал Арлекина лично — был засвечен и больше не мог появляться в СССР — Роберт Гейтс был вынужден вылететь в СССР лично, что само по себе было крайне чреватым делом. Особенно сейчас, когда в Кремле победили сталинисты — хардлайнеры, а главой КГБ был азербайджанский судья, про которого в ЦРУ знали много недоброго. В отличие от интеллектуала Андропова, слушавшего Высоцкого у костра на Кавминводах — этот не остановится перед убийством. Ни перед одним, ни перед многими.

Еще опаснее было лететь без дипломатического паспорта. Конечно, сам по себе диппаспорт мало что дает, в каких-то обстоятельствах он даже вреден — как кровь в воде в месте полном акул. Но тем не менее, он дает хоть какую-то уверенность, что ты не сгниешь в подвалах Лубянки.

Гейтс оформил себе отпуск для медицинского обследования. Вылетел в Даллас, там поменял имя и вылетел в Лос-Анджелес. Там он снова сменил документы — теперь он был неким Александером Бергом, профессором философии. В Голливуде — опытный стилист, который только что освободился от съемок Рэмбо-3 поработал с ним, изменив его внешность настолько, насколько это возможно и показав, как поддерживать ее. Хороший русский Гейтса — Берга был объясним тем, что его прадед был русским, бежавшим от коммунистической тирании. Человек по имени Александр Берг — действительно существовал.

За свои деньги — Гейтс купил тур в Ленинград через Хельсинки. Он не собирался предъявлять расходы в бухгалтерию, потому что у него было подозрение, что в бухгалтерии ЦРУ окопался крот. Только так можно было объяснить многочисленные провалы по самым важным операциям ЦРУ. Крота искала внутренняя контрразведка во главе с Олдриджем Эймсом. На самом деле кротом был сам Эймс, но тогда никто этого не знал.

Уже как Берг — Гейтс перелетел в Вашингтон и там взял билет до Хельсинки с пересадкой во Франкфурте. До Франкфурта — он летел Пан Американ и в пути с сожалением отметил, что компания на последнем издыхании. А ведь когда-то это был крупнейший авиаперевозчик США[52]…

Все проходит…

Во Франкфурте он сознательно ни с кем не вступал в контакт — просто перекусил в ожидании рейса на Хельсинки.

До Хельсинки долетели намного быстрее — в Европе вообще небольшие расстояния. Везла Люфтганза.

Находясь в воздухе, Гейтс думал о Европе. О США и снова о Европе. В американской разведке — было много людей с европейским мышлением, с европейскими корнями. По сути, американцы не подходили для работы в разведке вообще — слишком прямодушны и бесхитростны. Они дважды влезали в Европу, и каждый раз это было во время великой войны. На второй раз остались. К добру ли?

Европейцем стал и он. Вынужденно. Он вообще-то был магистром по русской истории, специализировался на истории Императорской России 18 века, но знавал немало людей, которые интересовались более поздней историей, он лично знал Сюзанну Масси, автора книги «Земля Жар-Птицы», которая консультировала по России самого Рейгана. Он знал Россию как никто в ЦРУ и именно поэтому не обманывался. Россия — это Европа. Со всем ее коварством и долгой памятью.

Она переварила царей, она переварит и большевиков, дай только срок. Вопрос в том, что дальше. Рейган был излишне оптимистичен — СССР никогда не станет другом США и даже партнером. Скорее он опасно сблизится с Европой, где хватает и коммунистов и прочей швали…

Хельсинки — встретил прохладой, ясным, безоблачным небом и большим количеством американских машин на дорогах — здесь к ним питали слабость, как и по всей Скандинавии. Доллары не принимали, он поменял немного в аэропорту. В обменнике были зачем-то русские рубли — какой дурак едет в Россию с рублями?

В Хельсинки — была опорная станция ЦРУ с мощным советским отделом — но туда он и не подумал идти…

На такси он доехал до железнодорожного вокзала — в отличие от Нью-Йорка тут пути были расположены не под землей. В открытом киоске, на котором был нарисован красный пингвин — он купил две упаковки мороженого. Не спеша развернул одну.

— Вкусное мороженое? — спросила выходящая с перрона женщина, тащившая за собой сумку на колесиках.

— Попробуйте — Гейтс протянул вторую порцию.

— Спасибо.

— Привет Кейла…

Вместе они неторопливо пошли на выход.

Кейла была его личным агентом, данных о которой не было ни у кого в ЦРУ. Она была сотрудником финской внешней разведки, работала по СССР. Вместе с работой на свое правительство — она снимала информацию, которую передавал Арлекин, и отправляла дальше. За это — обоим ее сыновьям было предоставлено гражданство США и хорошая работа.

— Но ожидала тебя здесь увидеть.

— Мне пришлось приехать.

— Что-то случилось?

— Ты ничего не замечала в последнее время?

— Нет.

— Арлекин ведет себя как обычно?

— В общем да. Ничего нового.

— Слежка?

Кейла усмехнулась.

— За кем, за мной? Я просто пенсионерка, пытаюсь заработать…

— Что пользуется спросом?

— Да все тоже. Одежда, любая бытовая техника. Сони Вокмен — с руками отрывают.

Кейла была одной из тех, кто работал на границе. В Ленинграде она бывала как минимум два раза в неделю, там сбывала спекулянтам по паре сумок тряпья и несложной электроники зараз, обратно привозила водку, которая здесь была в четыре раза дороже.

— На границе сейчас открыли секонд-хенд. Все кто едет туда — перед границей закупаются там. Три марки здесь — тридцать там.

— Забавно.

— Что именно?

— Они хотят соревноваться с нами, но не могут одеть свой народ…

Подошел трамвай. Они сели — не глядя.

— Меня беспокоит не это — сказала Кейла, усаживаясь на сидение.

— А что?

— Знаешь… я когда езжу туда, имею дело с разными людьми… спекулянтами… перекупщиками. И мне страшно.

— Почему?

— Знаешь… мы по работе имеем дело не с самыми плохими русскими. По крайней мере, у них есть честь, достоинство, мораль. Они верят в свой коммунизм, готовы многое отдать за свою веру, порой и жизнь. А эти…

…

— Мне кажется, у них нет ничего, что есть у нормальных людей. Честь… совесть… верность… у них нет ничего. Они не за и не против коммунизма, им просто плевать. Зато они готовы обворовать любого. Как угодно. На сколько получится.

Гейтс пожал плечами.

— Таких полно на любой азиатской улице.

— Да но — Россия. Россия!

На них оглянулись.

— Я думаю — сказала Кейла — а ведь они все молоды. Рано или поздно они и будут властью у них. И что мы тогда будем делать?

…

Акклиматизация была короткой, уже через два дня — начальник управления ЦРУ сел в поезд «Репин[53]» сообщением Ленинград — Хельсинки — Ленинград. В последний момент — он изменил планы, отказавшись от поездки на автобусе, потому что почувствовал что-то неладное.

Пограничной станцией была Вайниккала. Финские егеря прошли, ничего не проверяя, затем в вагон зашли советские пограничники. Гейтс знал, что они были из КГБ — в СССР пограничная охрана подчиняется КГБ, и в отличие от других стран — следит не за тем, чтобы в страну не проникли посторонние — а за тем, чтобы из нее не бежали свои же граждане.

Откатилась дверь купе, зашел пограничник. Он был молод.

— Документы, вещи к досмотру — сказал он на русском.

Гейтс предъявил паспорт, достал два чемодана. Они были полны — но без нарушений, ровно столько, сколько и можно провозить. Пограничник без интереса пошевелил сложенную одежду, подвинул в сторону блок Мальборо.

— Вещи, подлежащие обложению пошлиной, везете?

— Нет.

— Это все ваше?

— Да.

Пограничник без интереса пошевелил три куртки…. понятно, что человеку не нужны три куртки. Но большинство везли именно так.

— Добро пожаловать в СССР.

— Спасибо.

Пограничник, уже собиравшийся уходить остановился.

— Хорошо по-русски говорите. Совсем без акцента.

— Мой прадед уехал в Америку из Белоруссии.

Пограничник явно не знал, как отреагировать, сказал нейтральное.

— Добро пожаловать в СССР.

Когда пограничник ушел — Гейтс выругал себя — не всегда и не везде следует демонстрировать свое знание русского. Все-таки оперативного опыта у него не хватает, а тот, что был — растерян за время сидения в кабинетах.

Но передоверить кому-то другому контакт с Арлекином — он не мог. Особенно с учетом того, что замолчали агенты в Советском союзе…

…

Когда поезд грохотал по рельсам питерских пригородных станций — Гейтс в который раз задумался над тем, а что это значит — быть русским.

Как начальник управления ЦРУ — он имел доступ к самым секретным исследованиям СССР, проведенным по заказу ЦРУ и Министерства обороны. Он смотрел записи бесед с перебежчиками и просто с советскими людьми. Исследования показывали, что русские на удивление мало отличаются от американцев. Как и американцы — они любят свои семьи, ориентированы на успех, готовы зарабатывать и в основном скептически относятся к властям. Что касается США, это было неудивительно — после Уотергейта, после всего позора семидесятых только дурак будет верить, что говорят в Вашингтоне. Но русские…

Они же идеологически накачаны. Так? Или нет?

Если нет, то почему они подчиняются власти, которая не дает им жить, слушать что они хотят, говорить что они хотят, заниматься бизнесом. Почему они не нуждаются в свободе?

Он лично слышал, как Рональд Рейган после совещания по СССР сказал — ребята, а ведь когда-то они были похожи на нас. Они так же делали бизнес, так же несли деньги в банки, покупали дома. Где сейчас тот Иван с его лавочкой? Гейтс в отличие от других участников совещания знал ответ — этот Иван, как и тысячи, миллионы других Иванов сгинули в мясорубке тоталитарного режима, созданного Джозефом Сталиным. ГУЛАГ. Главное управление лагерей.

Но Джозеф Сталин мертв, а исследования показывают, что русские отнюдь не намерены ждать коммунизма до середины двадцать первого века.

Но и попытку разрядки — они отвергли.

Так что это значит — быть русским?

…

На вокзале — он показал билет и присоединился к организованной иностранной группе. Под присмотром экскурсовода — явно агент КГБ — их посадили в автобус Икарус с надписью Интурист.

Там произошел забавный эпизод — перед тем как автобус тронулся — экскурсовод начала рассказывать о способах мошенничества, жертвами которого могут стать иностранные туристы. Например, вместо рублей им могут дать югославские динары. Предупредила она и о том что обмен валюты с рук незаконный.

Гейтс смотрел в окно — и заметил специфическую публику, крутящуюся на стоянке автобусов. Это фарцовщики — мелкие перепродавцы. Они продают солдатские ушанки, советские рубли, сувениры, иногда иконы. Скупают все, что есть иностранного — даже жевательную резинку.

Может, для Ивана еще не все потеряно.

…

В Интуристе — он за час нашел в своем номере пять подслушивающих устройств. С ними он ничего делать не стал — пусть слушают, что хотят…

…

Вечером Гейтс пошел пообедать в ресторан.

Советский ресторан — это совсем не то же самое, что ресторан американский. Начнем с того, что в советский ресторан клиентов… не пускают. Как кстати и в гостиницы. Любой американский ресторатор рехнулся бы, услышав подобное — но это было так. На дверях стоял швейцар, чаще всего бывший сотрудник милиции, и тех, кто просто захотел посидеть в ресторане не пускал.

Нет, конечно, это не значит, что во все рестораны Советского союза не пускали посетителей. Просто каждому — свое. Были рабочие столовые — это что-то вроде ресторанов быстрого питания, туда пускали всех. Были кафе — туда не пускали только пьяных, ну и если кафе при гостинице — иногда не пускали тех, кто не прописан в гостинице. Ну и были рестораны — в некоторые не пускали всех, они предназначались для иностранцев, в некоторые — пускали только отдельные категории людей. Например, в Москве был ресторан, куда пускали только писателей.

Почему не пускали? Ну, он как-то раз говорил с эмигрантом, который как раз работал в советском ресторане. Разгадка была простой — на рестораны централизованно выделяли продукты по государственным ценам. Персоналу ресторана было выгодно не обслуживать клиентов, а пускать продукты питания на черный рынок втридорога или уносить домой. Зарплату свою они получат, даже если не обслужат ни одного клиента. По сути, каждый клиент, который покушал в ресторане — не приносил им деньги, а лишал их тех денег, которые они могли бы заработать на продуктах, которые он съел.

Еще одна русская загадка — клиенты тут приносят не прибыли, а убытки.

Но в любой ресторан можно попасть, просто дав взятку швейцару. Сумма может быть разная, от десяти, до пятидесяти и даже ста рублей. Точно так же — если вам понравилась женщина, и вы ей тоже понравились — вам не дадут номер в отеле, только если вы дадите взятку дежурной по этажу.

Гейтс улыбнулся, вспомнив, что ему рассказывал Натирбофф — как то раз он уединился в номере с какой-то советской журналисткой — ее благосклонность удалось купить несколькими банками настоящего кофе. И тут открывается дверь и вваливается какая-то комиссия — как потом оказалось, дружинники проводили какой-то рейд по нравственности. Вламывались в номера и смотрели, кто в них находится, есть ли у них отметка о браке в паспорте. С ними были и люди из Народного контроля, они пытались подловить дежурную по этажу на спекуляции.

Любой американский отельер при виде этого просто бился бы головой об стену…

Но были и перемены. Первая — когда ему принесли меню, он увидел сразу три цены на каждое блюдо — в рублях, в долларах США и почему то во французских франках. Это его так удивило, что он подозвал официанта и уточнил, может ли он расплатиться в долларах. Да, может. Когда такое ввели? С этого года.

Он машинально пересчитал курс. Ну да… примерно наполовину выше. Но это, если не считать проблем с обменом и возможного мошенничества. Вообще, цены не такие высокие, многие американцы предпочли бы оплатить в той валюте, что у них есть.

Интересно… эта неуклюжая попытка русских заработать сильно его заинтересовала.

Еще тут были советские проститутки. Здесь их называли «Интердевочки». Они строили глазки всем, в том числе и ему — но он дал понять, что его это не интересует. Любая могла быть подставой КГБ[54].

Скушав котлету по-киевски, начальник управления ЦРУ пошел спать.

…

Утром — он взял с собой небольшую сумку. Пошел прогуляться по городу, оторвавшись от туристической группы…

…

В Советском Ленинграде были места, где советского не было ничего… или почти ничего. И не одно. Одним из таких мест была Галера.

Это были крытые галереи у Гостиного двора — крупных торговых рядов, когда то принадлежавших русским купцам, а потом конфискованных советской властью. При царе — на этих рядах можно было купить всё, а при большевиках — только то что выкинули в продажу. Выкинули — это внезапно выложили на прилавок, в СССР постоянно можно было купить ограниченное количество вещей, остальное появлялось время от времени и мгновенно раскупалось страждущими. Но теперь — всё и всегда можно было купить на Галере.

Советская власть боролась со спекулянтами — но масштабов происходящего не понимала. Тут рядом во дворах была квартира, там находился комсомольский оперативный отряд, охотящийся на спекулянтов. Иногда происходили драки. Иногда появлялась милиция. Но ничто не могло остановить торг на Галере — пока были иностранцы, и пока был дефицит, Галера продолжала существовать. ЦРУ не имело даже приблизительных оценок оборота только этого рынка — Гейтс знал со слов Кейлы — минимум несколько миллионов американских долларов.

В день.

Схема была простой. В пятницу финны ехали в Советский союз напиваться — в Финляндии водка стоила намного дороже. Зная местные реалии — они заходили в секонд-хенды, и скупали за гроши всю одежду и обувь, что там была, понимая, что при тотальном советском дефиците — продадут купленное в пять, а то и десять раз дороже. В Ленинграде их встречали спекулянты, которые выкупали у них вещи и продавали водку. У русских ценилась водка с зеленой этикеткой — ее можно было свободно достать только здесь. И в любом количестве.

Но это был только один канал. В странах Восточного блока можно было купить неплохую одежду и обувь, которые почему то не производила советская промышленность. Местные спекулянты — подкупали моряков и дальнобойщиков, давали им суммы денег — а они в своих странах покупали оптом и везли сюда. Почему нельзя этого было делать государству — ЦРУ тоже не понимало. Но факт оставался фактом.

Ну и третье — это те советские граждане, которым доверили выехать за границу. Оказавшись на капиталистическом Западе, который они должны ненавидеть — они первым делом бежали в магазин и скупали все, что могло пользоваться спросом в СССР. Доллары на рубли они незаконно меняли на Галере, а вернувшись — перепродавали купленное спекулянтам[55].

Итак, все эти товарно-денежные потоки в конечном итоге сливались сюда, в эти крытые галереи — и превращались в один гигантский нелегальный базар. Примерно как в черном районе Нью-Йорка. Только там продавали наворованное, и последнее от нищеты — а тут покупали себе обновки богатые люди, которые могли потратить на пару обуви жалование советского инженера за три — четыре недели.

Конечно, кого-то арестовывали и предавали суду, а кого-то избивали и отбирали товар комсомольцы из оперативного отряда. Но факт был в том, что все люди, приходящие сюда, и продавцы и покупатели — уже не были в полной мере советскими людьми.

Только власть этого не понимала.

И еще Галера была первым звеном запутанной процедуры контакта с Арлекином. Сам Гейтс не знал всего до конца. Кроме того, что он должен тут засветиться.

Первое что тут бросалось в глаза — люди одеты совсем не так. Советский человек одет просто, даже примитивно — никаких брендов. Тут — царили кожаные куртки, болонья, джинса, черные очки… На многих не было ничего советского.

Движения нервные. Дерганые. Постоянный взгляд за спину, по сторонам — нет ли полиции или комсомольцев.

У многих пакеты — товар.

Кто-то просто прогуливается — для многих Галера — это жизнь.

Есть подростки — пришли посмотреть, втянуться.

Гейтса заметили сразу — иностранца тут секли моментально. Но сразу не подошли — рыба на приманку не бросается. Гейтс прогуливался с полчаса, смотря по сторонам, когда, наконец, к нему подошел тип с длинными волосами и в черных очках.

— Есть на продажу?

For sale. Оттого их называли фарцовщики.

Гейтс кивнул.

— Отойдем.

Патлатый пошел в сторону дворов, Гейтс пошел за ним. Если его сейчас ограбят, это самое оно.

Он заметил еще одного — держится чуть в стороне, но точно с ним.

Они зашли в какой-то двор — старый, ленинградский. Засыпанный темным от грязи снегом. Какая-то женщина — бабушка — проходя мимо, буркнула.

— Стыда нет.

— Помолчала бы мамаша, — ответил патлатый, и добавил: — Отойдем подальше.

За двором был еще один двор. Пара машин. Снег, грязь. Скамейки бледно-синего цвета.

— Давай, здесь. Что у тебя есть?

Гейтс вжикнул молнией.

— Костюмы.

Патлатый с довольным видом без спроса полез в сумку, достал один.

— Пять букв, первая Л. То, что любят все в Советском союзе. Думаешь, Ленин?

— Я не знаю.

Патлатый прилично говорил по-английски.

— Так… молния вроде норм… клепки тоже. Швы… тоже. Что хочешь за один?

— Полторы.

Патлатый расхохотался.

— Ты где такие цены видел? Триста дам.

— Я знаю цены. Полторы.

…

— Ты за две продашь.

Патлатый покачал головой.

— Таких цен нет. Даю четыреста.

— Тысячу триста.

— Сколько у тебя?

— Два.

Патлатый прищурился.

— А ты кто? Первый раз тебя видим.

— Я американец. Приехал в Хельсинки работать.

— Еще что-то будешь возить?

— Если договоримся.

— Тогда шестьсот. Извини, больше не дам. Или сам продавай. Я серьезно.

Гейтс подумав, кивнул.

— Сделка.

Фарцовщик сноровисто, постоянно оглядываясь по сторонам, отсчитал нужную сумму. Переправил джинсы себе в пакет.

— Если будет еще, приходи. Меня Гена Малый зовут, запомнил?

— Да. А почему так дешево?

…

— Я знаю человека, он в СССР был, говорит, по тысяче уходили штаны.

Патлатый сплюнул.

— То раньше. А сейчас сделали какую-то торговую фирму, они по закону вроде возят. Торговля почтой, с немцами что ли. Цены упали.

Патлатый выругался.

— Ты вовремя сдал. Может, завтра и по четыреста не сдашь.

Даже так…

— Икру не надо? Недорого отдам.

— Благодарю, нет.

Гейтс знал, что икру с рук в СССР покупать нельзя. Могут обмануть как угодно. Есть даже мошенники, которые красят кашу черной краской.

Патлатый быстро пошел обратно, Гейтс проводил его взглядом. Он не знал, как именно — но первый контакт с Арлекином был установлен. Каким-то образом Арлекин узнает о том, что он приехал.

…

Обратно он возвращался пешком. Заметил вывеску кафе — это что-то вроде ресторана быстрого питания в СССР, зашел и заказал себе местную выпечку. Оказалось вкусно…

Мысли все время возвращались к Арлекину. Кто же он такой? ЦРУ пыталось его прощупать, но данные выходили противоречивые. Он имел доступ к данным по экономике, довольно трезво оценивал обстановку. И одновременно он имел доступ к военным секретам высшего уровня. Но ЦРУ по косвенным признакам заключило, что Арлекин сам не совсем понимал, что продает.

Тогда как он находит информацию?

Арлекин был инициативником, он вышел на Натирбоффа, когда тот был в командировке в Ленинграде. Просто подсунул конверт в номер — в конверте была информация стратегической важности. Хорошо, Натирбофф рискнул, не выбросил конверт, как должен был бы — вдруг провокация?

…

Арлекин единственный из советских агентов получал гонорар не в рублях, а в долларах — всем остальным приходилось искать рубли. Когда в самом начале работы курирующий офицер — им был сам Натирбофф — заговорило возможности эвакуации его и его семьи из СССР — Арлекин дал понять, что его это не интересует.

Но почему?

Аналитики Пентагона, которым дали часть данных, сделали вывод: Арлекин — офицер в чине не ниже полковника Генерального штаба с высоким допуском к стратегической информации. Но когда ЦРУшники попытались его проверить, задав специфический вопрос — Арлекин потребовал разъяснений. Выходило, что он не знал банальных военных терминов.

Тогда кто он?

Какое отношение он имеет к мелким советским спекулянтам?

Почему он не стремится покинуть страну?

Откуда берет информацию, которую продает?

Вопросы, на которые нет ответов.

…

До вечера Гейтс гулял по городу. Замерз. Деньги он потратил так, как и должен был их потратить иностранец — купил в ювелирном несколько наборов серебряной и мельхиоровой посуды и несколько наборов сувенирных монет.

Слежки он не обнаружил.

Вечером — к нему попробовала подкатиться проститутка. Он отправил ее подальше, опасаясь, что это ласточка из КГБ.

А если и не ласточка — связываться не хотелось.

…

Как в СССР можно было получить несколько десятков тысяч долларов наличными?

Это там, в Нью-Йорке можно просто купить тревел-чеки и ехать, куда надо. Здесь не все так просто — и наличную валюту не ввезешь, и чеки тебе никто не обналичит.

Оставалось только одно.

В Нью-Йорке — люди из ЦРУ встретились с представителями еврейской диаспоры в СССР. И заключили соглашение. ЦРУ выкупает ликвидные ценности там, на родине — а здесь платит твердой валютой.

Таким образом, каждый отъезжающий еврей пополнял кассу ЦРУ. Гарантом в этой сделке был посредник — израильское агентство Натив. Со стороны американцев — поощрением было то, что каждый еврей, который жертвовал там свои средства на помощь ЦРУ — здесь получал не только возмещение, но и статус политического беженца по ускоренной программе.

Самое смешное — все это удавалось проводить по статье «Помощь Израилю» и потому объем оперативных средств был почти неисчерпаем. Правда, НАТИВ не знала всех договоренностей — иначе их бы не устроил тот факт, что евреи едут в Израиль только затем, чтобы сразу же сбежать в США.

С неким Александром (Ави) Ривкиным Гейтс должен был встретиться по предварительной договоренности — встречу организовывала советская сторона, точнее — советско-израильская. Это был один из самых опасных моментов в плане — вся советская еврейская община насквозь просвечивалась агентами КГБ, для которых было просто мечтой поймать какого-то диссидента в компании сотрудника ЦРУ. Это позволило бы пятому (идеология) управлению КГБ раскрыть хотя бы одно реальное дело, поймать хотя бы одного настоящего шпиона — а не изобретать дела с найденным под подушкой томиком Солженицына или антисоветскими разговорами после совместной попойки. С другой стороны, такая поимка Гейтсу мало чем грозила — его выслали бы или обменяли, а пятое управление — никогда не стало бы спрашивать его об Арлекине или чем-то подобном. Диссидент-еврей плюс валюта плюс действующий ЦРУшник — это же мечта для какого-то полковника, мечтающего стать генералом.

В нужный момент — Гейтс вышел из метро — и тут же заметил белую Волгу, которую ему описали. На Волге были обычные номера.

Водитель при его приближении опустил стекло.

— К Ривкину?

— Да.

— Садитесь.

Волга рванула с места. Водитель вел умело, как гонщик. Одна рука на коробке переключения, другая на руле. Ноги работают педалями. Волга — была европейской машиной с коробкой — стиком. Гейтс удивлялся, как европейцы справляются с тремя педалями…

— Не быстро едем?

— Нормально.

Водитель постоянно поглядывал в зеркало заднего вида.

— Шма Израель…

— Не смешно.

Интересно, откуда он? МОССАД или НАТИВ?

— Хвоста нет?

— Пока не вижу. Еще немного покрутимся…

…

Волга лихо свернула в какой-то проулок и остановилась у торца большого и невзрачного бетонного здания стиля комблок. На торце — были нарисованы какие-то краснокожие люди, при виде которых дрожь проходила по телу, и лозунг — «Мы строим коммунизм!».

— Я вас провожу.

Гейтс думал, что они пойдут через основной вход, где почти наверняка будет пропускной режим — но они зашли во двор с машинами и поломанными деревянными ящиками, а в стене там была крашеная масляной краской дверь, которую никто не охранял.

— Голову пригните.

Как и всегда — в СССР строгость закона компенсировалась легкостью его неисполнения.

Они пошли по каком-то коридору. Было темно, над головой нависали трубы, крашены в такой же цвет.

— Куда мы идем?

— К директору.

…

— Он собирается совершить алию.

— Сколько у него?

— Сказал четыреста пятьдесят.

— Неплохо.

— Это еще мало. Если бы был директор института марксизма — ленинизма, у него был бы миллион, не меньше.

— Почему?

— Потому что диссертации по марксизму — ленинизму за деньги пользуются большим спросом. Они нужны начальству. Математические диссертации намного дешевле.

Они прошли темную и узкую лестницу, и вышли на широкую — с первого этажа и выше — для персонала. Сотрудники института не обращали на двоих никакого внимания.

На третьем этаже — они пошли по коридору. Дверь директора отличалась — русские, почему то обожали утеплять двери. Не дверные проемы, а именно сами двери. Эта дверь была обита черным дермантином с фигурными гвоздями.

Табличка. «Директор института Ривкин А.И.»

Пришли.

Секретарь, очевидно, знала — без вопросов открыла дверь в кабинет, а сама прошла к входной — запереть. Водитель остался в приемной, показав глазами — заходите.

Директор института оказался пожилым, невысоким, толстые очки делали его глаза похожими на совиные. Он явно боялся…

— Товарищ Ривкин…

Гейтс понял, что допустил ошибку — нельзя было так обращаться, как будто он из КГБ. Поправился с одобряющей улыбкой.

— Точнее, будущий мистер Ривкин, так?

— Да…, да, а вы простите?

— Вы приготовили?

— Да, да — засуетился еврей — вот, пожалуйста.

Еврей передал через стол большую и старую сумку. Гейтс заглянул внутрь…

— Сколько там?

— Четыреста пятьдесят, как и договаривались.

— Пересчитывать не буду.

— Конечно, конечно…

— До свидания.

Еврей нервно облизал губы.

— Постойте.

— Да?

— Я хотел… спросить…

— Говорите?

— А на той стороне… ну там… квартиры дают?

Господи…

— Если вы устроитесь в один из крупных университетов, вам предоставят жилплощадь или компенсируют деньги на съем. Многие престижные школы так же компенсируют преподавателям расходы на жилье. Но — хорошим преподавателям.

— Я — хороший!

Еврей засуетился.

— Я работаю вот уже сорок лет. И не получил от государства приличной квартиры. Но я хороший преподаватель. Знаете, у меня есть собственное направление в теории математического анализа, только здесь мне не дают его развивать. Но там… я сумею довести его до конца. Это премия Филдса как минимум. Как минимум!

Гейтс смотрел на перебежчика — а он считал его перебежчиком. Очередного. Все они нервничали. Все говорили невпопад. Ни один из них не вызывал доверия.

Но они переправляли их в свою страну, устраивали…

Иногда ему казалось, что его работа, работа КГБ — не более чем зловещий ритуал, она не имеет практической пользы. Может так только казалось. Но сейчас — это чувство опять посетило его.

— Все будет хорошо, господин Ривкин. Там у вас все будет хорошо.

Еврей жалко улыбнулся.

…

Beriozka

Магазин «Березка», который его интересовал, находился на Васильевском острове, он занимал два первых этажа большого, современного, по-советски безвкусного здания. Там можно было купить все что угодно за валюту или за так называемые чеки. Чеки — это такая эрзац-валюта, которая доставалась особо доверенным советским гражданам, чтобы они могли купить иностранные вещи. Например, советские дипломаты получали зарплату именно в чеках.

В ЦРУ была информация, что в Афганистане солдатам и офицерам тоже выдавали чеки, иначе они отказывались идти в бой[56].

На чеках была надпись — продаже и обмену не подлежат. Но их и продавали и обменивали.

В России всегда всем было плевать, что написано. Здесь всегда делали то, что нужно, если конечно государство в лице милиционера или надсмотрщика ГУЛАГа не заглядывало через плечо.

Березка — была почему-то похожа на магазины в странах Леванта… интересная, необычная для СССР архитектура. Рядом с ней — стояли машины, без дела ошивались подозрительные типы, суть которых выдавали импортные куртки и джинсы…

Фарца… фарцовщики.

Гейтс знал, что незаконный бизнес в России контролируют такие вот группировки фарцовщиков и просто так — сюда не зайдешь. Но знал он и то, что фарцовщики по негласной договоренности не нападали на иностранцев и не пытались силой у них отнять деньги или вещи… могли только смошенничать. Это потому, что в СССР преступления против иностранных граждан расследовал КГБ, а фарцовщики вовсе не горели желанием оказаться в его лапах. Ибо у КГБ было досье на всех и каждого — и у фарцовщиков оно не пустовало.

К нему подошел один, что-то буркнул — но Гейтс не проявил ни малейшего интереса к его словам. Толкнув тяжелую дверь — он оказался в вожделенном храме торговли…

Березка… по ассортименту она соответствовала небольшому американскому магазинчику, и конечно же не шла ни в какое сравнение с универмагом Мэйси в Нью-Йорке, в котором было пять этажей и там обычно закупались советские командированные, тратя свою скудную валюту на причащение к американскому идолу потребления[57]. По советским меркам — ассортимент был широчайший… этот магазин был не столько магазином, сколько пунктом выдачи, так как основная торговля велась по каталогам. Большинство советских граждан — никогда не были в Березке и не могли купить то что в ней продавалось.

В магазине была тишина — как в храме. Покупатель был только один — швед или финн.

Гейтс осмотрелся.

— Простите.

— Да?

Продавщица была средних лет, накрашенная.

— Я бы хотел… каталог.

— Пожалуйста…

Он взял отпечатанный на хорошей финской бумаге каталог, пробежался по страницам. По-моему размером он больше стал, чем в прошлый раз…

Улучив момент, он изобразил огрызком карандаша рядом с видеодвойкой Шарп сложную фигуру наподобие птицы…

Положил каталог на стол.

— Извините. Я зайду завтра, примерно в это же время.

…

Когда начальник управления ЦРУ вышел на улицу — то сразу понял, что день перестал быть томным…

На выезде с улицы стояли два милицейских автомобиля. Милиционеры — обыскивали тех из фарцовщиков, которые не успели смыться. Их было мало — большинство все же успело.

Гейтс пошел к автобусной остановке, чтобы не привлечь внимание советских копов.

…

В отеле он порадовался своей предусмотрительности — номер вскрыли и обыскали. Грубо, скорее всего, не КГБ. Искали деньги.

Только их в номере не было…

…

На следующий день — он подошел к тому же месту, примерно в то же самое время. Фарцовщиков было меньше раза в два — видимо, зализывают раны после милицейского рейда. На глаза они старались не попадаться.

За спиной хлопнула дверь.

— Извините!

Он остановился.

— Да?

— Вы искали двойку Шарп?

— Да.

— Могу предложить.

— Новая?

— В коробке.

— Сколько?

Русский спросил бы — почем — но он все же не был автохтонным носителем языка.

— Поговорим. Прошу.

Черная Волга. Модель 24 с квадратными фарами — самая роскошная русская машина, если не считать ЗИЛ. Говорят, русские под нее хотели делать шестицилиндровый двигатель, но не смогли. Примерно как недорогой Шевроле у них.

— Двойка. Она здесь?

— За городом. У вас есть пара часов?

— Да.

— Тогда поехали.

Волга плавно отвалила от тротуара. О том, что это может быть ловушка КГБ — не хотелось даже думать…

…

Ехали в северном направлении.

Советский город сильно отличался от американского тем, что американский город — это высотный центр и долгие кварталы частных домов, а советский — наоборот. Ленинград был похож на Вашингтон — в Вашингтоне тоже запрещено строить здания выше купола Конгресса — и потому высотная застройка начинается за кольцевой, в Джорджтауне. Здесь тоже — быстро проскочили кварталы уродливых новостроек, после чего — пошел пригород со знаменитыми дачами. Когда-то давно здесь проходила граница с финнами, пока в 1939 голу Сталин ее не отодвинул.

Волга свернула на расчищенную трактором проселочную.

…

Советский дачный участок — это три или шесть соток земли, не больше, с дощатым домом и небольшим огородиком. Так как советская торговля не предлагает трудящимся большого разнообразия овощей и фруктов — трудящиеся выращивают их сами. Советское правительство зорко следит за тем чтобы трудящиеся не построили себе слишком большой дом или не вырастили слишком много овощей на продажу.

В СССР владение имуществом подозрительно само по себе…

Этот дачный кооператив — был явно старым. Дома обшиты уже потемневшими от времени досками.

Волга притормозила около одного из домов, который выделялся на фоне остальных. Первый этаж — это гараж, сложенный из хорошего кирпича, на него сверху — взгроможден дом, типичная русская изба, но вместо трех окон — у этого почему-то было только два. Дым из трубы, сугробы в человеческий рост.

— Пойдемте… — водитель открыл дверь Волги. — Поднимайтесь наверх. Там вас ждут…

…

Вот кого Гейтс не ожидал увидеть…

Женщина. Опытный разведчик, он сразу нарисовал ее фотопортрет — лет пятьдесят или около того, надела черные очки и шляпу — но это его не обманет. Одета не в советское — причем полностью. Значит, имеет возможности. Духи тоже не советские — Шанель номер пять. В СССР их не достать, только за валюту.

Он осмотрелся. Типичная советская изба — стены из бревен, на двух из них ковры. Телевизор. Причем не маленький, а обычный. Тоже выдает состоятельность — в СССР и ковры и телевизор являются дефицитом.

Стулья и стол фабричные. Какая-то безвкусная картина на стене.

— Вы принесли?

Голос резковатый, неприятный. Командный.

— Добрый день.

— Я спрашиваю, вы принесли?

— Что я должен был принести? — поинтересовался Гейтс.

— Деньги. Четыреста пятьдесят.

В открытую. Или она дура или ее пишут.

Их пишут.

— Скажем так, у меня при себе такой суммы нет. Давайте, прогуляемся.

— Говорить будем здесь.

Все это отдавало каким-то сюрром и если бы сейчас появилась группа захвата КГБ — он был не удивился, потому что устал удивляться до этого. Он первый раз выходил на личный контакт с Арлекином. И поверить не мог, что Арлекин — вот эта глупая женщина. Особенно с учетом того, какую стратегическую информацию передал Арлекин.

Еще и скандальная. Настоящая тётка, как таких зовут русские.

— Я бы предпочел все же прогуляться. Или просто выйти на воздух.

Женщина после раздумья поднялась с места.

Они спустились вниз по крутой лестнице, с которой можно было запросто упасть. Водитель, который привез Гейтса, сунулся к ним.

— Володя, погуляй!

Кто он ей?..

Женщина повернулась к нему с агрессивным видом.

— Извините, у вас есть радио? — спросил Гейтс — давайте, включим.

Женщина принесла из дома радио на переноске, и включила. «Грюндиг» — не шутки.

— Так вы не принесли деньги? — спросила она — вы же обещали.

— Извините — извинился Гейтс — но сначала мы должны понять, с кем мы имеем дело. Когда был прошлый контакт?

— В ноябре.

— Какого года?

— Прошлого. Зачем вы задаете эти вопросы?

— Что вы передали?

— Две магнитофонные кассеты.

Это была правда. На них двоичным кодом была записана информация с особой электрической печатной машинки, которую передали прошлый раз. У русских еще не было такой технологии и пока можно было не опасаться.

— Хорошо — решился Гейтс — я верю вам. Деньги есть. Вы получите их после разговора. Вы должны передать вот это.

В пакете была водка, конфеты и поздравление. КГБ — если перехватят посылку — будут проверять поздравление. Шифр находился в коробке конфет.

— Я передам. Еще одно — вы говорили о том что можете вывезти нас из страны?

О как!

— Да, это возможно — осторожно ответил Гейтс — у вас какие-то проблемы?

— Нам нужно выехать из страны.

— За вами следят?

Женщина зло посмотрела на него.

— Хорошо — сказал Гейтс — я передам ваше пожелание начальству.

— Я бы хотела узнать… сколько вещей можно будет взять?

Гейтс ушам своим не поверил.

Он знал практику выезда из СССР. Выезжающие назывались «отказники» — они отказывались от советского гражданства. Кто хотел выехать, писал заявление на выезд. Хорошо, если было приглашение — израильские спецслужбы распространяли их тысячами. Заявление рассматривал КГБ и мог отказать без объяснения причин. Через полгода — можно было подавать новое. Если решение приходило положительное — ты должен был отказаться от советского гражданства. Квартиру полагалось сдать, потому что она принадлежала государству. Кроме того, с тебя могли потребовать деньги за обучение, в зависимости от уровня образования. А могли и не потребовать. Высшее образование полученное в МГУ — стоило при выезде семь тысяч рублей. И если ты проходил все круги бюрократического ада — то попадал на самолет, он летел в Варшаву, оттуда в Вену, потом в Рим — транзитом. Через венский лагерь — ехали в Израиль, через римский — в США.

Но сколько вещей можно взять, если тебя нелегально вывозит ЦРУ?

— Боюсь, всего одно носильное место. А может, не будет и этого.

Женщина была явно разочарована.

— Что вы принесли? — вернул ее к жизни Гейтс.

— План развертывания.

— Какой план?

— Я не знаю, военный. Разве не договаривались?!

Гейтс понял, что Натирбофф что-то либо не договаривает, либо не знает сам. Он сам серьезно бы обеспокоился, будь у него такой связник. Понятно, что баба эта ничего не соображает, что она всего лишь передаточное звено. Но она похожа на спекулянтку — человека, который занимается бизнесом, несмотря на то, что в СССР это запрещено. Значит, ее может арестовать в любой момент милиция или даже КГБ. Кто знает, что она будет говорить и не захочет ли облегчить свою участь.

Странно, странно все это…

— Да, договаривались.

Сумка с деньгами и всем прочим перекочевала в одни руки, небольшой пакет — в другие. Гейтс заглянул — там были коробки из-под таблеток. Внутрь он заглядывать не стал, не стал оставлять своих отпечатков.

— Хорошо. Вот что нас заинтересовало бы теперь…

…

Полученные разведданные — Гейтс сбросил на тайник на Васильевском острове. Их будут вывозить другие люди и в другое время, та же Кайла заберет. О том, чтобы самому вывозить — не могло быть и речи — слишком опасно.

…

На выходе со двора, где был тайник, начальника советского управления ЦРУ окружили. Гейтс приготовился к самому худшему…

— Поносил? Дай другим поносить…

Как оказалось, местных хулиганов интересовала лишь его ветровка, явно импортная. Скорее всего, они знали, что иностранец вряд ли побежит в милицию.

Хельсинки, Финляндия. 23 января 1989 года

Обратно — Роберт Гейтс поехал автобусом вместе с группой нетрезвых финнов — они стонали и ругались в дороге, а некоторые лежали молча. В Финляндии были крайне высокие налоги на алкоголь, и потому получили распространение алкогольные туры — вечером в пятницу финны выезжали в Ленинград, там напивались до бесчувствия и в воскресение вечером возвращались к себе в Хельсинки. А чтобы оплатить такие туры, финны покупали дешевые вещи из секонд-хенда, чтобы на той стороне продать их втридорога или обменять на «Столичную». По дороге он убедился, что поступил правильно — советский пограничник лишь поморщился от амбре, пролистал заранее собранные водителем паспорта и махнул рукой…

…

Ночь с воскресения на понедельник Гейтс провел в отеле Кемпински. Утром — вместе с сотрудниками посольства отправился встречать спецрейс…

Финляндия — не была членом НАТО, после второй мировой войны — была достигнута договоренность о демилитаризации. Тем не менее — после прихода к власти в Москве неосталинистов — Финляндия ощутимо обеспокоилась и начала предпринимать необъявляемые, но значимые меры для усиления собственной защиты. В частности — на смену устаревшим советским МИГ закупались американские самолеты, причем финны выбрали не F16, а сухопутный вариант палубного F18. Было заключено так же соглашение с соседней нейтральной Швецией о совместных действиях. Швеция — сама, несмотря на нейтральность, усиливала свою армию, производила многие виды вооружения, в том числе и боевые самолеты и снова задумывалась о создании шведской атомной бомбы[58].

Сейчас — они стояли на базе финских ВВС Утти и ждали самолет. Гейтс щурился от невысокого, но яркого летнего северного солнца…

Длинный как колбаса транспортник С141, принадлежащий к Стратегическому авиационному командованию — с первого раза зашел на посадку, побежал по длинной, на две тысячи метров полосе. Экипажу было не привыкать — они были приписаны к Западному Берлину, сколько раз летали в загруженном небе германской столицы…

…

Мюрат Натирбофф — вышел из самолета одним из первых, еще и улыбаясь, сукин сын. Прилетевшие с ним немногословные парни — начали выгружать свое тяжелое снаряжение на бетонку.

— Как долетел? — спросил Гейтс.

— Пару раз сблевал, а так все нормально.

Они обнялись, Гейтс шепнул на ухо.

— Соврал про Арлекина, сукин ты сын…

…

У них в посольстве были только что поступившие Бьюик-Электра-225, один из них — использовался местной станцией ЦРУ для дел, которые не имели особой секретности. Шикарная машина, у них были такие окошечки по бокам — если восемь цилиндров, то восемь, если шесть — то шесть, по три или четыре с каждой стороны. Цвет «полуночный черный» и верх, обтянутый кожей. Следом — шел Форд Эконолайн с вооруженными морскими пехотинцами из посольства. Ехать до Хельсинки было недолго, база была совсем рядом.

В машине — Гейтс поднял стекло между сидениями, машина была такой большой, что оно тут было. Сразу стало тише.

— Что ты хочешь знать? — Натирбофф закурил сигарету.

— Для начала, вся эта ерунда про Арлекина. Ты вообще знаешь, кто он такой?

Натирбофф покачал головой.

— То есть ты солгал.

— Кому?

…

— Я не внес Арлекина в список агентов, верно?

— Ты солгал мне.

Натирбофф отрицательно покачал головой.

— Я тебе не лгал…

…

Примерно в ста метрах от американских автомобилей — в автомобильном потоке держался мотоциклист, его лица не было видно из-за глухого шлема. Его звали Антонио, и он прикидывал, как половчее прикрепить самодельную бомбу к американской машине…

Антонио Санчес был из Никарагуа, страны, которой с 1936 года непрерывно правила династия Сомоса. Генерал Анастасио Сомоса сначала присоединился к национально-освободительному движению, а потом предательски убил его лидера, Аугусто Сезара Сандино и сам стал диктатором. Потом он передал трон своему сыну Луису, но тот был болен и в конечном итоге передал трон своему брату, тоже Анастасио, по прозвищу Тачито, что значило — мусорная свалка. Тачито не стеснялся и в словах ни в действиях — например, он предлагал посещающим страну высокопоставленным американцам взятки, а с оппозицией поступал просто и грубо. Например, дом одного из лидеров оппозиции обстрелял танк. Это, кстати, именно про Тачито было сказано — он сукин сын, но он наш сукин сын.

В 1978 г. убийство редактора крупнейшей оппозиционной газеты Педро Хоакина Чаморро вызвало небывалые в стране митинги и обострение партизанской войны в сельских районах, которая шла с 1962 года. В США у власти была администрация Джимми Картера, который провозгласил своим кредо политическую благопристойность. США отказались каким-либо образом поддерживать одиозный режим. В 1979 году — диктатор выкопал из земли гробы с умершими членами своей семьи, прихватил деньги, какие у него были (его состояние оценивалось в миллиард долларов, и это по тем временам было очень много) — и дал деру. Войска Сандинистского Фронта национального освобождения вошли в столицу.

Однако это был не конец, это было только начало. Диктатор скрылся — но остались многочисленные помещики, полицаи, армейские офицеры, которые опасались расправы и не хотели терять нажитое. Они создали свою организацию, называемую Контрас, что значило «Те кто против». В США к власти пришли республиканцы Рональда Рейгана, которые и слышать не хотели об еще одной Кубе, но на сей раз не на острове, а в самой Центральной Америке. Была объявлена стратегия «отбрасывания» коммунизма. И контрас — потекли рекой деньги и оружие, тем более что в США хватал ветеранов Вьетнама, мыкающихся без дела. Кстати именно на Контрас — опробовали схему частного финансирования войн, потому что Конгресс США, контролируемый демократами, принял закон о запрете любой помощи Контрас за счет средств бюджета США. Потом это все выльется в скандал Иран-Контрас — незаконные поставки оборонных компонентов во враждебный Иран и за счет полученных денег — закупка оружия для контрас.

Никарагуа в какой-то мере не повезло, она просто попала в мясорубку глобального противостояния сверхдержав — но расскажите это крестьянам, которым не повезло жить во времена гражданской войны…

Антонио был из крестьянской семьи, они жили недалеко от границы и возделывали свои поля. Однажды к ним из джунглей пришли боевики Контрас — они рассчитывали видимо захватить советских студентов, которые по линии комсомола приехали в Никарагуа помогать убирать урожай. Они опоздали ровно на сутки — с помощью советских урожай убрали быстрее и советские уехали. Когда контрас поняли, что советских нет — они озверели и решили уничтожить крестьян, которые взяли землю помещиков — в назидание другим. А так как у контрас было мало патронов — крестьян зарубили мачете и забили мотыгами.

Антонио наблюдал за всем этим из леса — мать вытолкнула его из окна и приказала бежать в лес. Он не вышел. Его нашли армейские патрули — когда армия пришла в деревню, было уже поздно. Онемевшего подростка — он потерял речь — переправили в Советский союз на лечение.

Советские врачи вылечили Антонио. Осиротевшего — а у него никого не было, — подростка хотели отправить домой, но он категорически отказался уезжать, сказав что хочет стать солдатом. Тогда его переправили в лагерь особого назначения в Крыму, где готовили в основном палестинских партизан — а затем, когда он проявил свои способности — в спецшколу в Ленинграде…

Школа эта — готовила еще боевиков Коминтерна. Сейчас он закончил ее — и это был его выпускной экзамен.

В страну — он проник по подложным документам, какие сумел раздобыть себе сам. Из того что продается в обычном магазине изготовил самодельную бомбу. Угнал мотоцикл — и вот, он был здесь. Американцев он выследил, просто поехав за ними от посольства — и ему было все равно, кто едет в машине. Как и тем контрас, вооруженным американскими автоматами — было все равно, кого из крестьян убить.

Он был просто никарагуанским подростком, потерявшим всю семью. Ему ничего не было жалко на этой земле, ему не за что было держаться, и он ничего не ценил. Наемники американцев — лишили его всего, и теперь он намеревался лишить жизни их.

Держась в автомобильном потоке, он просчитывал варианты. Не может быть и речи о том, чтобы установить устройство на ходу — он не сможет, да и оно, скорее всего не удержится, самодельное. Значит, трасса отпадает. Остается город — выждать момент, пока американская машина остановится на светофоре и сделать свое дело.

…

— Я тебе не лгал…

— Недоговаривать, это тоже лгать.

— Ошибается.

— Какого черта? Ты отправил меня в Ленинград, а теперь выясняется…

— Я тебя не отправлял.

— Твою мать, Майк!

Гейтс назвал Натирбоффа его американизированным именем.

— Что ты хочешь знать?

— Арлекин. Ты видел его хоть раз? Только честно?

— Нет.

— Кто он?

Натирбофф пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Что? И даже не догадываешься?

— Догадываться можно сколько угодно. Есть реальный результат.

— Твою мать! Не тебе объяснять, что такое оценка?! Она включает в себя оценку источника. Если каждый добывающий офицер будет лгать…

— Может так будет лучше.

— О чем это ты?

— О том. Мы слепы как кроты. Агенты замолчали. Мы ничего не получаем из СССР уже давно.

— Постой, так ты хотел проверить…

Натирбофф погасил сигарету.

— Ты же здесь.

— Мать твою, да ты спятил!

— Я не спятил. У нас крот, Боб. В твоем управлении или где-то еще — значения не имеет. Но у нас крот. Русские понятия не знают об Арлекине именно потому, что его нет ни в каких наших документах. И они сейчас спокойны как слоны. А знаешь, почему?

…

— Потому что они уверены, что знают все источники, и других нет. Крот где-то на самом верху.

Натирбофф закурил новую.

— Помнишь, кое-кто интересовался Арлекином?

— Постой… ты чего?

— Гас Хэтэуей. Помощник директора по особым поручениям. Какого черта ему понадобилось спрашивать об Арлекине?

— Англичане… постой, это слишком.

— Почему?

…

— Хэтэуей бывший начальник станции в Москве. Специальный помощник Директора! Он занимает такое положение, что может получить информацию о любом нашем источнике. Любом!

— Нет…

— Да. И еще. Как насчет того пожара в посольстве?

— Нет…

— Да, Боб. От этой истории несет за километр. В посольстве начинается пожар. С чего? Может, кто-то спичками баловался?

…

— Точная причина пожара до сих пор неизвестна. Но начался он именно в помещениях нашей станции. Совершенно секретные документы разлетелись по всей Москве. Потом появились русские КГБшники, переодетые в пожарных — и наш герой Гас, который героически начал бить морды пожарным. Он ведь после этого — пошел вверх, получил, мать его, медаль за выполнение долга в условиях, опасных для жизни. Как же — начистил морды русским! Но пока он бил морды одним русским — другие в это время собирали документы на улице. И никто не задал вопроса — а как получилось так, что он появился там первым[59].

…

— Мне этот герой никогда не нравился.

Гейтс тяжело вздохнул.

— Может, русские того и хотят чтобы мы кидались друг на друга.

— Русские хотят, чтобы мы не задавали вопросов. После того как уволен Энглтон — никто и не задает.

— Энглтон параноик. Он причинил вреда больше чем любой крот.

— Возможно. Хэтэуей сейчас в Англии. Что он там делает? Может там завелся еще один Ким Филби?

…

— А до Москвы он работал в Латинской Америке. Я интересовался — информация о его подвигах в основном липа. Он мало что сделал.

— Ладно, хватит.

— От тебя зависит, пускать информацию по Арлекину в доступ или нет. Если пустим — думаю, скоро замолчит и Арлекин.

— Ладно, я понял.

Машина въезжала в Хельсинки, по обе стороны дороги уже были дома.

— Почему ты так защищаешь Арлекина?

— Ее стоит защищать.

— Ее? Погоди… это женщина?

— Ну, конечно.

— Но она не может быть Арлекином!

— Я знаю.

— Значит, Арлекин тот кто ее знает.

— Скорее всего.

— Ты не пытался установить?

— А как? Меня вышвырнули из страны. А когда я вернулся в Лэнгли… начать выяснять — значит, дать понять, что у меня кто-то есть.

— Значит, это все вслепую?

Натирбофф развел руками.

— Ну, конечно. Ну ты и сукин сын.

— Извини. Но сейчас чем меньше знающих, тем лучше.

— Надо установить Арлекина.

— Как? Так ты только внимание привлечешь.

— Мы не можем работать вслепую.

— Почему? Работаем же.

— Ты не понял. Эта женщина… она интересовалась возможностью эвакуации.

— Да? Ты не говорил.

— Вот сейчас говорю.

— И вообще она не вызывает доверия.

— Почему?

— Она явная спекулянтка. Ее в любой момент арестовать могут.

— Погоди. Какая спекулянтка?

— Та женщина. У нее на лице написано — спекулянтка.

— Этого быть не может. Погоди… как выглядела та женщина, с которой ты встретился?

— Лет шестьдесят…

— Но это не она. Моей должно быть сорок…

Оба ЦРУшника замолчали.

— Как такое может быть?

— Может она провалилась?

— Почему тогда тебя выпустили из страны?

— А смысл брать?

…

— Если бы ее взяли, подсунули бы кого-то похожего. Не похоже на подставу.

— Надо нарисовать ее.

— Да, фоторобот.

Их Бьюик остановился перед светофором — и в этот момент приглушенно взревел мотоциклетный двигатель. Его не смогли приглушить даже стекла и корпус Бьюика. Гейтс, который и так был на нервах, из-за выяснившегося по Арлекину — успел увидеть глухой мотоциклетный шлем и яркую куртку — мотоциклист остановился прямо рядом с ними. Через секунду — он сорвался с места, рванул на красный — и под возмущенный аккомпанемент гудков исчез в переплетении старых улиц Хельсинки как адский призрак.

Гейтс все понял.

— Из машины!

— Что?

— Давай! Туда!

…

— Быстрее! Из машины!

Натирбофф сидел справа, ему удалось открыть дверь — и он вывалился прямо на тротуар, а за ним — не на свою сторону машины полез Роберт Гейтс. Он в любой момент ждал рвущего тело взрыва — но его не было, он упал на брусчатку и на матерящегося на всех языках Натирбоффа. Со стороны Эконолайна — бежали морские пехотинцы, вооруженные пистолетами и автоматами.

— Назад, назад, сэр!

— Оставьте!

— Надо уходить!

Взрыва не было. Недовольно гудели финские машины…

…

Появившаяся финская полиция перекрыла улицу. Вызвали спецкоманду по обезвреживанию бомб.

Ни Натирбофф, ни Гейтс не остались на месте — морские пехотинцы отвезли их в посольство на Итальянской улице, само посольство закрыли, меры безопасности усилили.

Под вечер — появился Глен Адамс, начальник станции. Вид у него был невеселый.

— Устройство удалось обезвредить, — сказал он, наливая себе кофе из автомата. — Вам крупно повезло. Эта штука могла разорвать вас на части.

— То есть, это не муляж? — привстал Натирбофф.

— Похоже, что нет, — развел руками Адамс, — я говорил с полицейскими. Что-то мощное.

— Почему она не взорвалась?

— Понятия не имею. Взрывотехники забрали ее, будут работать. Похоже самодельная. Но нам надо что-то придумать и как можно скорее. Финны начали задавать вопросы, после той истории с перестрелкой на границе они и так нас едва терпят. Они уже прислали послу вызов в МИД.

— Почему бы им просто не совать нос не в свое дело?

— Увы, это их дело.

— Они на нашей стороне или на их? — спросил Натирбофф.

— Они на своей — ответил Адамс — через несколько лет эта страна станет очень богатой. После того как Рейган ввел санкции против СССР — они взяли на себя роль закупщика для всей страны Советов. Они покупают то, что нужно им, наценяют триста процентов и перепродают. Просто великолепный бизнес. И еще — большая часть элитных товаров и продуктов для специальных распределителей — тоже закупается здесь. Калинка — Штокманн — слышали? Там даже продавцы говорят по-русски.

— Тогда почему бы им не быть немного благодарными нам?

— Они никогда не будут нам благодарны. Мы для них чужие.

— А русские?

— Русские тоже. Но они знают, что русские могут напасть. А мы — нет.

…

— Так что — надо придумать что-то правдоподобное. И еще. Информация о критическом инциденте ушла во Франкфурт. Сюда должна прибыть группа для разбора ситуации и оценки ущерба. Во главе группы — Гэс Хэтэуей, помощник директора. Он был в Лондоне, ближе всех из старших офицеров.

Натирбофф и Гейтс мрачно переглянулись.

…

Вечером — Гейтс позвал Натирбоффа выпить. Теперь вместе с ними — постоянно был вооруженный морской пехотинец… правда, он сейчас остался за дверью…

— Итак…

Оказавшись в номере, Гейтс снял пиджак, оставшись в рубашке. Достал из бара водку «Синебрюхофф», разлил по бокалам.

— То, что ты не включил агента в список, не подал рапорт как полагается — это еще победы. Но я думал, ты, по крайней мере, его проверил.

— Я его проверил — огрызнулся Натирбофф.

— Ты что, шутишь?

…

— Сегодня мы чуть не погибли. Ты уверен, что это не связано с Арлекином?

…

— Короче, у нас несколько часов до того, как сюда прилетят Хэтэуей и инквизиторы. Попробуй меня убедить в том, чтобы я был на твоей стороне. Расскажи, как ты нашел Арлекина…

Конец первой части

Примечания

1

Речь идет о полке Дворцовой кавалерии, у них уникальная система званий. В частности вместо звания лейтенант в этом полку есть звание корнет. Все сержанты так же называются иначе.

2

Выборы прошли 11 июня 1987 года, на них консерваторы потеряли 21 место, но сохранили устойчивое большинство в Парламенте. Консерваторы на этих выборах подтвердили контроль над Англией, но почти полностью потеряли Уэльс и часть Шотландии. В Северной Ирландии не было ни одного округа, где победили бы тэтчеристы. Кроме того, консерваторы проиграли часть Лондона.

3

Это правда. Румыния установила очень тесные связи с некоторыми странами Ближнего Востока из-за того что она исчерпала собственные нефтяные месторождения — но у нее остались транспортная инфраструктура и нефтепереработка. Именно наличие школ Андруты Чаушеску сделали бархатную революцию в Румынии очень кровавой — тогда против боевиков выступила армия. Потом сотни, если не тысячи офицеров Секуритаты, в том числе связанные и с подготовкой террористов, — ушли в Югославию и поучаствовали в событиях и там.

4

До 2005 года в ходу были неденоминированные лиры, сейчас это всего три лиры

5

Итальянская экранизация романа А. Платонова «Третий сын», перенесенная на итальянские реалии, в ней снимался и Микеле Плачидо. В 1981 году фильм получил четыре высшие награды итальянского кино.

6

Посольство.

7

Скорее всего, Секу Асегуру — ниндзя. Ниндзя и самураи — это не одно и тоже и ниндзя — никак не продвинутый самурай. Самураи — это средневековая военная аристократия. Ниндзя — это деклассированные крестьяне с северных территорий, потерявшие землю и ставшие наемными убийцами. Ниндзя были наемниками, но они никогда не соглашались убить простого человека — потому люди их никогда не выдавали. Не раз сёгуны пытались полностью истребить ниндзя — но это невозможно. Ниндзя существуют до сих пор, как и их учение.

8

Записка подлинная

9

Универмаг «Лейпциг» — в новом здании в Теплом стане с 1979 года, это филиал ГУМ. Известен тем что в свое время там была построена огромная модель железной дороги, по которой бегали поезда. Отовариваться в «Лейпциге» было шиком, а сам магазин в 80-е стал одной из мекк советского потребления. Существует до сих пор как торговый центр.

10

Отдел виз и регистрации.

11

Евреи.

12

Красная зона — зона где управляет администрация. Черная — где хозяевами зоны являются уголовники.

13

Там находилась одна из контор Внешторгбанка, можно было отовариться долларами и золотом.

14

Центральный орган советских профсоюзов.

15

Статья УК, карающая за предпринимательство, была отменена в рамках частичной либерализации экономики, предполагавшей расширение кооперативной и частной трудовой деятельности. Это не было чем-то новым. При Сталине было немало трудовых артелей и кооперативов, снабжавших страну простым, но нужным товаром. Считалось, что в кооперативе нет эксплуатации, так как кооператоры сами себя эксплуатируют — потому можно. Кооперативы запретил Хрущев и в том числе из-за этого в стране постепенно начался дефицит ширпотреба.

16

Это не совсем так. ПОРП — польская рабочая партия — с 1945 года вела активную и во многом безрезультатную борьбу с католичеством. В этой борьбе поднялся в частности Кароль Войтыла — будущий Иоанн Павел II. Существовал такой город — Гута Сталова, который строился как образцовый коммунистический город с нуля и там не было костёла. Костёл были вынуждены поставить после двадцати лет борьбы. Видимо, в немалой степени сыграла тут роль позиция самой католической церкви, и то что она была лишь частью большого католичества и не пошла на соглашательство с властью.

17

Это на самом деле так, на ГДРовском участке пути состав большую часть пути тянул паровоз. Если в СССР паровозы с железных дорог окончательно ушли в 70-ых — то в ГДР они использовались до конца, а на ж/д объединенной Германии — до конца 90-х. Не верите? Ну вот например запись 1993 года — https://www.youtube.com/watch?v=pqOF257cmkM — паровозы и двухэтажные пригородные вагоны из Герлица. Кстати, иногда в американских фильмах 90-х можно было встретить кадры, как якобы в бывшем СССР на железной дороге работают паровозы. Видимо, американцы увидели это в ГДР и подумали, что и у нас так же.

18

Свитер.

19

Синие номера полагались советским гражданским представителям, которые не являлись дипработниками, но находились на ответственной работе. Например, журналистам

20

Речь про слежку.

21

Однажды в посольстве США случился пожар; наши, не будь дураками – переодели сотрудников Альфы пожарными и отправили тушить. Хатауэй, который тогда был начальником станции ЦРУ – вступил в драку с сотрудниками Альфы, пытаясь не пустить их к документам. Гас Хатауэй был начальником московской станции ЦРУ с 1977 по 1980 год. С 1985 года – начальник управления по борьбе с терроризмом ЦРУ.

22

Действительно первые шаги Горбачёва повторяли Андропова в наведении порядка и борьбе с мафиозными структурами. Например, была развернута борьба с подпольными теплицами на шести сотках, которыми умудрялись кормить города.

23

Исторический факт.

24

В Трегароне в южном Уэльсе был построен комплекс для подготовки армейских и полицейских частей к действиям в Северной Ирландии. Комплекс представляли собой несколько скопированных улиц Белфаста. Занятия велись в максимально приближенной к реальности действительности, включая бутылки с коктейлем Молотова и избиения на допросах. Трабблы – так в просторечье в Великобритании было принято называть события в Северной Ирландии, когда расстрелянная парашютистами демонстрация сепаратистов превратилась в многолетнюю террористическую войну, аналогов которой на Западе в ХХ веке не найти.

25

Этнический черкес. Его брат, Эльмурза Натирбофф – пилот, напарник русского аса 1МВ Бориса Сергиевского. Сам Натирбофф – был сначала заместителем начальника станции в Каире (начальник станции Чарльз Т. Энгелхардт, так же бывший начальник станции в Карачи), затем начальником станции. Вместе с Мати Лохару – стоял у истоков деловых контактов ЦРУ с исламскими экстремистами. Предположительно первый сотрудник ЦРУ, имевший контакт с Осамой бен Ладеном. Неофициальное прозвище «дедушка Аль-Каиды». После падения СССР работал на Джорджа Сороса, помогал налаживать контакты Запада с режимом Дудаева. Через Алекса Гольдфарба, сына Давида Гольдфарба – имеет контакты с сионистами и косвенно причастен к отравлению Литвиненко. Жив до сих пор.

26

Падение цены на нефть было вызвано не заговором Саудов, а огромными объемами дешевой нефти, вброшенной Великобританией на рынок с новых месторождений в Северном море. Этим же, кстати, объясняется и то, как за 20 лет Великобритания стала из «больного человека Европы» одной из самых успешных экономик мира. Конечно, правильную политику Тэтчер тоже нельзя сбрасывать со счетов – деньгами она сумела распорядиться эффективно, не сбросив их на поддержку старых и неэффективных предприятий.

27

Атака на заседание ОПЕК в Вене – после этого теракта Карлос получил выкуп и остался безнаказанным.

28

Песня лоялистов, ее исполнение в Белфасте было поводом для погромов и убийств.

29

Армянская секретная освободительная армия.

30

Министр иностранных дел и тайный конкурент Тэтчер. Тэтчер все свое время на Даунинг-стрит пыталась держать его под контролем, но в конечном итоге не смогла, и именно конфликт с Хау создал базу для ее отставки

Кстати, причины для отставки Тэтчер во многом созвучны с Брекзитом. Ее соперник, барон Хау возглавлял проевропейскую группировку, поводом для конфликта были решения о введении в Великобритании метрической системы и переход на Евро. Тэтчер удалось отстоять дюймы и фунты, но ценой этого стала ее отставка. Так что Брекзит – это не случайность; Великобритания все-таки ментально не Европа и не готова ей быть.

31

Баронесса Дафна Парк, легенда британской разведки. Работала в Ханое, Москве, Улан-Баторе, Браззавиле. Вероятно, организовала убийство Патриса Лумумбы. Многолетний начальник станции в Ханое, Северный Вьетнам, во время Вьетнамской войны. Умерла в 2010 году в возрасте 88 лет.

32

Тонкий нюанс, который мало кто понимает. Южный немец имеет с австрийцем намного больше общего, чем с жителем севера, и раскол происходит по религии – на севере живут протестанты, на юге католики. Бисмарк в свое время сказал: «Конечно, можно присоединить Австрию к Германии, но что нам делать с двенадцатью миллионами католиков?»

33

Венгерская тушеная с овощами свинина.

34

Местная водка, стоила примерно на 20% дешевле русской.

35

Началом бойни многие историки считают убийства ирландских активистов Матильды Гулд, Джона Скаллиона и Питера Уорда членами Добровольческих сил Ольстера (лоялистов). Вместе с нападением на мосту Бернтоллет, а так же «Кровавым воскресением» – расстрелом демонстрации 30 января 1972 года британскими парашютистами – это считается теми вехами, которые привели к тридцатилетнему массовому насилию. При этом, все три события – являются нападением лоялистов на ирландцев, а не наоборот. Временная ИРА потому и стала такой массовой и пользующейся поддержкой, потому что многие считали ее необходимым злом для защиты католической общины от атак лоялистов

36

Такие стены существуют и поныне. Они были построены по городам с целью разделить протестантские и католические районы. Сейчас большую часть времени двери в этих стенах открыты – но сами стены не демонтируют.

37

Секретная армейская группа, действовавшая в Белфасте. Занималась агентурной работой, в отличие от военной разведки, делала ставку на ушедших в запас офицеров средних лет, которые не выделяются на улице.

38

Тут надо сказать, что Великобритания своих не бросала. Так например один солдат получил за убийство гражданских пожизненное, но отсидел только два года

39

Самое страшное преступление Харриса и его воздушной армии – это полное сожжение Дрездена. Немцы, кстати, были шокированы, когда советские солдаты, занявшие город, узнав о произошедшем – тут же возложили цветы к немецкому памятнику погибшим.

40

Это не совсем так, там была Легкая бригада кавалерии, которая комплектовалась только отпрысками самых привилегированных семейств. Во время сражения они пошли в атаку на укрепленный и снабженный артиллерией редут, более половины кавалеристов там погибло. Гибель Легкой бригады вызвала потрясение в Лондоне, Ричард Тениссон написал стихотворение «Атака легкой бригады» ставшее обязательным для изучения и включенное в школьную программу.

41

Это правда. По сути это было неким аналогом нынешних лоукостов и до падения стены пользовалось популярностью.

42

Объект интереса.

43

Немецкое название Влтавы. Для немцев эта река и этот город имели огромное значение, по сути именно в Праге началась современная история борьбы славянства и германства, и именно оттуда проистекает страшная история германского нацизма.

44

30-летняя война началась именно в Праге, 23 мая 1618 года группа протестантских дворян выбросила из окна крепости габсбургских наместников в знак протеста против политики католизации Чехии. Произошедшее привело к страшной общеевропейской войне, которая длилась 30 лет и в некоторых местностях привела к гибели 90 процентов населения. В Чехии погибло практически все чешское дворянство, феномен чешского народа как раз и заключается в том, что он смог состояться как чисто буржуазный народ.

45

Речь о тех семьях англичан, которые вынуждены были вернуться на историческую родину после падения империи.

46

В нашей реальности все произошло намного круче – по дурости наши приняли решение брать всю агентурную сеть, которую выдал им Олдридж Эймс. И взяли. Уйти удалось немногим, вот только этим самым – ценнейшего агента за все время существования разведки в России – поставили под удар. Американцы ничего не предприняли в ответ просто потому, что не смогли поверить, что КГБшники будут действовать столь глупо. Но какие то сомнения у них зародились – и Эймса в конечном итоге разоблачили. В этом мире Алиев, как генерал КГБ понял, что происходит и вовремя остановил операцию по поимке шпионов. Это было сделано для того чтобы защитить Эймса и использовать разоблаченных агентов для дезинформирования противника.

47

Это правда. Первый факт отдыха советских чиновников на Гавайях относится к 1989 году.

48

Это Игорь Тальков. Бывший подъесаул.

49

По сути так оно и вышло. Никто почему то не задумывается, что Горбачев объявил о своем уходе после того как Россия и другие республики полностью перестали финансировать центр. Горбачев упустил контроль над налогами и оказался без денег. По факту СССР не мог существовать, потому что не из чего было платить зарплаты его чиновникам.

50

Это не шутки. Существовал план Ленинград-90, предусматривающий создание 16-ой союзной республики с Ленинградом во главе. Или 17-ой, учитывая то, что готовилось повышение статуса Якутии с АССР до ССР. Сложно сейчас предполагать, к чему это могло привести. Причины – предполагались чисто экономические. Просто в статусе союзной республики – проще участвовать в принятии решений на уровне центра и получать трансферты

Сложно сказать, к чему бы это привело. Появление ССР со столицей в Ленинграде неизбежно означало формирование параллельной русской элиты. Которая рано или поздно как и любая другая местная элита задумалась бы о власти. И мы могли бы иметь развал страны и на этом уровне.

С другой стороны – это парадоксально могло сохранить СССР. Московская элита так легко сдала СССР потому что точно знала, что места сохранит – формировались органы власти новой России – в той же Москве. Если бы они знали, что есть конкурирующая элита и что они потеряют места, – может, вели бы себя иначе.

Наконец, формирование Ленинградской (Русской) ССР – могло бы привести к тому, что у русских со временем появился бы национальный проект, которого у нас по факту нет и поныне, а есть эрзац.

51

Профессор Стефан Улам – один из членов Львовской математической школы, внёс большой вклад в развитие математических методов, доказал множество теорем, предложил вычислительный метод Монте-Карло, выдвинул теорию ядерного ракетного двигателя. Также им сформулирована теорема Борсука – Улама. Совместно с Энрико Ферми, Джоном Паста и Мэри Цингу сформулировал парадокс в теории хаоса, сейчас называемый парадокс Ферми – Паста – Улама – Цингу. В теории чисел известна скатерть Улама.

Профессор Стефан Банах – гений от математики, в 24 года, стал доктором физико-математических наук. Один из основателей функционального анализа. Умер в 1945 году, перед смертью Сталин предлагал ему пост главы Польши.

52

Пан Ам обанкротилась в январе 1991 года.

53

Сейчас «Лев Толстой».

54

В нашем мире фильм «Интердевочка» был снят в 1989 году по книге, изданной в 1988 году. В 1990 году в Москве при анонимном опросе каждая десятая московская старшеклассница сказала что хотела бы стать путаной.

55

Практически все спекулянты на Галере были и мошенниками – вместо водки продавали воду, вместо икры – крашеную кашу, вместо рублей – динары (дыни). Но надо понимать, почему так происходило. В советском УК была уникальная ситуация – за спекуляцию была расстрельная статья, а за мошенничество без отягчающих – даже без лишения свободы. Потому если ты продавал честно, ты был спекулянтом, а если кидал – то это уже шло как мошенничество. Думаю, именно тут следует искать корни массовой нечестности российского бизнеса, особенно в девяностые.

56

Это не совсем так. Действительно, в Афганистане, как и в других местах, где советские военные исполняли свой интернациональный долг – часть денежного довольствия они получали в чеках. Но это были специальные чеки с полосой, и они имели хождение только на месте. Ценились они намного меньше.

57

Открывшийся в 1902 году универмаг Мэйси с его площадью в 2,5 миллиона квадратных футов был вторым по величине универмагом в США. Там действительно любили закупаться советские командированные, тем более что он был удобно расположен – в центре, хотя обычно американские торговые молы располагались за городом и были рассчитаны на покупателей с машинами.

58

Такой проект действительно был.

59

Про пожар это правда. Кстати, пожарные были переодетыми сотрудниками Альфы и Хэтэуей дрался с альфовцами.

Content

Александр Афанасьев
Под ударом

Пролог. Белфаст, Северная Ирландия. 12 октября 1987 года

Белфаст, Северная Ирландия. 19 октября 1987 года

Истамбул, Турция. 20 ноября 1987 года

Москва, Ходынское поле. Основное здание ГРУ ГШ. 20 июля 1988 года

Подмосковье. Санаторий МИД СССР. 30 июля 1988 года

Япония. Токио. Много лет назад

Подмосковье. Санаторий МИД СССР. 30 июля 1988 года. Продолжение

Москва, Кремль. Заседание особой рабочей группы по подготовке экономической реформы. 30 июля 1988 года

Москва, Кремль. Кабинет Председателя Президиума Верховного совета СССР. 30 июля 1988 года

Москва. Объект АБЦ (архивно-библиотечный центр) КГБ СССР. 30 июля 1988 года

Несколько месяцев спустя. Дрезден. ГДР. 18 февраля 1989 года

За месяц до этого. Лэнгли штат Виргиния. Январь 1989 года

Вашингтон, округ Колумбия. Пенсильвания-авеню, 1600. Белый Дом. Декабрь 1988 года.

Великобритания. Лондон. 15 декабря 1988 года.

Великобритания. Лондон. 16 декабря 1988 года.

Испания, Андалусия. 17 декабря 1988 года.

Вена, Австрия. 20 декабря 1988 года

Любляна, Югославия. 21 декабря 1988 года.

Пригород Берлина. Явка Штази. 22 декабря 1988 года.

Лондон, Великобритания. 24 декабря 1988 года.

Лондон, Великобритания. Тюрьма Уормвуд-Скрабс. Рождество. 25 декабря 1988 года.

Лондон, Великобритания. Тюрьма Уормвуд-Скрабс. 07 января 1989 года

Лондон, Великобритания. 08 января 1989 года.

Западный Берлин — Прага. 10 января 1989 года

Лондон, Великобритания. Казармы герцога Веллингтона. 13 января 1989 года

Прошлое. Великобритания. Трегарон, Южный Уэльс. Лагерь особого назначения. 22 мая 1981 года

Глазго, Шотландия. 05 марта 1982 года

Порт Гамбург, ФРГ. 14 июля 1982 года.

Западный Берлин, ФРГ. Аэропорт Темпельгофф. 30 июля 1982 года

ГДР — Чехословакия. 02 августа 1982 года

СССР, Москва. 11 января 1989 года

США. Гарвардский институт русских исследований. Январь 1989 года.

СССР, Ленинград. 21 января 1989 года

Хельсинки, Финляндия. 23 января 1989 года

Примечания