Чарльз Диккенс

Комната с привидениями

(сборник)

© Перевод. М. Виноградова, 2022

© Перевод. Н. Вольпин, наследники, 2022

© Перевод. Н. Галь, наследники, 2022

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2022

© Перевод. Т. Озерская, наследники, 2022

© Школа перевода Баканова, 2022

© «Издательство АСТ», 2022

* * *

Рождественская песнь в прозе

Святочный рассказ

Строфа первая

Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не приходилось. Свидетельство о его погребении было подписано священником, причетником, хозяином похоронного бюро и старшим могильщиком. Оно было подписано Скруджем. А уж если Скрудж прикладывал к какому-либо документу руку, эта бумага имела на бирже вес.

Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Учтите: я вовсе не утверждаю, будто на собственном опыте убедился, что гвоздь, вбитый в притолоку, как-то особенно мертв, более мертв, чем все другие гвозди. Нет, я лично скорее отдал бы предпочтение гвоздю, вбитому в крышку гроба, как наиболее мертвому предмету изо всех скобяных изделий. Но в этой поговорке сказалась мудрость наших предков, и если бы мой нечестивый язык посмел переиначить ее, вы были бы вправе сказать, что страна наша катится в пропасть. А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз: Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Знал ли об этом Скрудж? Разумеется. Как могло быть иначе? Скрудж и Марли были компаньонами с незапамятных времен. Скрудж был единственным доверенным лицом Марли, его единственным уполномоченным во всех делах, его единственным душеприказчиком, его единственным законным наследником, его единственным другом и единственным человеком, который проводил его на кладбище. И все же Скрудж был не настолько подавлен этим печальным событием, чтобы его деловая хватка могла ему изменить, и день похорон своего друга он отметил заключением весьма выгодной сделки.

Вот я упомянул о похоронах Марли, и это возвращает меня к тому, с чего я начал. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что Марли мертв. Это нужно отчетливо уяснить себе, иначе не будет ничего необычайного в той истории, которую я намерен вам рассказать. Ведь если бы нам не было доподлинно известно, что отец Гамлета скончался еще задолго до начала представления, то его прогулка ветреной ночью по крепостному валу вокруг своего замка едва ли показалась бы нам чем-то сверхъестественным. Во всяком случае, не более сверхъестественным, чем поведение любого пожилого джентльмена, которому пришла блажь прогуляться в полночь в каком-либо не защищенном от ветра месте, ну, скажем, по кладбищу Святого Павла, преследуя при этом единственную цель — поразить и без того расстроенное воображение сына.

Скрудж не вымарал имени Марли на вывеске. Оно красовалось там, над дверью конторы, еще годы спустя: «Скрудж и Марли». Фирма была хорошо известна под этим названием. И какой-нибудь новичок в делах, обращаясь к Скруджу, иногда называл его Скруджем, а иногда — Марли. Скрудж отзывался, как бы его ни окликнули. Ему было безразлично.

Ну и сквалыга же он был, этот Скрудж! Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать… Умел, умел старый греховодник! Это был не человек, а кремень. Да, он был холоден и тверд как кремень, и еще никому ни разу в жизни не удалось высечь из его каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытный, замкнутый, одинокий — он прятался, как устрица в свою раковину. Душевный холод заморозил изнутри старческие черты его лица, заострил крючковатый нос, сморщил кожу на щеках, сковал походку, заставил посинеть губы и покраснеть глаза, сделал ледяным его скрипучий голос. И даже его щетинистый подбородок, редкие волосы и брови, казалось, заиндевели от мороза. Он всюду вносил с собой эту леденящую атмосферу. Присутствие Скруджа замораживало его контору в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на веселых Святках.

Жара или стужа на дворе — Скруджа это беспокоило мало. Никакое тепло не могло его обогреть, и никакой мороз не пробирал. Самый яростный ветер не мог быть злее Скруджа, самая лютая метель не могла быть столь жестока, как он, самый проливной дождь не был так беспощаден. Непогода ничем не могла его пронять. Ливень, град, снег могли похвалиться только одним преимуществом перед Скруджем — они нередко сходили на землю в щедром изобилии, а Скруджу щедрость была неведома.

Никто никогда не останавливал его на улице радостным возгласом: «Милейший Скрудж! Как поживаете? Когда зайдете меня проведать?» Ни один нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни единая душа не попросила его указать дорогу. Казалось, даже собаки, поводыри слепцов, понимали, что он за человек, и, завидев его, спешили утащить хозяина в первый попавшийся подъезд или в подворотню, а потом долго виляли хвостом, как бы говоря: «Да по мне, человек без глаз, как ты, хозяин, куда лучше, чем с дурным глазом».

А вы думаете, это огорчало Скруджа? Да нисколько. Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко.

И вот однажды — и притом не когда-нибудь, а в самый сочельник — старик Скрудж корпел у себя в конторе над счетными книгами. Была холодная, унылая погода, да к тому же еще туман, и Скрудж слышал, как за окном прохожие сновали взад и вперед, громко топая по тротуару, отдуваясь и колотя себя по бокам, чтобы согреться. Городские часы на колокольне только что пробили три, но становилось уже темно, да в тот день и с утра все хмурилось, и огоньки свечей, затеплившихся в окнах соседних контор, ложились багровыми мазками на темную завесу тумана — такую плотную, что, казалось, ее можно пощупать рукой. Туман заползал в каждую щель, просачивался в каждую замочную скважину, и даже в этом тесном дворе дома напротив, едва различимые за густой грязно-седой пеленой, были похожи на призраки. Глядя на клубы тумана, спускавшиеся все ниже и ниже, скрывая от глаз все предметы, можно было подумать, что сама Природа открыла где-то по соседству пивоварню и варит себе пиво к празднику.

Скрудж держал дверь конторы приотворенной, дабы иметь возможность приглядывать за своим клерком, который в темной маленькой каморке, вернее сказать, чуланчике, переписывал бумаги. Если у Скруджа в камине угля было маловато, то у клерка и того меньше, — казалось, там тлеет один-единственный уголек. Но клерк не мог подбросить угля, так как Скрудж держал ящик с углем у себя в комнате, и стоило клерку появиться там с каминным совком, как хозяин начинал выражать опасение, что придется ему расстаться со своим помощником. Поэтому клерк обмотал шею потуже белым шерстяным шарфом и попытался обогреться у свечки, однако, не обладая особенно пылким воображением, и тут потерпел неудачу.

— С наступающим праздником, дядюшка! Желаю вам хорошенько повеселиться на Святках! — раздался жизнерадостный возглас. Это был голос племянника Скруджа. Молодой человек столь стремительно ворвался в контору, что Скрудж не успел поднять голову от бумаг, как племянник уже стоял возле его стола.

— Вздор! — проворчал Скрудж. — Чепуха!

Племянник Скруджа так разогрелся, бодро шагая по морозу, что, казалось, от него пышет жаром как от печки. Щеки у него рдели — прямо любо-дорого смотреть, глаза сверкали, а изо рта валил пар.

— Эти Святки — чепуха, дядюшка? — переспросил племянник. — Верно, я вас не понял!

— Слыхали! — сказал Скрудж. — Повеселиться на Святках! А ты-то по какому праву хочешь веселиться? Какие у тебя основания для веселья? Или тебе кажется, что ты еще недостаточно беден?

— В таком случае, — весело отозвался племянник, — по какому праву вы так мрачно настроены, дядюшка? Какие у вас основания быть угрюмым? Или вам кажется, что вы еще недостаточно богаты?

На это Скрудж, не успев приготовить более вразумительного ответа, повторил свое «вздор» и присовокупил еще «чепуха!».

— Не ворчите, дядюшка, — сказал племянник.

— А что мне прикажешь делать, — возразил Скрудж, — ежели я живу среди таких остолопов, как ты? Веселые Святки! Веселые Святки! Да провались ты со своими Святками! Что такое Святки для таких, как ты? Это значит, что пора платить по счетам, а денег хоть шаром покати. Пора подводить годовой баланс, а у тебя из месяца в месяц никаких прибылей, одни убытки, и хотя к твоему возрасту прибавилась единица, к капиталу не прибавилось ни единого пенни. Да будь моя воля, — негодующе продолжал Скрудж, — я бы такого олуха, который бегает и кричит: «Веселые Святки! Веселые Святки!» — сварил живьем вместе с начинкой для святочного пудинга, а в могилу ему вогнал кол из остролиста.

— Дядюшка! — взмолился племянник.

— Племянник! — отрезал дядюшка. — Справляй свои Святки как знаешь, а мне предоставь справлять их по-своему.

— Справлять! — воскликнул племянник. — Так вы же их никак не справляете!

— Тогда не мешай мне о них забыть. Много проку тебе было от этих Святок! Много проку тебе от них будет!

— Мало ли есть на свете хороших вещей, от которых мне не было проку, — отвечал племянник. — Вот хотя бы и рождественские праздники. Но все равно, помимо благоговения, которое испытываешь перед этим священным словом, и благочестивых воспоминаний, которые неотделимы от него, я всегда ждал этих дней как самых хороших в году. Это радостные дни — дни милосердия, доброты, всепрощения. Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних — даже в неимущих и обездоленных — таких же людей, как они сами, бредущих одной с ними дорогой к могиле, а не какие-то существа иной породы, которым подобает идти другим путем. А посему, дядюшка, хотя это верно, что на Святках у меня еще ни разу не прибавилось ни одной монетки в кармане, я верю, что Рождество приносит мне добро и будет приносить добро, и да здравствует Рождество!

Клерк в своем закутке невольно захлопал в ладоши, но тут же, осознав все неприличие такого поведения, бросился мешать кочергой угли и погасил последнюю худосочную искру…

— Эй, вы! — сказал Скрудж. — Еще один звук, и вы отпразднуете ваши Святки где-нибудь в другом месте. А вы, сэр, — обратился он к племяннику, — вы, я вижу, краснобай. Удивляюсь, почему вы не в парламенте.

— Будет вам гневаться, дядюшка! Наведайтесь к нам завтра и отобедайте у нас.

Скрудж отвечал, что скорее он наведается к… Да, так и сказал, без всякого стеснения, и в заключение добавил еще несколько крепких словечек.

— Да почему же? — вскричал племянник. — Почему?

— А почему ты женился? — спросил Скрудж.

— Влюбился, вот почему.

— Влюбился! — проворчал Скрудж таким тоном, словно услышал еще одну отчаянную нелепость вроде «веселых Святок». — Ну, честь имею!

— Но послушайте, дядюшка, вы же и раньше не жаловали меня своими посещениями, зачем же теперь сваливаете все на мою женитьбу?

— Честь имею! — повторил Скрудж.

— Да я же ничего у вас не прошу, мне ничего от вас не надобно. Почему нам не быть друзьями?

— Честь имею! — сказал Скрудж.

— Очень жаль, что вы так непреклонны. Я ведь никогда не ссорился с вами и никак не пойму, за что вы на меня сердитесь. И все-таки я сделал эту попытку к сближению ради праздника. Ну что ж, я своему праздничному настроению не изменю. Итак, желаю вам веселого Рождества, дядюшка.

— Честь имею! — сказал Скрудж.

— И счастливого Нового года!

— Честь имею! — повторил Скрудж.

И все же племянник, покидая контору, ничем не выразил своей досады. В дверях он задержался, чтобы принести свои поздравления клерку, который хотя и окоченел от холода, тем не менее оказался теплее Скруджа и сердечно отвечал на приветствие.

— Вот еще один умалишенный! — пробормотал Скрудж, подслушавший ответ клерка. — Какой-то жалкий писец с жалованьем в пятнадцать шиллингов, обремененный женой и детьми, а туда же — толкует о веселых Святках! От таких впору хоть в Бедлам сбежать!

А бедный умалишенный тем временем, выпустив племянника Скруджа, впустил новых посетителей. Это были два дородных джентльмена приятной наружности, в руках они держали какие-то папки и бумаги. Сняв шляпы, они вступили в контору и поклонились Скруджу.

— Скрудж и Марли, если не ошибаюсь? — спросил один из них, сверившись с каким-то списком. — Имею я удовольствие разговаривать с мистером Скруджем или мистером Марли?

— Мистер Марли уже семь лет как покоится на кладбище, — отвечал Скрудж. — Он умер в сочельник, ровно семь лет назад.

— В таком случае мы не сомневаемся, что щедрость и широта натуры покойного в равной мере свойственны и пережившему его компаньону, — произнес один из джентльменов, предъявляя свои документы.

И он не ошибся, ибо они стоили друг друга, эти достойные компаньоны, эти родственные души. Услыхав зловещее слово «щедрость», Скрудж нахмурился, покачал головой и возвратил посетителю его бумаги.

— В эти праздничные дни, мистер Скрудж, — продолжал посетитель, беря с конторки перо, — более чем когда-либо подобает нам по мере сил проявлять заботу о сирых и обездоленных, кои особенно страждут в такую суровую пору года. Тысячи бедняков терпят нужду в самом необходимом. Сотни тысяч не имеют крыши над головой.

— Разве у нас нет острогов? — спросил Скрудж.

— Острогов? Сколько угодно, — отвечал посетитель, кладя обратно перо.

— А работные дома? — продолжал Скрудж. — Они действуют по-прежнему?

— К сожалению, по-прежнему. Хотя, — заметил посетитель, — я был бы рад сообщить, что их прикрыли.

— Значит, и принудительные работы существуют, и закон о бедных остается в силе?

— Ни то ни другое не отменено.

— А вы было напугали меня, господа. Из ваших слов я готов был заключить, что вся эта благая деятельность по каким-то причинам свелась на нет. Рад слышать, что я ошибся.

— Будучи убежден в том, что все эти законы и учреждения ничего не дают ни душе, ни телу, — возразил посетитель, — мы решили провести сбор пожертвований в пользу бедняков, чтобы купить им некую толику еды, питья и теплой одежды. Мы избрали для этой цели сочельник именно потому, что в эти дни нужда ощущается особенно остро, а изобилие дает особенно много радости. Какую сумму позволите записать от вашего имени?

— Никакую.

— Вы хотите жертвовать, не открывая своего имени?

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — отрезал Скрудж. — Поскольку вы, джентльмены, пожелали узнать, чего я хочу, — вот вам мой ответ. Я не балую себя на праздниках и не имею средств баловать бездельников. Я поддерживаю упомянутые учреждения, и это обходится мне недешево. Нуждающиеся могут обращаться туда.

— Не все это могут, а иные и не хотят — скорее умрут.

— Если они предпочитают умирать, тем лучше, — сказал Скрудж. — Это сократит излишек населения. А кроме того, извините, меня это не интересует.

— Это должно бы вас интересовать.

— Меня все это совершенно не касается, — сказал Скрудж. — Пусть каждый занимается своим делом. У меня, во всяком случае, своих дел по горло. До свидания, джентльмены!

Видя, что настаивать бесполезно, джентльмены удалились, а Скрудж, очень довольный собой, вернулся к своим прерванным занятиям в необычно веселом для него настроении.

Меж тем за окном туман и мрак настолько сгустились, что на улицах появились факельщики, предлагавшие свои услуги: бежать впереди экипажей и освещать дорогу. Старинная церковная колокольня, чей древний осипший колокол целыми днями иронически косился на Скруджа из стрельчатого оконца, совсем скрылась из глаз, и колокол отзванивал часы и четверти где-то в облаках, сопровождая каждый удар таким жалобным дребезжащим тремоло, словно у него зуб на зуб не попадал от холода. А мороз все крепчал. В углу двора, примыкавшем к главной улице, рабочие, чинившие газовые трубы, развели большой огонь в жаровне, вокруг которой собралась толпа оборванцев и мальчишек. Они грели руки над жаровней и не сводили с пылающих углей зачарованного взора. Из водопроводного крана на улице сочилась вода, и он, позабытый всеми, понемногу обрастал льдом в тоскливом одиночестве, пока не превратился в унылую скользкую глыбу. Газовые лампы ярко горели в витринах магазинов, бросая красноватые отблески на бледные лица прохожих, а веточки и ягоды остролиста, украшавшие витрины, потрескивали от жары. Зеленные и курятные лавки были украшены так нарядно и пышно, что превратились в нечто диковинное, сказочное, и невозможно было поверить, будто они имеют какое-то касательство к таким обыденным вещам, как купля-продажа. Лорд-мэр в своей величественной резиденции уже наказывал пяти десяткам поваров и дворецких не ударить в грязь лицом, дабы он мог встретить праздник как подобает, и даже маленький портняжка, которого он обложил накануне штрафом за появление на улице в нетрезвом виде и кровожадные намерения, уже размешивал у себя на чердаке свой праздничный пудинг, в то время как его тощая жена с тощим сынишкой побежали покупать говядину.

Все гуще туман, все крепче мороз! Лютый, пронизывающий холод! Если бы святой Дунстан вместо раскаленных щипцов хватил Сатану за нос этаким морозцем, вот бы тот взвыл от столь основательного щипка!

Некий юный обладатель довольно ничтожного носа, к тому же порядком уже искусанного прожорливым морозом, который вцепился в него, как голодная собака в кость, прильнул к замочной скважине конторы Скруджа, желая пославить Рождество, но при первых же звуках святочного гимна:

Да пошлет вам радость Бог.

Пусть ничто вас не печалит… —

Скрудж так решительно схватил линейку, что певец в страхе бежал, оставив замочную скважину во власти любезного Скруджу тумана и еще более близкого ему по духу мороза.

Наконец пришло время закрывать контору. Скрудж с неохотой слез со своего высокого табурета, подавая этим безмолвный знак изнывавшему в чулане клерку, и тот мгновенно задул свечу и надел шляпу.

— Вы небось завтра вовсе не намерены являться на работу? — спросил Скрудж.

— Если только это вполне удобно, сэр.

— Это совсем неудобно, — сказал Скрудж, — и недобросовестно. Но если я удержу с вас за это полкроны, вы ведь будете считать себя обиженным, не так ли?

Клерк выдавил некоторое подобие улыбки.

— Однако, — продолжал Скрудж, — вам не приходит в голову, что я могу считать себя обиженным, когда плачу вам жалованье даром.

Клерк заметил, что это бывает один раз в году.

— Довольно слабое оправдание для того, чтобы каждый год двадцать пятого декабря запускать руку в мой карман, — произнес Скрудж, застегивая пальто на все пуговицы. — Но, как видно, вы во что бы то ни стало хотите прогулять завтра целый день. Так извольте послезавтра явиться как можно раньше.

Клерк пообещал явиться как можно раньше, и Скрудж, продолжая ворчать, шагнул за порог. В мгновение ока контора была заперта, а клерк, скатившись раз двадцать — дабы воздать дань сочельнику — по ледяному склону Корнхилла вместе с оравой мальчишек (концы его белого шарфа так и развевались у него за спиной, ведь он не мог позволить себе роскошь иметь пальто), припустился со всех ног домой, в Камден-Таун, играть со своими ребятишками в жмурки.

Скрудж съел свой унылый обед в унылом трактире, где имел обыкновение обедать, просмотрел все имевшиеся там газеты и, скоротав остаток вечера над приходорасходной книгой, отправился домой спать. Он проживал в квартире, принадлежавшей когда-то его покойному компаньону. Это была мрачная анфилада комнат, занимавшая часть невысокого угрюмого здания в глубине двора. Дом этот был построен явно не на месте, и невольно приходило на ум, что когда-то на заре своей юности он случайно забежал сюда, играя с другими домами в прятки, да так и застрял, не найдя пути обратно. Теперь уж это был весьма старый дом и весьма мрачный, и, кроме Скруджа, в нем никто не жил, а все остальные помещения сдавались внаем под конторы. Во дворе была такая темень, что даже Скрудж, знавший там каждый булыжник, принужден был пробираться ощупью, а в черной подворотне дома клубился такой густой туман и лежал такой толстый слой инея, словно сам злой дух непогоды сидел там, погруженный в тяжелое раздумье.

И вот. Достоверно известно, что в дверном молотке, висевшем у входных дверей, не было ничего примечательного, если не считать его непомерно больших размеров. Неоспоримым остается и тот факт, что Скрудж видел этот молоток ежеутренне и ежевечерне с того самого дня, как поселился в этом доме. Не подлежит сомнению и то, что Скрудж отнюдь не мог похвалиться особенно живой фантазией. Она у него работала не лучше, а пожалуй, даже и хуже, чем у любого лондонца, не исключая даже (а это сильно сказано!) городских советников, олдерменов и членов гильдии. Необходимо заметить еще, что Скрудж, упомянув днем о своем компаньоне, скончавшемся семь лет назад, больше ни разу не вспомнил о покойном. А теперь пусть мне кто-нибудь объяснит, как могло случиться, что Скрудж, вставив ключ в замочную скважину, внезапно увидел перед собой не колотушку, которая, кстати сказать, не подверглась за это время решительно никаким изменениям, а лицо Марли.

Лицо Марли. Оно не утопало в непроницаемом мраке, как все остальные предметы во дворе, а напротив того — излучало призрачный свет, совсем как гнилой омар в темном погребе. Оно не выражало ни ярости, ни гнева, а взирало на Скруджа совершенно так же, как смотрел на него покойный Марли при жизни, сдвинув свои бесцветные очки на бледный, как у мертвеца, лоб. Только волосы как-то странно шевелились, словно на них веяло жаром из горячей печи, а широко раскрытые глаза смотрели совершенно неподвижно, и это в сочетании с трупным цветом лица внушало ужас. И все же не столько самый вид или выражение этого лица было ужасно, сколько что-то другое, что было как бы вне его.

Скрудж во все глаза уставился на это диво, и лицо Марли тут же превратилось в дверной молоток.

Мы бы покривили душой, сказав, что Скрудж не был поражен и по жилам у него не пробежал тот холодок, которого он не ощущал с малолетства. Но после минутного колебания он снова решительно взялся за ключ, повернул его в замке, вошел в дом и зажег свечу.

Правда, он помедлил немного, прежде чем захлопнуть за собой дверь, и даже с опаской заглянул за нее, словно боясь увидеть косицу Марли, торчащую сквозь дверь на лестницу. Но на двери не было ничего, кроме винтов и гаек, на которых держался молоток, и, пробормотав: «Тьфу ты, пропасть!» — Скрудж с треском захлопнул дверь.

Стук двери прокатился по дому подобно раскату грома, и каждая комната верхнего этажа и каждая бочка внизу, в погребе виноторговца, отозвалась на него разноголосым эхом. Но Скрудж был не из тех, кого это может запугать. Он запер дверь на задвижку и начал не спеша подниматься по лестнице, оправляя по дороге свечу.

Вам знакомы эти просторные старые лестницы? Так и кажется, что по ним можно проехаться в карете шестерней и протащить что угодно. И разве в этом отношении они не напоминают слегка наш новый парламент? Ну а по той лестнице могло бы пройти целое погребальное шествие, и если бы даже кому-то пришла охота поставить катафалк поперек, оглоблями — к стене, дверцами — к перилам, и тогда на лестнице осталось бы еще достаточно свободного места.

Не это ли послужило причиной того, что Скруджу почудилось, будто впереди его по лестнице сами собой движутся в полумраке похоронные дроги? Чтобы как следует осветить такую лестницу, не хватило бы и полдюжины газовых фонарей, так что вам не трудно себе представить, в какой мере одинокая свеча Скруджа могла рассеять мрак.

Но Скрудж на это плевать хотел и двинулся дальше вверх по лестнице. За темноту денег не платят, и потому Скрудж ничего не имел против темноты. Все же, прежде чем захлопнуть за собой тяжелую дверь своей квартиры, Скрудж прошелся по комнатам, чтобы удостовериться, что все в порядке. И неудивительно — лицо покойного Марли все еще стояло у него перед глазами.

Гостиная, спальня, кладовая. Везде все как следует быть. Под столом, что никого, под диваном — никого, в камине тлеет скупой огонек, миска и ложка ждут на столе, кастрюлька с жидкой овсянкой (коей Скрудж пользовал себя на ночь от простуды) — на полочке в очаге. Под кроватью — никого, в шкафу — никого, в халате, висевшем на стене и имевшем какой-то подозрительный вид, — тоже никого. В кладовой все на месте: ржавые каминные решетки, пара старых башмаков, две корзины для рыбы, трехногий умывальник и кочерга.

Удовлетворившись осмотром, Скрудж запер дверь в квартиру — запер, заметьте, на два оборота ключа, что вовсе не входило в его привычки. Оградив себя таким образом от всяких неожиданностей, он снял галстук, надел халат, ночной колпак и домашние туфли и сел у камина похлебать овсянки.

Огонь в очаге еле теплился — мало проку было от него в такую холодную ночь. Скруджу пришлось придвинуться вплотную к решетке и низко нагнуться над огнем, чтобы ощутить слабое дыхание тепла от этой жалкой горстки углей. Камин был старый-престарый, сложенный в незапамятные времена каким-то голландским купцом и облицованный диковинными голландскими изразцами, изображавшими сцены из Священного Писания. Здесь были Каины и Авели, дочери фараона и царицы Савские, Авраамы и Валтасары, ангелы, сходящие на землю на облаках, похожих на перины, и апостолы, пускающиеся в морское плавание на посудинах, напоминающих соусники, — словом, сотни фигур, которые могли бы занять мысли Скруджа. Однако нет — лицо Марли, умершего семь лет назад, возникло вдруг перед ним, ожившее вновь, как некогда жезл пророка, и заслонило все остальное. И на какой бы изразец Скрудж ни глянул, на каждом тотчас отчетливо выступала голова Марли — так, словно на гладкой поверхности изразцов не было вовсе никаких изображений, но зато она обладала способностью воссоздавать образы из обрывков мыслей, беспорядочно мелькавших в его мозгу.

— Чепуха! — проворчал Скрудж и принялся шагать по комнате. Пройдясь несколько раз из угла в угол, он снова сел на стул и откинул голову на спинку. Тут взгляд его случайно упал на колокольчик. Этот старый, давным-давно ставший ненужным колокольчик был, с какой-то никому не ведомой целью, повешен когда-то в комнате и соединен с одним из помещений верхнего этажа. С безграничным изумлением и чувством неизъяснимого страха Скрудж заметил вдруг, что колокольчик начинает раскачиваться. Сначала он раскачивался еле заметно, и звона почти не было слышно, но вскоре зазвонил громко, и ему начали вторить все колокольчики в доме.

Звон длился, вероятно, не больше минуты, но Скруджу эта минута показалась вечностью. Потом колокольчики смолкли так же внезапно, как и зазвонили, — все разом. И тотчас откуда-то снизу донеслось бряцание железа, словно в погребе кто-то волочил по бочкам тяжелую цепь. Невольно Скруджу припомнились рассказы о том, что, когда в домах появляются привидения, они обычно влачат за собой цепи.

Тут дверь погреба распахнулась с таким грохотом, словно выстрелили из пушки, и звон цепей стал доноситься еще явственнее. Вот он послышался уже на лестнице и начал приближаться к квартире Скруджа.

— Все равно вздор! — молвил Скрудж. — Не верю я в привидения.

Однако он изменился в лице, когда увидел одно из них прямо перед собой. Без малейшей задержки привидение проникло в комнату через запертую дверь и остановилось перед Скруджем. И в ту же секунду пламя, совсем было угасшее в очаге, вдруг ярко вспыхнуло, словно хотело воскликнуть: «Я узнаю его! Это дух Марли!» — и снова померкло.

Да, это было его лицо. Лицо Марли. Да, это был Марли, со своей косицей, в своей неизменной жилетке, панталонах в обтяжку и сапогах. Кисточки на сапогах торчали, волосы на голове торчали, косица торчала, полы сюртука оттопыривались. Длинная цепь опоясывала его и волочилась за ним по полу на манер хвоста. Она была составлена (Скрудж отлично ее рассмотрел) из ключей, висячих замков, копилок, документов, гроссбухов и тяжелых кошельков с железными застежками. Тело призрака было совершенно прозрачно, и Скрудж, разглядывая его спереди, отчетливо видел сквозь жилетку две пуговицы сзади на сюртуке.

Скруджу не раз приходилось слышать, что у Марли нет сердца, но до той минуты он никогда этому не верил.

Да он и теперь не мог этому поверить, хотя снова и снова сверлил глазами призрак и ясно видел, что он стоит перед ним, и отчетливо ощущал на себе его мертвящий взгляд. Он разглядел даже, из какой ткани сшит платок, которым была окутана голова и шея призрака, и подумал, что такого платка он никогда не видал у покойного Марли. И все же он не хотел верить своим глазам.

— Что это значит? — произнес Скрудж язвительно и холодно, как всегда. — Что вам от меня надобно?

— Очень многое. — Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что это голос Марли.

— Кто вы такой?

— Спроси лучше, кем я был.

— Кем же вы были в таком случае? — спросил Скрудж, повысив голос. — Для привидения вы слишком приве… разборчивы. — Он хотел сказать «привередливы», но побоялся, что это будет смахивать на каламбур.

— При жизни я был твоим компаньоном, Джейкобом Марли.

— Не хотите ли вы… Не можете ли вы присесть? — спросил Скрудж, с сомнением вглядываясь в духа.

— Могу.

— Так сядьте.

Задавая свой вопрос, Скрудж не был уверен в том, что такое бестелесное существо в состоянии занимать кресло, и опасался, как бы не возникла необходимость в довольно щекотливых разъясне-ниях. Но призрак как ни в чем не бывало уселся в кресло по другую сторону камина. Казалось, это было самое привычное для него дело.

— Ты не веришь в меня, — заметил призрак.

— Нет, не верю, — сказал Скрудж.

— Что же, помимо свидетельства твоих собственных чувств, могло бы убедить тебя?

— Не знаю.

— Почему же ты не хочешь верить своим глазам и ушам?

— Потому что любой пустяк воздействует на них, — сказал Скрудж. — Чуть что неладно с пищеварением, и им уже нельзя доверять. Может быть, вы вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились не из царства духов, а из духовки, почем я знаю!

Скрудж был не очень-то большой остряк по природе, а сейчас ему и подавно было не до шуток, однако пытался острить, чтобы хоть немного развеять страх и направить свои мысли на другое, так как, сказать по правде, от голоса призрака у него кровь стыла в жилах.

Сидеть молча, уставившись в эти неподвижные, остекленелые глаза, — нет, черт побери, Скрудж чувствовал, что этой пытки не вынесет! И кроме всего прочего, было что-то невыразимо жуткое в загробной атмосфере, окружавшей призрака. Не то чтоб Скрудж сам ее ощущал, но ясно видел, что призрак принес ее с собой, ибо, хотя тот и сидел совершенно неподвижно, волосы, полы его сюртука и кисточки на сапогах все время шевелились, словно на них дышало жаром из какой-то адской огненной печи.

— Видите вы эту зубочистку? — спросил Скрудж, переходя со страха в наступление и пытаясь хотя бы на миг отвратить от себя каменно-неподвижный взгляд призрака.

— Вижу, — промолвило привидение.

— Да вы же не смотрите на нее, — сказал Скрудж.

— Не смотрю, но вижу! — был ответ.

— Так вот, — молвил Скрудж. — Достаточно мне ее проглотить, чтобы до конца дней моих меня преследовали злые духи, созданные моим же воображением. Словом, все это вздор! Вздор и вздор!

При этих словах призрак испустил вдруг такой страшный вопль и принялся так неистово и жутко греметь цепями, что Скрудж вцепился в стул, боясь свалиться без чувств. Но и это было еще ничто по сравнению с тем ужасом, который объял его, когда призрак вдруг размотал свой головной платок (можно было подумать, что ему стало жарко!) и у него отвалилась челюсть.

Заломив руки, Скрудж упал на колени и взмолился:

— Пощади! Ужасное видение, зачем ты мучаешь меня!

— Суетный ум! — отвечал призрак. — Веришь ты теперь в меня или нет?

— Верю! — воскликнул Скрудж. — Как уж тут не верить! Но зачем вы, духи, блуждаете по земле и зачем ты явился мне?

— Душа, заключенная в каждом человеке, — возразил призрак, — должна общаться с людьми и, повсюду следуя за ними, соучаствовать в их судьбе. А тот, кто не исполнил этого при жизни, обречен мыкаться после смерти. Он осужден колесить по свету и — о, горе мне! — взирать на радости и горести людские, разделить которые он уже не властен, а когда-то мог бы — себе и другим на радость.

И тут из груди призрака снова исторгся вопль, и он опять загремел цепями и стал ломать свои бестелесные руки.

— Ты в цепях? — пролепетал Скрудж, дрожа. — Скажи мне — почему?

— Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни, — отвечал призрак. — Я ковал ее звено за звеном и ярд за ярдом. Я опоясался ею по доброй воле и по доброй воле ее ношу. Разве вид этой цепи не знаком тебе?

Скруджа все сильнее пробирала дрожь.

— Быть может, — продолжал призрак, — тебе хочется узнать вес и длину цепи, которую таскаешь ты сам? В некий сочельник семь лет назад она была ничуть не короче этой и весила не меньше. А ты ведь немало потрудился над ней с той поры. Теперь это надежная, увесистая цепь!

Скрудж глянул себе на ноги, ожидая увидеть обвивавшую их железную цепь ярдов сто длиной, но ничего не увидел.

— Джейкоб! — взмолился он. — Джейкоб Марли, старина! Поговорим о чем-нибудь другом! Утешь, успокой меня, Джейкоб!

— Я не приношу утешения, Эбинизер Скрудж! — отвечал призрак. — Оно исходит из иных сфер. Другие вестники приносят его и людям другого сорта. И открыть тебе все то, что мне бы хотелось, я тоже не могу. Очень немногое дозволено мне. Я не смею отдыхать, не смею медлить, не смею останавливаться нигде. При жизни мой дух никогда не улетал за тесные пределы нашей конторы — слышишь ли ты меня? — никогда не блуждал за стенами этой норы — нашей меняльной лавки, — и годы долгих, изнурительных странствий ждут меня теперь.

Скрудж, когда на него нападало раздумье, имел привычку засовывать руки в карманы панталон. Размышляя над словами призрака, он и сейчас машинально сунул руки в карманы, не вставая с колен и не подымая глаз.

— Ты, должно быть, странствуешь не спеша, Джейкоб, — почтительно и смиренно, хотя и деловито заметил Скрудж.

— Не спеша! — фыркнул призрак.

— Семь лет как ты мертвец, — размышлял Скрудж. — И все время в пути!

— Все время, — повторил призрак. — И ни минуты отдыха, ни минуты покоя. Непрестанные угрызения совести.

— И быстро ты передвигаешься? — поинтересовался Скрудж.

— На крыльях ветра, — отвечал призрак.

— За семь лет ты должен был покрыть порядочное расстояние, — сказал Скрудж.

Услыхав эти слова, призрак снова испустил ужасающий вопль и так неистово загремел цепями, тревожа мертвое безмолвие ночи, что постовой полисмен имел бы полное основание привлечь его к ответственности за нарушение общественной тишины и порядка.

— О, раб своих пороков и страстей! — вскричало привидение. — Не знать того, что столетия неустанного труда душ бессмертных должны кануть в вечность, прежде чем осуществится все добро, которому надлежит восторжествовать на земле! Не знать того, что каждая христианская душа, творя добро, пусть на самом скромном поприще, найдет свою земную жизнь слишком быстротечной для безграничных возможностей добра! Не знать того, что даже веками раскаяния нельзя возместить упущенную на земле возможность сотворить доброе дело. А я не знал! Не знал!

— Но ты же всегда хорошо вел свои дела, Джейкоб, — пробормотал Скрудж, который уже начал применять его слова к себе.

— Дела! — вскричал призрак, снова заламывая руки. — Забота о ближнем — вот что должно было стать моим делом. Общественное благо — вот к чему я должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость — вот на что должен был я направить свою деятельность. А занятия коммерцией — это лишь капля воды в безбрежном океане предначертанных мне дел.

И призрак потряс цепью, словно в ней-то и крылась причина всех его бесплодных сожалений, а затем грохнул ею об пол.

— В эти дни, когда год уже на исходе, я страдаю особенно сильно, — промолвило привидение. — О, почему, проходя в толпе ближних своих, я опускал глаза долу и ни разу не поднял их к той благословенной звезде, которая направила стопы волхвов к убогому крову! Ведь сияние ее могло бы указать и мне путь к хижине бедняка.

У Скруджа уже зуб на зуб не попадал — он был чрезвычайно напуган тем, что призрак все больше и больше приходит в волнение.

— Внемли мне! — вскричал призрак. — Мое время истекает.

— Я внемлю, — сказал Скрудж, — но пожалей меня, Джейкоб, не изъясняйся так возвышенно. Прошу тебя, говори попроще!

— Как случилось, что я предстал пред тобой в облике, доступном твоему зрению, — я тебе не открою. Незримый, я сидел возле тебя день за днем.

Открытие было не из приятных. Скруджа опять затрясло как в лихорадке, и он отер выступивший на лбу холодный пот.

— И поверь мне, это была не легкая часть моего искуса, — продолжал призрак. — И я прибыл сюда этой ночью, дабы возвестить тебе, что для тебя еще не все потеряно. Ты еще можешь избежать моей участи, Эбинизер, ибо я похлопотал за тебя.

— Ты всегда был мне другом, — сказал Скрудж. — Благодарю тебя.

— Тебя посетят, — продолжал призрак, — еще три Духа.

Теперь и у Скруджа отвисла челюсть.

— Уж не об этом ли ты похлопотал, Джейкоб, не в этом ли моя надежда? — спросил он упавшим голосом.

— В этом.

— Тогда… тогда, может, лучше не надо? — сказал Скрудж.

— Если эти Духи не явятся тебе, ты пойдешь по моим стопам, — сказал призрак. — Итак, ожидай первого Духа завтра, как только пробьет час пополуночи.

— А не могут ли они прийти все сразу, Джейкоб? — робко спросил Скрудж. — Чтобы уж поскорее с этим покончить?

— Ожидай второго на следующую ночь в тот же час. Ожидай третьего — на третьи сутки в полночь, с последним ударом часов. А со мной тебе уже не суждено больше встретиться. Но смотри, для своего же блага запомни твердо все, что произошло с тобой сегодня.

Промолвив это, дух Марли взял со стола свой платок и снова обмотал им голову. Скрудж догадался об этом, услыхав, как лязгнули зубы призрака, когда подтянутая платком челюсть стала на место. Тут он осмелился поднять глаза и увидел, что его потусторонний пришелец стоит перед ним, вытянувшись во весь рост и перекинув цепь через руку на манер шлейфа. Призрак начал пятиться к окну, и одновременно с этим рама окна стала потихоньку подыматься. С каждым его шагом она подымалась все выше и выше, и когда он достиг окна, оно уже было открыто.

Призрак поманил Скруджа к себе, и тот повиновался. Когда между ними оставалось не более двух шагов, призрак предостерегающе поднял руку. Скрудж остановился.

Он остановился не столько из покорности, сколько от изумления и страха. Ибо как только рука призрака поднялась вверх, до Скруджа донеслись какие-то неясные звуки: смутные и бессвязные, но невыразимо жалобные причитания и стоны, тяжкие вздохи раскаяния и горьких сожалений. Призрак прислушивался к ним с минуту, а затем присоединил свой голос к жалобному хору и, воспарив над землей, растаял во мраке морозной ночи за окном.

Любопытство пересилило страх, и Скрудж тоже приблизился к окну и выглянул наружу.

Он увидел сонмы привидений. С жалобными воплями и стенаниями они беспокойно носились по воздуху туда и сюда, и все, подобно духу Марли, были в цепях. Не было ни единого призрака, не отягощенного цепью, но некоторых (как видно, членов некоего дурного правительства) сковывала одна цепь. Многих Скрудж хорошо знал при жизни, а с одним пожилым призраком в белой жилетке был когда-то даже на короткой ноге. Этот призрак, к щиколотке которого был прикован несгораемый шкаф чудовищных размеров, жалобно сетовал на то, что лишен возможности помочь бедной женщине, сидевшей с младенцем на руках на ступеньках крыльца. Да и всем этим духам явно хотелось вмешаться в дела смертных и принести добро, но они уже утратили эту возможность навеки, и именно это и было причиной их терзаний.

Туман ли поглотил призраки или они сами превратились в туман — Скрудж так и не понял. Только они растаяли сразу, как и их призрачные голоса, и опять ночь была как ночь, и все стало совсем как прежде, когда он возвращался к себе домой.

Скрудж затворил окно и обследовал дверь, через которую проник к нему призрак Марли. Она была по-прежнему заперта на два оборота ключа — ведь он сам ее запер, — и все засовы были в порядке. Скрудж хотел было сказать «чепуха!», но осекся на первом же слоге. И то ли от усталости и пережитых волнений, то ли от разговора с призраком, который навеял на него тоску, а быть может, и от соприкосновения с Потусторонним Миром или, наконец, просто оттого, что час был поздний, но только Скрудж вдруг почувствовал, что его нестерпимо клонит ко сну. Не раздеваясь, он повалился на постель и тотчас заснул как убитый.

Строфа вторая. Первый из трех Духов

Когда Скрудж проснулся, было так темно, что, выглянув из-за полога, он едва мог отличить прозрачное стекло окна от непроницаемо черных стен комнаты. Он зорко вглядывался во мрак — зрение у него было острое, как у хорька, — и в это мгновение часы на соседней колокольне пробили четыре четверти. Скрудж прислушался.

К его изумлению, часы гулко пробили шесть ударов, затем семь, восемь… — и смолкли только на двенадцатом ударе. Полночь! А он лег спать в третьем часу ночи! Часы били неправильно. Верно, в механизм попала сосулька. Полночь!

Скрудж нажал пружинку своего хронометра, дабы исправить скандальную ошибку церковных часов. Хронометр быстро и четко отзвонил двенадцать раз.

— Что такое? Быть того не может! — произнес Скрудж. — Выходит, я проспал чуть ли не целые сутки! А может, что-нибудь случилось с солнцем и сейчас не полночь, а полдень?

Эта мысль вселила в него такую тревогу, что он вылез из постели и ощупью добрался до окна. Стекло заиндевело. Чтобы хоть что-нибудь увидеть, пришлось протереть его рукавом, но и после этого почти ничего увидеть не удалось. Тем не менее Скрудж установил, что на дворе все такой же густой туман и такой же лютый мороз и очень тихо и безлюдно — никакой суматохи, никакого переполоха, которые неминуемо должны были возникнуть, если бы ночь прогнала в неурочное время белый день и воцарилась на земле. Это было уже большим облегчением для Скруджа, так как иначе все его векселя стоили бы не больше, чем американские ценные бумаги, ибо, если бы на земле не существовало больше такого понятия, как день, то и формула: «…спустя три дня по получении сего вам надлежит уплатить мистеру Эбинизеру Скруджу или его приказу…» — не имела бы ровно никакого смысла.

Скрудж снова улегся в постель и стал думать, думать, думать, и ни до чего додуматься не мог. И чем больше он думал, тем больше ему становилось не по себе, а чем больше он старался не думать, тем неотвязнее думал.

Призрак Марли нарушил его покой. Всякий раз, как он, по зрелом размышлении, решал, что все это ему просто приснилось, его мысль, словно растянутая до отказа и тут же отпущенная пружина, снова возвращалась в исходное состояние, и вопрос: «Сон это или явь?» — снова вставал перед ним и требовал разрешения.

Размышляя так, Скрудж пролежал в постели до тех пор, пока церковные часы не отзвонили еще три четверти, и тут внезапно ему вспомнилось предсказание призрака — когда часы пробьют час, к нему явится еще один посетитель. Скрудж решил бодрствовать, пока не пробьет урочный час, а принимая во внимание, что заснуть сейчас ему было не легче, чем вознестись живым на небо, это решение можно назвать довольно мудрым.

Последние четверть часа тянулись так томительно долго, что Скрудж начал уже сомневаться, не пропустил ли он, задремав, бой часов. Но вот до его настороженного слуха долетел первый удар: «Динь-дон!»

— Четверть первого, — принялся отсчитывать Скрудж.

«Динь-дон!»

— Половина первого! — сказал Скрудж.

«Динь-дон!»

— Без четверти час, — сказал Скрудж.

«Динь-дон!»

— Час ночи! — воскликнул Скрудж, торжествуя. — И все! И никого нет!

Он произнес это, прежде чем услышал удар колокола. И тут же он прозвучал: густой, гулкий, заунывный звон — ЧАС. В то же мгновение вспышка света озарила комнату, и чья-то невидимая рука откинула полог кровати.

Да, повторяю, чья-то рука откинула полог его кровати, и притом не за спиной у него и не в ногах, а прямо перед его глазами. Итак, полог кровати был отброшен, и Скрудж, привскочив на постели, очутился лицом к лицу с таинственным пришельцем, рука которого отдернула полог. Да, они оказались совсем рядом, вот как мы с вами, ведь я мысленно стою у вас за плечом, мой читатель.

Скрудж увидел перед собой очень странное существо, похожее на ребенка, но еще более на старичка, видимого словно в какую-то сверхъестественную подзорную трубу, которая отдаляла его на такое расстояние, что он уменьшился до размеров ребенка. Его длинные рассыпавшиеся по плечам волосы были белы, как у старца, однако на лице не видно было ни морщинки и на щеках играл нежный румянец. Руки у него были очень длинные и мускулистые, а кисти производили впечатление недюжинной силы. Ноги, обнаженные так же как и руки, поражали изяществом формы. Облачено это существо было в белоснежную тунику, подпоясанную дивно сверкающим кушаком, и держало в руке зеленую ветку остролиста, а подол его одеяния в странном несоответствии с этой святочной эмблемой зимы был украшен живыми цветами. Но что было удивительнее всего, так это яркая струя света, которая била у него из макушки вверх и освещала всю его фигуру. Это, должно быть, и являлось причиной того, что под мышкой призрак держал гасилку в виде колпака, служившую ему, по-видимому, головным убором в тех случаях, когда он не был расположен самоосвещаться.

Впрочем, как заметил Скрудж, еще пристальнее вглядевшись в своего гостя, не это было наиболее удивительной его особенностью. Ибо, подобно тому как пояс его сверкал и переливался огоньками, которые вспыхивали и потухали то в одном месте, то в другом, так и вся его фигура как бы переливалась, теряя то тут, то там отчетливость очертаний, и призрак становился то одноруким, то одноногим, то вдруг обрастал двадцатью ногами зараз, но лишался головы, то приобретал нормальную пару ног, то терял все конечности вместе с туловищем, и оставалась одна голова. При этом, как только какая-нибудь часть его тела растворялась в непроницаемом мраке, казалось, что она пропадала совершенно бесследно. И не чудо ли, что в следующую секунду недостающая часть тела была на месте, и привидение как ни в чем не бывало приобретало свой прежний вид.

— Кто вы, сэр? — спросил Скрудж. — Не тот ли вы Дух, появление которого было мне предсказано?

— Да, это я.

Голос Духа звучал мягко, даже нежно, и так тихо, словно долетал откуда-то издалека, хотя Дух стоял рядом.

— Кто вы или что вы такое? — спросил Скрудж.

— Я — святочный Дух прошлых лет.

— Каких прошлых? Очень давних? — осведомился Скрудж, приглядываясь к этому карлику.

— Нет, на твоей памяти.

Скруджу вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Дух надел свой головной убор. Почему возникло у него такое желание, Скрудж, вероятно, и сам не мог бы объяснить, если бы это потребовалось, но так или иначе попросил привидение надеть колпак.

— Как! — вскричал Дух. — Ты хочешь своими нечистыми руками погасить благой свет, который я излучаю? Тебе мало того, что ты один из тех, чьи пагубные страсти создали эту гасилку и вынудили меня год за годом носить ее, надвинув на самые глаза!

Скрудж как можно почтительнее заверил Духа, что он не имел ни малейшего намерения его обидеть и, насколько ему известно, никогда и ни при каких обстоятельствах не мог принуждать его к ношению колпака. Затем он позволил себе осведомиться, что привело Духа к нему.

— Забота о твоем благе, — ответствовал Дух.

Скрудж сказал, что очень ему обязан, а сам подумал, что не мешали бы ему лучше спать по ночам, — вот это было бы благо. Как видно, Дух услышал его мысли, так как тотчас сказал:

— О твоем спасении в таком случае. Берегись!

С этими словами он протянул к Скруджу свою сильную руку и легко взял его за локоть.

— Встань! И следуй за мной!

Скрудж хотел было сказать, что час поздний и погода не располагает к прогулкам, что в постели тепло, а на дворе холодище — много ниже нуля, что он одет очень легко — халат, колпак и ночные туфли, — а у него и без того уже насморк… но руке, которая так нежно, почти как женская, сжимала его локоть, нельзя было противиться. Скрудж встал с постели, однако заметив, что Дух направляется к окну, в испуге уцепился за его одеяние.

— Я простой смертный, — взмолился Скрудж, — и могу упасть.

— Дай мне коснуться твоей груди, — сказал Дух, кладя руку ему на сердце. — Это поддержит тебя, и ты преодолеешь и не такие препятствия.

С этими словами он прошел сквозь стену, увлекая за собой Скруджа, и они очутились на пустынной проселочной дороге, по обеим сторонам которой расстилались поля. Город скрылся из глаз. Он исчез бесследно, а вместе с ним рассеялись и мрак и туман. Был холодный, ясный зимний день, и снег устилал землю.

— Боже милостивый! — воскликнул Скрудж, всплеснув руками и озираясь по сторонам. — Я здесь рос! Я бегал здесь мальчишкой!

Дух обратил к Скруджу кроткий взгляд. Его легкое прикосновение, сколь ни было оно мимолетно и невесомо, разбудило какие-то чувства в груди старого Скруджа. Ему чудилось, что на него повеяло тысячью запахов, и каждый запах будил тысячи воспоминаний о давным-давно забытых думах, стремлениях, радостях, надеждах.

— Твои губы дрожат, — сказал Дух. — А что это катится у тебя по щеке?

Скрудж срывающимся голосом — вещь для него совсем необычная — пробормотал, что это так, пустяки, и попросил Духа вести его дальше.

— Узнаешь ли ты эту дорогу? — спросил Дух.

— Узнаю ли я? — с жаром воскликнул Скрудж. — Да я бы прошел по ней с закрытыми глазами.

— Не странно ли, что столько лет ты не вспоминал о ней! — заметил Дух. — Идем дальше.

Они пошли по дороге, где Скруджу был знаком каждый придорожный столб, каждое дерево. Наконец вдали показался небольшой городок с церковью, рыночной площадью и мостом над прихотливо извивающейся речкой. Навстречу стали попадаться мальчишки верхом на трусивших рысцой косматых лошаденках или в тележках и двуколках, которыми правили фермеры. Все ребятишки задорно перекликались друг с другом, и над простором полей стоял такой веселый гомон, что морозный воздух, казалось, дрожал от смеха, радуясь их веселью.

— Все это лишь тени тех, кто жил когда-то, — сказал Дух. — И они не подозревают о нашем присутствии.

Веселые путники были уже совсем близко, и, по мере того как они приближались, Скрудж узнавал их всех, одного за другим, и называл по именам. Почему он был так безмерно счастлив при виде их? Что блеснуло в его холодных глазах и почему сердце так запрыгало у него в груди, когда ребятишки поравнялись с ним? Почему душа его исполнилась умиления, когда он услышал, как, расставаясь на перекрестках и разъезжаясь по домам, они желают друг другу веселых Святок? Что Скруджу до веселых Святок? Да пропади они пропадом! Был ли ему от них какой-нибудь прок?

— А школа еще не совсем опустела, — сказал Дух. — Какой-то бедный мальчик, позабытый всеми, остался там один-одинешенек.

Скрудж ответил, что знает это, и всхлипнул.

Они свернули с проезжей дороги на памятную Скруджу тропинку и вскоре подошли к красному кирпичному зданию с увенчанной флюгером небольшой круглой башенкой, внутри которой висел колокол. Здание было довольно большое, но находилось в состоянии полного упадка. Расположенные во дворе обширные службы, казалось, пустовали без всякой пользы. На стенах их от сырости проступила плесень, стекла в окнах были выбиты, а двери сгнили. В конюшнях рылись и кудахтали куры, каретный сарай и навесы зарастали сорной травой. Такое же запустение царило и в доме.

Скрудж и его спутник вступили в мрачную прихожую и, заглядывая то в одну, то в другую растворенную дверь, увидели огромные холодные и почти пустые комнаты. В доме было сыро, как в склепе, и пахло землей, и что-то говорило вам, что здесь очень часто встают при свечах и очень редко едят досыта.

Они направились к двери в глубине прихожей. Дух впереди, Скрудж — за ним. Она распахнулась, как только они приблизились к ней, и их глазам предстала длинная комната с уныло голыми стенами, казавшаяся еще более унылой оттого, что в ней рядами стояли простые некрашеные парты. За одной из этих парт они увидели одинокую фигурку мальчика, читавшего книгу при скудном огоньке камина, и Скрудж тоже присел за парту и заплакал, узнав в этом бедном, всеми забытом ребенке самого себя, каким он был когда-то. Все здесь: писк и возня мышей за деревянными панелями, и доносившееся откуда-то из недр дома эхо, и звук капели из оттаявшего желоба на сумрачном дворе, и вздохи ветра в безлистых сучьях одинокого тополя, и скрип двери пустого амбара, раскачивающейся на ржавых петлях, и потрескивание дров в камине — находило отклик в смягчившемся сердце Скруджа и давало выход слезам.

Дух тронул его за плечо и указал на его двойника — погруженного в чтение ребенка. Внезапно за окном появился человек в чужеземном одеянии, с топором, заткнутым за пояс. Он стоял перед ними как живой и держал в поводу осла, навьюченного дровами.

— Да это же Али-Баба! — не помня себя от восторга, вскричал Скрудж. — Это мой дорогой, старый, честный Али-Баба! Да-да, я знаю! Как-то раз на Святках, когда этот заброшенный ребенок остался здесь один, позабытый всеми, Али-Баба явился ему. Да-да, взаправду явился, вот как сейчас! Ах, бедный мальчик! А вот и Валентин, и его лесной брат Орсон — вот они, вот! А этот, как его, ну тот, кого положили, пока он спал, в исподнем у ворот Дамаска, — разве вы не видите его? А вон конюх султана, которого джинны перевернули вверх ногами! Вон он — стоит на голове! Поделом ему! Я очень рад. Как посмел он жениться на принцессе!

То-то были бы поражены все коммерсанты лондонского Сити, с которыми Скрудж вел дела, если бы они могли видеть его счастливое, восторженное лицо и слышать, как он со всей присущей ему серьезностью несет такой вздор, да еще не то плачет, не то смеется самым диковинным образом!

— А вот и попугай! — восклицал Скрудж. — Сам зеленый, хвостик желтый, и на макушке хохолок, похожий на пучок салата. Вот он! «Бедный Робинзон Крузо, — сказал он своему хозяину, когда тот возвратился домой, проплыв вокруг острова. — Бедный Робинзон Крузо! Где ты был, Робинзон Крузо?» Робинзон думал, что это ему пригрезилось, только ничуть не бывало — это говорил попугай, вы же знаете. А вон и Пятница — мчится со всех ног к бухте! Ну же, ну! Скорее! — И тут же, с внезапностью, столь несвойственной его характеру, Скрудж, глядя на самого себя в ребячьем возрасте, вдруг преисполнился жалости и, повторяя: — Бедный, бедный мальчуган! — снова заплакал. — Как бы я хотел… — пробормотал он затем, утирая глаза рукавом, и сунул руку в карман. Потом, оглядевшись по сторонам, добавил: — Нет, теперь уж поздно.

— А чего бы ты хотел? — спросил его Дух.

— Да ничего, — ответил Скрудж. — Ничего. Вчера вечером какой-то мальчуган запел святочную песню у моих дверей. Мне бы хотелось дать ему что-нибудь, вот и все.

Дух задумчиво улыбнулся и, взмахнув рукой, сказал:

— Поглядим на другое Рождество.

При этих словах Скрудж-ребенок словно подрос на глазах, а комната, в которой они находились, стала еще темнее и грязнее. Теперь видно было, что панели в ней рассохлись, оконные рамы растрескались, от потолка отвалились куски штукатурки, обнажив дранку. Но когда и как это произошло, Скрудж знал не больше, чем мы с вами. Он знал только, что так и должно быть, что именно так все и было. И снова он находился здесь совсем один, в то время как все другие мальчики отправились домой встречать веселый праздник.

Но теперь он уже не сидел за книжкой, а в унынии шагал из угла в угол.

Тут Скрудж взглянул на Духа и, грустно покачав головой, устремил в тревожном ожидании взгляд на дверь.

Дверь распахнулась, и маленькая девочка, несколькими годами моложе мальчика, вбежала в комнату. Кинувшись к мальчику на шею, она принялась целовать его, называя своим дорогим братцем.

— Я приехала за тобой, дорогой братец! — говорила малютка, всплескивая тоненькими ручонками, восторженно хлопая в ладоши и перегибаясь чуть не пополам от радостного смеха. — Ты поедешь со мной домой! Домой! Домой!

— Домой, малютка Фэн? — переспросил мальчик.

— Ну да! — воскликнуло дитя, сияя от счастья. — Домой! Совсем! Навсегда! Отец стал такой добрый, совсем не такой, как прежде, и дома теперь как в раю. Вчера вечером, когда я ложилась спать, он вдруг заговорил со мной так ласково, что я не побоялась — взяла и попросила его еще раз, чтобы он разрешил тебе вернуться домой. И вдруг он сказал: «Да, пускай приедет», — и послал меня за тобой. И теперь ты будешь настоящим взрослым мужчиной, — продолжала малютка, глядя на мальчика широко раскрытыми глазами, — и никогда больше не вернешься сюда. Мы проведем вместе все Святки, и как же мы будем веселиться!

— Ты стала совсем взрослой, моя маленькая Фэн! — воскликнул мальчик.

Девочка снова засмеялась, захлопала в ладоши, хотела было погладить мальчика по голове, но не дотянулась и, заливаясь смехом, встала на цыпочки и обхватила его за шею. Затем, исполненная детского нетерпения, потянула его к дверям, и он с охотой последовал за ней.

Тут чей-то грозный голос закричал гулко на всю прихожую:

— Тащите вниз сундучок ученика Скруджа! — И сам школьный учитель собственной персоной появился в прихожей. Он окинул ученика Скруджа свирепо-снисходительным взглядом и пожал его руку, чем поверг его в состояние полной растерянности, а затем повел обоих детей в парадную гостиную, больше похожую на обледеневший колодец. Здесь, залубенев от холода, висели на стенах географические карты, а на окнах стояли земной и небесный глобусы. Достав графин необыкновенно легкого вина и кусок необыкновенно тяжелого пирога, он предложил детям полакомиться этими деликатесами, а тощему слуге велел вынести почтальону стаканчик «того самого», на что почтальон отвечал, что он благодарит хозяина, но если это «то самое», чем его уже раз потчевали, то лучше не надо. Тем временем сундучок юного Скруджа был водружен на крышу почтовой кареты, и дети, не мешкая ни секунды, распрощались с учителем, уселись в экипаж и весело покатили со двора. Быстро замелькали спицы колес, сбивая снег с темной листвы вечнозеленых растений.

— Хрупкое создание! — сказал Дух. — Казалось, самое легкое дуновение ветерка может ее погубить. Но у нее было большое сердце.

— О да! — вскричал Скрудж. — Ты прав, Дух, и не мне это отрицать, боже упаси!

— Она умерла уже замужней женщиной, — сказал Дух. — И помнится, после нее остались дети.

— Один сын, — поправил Скрудж.

— Верно, — сказал Дух. — Твой племянник.

Скруджу стало как будто не по себе, и он буркнул:

— Да.

Всего секунду назад они покинули школу, и вот уже стояли на людной улице, а мимо них сновали тени прохожих, и катили тени повозок и карет, прокладывая себе дорогу в толпе. Словом, они очутились в самой гуще шумной городской толчеи. Празднично разубранные витрины магазинов не оставляли сомнения в том, что снова наступили Святки. Но на этот раз был уже вечер и на улицах горели фонари.

Дух остановился у дверей какой-то лавки и спросил Скруджа, узнает ли он это здание.

— Еще бы! — воскликнул Скрудж. — Ведь меня когда-то отдали сюда в обучение!

Они вступили внутрь. При виде старого джентльмена в парике, восседавшего за такой высокой конторкой, что, будь она еще хоть на два дюйма выше, голова его уперлась бы в потолок, Скрудж в неописуемом волнении воскликнул:

— Господи, спаси и помилуй! Да это же старикан Физзиуиг, живехонек!

Старый Физзиуиг отложил в сторону перо и поглядел на часы, стрелки которых показывали семь пополудни. С довольным видом он потер руки, обдернул жилетку на объемистом брюшке, рассмеялся так, что затрясся весь от сапог до бровей, — и закричал приятным, густым, веселым, зычным басом:

— Эй, вы! Эбинизер! Дик!

И двойник Скруджа, ставший уже взрослым молодым человеком, стремительно вбежал в комнату в сопровождении другого ученика.

— Да ведь это Дик Уилкинс! — сказал Скрудж, обращаясь к Духу. — Помереть мне, если это не он! Ну конечно, он! Бедный Дик! Он был так ко мне привязан.

— Бросай работу, ребята! — сказал Физзиуиг. — На сегодня хватит. Ведь нынче сочельник, Дик! Завтра Рождество, Эбинизер! Ну-ка мигом запирайте ставни! — крикнул он, хлопая в ладоши. — Живо, живо! Марш!

Вы бы видели, как они взялись за дело! Раз, два, три — они уже выскочили на улицу со ставнями в руках; четыре, пять, шесть — подставили ставни на место; семь, восемь, девять — задвинули и закрепили болты, и, прежде чем вы успели бы сосчитать до двенадцати, уже влетели обратно, дыша, как призовые скакуны у финиша.

— Ого-го-го-го! — закричал старый Физзиуиг, с невиданным проворством выскакивая из-за конторки. — Тащите все прочь, ребятки! Расчистим-ка побольше места. Шевелись, Дик! Веселее, Эбинизер!

Тащить прочь! Интересно знать, чего бы они не оттащили прочь с благословения старика. В одну минуту все было закончено. Все, что только по природе своей могло передвигаться, так бесследно сгинуло куда-то с глаз долой, словно было изъято из обихода навеки. Пол подмели и обрызгали, лампы оправили, в камин подбросили дров, и магазин превратился в такой хорошо натопленный, уютный, чистый, ярко освещенный бальный зал, какого можно только пожелать для танцев в зимний вечер.

Пришел скрипач с нотной папкой, встал за высоченную конторку, как за дирижерский пульт, и принялся так наяривать на своей скрипке, что она завизжала, ну прямо как целый оркестр. Пришла миссис Физзиуиг — сплошная улыбка, самая широкая и добродушная на свете. Пришли три мисс Физзиуиг — цветущие и прелестные. Пришли следом за ними шесть юных вздыхателей с разбитыми сердцами. Пришли все молодые мужчины и женщины, работающие в магазине. Пришла служанка со своим двоюродным братом — булочником. Пришла кухарка с закадычным другом своего родного брата — молочником. Пришел мальчишка-подмастерье из лавки насупротив, насчет которого существовало подозрение, что хозяин морит его голодом. Мальчишка все время пытался спрятаться за девчонку — служанку из соседнего дома, про которую уже доподлинно было известно, что хозяйка дерет ее за уши. Словом, пришли все, один за другим: кто робко, кто смело, кто неуклюже, кто грациозно, кто сталкивая других, кто таща кого-то за собой, — словом, так или иначе, тем или иным способом, но пришли все. И все пустились в пляс — все двадцать пар разом. Побежали по кругу пара за парой, сперва в одну сторону, потом в другую. И пара за парой — на середину комнаты и обратно. И закружились по всем направлениям, образуя живописные группы. Прежняя головная пара, уступив место новой, не успевала пристроиться в хвосте, как новая головная пара уже вступала — и всякий раз раньше, чем следовало, — пока наконец все пары не стали головными и все не перепуталось окончательно. Когда этот счастливый результат был достигнут, старый Физзиуиг захлопал в ладоши, чтобы приостановить танец, и закричал:

— Славно сплясали!

И в ту же секунду скрипач погрузил разгоряченное лицо в заранее припасенную кружку с пивом. Но, будучи решительным противником отдыха, он тотчас снова выглянул из-за кружки и, невзирая на отсутствие танцующих, опять запиликал, и притом с такой яростью, словно это был уже не он, а какой-то новый скрипач, задавшийся целью либо затмить первого, которого в полуобморочном состоянии оттащили домой на ставне, либо погибнуть.

А затем снова были танцы, а затем фанты и снова танцы, а затем был сладкий пирог, и глинтвейн, и по большому куску холодного ростбифа, и по большому куску холодной отварной говядины, а под конец были жареные пирожки с изюмом и корицей и вволю пива. Но самое интересное произошло после ростбифа и говядины, когда скрипач (до чего же ловок, пес его возьми! Да, не нам с вами его учить, этот знал свое дело!) заиграл старинный контрданс «Сэр Роджер Каверли» и старый Физзиуиг встал и предложил руку миссис Физзиуиг. Они пошли в первой паре, разумеется, и им пришлось потрудиться на славу. За ними шло пар двадцать, а то и больше, и все — лихие танцоры, все — такой народ, что шутить не любят и уж коли возьмутся плясать, так будут плясать, не жалея пяток!

Но будь их хоть пятьдесят, хоть сто пятьдесят пар — старый Физзиуиг и тут бы не сплошал, да и миссис Физзиуиг тоже. Да, она воистину была под стать своему супругу во всех решительно смыслах. И если это не высшая похвала, то скажите мне, какая выше, и я отвечу — она достойна и этой. От икр мистера Физзиуига положительно исходило сияние. Они сверкали то тут, то там, словно две луны. Вы никогда не могли сказать с уверенностью, где они окажутся в следующее мгновение. И когда старый Физзиуиг и миссис Физзиуиг проделали все фигуры танца, как положено — и бегом вперед, и бегом назад, и, взявшись за руки, галопом, и поклон, и реверанс, и покружились, и нырнули под руки, и возвратились наконец на свое место, — старик Физзиуиг подпрыгнул и пристукнул в воздухе каблуками — да так ловко, что, казалось, ноги его подмигнули танцорам, — и тут же сразу стал как вкопанный.

Когда часы пробили одиннадцать, домашний бал окончился. Мистер и миссис Физзиуиг, став по обе стороны двери, пожимали руку каждому гостю или гостье и желали ему или ей веселых праздников. А когда все гости разошлись, хозяева таким же манером распрощались и с учениками. И вот веселые голоса замерли вдали, двое молодых людей отправились к своим койкам в глубине магазина.

Пока длился бал, Скрудж вел себя как умалишенный. Всем своим существом он был с теми, кто там плясал, с тем юношей, в котором узнал себя. Он как бы участвовал во всем, что происходило, все припоминал, всему радовался и испытывал неизъяснимое волнение. И лишь теперь, когда сияющие физиономии Дика и юноши Скруджа скрылись из глаз, вспомнил он о Духе и заметил, что тот пристально смотрит на него, а сноп света у него над головой горит необычайно ярко.

— Как немного нужно, чтобы заставить этих простаков преисполниться благодарности, — заметил Дух.

— Немного? — удивился Скрудж.

Дух сделал ему знак прислушаться к задушевной беседе двух учеников, которые расточали хвалы Физзиуигу, а когда Скрудж повиновался ему, сказал:

— Ну что? Разве я не прав? Ведь он истратил сущую безделицу — всего три-четыре фунта того, что у вас на земле зовут деньгами. Заслуживает ли он таких похвал?

— Да не в этом суть, — возразил Скрудж, задетый за живое его словами и не замечая, что рассуждает не так, как ему свойственно, а как прежний юноша Скрудж. — Не в этом суть, Дух. Ведь от Физзиуига зависит сделать нас счастливыми или несчастными, а наш труд — легким или тягостным, превратить его в удовольствие или в муку. Пусть он делает это с помощью слова или взгляда, с помощью чего-то столь незначительного и невесомого, чего нельзя ни исчислить, ни измерить, — все равно добро, которое он творит, стоит целого состояния. — Тут Скрудж почувствовал на себе взгляд Духа и запнулся.

— Что же ты умолк? — спросил его Дух.

— Так, ничего, — отвечал Скрудж.

— Ну а все-таки? — настаивал Дух.

— Пустое, — сказал Скрудж, — пустое. Просто мне захотелось сказать два-три слова моему клерку. Вот и все.

Тем временем юноша Скрудж погасил лампу. И вот уже Скрудж вместе с Духом опять стояли под открытым небом.

— Мое время истекает, — заметил Дух. — Поспеши!

Слова эти не относились к Скруджу, а вокруг не было ни души, и тем не менее они тотчас произвели свое действие, Скрудж снова увидел самого себя. Но теперь он был уже значительно старше — в расцвете лет. Черты лица его еще не стали столь резки и суровы, как в последние годы, но заботы и скопидомство уже наложили отпечаток на его лицо. Беспокойный, алчный блеск появился в глазах, и было ясно, какая болезненная страсть пустила корни в его душе и что станет с ним, когда она вырастет и черная ее тень поглотит его целиком.

Он был не один. Рядом с ним сидела прелестная молодая девушка в трауре. Слезы на ее ресницах сверкали в лучах исходившего от Духа сияния.

— Ах, все это так мало значит для тебя теперь, — говорила она тихо. — Ты поклоняешься теперь иному божеству, и оно вытеснило меня из твоего сердца. Что ж, если оно сможет поддержать и утешить тебя, как хотела бы поддержать и утешить я, тогда, конечно, я не должна печалиться.

— Что это за божество, которое вытеснило тебя? — спросил Скрудж.

— Деньги.

— Нет справедливости на земле! — молвил Скрудж. — Беспощаднее всего казнит свет бедность, и не менее сурово — на словах, во всяком случае осуждает погоню за богатством.

— Ты слишком трепещешь перед мнением света, — кротко укорила она его. — Всем своим прежним надеждам и мечтам ты изменил ради одной — стать неуязвимым для его булавочных уколов. Разве не видела я, как все твои благородные стремления гибли одно за другим и новая всепобеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела тобой целиком!

— Ну и что же? — возразил он. — Что плохого, даже если я и поумнел наконец? Мое отношение к тебе не изменилось.

Она покачала головой.

— Разве не так?

— Наша помолвка — дело прошлое. Оба мы были бедны тогда и довольствовались тем, что имели, надеясь со временем увеличить наш достаток терпеливым трудом. Но ты изменился с тех пор. В те годы ты был совсем иным.

— Я был мальчишкой, — нетерпеливо ответил он.

— Ты сам знаешь, что был не тот, что теперь, — возразила она. — А я все та же. И то, что сулило нам счастье, когда мы были как одно существо, теперь, когда мы стали чужими друг другу, предвещает нам только горе. Не стану рассказывать тебе, как часто и с какой болью размышляла я над этим. Да, я много думала и решила вернуть тебе свободу.

— Разве я когда-нибудь просил об этом?

— На словах — нет. Никогда.

— А каким же еще способом?

— Всем своим новым, изменившимся существом. У тебя другая душа, другой образ жизни, другая цель. И она для тебя важнее всего. И это сделало мою любовь ненужной для тебя. Она не имеет цены в твоих глазах. Признайся, — сказала девушка, кротко, но вместе с тем пристально и твердо глядя ему в глаза, — если бы эти узы не связывали нас, разве стал бы ты теперь домогаться моей любви, стараться меня завоевать? О нет!

Казалось, он помимо своей воли не мог не признать справедливости этих слов. Но все же, сделав над собой усилие, ответил:

— Это только ты так думаешь.

— Видит бог, я была бы рада думать иначе! — отвечала она. — Уж если я должна была наконец признать эту горькую истину, значит, как же она сурова и неопровержима! Ведь не могу же я поверить, что, став свободным от всяких обязательств, ты взял бы в жены бесприданницу! Это ты-то! Да ведь, даже изливая мне свою душу, ты не в состоянии скрыть того, что каждый твой шаг продиктован корыстью! Да если бы даже ты на миг изменил себе и остановил свой выбор на такой девушке, как я, разве я не понимаю, как быстро пришли бы вслед за этим раскаяние и сожаление! Нет, я понимаю все. И я освобождаю тебя от твоего слова. Освобождаю по доброй воле — во имя моей любви к тому, кем ты был когда-то.

Он хотел что-то сказать, но она продолжала, отворотясь от него:

— Быть может… Когда вспоминаю прошлое, я верю в это… Быть может, тебе будет больно разлучиться со мной. Но скоро, очень скоро это пройдет, и ты с радостью позабудешь меня как пустую, бесплодную мечту, от которой ты вовремя очнулся. А я могу только пожелать тебе счастья в той жизни, которую ты себе избрал! — С этими словами она покинула его, и они расстались навсегда.

— Дух! — вскричал Скрудж. — Я не хочу больше ничего видеть. Отведи меня домой. Неужели тебе доставляет удовольствие терзать меня!

— Ты увидишь еще одну тень прошлого, — сказал Дух.

— Ни единой, — крикнул Скрудж. — Ни единой. Я не желаю ее видеть! Не показывай мне больше ничего!

Но неумолимый Дух, возложив на него обе руки, заставил взирать на то, что произошло дальше.

Они перенеслись в иную обстановку, и иная картина открылась их взору. Скрудж увидел комнату, не очень большую и небогатую, но вполне удобную и уютную. У камина, в котором жарко, по-зимнему, пылали дрова, сидела молодая красивая девушка. Скрудж принял было ее за свою только что скрывшуюся подружку — так они были похожи, — но тотчас же увидал и ту. Теперь это была женщина средних лет, сохранившая приятную внешность. Она тоже сидела у камина напротив дочери. В комнате стоял невообразимый шум, ибо там было столько ребятишек, что Скрудж в своем взволнованном состоянии не смог бы их даже пересчитать. И в отличие от стада в известном стихотворении, где сорок коровок вели себя как одна, здесь каждый ребенок шумел как добрых сорок, и результаты были столь оглушительны, что превосходили всякое вероятие. Впрочем, это никого, по-видимому, не беспокоило. Напротив, мать и дочка от души радовались и смеялись, глядя на ребятишек, а последняя вскоре и сама приняла участие в их шалостях, и маленькие разбойники стали немилосердно тормошить ее.

Ах, как бы мне хотелось быть одним из них! Но я бы никогда не был так груб, о нет, нет! Ни за какие сокровища не посмел бы я дернуть за эти косы или растрепать их. Даже ради спасения жизни не дерзнул бы я стащить с ее ножки — Господи, спаси нас и помилуй! — бесценный крошечный башмачок. И разве отважился бы я, как эти отчаянные маленькие наглецы, обхватить ее за талию! Да если б моя рука рискнула только обвиться вокруг ее стана, она так бы и приросла к нему и никогда бы уж не выпрямилась в наказание за такую дерзость.

Впрочем, признаюсь, я бы безмерно желал коснуться ее губ, обратиться к ней с вопросом, видеть, как она приоткроет уста, отвечая мне! Любоваться ее опущенными ресницами, не вызывая краски на ее щеках! Распустить ее шелковистые волосы, каждая прядка которых — бесценное сокровище! Словом, не скрою, что я желал бы пользоваться всеми правами шаловливого ребенка, но быть вместе с тем достаточно взрослым мужчиной, чтобы знать им цену.

Но вот раздался стук в дверь, и все, кто был в комнате, с такой стремительностью бросились к дверям, что молодая девушка — со смеющимся лицом и в изрядно помятом платье — оказалась в самом центре буйной ватаги и приветствовала отца, едва тот успел ступить за порог в сопровождении рассыльного, нагруженного игрушками и другими рождественскими подарками. Тотчас под оглушительные крики беззащитный рассыльный был взят приступом. На него карабкались, приставив к нему вместо лестницы стулья, чтобы опустошить его карманы и отобрать у него пакеты в оберточной бумаге; его душили, обхватив за шею; на нем повисали, уцепившись за галстук; его дубасили по спине кулаками и пинали ногами, изъявляя этим самую нежную к нему любовь! А крики изумления и восторга, которыми сопровождалось вскрытие каждого пакета! А неописуемый ужас, овладевший всеми, когда самого маленького застигли на месте преступления — с игрушечной сковородкой, засунутой в рот, — и попутно возникло подозрение, что он уже успел проглотить деревянного индюка, который был приклеен к деревянной тарелке! А всеобщее ликование, когда тревога оказалась ложной! Все это просто не поддается описанию! Скажем только, что один за другим все ребятишки — а вместе с ними и шумные изъявления их чувств — были удалены из гостиной наверх и водворены в постели, где мало-помалу и угомонились.

Теперь Скрудж устремил все свое внимание на оставшихся, и слеза затуманила его взор, когда хозяин дома вместе с женой и нежно прильнувшей к его плечу дочерью занял свое место у камина. Скрудж невольно подумал о том, что такое же грациозное, полное жизни создание могло бы и его называть отцом и обогревать дыханием своей весны суровую зиму его преклонных лет!

— Бэлл, — сказал муж с улыбкой, оборачиваясь к жене, — а я видел сегодня твоего старинного приятеля.

— Кого же это?

— Угадай!

— Как могу я угадать? А впрочем, кажется, догадываюсь! — воскликнула она и расхохоталась вслед за мужем. — Мистера Скруджа?

— Вот именно. Я проходил мимо его конторы, а он работал там при свече, не закрыв ставен, так что я при всем желании не мог не увидеть. Его компаньон, говорят, при смерти, и он, понимаешь, сидит там у себя один-одинешенек. Один как перст на всем белом свете.

— Дух! — произнес Скрудж надломленным голосом. — Уведи меня отсюда.

— Я ведь говорил тебе, что все это — тени минувшего, — отвечал Дух. — Так оно было, и не моя в том вина.

— Уведи меня! — взмолился Скрудж. — Я не могу это вынести.

Он повернулся к Духу и увидел, что в лице его каким-то непостижимым образом соединились отдельные черты всех людей, которых тот ему показывал. Вне себя, Скрудж сделал отчаянную попытку освободиться.

— Пусти меня! Отведи домой! За что ты преследуешь меня!

Борясь с Духом — если это можно назвать борьбой, ибо Дух не оказывал никакого сопротивления и даже словно не замечал усилий своего противника, — Скрудж увидел, что сноп света у Духа над головой разгорается все ярче и ярче. Безотчетно чувствуя, что именно здесь скрыта та таинственная власть, которую имеет над ним это существо, Скрудж схватил колпак-гасилку и решительным движением нахлобучил Духу на голову.

Дух как-то сразу осел под колпаком, и он покрыл его до самых пят. Но как бы крепко ни прижимал Скрудж гасилку к голове Духа, ему не удалось потушить света, струившегося из-под колпака на землю.

Страшная усталость внезапно овладела Скруджем. Его стало непреодолимо клонить ко сну, и в ту же секунду он увидел, что снова находится у себя в спальне. В последний раз надавил он что было мочи на колпак-гасилку, затем рука его ослабла, и, повалившись на постель, он уснул мертвым сном.

Строфа третья. Второй из трех Духов

Громко всхрапнув, Скрудж проснулся и сел на кровати, стараясь собраться с мыслями. На этот раз ему не надо было напоминать о том, что часы на колокольне скоро пробьют час пополуночи. Он чувствовал, что проснулся как раз вовремя, так как ему предстояла беседа со вторым Духом, который должен был явиться к нему благодаря вмешательству в его дела Джейкоба Марли. Однако, раздумывая над тем, с какой стороны кровати отдернется на этот раз полог, Скрудж ощутил вдруг весьма неприятный холодок и поспешил сам, своими руками, отбросить обе половинки полога, после чего улегся обратно на подушки и окинул зорким взглядом комнату. Он твердо решил, что на этот раз не даст застать себя врасплох и напугать и первый окликнет Духа.

Люди неробкого десятка, кои кичатся тем, что им сам черт не брат и они видали виды, говорят обычно, когда хотят доказать свою удаль и бесшабашность, что способны на все — от игры в орлянку до человекоубийства, а между этими двумя крайностями лежит, как известно, довольно обширное поле деятельности. Не ожидая от Скруджа столь высокой отваги, я должен все же заверить вас, что он готов был встретиться лицом к лицу с самыми страшными феноменами и появление любых призраков — от грудных младенцев до носорогов — не могло бы его теперь удивить.

Но, будучи готов почти ко всему, он менее всего был готов к полному отсутствию чего бы то ни было, и потому, когда часы на колокольне пробили час и никакого привидения не появилось, Скруджа затрясло как в лихорадке. Прошло еще пять минут, десять, пятнадцать — ничего. Однако все это время Скрудж, лежа на кровати, находился как бы в самом центре багрово-красного сияния, которое, лишь только часы пробили один раз, начало струиться непонятно откуда, и именно потому, что это было всего-навсего сияние и Скрудж не мог установить, откуда оно взялось и что означает, оно казалось ему страшнее целой дюжины привидений. У него даже мелькнула ужасная мысль, что он являет собой редчайший пример непроизвольного самовозгорания, но лишен при этом утешения знать это наверняка. Наконец он подумал все же — как вы или я подумали бы, без сомнения, с самого начала, ибо известно, что только тот, кто не попадал в затруднительное положение, знает совершенно точно, как при этом нужно поступать, и доведись ему, именно так бы, разумеется, и поступил, — итак, повторяю, Скрудж подумал все же наконец, что источник призрачного света может находиться в соседней комнате, откуда, если приглядеться внимательнее, этот свет и струился. Когда эта мысль полностью проникла в его сознание, он тихонько сполз с кровати и, шаркая туфлями, направился к двери. Лишь только рука его коснулась дверной щеколды, какой-то незнакомый голос, назвав его по имени, повелел ему войти. Скрудж повиновался.

Это была его собственная комната. Сомнений быть не могло. Но она странно изменилась. Все стены и потолок были убраны живыми растениями, и комната скорее походила на рощу. Яркие блестящие ягоды весело проглядывали в зеленой листве. Свежие твердые листья остролиста, омелы и плюща так и сверкали, словно маленькие зеркальца, развешанные на ветвях, а в камине гудело такое жаркое пламя, какого и не снилось этой древней окаменелости, пока она находилась во владении Скруджа и Марли и одну долгую зиму за другой холодала без огня. На полу огромной грудой, напоминающей трон, были сложены жареные индейки, гуси, куры, дичь, свиные окорока, большие куски говядины, молочные поросята, гирлянды сосисок, жареные пирожки, плумпудинги, бочонки с устрицами, горячие каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины, ароматные груши, громадные пироги с ливером и чаши с пуншем, душистые пары которого стлались в воздухе, словно туман. И на этом возвышении непринужденно и величаво восседал такой веселый и сияющий Великан, что сердце радовалось при одном на него взгляде. В руке у него был факел, несколько похожий по форме на рог изобилия, и он поднял его высоко над головой, чтобы хорошенько осветить Скруджа, когда тот просунул голову в дверь.

— Войди! — крикнул Скруджу призрак. — Войди, и будем знакомы, старина!

Скрудж робко шагнул в комнату и стал, понурив голову, перед призраком. Скрудж был уже не прежний, угрюмый суровый старик, не решался поднять глаза и встретить ясный и добрый взор призрака.

— Я Дух нынешних Святок, — сказал призрак. — Взгляни на меня!

Скрудж почтительно повиновался. Дух был одет в простой темно-зеленый балахон или мантию, отороченную белым мехом. Одеяние это свободно и небрежно спадало с его плеч, и широкая грудь великана была обнажена, словно он хотел показать, что не нуждается ни в каких искусственных покровах и защите. Ступни, видневшиеся из-под пышных складок мантии, были босы, и на голове у призрака тоже не было никакого убора, кроме венчика из остролиста, на котором сверкали кое-где льдинки. Длинные темно-каштановые кудри рассыпались по плечам, доброе открытое лицо улыбалось, глаза сияли, голос звучал весело, и все — и жизнерадостный вид, и свободное обхождение, и приветливо протянутая рука, — все в нем было приятно и непринужденно. На поясе у Духа висели старинные ножны, но — пустые, без меча, да и сами ножны были порядком изъедены ржавчиной.

— Ты ведь никогда еще не видал таких, как я! — воскликнул Дух.

— Никогда, — отвечал Скрудж.

— Никогда не общался с молодыми членами нашего семейства, из которых я — самый младший? Я хочу сказать — с теми из моих старших братьев, которые рождались в последние годы? — продолжал допрашивать призрак.

— Как будто нет, — сказал Скрудж. — Боюсь, что нет. А у тебя много братьев, Дух?

— Свыше тысячи восьмисот, — отвечал Дух.

— Вот так семейка! Изволь-ка ее прокормить! — пробормотал Скрудж.

Святочный Дух встал.

— Дух, — сказал Скрудж смиренно. — Веди меня куда хочешь. Прошлую ночь я шел по принуждению и получил урок, который не пропал даром. Если этой ночью ты тоже должен чему-нибудь научить меня, пусть и это послужит мне на пользу.

— Коснись моей мантии.

Скрудж сделал, как ему было приказано, да уцепился за мантию покрепче.

Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, куры, битая птица, свиные окорока, говяжьи туши, поросята, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и чаши с пуншем — все исчезло в мгновение ока. А с ними исчезли и комната, и пылающий камин, и багрово-красное сияние факела, и ночной мрак, и вот уже Дух и Скрудж стояли на городской улице. Было утро, рождественское утро и хороший крепкий мороз, и на улице звучала своеобразная музыка, немного резкая, но приятная, — счищали снег с тротуаров и сгребали его с крыш, к безумному восторгу мальчишек, смотревших, как, рассыпаясь мельчайшей пылью, рушатся на землю снежные лавины.

На фоне ослепительно-белого покрова, лежавшего на кровлях, и даже не столь белоснежного — лежавшего на земле, стены домов казались сумрачными, а окна — и того сумрачнее и темнее. Тяжелые колеса экипажей и фургонов оставляли в снегу глубокие колеи, а на перекрестках больших улиц эти колеи, скрещиваясь сотни раз, образовали в густом желтом крошеве талого снега сложную сеть каналов, наполненных ледяной водой. Небо было хмуро, и улицы тонули в пепельно-грязной мгле, похожей не то на изморозь, не то на пар и оседавшей на землю темной, как сажа, росой, словно все печные трубы Англии сговорились друг с другом — и ну дымить кто во что горазд! Словом, ни сам город, ни климат не располагали особенно к веселью, и тем не менее на улицах было весело — так весело, как не бывает, пожалуй, даже в самый погожий летний день, когда солнце светит так ярко и воздух так свеж и чист.

А причина этого таилась в том, что люди, сгребавшие снег с крыш, полны были бодрости и веселья. Они задорно перекликались друг с другом, а порой и запускали в соседа снежком — куда менее опасным снарядом, чем те, что слетают подчас с языка, — и весело хохотали, если снаряд попадал в цель, и еще веселее — если он летел мимо. В курятных лавках двери были еще наполовину открыты, а прилавки фруктовых лавок переливались всеми цветами радуги. Здесь стояли огромные круглые корзины с каштанами, похожие на облаченные в жилеты животы веселых старых джентльменов. Они стояли, привалясь к притолоке, а порой и совсем выкатывались за порог, словно боялись задохнуться от полнокровия и пресыщения. Здесь были и румяные, смуглолицые толстопузые испанские луковицы, гладкие и блестящие, словно лоснящиеся от жира щеки испанских монахов. Лукаво и нахально они подмигивали с полок пробегавшим мимо девушкам, которые с напускной застенчивостью поглядывали украдкой на подвешенную к потолку веточку омелы. Здесь были яблоки и груши, уложенные в высоченные красочные пирамиды. Здесь были гроздья винограда, развешанные тороватым хозяином лавки на самых видных местах, дабы прохожие могли, любуясь ими, совершенно бесплатно глотать слюнки. Здесь были груды орехов — коричневых, чуть подернутых пушком, — чей свежий аромат воскрешал в памяти былые прогулки по лесу, когда так приятно брести, утопая по щиколотку в опавшей листве, и слышать, как она шелестит под ногой. Здесь были печеные яблоки, пухлые, глянцевито-коричневые, выгодно оттенявшие яркую желтизну лимонов и апельсинов и всем своим аппетитным видом настойчиво и пылко убеждавшие вас отнести их домой в бумажном пакете и съесть на десерт. Даже золотые и серебряные рыбки, плававшие в большой чаше, поставленной в центре всего этого великолепия, даже эти хладнокровные натуры понимали, казалось, что происходит нечто необычное, и, беззвучно разевая рты, все, как одна, в каком-то бесстрастном экстазе описывали круг за кругом внутри своего маленького замкнутого мирка.

А бакалейщики! О, у бакалейщиков всего одна или две ставни, быть может, были сняты с окон, но чего-чего только не увидишь, заглянув туда! И мало того, что чашки весов так весело позванивали, ударяясь о прилавок, а бечевка так стремительно разматывалась с катушки, а жестяные коробки так проворно прыгали с полки на прилавок, словно это были мячики в руках самого опытного жонглера, а смешанный аромат кофе и чая так приятно щекотал ноздри, изюма было столько и таких редкостных сортов, а миндаль был так ослепительно-бел, а палочки корицы — такие прямые и длинненькие, все остальные пряности так восхитительно пахли, а цукаты так соблазнительно просвечивали сквозь покрывавшую их сахарную глазурь, что даже у самых равнодушных покупателей начинало сосать под ложечкой! И мало того, что инжир был так мясист и сочен, а вяленые сливы так стыдливо рдели и улыбались так кисло-сладко из своих пышно разукрашенных коробок и все, решительно все выглядело так вкусно и так нарядно в своем рождественском уборе… Самое главное заключалось все же в том, что, невзирая на страшную спешку и нетерпение, которым все были охвачены, невзирая на то что покупатели то и дело натыкались друг на друга в дверях — их плетеные корзинки только трещали, — и забывали покупки на прилавке, и опрометью бросались за ними обратно, и совершали еще сотню подобных промахов, — невзирая на это, все в предвкушении радостного дня находились в самом праздничном, самом отличном расположении духа, а хозяин и приказчики имели такой добродушный, приветливый вид, что блестящие металлические пряжки в форме сердца, которыми были пристегнуты тесемки их передников, можно было принять по ошибке за их собственные сердца, выставленные наружу для всеобщего обозрения и на радость рождественским галкам, дабы те могли поклевать их на Святках.

Но вот заблаговестили на колокольне, призывая всех добрых людей в храм Божий, и веселая, празднично разодетая толпа повалила по улицам. И тут же изо всех переулков и закоулков потекло множество народа: это бедняки несли своих рождественских гусей и уток в пекарни. Вид этих бедных людей, собравшихся попировать, должно быть, очень заинтересовал Духа, ибо он остановился вместе со Скруджем в дверях пекарни и, приподымая крышки с проносимых мимо кастрюль, стал кропить на пищу маслом из своего светильника. И видно, это был совсем необычный светильник, так как стоило кому-нибудь столкнуться в дверях и завязать перебранку, как Дух кропил из своего светильника спорщиков, и к ним тотчас возвращалось благодушие. Стыдно, говорили они, ссориться в первый день Рождества. И верно, еще бы не стыдно!

В положенное время колокольный звон утих и двери пекарен закрылись, но на тротуарах против подвальных окон пекарен появились проталины на снегу, от которых шел такой пар, словно каменные плиты тротуаров тоже варились или парились, и все это приятно свидетельствовало о том, что рождественские обеды уже поставлены в печь.

— Чем это ты на них покропил? — спросил Скрудж Духа. — Может, это придает какой-то особенный аромат кушаньям?

— Да, особенный.

— А ко всякому ли обеду он подойдет?

— К каждому, который подан на стол от чистого сердца, и особенно к обеду бедняка.

— Почему к обеду бедняка особенно?

— Потому что там он нужнее всего.

— Дух, — сказал Скрудж после минутного раздумья, — дивлюсь я тому, что именно ты, из всех существ, являющихся к нам из разных потусторонних сфер, именно ты, святочный Дух, хочешь во что бы то ни стало помешать этим людям предаваться их невинным удовольствиям.

— Я? — вскричал Дух.

— Ты же хочешь лишить их возможности обедать каждый седьмой день недели, а у многих это единственный день, когда можно сказать, что они и впрямь обедают. Разве не так?

— Я этого хочу? — повторил Дух.

— Ты же хлопочешь, чтобы по воскресеньям были закрыты все пекарни, — сказал Скрудж. — А это то же самое.

— Я хлопочу? — снова возмутился Дух.

— Ну, прости, если я ошибся, но это делается твоим именем или, во всяком случае, от имени твоей родни, — сказал Скрудж.

— Тут, на вашей грешной земле, — сказал Дух, — есть немало людей, которые кичатся своей близостью к нам и, побуждаемые ненавистью, завистью, гневом, гордыней, ханжеством и себялюбием, творят свои дурные дела, прикрываясь нашим именем. Но эти люди столь же чужды нам, как если бы они никогда и не рождались на свет. Запомни это и вини в их поступках только их самих, а не нас.

Скрудж пообещал, что так он и будет поступать впредь, и они, по-прежнему невидимые, перенеслись на глухую окраину города. Надо сказать, что Дух обладал одним удивительным свойством, на которое Скрудж обратил внимание, когда они еще находились возле пекарни: невзирая на свой исполинский рост, этот призрак чрезвычайно легко приспосабливался к любому месту и стоял под самой низкой кровлей столь же непринужденно, как если бы это были горделивые своды зала, и нисколько не терял при этом своего неземного величия.

И то ли доброму Духу доставляло удовольствие проявлять эту свою особенность, то ли он сделал это потому, что был по натуре великодушен и добр и жалел бедняков, но только прямо к жилищу клерка — того самого, что работал у Скруджа в конторе, — направился он и повлек Скруджа, крепко уцепившегося за край его мантии, за собой. На пороге дома Боба Крэтчита Дух остановился и с улыбкой окропил его жилище из своего светильника. Подумайте только! Жилище Боба, который и получал-то всего каких-нибудь пятнадцать «бобиков», сиречь шиллингов, в неделю! Боба, который по субботам клал в карман всего-навсего пятнадцать материальных воплощений своего христианского имени! И тем не менее святочный Дух удостоил своего благословения все его четыре каморки.

Тут встала миссис Крэтчит, супруга мистера Крэтчита, в дешевом, дважды перелицованном, но зато щедро отделанном лентами туалете — всего на шесть пенсов ленты, а какой вид! — и расстелила на столе скатерть, в чем ей оказала помощь Белинда Крэтчит, ее вторая дочка, тоже щедро отделанная лентами, а юный Питер Крэтчит погрузил тем временем вилку в кастрюлю с картофелем, и когда концы гигантского воротничка (эта личная собственность Боба Крэтчита перешла по случаю великого праздника во владение его сына и прямого наследника) полезли от резкого движения ему в рот, почувствовал себя таким франтом, что загорелся желанием немедленно щегольнуть своим крахмальным бельем на великосветском гулянье в парке. Тут в комнату с визгом ворвались еще двое Крэтчитов — младший сын и младшая дочка — и, захлебываясь от восторга, оповестили, что возле пекарни пахнет жареным гусем, и они сразу по запаху учуяли, что это жарится их гусь. И зачарованные ослепительным видением гуся, нафаршированного луком и шалфеем, они принялись плясать вокруг стола, превознося до небес юного Пита Крэтчита, который тем временем так усердно раздувал огонь в очаге (он ничуть не возомнил о себе лишнего, несмотря на великолепие едва не задушившего его воротничка), что картофелины в лениво булькавшей кастрюле стали вдруг подпрыгивать и стучаться изнутри о крышку, требуя, чтобы их поскорее выпустили на волю и содрали с них шкурку.

— Куда это запропастился ваш бесценный папенька? — вопросила миссис Крэтчит. — И ваш братец Малютка Тим! Да и Марте уже полчаса как надо бы прийти. В прошлое Рождество она не запаздывала так.

— Марта здесь, маменька, — произнесла молодая девушка, появляясь в дверях.

— Марта здесь, маменька! — закричали младшие Крэтчиты. — Ура! А какой у нас будет гусь, Марта!

— Господь с тобой, душа моя, где это ты нынче запропала! — приветствовала дочку миссис Крэтчит и, расцеловав ее в обе щеки, хлопотливо помогла ей освободиться от капора и шали.

— Вчера допоздна сидели, маменька, надо было закончить всю работу, — отвечала девушка. — А сегодня все утро прибирались.

— Ладно! Слава богу, пришла наконец! — сказала миссис Крэтчит. — Садись поближе к огню, душенька моя, обогрейся.

— Нет-нет! Папенька идет! — запищали младшие Крэтчиты, которые умудрялись поспевать решительно всюду. — Спрячься, Марта! Спрячься!

Марта, разумеется, спряталась, а в дверях появился сам отец семейства — щуплый человечек в поношенном костюме, подштопанном и вычищенном сообразно случаю, в теплом шарфе, свисавшем спереди фута на три, не считая бахромы, и с Малюткой Тимом на плече. Бедняжка Тим держал в руке маленький костыль, а ноги у него были в металлических шинах.

— А где же наша Марта? — вскричал Боб Крэтчит, озираясь по сторонам.

— Она не придет, — объявила миссис Крэтчит.

— Не придет? — повторил Боб Крэтчит упавшим голосом. А он-то мчался из церкви, как кровный скакун с Малюткой Тимом в седле, и пришел домой галопом! — Не придет к нам на первый день Рождества?

Конечно, это была только шутка, но огорченный вид отца так растрогал Марту, что она, не выдержав характера, выскочила из-за двери кладовой и бросилась отцу на шею, а младшие Крэтчиты завладели Малюткой Тимом и потащили его на кухню — послушать, как бурлит вода в котле, в котором варится завернутый в салфетку пудинг.

— А как вел себя наш Малютка Тим? — осведомилась миссис Крэтчит, вдоволь посмеявшись над доверчивостью мужа, в то время как тот радостно расцеловался с дочкой.

— Это не ребенок, а чистое золото, — отвечал Боб. — Чистое золото. Он, понимаешь ли, так часто остается один и все сидит себе и раздумывает, и до такого иной раз додумается — просто диву даешься. Возвращаемся мы с ним домой, а он вдруг и говорит мне: хорошо, дескать, что его видели в церкви. Ведь он калека, и, верно, людям приятно, глядя на него, вспомнить в первый день Рождества, кто заставил хромых ходить и слепых сделал зрячими.

Голос Боба заметно дрогнул, когда он заговорил о своем маленьком сыночке, а когда он прибавил, что Тим день ото дня становится все крепче и здоровее, голос у него задрожал еще сильнее.

Боб не успел больше ничего сказать — раздался стук маленького проворного костыля, и Малютка Тим в сопровождении братца и сестрицы возвратился к своей скамеечке у огня. Боб, подвернув обшлага (бедняга, верно, думал, что им еще может что-нибудь повредить!), налил воды в кувшин, добавил туда джина и несколько ломтиков лимона и принялся все это старательно разбалтывать, а потом поставил греться на медленном огне. Тем временем юный Питер и двое вездесущих младших Крэтчитов отправились за гусем, с которым вскоре и возвратились в торжественной процессии.

Появление гуся произвело невообразимую суматоху. Можно было подумать, что эта домашняя птица — такой феномен, по сравнению с которым черный лебедь — самое заурядное явление. А впрочем, в этом бедном жилище гусь и впрямь был диковинкой. Миссис Крэтчит подогрела подливку (приготовленную заранее в маленькой кастрюльке), пока она не зашипела. Юный Питер с нечеловеческой энергией принялся разминать картофель. Мисс Белинда добавила сахару в яблочный соус. Марта обтерла горячие тарелки. Боб усадил Малютку Тима в уголке рядом с собой, а Крэтчиты-младшие расставили для всех стулья, не забыв при этом и себя, и застыли у стола на сторожевых постах, закупорив себе ложками рты, дабы не попросить кусочек гуся, прежде чем до них дойдет черед.

Но вот стол накрыт. Прочли молитву. Наступает томительная пауза. Все затаили дыхание, а миссис Крэтчит, окинув испытующим взглядом лезвие ножа для жаркого, приготовилась вонзить его в грудь птицы. Когда же нож вонзился, и брызнул сок, и долгожданный фарш открылся взору, единодушный вздох восторга пронесся над столом, и даже Малютка Тим, подстрекаемый младшими Крэтчитами, постучал по столу рукояткой ножа и слабо пискнул:

— Ура!

Нет, не бывало еще на свете такого гуся! Боб решительно заявил, что никогда не поверит, чтобы где-нибудь мог сыскаться другой такой замечательный фаршированный гусь! Все наперебой восторгались его сочностью и ароматом, а также величиной и дешевизной. С дополнением яблочного соуса и картофельного пюре его вполне хватило на ужин для всей семьи. Да, в самом деле, они даже не смогли его прикончить, как восхищенно заметила миссис Крэтчит, обнаружив уцелевшую на блюде микроскопическую косточку. Однако каждый был сыт, а младшие Крэтчиты не только наелись до отвала, но и перемазались луковой начинкой по самые брови. Но вот мисс Белинда сменила тарелки, и миссис Крэтчит в полном одиночестве покинула комнату, дабы вынуть пудинг из котла. Она так волновалась, что пожелала сделать это без свидетелей.

А ну как пудинг не дошел! А ну как он развалится, когда его будут выкладывать из формы! А ну как его стащили, пока они тут веселились и уплетали гуся! Какой-нибудь злоумышленник мог ведь перелезть через забор, забраться во двор и похитить пудинг с черного хода! Такие предположения заставили младших Крэтчитов помертветь от страха. Словом, какие только ужасы не полезли тут в голову!

Внимание! В комнату повалил пар! Это пудинг вынули из котла. Запахло, как во время стирки! Это от мокрой салфетки. Теперь пахнет как возле трактира, когда рядом кондитерская, а в соседнем доме живет прачка! Ну конечно, несут пудинг!

И вот появляется миссис Крэтчит, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но с горделивой улыбкой на лице и с пудингом на блюде, таким необычайно твердым и крепким, что он более всего похож на рябое пушечное ядро. Пудинг охвачен со всех сторон пламенем от горящего рома и украшен рождественской веткой остролиста, воткнутой в самую его верхушку.

О дивный пудинг! Боб Крэтчит заявил, что за все время их брака миссис Крэтчит еще ни разу ни в чем не удавалось достигнуть такого совершенства, а миссис Крэтчит заявила, что теперь у нее на сердце полегчало и она может признаться, как грызло ее беспокойство — хватит ли муки. У каждого было что сказать во славу пудинга, но никому и в голову не пришло не только сказать, но и хотя бы подумать, что это был очень маленький пудинг для такого большого семейства. Это было бы просто кощунством. Да каждый из Крэтчитов сгорел бы со стыда, если бы позволил себе подобный намек.

Но вот с обедом покончено, скатерть убрали со стола, в камине подмели, разожгли огонь. Попробовали содержимое кувшина и признали его превосходным. На столе появились яблоки и апельсины, а на угли высыпали полный совок каштанов. Затем все семейство собралось у камелька «в кружок», как выразился Боб Крэтчит, имея в виду, должно быть, полукруг. По правую руку Боба выстроилась в ряд вся коллекция фамильного хрусталя: два стакана и кружка с отбитой ручкой.

Эти сосуды, впрочем, могли вмещать в себя горячую жидкость ничуть не хуже каких-нибудь золотых кубков, и когда Боб наполнял их из кувшина, лицо его сияло, а каштаны на огне шипели и лопались с веселым треском. Затем Боб провозгласил:

— Веселых Святок, друзья мои! И да благословит нас всех Господь!

И все хором повторили его слова.

— Да осенит нас Господь своею милостью! — промолвил и Малютка Тим, когда все умолкли.

Он сидел на своей маленькой скамеечке, тесно прижавшись к отцу. Боб любовно держал в руке его худенькую ручонку, словно боялся, что кто-то может отнять у него сынишку, и хотел все время чувствовать его возле себя.

— Дух, — сказал Скрудж, охваченный сочувствием, которого никогда прежде не испытывал. — Скажи мне, Малютка Тим будет жить?

— Я вижу пустую скамеечку возле этого нищего очага, — отвечал Дух. — И костыль, оставшийся без хозяина, но хранимый с любовью. Если будущее не внесет в это изменений, ребенок умрет.

— Нет-нет! — вскричал Скрудж. — О нет! Добрый Дух, скажи, что судьба пощадит его!

— Если будущее не внесет в это изменений, — повторил Дух, — дитя не доживет до следующих Святок. Но что за беда? Если ему суждено умереть, пускай себе умирает и тем сократит излишек населения!

Услыхав, как Дух повторяет его собственные слова, Скрудж повесил голову, терзаемый раскаянием и печалью.

— Человек! — сказал Дух. — Если в груди у тебя сердце, а не камень, остерегись повторять эти злые и пошлые слова, пока тебе еще не дано узнать, ЧТО есть излишек и ГДЕ он есть. Тебе ли решать, кто из людей должен жить и кто — умереть? Быть может, ты сам в глазах небесного судии куда менее достоин жизни, нежели миллионы таких, как ребенок этого бедняка. О боже! Какая-то букашка, пристроившись на былинке, выносит приговор своим голодным собратьям за то, что их так много расплодилось и копошится в пыли!

Скрудж согнулся под тяжестью этих укоров и потупился трепеща. Но тут же поспешно вскинул глаза, услыхав свое имя.

— За здоровье мистера Скруджа! — сказал Боб. — Я предлагаю тост за мистера Скруджа, без которого не справить бы нам этого праздника.

— Скажешь тоже — не справить! — вскричала миссис Крэтчит, вспыхнув. — Жаль, что его здесь нет. Я бы такой тост предложила за его здоровье, что, пожалуй, ему не поздоровилось бы!

— Моя дорогая! — укорил ее Боб. — При детях! В такой день!

— Да уж воистину только ради этого великого дня можно пить за здоровье такого гадкого, бесчувственного, жадного скареды, как мистер Скрудж, — заявила миссис Крэтчит. — И ты сам это знаешь, Роберт! Никто не знает его лучше, чем ты, бедняга!

— Моя дорогая, — кротко отвечал Боб, — сегодня Рождество.

— Так и быть, выпью за его здоровье ради тебя и ради праздника, — сказала миссис Крэтчит. — Но только не ради него. Пусть себе живет и здравствует. Пожелаем ему веселых Святок и счастливого Нового года. То-то он будет весел и счастлив, могу себе представить!

Вслед за матерью выпили и дети, но впервые за весь вечер они пили не от всего сердца. Малютка Тим выпил последним — ему тоже был как-то не по душе этот тост. Мистер Скрудж был злым гением этой семьи. Упоминание о нем черной тенью легло на праздничное сборище, и добрых пять минут ничто не могло прогнать эту мрачную тень.

Но когда она развеялась, им стало еще веселее, чем прежде, от одного сознания, что со Скруджем-сквалыжником на сей раз покончено. Боб рассказал, какое он присмотрел для Питера местечко, — если дело выгорит, у них прибавится целых пять шиллингов шесть пенсов в неделю. Крэтчиты младшие помирали со смеху при одной мысли, что их Питер станет деловым человеком, а сам юный Питер задумчиво уставился на огонь, устремив взгляд в узкую щель между концами воротничка и словно прикидывая, куда предпочтительнее будет поместить капитал, когда к нему начнут поступать такие несметные доходы. Тут Марта, которая была отдана в обучение шляпной мастерице, принялась рассказывать, какую ей приходится выполнять работу и по скольку часов трудиться без передышки, и как она рада, что завтра можно подольше поваляться в постели и хорошенько выспаться, благо праздник и ее отпустили на весь день, и как намедни она видела одну графиню и одного лорда, и лорд был «этакий невысокий, ну совсем как наш Питер». При этих словах Питер подтянул свой воротничок так высоко, что, если бы вы при этом присутствовали, вам, пожалуй, не удалось бы установить, есть ли у него вообще голова. А тем временем каштаны и кувшин уже не раз обошли всех вкруговую, и вот Малютка Тим тоненьким жалобным голоском затянул песенку о маленьком мальчике, заблудившемся в буран, и спел ее, поверьте, превосходно.

Конечно, все это было довольно убого и заурядно, никто в этом семействе не отличался красотой, никто не мог похвалиться хорошим костюмом — насчет одежды у них вообще было небогато, — башмаки у всех просили каши, а юный Питер, судя по некоторым признакам, уже не раз имел случай познакомиться с ссудной кассой. И тем не менее все здесь были счастливы, довольны друг другом, рады празднику и благодарны судьбе, а когда они стали исчезать, растворяясь в воздухе, лица их как-то особенно засветились, ибо Дух окропил их на прощание маслом из своего факела, и Скрудж не мог оторвать от них глаз, а в особенности от Малютки Тима.

Тем временем уже стемнело и повалил довольно густой снег, и когда Скрудж в сопровождении Духа снова очутился на улице, в каждом доме во всех комнатах, от кухонь до гостиных, уже жарко пылали камины и в окнах заманчиво мерцало их веселое пламя. Здесь дрожащие отблески огня на стекле говорили о приготовлениях к уютному семейному обеду: у очага грелись тарелки, и чья-то рука уже поднялась, чтобы задернуть бордовые портьеры и отгородиться от холода и мрака. Там ребятишки гурьбой высыпали из дому прямо на снег навстречу своим теткам и дядям, кузенам и кузинам, замужним сестрам и женатым братьям, чтобы первыми их приветствовать. А вот на спущенных шторах мелькают тени гостей. А вот кучка красивых девушек в теплых капорах и меховых башмачках, щебеча без умолку, перебегает через дорогу к соседям, и горе одинокому холостяку (очаровательным плутовкам это известно не хуже нас), который увидит их разрумянившиеся от мороза щечки!

Право, глядя на всех этих людей, направлявшихся на дружеские сборища, можно было подумать, что решительно все собрались в гости и ни в одном доме не осталось хозяев, чтобы гостей принять. Но это было не так. Гостей поджидали в каждом доме и то и дело подбрасывали угля в камин.

И как же ликовал Дух! Как радостно устремлялся он вперед, обнажив свою широченную грудь, раскинув большие ладони и щедрой рукой разливая вокруг бесхитростное и зажигательное веселье. Даже фонарщик, бежавший по сумрачной улице, оставляя за собой дрожащую цепочку огней, и приодевшийся, чтобы потом отправиться в гости, громко рассмеялся, когда Дух пронесся мимо, хотя едва ли могло прийти бедняге в голову, что кто-нибудь, кроме его собственного праздничного настроения, составляет ему в эту минуту компанию.

И вдруг — а Дух хоть бы словом об этом предупредил — Скрудж увидел, что они стоят среди пустынного и мрачного торфяного болота. Огромные, разбросанные в беспорядке каменные глыбы придавали болоту вид кладбища каких-то гигантов. Отовсюду сочилась вода, вернее, могла бы сочиться, если бы ее не сковал кругом, на сколько хватает глаз, мороз, и не росло ничего, кроме мха, дрока и колючей сорной травы. На западе, на горизонте, закатившееся солнце оставило багрово-красную полосу, которая, словно чей-то угрюмый глаз, взирала на это запустение и, становясь все уже и уже, померкла наконец, слившись с сумраком беспросветной ночи.

— Где мы? — спросил Скрудж.

— Там, где живут рудокопы, которые трудятся в недрах земли, — отвечал Дух. — Но и они не чуждаются меня. Смотри!

В оконце какой-то хибарки блеснул огонек, и они поспешно приблизились к ней, пройдя сквозь глинобитную ограду. Их глазам предстала веселая компания, собравшаяся у пылающего очага. Там сидели древние-предревние старик и старуха со своими детьми, внуками и даже правнуками. Все они были одеты нарядно, по-праздничному. Старик слабым, дрожащим голосом, то и дело заглушаемым порывами ветра, проносившегося с завыванием над пустынным болотом, пел рождественскую песнь, знакомую ему еще с детства, а все подхватывали хором припев. И всякий раз, когда вокруг старика начинали звучать голоса, он веселел, оживлялся, и голос его креп, а как только голоса стихали, и его голос слабел и замирал.

Дух не замешкался у этой хижины, но, приказав Скруджу покрепче ухватиться за его мантию, полетел дальше над болотом… Куда? Неужто к морю? Да, к морю. Оглянувшись назад, Скрудж, к своему ужасу, увидел грозную гряду скал — оставшийся позади берег. Его оглушил грохот волн. Пенясь, дробясь, неистовствуя, они с ревом врывались в черные, ими же выдолбленные пещеры, словно в ярости своей стремились раздробить землю.

В нескольких милях от берега, на угрюмом, затерянном в море утесе, о который день за днем и год за годом разбивался свирепый прибой, стоял одинокий маяк. Огромные груды морских водорослей облепили его подножие, а буревестники (не порождение ли они ветра, как водоросли — порождение морских глубин?) кружили над ним, взлетая и падая подобно волнам, которые они задевали крылом.

Но даже здесь двое людей, стороживших маяк, разожгли огонь в очаге, и сквозь узкое окно в каменной толще стены пламя бросало яркий луч света на бурное море. Протянув мозолистые руки над грубым столом, за которым они сидели, сторожа обменялись рукопожатиями, затем подняли тяжелые кружки с грогом и пожелали друг другу веселого праздника, а старший, чье лицо, подобно деревянной скульптуре на носу старого фрегата, носило следы жестокой борьбы со стихией, затянул бодрую песню, звучавшую как рев морского прибоя.

И вот уже Дух устремился вперед, над черным бушующим морем. Все вперед и вперед, пока — вдали от всех берегов, как сам он поведал Скруджу, — не опустился вместе с ним на палубу корабля. Они переходили от одной темной и сумрачной фигуры к другой, от кормчего у штурвала — к дозорному на носу, от дозорного — к матросам, стоявшим на вахте, и каждый из этих людей либо напевал тихонько рождественскую песнь, либо думал о наступивших Святках, либо вполголоса делился с товарищем воспоминаниями о том, как он праздновал Святки когда-то, и выражал надежду следующий праздник провести в кругу семьи. И каждый, кто был на корабле: спящий или бодрствующий, добрый или злой, — нашел в этот день самые теплые слова для тех, кто был возле, и вспомнил тех, кто и вдали был ему дорог, и порадовался, зная, что им тоже отрадно вспоминать о нем. Словом, так или иначе, но каждый отметил в душе этот великий день.

И каково же было удивление Скруджа, когда, прислушиваясь к завыванию ветра и размышляя над суровой судьбой этих людей, которые неслись вперед во мраке, скользя над бездонной пропастью, столь же неизведанной и таинственной, как сама Смерть, — каково же было его удивление, когда, погруженный в эти думы, он услышал вдруг веселый, заразительный смех. Но тут его ждала еще большая неожиданность, ибо он узнал смех своего племянника и обнаружил, что находится в светлой, просторной, хорошо натопленной комнате, а Дух стоит рядом и с ласковой улыбкой смотрит не на кого другого, как все на того же племянника!

— Ха-ха-ха! — заливался племянник Скруджа. — Ха-ха-ха!

Если вам, читатель, по какой-то невероятной случайности довелось знавать человека, одаренного завидной способностью смеяться еще более заразительно, чем племянник Скруджа, скажу одно: вам неслыханно повезло. Представьте меня ему, и я буду очень дорожить этим знакомством.

Болезнь и скорбь легко передаются от человека к человеку, но все же нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа, и я усматриваю в этом целесообразное, благородное и справедливое устройство вещей в природе. Итак, племянник Скруджа покатывался со смеху, держась за бока, тряся головой и строя самые уморительные гримасы, а его жена, племянница Скруджа по мужу, глядя на него, смеялась столь же весело. Да и гости не отставали от хозяев — и тоже хохотали во все горло:

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Он сказал, что Святки — это вздор, чепуха, чтоб мне пропасть! — кричал племянник Скруджа. — И ведь всерьез сказал, ей-богу!

— Да как ему не совестно, Фред! — с возмущением вскричала племянница.

Ох уж эти женщины! Они никогда ничего не делают наполовину и судят обо всем со всей решительностью.

Племянница Скруджа была очень хороша собой, на редкость хороша. Прелестное личико, наивно-удивленный взгляд, ямочки на щеках. Маленький пухлый ротик казался созданным для поцелуев, как оно, без сомнения, и было. Крошечные ямочки на подбородке появлялись и исчезали, когда она смеялась, и ни одно существо на свете не обладало парой таких лучезарных глаз. Словом, надо признаться, что она умела подзадорить, но и приласкать тоже.

— Он забавный старый чудак, — сказал племянник Скруджа. — Не особенно приветлив, конечно, ну что ж, его пороки несут в себе и наказание, и я ему не судья.

— Он ведь очень богат, Фред, — заметила племянница. — По крайней мере, ты всегда мне это говорил.

— Да что с того, моя дорогая, — сказал племянник. — Его богатство ему не впрок. Оно и людям не приносит добра, и ему не доставляет радости. Он лишил себя даже приятного сознания, что… ха-ха-ха!.. что он может когда-нибудь осчастливить своими деньгами нас.

— Терпеть я его не могу! — заявила племянница, и сестры племянницы, да и все прочие дамы выразили совершенно такие же чувства.

— Ну а по мне, он ничего, — сказал племянник. — Мне жаль его, и я не могу питать к нему неприязни, даже если б захотел. Кто страдает от его злых причуд? Он сам — всегда и во всем. Вот, к примеру, он вбил себе в голову, что не любит нас, и не пожелал прийти отобедать с нами. К чему это привело? Лишился обеда, хотя и не бог весть какого.

— А я полагаю, что вовсе не плохого, — возразила племянница, и все поддержали ее, а так как они только что отобедали и собрались у камина, возле которого на столике уже горела лампа и был приготовлен десерт, то с мнением их нельзя не считаться.

— Что ж, рад это слышать, — промолвил племянник Скруджа. — А то я не очень-то верю в искусство молодых хозяюшек. А вы что скажете, Топпер?

Топпер, который совершенно явно имел виды на одну из сестер хозяйки, отвечал, что всякий холостой мужчина — это жалкий отщепенец и не имеет права высказывать суждение о таком предмете. При этих словах сестра племянницы — не та, что с розами у корсажа, пухленькая, с гофрированной кружевной оборочкой у ворота, — залилась краской.

— Ну же, Фред, продолжай, — потребовала племянница Скруджа, хлопая в ладоши. — Вечно он начнет рассказывать и не кончит! Такой нелепый человек!

Племянник Скруджа снова покатился со смеху, и так как смех его был заразителен, все, как один, последовали его примеру, хотя пухленькая сестра племянницы и старалась противостоять заразе, усиленно нюхая флакончик с ароматическим уксусом.

— Я хотел только заметить, — сказал племянник Скруджа, — что его антипатия к нам и нежелание повеселиться с нами вместе лишили его возможности провести несколько часов в приятном обществе, что не причинило бы ему вреда. Это, я думаю, во всяком случае приятнее, чем сидеть наедине со своими мыслями в старой, заплесневелой конторе или в его замшелой квартире. И я намерен приглашать его к нам каждый год, хочет он того или нет, потому что мне его жаль. Он может до конца дней своих хулить Святки, но волей-неволей станет лучше судить о них, если из года в год я буду приходить к нему и говорить от чистого сердца: «Как поживаете, дядюшка Скрудж?» Если это расположит его хотя бы к тому, чтобы отписать в завещании своему бедному клерку пятьдесят фунтов — с меня и того довольно. Мне, кстати, сдается, что мои слова тронули его вчера.

Его слова тронули Скруджа! Такая нелепая фантазия дала повод к новому взрыву смеха, но хозяину по причине его на редкость добродушного нрава было совершенно все равно, над кем смеются гости, лишь бы веселились от души, и, стремясь поддержать их в этом настроении, он с довольным видом пустил вкруговую бутылку вина.

Напившись чаю, решили заняться музыкой. В этом семействе музыка была в чести, и когда там принимались распевать песни на два, а то и на три голоса с хором, можете мне поверить, что исполняли их со знанием дела. Особенно отличался мистер Топпер, который очень усердно гудел басом, и притом без особой даже натуги, так что лицо у него не багровело и на лбу не надувались жилы. Племянница Скруджа недурно играла на арфе и в числе прочих музыкальных пьес исполнила одну простенькую песенку (совсем пустячок, вы бы через две минуты уже могли ее насвистать), которую певала когда-то одна маленькая девочка, та, что приехала однажды вечером, чтобы увезти Скруджа из пансиона. Это воспоминание воскресил в душе Скруджа Дух прошлых Святок, и теперь, когда Скрудж услыхал знакомую мелодию, картины былого снова ожили в его памяти. Скрудж слушал, и сердце его смягчалось все более и более, и ему уже казалось, что, внимай он чаще этим звукам в давно минувшие годы, быть может, всегда стремился бы только к добру на счастье себе и людям и не пришлось бы духу Джейкоба Марли вставать из могилы.

Однако не одной только музыке был посвящен этот вечер. Помузицировав, принялись играть в фанты. Ведь так отрадно порой снова стать хоть на время детьми! А особенно хорошо это на Святках, когда мы празднуем рождение Божественного Младенца. Впрочем, постойте! Сначала играли в жмурки. Ну конечно! И никто меня не убедит, что мистер Топпер действительно ничего не видел. Да я скорее поверю, что у него была еще одна пара глаз — на пятках. По-моему, они были в сговоре — он и племянник Скруджа. А Дух тоже был с ними заодно. Если бы вы видели, как мистер Топпер припустился прямиком за толстушкой с кружевной оборочкой, то сами сказали бы, что это значит чересчур уж рассчитывать на легковерие человеческой натуры. Опрокидывая стулья, роняя каминные щипцы, налетая на фортепьяно, он неотступно гнался за ней по пятам и чуть не задохся, запутавшись в портьерах! Он всегда безошибочно знал, в каком конце комнаты находится пухленькая сестрица хозяйки, и не желал ловить никого другого. Даже если бы вы нарочно поддались ему (а кое-кто и пытался это проделать), он бы для отвода глаз, пожалуй, притворился, что хочет вас словить — да только какой бы дурак ему поверил! — и тотчас устремился бы в другом направлении — за пухлой сестрицей.

— Это нечестно! — восклицала она, и не раз, и оно в самом деле было нечестно.

Но как ни увертывалась она от него, как ни проскальзывала, шелестя шелковыми юбками, перед самым его носом, ему все же удалось ее поймать, и вот тут — когда он загнал ее в угол, откуда ей уже не было спасения, — вот тут поведение его стало поистине чудовищным. Сколь гнусно было его притворство, когда он делал вид, что не узнает ее и должен коснуться лент у нее на голове, и какого-то колечка на пальчике, и какой-то цепочки на шее, чтобы удостовериться, что это действительно она. Без сомнения, она не преминула высказать ему свое мнение о нем, когда они, укрывшись за портьерой, поверяли друг другу какие-то секреты, в то время как с завязанными глазами бегал уже кто-то другой.

Племянница Скруджа не играла в жмурки. Ее удобно устроили в уютном уголке, усадив в глубокое кресло и подставив под ноги скамеечку, причем Дух и Скрудж оказались как раз за ее спиной. Но в фантах и она приняла участие, а когда играли в «Любишь не любишь», так находчиво придумывала ответы на любую букву алфавита, что привела всех в неописуемый восторг. Столь же блистательно отличилась она и в игре «Как, когда, где» и, к тайной радости племянника Скруджа, совершенно затмила всех своих сестер, хотя они тоже были весьма шустрые девицы, что охотно подтвердил бы вам мистер Топпер. Гостей было человек двадцать, не меньше, и все — и млад и стар — принимали участие в играх, а вместе с ними и Скрудж. В своем увлечении игрой он забывал, что голос его беззвучен для ушей смертных, и не раз громко заявлял о своей догадке, и она почти всегда оказывалась правильной, ибо самые острые иголки, что выпускает уайтчепельская игольная фабрика, не могли бы сравниться по остроте с умом Скруджа, за исключением, конечно, тех случаев, когда он считал почему-либо необходимым прикидываться тупицей.

Такое его поведение пришлось, должно быть, призраку по вкусу, ибо он бросил на Скруджа довольно благосклонный взгляд. Скрудж принялся, как ребенок, выпрашивать у него разрешения побыть с гостями, пока они не отправятся по домам, но Дух отвечал, что это невозможно.

— Они затеяли новую игру! — молил Скрудж. — Ну хоть полчасика, Дух! Только полчасика!

Игра называлась «Да и нет». Племянник Скруджа должен был задумать какой-нибудь предмет, а остальные — угадать, что он задумал. По условиям игры он мог отвечать на все вопросы только «да» или «нет». Под перекрестным огнем посыпавшихся на него вопросов удалось мало-помалу установить, что он задумал некое животное — ныне здравствующее животное, довольно противное животное, свирепое животное, животное, которое порой ворчит, порой рычит, а порой вроде бы разговаривает, и которое живет в Лондоне и ходит по улицам, и которое не водят на цепи и не показывают за деньги, живет оно не в зверинце, и мясом его не торгуют на рынке, и это не лошадь, и не осел, и не корова, и не бык, и не тигр, и не собака, и не свинья, и не кошка, и не медведь. При каждом новом вопросе племянник Скруджа снова заливался хохотом и, в конце концов, пришел в такой раж, что вскочил с дивана и начал от восторга топать ногами. Тут пухленькая сестричка племянницы расхохоталась вдруг так же неистово и воскликнула:

— Угадала! Я знаю, что вы задумали, Фред! Знаю!

— Ну что? — закричал Фред.

— Это ваш дядюшка Скру-у-удж!

Да, так оно и было. Тут уж восторг стал всеобщим, хотя кое-кто нашел нужным возразить, что на вопрос: «Это медведь?» — следовало ответить не «нет», а «да», так как отрицательный ответ мог сбить с толку тех, кто уже был близок к истине.

— Ну, мы так потешились насчет старика, — сказал племянник, — что было бы черной неблагодарностью не выпить теперь за его здоровье. Прошу каждого взять свой бокал глинтвейна. Предлагаю тост за дядюшку Скруджа!

— За дядюшку Скруджа! — закричали все.

— Пожелаем старику, где бы он сейчас ни находился, веселого Рождества и счастливого Нового года! — сказал племянник. — Он не захотел принять от меня этих пожеланий, но пусть они все же сбудутся. Итак, за дядюшку Скруджа!

А дядюшка Скрудж тем временем незаметно для себя так развеселился и на сердце у него стало так легко, что он непременно провозгласил бы тост за здоровье всей честной компании, не подозревавшей о его присутствии, и поблагодарил бы ее в своей ответной, хотя и беззвучной, речи, если бы Дух дал ему на это время. Но едва последнее слово слетело с уст племянника, как видение исчезло, а Дух и Скрудж опять пустились в странствие.

Далеко-далеко лежал их путь, и немало посетили они жилищ и повидали отдаленных мест, и везде приносили людям радость и счастье. Дух стоял у изголовья больного, и больной ободрялся и веселел; он приближался к скитальцам, тоскующим на чужбине, и им казалось, что отчизна близко; к изнемогающим в житейской борьбе — и они окрылялись новой надеждой; к беднякам — и они обретали в себе богатство. В тюрьмах, больницах и богадельнях, в убогих приютах нищеты — всюду, где суетность и жалкая земная гордыня не закрывают сердца человека перед благодатным духом праздника, — всюду давал он людям свое благословение и учил Скруджа заповедям милосердия.

Долго длилась эта ночь, если то была всего одна лишь ночь, в чем Скрудж имел основания сомневаться, ибо ему казалось, что обе святочные недели пролетели с тех пор, как он пустился с Духом в путь. И еще одну странность заметил Скрудж: в то время как сам он внешне совсем не изменился, призрак старел у него на глазах. Скрудж давно уже видел происходящую в Духе перемену, однако до поры до времени молчал. Но вот, покинув детский праздник, устроенный в крещенский вечер, и очутившись вместе с Духом на открытой равнине, он взглянул на него и заметил, что волосы его совсем поседели.

— Скажи мне, разве жизнь Духов так коротка? — спросил его тут Скрудж.

— Моя жизнь на этой планете быстротечна, — отвечал Дух. — И сегодня ночью ей придет конец.

— Сегодня ночью? — вскричал Скрудж.

— Сегодня в полночь. Чу! Срок близится.

В это мгновение часы на колокольне пробили три четверти двенадцатого.

— Прости меня, если об этом нельзя спрашивать, — сказал Скрудж, пристально глядя на мантию Духа. — Но мне чудится, что под твоим одеянием скрыто нечто странное. Что это виднеется из-под края твоей одежды — птичья лапа?

— Нет, даже на птичьей лапе больше мяса, чем на этих костях, — последовал печальный ответ Духа. — Взгляни!

Он откинул край мантии, и глазам Скруджа предстали двое детей — несчастные, заморенные, уродливые, жалкие и вместе с тем страшные. Стоя на коленях, они припали к ногам Духа и уцепились за его мантию.

— О, человек, взгляни на них! — воскликнул Дух. — Взгляни же, взгляни на них!

Это были мальчик и девочка. Тощие, мертвенно-бледные, в лохмотьях, они глядели исподлобья, как волчата, в то же время распластываясь у ног Духа в унизительной покорности. Нежная юность должна была бы цвести на этих щеках, играя свежим румянцем, но чья-то дряхлая, морщинистая рука, подобно руке времени, исказила, обезобразила их черты и иссушила кожу, обвисшую как тряпка. То, что могло бы быть престолом ангелов, стало приютом демонов, грозящих всему живому. За все века исполненной тайн истории мироздания никакое унижение или извращение человеческой природы, никакие нарушения ее законов не создавали, казалось, ничего столь чудовищного и отталкивающего, как эти два уродца.

Скрудж отпрянул в ужасе. Когда эти несчастные создания столь внезапно предстали перед ним, он хотел было сказать, что они очень славные дети, но слова застряли у него в горле, как будто язык не пожелал принять участия в такой вопиющей лжи.

— Это твои дети, Дух? — Вот и все, что он нашел в себе силы произнести.

— Они — порождение человека, — отвечал Дух, опуская глаза на детей. — Но видишь, они припали к моим стопам, прося защиты от тех, кто их породил. Имя мальчика — Невежество. Имя девочки — Нищета. Остерегайся обоих и всего, что им сродни, но пуще всего берегись мальчишки, ибо на лбу у него начертано «гибель» и гибель он несет с собой, если эта надпись не будет стерта. Что ж, отрицай это! — вскричал Дух, повернувшись в сторону города и простирая к нему руку. — Поноси тех, кто станет тебе это говорить! Используй невежество и нищету в своих нечистых, своекорыстных целях! Увеличь их, умножь! И жди конца!

— Разве нет им помощи, нет пристанища? — воскликнул Скрудж.

— Разве нет у нас тюрем? — спросил Дух, повторяя собственные слова Скруджа. — Разве нет у нас работных домов?

В это мгновение часы пробили полночь.

Скрудж оглянулся, ища Духа, но его уже не было. Когда двенадцатый удар колокола прогудел в тишине, Скрудж вспомнил предсказание Джейкоба Марли и, подняв глаза, увидел величественный призрак, закутанный с ног до головы в плащ с капюшоном и, подобно облаку или туману, плывший над землей к нему навстречу.

Строфа четвертая. Последний из Духов

Дух приближался безмолвно, медленно, сурово. И когда он был совсем близко, такой мрачной таинственностью повеяло от него на Скруджа, что тот упал перед ним на колени.

Черное, похожее на саван одеяние призрака скрывало его голову, лицо, фигуру — видна была только одна простертая вперед рука. Не будь этой руки, призрак слился бы с ночью и стал неразличим среди окружавшего его мрака.

Благоговейный трепет объял Скруджа, когда эта высокая, величавая и таинственная фигура остановилась возле него. Призрак не двигался и не произносил ни слова, а Скрудж испытывал только ужас — больше ничего.

— Дух будущих Святок, не ты ли почтил меня своим посещением? — спросил наконец Скрудж.

Дух ничего не ответил, но рука его указала куда-то вперед.

— Ты намерен открыть мне то, что еще не произошло, но должно произойти в будущем? — продолжал свои вопросы Скрудж. — Так ли, Дух?

Складки одеяния, ниспадающего с головы Духа, слегка шевельнулись, словно Дух кивнул. Другого ответа Скрудж не получил.

Хотя общество привидений стало уже привычным для Скруджа, однако эта молчаливая фигура внушала ему такой ужас, что колени у него подгибались, и, собравшись следовать за призраком, он почувствовал, что едва держится на ногах. Должно быть, призрак заметил его состояние, ибо приостановился на мгновение, как бы для того, чтобы дать ему возможность прийти в себя.

Но Скруджу от этой передышки стало только хуже. Необъяснимый ужас пронизывал все его существо при мысли о том, что под прикрытием этого черного, мрачного савана взор призрака неотступно следит за ним, в то время как сам он, сколько бы ни напрягал зрение, не может разглядеть ничего, кроме этой мертвенно-бледной руки и огромной черной бесформенной массы.

— Дух будущих Святок! — воскликнул Скрудж. — Я страшусь тебя. Ни один из являвшихся мне призраков не пугал меня так, как ты. Но я знаю, что ты хочешь мне добра, а я стремлюсь к добру и надеюсь стать отныне другим человеком, и потому готов с сердцем, исполненным благодарности, следовать за тобой. Разве ты не хочешь сказать мне что-нибудь?

Призрак ничего не ответил. Рука его по-прежнему была простерта вперед.

— Веди меня! — сказал Скрудж. — Веди! Ночь быстро близится к рассвету, и каждая минута для меня драгоценна — я знаю это. Веди же меня, призрак!

Привидение двинулось вперед так же безмолвно, как и появилось. Скрудж последовал за ним в тени его одеяния, которое как бы поддерживало его над землей и увлекало за собой.

Они вступили в город, вернее, город, казалось, внезапно сам вырос вокруг них и обступил их со всех сторон. И вот они уже очутились в центре города — на бирже, в толпе коммерсантов, которые сновали туда и сюда, и собирались группами, и поглядывали на часы, и позванивали монетами в кармане, и в раздумье перебирали массивные золотые брелоки, — словом, все было как всегда, знакомая Скруджу картина.

Дух остановился возле небольшой кучки дельцов. Заметив, что рука призрака указывает на них, Скрудж приблизился и стал прислушиваться к их разговору.

— Нет, — сказал огромный тучный мужчина с чудовищным тройным подбородком. — Об этом мне ничего не известно. Знаю только, что он умер.

— Когда же это случилось? — спросил кто-то.

— Да как будто прошедшей ночью.

— А что с ним было? — спросил третий, беря изрядную понюшку табаку из огромной табакерки. — Мне казалось, он всех переживет.

— А бог его знает, — промолвил первый и зевнул.

— Что же он сделал со своими деньгами? — спросил краснолицый господин, у которого с самого кончика носа свисал нарост, как у индюка.

— Не слыхал, не знаю, — ответил человек с тройным подбородком и снова зевнул.

— Оставил их своей фирме, должно быть. Мне он их не оставил. Это-то уж я знаю доподлинно.

Шутка была встречена общим смехом.

— Похоже, пышных похорон не будет, — продолжал человек с подбородком. — Пропади я пропадом, если кто-нибудь придет его хоронить. Может, нам собраться компанией и показать пример?

— Что ж, если будут поминки, я не прочь, — отозвался джентльмен с наростом на носу. — За такой труд не грех и покормить.

Снова смех.

— Я, видать, бескорыстнее всех вас, — сказал человек с подбородком, — так как никогда не надеваю черных перчаток и никогда не завтракаю второй раз, но тем не менее готов пойти, если кто-нибудь присоединится. Ведь рассудить, так я, пожалуй, был самым близким его приятелем. Как-никак при встречах мы всегда останавливались потолковать. Ну, до завтра, господа.

Собеседники разошлись в разные стороны и смешались с другими группами дельцов, а Скрудж, который знал всех этих людей, вопросительно посмотрел на Духа, ожидая от него объяснения.

Призрак двинулся к выходу. Перст его указывал на улицу, где только что повстречались двое людей. Скрудж прислушался к их беседе, полагая, что здесь он найдет наконец объяснение всему.

Этих людей он тоже знал как нельзя лучше. Оба были дельцами, весьма богатыми и весьма влиятельными. Скрудж всегда очень дорожил их мнением о себе. С деловой точки зрения, разумеется. Исключительно с деловой точки зрения.

— Добрый день, — сказал один.

— Добрый день, — отвечал другой.

— Слыхали? — сказал первый. — Он попал-таки наконец черту в лапы.

— Да, слыхал, — отвечал другой. — Каков мороз!

— Самый рождественский. Вы не любитель покататься на коньках?

— Нет-нет. Мало у меня без того забот! Мое почтение!

Вот и все, ни слова больше. Встретились, потолковали и разошлись.

Поначалу Скрудж был несколько удивлен, что Дух может придавать значение такой пустой на первый взгляд беседе, но потом решил, что в словах этих людей заключен какой-то скрытый смысл, и принялся размышлять, что же это такое. Разговоры эти едва ли могли иметь отношение к смерти Джейкоба, его старого компаньона, так как то было делом прошлого, а областью Духа было будущее. Но о ком же они толковали? У него же нет ни близких, ни друзей. Однако, ни секунды не сомневаясь, что в этих речах заложен глубокий нравственный смысл, направленный на его благо, Скрудж решил сберечь в памяти своей, как драгоценнейший клад, все, что приведется ему увидеть или услышать, а прежде всего внимательно наблюдать за своим двойником, когда тот появится. Его собственное поведение в будущем даст, казалось ему, ключ ко всему происходящему и поможет разгадать все загадки.

Скрудж снова заглянул на биржу, ища здесь своего двойника, но на его обычном месте стоял какой-то незнакомый человек. В этот час Скруджу полагалось уже быть на бирже, однако он не нашел себя ни там, ни в толпе, теснившейся у входа. Впрочем, это не очень его удивило. Он увидел в этом лишь доказательство того, что принятое им в душе решение — совершенно изменить свой образ жизни — осуществилось.

Черной безмолвной тенью стоял рядом с ним призрак с простертой вперед рукой. Очнувшись от своих раздумий, Скрудж заметил, что рука призрака протянута к нему, а невидимый взор — как ему почудилось — пронизывает насквозь. Скрудж содрогнулся и почувствовал, что кровь леденеет у него в жилах.

Покинув это оживленное место, они углубились в глухой район трущоб, куда Скрудж никогда прежде не заглядывал, хотя знал, где расположен этот квартал и какой дурной пользуется славой. Узкие грязные улочки; жалкие домишки и лавчонки; едва прикрытый зловонным тряпьем, пьяный, отталкивающий в своем убожестве люд. Глухие переулки, подворотни, словно стоки нечистот, извергали в лабиринт кривых улиц свою вонь, свою грязь, свой блуд, и весь квартал смердел пороком, преступлениями, нищетой.

В самой гуще этих притонов и трущоб стояла лавка старьевщика — низкая и словно придавленная к земле односкатной крышей. Здесь за гроши скупали тряпки, старые жестянки, бутылки, кости и прочую ветошь и хлам. На полу лавчонки были свалены в кучу ржавые гвозди, ключи, куски дверных цепочек, задвижки, чашки от весов, сломанные пилы, гири и разный другой железный лом. Кучи подозрительного тряпья, комья тухлого сала, груды костей скрывали, казалось, темные тайны, в которые мало кому пришла бы охота проникнуть. И среди всех этих отбросов, служивших предметом купли-продажи, возле сложенной из старого кирпича печурки, где догорали угли, сидел седой мошенник довольно преклонного возраста. Отгородившись от внешнего мира с его зимней стужей при помощи занавески из полуистлевших лохмотьев, развешанных на веревке, он удовлетворенно посасывал трубку и наслаждался покоем в тиши своего уединения.

Когда Скрудж, ведомый призраком, приблизился к этому человеку, какая-то женщина с объемистым узлом в руках крадучись шмыгнула в лавку. Но едва она переступила порог, как в дверях показалась другая женщина тоже с какой-то поклажей, а следом за ней в лавку вошел мужчина в порыжелой черной паре, и все трое были в равной мере поражены, узнав друг друга. С минуту длилось общее безмолвное изумление, которое разделил и старьевщик, посасывавший свою трубку. Затем трое пришедших разразились смехом.

— Уж будьте покойны, поденщица всегда поспеет первой! — воскликнула та, что опередила остальных. — Ну а прачка уж будет второй, а посыльный гробовщика — третьим. Смотри-ка, старина Джо, какой случай! Ведь не сговариваясь сошлись, видал?

— Что ж, лучшего места для встречи вам бы и не сыскать, — отвечал старик Джо, вынимая трубку изо рта. — Проходите в гостиную. Ты-то, голубушка, уж давно свой человек здесь, да и эти двое тоже не чужие. Погодите, я сейчас притворю дверь. Ишь ты! Как скрипит! Во всей лавке, верно, не сыщется куска такого старого ржавого железа, как эти петли, и таких старых костей, как мои. Ха-ха, ха-ха! Здесь все одно другого стоит, всем нам пора на свалку. Проходите в гостиную! Проходите в гостиную!

Гостиной называлась часть комнаты за тряпичной занавеской. Старик сгреб угли в кучу старым металлическим прутом от лестничного ковра, мундштуком трубки снял нагар с чадившей лампы (время было уже позднее) и снова сунул трубку в рот.

Тем временем женщина, которая пришла первой, швырнула свой узел на пол, с нахальным видом плюхнулась на табуретку, уперлась кулаками в колени и вызывающе поглядела на тех, кто пришел после нее.

— Ну, в чем дело? Чего это вы уставились на меня, миссис Дилбер? — сказала она. — Каждый вправе позаботиться о себе. Он-то это умел.

— Что верно, то верно, — сказала прачка. — И никто не умел так, как он.

— А коли так, чего же ты стоишь и таращишь глаза, словно кого-то боишься? Никто же не узнает. Ворон ворону глаз не выклюет.

— Да уж верно, нет! — сказали в один голос миссис Дилбер и мужчина. — Уж это так.

— Вот и ладно! — вскричала поденщица. — И хватит об этом. Подумаешь, велика беда, если они там недосчитаются двух-трех вещичек вроде этих вот. Покойника от этого не убудет, думается мне.

— И в самом деле, — смеясь, поддакнула миссис Дилбер.

— Ежели этот старый скряга хотел, чтобы все у него осталось в целости-сохранности, когда он отдаст Богу душу, — продолжала поденщица, — почему он не жил как все люди? Живи он по-людски, уж, верно, кто-нибудь приглядел бы за ним в его смертный час и не подох бы он так — один-одинешенек.

— Истинная правда! — сказала миссис Дилбер. — Это ему наказание за грехи.

— Эх, жалко, наказали-то мы его мало, — отвечала та. — Да, кабы можно было побольше его наказать, уж я бы охулки на руку не положила, верьте слову. Ну, ладно, развяжите-ка этот узел, дядюшка Джо, и назовите вашу цену. Говорите начистоту. Я ничего не боюсь — первая покажу свое добро. И этих не боюсь — пусть смотрят. Будто мы и раньше не знали, что каждый из нас прибирает к рукам что может. Только я в этом греха не вижу. Развязывайте узел, Джо.

Но благородные ее друзья не пожелали уступить ей в отваге, и мужчина в порыжелом черном сюртуке храбро ринулся в бой и первым предъявил свою добычу. Она была невелика. Два-три брелока, вставочка для карандаша, пара запонок да дешевенькая булавка для галстука — вот, в сущности, и все. Старикашка Джо обследовал все эти предметы один за другим, оценил, проставил стоимость каждого мелом на стене и, видя, что больше ждать нечего, подвел итог.

— Вот сколько вы получите, — сказал старьевщик, — и ни пенса больше, пусть меня сожгут живьем. Кто следующий?

Следующей оказалась миссис Дилбер. Она предъявила простыни и полотенца, кое-что из одежды, две старомодные серебряные ложечки, щипчики для сахара и несколько пар старых сапог. Все это также получило свою оценку мелом на стене.

— Дамам я всегда переплачиваю, — сказал старикашка. — Это моя слабость. Таким-то манером я и разоряюсь. Вот сколько вам следует. Если попросите накинуть еще хоть пенни и станете торговаться, я пожалею, что был так щедр, и сбавлю полкроны.

— А теперь развяжите мой узел, Джо, — сказала поденщица.

Старикашка опустился на колени, чтобы удобнее было орудовать, и, распутав множество узелков, извлек довольно большой и тяжелый сверток какой-то темной материи.

— Что это такое? — спросил старьевщик. — Никак полог?

— Ну да, — со смехом отвечала женщина, покачиваясь на табурете. — Полог от кровати.

— Да неужто ты сняла всю эту штуку — всю как есть, вместе с кольцами, — когда он еще лежал там?

— Само собой, сняла, — отвечала женщина. — А что такого?

— Ну, голубушка, тебе на роду написано нажить капитал, — заметил старьевщик. — И ты его наживешь.

— Скажите на милость, уж не ради ли этого скряги стану я отказываться от добра, которое плохо лежит, — невозмутимо отвечала женщина. — Не беспокойтесь, не на такую напали. Гляди, старик, не закапай одеяло жиром.

— Это его одеяло? — спросил старьевщик.

— А чье же еще? — отвечала женщина. — Теперь небось и без одеяла не простудится!

— А отчего он умер? Уж не от заразы ли какой? — спросил старик и, бросив разбирать вещи, поднял глаза на женщину.

— Не бойся, — отвечала та. — Не так уж приятно было возиться с ним, а когда б он был еще и заразный, разве бы я стала из-за такого хлама. Э, смотри глаза не прогляди. Да можешь пялить их на эту сорочку, пока они не лопнут, тут не только что дырочки — ни одной обтрепанной петли не сыщется. Самая лучшая его сорочка. Из тонкого полотна. А кабы не я, так бы зря и пропала.

— Как это пропала? — спросил старьевщик.

— Да ведь напялили на него и чуть было в ней не похоронили, — со смехом отвечала женщина. — Не знаю, какой дурак это сделал, ну а я взяла да и сняла. Уж если простой коленкор и для погребения не годится, так на какую же его делают потребу? Нет, для него это в самый раз. Гаже все равно не станет, во что ни обряди.

Скрудж в ужасе прислушивался к ее словам. Он смотрел на этих людей, собравшихся вокруг награбленного добра при скудном свете лампы, и испытывал такое негодование и омерзение, словно присутствовал при том, как свора непотребных демонов торгуется из-за трупа.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась поденщица, когда старикашка Джо достал фланелевый мешочек, отсчитал несколько монет и разложил их кучками на полу — каждому его долю. — Вот как все вышло! Видали? Пока был жив, он всех от себя отваживал, будто нарочно, чтоб мы могли поживиться на нем, когда он упокоится. Ха-ха-ха!

— Дух! — промолвил Скрудж, дрожа с головы до пят. — Я понял, понял! Участь этого несчастного могла быть и моей участью. Все шло к тому… Боже милостивый, это еще что?

Он отпрянул в неизъяснимом страхе, ибо все изменилось вокруг и теперь он стоял у изголовья чьей-то кровати, едва не касаясь ее рукой. Стоял возле неприбранной кровати без полога, на которой под рваной простыней лежал кто-то, хотя и безгласный, но возвещавший о своей судьбе леденящим душу языком.

В комнате было темно, слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть, хотя Скрудж, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, и озирался по сторонам, стараясь понять, где находится. Только слабый луч света, проникавший откуда-то извне, падал прямо на кровать, где — ограбленный, обездоленный, необмытый, неоплаканный, покинутый всеми — покоился мертвец.

Скрудж взглянул на Духа. Его неподвижная рука указывала на голову покойника. Простыня была так небрежно наброшена на труп, что Скруджу стоило чуть приподнять край — только пальцем пошевелить, — и он увидел бы лицо. Скрудж понимал это, жаждал это сделать, знал, как это легко, но был бессилен откинуть простыню — так же бессилен, как и освободиться от призрака, стоящего за его спиной.

О Смерть, Смерть, холодная, жестокая, неумолимая Смерть! Воздвигни здесь свой престол и окружи его всеми ужасами, коими ты повелеваешь, ибо здесь твои владения! Но если этот человек был любим и почитаем при жизни, тогда над ним не властна твоя злая сила, и в глазах тех, кто любил его, тебе не удастся исказить ни единой черты его лица! Пусть рука его теперь тяжела и падает бессильно, пусть умолкло сердце и кровь остыла в жилах, но эта рука была щедра, честна и надежна, это сердце было отважно, нежно и горячо, и в этих жилах текла кровь человека, а не зверя. Рази, Тень, рази! И ты увидишь, как добрые его деяния: семена жизни вечной восстанут из отверстой раны и переживут того, кто их творил!

Кто произнес эти слова? Никто. Однако они явственно прозвучали в ушах Скруджа, когда он стоял перед покойником. И Скрудж подумал: если бы этот человек мог встать сейчас со своего ложа, что первое ожило бы в его душе? Алчность, жажда наживы, испепеляющие сердце заботы? Да, поистине славную кончину они ему уготовили!

Вот он лежит в темном пустом доме, и нет на всем свете человека, кто мог бы сказать: «Этот человек был добр ко мне, и в память того, что как-то раз он сказал мне доброе слово, я теперь позабочусь о нем». Только кошка скребется за дверью, заслышав, как пищат под шестком крысы, пытаясь прогрызть себе лазейку. Что влечет этих тварей в убежище смерти, почему подняли они такую возню? Скрудж боялся об этом даже подумать.

— Дух! — сказал он. — Мне страшно. Верь мне, даже покинув это место, я все равно навсегда сохраню в памяти урок, который здесь получил. Уйдем отсюда!

Но неподвижная рука по-прежнему указывала на изголовье кровати.

— Понимаю тебя, — сказал Скрудж. — И я бы сделал это, если б мог. Но я не в силах, Дух. Не в силах!

И снова ему почудилось, что Призрак вперил в него взгляд.

— Если есть в этом городе хоть одна душа, которую эта смерть не оставит равнодушной, — вне себя от муки вскричал Скрудж, — покажи мне ее, Дух, молю тебя!

Черный плащ призрака распростерся перед ним наподобие крыла, а когда опустился, глазам Скруджа открылась освещенная солнцем комната, в которой находилась мать с детьми.

Мать, видимо, кого-то ждала: с тревогой, с нетерпением ходила из угла в угол, вздрагивая при каждом стуке, поглядывала то на часы, то в окно, бралась за шитье и тотчас его бросала, — и видно было, как донимают ее возгласы ребятишек, увлеченных игрой. Наконец раздался долгожданный стук, и она бросилась отворить дверь. Вошел муж. Он был еще молод, но истомленное заботой лицо его говорило о перенесенных невзгодах. Впрочем, сейчас оно хранило какое-то необычное выражение: казалось, он чему-то рад и вместе с тем смущен и тщетно пытается умерить эту радость.

Он сел за стол — обед уже давно ждал его у камина, — и когда жена после довольно длительного молчания нерешительно спросила его, какие новости, этот вопрос окончательно привел его в замешательство.

— Скажи только — хорошие или дурные? — спросила она снова, стараясь прийти ему на помощь.

— Дурные, — последовал ответ.

— Мы разорены?

— Нет, Кэрелайн, есть еще надежда.

— Да ведь это если он смягчится! — недоумевающе ответила она. — Конечно, если такое чудо возможно, тогда еще не все потеряно.

— Смягчиться уже не в его власти, — отвечал муж. — Он умер.

Если внешность его жены не была обманчива, то это было кроткое, терпеливое создание. Однако, услыхав слова мужа, она возблагодарила в душе судьбу и, всплеснув руками, открыто выразила свою радость. В следующую секунду она уже устыдилась своего порыва и пожалела о нем, но все же таково было первое движение ее сердца.

— Выходит, эта полупьяная особа сообщила мне истинную правду вчера, когда я пытался проникнуть к нему и получить отсрочку на неделю, — помнишь, я рассказывал тебе. Я-то думал, что это просто отговорка, чтобы отделаться от меня, но оказывается, он и в самом деле был тяжко болен. Более того, он умирал!

— Кому же должны мы теперь выплачивать долг?

— Не знаю. Во всяком случае, теперь мы успеем как-нибудь обернуться. А если и не успеем, то не может быть, чтобы наследник оказался столь же безжалостным кредитором, как покойный. Это была бы неслыханная неудача. Нет, мы можем сегодня заснуть спокойно, Кэрелайн!

Да, как бы ни пытались они умерить свою радость, у них отлегло от сердца. И у детей, которые, сбившись в кучку возле родителей, молча прислушивались к малопонятным для них речам, личики тоже невольно просветлели. Смерть человека принесла счастье в этот дом — вот что показал Дух Скруджу.

— Покажи мне другие, более добрые чувства, Дух, которые пробудила в людях эта смерть, — взмолился Скрудж, — или эта темная комната будет всегда неотступно стоять перед моими глазами.

И Дух повел Скруджа по улицам, где каждый булыжник был ему знаком, и по пути Скрудж все озирался по сторонам в надежде увидеть своего двойника, но так и не увидел его. И вот они вступили в убогое жилище Боба Крэтчита, которое Скруджу уже удалось посетить однажды, и увидали мать и детей, сидевших у очага.

Тишина. Глубокая тишина. Шумные маленькие Крэтчиты сидят в углу безмолвные и неподвижные, как изваяния. Взгляд их прикован к Питеру, который держит в руках раскрытую книгу. Мать и дочь заняты шитьем. Но как они все молчаливы!

— И взяв дитя, поставил его посреди них!

Где Скрудж еще раньше слыхал эти слова — не в грезах, а наяву? А сейчас их, верно, прочел вслух Питер — в ту минуту, когда Скрудж и Дух переступали порог. Почему же он замолчал? Мать положила шитье на стол и прикрыла глаза рукой.

— От черного глаза ломит, — сказала она.

От черного? Ах, бедный, бедный Малютка Тим!

— Вот уже и полегчало, — сказала миссис Крэтчит. — Глаза слезятся от работы при свечах. Не хватало еще, чтобы ваш отец застал меня с красными глазами. Кажется, ему пора бы уже быть дома.

— Давно пора, — сказал Питер, захлопывая книгу. — Но знаешь, мама, последние дни он стал ходить как-то потише, чем всегда.

Все снова примолкли. Наконец мать сказала спокойным, ровным голосом, который всего лишь раз чуть-чуть дрогнул:

— А помнится, как быстро он ходил с Малюткой Тимом на плече.

— Да, и я помню! — вскричал Питер. — Я часто видел.

— И я видел! — воскликнул один из маленьких Крэтчитов, и дочери тоже это подтвердили.

— Да ведь он был как перышко! — продолжала мать, низко склонившись над шитьем. — А отец так его любил, что для него это совсем не составляло труда. А вот и он сам!

Она поспешила к мужу навстречу, и маленький Боб в своем неизменном шарфе — без него он бы продрог до костей, бедняга! — вошел в комнату. Чайник с чаем уже дожидался хозяина на очаге, и все наперебой стали наливать ему чай и ухаживать за ним. Затем двое маленьких Крэтчитов взобрались к отцу на колени, и каждый прижался щечкой к его щеке, как бы говоря: «Не печалься, папа! Не надо!»

Боб весело болтал с ребятишками и обменивался ласковыми словами со всеми членами своего семейства. Заметив лежавшее на столе шитье, он похвалил миссис Крэтчит и дочерей за прилежание и сноровку. Они закончат все куда раньше воскресенья, заметил он.

— Воскресенья? А ты был там сегодня, Роберт? — спросила жена.

— Да, моя дорогая, — отвечал Боб. — И жалею, что ты не могла пойти. Тебе было бы отрадно поглядеть, как там все зелено. Но ты же будешь часто его навещать. А я обещал ему ходить туда каждое воскресенье. Сыночек мой, сыночек! — внезапно вскричал Боб. — Маленький мой! Крошка моя!

Слезы хлынули у него из глаз. Он не мог их сдержать. Слишком уж он любил сынишку, чтобы совладать с собой.

Он поднялся наверх — в ярко и весело освещенную комнату, разубранную зелеными ветвями остролиста. Возле постели ребенка стоял стул, и по всему было заметно, что кто-то всего минуту назад был здесь, сидел у этой кроватки… Бедняга Боб тоже присел на стул, посидел немного, погруженный в думу, и, когда ему удалось справиться со своей скорбью, поцеловал маленькое личико. Он спустился вниз умиротворенный, покорившийся неизбежности.

Опять все собрались у огня, и потекла беседа. Мать и дочери снова взялись за шитье. Боб принялся рассказывать им о необыкновенной доброте племянника Скруджа, который и видел-то его всего-навсего один-единственный раз, но тем не менее сегодня, встретившись с ним на улице и заметив, что он немного расстроен — ну просто самую малость приуныл, пояснил Боб, — стал участливо расспрашивать, что его так огорчило.

— Более приятного, обходительного господина я еще в жизни не встречал, — сказал Боб. — Ну, я тут же все ему и рассказал. «От всего сердца соболезную вам, мистер Крэтчит, — сказал он. — И вам и вашей доброй супруге». Кстати, откуда он это-то мог узнать, не понимаю.

— Что «это», мой дорогой?

— Да вот что ты добрая супруга, — отвечал Боб.

— Кто ж этого не знает! — вскричал Питер.

— Правильно, сынок, — сказал Боб. — Все знают, думается мне. «От всего сердца соболезную вашей доброй супруге, — сказал он. — Если я могу хоть чем-нибудь быть вам полезен, прошу вас, приходите ко мне, вот мой адрес», — сказал он и дал мне свою визитную карточку! И дело даже не в том, что он может чем-то нам помочь, — продолжал Боб. — Дело в том, что он был так добр, — вот что замечательно! Ну прямо будто он знал нашего Малютку Тима и горюет вместе с нами.

— По всему видно, что это добрая душа, — заметила миссис Крэтчит.

— А если б ты его видела, моя дорогая, да поговорила с ним, что бы ты тогда сказала! — отвечал Боб. — Я ничуть не удивлюсь, если он пристроит Питера на какое-нибудь хорошее местечко, помяни мое слово.

— Ты слышишь, Питер! — сказала миссис Крэтчит.

— А тогда, — воскликнула одна из девочек, — Питер найдет себе невесту и обзаведется своим домом.

— Отвяжись, — ухмыльнулся Питер.

— Конечно, со временем это может случиться, моя дорогая, — сказал Боб. — Однако спешить, мне кажется, некуда. Но когда бы и как бы мы ни разлучились друг с другом, я уверен, что никто из нас не забудет нашего бедного Малютку Тима… не так ли? Не забудет этой первой разлуки в нашей семье.

— Никогда, отец! — воскликнули все в один голос.

— И я знаю, — продолжал Боб, — знаю, мои дорогие, что мы всегда будем помнить, как кроток и терпелив был всегда наш дорогой Малютка, и никогда не станем ссориться — ведь это значило бы действительно забыть его!

— Никогда, никогда, отец! — снова последовал дружный ответ.

— Я счастлив, когда слышу это, — сказал Боб. — Я очень счастлив.

Тут миссис Крэтчит поцеловала мужа, а за ней — и обе старшие дочки, а за ними — и оба малыша, а Питер потряс отцу руку. Малютка Тим! В твоей младенческой душе тлела святая Господня искра.

— Дух, — сказал Скрудж. — Что-то говорит мне, что час нашего расставания близок. Я знаю это, хотя мне и неведомо — откуда. Скажи, кто был этот усопший человек, которого мы видели?

Дух будущих Святок снова повлек его дальше и, как показалось Скруджу, перенес в какое-то иное время (впрочем, последние видения сменяли друг друга без всякой видимой связи и порядка — их объединяло лишь то, что все они принадлежали будущему) и привел в район деловых контор, но и тут Скрудж не увидел себя. А Дух все продолжал увлекать его дальше, как бы к некоей твердо намеченной цели, пока Скрудж не взмолился, прося его помедлить немного.

— В этом дворе, через который мы так поспешно проходим, — сказал Скрудж, — находится моя контора. Я работаю тут уже много лет. Вон она. Покажи же мне, что ждет меня впереди!

Дух приостановился, но рука его была простерта в другом направлении.

— Этот дом здесь! — воскликнул Скрудж. — Почему же ты указываешь в другую сторону, Дух?

Неумолимый перст не дрогнул.

Скрудж торопливо шагнул к окну своей конторы и заглянул внутрь. Да, это по-прежнему была контора — только не его. Обстановка стала другой, и в кресле сидел не он. А рука призрака все так же указывала куда-то вдаль.

Скрудж снова присоединился к призраку и, недоумевая: куда же он сам-то мог подеваться? — последовал за ним. Наконец они достигли какой-то чугунной ограды. Прежде чем ступить за эту ограду, Скрудж огляделся по сторонам.

Кладбище. Так вот где, должно быть, покоятся останки несчастного, чье имя предстоит ему наконец узнать. Нечего сказать, подходящее для него место упокоения! Тесное — могила к могиле, — сжатое со всех сторон домами, заросшее сорной травой — жирной, впитавшей в себя не жизненные соки, а трупную гниль. Славное местечко!

Призрак остановился среди могил и указал на одну из них. Скрудж, трепеща, шагнул к ней. Ничто не изменилось в обличье призрака, но Скрудж с ужасом почувствовал, что какой-то новый смысл открывается ему в этой величавой фигуре.

— Прежде чем я ступлю последний шаг к этой могильной плите, на которую ты указуешь, — сказал Скрудж, — ответь мне на один вопрос, Дух. Предстали ли мне призраки того, что будет, или призраки того, что может быть?

Но Дух все так же безмолвствовал, а рука его указывала на могилу, у которой он остановился.

— Жизненный путь человека, если неуклонно ему следовать, ведет к предопределенному концу, — произнес Скрудж. — Но если человек сойдет с этого пути, то и конец будет другим. Скажи, ведь так же может измениться и то, что ты показываешь мне сейчас?

Но призрак по-прежнему был безмолвен и неподвижен.

Дрожь пробрала Скруджа с головы до пят. На коленях он подполз к могиле и, следуя взглядом за указующим перстом призрака, прочел на заросшей травой каменной плите свое собственное имя: ЭБИНИЗЕР СКРУДЖ.

— Так это был я — тот, кого видели мы на смертном одре? — возопил он, стоя на коленях.

Рука призрака указала на него и снова на могилу.

— Нет, нет, Дух! О нет!

Рука оставалась неподвижной.

— Дух! — вскричал Скрудж, цепляясь за его подол. — Выслушай меня! Я уже не тот человек, каким был. И я уже не буду таким, каким стал бы, не доведись мне встретиться с тобой. Зачем показываешь ты мне все это, если нет для меня спасения!

В первый раз за все время рука призрака чуть приметно дрогнула.

— Добрый Дух, — продолжал молить его Скрудж, распростершись перед ним на земле. — Ты жалеешь меня, самая твоя природа побуждает тебя к милосердию. Скажи же, что, изменив свою жизнь, я могу еще спастись от участи, которая мне уготована.

Благостная рука затрепетала.

— Я буду чтить Рождество в сердце своем и хранить память о нем весь год. Я искуплю свое прошлое настоящим и будущим, и воспоминание о трех Духах всегда будет живо во мне. Я не забуду тех памятных уроков, не затворю своего сердца для них. О, скажи, что могу стереть надпись с этой могильной плиты!

И Скрудж в беспредельной муке схватил руку призрака. Призрак сделал попытку освободиться, но отчаяние придало Скруджу силы, и он крепко вцепился в руку. Все же призрак оказался сильнее и оттолкнул Скруджа от себя.

Воздев руки в последней мольбе, Скрудж снова воззвал к Духу, чтобы он изменил его участь, и вдруг заметил, что в обличье Духа произошла перемена. Его капюшон и мантия сморщились, обвисли, весь он съежился и превратился в резную колонку кровати.

Строфа пятая. Заключение

Да! И это была колонка его собственной кровати, и комната была тоже его собственная. А лучше всего и замечательнее всего было то, что и будущее принадлежало ему и он мог еще изменить свою судьбу.

— Я искуплю свое прошлое настоящим и будущим! — повторил Скрудж, проворно вылезая из постели. — И память о трех Духах будет вечно жить во мне! О, Джейкоб Марли! Возблагодарим же Небо и светлый праздник Рождества! На коленях возношу я им хвалу, старина Джейкоб! На коленях!

Он так горел желанием осуществить свои добрые намерения и так был взволнован, что голос не повиновался ему, а лицо все еще было мокро от слез, ибо он плакал навзрыд, когда старался умилостивить Духа.

— Он здесь! — кричал Скрудж, хватаясь за полог и прижимая его к груди. — Он здесь, и кольца здесь, и никто его не срывал! Все здесь… и я здесь… и да сгинут призраки того, что могло быть! И они сгинут, я знаю! Они сгинут!

Говоря так, он возился со своей одеждой, выворачивал ее наизнанку, надевал задом наперед, совал руку не в тот рукав и ногу не в ту штанину — словом, проделывал в волнении кучу всяких несообразностей.

— Сам не знаю, что со мной творится! — вскричал он, плача и смеясь и с помощью обвившихся вокруг него чулок превращаясь в некое подобие Лаокоона. — Мне так легко, словно я пушинка, так радостно, словно я ангел, так весело, словно я школьник! А голова идет кругом, как у пьяного! Поздравляю с Рождеством, с веселыми Святками всех, всех! Желаю счастья в Новом году всем, всем на свете! Гоп-ля-ля! Гоп-ля-ля! Ура! Ура! Ой-ля-ля!

Он резво ринулся в гостиную и остановился, запыхавшись.

— Вот и кастрюлька, в которой была овсянка! — воскликнул он и снова забегал по комнате. — А вот через эту дверь проникла сюда Тень Джейкоба Марли. А в этом углу сидел Дух нынешних Святок. А за этим окном я видел летающие души. Все так, все на месте, и все это было, было! Ха-ха-ха!

Ничего не скажешь, это был превосходный смех, смех что надо, особенно для человека, который давно уже разучился смеяться. И ведь это было только начало, только предвестие еще многих минут такого же радостного, веселого, задушевного смеха.

— Какой же сегодня день, какое число? — вопросил Скрудж. — Не знаю, как долго пробыл я среди Духов. Не знаю. Я ничего не знаю. Я как новорожденное дитя. Пусть! Не беда. Оно и лучше — быть младенцем. Гоп-ля-ля! Гоп-ля-ля! Ура! Ой-ля-ля!

Его ликующие возгласы прервал церковный благовест. О, как весело звонили колокола! Динь-динь-бом! Динь-динь-бом! Дили-дили-дили! Дили-дили-дили! Бом-бом-бом! О, как чудесно! Как дивно, дивно!

Подбежав к окну, Скрудж поднял раму и высунулся наружу. Ни мглы, ни тумана! Ясный, погожий день. Колкий, бодрящий мороз. Он свистит в свою ледяную дудочку и заставляет кровь, приплясывая, бежать по жилам. Золотое солнце! Лазурное небо! Прозрачный свежий воздух! Веселый перезвон колоколов! О, как чудесно! Как дивно, дивно!

— Какой нынче день? — свесившись вниз, крикнул Скрудж какому-то мальчишке, который, вырядившись как на праздник, торчал у него под окнами и глазел по сторонам.

— ЧЕГО? — в неописуемом изумлении спросил мальчишка.

— Какой у нас нынче день, милый мальчуган? — повторил Скрудж.

— Нынче? — снова изумился мальчишка. — Да ведь нынче РОЖДЕСТВО!

«Рождество! — подумал Скрудж. — Так я не пропустил праздника! Духи свершили все это в одну ночь. Они все могут, стоит им захотеть. Разумеется, могут. Разумеется».

— Послушай, милый мальчик!

— Эге? — отозвался мальчишка.

— Ты знаешь курятную лавку через квартал отсюда, на углу? — спросил Скрудж.

— Ну как не знать! — отвечал тот.

— Какой умный ребенок! — восхитился Скрудж. — Изумительный ребенок! А не знаешь ли ты, продали они уже индюшку, что висела у них в окне? Не маленькую индюшку, а большую, премированную?

— Самую большую, с меня ростом?

— Какой поразительный ребенок! — воскликнул Скрудж. — Поговорить с таким одно удовольствие. Да-да, самую большую, постреленок ты этакий!

— Она и сейчас там висит, — сообщил мальчишка.

— Висит? — сказал Скрудж. — Так сбегай купи ее.

— Пошел ты! — буркнул мальчишка.

— Нет-нет, я не шучу, — заверил его Скрудж. — Поди купи ее, вели принести сюда, а я скажу им, куда ее доставить. Приведи сюда приказчика, и получишь от меня шиллинг. А если обернешься в пять минут, получишь полкроны!

Мальчишка полетел стрелой, и, верно, искусна была рука, спустившая эту стрелу с тетивы, ибо она не потеряла даром ни секунды.

— Я пошлю индюшку Бобу Крэтчиту! — пробормотал Скрудж и от восторга так и покатился со смеху. — То-то он будет голову ломать — кто это ему прислал. Индюшка-то, пожалуй, вдвое больше крошки Тима. Даже Джо Миллеру никогда бы не придумать такой штуки — послать индюшку Бобу!

Перо плохо слушалось его, но он все же нацарапал кое-как адрес и спустился вниз — отпереть входную дверь. Он стоял, поджидая приказчика, и тут взгляд его упал на дверной молоток.

— Я буду любить его до конца дней моих! — вскричал Скрудж, поглаживая молоток рукой. — А ведь я и не смотрел на него прежде. Какое у него честное, открытое лицо! Чудесный молоток! А вот и индюшка! Ура! Гоп-ля-ля! Мое почтение! С праздником!

Ну и индюшка же это была — всем индюшкам индюшка! Сомнительно, чтобы эта птица могла когда-нибудь держаться на ногах, они бы подломились под ее тяжестью, как две соломинки.

— Ну нет, вам ее не дотащить до Камден-Тауна, — сказал Скрудж. — Придется нанять кеб.

Он говорил это, довольно посмеиваясь, и, довольно посмеиваясь, уплатил за индюшку, и, довольно посмеиваясь, заплатил за кеб, и, довольно посмеиваясь, расплатился с мальчишкой, и, довольно посмеиваясь, опустился, запыхавшись, в кресло и продолжал смеяться, пока слезы не потекли у него по щекам.

Побриться оказалось нелегкой задачей, так как руки у него все еще сильно тряслись, а бритье требует сугубой осторожности, даже если вы не позволяете себе пританцовывать во время этого занятия. Впрочем, отхвати Скрудж себе кончик носа, он преспокойно залепил бы рану пластырем и остался бы и тут вполне всем доволен.

Наконец, приодевшись по-праздничному, он вышел из дому. По улицам уже валом валил народ (совсем как в то рождественское утро, которое Скрудж провел с Духом нынешних Святок), и, заложив руки за спину, Скрудж шагал по улице, сияющей улыбкой приветствуя каждого встречного. И такой был у него счастливый, располагающий к себе вид, что двое-трое прохожих, дружелюбно улыбнувшись в ответ, сказали ему:

— Доброе утро, сэр! С праздником вас!

И Скрудж не раз говаривал потом, что слова эти прозвучали в его ушах райской музыкой.

Не успел он отдалиться от дома, как увидел, что навстречу ему идет дородный господин — тот самый, что, зайдя к нему в контору в сочельник вечером, спросил: «„Скрудж и Марли“, если не ошибаюсь?»

У него упало сердце при мысли о том, каким взглядом подарит его этот почтенный старец, когда они сойдутся, но он знал, что не должен уклоняться от предначертанного ему пути.

— Приветствую вас, дорогой сэр, — сказал Скрудж, убыстряя шаг и протягивая обе руки старому джентльмену. — Надеюсь, вы успешно завершили вчера ваше предприятие? Вы затеяли очень доброе дело. Поздравляю вас с праздником, сэр!

— Мистер Скрудж?

— Совершенно верно, — отвечал Скрудж. — Это мое имя, но боюсь, что оно звучит для вас не очень-то приятно. Позвольте попросить у вас прощения. И вы меня очень обяжете, если… — Тут Скрудж прошептал ему что-то на ухо.

— Господи помилуй! — вскричал джентльмен, разинув рот от удивления. — Мой дорогой мистер Скрудж, вы шутите?

— Ни в коей мере, — сказал Скрудж. — И прошу вас, ни фартингом меньше. Поверьте, я этим лишь оплачиваю часть своих старинных долгов. Можете вы оказать мне это одолжение?

— Дорогой сэр! — сказал тот, пожимая ему руку. — Я просто не знаю, как и благодарить вас, такая щедр…

— Прошу вас, ни слова больше, — прервал его Скрудж. — Доставьте мне удовольствие — зайдите меня проведать. Очень вас прошу.

— С радостью! — вскричал старый джентльмен, и не могло быть сомнения, что это говорилось от души.

— Благодарю вас, — сказал Скрудж. — Тысячу раз благодарю! Премного вам обязан. Дай вам Бог здоровья!

Скрудж побывал в церкви, затем побродил по улицам. Он приглядывался к прохожим, спешившим мимо, гладил по головке детей, беседовал с нищими, заглядывал в окна квартир и в подвальные окна кухонь, и все, что видел, наполняло его сердце радостью. Думал ли он когда-нибудь, что самая обычная прогулка — да и вообще что бы то ни было — может сделать его таким счастливым!

А когда стало смеркаться, он направил свои стопы к дому племянника.

Не раз и не два прошелся он мимо дома туда и обратно, не решаясь постучать в дверь. Наконец, собравшись с духом, поднялся на крыльцо.

— Дома хозяин? — спросил он девушку, открывшую ему дверь. Какая милая девушка! Прекрасная девушка!

— Дома, сэр.

— А где он, моя прелесть? — спросил Скрудж.

— В столовой, сэр, и хозяйка тоже. Позвольте, я вас провожу.

— Благодарю. Ваш хозяин меня знает, — сказал Скрудж, уже взявшись за ручку двери в столовую. — Я пройду сам, моя дорогая.

Он тихонько повернул ручку и просунул голову в дверь. Хозяева в эту минуту обозревали парадно накрытый обеденный стол. Молодые хозяева постоянно бывают исполнены беспокойства по поводу сервировки стола и готовы десятки раз проверять, все ли на месте.

— Фред! — позвал Скрудж.

Силы небесные, как вздрогнула племянница! Она сидела в углу, поставив ноги на скамеечку, и Скрудж совсем позабыл про нее в эту минуту, иначе он никогда и ни под каким видом не стал бы так ее пугать.

— С нами крестная сила! — вскричал Фред. — Кто это?

— Это я, твой дядюшка Скрудж. Я пришел к тебе пообедать. Ты примешь меня, Фред?

Примет ли он дядюшку! Да он на радостях едва не оторвал ему напрочь руку. Через пять минут Скрудж уже чувствовал себя как дома. Такого сердечного приема он еще отродясь не встречал.

Племянница выглядела совершенно так же, как в том видении, которое явилось ему накануне. То же самое можно было сказать и про Топпера, который вскоре пришел, и про пухленькую сестричку, которая появилась следом за ним, да и про всех, когда все были в сборе.

Ах, какой это был чудесный вечер! И какие чудесные игры! И какое чудесное единодушие во всем! Какое счастье!

А наутро, чуть свет, Скрудж уже сидел у себя в конторе. О да, он пришел спозаранок. Он горел желанием попасть туда раньше Боба Крэтчита и уличить клерка в том, что он опоздал на работу. Скрудж просто мечтал об этом.

И это ему удалось! Да, удалось! Часы пробили девять. Боба нет. Четверть десятого. Боба нет. Он опоздал ровно на восемнадцать с половиной минут. Скрудж сидел за своей конторкой, настежь распахнув дверь, чтобы видеть, как Боб проскользнет в свой чуланчик.

Еще за дверью Боб стащил с головы шляпу и размотал свой теплый шарф. И вот он уже сидел на табурете и с такой быстротой скрипел по бумаге пером, словно хотел догнать и оставить позади ускользнувшие от него девять часов.

— А вот и вы! — проворчал Скрудж, подражая своему собственному вечному брюзжанию. — Как прикажете понять ваше появление на работе в этот час дня?

— Прошу прощения, сэр, — сказал Боб. — Я в самом деле немного опоздал!

— Ах вот как! Вы опоздали? — подхватил Скрудж. — О да, мне тоже кажется, что вы опоздали. Будьте любезны, потрудитесь подойти сюда, сэр.

— Ведь это один-единственный раз за весь год, сэр, — жалобно проговорил Боб, выползая из своего чуланчика. — Больше этого не будет, сэр. Я позволил себе вчера немного повеселиться.

— Ну вот что я вам скажу, приятель, — промолвил Скрудж. — Больше я этого не потерплю, а посему… — Тут он соскочил со стула и дал Бобу такого тумака под ложечку, что тот задом влетел обратно в свой чулан. — А посему, — продолжал Скрудж, — я намерен прибавить вам жалованья!

Боб задрожал и украдкой потянулся к линейке. У него мелькнула было мысль оглушить Скруджа ударом по голове, скрутить ему руки за спиной, крикнуть «караул» и ждать, пока принесут смирительную рубашку.

— Поздравляю вас с праздником, Боб, — сказал Скрудж, хлопнув Боба по плечу, и на этот раз видно было, что он в полном разуме. — И желаю вам, Боб, дружище, хорошенько развлечься на этих Святках, а то прежде вы по моей милости не очень-то веселились. Я прибавлю вам жалованья и постараюсь что-нибудь сделать и для вашего семейства. Сегодня вечером мы потолкуем об этом за бокалом рождественского глинтвейна, а сейчас, Боб Крэтчит, прежде чем вы нацарапаете еще хоть одну запятую, я приказываю вам сбегать купить ведерко угля да разжечь пожарче огонь.

И Скрудж сдержал свое слово. Он сделал все, что обещал Бобу, и даже больше, куда больше. А Малютке Тиму, который, к слову сказать, вскоре совсем поправился, он был всегда вторым отцом. И таким он стал добрым другом, таким тороватым хозяином и таким щедрым человеком, что наш славный старый город может им только гордиться. Да и не только наш — любой добрый старый город, или городишко, или селение в любом уголке нашей доброй старой земли. Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания — смейтесь на здоровье. Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, — всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали! На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно.

Больше он уже никогда не водил компании с духами — в этом смысле он придерживался принципов полного воздержания, — и про него шла молва, что никто не умеет так чтить и справлять Святки, как он. Ах, если бы и про нас могли сказать то же самое! Про всех нас! А теперь нам остается только повторить за Малюткой Тимом: да осенит нас всех Господь Бог своею милостью!

Одержимый, или Сделка с призраком

Глава 1. Дар принят

Все так говорили.

Я далек от утверждения, будто то, что все говорят, непременно правда. Все нередко и ошибаются. Как показывает опыт человечества, эти самые все уже так часто ошибались и порой так не скоро удавалось понять всю глубину их ошибки, что этому авторитету больше не следует доверять. Все могут быть и правы. «Но это не закон», — как говорит призрак Джайлса Скроггинса в известной балладе.

Грозное слово «призрак» будит во мне воспоминания…

Все говорили, что этот человек похож на одержимого. И на сей раз все были правы. Именно так он и выглядел.

Увидав его впалые щеки, блестящие глаза, глубоко ушедшие в орбиты, всю его фигуру в черном, невыразимо мрачную, хотя ладную и стройную, тронутые сединой волосы, падающие на лоб и виски подобно спутанным водорослям, — словно всю свою жизнь он был одинокой вехой, которую треплет и бьет бездонный людской океан, — кто не сказал бы, что это человек одержимый?

Глядя на него — молчаливого, задумчивого, неизменно скрытного и замкнутого, всегда сумрачного и чуждого веселости, и притом столь рассеянного, словно он постоянно уходил мыслью в далекое прошлое или прислушивался к давно отзвучавшим голосам, кто не сказал бы, что так вести себя может только человек одержимый?

Услыхав его голос, медлительный, глубокий и печальный, чью природную силу и звучность он словно нарочно сдерживал и приглушал, кто не сказал бы, что это голос человека одержимого?

Видя, как он сидит в своей уединенной комнате, то ли библиотеке, то ли лаборатории — ибо, как известно всему свету, он ученый-химик и профессор, к чьим словам прислушиваются изо дня в день толпы учеников, — видя, как он одиноко сидит там зимним вечером в молчаливом окружении колб с химическими веществами, приборов и книг, а тень от прикрытой абажуром лампы, точно исполинский жук, прилепилась на стене, и лишь она одна недвижна среди всех зыбких теней, которые неверное пламя камина отбрасывает от причудливых предметов, наполняющих комнату (иные из этих призрачных силуэтов — отражения стеклянных сосудов с какой-либо жидкостью — трепещут порой в страхе, точно живые твари, знающие, что он властен разложить их на составные части, предать огню и обратить в пар); видя его в этот час, когда дневной труд окончен и он сидит, задумавшись, в кресле перед багровым пламенем, пляшущим за ржавой каминной решеткой, и шевелит тонкими губами, с которых, однако, не слетает ни звука, точно с безмолвных уст мертвеца, — кто не сказал бы, что, должно быть, и этого человека, и эту комнату посещают привидения?

Кто, отдавшись во власть крылатого воображения, не поверил бы, что все вокруг этого человека отмечено печатью чего-то сверхъестественного и живет он среди призраков?

Жилище его в заброшенном крыле старинного колледжа так угрюмо и так напоминает склеп; некогда то было величавое здание, высившееся на открытом месте, ныне оно кажется лишь обветшалой прихотью давно забытых зодчих; закопченное, потемневшее от времени и непогоды, оно стиснуто со всех сторон неудержимо растущим огромным городом, задушено камнем и кирпичом, словно старый колодец. Прямоугольные дворики колледжа лежат как бы на дне глубоких провалов среди высоких стен и домов, что за долгие годы выросли по соседству и поднялись куда выше его приземистых труб; вековые деревья осквернены копотью всех окрестных печей, ибо в хмурые ненастные дни дым, не имея сил вытянуться кверху, удостаивает сползать даже в такие низины; жалкая травка чуть прозябает на этой пропитанной сыростью почве и тщетно силится разрастись хотя бы в подобие настоящих газонов; мощеные дорожки отвыкли от звонкого шума шагов и даже от чьих-либо взоров — разве что из окна соседнего дома, словно из другого мира, случайно глянет кто-нибудь и с недоумением спросит себя, что это за глухой закоулок; солнечные часы прячутся в углу среди кирпичных стен, куда за сто лет не пробился ни единый солнечный луч; зато этот забытый солнцем уголок облюбовала зима — и снег залеживается тут еще долго после того, как повсюду он сойдет, и злой восточный ветер гудит здесь, точно огромный волчок, когда в других местах все давно уже тихо и спокойно.

Внутри, в самом сердце своем — у камина, обиталище ученого было такое старое и мрачное, такое ветхое и вместе прочное; так еще крепки источенные червями балки над головой, так плотно сбит потускневший паркет, ступенями спускающийся к широкому камину старого дуба; окруженное и сдавленное со всех сторон наступающим на него огромным городом, оно было, однако, так старомодно, словно принадлежало иному веку, иным нравам и обычаям; такая тишина тут царила и такое громовое эхо откликалось на далекий человеческий голос или на стук захлопнувшейся двери, что не только в соседних коридорах и пустых комнатах гудело оно, но перекатывалось, ворча и рыча, все дальше и дальше по дому, пока не замирало в духоте забытых подвалов, где столбы низких нормандских сводов уже наполовину ушли в землю.

Жаль, что вы не видели его, когда он сумерничает у себя глухой зимней порой; когда воет и свистит пронизывающий ветер и солнце, едва видное сквозь туман, склоняется к закату; когда стемнело ровно настолько, что все предметы кажутся огромными и неясными, но не совсем еще расплылись во тьме; когда тем, кто сидит у огня, в рдеющих углях начинают мерещиться странные лица и чудовищные образы, горы и пропасти, засады и сражения; когда на улицах гонимые ветром пешеходы почти бегут, низко наклоняя голову; когда те, кому приходится повернуть навстречу ветру, в испуге останавливаются на углу, ибо колючий снег вдруг залепил им глаза, хоть до сих пор его и не видно было — он падал так редко и уносился по ветру так быстро, что и следа не оставалось на окоченевшей от холода земле; когда люди наглухо закрывают окна своих домов, сберегая тепло и уют; когда газовые фонари вспыхивают и на оживленных, и на тихих улицах, на которые быстро опускается темнота; когда прозябший запоздалый пешеход, ускоряя шаг, начинает заглядывать в окна кухонь, где жарко топятся печи, и благоухание чужих обедов щекочет ему ноздри, дразня и без того разыгравшийся аппетит; когда путники, продрогнув до костей, устало глядят вокруг, на угрюмые леса и рощи, которые шумят и трепещут под порывами ветра; когда моряков в открытом море, повисших на обледенелых вантах, безжалостно швыряет во все стороны над ревущей пучиной; когда на скалах и мысах горят огни одиноких недремлющих маяков и застигнутые тьмой морские птицы бьются грудью о стекло их огромных фонарей и падают мертвыми; когда ребенок, читая при свете камина сказки «Тысячи и одной ночи», дрожит от страха, ибо ему вдруг привиделся злополучный Кассим-баба, разрубленный на куски и подвешенный в пещере разбойников, а еще страшнее ему оттого, что скоро его пошлют спать и придется идти наверх по темной, холодной, нескончаемой лестнице — и как бы не попалась ему там навстречу злая старушонка с клюкой, та самая, что выскакивала из ящика в спальне торговца Абуды; когда в конце деревенских улиц гаснет последний слабый отсвет дня и свод ветвей над головой черен и угрюм; когда в лесах и парках стволы деревьев, и высокий влажный папоротник, и пропитанный сыростью мох, и груды опавшей листвы тонут в непроглядной тьме; когда над плотиной, и над болотом, и над рекой встает туман; когда весело видеть огни в высоких окнах помещичьего дома и в подслеповатых окошках сельских домиков; когда останавливается мельница, кузнец запирает кузницу, колесник — свою мастерскую, закрываются заставы, плуг и борона брошены в поле, пахарь с упряжкой возвращается домой и бой часов на колокольне звучнее и слышнее, чем в полдень, и сегодня уже никто больше не отворит калитку кладбища; когда из сумрака повсюду выходят тени, весь день томившиеся в неволе, и собираются толпой, точно призраки на смотр; когда они грозно встают в каждом углу и, хмурясь, выглядывают из-за каждой приотворенной двери; когда они — безраздельные хозяева чуланов и коридоров; когда они пляшут по полу, и по стенам, и по потолку жилой комнаты, пока огонь в камине не разгорелся, и отступают, точно море в час отлива, едва пламя вспыхнет ярче; когда игра теней странно искажает все привычные домашние предметы и няня обращается в людоедку, деревянная лошадка — в чудище, и малыш, которому и смешно и страшно, уже сам себя не узнает — и даже щипцы у очага, кажется ему, больше не щипцы, а великан, который стоит, широко расставив ноги, упершись руками в бока, и, конечно, уже учуял, что тут пахнет человечиной, и готов перемолоть человечьи кости и испечь себе из них хлеб; когда те же тени будят у людей постарше иные мысли и показывают им иные картины; когда они подкрадываются из всех углов, принимая облик тех, кто отошел в прошлое, кто спит в могиле, кто сокрыт в глубокой- глубокой бездне, где вечно бодрствует все то, что могло бы быть, но чего никогда не было.

В эти-то часы ученый и сидит у камина, глядя в огонь. Пламя то вспыхивает, то почти гаснет, и то скроются, то вновь нахлынут тени, но он не поднимает глаз: приходят ли тени, уходят ли, он все так же пристально глядит в огонь. Вот когда вам надо бы на него посмотреть.

Вместе с тенями пробуждаются звуки и выползают из потаенных углов по зову сумерек, но оттого лишь становится еще глубже сгустившаяся вокруг него тишина. Ветер чем-то гремит в трубе и то поет, то завывает по всему дому. Вековые деревья за стеной так качаются и гнутся, что одинокий ворчливый старик ворон, не в силах уснуть, снова и снова изъявляет свое недовольство негромким, дремотным, хриплым карканьем. То содрогнется в тиши под ударами ветра окно, то жалобно скрипнет на башенке ржавый флюгер и часы на ней возвестят, что еще четверть часа миновало, то с треском осыплются угли в камине.

Так сидел он однажды вечером, и вдруг его раздумья нарушил стук в дверь.

— Кто там? — откликнулся он. — Войдите!

Нет, разумеется, никто не опирался на спинку его кресла; ничье лицо не склонялось над ним. И конечно, никто не прошел здесь неслышной, скользящей походкой, когда он вдруг вскинул голову и заговорил. Но ведь в комнате нет ни одного зеркала, в котором могла бы на миг отразиться его собственная тень, а между тем нечто темное прошло и скрылось!

— Боюсь, сэр… — озабоченно проговорил, появляясь на пороге, румяный человек средних лет. Ногой придержав дверь, он протиснулся в комнату со своей ношей — деревянным подносом, затем понемногу, осторожно стал отпускать дверь, чтобы она не захлопнулась с шумом. — Боюсь, что сегодня ужин сильно запоздал. Но миссис Уильям так часто сбивало с ног…

— Ветром? Да, я слышал, как он разбушевался.

— Ветром, сэр. Еще слава богу, она вообще добралась до дому. Да-да. Это все ветер, мистер Редлоу. Ветер.

Поставив поднос на стол, он принялся хлопотать, зажигая лампу и расстилая скатерть. Не докончив, кинулся поправлять огонь в камине, потом опять взялся за прежнее занятие. Зажженная лампа и вновь весело запылавший камин с такой быстротой преобразили комнату, что, казалось, отрадная перемена вызвана одним лишь появлением этого бодрого, хлопотливого, румяного человека.

— Видите ли, сэр, стихии всегда заставляют миссис Уильям терять равновесие. Она не в силах с ними совладать.

— Да? — коротко, но добродушно отозвался Редлоу.

— Да, сэр, миссис Уильям может потерять равновесие по причине Земли. К примеру, в прошлое воскресенье, когда было так сыро и скользко, а ее пригласила на чай новая невестка, она хоть и шла пешком, непременно хотела прийти в наиприличнейшем виде, не запачкав платья, потому что она ведь гордая. Миссис Уильям может потерять равновесие по причине Воздуха — так оно случилось раз на Пикхемской ярмарке, когда одна приятельница уговорила ее покачаться на качелях, и на нее они сразу подействовали, как пароход. Миссис Уильям может потерять равновесие по причине Огня — так оно случилось, когда подняли тревогу, будто в доме ее матери пожар, она тогда пробежала две мили в ночном чепце. Миссис Уильям может потерять равновесие по причине Воды — так случилось в Баттерси, когда ее племянник Чарли Свиджер-младший повез ее кататься под мостом, а ему от роду двенадцать лет и он совсем не умеет управляться с лодкой. Но это все стихии. Вот если уберечь миссис Уильям от стихий, тогда-то сила ее духа и покажет себя.

Он умолк, дожидаясь ответа, и в ответ снова послышалось «да?», добродушное, но столь же краткое, как и в первый раз.

— Да, сэр! О да! — сказал мистер Свиджер, все еще занятый приготовлениями к обеду и попутно перечислявший вслух все, что ставил на стол. — То-то оно и есть, сэр. Я и сам всегда это говорю, сэр. Нас, Свиджеров, многое множество!.. Перец… Да вот хотя бы мой отец, сэр, отставной страж и хранитель нашего колледжа, восьмидесяти семи лет от роду. Он доподлинный Свиджер!.. Ложка…

— Это верно, Уильям, — последовал кроткий и рассеянный ответ, когда говоривший снова умолк на минуту.

— Да, сэр, — продолжал мистер Свиджер. — Я всегда это самое и говорю, сэр. Он, можно сказать, ствол нашего древа!.. Хлеб… Далее перед вами его преемник, аз недостойный… Соль… И миссис Уильям, оба Свиджеры… Нож и вилка… Дальше идут мои братья и их семьи, все Свиджеры — мужья с женами, сыновья и дочери. Да еще двоюродные братья, дядья и тетки и всякая другая родня, ближняя и дальняя, и седьмая вода на киселе. Да еще свойственники да сватья… Бокал… Так ведь если все Свиджеры возьмутся за руки, получится хоровод вокруг всей Англии!

Не дождавшись на сей раз никакого ответа от своего погруженного в раздумье слушателя, мистер Уильям подошел поближе и, чтоб заставить его очнуться, будто ненароком стукнул по столу графином. Убедившись, что хитрость удалась, он тотчас продолжал, словно спеша выразить свое горячее согласие;

— Да, сэр! Я и сам всегда это говорю, сэр. Мы с миссис Уильям часто так говорим. «На свете довольно Свиджеров, и незачем нам с тобой подбавлять еще», — говорим мы… Масло… По правде сказать, сэр, что до забот, так мой отец один стоит целого семейства… Соусники… И это только к лучшему, что у нас нет своих детей, хотя миссис Уильям еще и от этого такая тихая. Подавать уже дичь и пюре, сэр? Когда я уходил, миссис Уильям сказала, что через десять минут все будет готово.

— Подавайте, — сказал ученый, словно пробуждаясь от сна, и начал медленно прохаживаться по комнате.

— Миссис Уильям опять принялась за свое, сэр, — сказал нынешний страж и хранитель колледжа, подогревая у огня тарелку и заслоняя ею лицо от жара.

Редлоу остановился посреди комнаты, видимо заинтересованный.

— Я и сам всегда это говорю, сэр. Она иначе не может! Есть в груди миссис Уильям материнские чувства, которые уж непременно найдут выход.

— А что она такое сделала?

— Да, видите ли, сэр, ведь она вроде как мать всем молодым джентльменам, которые съехались к нам со всех сторон в наше старинное заведение, чтоб послушать ваши лекции… Прямо удивительно, до чего накаляется этот самый фаянс в такой мороз! — Он перевернул тарелку и подул на пальцы.

— Ну и что же? — промолвил Редлоу.

— Это самое я и говорю, сэр, — подхватил мистер Уильям, оживленно кивая ему через плечо. — Вот именно, сэр! Наши студенты все до единого любят ее, как родную мать. Всякий день то один, то другой заглядывает в сторожку, и каждому не терпится что-нибудь рассказать миссис Уильям или о чем-нибудь ее попросить. Я слышал, между собой они называют ее просто «Свидж». Но я вам вот что скажу, сэр. Лучше пускай твою фамилию как угодно переиначат, но любя, чем называют тебя по всем правилам, а самого и в грош не ставят! Для чего человеку фамилия? Чтоб знали, кто он есть. А если миссис Уильям знают не просто по фамилии — я хочу сказать, знают по ее достоинствам и доброте душевной, — так бог с ней, с фамилией, хоть она по-настоящему и Свиджер. Пусть зовут ее «Свидж», «Видж», «Бридж» — господи боже! Да-да, хоть «бридж», хоть «покер», «преферанс», «пасьянс», я даже не против «подкидного», если им так больше нравится!

Заканчивая эту тираду, он подошел к столу и поставил, вернее, уронил, на него тарелку, перегретую до того, что она обожгла ему пальцы, и в эту самую минуту в комнату вошел предмет его восхвалений, с новым подносом в руках и с фонарем, а за ней следовал почтенного вида седовласый старец.

Миссис Уильям, как и ее супруг, была с виду скромным и простодушным созданием, ее круглые румяные щеки были почти того же цвета, что и форменный жилет мистера Уильяма. Но светлые волосы мистера Уильяма стояли дыбом, устремляясь ввысь, и, казалось, вслед за ними и брови взлетели так высоко, потому и глаза раскрыты во всю ширь в постоянной готовности все видеть и всему изумляться; у миссис же Уильям волнистые темно-каштановые волосы были тщательно приглажены и скромнейшим, аккуратнейшим образом убраны под чистенький, опрятный чепец. Даже темно-серые панталоны мистера Уильяма вздергивались у лодыжек, словно беспокойный характер заставлял их то и дело озираться по сторонам; у миссис же Уильям ровно ниспадавшие до пола юбки в крупных цветах, белых с розовым, под стать ее румяному миловидному лицу, были столь аккуратны и безукоризненно отглажены, словно даже зимний ветер, бушующий за дверями, не в силах был потревожить ни единой их складки. Отвороты фрака на груди мистера Уильяма и его воротник вечно имели такой вид, точно они вот-вот оторвутся и улетят, от ее же гладкого корсажа веяло безмятежным спокойствием, которое послужило бы ей защитой от самых черствых и грубых людей, нуждайся она в защите. Кто был бы столь жесток, чтобы наполнить сердце, бьющееся в этой груди, скорбью, заставить его громко стучать от страха или трепетать от стыда! Кто не почувствовал бы, что этот мир и покой надо охранять, как невинный сон младенца!

— Ты точна, как всегда, Милли, — сказал мистер Уильям и взял у нее из рук поднос. — Как же иначе! Вот и миссис Уильям, сэр! Он сегодня совсем тень тенью, — шепнул он жене, забирая у нее поднос. — Уж такой сиротливый и несчастный, я его таким еще не видывал.

Тихая и спокойная до того, что ее присутствие было почти не заметно, Милли бесшумно и неторопливо поставила на стол принесенные блюда; мистер Уильям, немало побегав и посуетившись, ухватил наконец один только соусник и держал его наготове.

— А что это в руках у старика? — спросил Редлоу, садясь за свою одинокую трапезу.

— Остролист, сэр, — негромко ответила Милли.

— Вот и я говорю, сэр, — вмешался Уильям, выступая вперед со своим соусником. — Ягодки на нем как раз поспевают в эту пору. Подливка, сэр!

— Еще одно Рождество наступило, еще год прошел! — пробормотал ученый и тяжело вздохнул. — Длиннее стал бесконечный счет воспоминаний, над которыми мы трудимся и трудимся, на горе себе, пока смерть ленивой рукой все не спутает и не сотрет, не оставив следа… А, это вы, Филипп! — сказал он громче, обращаясь к старику, который стоял поодаль с охапкой глянцевитых ветвей.

Миссис Уильям спокойно брала у него из рук веточки, неслышно подрезала их ножницами и украшала комнату, а старик свекор с интересом следил за каждым ее движением.

— Мое вам почтение, сэр! — отозвался старик. — Я поздоровался бы и раньше, да ведь, скажу не хвалясь, знаю ваши привычки, мистер Редлоу, вот и ждал, пока вы сами со мной заговорите. Веселого вам Рождества, сэр, и счастливого Нового года, и еще многих, многих лет. Я и сам прожил их немало — ха-ха! — смело могу и другому пожелать того же. Мне уже восемьдесят семь годков.

— И много ли из них было веселых и счастливых? — спросил Редлоу.

— Много, сэр, много, — ответил старик.

— Видно, память его сдает? Это вполне естественно в таком возрасте, — понизив голос, обратился Редлоу к Свиджеру-младшему.

— Ничуточки, сэр, — возразил мистер Уильям. — Я это самое и говорю, сэр. У моего отца память на диво. В целом свете не сыскать другого такого человека. Он не знает, что значит забывать. Поверите ли, сэр, я именно про это всегда говорю миссис Уильям.

Мистер Свиджер, из вежливости никогда и ни с кем не желавший спорить, произнес все это тоном решительного и безоговорочного согласия, словно ни на волос не расходился во мнении с мистером Редлоу.

Ученый отодвинул свою тарелку и, поднявшись из-за стола, подошел к старику, который стоял в другом конце комнаты, задумчиво разглядывая веточку остролиста.

— Вероятно, эта зеленая веточка напоминает вам еще многие встречи нового года и проводы старого, не так ли? — спросил он, всматриваясь в лицо старика, и положил руку ему на плечо.

— О, много, много лет! — встрепенувшись, отозвался Филипп. — Мне уже восемьдесят семь.

— И все они были веселые и счастливые? — тихо спросил ученый. — Веселые и счастливые, а, старик?

— Вон с каких пор я это помню — пожалуй, вот таким был, не больше, — сказал Филипп, показывая рукой чуть повыше колена и рассеянно глядя на собеседника. — Помню, день холодный, и солнце светит, и мы идем на прогулку, и тут кто-то говорит — уж верно, это была моя дорогая матушка, хоть я и не помню ее лица, потому что в то Рождество она захворала и умерла, — так вот, говорит она мне, что этими ягодами кормятся птицы. А малыш — то есть я — и вообразил, будто у птиц оттого и глаза такие блестящие, что зимой они кормятся блестящими ягодками. Это я хорошо помню. А мне уже восемьдесят семь.

— Веселых и счастливых! — в раздумье повторил Редлоу и сочувственно улыбнулся согбенному старцу. — Веселых и счастливых — и вы ясно их припоминаете?

— Как же, как же! — вновь заговорил старик, уловив его последние слова. — Я хорошо помню каждое Рождество за все годы, что учился в школе, и сколько тогда было веселья. В ту пору я был крепким парнишкой, мистер Редлоу, и, верите ли, на десять миль окрест нельзя было сыскать лучшего игрока в футбол. Где сын мой Уильям? Ведь правда, Уильям, другого такого не сыскать было и за десять миль?

— Я всегда это говорю, батюшка! — торопливо и почтительно подтвердил Уильям. — Уж вы-то самый настоящий Свиджер, другого такого на свете нет!

— Так-то! — Старик покачал головой и снова поглядел на веточку остролиста. — Многие годы мы с его матерью (Уильям — наш меньшой) встречали Рождество в кругу наших детей, у нас были и сыновья, и дочки, большие, и поменьше, и совсем малыши, а глаза у всех, бывало, так и блестят — куда уж там остролисту! Многие умерли, и она умерла, и сын мой Джордж, наш первенец, которым она гордилась больше всех, теперь совсем пропащий человек. А посмотрю я на эту ветку — и опять вижу их всех живыми и здоровыми, как тогда, и Джорджа я, слава богу, тоже вижу невинным ребенком, каким он был тогда. Это большое счастье для меня, в мои восемьдесят семь лет.

Редлоу, вначале пристальным и неотступным взглядом изучавший лицо старика, медленно опустил глаза.

— Когда мы потеряли все, что у нас было, оттого что со мной поступили нечестно, и мне пришлось пойти сюда сторожем, — продолжал старик, — а было это больше пятидесяти лет назад… где сын мой Уильям? Тому больше полувека, Уильям!

— Вот и я это говорю, батюшка, — все так же поспешно и уважительно откликнулся сын. — В точности так оно и есть. Дважды ноль — ноль, и дважды пять — десять, и выходит сотня.

— Приятно было мне тогда узнать, что один из наших основателей, или, правильнее сказать, один из тех ученых джентльменов, которые помогали нам доброхотными даяниями в дни королевы Елизаветы, потому что основаны мы еще до ее царствования…

По всему чувствовалось, что и предмет этой речи, и его собственные познания составляют величайшую гордость старика.

— …завещал нам среди всего прочего известную сумму на покупку остролиста, чтобы к Рождеству украшать им стены и окна. Что-то в этом есть уютное, душевное. Мы тогда были здесь еще чужими: приехали как раз на Рождество, — и нам сразу приглянулся портрет этого джентльмена, тот самый, который висит в большом зале, где в старину, пока наши незабвенные десять джентльменов не порешили выдавать студентам стипендию деньгами, помещалась наша трапезная. Такой степенный джентльмен с острой бородкой, в брыжах, а под ним свиток, и на свитке старинными буквами надпись: «Боже, сохрани мне память!» Вы знаете про этого джентльмена, мистер Редлоу?

— Я знаю, что есть такой портрет, Филипп.

— Да, конечно, второй справа, повыше панелей. Вот я и хотел сказать: он-то и помог мне сохранить память, спасибо ему, потому что, когда я каждый год вот так обхожу весь дом, как сегодня, и украшаю пустые комнаты свежим остролистом, моя пустая старая голова тоже становится свежее. Один год приводит на память другой, а там припоминается еще и еще! И под конец мне кажется, будто в день Рождества Христова родились все, кого я только любил в своей жизни, о ком горевал, кому радовался, а их было многое множество, потому что я ведь прожил восемьдесят семь лет!

— Веселых и счастливых… — пробормотал про себя Редлоу.

В комнате стало как-то странно темнеть.

— Так что сами видите, сэр, — продолжал Филипп; его старческие, морщинистые, но все еще свежие щеки раскраснелись во время этой речи и голубые глаза блестели, — я много чего храню в памяти заодно с нынешним днем. Ну а где же моя тихая Мышка? В мои годы, грешным делом, становишься болтлив, а надо еще обойти и дом, и пристройки, если только мы прежде не закоченеем на морозе, если нас не собьет с ног ветром и мы не заблудимся в темноте.

Не успел он договорить, как тихая Мышка уже спокойно стала рядом с ним и молча взяла его под руку.

— Пойдем, моя милая, — сказал старик. — Не то мистер Редлоу не примется за свой обед, пока он совсем не застынет. Надеюсь, сэр, вы мне простите мою болтовню. Добрый вечер, и позвольте еще раз пожелать вам веселого…

— Постойте! — сказал Редлоу, вновь усаживаясь за стол, но, как видно, не потому, что в нем пробудился аппетит, а просто чтобы успокоить старика. — Уделите мне еще минуту, Филипп. Уильям, вы собирались рассказать мне о чем-то, что делает честь вашей уважаемой супруге. Быть может, ей не будет неприятно послушать, как вы ее превозносите. Так в чем же там было дело?

— Да ведь, видите ли, сэр, — замялся Уильям Свиджер, в явном смущении косясь на жену, — миссис Уильям на меня смотрит…

— А вы разве боитесь глаз миссис Уильям?

— Да нет, сэр, — возразил Свиджер, — я как раз это самое и говорю. Не такие у нее глаза, чтоб их бояться: а то Господь Бог не создал бы их такими кроткими, — но я не хотел бы… Милли! Это про него, знаешь. Там, в Старых домах…

В замешательстве отыскивая неизвестно что на столе, мистер Уильям бросал красноречивые взгляды на жену и исподтишка кивал на ученого, даже незаметно указывал на него большим пальцем, словно убеждая ее подойти поближе.

— Насчет того, ты же знаешь, душенька, — сказал он. — Там, в Старых домах. Расскажи, милочка! Ты же по сравнению со мной настоящий Шекспир. Там, ну ты же знаешь, душенька. Студент…

— Студент? — повторил Редлоу и поднял голову.

— Вот я же и говорю, сэр! — с величайшей охотой согласился мистер Уильям. — Если бы не тот бедный студент в Старых домах, чего ради вы бы захотели услышать об этом от самой миссис Уильям? Миссис Уильям, милочка… там, в Старых домах…

— Я не знала, — сказала Милли спокойно и чистосердечно, без малейшей поспешности или смущения, — что Уильям сказал вам об этом хоть слово, а то я не пришла бы сюда. Я просила его не рассказывать. Там есть молодой джентльмен, сэр, он болен и, боюсь, очень беден. Он так болен, что не мог поехать на праздники домой, и живет один-одинешенек в очень неподходящем помещении для джентльмена, в Старых домах… то есть в «Иерусалиме». Вот и все, сэр.

— Почему же я о нем ни разу не слыхал? — спросил ученый, поспешно вставая. — Почему он не дал мне знать, что очутился в таком тяжелом положении? Болен! Дайте мою шляпу и плащ. Беден! Где это? Какой номер дома?

— Нет, сэр, вам нельзя туда идти, — сказала Милли и, оставив свекра, стала на дороге Редлоу; лицо ее выражало спокойную решимость, руки были сложены на груди.

— Нельзя?

— Нет-нет! — повторила Милли, качая головой, словно речь шла о чем-то совершенно невозможном и немыслимом. — Об этом и думать нечего!

— Что это значит? Почему?

— Видите ли, сэр, — доверительно стал объяснять мистер Уильям, — это самое я и говорю. Уж поверьте, молодой джентльмен никогда не поведал бы о своих невзгодах нашему брату мужчине. Миссис Уильям заслужила его доверие, но это совсем другое дело. Все они доверяют миссис Уильям, все открывают ей душу. Ни один мужчина у него и полсловечка не выведал бы, сэр, но женщина, сэр, да еще к тому же миссис Уильям!..

— Вы рассуждаете очень здраво, Уильям, и я отдаю должное вашей деликатности, — согласился Редлоу, глядя прямо в кроткое, спокойное лицо Милли. И, прижав палец к губам, потихоньку вложил ей в руку кошелек.

— Ох нет, сэр, ни за что! — воскликнула она, поспешно возвращая кошелек. — Час от часу не легче! Это и вообразить невозможно!

И такая она была степенная, домовитая хозяйка, таким глубоким и прочным было ее душевное спокойствие, что, едва успев возразить ученому, она уже тщательно подбирала случайные листочки, упавшие мимо ее подставленного фартука, пока она подстригала остролист.

Вновь распрямившись, она увидела, что Редлоу все еще смотрит на нее удивленно и с недоумением, и спокойно повторила, поглядывая в то же время, не осталось ли еще где-нибудь на полу незамеченной веточки:

— Ох нет, сэр, ни за что! Он сказал, что уж вам-то никак нельзя про него знать, и помощи он от вас никакой не примет, хоть он и ваш ученик. Я с вас не брала слова молчать, но я полагаюсь на вашу честь, сэр.

— Почему же он так говорит?

— Право, не умею вам сказать, сэр, — отвечала Милли, подумав минуту. — Я ведь не большого ума женщина; я просто хотела, чтоб ему было удобно и уютно, и прибирала у него в комнате. Но я знаю, что он очень бедный и одинокий, и, видно, некому о нем позаботиться. Что это темно как!

В комнате становилось все темнее. Угрюмые тени сгустились за креслом ученого.

— Что еще вам о нем известно?

— У него есть нареченная, и они поженятся, как только ему будет на что содержать семью, — сказала Милли. — По-моему, он для того и учится, чтоб потом было чем заработать кусок хлеба. Я уж давно вижу, что он все силы кладет на учение и во всем себе отказывает. Да что же это, до чего темно!

— И холодно стало, — вставил старик Свиджер, зябко потирая руки. — Что-то дрожь пробирает, и на душе нехорошо. Где сын мой Уильям? Уильям, сынок, подкрути-ка фитиль в лампе да подбрось угля в камин!

И опять зазвучал голос Милли, точно мирная, чуть слышная музыка:

— Вчера под вечер, когда мы с ним поговорили…

Последние слова она сказала совсем про себя.

— …Он задремал и во сне все что-то бормотал про кого-то, кто умер, и про какую-то тяжкую обиду, которую нельзя забыть, но кого это обидело, его или кого другого, не знаю. Только если кто и обидел, так, уж верно, не он.

— Коротко сказать, мистер Редлоу, — подойдя поближе, шепнул ему на ухо Уильям, — даже если миссис Уильям пробудет тут у вас до следующего Нового года, сама она все равно не скажет, сколько добра сделала бедному молодому человеку. Господи, сколько добра! Дома все как всегда, отец мой в тепле и холе, нигде ни соринки не сыщешь, даже за пятьдесят фунтов наличными, и, как ни погляди, миссис Уильям вроде бы всегда тут… а на самом деле миссис Уильям все бегает да бегает взад и вперед, взад и вперед, и хлопочет о нем, будто о родном сыне!

В комнате стало еще темнее, еще холоднее, и мрак и тени все сгущались за креслом.

— А ей и этого мало, сэр. Не дальше как нынче вечером (с тех пор и двух часов не прошло) по дороге домой миссис Уильям видит на улице мальчишку — не мальчишку, а прямо какого-то звереныша, сидит он на чужом крыльце и дрожит от холода. Как поступает миссис Уильям? Подбирает этого ребенка и приводит его к нам, и согревает, и кормит, и уж не отпустит до утра Рождества, когда у нас по обычаю раздают бедным еду и теплое белье. Можно подумать, что он отродясь не грелся у огня и даже не знает, что это такое: сидит у нас в сторожке и смотрит на камин во все глаза, никак не наглядится. По крайней мере он там сидел, — подумав, поправился мистер Уильям, — а теперь, может быть, уже и удрал.

— Дай Бог ей счастья! — громко сказал ученый. — И вам тоже, Филипп! И вам, Уильям. Я должен обдумать, как тут быть. Может быть, я все-таки решу навестить этого студента. Не стану вас больше задерживать. Доброй ночи!

— Покорно вас благодарю, сэр, покорно благодарю! — отозвался старик. — И за Мышку, и за сына моего Уильяма, и за себя. Где сын мой Уильям? Возьми фонарь, Уильям, ты пойдешь первый по этим длинным темным коридорам, как в прошлом году и в позапрошлом, а мы за тобой. Ха-ха, я-то все помню, хоть мне и восемьдесят семь! «Боже, сохрани мне память!» Очень хорошая молитва, мистер Редлоу, ее сочинил ученый джентльмен с острой бородкой и в брыжах — он висит вторым по правую руку над панелями, там, где прежде, пока наши незабвенные десять джентльменов не порешили по-новому со стипендией, была большая трапезная. «Боже, сохрани мне память!» Очень хорошая молитва, сэр, очень благочестивая. Аминь! Аминь!

Они вышли и хоть и придержали осторожно тяжелую дверь, но, когда она затворилась за ними, по всему дому загремело нескончаемое раскатистое эхо. И в комнате стало еще темнее. Редлоу опустился в кресло и вновь погрузился в одинокое раздумье. И тогда ярко-зеленый остролист на стене съежился, поблек — и на пол осыпались увядшие, мертвые ветки.

Мрачные тени сгустились позади него, в том углу, где с самого начала было всего темнее. И постепенно они стали напоминать — или из них возникло, благодаря какому-то сверхъестественному, нематериальному процессу, которого не могли бы уловить человеческий разум и чувства, — некое пугающее подобие его самого.

Безжизненное и холодное, со свинцово-серыми руками и лицом без кровинки — но с теми же чертами, теми же блестящими глазами и сединой в волосах, и даже мрачный наряд — точная тень одежды Редлоу, — таким возникло оно, без движения и без звука обретя устрашающую видимость бытия. Как Редлоу оперся на подлокотник кресла и задумчиво глядел в огонь, так и видение, низко наклонившись над ним, оперлось на спинку его кресла, и ужасное подобие живого лица было точно так же обращено к огню с тем же выражением задумчивости.

Так вот оно, то нечто, что уже прошло однажды по комнате и скрылось! Вот он, страшный спутник одержимого!

Некоторое время видение, казалось, так же не замечало Редлоу, как и Редлоу его. Откуда-то издалека с улицы доносилась музыка, там пели рождественские гимны, и Редлоу, погруженный в раздумье, казалось, прислушивался. И видение, кажется, тоже прислушивалось.

Наконец он заговорил, не шевелясь, не поднимая головы:

— Опять ты здесь!

— Опять здесь! — ответило видение.

— Я вижу тебя в пламени, — сказал одержимый. — Я слышу тебя в звуках музыки, во вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи.

Видение наклонило голову в знак согласия.

— Зачем ты приходишь, зачем преследуешь меня?

— Я прихожу, когда меня зовут, — ответил призрак.

— Нет! Я не звал тебя! — воскликнул ученый.

— Пусть не звал, — сказал дух, — не все ли равно. Я здесь.

До этой минуты отблески пламени играли на двух лицах — если тот ужасный лик можно назвать лицом; оба все еще смотрели в огонь, словно не замечая друг друга. Но вот одержимый внезапно обернулся и в упор посмотрел на привидение. Оно столь же внезапно вышло из-за кресла и в упор посмотрело на Редлоу. Так могли бы смотреть друг на друга живой человек и оживший мертвец, в котором он узнал бы самого себя.

Ужасна эта встреча в глухом, пустынном углу безлюдного старого здания в зимнюю ночь, когда ветер, таинственный путник, со стоном проносится мимо, а куда и откуда — того не ведала ни одна душа с начала времен, и несчетные миллионы звезд сверкают в вечных пространствах, где наша Земля — лишь пылинка, и ее седая древность — младенчество.

— Взгляни на меня! — сказал призрак. — Я тот, кто в юности был жалким бедняком, одиноким и всеми забытым, кто боролся и страдал, и вновь боролся и страдал, пока с великим трудом не добыл знание из недр, где оно было сокрыто, и не вытесал из него ступени, по которым могли подняться мои усталые ноги.

— Этот человек — я, — отозвался ученый.

— Никто не помогал мне, — продолжало видение. — Я не знал ни беззаветной материнской любви, ни мудрых отцовских советов. Когда я был еще ребенком, чужой занял место моего отца и вытеснил меня из сердца моей матери. Мои родители были из тех, кто не слишком утруждают себя заботами и долг свой скоро почитают исполненным; из тех, кто, как птицы — птенцов, рано бросают своих детей на произвол судьбы, и, если дети преуспели в жизни, приписывают себе все заслуги, а если нет — требуют сочувствия.

Видение умолкло; казалось, оно намеренно дразнит Редлоу, бросает ему вызов взглядом, и голосом, и улыбкой.

— Я тот, — продолжало видение, — кто, пробиваясь вверх, обрел друга. Я нашел его, завоевал его сердце, неразрывными узами привязал его к себе. Мы работали вместе, рука об руку. Всю любовь и доверие, которые в ранней юности мне некому было отдать и которых я прежде не умел выразить, я принес ему в дар.

— Не всю, — хрипло возразил Редлоу.

— Это правда, не всю, — согласилось видение. — У меня была сестра.

— Была! — повторил одержимый и опустил голову на руки.

Видение с недоброй улыбкой придвинулось ближе, сложило руки на спинке кресла, оперлось на них подбородком и, заглядывая сверху в лицо Редлоу пронзительным взором, словно источавшим пламя, продолжило:

— Если я и знавал в своей жизни мгновения, согретые теплом домашнего очага, тепло и свет исходили от нее. Какая она была юная и прекрасная, какое это было нежное, любящее сердце! Когда у меня впервые появилась своя жалкая крыша над головой, я взял ее к себе — и мое бедное жилище стало дворцом! Она вошла во мрак моей жизни и озарила ее сиянием. Она и сейчас предо мной!

— Только сейчас я видел ее в пламени камина. Я слышал ее в звуках музыки, во вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи, — отозвался Редлоу.

— Любил ли он ее? — точно эхо откликнулось видение, вторя его задумчивой речи. — Пожалуй, когда-то любил. Да, конечно. Но лучше бы ей любить его меньше — не так скрытно и нежно, не так глубоко; лучше бы не отдавать ему безраздельно все свое сердце!

— Дай мне забыть об этом! — гневно сказал ученый и предостерегающе поднял руку. — Дай мне вычеркнуть все это из памяти!

Призрак, по-прежнему недвижимый, все также пристально глядя на Редлоу холодными, немигающими глазами, продолжал:

— Мечты, подобные ее мечтам, прокрались и в мою жизнь.

— Это правда, — сказал Редлоу.

— Любовь, подобная ее любви, хоть я и не способен был любить так самоотверженно, как она, родилась и в моем сердце, — продолжало видение. — Я был слишком беден тогда, и жребий мой слишком смутен, я не смел какими-либо узами обещания или мольбы связать с собой ту, которую любил. И не добивался этого — слишком сильно ее любил. Но никогда еще я не боролся так отчаянно за то, чтобы возвыситься и преуспеть! Ведь подняться хотя бы на пядь — значило еще немного приблизиться к вершине. И, не щадя себя, я взбирался все выше. В ту пору я работал до поздней ночи, и в минуты передышки, уже под утро — когда сестра, моя нежная подруга, вместе со мной засиживалась перед остывающим очагом, где угасали в золе последние угольки, — какие чудесные картины будущего рисовались мне!

— Только сейчас я видел их в огне пылающего камина, — пробормотал Редлоу. — Они вновь являются мне в звуках музыки, во вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи, в круговороте лет.

— Я рисовал себе свой будущий домашний очаг, свое счастье с той, что вдохновляла меня в моих трудах. И мою сестру, которой я дал бы приданое, чтобы она могла стать женой моего любимого друга (у него было небольшое состояние, у нас же — ни гроша). И наши зрелые годы, и полное, ничем не омраченное счастье, и золотые узы, которые протянутся в далекое будущее и соединят нас и наших детей в одну сверкающую цепь, — сказал призрак.

— И все это было ложь и обман, — произнес одержимый. — Почему я обречен вечно вспоминать об этом?

— Ложь и обман, — все тем же бесстрастным голосом откликнулось видение, холодно и пристально глядя на него в упор. — Ибо мой друг, которому я верил как самому себе, стал между мной и той, что была средоточием всех моих надежд и устремлений, и завоевал ее сердце, и вся моя хрупкая вселенная рассыпалась в прах. Моя сестра по-прежнему жила под моим кровом и еще более щедро, чем прежде, расточала мне свою нежность и преданность и поддерживала во мне бодрость духа; она дождалась дня, когда ко мне пришла слава и давняя мечта моя сбылась, хотя то, ради чего я добивался славы, было у меня отнято, а затем…

— А затем умерла, — договорил Редлоу. — Умерла, по-прежнему любящая и счастливая, и все мысли ее до последней минуты были только о брате. Да почиет в мире!

Видение молчало, неотступно глядя на него.

— Помню ли! — вновь заговорил одержимый. — О да. Так хорошо помню, что даже сейчас, после стольких лет, когда давно угасшая полудетская любовь кажется такой наивной и нереальной, я все же вспоминаю об этом сочувственно, как будто это случилось с моим младшим братом или сыном. Иной раз я даже спрашиваю себя: когда же она впервые отдала ему свое сердце и питало ли прежде это сердце нежные чувства ко мне? Некогда, мне кажется, она меня любила. Но это все пустяки. Несчастливая юность, рана, нанесенная рукой того, кого я любил и кому верил, и утрата, которую ничто не может возместить, куда важнее подобных фантазий.

— Так несу я в душе скорбь и обиду, — сказало видение. — Так я терзаю себя. Так память стала моим проклятием. И если бы мог забыть свою скорбь и свои обиды, я забыл бы их!

— Мучитель! — воскликнул Редлоу, вскочив на ноги, и, казалось, готовый гневной рукой схватить своего двойника за горло. — Зачем ты вечно глумишься надо мной?

— Берегись! — раздался в его ушах грозный голос призрака. — Коснись меня — и ты погиб.

Редлоу замер, точно обращенный в камень этими словами, и только не сводил глаз с видения. Оно неслышно отступало, поднятая рука словно предостерегала или грозила; темная фигура торжествующе выпрямилась, и на губах призрака мелькнула улыбка.

— Если б я мог забыть свою скорбь и свои обиды, я забыл бы их, — повторил он. — Если б я мог забыть!..

— Злой дух, владеющий мной, — дрогнувшим голосом промолвил одержимый, — перестань нашептывать мне эти слова: ты обратил мою жизнь в беспросветную муку.

— Это только отзвук, — сказал дух.

— Если это лишь отзвук моих мыслей — а теперь я вижу, что так и есть, — за что же тогда меня терзать? Я думаю не о себе одном. Я страдаю и за других. У всех людей на свете есть свое горе, почти у всякого — свои обиды; неблагодарность, низкая зависть, корысть равно преследуют богатых и бедных, знатных и простолюдинов! Кто не хотел бы забыть свою скорбь и свои обиды!

— Поистине, кто не хотел бы забыть их и от этого стать чище и счастливее? — сказал дух.

— О, эти дни, когда уходит старый год и наступает новый, — продолжал Редлоу, — сколько воспоминаний они пробуждают! Найдется ли на свете хоть один человек, в чьей душе они не растравили бы вновь какое-нибудь давнее горе, старую рану? Что помнит старик, который был здесь сегодня, кроме бесконечной цепи горя и страданий?

— Однако заурядные натуры, непросвещенные умы и простые души не чувствуют и не понимают этого так, как люди развитые и мыслящие, — заметило видение, и недобрая улыбка вновь скользнула по его недвижному лицу.

— Искуситель, — промолвил Редлоу, — твой безжизненный лик и голос несказанно страшат меня, и пока я говорю с тобой, смутное предчувствие еще большего ужаса закрадывается в мою душу. В твоих речах я вновь слышу отголосок собственных мыслей.

— Пусть это будет для тебя знаком моего могущества, — сказал призрак. — Слушай! Я предлагаю тебе забыть всю скорбь, страдания и обиды, какие ты знал в своей жизни!

— Забыть! — повторил Редлоу.

— Я властен стереть воспоминание о них, так что останется лишь слабый, смутный след, но вскоре изгладится и он, — сказало видение. — Что ж, решено?

— Подожди! — воскликнул одержимый, в страхе отступая от занесенной над ним руки. — Я трепещу, сомневаюсь, не верю тебе; неизъяснимый страх, который ты мне внушаешь, обращается в безмерный ужас, я этого не вынесу. Нет, я не хочу лишиться добрых воспоминаний, не хочу утратить ни капли сочувствия, благодетельного для меня или для других. Что я потеряю, если соглашусь? Что еще исчезнет из моей памяти?

— Ты не утратишь знаний; ничего такого, чему можно научиться из книг; ничего, кроме сложной цепи чувств и представлений, которые все связаны с воспоминаниями и питаются ими. Вместе с воспоминаниями исчезнут и они.

— Разве их так много? — тревожно спросил одержимый.

— Они являлись тебе в пламени камина, в звуках музыки и вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи, в круговороте лет, — с презрением ответил дух.

— И это все?

Видение не ответило.

С минуту оно молча стояло перед ученым, потом двинулось к камину и здесь остановилось.

— Решайся, пока не поздно! — сказало оно.

— Помедли! — в волнении произнес Редлоу. — Я призываю Небеса в свидетели, что никогда не был ненавистником рода человеческого, никогда не был угрюм, равнодушен или жесток с теми, кто окружал меня. Если в своем одиночестве я слишком много думал о том, что было и что могло бы быть, и слишком мало ценил то, что есть, от этого ведь страдал только я один и никто другой. Но если в моем теле заключен яд, а я знаю противоядие, разве я не вправе к нему прибегнуть? Если яд заключен в моей душе и с помощью этой страшной тени я могу изгнать его оттуда, разве не вправе я его изгнать?

— Так что же, — сказал призрак, — решено?

— Еще одну минуту! — поспешно возразил Редлоу. — Да, я все забыл бы, если б мог! Разве я один думал об этом? Разве не мечтали об этом тысячи и тысячи людей, поколение за поколением? Память каждого человека обременена скорбью и страданиями. И мои воспоминания так же тягостны, как воспоминания всех людей, но у других не было подобного выбора. Да, пусть так, я согласен! Я забуду свое горе, свои обиды и страдания, я этого хочу!

— Так решено? — сказал призрак.

— Решено!

— Решено. Прими же от меня дар, ты, которого я ныне покидаю, и неси его всем и всюду, куда бы ни пошел. Способность, с которой ты пожелал расстаться, не вернется к тебе, и отныне ты будешь убивать ее в каждом, к кому приблизишься. Твоя мудрость подсказала тебе, что помнить о скорби, обидах и страданиях — удел всего рода людского и что люди стали бы счастливее, если бы тягостные и печальные события не оставляли в их памяти никакого следа. Ступай же! Осчастливь человечество! Свободный от подобных воспоминаний, ты с этой минуты вольно или невольно будешь всем дарить эту благословенную свободу. Неизменно и непрестанно она будет исходить от тебя. Ступай! Наслаждайся великим благом, которым ты завладел и которое принесешь другим!

Так говорило видение, подняв бескровную руку, точно совершая какое-то страшное заклятие, и понемногу подступало все ближе к одержимому, и он видел: хоть губы видения искривились пугающей улыбкой, но глаза не улыбаются, а смотрят все так же холодно, пристально и грозно. И вдруг оно растаяло и исчезло.

Редлоу оцепенел, не в силах пошевелиться, охваченный ужасом и изумлением, и в ушах его снова и снова отдавались, точно угасающее вдалеке эхо, слова: «Ты будешь убивать ее в каждом, к кому приблизишься». И в это время откуда-то донесся пронзительный крик. Он раздавался не в коридоре за дверью, но в другом конце старого здания; казалось, это кричит кто-то заплутавшийся в темноте.

Ученый в растерянности оглядел себя, как бы стараясь увериться, что это в самом деле он, и отозвался; голос его прозвучал громко и дико, ибо неизъяснимый ужас все еще владел им, словно он и сам заплутался.

Крик повторился, на этот раз ближе; Редлоу схватил лампу и откинул тяжелую завесу, которая отделяла его комнату от примыкавшего к ней зала, где он читал лекции, — этим путем он всегда выходил к студентам и возвращался к себе. Обычно на этих скамьях, широким амфитеатром уходивших вверх, он видел множество молодых, оживленных лиц, которые, как по волшебству, загорались пытливым интересом, стоило ему войти, но сейчас здесь не было и признака жизни, и мрачный пустой зал смотрел на него в упор, точно сама смерть.

— Эй! — крикнул Редлоу. — Эй! Сюда! Идите на свет!

И пока он так стоял, придерживая одной рукой завесу, а другой подняв лампу, и всматривался в темноту зала, что-то живое метнулось мимо него в комнату, точно дикая кошка, и забилось в угол.

— Что это? — быстро спросил Редлоу.

Через минуту, стоя над странным существом, сжавшимся в углу, он лучше разглядел его, но и теперь не мог понять, что же это такое.

Куча лохмотьев, которые все рассыпались бы, если б их не придерживала на груди рука, по величине и форме почти младенческая, но стиснутая с такой судорожной жадностью, словно она принадлежала злому и алчному старику; круглое гладкое личико ребенка лет шести-семи, но искаженное, изуродованное следами пережитого; блестящие глаза, но взгляд совсем не ребяческий; босые ноги, еще прелестные детской нежностью очертаний, но обезображенные запекшейся на них кровью и грязью, — младенец дикарь, маленькое чудовище, ребенок, никогда не знавший детства, существо, которое с годами может принять обличье человека, но внутренне до последнего вздоха своего останется только зверем.

Уже привычный к тому, что его гонят и травят, как зверя, мальчик, весь съежившись под взглядом Редлоу, ответил ему враждебным взглядом и заслонился локтем, ожидая удара.

— Только тронь! — сказал он. — Я тебя укушу.

Всего лишь несколько минут назад сердце ученого больно сжалось бы от подобного зрелища, но теперь он холодно смотрел на странного гостя. Напряженно стараясь что-то припомнить, сам не зная что, он спросил мальчика, зачем он здесь и откуда пришел.

— Где та женщина? — в свою очередь, спросил мальчик. — Мне надо ту женщину.

— Какую?

— Ту женщину. Она меня привела, посадила у большого огня и ушла. Это было очень давно. Я пошел ее искать и заблудился. Мне тебя не нужно. Мне нужно ту женщину.

Внезапно он метнулся к выходу, так что босые ноги глухо застучали по полу, и Редлоу еле успел схватить его за лохмотья, когда он был у самой завесы.

— Пусти меня! Пусти! — бормотал мальчик сквозь зубы, отбиваясь изо всех сил. — Что я тебе сделал? Пусти меня к той женщине, слышишь?

— Тут далеко. Надо идти другой дорогой, — сказал Редлоу, удерживая его и по-прежнему тщетно пытаясь вспомнить что-то связанное с этим маленьким чудовищем. — Как тебя зовут?

— Никак.

— Где ты живешь?

— Как это — живу?

Мальчик мотнул головой, отбрасывая волосы, упавшие на глаза, и мгновение глядел в лицо Редлоу, потом опять стал вырываться, без конца повторяя:

— Пусти меня, слышишь? Я хочу к той женщине!

Ученый подвел его к двери и сказал, все еще в недоумении глядя на мальчика, но уже с растущим отвращением и брезгливостью, порожденной равнодушием:

— Сюда. Я отведу тебя к ней.

Колючие глаза, чужие на этом детском лице, оглядели комнату и остановились на столе, с которого еще не были убраны остатки обеда.

— Дай! — жадно сказал мальчик.

— Разве она не накормила тебя?

— Так ведь завтра я опять буду голодный. Я каждый день голодный.

Почувствовав, что его больше не держат, он прыгнул к столу, точно хищный зверек, и крепко прижал к лохмотьям на груди хлеб и кусок мяса.

— Вот! Теперь веди меня к той женщине!

Ученый вдруг понял, что ему противно дотронуться до этого оборвыша, и, жестом приказав мальчику следовать за ним, уже хотел переступить порог, но вздрогнул и остановился.

«Прими от меня дар и неси его всем и всюду, куда бы ты ни пошел!»

Эти слова призрака донеслись до него с порывом ветра, и он весь похолодел.

— Я не пойду туда сегодня, — прошептал он чуть слышно. — Я никуда сегодня не пойду. Мальчик! Иди прямо по этому сводчатому коридору, минуешь высокую темную дверь, выйдешь во двор и там увидишь в окне огонь.

— Это окно той женщины? — переспросил мальчик.

Редлоу кивнул, и маленькие босые ноги глухо застучали по полу, торопливо убегая прочь. С лампой в руках Редлоу вернулся к себе, поспешно запер дверь и, опустившись в кресло, закрыл лицо руками, точно страшась самого себя.

Ибо теперь он поистине был один. Один, один.

Глава 2. Дар разделен

Маленький человечек сидел в маленькой комнатке, отделенной от маленькой лавочки маленькой ширмой, сплошь заклеенной маленькими газетными вырезками. Компанию маленькому человечку составляло любое количество маленьких детей, какое вам заблагорассудится назвать, — по крайней мере так могло показаться с первого взгляда: столь внушительное впечатление производили они на этом весьма ограниченном пространстве.

Из этой мелюзги двое чьими-то мощными усилиями были уложены на кровать, стоявшую в углу, где они могли бы мирно опочить сном невинности, если бы не прирожденная склонность пребывать в бодрствующем состоянии и при этом все время то выскакивать из кровати, то снова вскакивать на нее. Непосредственной целью этих буйных вторжений в бодрствующий мир была стена из устричных раковин, возводимая в другом углу комнаты еще двумя юными созданиями, на каковую двое из кровати совершали непрестанные нападения (подобно тем ненавистным пиктам и скоттам, что осаждают на первых порах изучения истории почти всех юных бриттов) и затем отступали на собственную территорию.

В придачу к суматохе, возникавшей при этих набегах и при контратаках, когда те, что подверглись нападению, увлеченно преследуя обидчиков, с размаху кидались на постель, где под одеялом пытались укрыться беглецы, еще один маленький мальчик, сидевший в другой маленькой кроватке, вносил свою скромную лепту в общий беспорядок, швыряя башмаки и еще кое-какие мелкие предметы, безобидные сами по себе, но в качестве метательных снарядов не очень мягкие и приятные, в нарушителей своего покоя, которые незамедлительно отвечали ему такими же любезностями.

Помимо этого еще один маленький мальчик — самый большой из всех, но все-таки маленький — ковылял взад и вперед, перегнувшись набок и с великим трудом передвигая ноги под тяжестью крупного младенца (иные оптимистически настроенные родители воображают, будто таким способом ребенка можно убаюкать). Но увы! Мальчик и не подозревал, что глаза младенца глядят поверх его плеча с неистощимым любопытством и только еще зарождающейся готовностью созерцать и наблюдать окружающее.

То был воистину не младенец, а ненасытный Молох, на чей алтарь изо дня в день приносилось в жертву существование упомянутого брата. Характер младенца, можно сказать, составляли два качества: неспособность пять минут кряду пробыть на одном месте без рева и неспособность уснуть, когда это от него требовалось.

Малютка Тетерби была столь же известной персоной в квартале, как почтальон или мальчишка-подручный в трактире. Она странствовала на руках маленького Джонни Тетерби от крыльца к крыльцу, тащилась в хвосте ребячьей оравы, сопровождавшей бродячих акробатов или ученую обезьяну, и, завалившись на бок, являлась с пятиминутным опозданием к месту любого происшествия, какое только привлекало зевак в любой час дня и любой день недели. Где бы ни собралась детвора поиграть, маленький Молох был тут как тут и доводил Джонни до седьмого пота. Если Джонни хотелось побыть где-нибудь подольше, маленький Молох принимался буянить и не желал оставаться на одном месте. Если Джонни хотелось уйти из дому, Молох спал и надо было сторожить его сон. Если Джонни хотел посидеть дома, Молох не спал и надо было нести его гулять. И однако Джонни был искренне убежден, что ему поручено образцовое дитя, которому нет равного во всем Британском королевстве; он довольствовался теми клочками окружающего мира, которые ему удавалось углядеть из-за платьица Молоха или поверх широких оборок чепца, и, вполне довольный своей участью, бродил повсюду, сгибаясь под тяжестью Молоха, точно слишком маленький носильщик со слишком большим тюком, который никому не адресован и никогда не может быть доставлен по назначению.

Маленький человечек, сидевший в маленькой комнатке и тщетно пытавшийся среди всей этой сумятицы мирно читать газету, был отцом описанного семейства и главой фирмы, которую вывеска над входом в маленькую лавочку именовала «А. Тетерби и компания, книготорговцы». Строго говоря, он был единственным, к кому относилось это наименование и титул, ибо «компания» существовала лишь как поэтический вымысел, совершенно безличный и не имеющий под собой никакой реальной почвы.

Лавочка Тетерби помещалась на углу «Иерусалима». В витрине устроена была солидная выставка литературы, состоявшая главным образом из старых иллюстрированных газет и книжечек о пиратах и разбойниках во многих выпусках с продолжением. Предметом торговли были также трости и бабки. Некогда здесь торговали еще и кондитерскими изделиями, но, как видно, в «Иерусалиме» на подобные предметы роскоши не было спроса, ибо в витрине не осталось почти ничего от этой отрасли коммерции, если не считать подобия стеклянного фонарика, в котором томилась пригоршня леденцов. Они столько раз таяли на солнце летом и смерзались зимой, что теперь уже нечего было и надеяться извлечь их на свет божий и съесть — разве что вместе с фонарем. Фирма Тетерби пытала счастья в нескольких направлениях, а однажды даже сделала робкую попытку заняться игрушками (ибо в другом стеклянном фонаре хранилась кучка крохотных восковых кукол, перемешанных самым безжалостным и непостижимым образом, так что одна упиралась пятками в затылок другой, а на дне плотным слоем лежал осадок из сломанных рук и ног). Она пробовала сделать шаг в направлении торговли дамскими шляпками, о чем свидетельствовали два-три проволочных каркаса, уцелевших в углу витрины. Она некогда возмечтала обрести достаток и благополучие, торгуя табаком, и вывесила изображение трех коренных жителей трех основных частей Британской империи, сосредоточенно наслаждающихся этим ароматным зельем. Подпись в стихах поясняла:

Всем троим табачок одинаково нужен:

Кто с понюшкой, кто с трубкой,

кто со жвачкою дружен, —

но и из этого, как видно, ничего не вышло, только картинку засидели мухи. Было, очевидно, и такое время, когда фирма с отчаяния возложила свои надежды на поддельные драгоценности, ибо за стеклом виднелся картон с дешевыми печатками и другой — с пеналами, и загадочный черный амулет неведомого назначения с ярлычком, на котором указана была цена — девять пенсов. Но по сей день «Иерусалим» не купил ни одного из этих сокровищ. Короче говоря, фирма Тетерби так усердно старалась тем или иным способом извлечь из «Иерусалима» средства к существованию и, по-видимому, так мало в этом преуспела, что в наилучшем положении явно оказалась «компания»: «компанию», существо бесплотное, ничуть не волновали столь низменные неприятности, как голод и жажда, ей не приходилось платить налогов, и у нее не было потомства, о котором надо заботиться.

Сам же Тетерби, чье потомство, как уже упоминалось, заявляло о своем присутствии в маленькой комнатке слишком шумно, чтобы можно было не замечать его и спокойно читать, отложил газету, несколько раз кряду рассеянно, кругами, прошелся по комнате, точно почтовый голубь, еще не определивший, в какую сторону ему направиться, безуспешно попытался поймать на лету одну из проносившихся мимо фигурок в длинных ночных рубашках — и вдруг, накинувшись на единственного ни в чем не повинного члена семейства, надрал уши няньке маленького Молоха.

— Скверный мальчишка! Почему ты ни капельки не сочувствуешь своему несчастному отцу, который с пяти часов утра на ногах и так устал и измучился за долгий, трудный зимний день? Почему ты непременно должен своими озорными выходками нарушать его покой и сводить его с ума? Разве не довольно того, сэр, что в то время, как ваш брат Дольф в такой холод и туман трудится, мается и выбивается из сил, вы здесь утопаете в роскоши и у вас есть… у вас есть малютка и все, чего только можно пожелать, — сказал мистер Тетерби, очевидно полагая, что большей благодати и вообразить нельзя. — И при этом тебе непременно нужно обращать свой дом в дикий хаос и родителей доводить до помешательства? Этого, что ли, ты добиваешься? А, Джонни? — Задавая эти вопросы, мистер Тетерби всякий раз делал вид, будто хочет снова приняться за сыновние уши, но в конце концов передумал и не дал воли рукам.

— Ой, папа! — прохныкал Джонни. — Я же ничего плохого не делал! Я так старался убаюкать Салли! Ой, папа!

— Хоть бы моя маленькая женушка поскорее вернулась, — смягчаясь и уже каясь в своей горячности, произнес мистер Тетерби. — Об одном мечтаю: хоть бы моя маленькая женушка поскорее вернулась! Не умею я с ними. У меня от них голова идет кругом, и всегда-то они меня перехитрят. Ох, Джонни! Неужели мало того, что ваша дорогая мамочка подарила вам всем такую милую сестричку. — И он указал на Молоха. — Прежде вас было семеро и ни одной девочки, и чего только не претерпела ваша дорогая мамочка ради того, чтобы у вас была сестричка, так неужели же вам этого мало? Почему вы так озорничаете, что у меня голова идет кругом?

Все более смягчаясь по мере того, как брали верх его собственные нежные чувства и чувства его незаслуженно оскорбленного сына, мистер Тетерби под конец заключил Джонни в объятия и тотчас рванулся в сторону, чтобы поймать одного из истинных нарушителей тишины и спокойствия. Он удачно взял старт, после короткого, но стремительного броска совершил тяжелый бег с препятствиями по местности, пересеченной несколькими кроватями, одолел лабиринт из стульев и успешно захватил в плен дитя, которое тут же подвергнуто было справедливому наказанию и уложено в постель. Пример этот возымел могущественное и, по всей видимости, гипнотическое действие на младенца, швырявшегося башмаками, ибо он тотчас погрузился в глубокий сон, хотя лишь за минуту перед тем был весьма оживлен и бодр. Не оставили его без внимания и два юных зодчих, которые скромно и с величайшей поспешностью ретировались в смежную крохотную каморку, где и улеглись в постель. Сотоварищ захваченного в плен тоже постарался так съежиться в своем гнездышке, чтобы его и заметить нельзя было. И мистер Тетерби, остановившись, чтобы перевести дух, неожиданно обнаружил, что вокруг него царят мир и тишина.

— Моя маленькая женушка и та не могла бы лучше управиться с ними, — сказал мистер Тетерби, утирая раскрасневшееся лицо. — Хотел бы я, чтобы ей самой пришлось сейчас их утихомиривать, очень бы хотел!

Мистер Тетерби поискал среди газетных вырезок на ширме подходящую к случаю и назидательно прочитал детям вслух:

— «Бесспорен факт, что у всех замечательных людей были замечательные матери, которых они впоследствии чтили как своих лучших друзей». Подумайте о своей замечательной матери, дети мои, — продолжал мистер Тетерби, — и учитесь ценить ее, пока она еще с вами!

Он снова удобно уселся у камина, закинул ногу на ногу и развернул газету.

— Пусть кто-нибудь, все равно кто, еще раз вылезет из кровати, — кротко и ласково произнес он, не обращаясь ни к кому в отдельности, — «и крайнее изумление станет уделом этого нашего уважаемого современника»! — Это выражение мистер Тетерби нашел среди вырезок на ширме. — Джонни, сын мой, позаботься о твоей единственной сестре Салли, ибо никогда еще на твоем юном челе не сверкала столь драгоценная жемчужина.

Джонни сел на низенькую скамеечку и благоговейно согнулся под тяжестью Молоха.

— Какой великий дар для тебя эта малютка, Джонни, — продолжал отец, — и как ты должен быть благодарен! «Не всем известно», Джонни, — теперь он снова обратил взгляд на ширму, — «но это факт, установленный при помощи точных подсчетов, что огромный процент новорожденных младенцев не достигает двухлетнего возраста, а именно…»

— Ой, папа, пожалуйста, не надо! — взмолился Джонни. — Я просто не могу, как подумаю про Салли!

Мистер Тетерби сжалился над ним, и Джонни, еще глубже восчувствовав, какое сокровище ему доверено, утер глаза и вновь принялся баюкать сестру.

— Твой брат Дольф сегодня запаздывает, Джонни, — продолжал отец, помешивая кочергой в камине. — Он придет домой замерзший, как сосулька. Что же это случилось с нашей бесценной мамочкой?

— Вот, кажется, мама идет! И Дольф! — воскликнул Джонни.

— Да, ты прав, — прислушавшись, ответил отец. — Это шаги моей маленькой женушки.

Ход мысли, приведший мистера Тетерби к заключению, что жена его — маленькая, остается его секретом. Из нее без труда можно было выкроить двух таких, как он. Даже увидев ее одну, всякий подумал бы: «Какая рослая, дородная, осанистая женщина!» — а уж рядом с мужем она казалась настоящей великаншей. Не менее внушительны были ее размеры и по сравнению с ее миниатюрными сыновьями. Однако в дочери миссис Тетерби наконец-то нашла свое достойное отражение, и никто не знал этого лучше, чем жертвенный агнец Джонни, который с утра до ночи испытывал на себе вес и размеры своего требовательного идола.

Миссис Тетерби сходила за покупками и вернулась с тяжелой корзиной; сбросив шаль и чепец, она устало опустилась на стул и приказала Джонни сейчас же принести ей малютку, которую она желала поцеловать. Джонни повиновался, потом вернулся на скамеечку и опять скорчился на ней в три погибели, но тут Адольф Тетерби-младший, который к этому времени размотал нескончаемый пестрый шарф, обвивавший его чуть ли не до пояса, потребовал и для себя такой же милости. Джонни снова подчинился, потом опять вернулся на свою скамеечку и скорчился на ней, но тут мистер Тетерби, осененный вдохновением, в свою очередь, заявил о своих родительских правах. Когда это третье пожелание было выполнено, несчастная жертва совсем выбилась из сил, еле добралась назад к своей скамеечке, опять скорчилась на ней и, едва дыша, поглядывала на родителей и старшего брата.

— Что бы ни было, Джонни, — сказала мать, качая головой, — береги ее или никогда больше не смей смотреть в глаза своей матери.

— И своему брату, — подхватил Дольф.

— И своему отцу, — прибавил мистер Тетерби.

Джонни, трепеща при мысли о грозящем ему отлучении, заглянул в глаза Молоху, убедился, что покуда сестра цела и невредима, умелой рукой похлопал ее по спине (которая в эту минуту была обращена кверху) и стал покачивать на коленях.

— Ты не промок, Дольф? — спросил отец. — Поди сюда, сынок, сядь в мое кресло и обсушись.

— Нет, папа, спасибо, — ответил Адольф, ладонями приглаживая волосы и одежду. — Я вроде не очень мокрый. А что, лицо у меня здорово блестит?

— Да, у тебя такой вид, сынок, как будто тебя натерли воском, — сказал мистер Тетерби.

— Это от погоды, — объяснил Адольф, растирая щеки рукавом потрепанной куртки. — Когда такой дождь, и ветер, и снег, и туман, у меня лицо иной раз даже сыпью покрывается. А уж как блестит!

Адольф-младший, которому лишь недавно минуло десять лет, тоже пошел по газетной части: нанявшись в фирму более преуспевающую, нежели отцовская, продавал газеты на вокзале, где сам он, маленький и круглолицый, точно купидон в убогом наряде, и его пронзительный голосишко были всем так же знакомы и привычны, как сиплое дыхание прибывающих и отходящих локомотивов. Он был еще слишком юн для коммерции, и, быть может, ему не хватало бы невинных развлечений, свойственных его возрасту, но, к счастью, он придумал себе забаву, помогавшую скоротать долгий день и внести в него разнообразие без ущерба для дела. Это остроумное изобретение, как многие великие открытия, замечательно было своей простотой и заключалось в том, что Дольф в разное время дня заменял слово «листок» другими, созвучными. Так, хмурым зимним утром, пока не рассвело, расхаживая по вокзалу в клеенчатом плаще, в шапке и теплом шарфе, он пронизывал сырой, промозглый воздух криком: «Утренний листок!» Примерно за час до полудня газета называлась уже «Утренний блисток», затем, около двух часов пополудни, она превращалась в «Утренний кусток», еще через два часа — в «Утренний свисток» и, наконец, на заходе солнца — в «Вечерний хвосток», что очень помогало нашему молодому джентльмену сохранять веселое расположение духа.

Миссис Тетерби, его почтенная матушка, которая, как уже упоминалось, сидела, откинув на спину шаль и чепец, и в задумчивости вертела на пальце обручальное кольцо, теперь поднялась, сняла верхнюю одежду и начала накрывать стол скатертью.

— О господи, господи боже ты мой! — вздохнула она. — И что только творится на свете!

— Что же именно творится на свете, дорогая? — спросил, оглянувшись на нее, мистер Тетерби.

— Ничего, — сказала миссис Тетерби.

Муж поднял брови, перевернул газету, и глаза его побежали по странице вверх, вниз, наискось, но читать он не читал: ему никак не удавалось сосредоточиться.

Тем временем миссис Тетерби расстилала скатерть, но делала это так, словно не готовила стол к мирному ужину, а казнила его за какие-то грехи: без всякой нужды с размаху била его ножами и вилками, шлепала тарелками, щелкала солонкой, и наконец, обрушила на него каравай хлеба.

— О господи, господи боже ты мой! — промолвила она. — И что только творится на свете!

— Голубка моя, ты уже один раз это сказала, — заметил муж. — Что же такое творится на свете?

— Ничего, — отрезала миссис Тетерби.

— Ты и это уже говорила, София, — мягко заметил муж.

— Ну и пожалуйста, могу еще повторить: ничего! И еще, пожалуйста, — ничего! И еще, пожалуйста, — ничего! Вот, на тебе!

Мистер Тетерби обратил взор на свою подругу жизни и с кротким удивлением спросил:

— Чем ты расстроена, моя маленькая женушка?

— Сама не знаю, — отозвалась та. — Не спрашивай. И вообще, с чего ты взял, что я расстроена? Ни капельки я не расстроена.

Мистер Тетерби отложил газету до более удобного случая, поднялся и, сгорбившись, заложив руки за спину и медленно прохаживаясь по комнате (его походка вполне соответствовала всему его кроткому и покорному облику), обратился к двум своим старшим отпрыскам.

— Твой ужин сейчас будет готов, Дольф, — сказал он. — Твоя мамочка под дождем ходила за ним в харчевню. Это очень великодушно с ее стороны. И ты тоже скоро получишь что-нибудь на ужин, Джонни. Твоя мамочка довольна тобой, мой друг, потому что ты хорошо заботишься о своей драгоценной сестричке.

Миссис Тетерби молчала, но стол, видимо, уже не вызывал у нее прежней враждебности; покончив с приготовлениями, она достала из своей вместительной корзинки солидный кусок горячего горохового пудинга, завернутый в бумагу, и миску, от которой, едва с нее сняли покрывавшую ее тарелку, распространился такой приятный аромат, что три пары глаз в двух кроватях широко раскрылись и уже не отрывались от пиршественного стола. Мистер Тетерби, словно не замечая безмолвного приглашения, продолжал стоять и медленно повторял:

— Да-да, твой ужин сейчас будет готов, Дольф, твоя мамочка ходила за ним по дождю в харчевню. Это очень, очень великодушно с ее стороны.

Он повторял эти слова до тех пор, пока миссис Тетерби, которая уже некоторое время за его спиной обнаруживала всяческие признаки раскаяния, не кинулась ему на шею и не расплакалась.

— Ох, Дольф! — вымолвила она сквозь слезы. — Как я могла так себя вести!

Это примирение до такой степени растрогало Адольфа-младшего и Джонни, что оба они, точно сговорившись, подняли отчаянный рев, отчего немедленно закрылись три пары круглых глаз в кроватях и окончательно обратились в бегство еще двое маленьких Тетерби, которые как раз выглянули украдкой из своей каморки в надежде поживиться каким-нибудь лакомым кусочком.

— Понимаешь, Дольф, — всхлипывала миссис Тетерби, — когда шла домой, я того и думать не думала, все равно как младенец, который еще и на свет-то не родился…

Мистеру Тетерби, по-видимому, не понравилось это сравнение.

— Скажем лучше, как новорожденный младенец, дорогая, — заметил он.

— И думать не думала, все равно как новорожденный младенец, — послушно повторила за ним миссис Тетерби. — Джонни, не гляди на меня, а гляди на нее, не то она упадет у тебя с колен и убьется насмерть, и тогда сердце твое разорвется, и поделом тебе… И когда домой пришла, думать не думала, совсем как наша малютка, что вдруг возьму да и разозлюсь. Но почему-то, Дольф… — Тут миссис Тетерби умолкла и опять начала вертеть на пальце обручальное кольцо.

— Понимаю! — сказал мистер Тетерби. — Очень хорошо понимаю. Моя маленькая женушка расстроилась. Тяжелые времена, и тяжелая работа, да и погода такая, что дышать тяжело, — все это иной раз удручает. Понимаю, милая! Ничего удивительного! Дольф, мой друг, — продолжал мистер Тетерби, исследуя вилкой содержимое миски, — твоя мамочка, кроме горохового пудинга, купила в харчевне еще целую косточку от жареной поросячьей ножки, и на косточке осталось еще вдоволь хрустящих корочек, и подливка есть, и горчицы сколько душе угодно. Давай-ка твою тарелку, сынок, и принимайся, пока не остыло.

Второго приглашения не потребовалось: у Адольфа-младшего при виде еды даже слезы навернулись на глаза. Получив свою порцию, он уселся на привычном месте и с великим усердием принялся за ужин. О Джонни тоже не забыли, но положили его долю на ломоть хлеба, чтобы подливка не капнула на сестру. По той же причине ему было велено свой кусок пудинга до употребления держать в кармане.

На поросячьей ножке когда-то, наверно, было побольше мяса, но повар в харчевне, без сомнения, не забывал об этой ножке, когда отпускал жаркое предыдущим покупателям, зато на подливку он не поскупился, и эта привычная спутница свинины тотчас вызывала в воображении ее самое и приятнейшим образом обманывала вкус. Гороховый пудинг, хрен и горчица опять-таки были здесь, все равно что на Востоке роза при соловье: не будучи сами свининой, они еще совсем недавно жили с ней рядом, и в целом получалось столько ароматов, словно на стол был подан поросенок средней величины. Благоухание это неодолимо притягивало всех Тетерби, лежавших в постели, и хоть они и притворялись мирно спящими, но стоило родителям отвернуться, как малыши точно из-под земли вырастали перед братьями, молчаливо требуя от Дольфа и Джонни какого-либо съедобного доказательства братской любви. Те, отнюдь не жестокосердные, дарили им крохи своего ужина, и летучий отряд разведчиков в ночных рубашках непрестанно сновал по комнате, что очень беспокоило мистера Тетерби: раза два он даже вынужден был предпринять атаку, и тогда партизаны в беспорядке отступали.

Миссис Тетерби ужинала без всякого удовольствия. Казалось, какая-то тайная мысль не дает ей покоя. Один раз она вдруг без видимой причины засмеялась, немного погодя без причины всплакнула и, наконец, засмеялась и заплакала сразу — и настолько ни с того ни с сего, что муж пришел в совершенное недоумение.

— Моя маленькая женушка, — сказал он, — не знаю, что творится на свете, но, видно, что-то неладное и тебе оно не на пользу.

— Дай мне глоточек воды, — сказала миссис Тетерби, стараясь взять себя в руки, — и не говори сейчас со мной и не обращай на меня внимания. Просто не обращай внимания.

Мистер Тетерби дал ей воды и тотчас накинулся на злополучного Джонни (который был исполнен сочувствия), вопрошая, чего ради он погряз в чревоугодии и праздности и не догадывается подойти с малюткой поближе, чтобы ее вид утешил мамочку. Джонни незамедлительно приблизился, сгибаясь под своей ношей, но миссис Тетерби махнула рукой в знак того, что сейчас ей не выдержать столь сильных чувств, и под страхом вечной ненависти всех родных злополучному Джонни было запрещено двигаться далее, так что он вновь попятился к скамеечке и скорчился на ней в прежней позе.

После короткого молчания миссис Тетерби сказала, что теперь ей лучше, и начала смеяться.

— София, женушка, а ты вполне уверена, что тебе лучше? — с сомнением в голосе переспросил ее супруг. — Может, это у тебя опять начинается?

— Нет, Дольф, нет, — возразила жена, — теперь я пришла в себя.

С этими словами она пригладила волосы, закрыла глаза руками, опять засмеялась и сказала:

— Какая же я была злая дура, что могла думать так хоть одну минуту! Поди сюда, Дольф, и дай мне высказать, что у меня на душе. Я тебе все объясню.

Мистер Тетерби придвинул свое кресло поближе, миссис Тетерби снова засмеялась, крепко обняла его и утерла слезы.

— Ты ведь знаешь, Дольф, милый, — сказала она, — что, когда я была незамужняя, у меня был богатый выбор. Одно время за мной ухаживали сразу четверо, и двое из них были сыны Марса.

— Все мы чьи-нибудь сыны, дорогая, — сказал мистер Тетерби. — Или чьи-нибудь дочки.

— Я не то хочу сказать, — возразила супруга. — Я хочу сказать — военные. Они были сержанты.

— А-а! — протянул мистер Тетерби.

— Так вот, Дольф, можешь мне поверить, никогда я про это не думаю и не жалею; я же знаю, что у меня хороший муж, и я готова чем угодно доказать, что я так ему предана, как…

— Как ни одна маленькая женушка на свете, — сказал мистер Тетерби. — Очень хорошо. Очень, очень хорошо.

В голосе мистера Тетерби звучало столь ласковое снисхождение к воздушной миниатюрности супруги, словно сам он был добрых десяти футов ростом, и миссис Тетерби столь смиренно приняла это как должное, словно сама была ростом всего два фута.

— Но понимаешь, Дольф, — продолжала она, — на дворе Рождество, и все, кто только может, празднуют, и всякий, у кого есть деньги, старается что-нибудь купить… вот я походила, поглядела — и немножко расстроилась. Сейчас столько всего продают — есть такие вкусные вещи, что слюнки текут, а есть такие красивые, что не налюбуешься, и такие платья, что наслаждение их надеть, — а тут приходится столько рассчитывать да высчитывать, пока решишься потратить шесть пенсов на что-нибудь самое простое и обыкновенное, а корзинка такая огромная, никак ее не наполнишь, а денег у меня так мало, ни на что не хватает… Ты меня, верно, за это ненавидишь, Дольф?

— Пока еще не очень, — сказал мистер Тетерби.

— Хорошо же! Я скажу тебе всю правду, — покаянно продолжала жена, — и тогда ты, пожалуй, меня возненавидишь. Я все ходила по холоду и смотрела, и вокруг было столько хозяек с большущими корзинками, и все они тоже ходили и смотрели, и высчитывали и приценивались. И так я из-за всего этого разогорчилась, что мне пришло на мысль: может, я жила бы лучше и была бы счастливее, если бы… если бы не… — Она снова начала вертеть на пальце обручальное кольцо и покачала низко опущенной головой.

— Понимаю, — тихо сказал муж, — если бы ты совсем не вышла замуж или если б вышла за кого-нибудь другого?

— Да! — всхлипнула миссис Тетерби. — Как раз это самое я и подумала. Теперь ты меня ненавидишь, Дольф?

— Да нет, — сказал мистер Тетерби, — пока еще все-таки нет.

Миссис Тетерби благодарно чмокнула его и опять заговорила:

— Я начинаю надеяться, что ты и не возненавидишь меня, Дольф, хоть я еще и не сказала тебе самого плохого. Уж и не знаю, что это было за наваждение. То ли я заболела, то ли вдруг помешалась или еще что, но только я не могла ничего такого припомнить, что нас с тобой связывает и что примирило бы меня с моей долей. Все, что у нас было в жизни хорошего и радостного, показалось мне вдруг таким пустым и жалким. Я бы за все это гроша ломаного не дала. И только одно лезло в голову: что мы с тобой так бедны, а надо столько ртов прокормить.

— Ну что ж, милая, — сказал мистер Тетерби и ободряюще похлопал ее по руке, — ведь, в конце концов, так оно и есть. Мы с тобой бедны, и нам надо прокормить много ртов — все это чистая правда.

— Ах, Дольф, Дольф! — воскликнула жена и положила руки ему на плечи. — Мой хороший, добрый, терпеливый друг! Вот я совсем немножко побыла дома — и все стало совсем иначе. Все стало по-другому, Дольф, милый. Как будто воспоминания потоком хлынули в мое закаменевшее сердце, и смягчили его, и переполнили до краев. Я вспомнила, как мы с тобой бились из-за куска хлеба, и сколько у нас было нужды и забот с тех пор, как мы поженились, и сколько раз болели и мы с тобой, и наши дети, и как мы часами сидели у изголовья больного ребенка, — все это мне вспомнилось, будто заговорило со мной, будто сказало, что мы с тобой — одно, и что я — твоя жена и мать твоих детей, и не может быть у меня никакой другой доли, и не надо мне другой доли, и не хочу я ее. И тогда наши простые радости, которые я готова была безжалостно растоптать, стали так дороги мне, так драгоценны и милы. Просто подумать не могу, до чего я была несправедлива. Вот тогда я и сказала, и еще сто раз повторю: как я могла так вести себя, Дольф, как я могла быть такой бессердечной!

Добрая женщина, охваченная глубокой нежностью и раскаянием, плакала навзрыд, но вдруг вскрикнула, вскочила и спряталась за мужа. Так страшно крикнула она, что дети проснулись, повскакивали с постелей и кинулись к ней. И в глазах ее тоже был ужас, когда она показала на бледного человека в черном плаще, который вошел и остановился на пороге.

— Кто этот человек? Вон там, смотри! Что ему нужно?

— Дорогая моя, — сказал мистер Тетерби, — я спрошу его об этом, если ты меня отпустишь. Что с тобой? Ты вся дрожишь!

— Я его только что видела на улице. Он поглядел на меня и остановился рядом. Я его боюсь!

— Боишься его? Почему?

— Я не знаю… я… стой! Дольф! — крикнула она, видя, что муж направляется к незнакомцу.

Она прижала одну руку ко лбу, другую к груди; странный трепет охватил ее, глаза быстро и беспорядочно перебегали с предмета на предмет, словно она что-то потеряла.

— Ты больна, дорогая? Что с тобой?

— Что это опять уходит от меня? — чуть слышно пробормотала миссис Тетерби, а потом отрывисто добавила: — Больна? Нет, я совершенно здорова. — И невидящим взглядом уставилась под ноги.

Мистер Тетерби вначале тоже невольно поддался испугу, и его отнюдь не успокаивало последующее странное поведение жены, но наконец он осмелился заговорить с бледным посетителем в черном плаще (а тот все еще стоял не шевелясь, опустив глаза).

— Чем мы можем вам служить, сэр? — спросил мистер Тетерби.

— Простите, я, кажется, напугал вас, — сказал посетитель, — но вы были заняты разговором и не заметили, как я вошел.

— Моя маленькая женушка говорит — может быть, вы даже слышали ее слова, — что вы сегодня уже не первый раз ее пугаете, — ответил мистер Тетерби.

— Очень сожалею. Я припоминаю, что видел ее на улице, но только мимоходом. Я не хотел ее пугать.

Говоря это, он поднял глаза, и в ту же самую минуту миссис Тетерби тоже подняла глаза. Странно было видеть, какой ужас он ей внушал и с каким ужасом сам в этом убеждался, но тем не менее не сводил с нее глаз.

— Меня зовут Редлоу, — сказал он. — Я ваш сосед, живу в старом колледже. Если не ошибаюсь, у вас квартирует один молодой джентльмен, наш студент?

— Мистер Денхем? — спросил Тетерби.

— Да.

То был вполне естественный жест, и притом мимолетный, его можно было и не заметить, но, прежде чем снова заговорить, маленький человечек провел рукой по лбу и быстрым взглядом обвел комнату, словно ощущая вокруг какую-то перемену. В тот же миг ученый обратил на него такой же полный ужаса взгляд, какой прежде устремлен был на его жену, отступил на шаг и еще больше побледнел.

— Комната этого джентльмена наверху, сэр, — сказал Тетерби. — Есть и более удобный отдельный ход, но раз уж вы здесь, поднимитесь вот по этой лесенке, — он показал на узкую внутреннюю лестницу, — тогда вам не придется опять выходить на холод. Вот сюда — наверх и прямо к нему в комнату, если хотите его повидать.

— Да, я хочу его повидать, — подтвердил ученый. — Не можете ли вы дать мне огня?

Неотступный взгляд его усталых, страдальческих глаз и непонятное недоверие, омрачавшее этот взгляд, словно смутили мистера Тетерби. Он ответил не сразу: в свою очередь, пристально глядя на посетителя, постоял минуту-другую словно зачарованный или чем-то ошеломленный и, наконец, сказал:

— Идите за мной, сэр, я вам посвечу.

— Нет, — отвечал ученый, — я не хочу, чтобы меня провожали или предупреждали его о моем приходе. Он меня не ждет. Я предпочел бы пойти один. Дайте мне, пожалуйста, свечку, если можете без нее обойтись, и я сам найду дорогу.

Он так спешил уйти, что, беря из рук Адольфа Тетерби свечу, случайно коснулся его груди. Отдернув руку с такой поспешностью, как будто нечаянно ранил человека (ибо он не знал, в какой части его тела таится новоявленный дар, как он передается и каким именно образом его перенимают разные люди), ученый повернулся и начал подниматься по лестнице, но, поднявшись на несколько ступенек, остановился и поглядел назад.

Внизу жена стояла на прежнем месте, снова вертя на пальце обручальное кольцо. Муж, повесив голову, угрюмо размышлял о чем-то. Дети, все еще льнувшие к матери, робко смотрели вслед посетителю, а увидев, что он обернулся и тоже смотрит на них, теснее прижались друг к дружке.

— А ну хватит! — прикрикнул на них отец. — Ступайте спать, живо!

— Тут и без вас повернуться негде, — прибавила мать. — Ступайте в постель!

Весь выводок, испуганный и грустный, разбрелся по своим кроватям: позади всех тащился маленький Джонни со своей ношей. Мать с презрением оглядела убогую комнату, раздраженно оттолкнула тарелки, словно хотела убрать со стола, но тут же отказалась от этого намерения, села и предалась гнетущему бесплодному раздумью. Отец уселся в углу у камина, нетерпеливо сгреб кочергой в одну кучку последние чуть тлеющие угольки и согнулся над ними, словно желая одному завладеть всем теплом. Они не обменялись ни словом.

Ученый еще больше побледнел и крадучись, точно вор, снова стал подниматься по лестнице; оглядываясь назад, он видел перемену, происшедшую внизу, и равно боялся как продолжать путь, так и возвращаться.

— Что я наделал! — сказал он в смятении. — И что я собираюсь делать!

— Стать благодетелем рода человеческого, — послышалось в ответ.

Он обернулся, но рядом никого не было; нижняя комната уже не была ему видна, и он пошел своей дорогой, глядя прямо перед собой.

— Только со вчерашнего вечера я сидел взаперти, — хмуро пробормотал он, — а все уже кажется мне каким-то чужим. Я и сам себе как чужой. Я точно во сне. Зачем я здесь, что мне за дело до этого дома, да и до любого дома, какой я могу припомнить? Разум мой слепнет.

Он увидел перед собой дверь и постучался. Голос из-за двери пригласил его войти, что он и сделал.

— Это вы, моя добрая нянюшка? — продолжал голос. — Да зачем я спрашиваю? Больше некому сюда прийти.

Голос звучал весело, хотя и был очень слаб. Осмотревшись, Редлоу увидел молодого человека, который лежал на кушетке, придвинутой поближе к камину, спинкой к двери. В глубине камина была сложена из кирпича крохотная, жалкая печурка с боками тощими и ввалившимися, точно щеки чахоточного; она почти не давала тепла, и к догоравшему в ней огню было обращено лицо больного. Комната была под самой крышей, обдуваемой ветром, печка, гудя, быстро прогорала, и пылающие угольки часто-часто сыпались из-за отворенной дверцы.

— Они звенят, когда падают из печки, — с улыбкой сказал студент, — так что, если верить приметам, они не к гробу, а к полному кошельку. Я еще буду здоров, и даже с Божьей помощью когда-нибудь разбогатею, и, может быть, проживу так долго, что смогу радоваться на свою дочку, которую назову Милли в честь самой доброй и отзывчивой женщины на свете.

Он протянул руку через спинку кушетки, словно ожидая, что Милли возьмет ее в свои, но, слишком слабый, чтобы подняться, остался лежать, как лежал, подсунув под щеку ладонь другой руки.

Ученый обвел взглядом комнату и увидел стопки бумаг и книг рядом с незажженной лампой на столике в углу, сейчас запретные для больного и прибранные к сторонке, но говорившие о долгих часах, которые студент проводил за этим столом до своей болезни и которые, возможно, были ее причиной; увидел и предметы, свидетельствовавшие о былом здоровье и свободе, — например куртку и плащ, праздно висевшие на стене теперь, когда хозяин их не мог выйти на улицу, — и несколько миниатюр на камине, и рисунок родного дома — напоминание об иной, не столь одинокой жизни; и в раме на стене — словно бы знак честолюбивых стремлений, а быть может, и привязанности — гравированный портрет его самого, незваного гостя. В былые времена и даже еще накануне Редлоу смотрел бы на все это с искренним участием, и каждая мелочь что-то сказала бы ему о живущем здесь человеке. Теперь это были для него всего лишь бездушные предметы, а если мимолетное сознание связи, существующей между ними и их владельцем, и мелькнуло в мозгу Редлоу, то лишь озадачило его, но ничего ему не объяснило, и он стоял неподвижно, в глухом недоумении осматриваясь по сторонам.

Студент, чья худая рука так и осталась лежать на спинке кушетки, не дождавшись знакомого прикосновения, обернулся.

— Мистер Редлоу! — воскликнул он вставая.

Редлоу предостерегающе поднял руку:

— Не подходите! Я сяду здесь. Оставайтесь на своем месте.

Он сел на стул у самой двери, мельком поглядел на молодого человека, который стоял, опираясь одной рукой о кушетку, и опустил глаза.

— Я случайно узнал — как именно, это не важно, — что один из моих слушателей болен и одинок, — сказал он. — Мне ничего не было о нем известно, кроме того, что он живет на этой улице. Я начал розыски с крайнего дома — и вот нашел.

— Да, я был болен, сэр, — ответил студент не только скромно и неуверенно, но и почти с трепетом перед посетителем. — Но мне уже несравненно лучше. Это был приступ лихорадки — нервной горячки, вероятно, — и я очень ослаб, но теперь мне уже много лучше. Я не могу сказать, что был одинок во время болезни, — это значило бы забыть протянутую мне руку помощи.

— Вы говорите о жене сторожа? — спросил Редлоу.

— Да. — Студент склонил голову, словно отдавая доброй женщине безмолвную дань уважения.

Ученый все сильнее ощущал холодную скуку и безразличие; трудно было узнать в нем человека, который лишь накануне вскочил из-за обеденного стола, услыхав, что где-то лежит больной студент, — теперь он был подобен мраморному изваянию на собственной могиле. Вновь поглядев на студента, все еще стоявшего опершись на кушетку, он сразу отвел глаза и стал смотреть то под ноги, то в пространство, словно в поисках света, который озарил бы его померкший разум.

— Я припомнил ваше имя, когда мне сейчас назвали его там, внизу, и мне знакомо ваше лицо. Но разговаривать с вами мне, очевидно, не приходилось?

— Нет.

— Мне кажется, вы сами отдалялись от меня и избегали встреч?

Студент молча кивнул.

— Отчего же это? — спросил ученый без малейшей заинтересованности, но с каким-то брюзгливым любопытством, словно из каприза. — Почему именно от меня вы старались скрыть, что вы здесь в такое время, когда все остальные разъехались, и что вы больны? Я хочу знать, в чем причина.

Молодой человек слушал это со все возраставшим волнением, потом поднял глаза на Редлоу, губы его задрожали, и, стиснув руки, он с неожиданной горячностью воскликнул:

— Мистер Редлоу! Вы открыли, кто я! Вы узнали мою тайну!

— Тайну? — резко переспросил ученый. — Я узнал тайну?

— Да! — ответил студент. — Вы сейчас совсем не такой, как обычно, в вас нет того участия и сочувствия, за которые все вас так любят, самый ваш голос переменился, в каждом вашем слове и в вашем лице принужденность, и я теперь ясно вижу, что вы меня узнали. И ваше старание даже сейчас это скрыть — только доказательство (а, видит Бог, я не нуждаюсь в доказательствах!) вашей прирожденной доброты и той преграды, что нас разделяет.

Холодный, презрительный смех был ему единственным ответом.

— Но, мистер Редлоу, — сказал студент, — вы такой добрый и справедливый, подумайте, ведь если не считать моего имени и происхождения, на мне нет даже самой малой вины, и разве я в ответе за то зло и обиды, которые вы претерпели, за ваше горе и страдания?

— Горе! — со смехом повторил Редлоу. — Обиды! Что они мне?

— Ради всего святого, сэр! — взмолился студент. — Неужели эти несколько слов, которыми мы сейчас с вами обменялись, могли вызвать в вас такую перемену? Я не хочу этого! Забудьте обо мне, не замечайте меня. Позвольте мне, как прежде, оставаться самым чужим и далеким из ваших учеников. Знайте меня только по моему вымышленному имени, а не как Лэнгфорда…

— Лэнгфорда! — воскликнул ученый.

Он стиснул руками виски, и мгновение студент видел перед собой прежнее умное и вдумчивое лицо Редлоу, но свет, озаривший это лицо, вновь погас, точно мимолетный солнечный луч, и оно опять омрачилось.

— Это имя носит моя мать, сэр, — с запинкой промолвил студент. — Она приняла это имя, когда, быть может, могла принять другое, более достойное уважения. Мистер Редлоу, — робко продолжил он, — мне кажется, я знаю, что произошло. Там, где исчерпываются мои сведения и начинается неизвестность, догадки, пожалуй, подводят меня довольно близко к истине. Я родился от брака, в котором не было ни согласия, ни счастья. С младенчества я слышал, как моя матушка говорила о вас с уважением, почтительно, с чувством, близким к благоговению. Я слышал о такой преданности, о такой силе духа и о столь нежном сердце, о такой мужественной борьбе с препятствиями, перед которыми отступают обыкновенные люди, что, с тех пор как себя помню, мое воображение окружило ваше имя ореолом. И наконец, у кого, кроме вас, мог бы учиться такой бедняк, как я?

Ничто не тронуло Редлоу, ничто не дрогнуло в его лице, он слушал, хмуро и пристально глядя на студента, и не отвечал ни словом, ни движением.

— Не могу сказать вам, — продолжал тот, — я все равно не нашел бы слов, как был взволнован и растроган, увидев вашу доброту, памятную мне по тем рассказам. Недаром же с такой признательностью, с таким доверием произносят наши студенты (и особенно беднейшие из нас) самое имя великодушного мистера Редлоу. Разница наших лет и положения так велика, сэр, и я так привык видеть вас только издали, что сам удивляюсь сейчас своей дерзости, когда осмеливаюсь об этом говорить. Но человеку, который… которому, можно сказать, когда-то была не совсем безразлична моя матушка, теперь, когда все это осталось далеко в прошлом, быть может, интересно будет услышать, с какой невыразимой любовью и уважением смотрю на него я, безвестный студент; как трудно, как мучительно мне все время держаться в стороне и не искать его одобрения, тогда как одно лишь слово похвалы сделало бы меня счастливым; и однако я полагаю своим долгом держаться так и впредь, довольствуясь тем, что знаю его, и оставаясь ему неизвестным. Мистер Редлоу, — докончил он упавшим голосом, — то, что я хотел вам сказать, я сказал плохо и бессвязно, потому что силы еще не вернулись ко мне, но за все, что было недостойного в моем обмане, простите меня, а все остальное забудьте!

Редлоу по-прежнему хмуро и пристально смотрел на студента, ничто не отразилось на его лице, но когда юноша при последних словах шагнул вперед, словно желая коснуться его руки, он отпрянул с криком:

— Не подходите!

Молодой человек остановился, потрясенный, не понимая, откуда этот ужас, это нетерпеливое, беспощадное отвращение, и растерянно провел рукой по лбу.

— Прошлое есть прошлое, — сказал ученый. — Оно умирает, как умирают бессловесные твари. Кто сказал, что прошлое оставило след в моей жизни? Он бредит или лжет! Какое мне дело до ваших сумасбродных фантазий? Если вам нужны деньги, вот они. Я пришел предложить вам денег; только за этим я и пришел. Что еще могло привести меня сюда? — пробормотал он и опять сжал ладонями виски. — Ничего другого не может быть, и однако…

Он швырнул на стол кошелек и весь отдался этим смутным раздумьям, но студент поднял кошелек и протянул ему.

— Возьмите это назад, сэр, — сказал он гордо, но без гнева. — И я хотел бы, чтобы вместе с этим кошельком вы унесли также воспоминание о ваших словах и о вашем предложении.

— Вы этого хотите? — переспросил Редлоу, и глаза его дико блеснули. — Вот как?

— Да, хочу!

Редлоу впервые подошел к нему вплотную, принял кошелек, взял студента за руку повыше локтя и посмотрел ему в лицо.

— Болезнь приносит с собой скорбь и страдание, не так ли? — спросил он и засмеялся.

— Так, — удивленно ответил студент.

— И лишает покоя, и приносит тревогу, и заботы, и страх за будущее, и еще много тягот душевных и телесных? — продолжал ученый с какой-то дикой, нечеловеческой радостью. — И обо всем этом лучше бы позабыть, не так ли?

Студент не ответил, но опять смятенно провел рукой по лбу. Редлоу все еще держал его за рукав, как вдруг за дверью послышался голос Милли.

— Ничего, мне и так видно, — говорила она. — Спасибо, Дольф. Не надо плакать, милый. Завтра папа с мамой помирятся, и дома все опять будет хорошо. Так ты говоришь, у него гость?

Редлоу, прислушиваясь, разжал пальцы и выпустил руку студента.

— С первой минуты я страшился встречи с ней, — пробормотал он едва слышно. — От нее неотделима эта спокойная доброта, и я боюсь повредить ей. Вдруг я стану убийцей того, что есть лучшего в этом любящем сердце?

Милли уже стучала в дверь.

— Что же мне делать: не обращать внимания на пустые страхи или и дальше избегать ее? — шептал ученый, в смущении озираясь по сторонам.

В дверь снова постучали.

— Из всех, кто мог бы сюда прийти, именно с ней я не хочу встречаться, — хрипло, тревожно произнес Редлоу, обращаясь к студенту. — Спрячьте меня!

Студент отворил узенькую дверь в каморку с косым потолком, помещавшуюся под скатом крыши. Редлоу поспешно спрятался и захлопнул за собой скрипучую дверцу.

Тогда студент снова лег на свою кушетку и крикнул Милли, что она может войти.

— Милый мистер Эдмонд, — сказала Милли, оглядевшись, — а внизу мне сказали, что у вас сидит какой-то джентльмен.

— Здесь никого нет, я один.

— Но к вам кто-то приходил?

— Да, приходил.

Милли поставила на стол свою корзинку и подошла сзади к кушетке, словно хотела взять протянутую руку, но руки ей не протянули. Слегка удивленная, она тихонько наклонилась над кушеткой, заглянула в лицо лежащего и ласково коснулась его лба.

— Вам опять стало хуже к вечеру? Днем у вас голова была не такая горячая.

— А, пустяки! — нетерпеливо сказал студент. — Ничуть мне не хуже!

Еще более удивленная, но без тени упрека на лице она отошла от него, села по другую сторону стола и вынула из корзинки узелок с шитьем, но тут же передумала, отложила шитье и, неслышно двигаясь по комнате, начала аккуратно расставлять все по местам и приводить в порядок; даже подушки на кушетке она поправила таким осторожным, легким движением, что студент, который лежал, глядя в огонь, кажется, этого и не заметил. Потом она подмела золу, высыпавшуюся из камина, села, склонила голову в скромном чепчике над своим шитьем и тотчас принялась за дело.

— Это вам новая муслиновая занавеска на окно, мистер Эдмонд, — промолвила она, проворно работая иглой. — Она будет очень мило выглядеть, хоть и стоит совсем дешево, и к тому же она защитит ваши глаза от света. Мой Уильям говорит, что сейчас, когда вы так хорошо пошли на поправку, в комнате не должно быть слишком светло, не то у вас от яркого света закружится голова.

Эдмонд ничего не ответил, только заворочался на кушетке, но было в этом столько нетерпения и недовольства, что иголка замерла в руках Милли и она с тревогой посмотрела на него.

— Вам неудобно лежать, — сказала она, отложила шитье и поднялась. — Сейчас я поправлю подушки.

— И так хорошо, — ответил он. — Оставьте, пожалуйста. Вечно вы беспокоитесь по пустякам.

Говоря это, он поднял голову и посмотрел на нее холодно, без малейшего проблеска благодарности, так что, когда он опять откинулся на подушки, Милли еще с минуту стояла в растерянности, но потом все же снова села и взялась за иглу, не укорив его даже взглядом.

— Я все думаю, мистер Эдмонд, о том, о чем вы и сами так часто думали, когда я сидела тут с вами последнее время: как это верно говорится, что беда научит уму-разуму. После вашей болезни вы станете ценить здоровье, как никогда не ценили. Пройдет много-много лет, опять наступит Рождество, и вы вспомните эти дни, как вы тут лежали больной, один, потому что не хотели вестью о своей болезни огорчать милых вашему сердцу, и родной дом станет вам вдвойне мил и отраден. Правда же, это хорошо и верно люди говорят?

Она была так занята своим шитьем, так искренне верила в справедливость того, о чем говорила, да и вообще такая она была спокойная и уравновешенная, что ее мало заботило, какими глазами посмотрит на нее Эдмонд, выслушав эти слова, поэтому не согретый благодарностью взгляд, который он метнул в нее вместо ответа, не ранил ее.

— Ах, — сказала Милли, задумчиво склонив набок свою хорошенькую головку и не отрывая глаз от работы, — даже я все время об этом думала, пока вы были больны, мистер Эдмонд, а где же мне с вами равняться: я женщина неученая и нет у меня настоящего разумения. Но только эти бедняки, которые живут внизу, и вправду к вам всей душой, а я как погляжу, что вы совсем из-за них растрогаетесь, так и думаю: уж, верно, и это для вас какая-то награда за нездоровье, и у вас на лице это можно прочитать, прямо как по книге, что, если бы не горе да страдания, мы бы и не приметили, сколько вокруг нас добра.

Она хотела еще что-то сказать, но остановилась, потому что больной поднялся с кушетки.

— Не будем преувеличивать ничьих заслуг, миссис Уильям, — небрежно бросил он. — Этим людям, смею сказать, в свое время будет заплачено за каждую самую мелкую услугу, которую они мне оказали; вероятно, они этого и ждут. И вам я тоже весьма признателен.

Она перестала шить и подняла на него глаза.

— Не надо преувеличивать серьезность моей болезни, — продолжал студент. — Этим вы не заставите меня почувствовать еще большую признательность. Я сознаю, что вы проявили ко мне участие, и, повторяю, я вам весьма обязан. Чего же вам еще?

Шитье выпало из рук Милли, и она молча смотрела, как он, раздосадованный, ходит по комнате, порой остановится на минуту и снова шагает взад и вперед.

— Еще раз повторяю: я вам весьма обязан. Ваши заслуги бесспорны, так зачем же ослаблять мою признательность, предъявляя ко мне какие-то непомерные претензии? Несчастья, горе, болезни, беды! Можно подумать, что я был на волосок от десяти смертей сразу!

— Неужто вы думаете, мистер Эдмонд, — спросила Милли, вставая и подходя к нему, — что, когда говорила об этих бедняках, я намекала на себя? На себя? — И она с улыбкой простодушного удивления приложила руку к груди.

— Ах, да ничего я об этом не думаю, моя милая, — возразил студент. — У меня было небольшое недомогание, которому вы с вашей заботливостью (заметьте, я сказал — заботливостью!) придаете чересчур большое значение; ну а теперь все прошло, и довольно об этом.

Холодно посмотрев на Милли, он взял книгу и подсел к столу.

Милли еще минуту-другую смотрела на него, и постепенно улыбка ее погасла. Потом, отойдя к столу, где стояла ее корзинка, она тихо спросила:

— Мистер Эдмонд, может быть, вам приятнее побыть одному?

— Не вижу причин вас удерживать, — отозвался он.

— Вот только… — нерешительно промолвила она, показывая на шитье.

— А, занавеска. — Он презрительно засмеялся. — Ради этого не стоит оставаться.

Она свернула свою работу и уложила в корзинку, потом остановилась перед Эдмондом, глядя на него с такой терпеливой мольбой, что и он поневоле поднял на нее глаза, и сказала:

— Если я вам понадоблюсь, то с охотой приду опять. Когда была вам нужна, я приходила с радостью, никакой заслуги в этом нет. Может, вы боитесь, как бы теперь, когда вы пошли на поправку, я вас не обеспокоила. Но я не стала бы вам мешать, право слово, приходила бы, только пока вы еще слабы и не можете выйти из дому. Мне от вас ничего не нужно. Но только верно, что вам надо бы обращаться со мной по справедливости, все равно как если бы я была настоящая леди, даже та самая леди, которую вы любите. А если вы подозреваете, что я из корысти набиваю себе цену за малость, что я старалась сделать, чтобы вам, больному, было тут немножко веселее, так этим вы не меня, а себя обижаете. Вот что жалко. Мне не себя, мне вас жалко.

Будь она исполнена бурного негодования, а не сдержанности и спокойствия, будь ее лицо столь же гневным, сколь оно было кротким, и кричи она вместо того, чтобы говорить таким тихим и ясным голосом, — и то после ее ухода комната не показалась бы студенту такой пустой и одинокой.

Мрачно смотрел он недвижным взором на место, где она только что стояла, и в это время из своего убежища вышел Редлоу и пошел к двери.

— Когда тебя вновь постигнет недуг — и пусть это будет поскорее, — сказал он, яростно глядя на студента, — умри здесь! Издохни как собака!

— Что вы со мной сделали? — воскликнул студент, удерживая его за край плаща. — Вы сделали меня другим человеком! Что за проклятие вы мне принесли? Верните мне мою прежнюю душу!

— Сначала верните душу мне! — как безумный крикнул Редлоу. — Я заражен! Я заражаю других! Я несу в себе яд, отравивший меня и способный отравить все человечество! Там, где прежде испытывал участие, сострадание, жалость, я теперь обращаюсь в камень. Самое присутствие мое вредоносно, всюду, где ни пройду, я сею себялюбие и неблагодарность. Лишь в одном я не столь низок, как те, кого обращаю в злодеев: в тот миг, как они теряют человеческий облик, я способен их ненавидеть.

С этими словами он оттолкнул юношу, все еще цеплявшегося за его плащ, и, ударив по лицу, выбежал в ночь, где свистел ветер, падал снег, неслись по небу облака и сквозь них смутно просвечивал месяц. И всюду и во всем чудились ему слова призрака: их насвистывал ветер, нашептывал падающий снег, он читал их в проносившихся по небу облаках, в лунном свете и в угрюмых тенях: «Прими от меня дар и неси его всем и всюду, куда бы ты ни пошел!»

Куда он шел — этого он сам не знал, и ему было все равно, лишь бы оставаться одному. Перемена, которую он ощущал в себе, обратила шумные улицы в пустыню, и его собственную душу — в пустыню, и толпы людей вокруг, людей с бесконечно разными судьбами, терпеливо и мужественно сносящих то, что выпало каждому на долю, — в несчетное множество песчинок, которые ветер сметает в беспорядочные груды и вновь раскидывает без смысла и без цели. Видение предсказало, что былое вскоре изгладится из его памяти и сгинет без следа, но этот час еще не настал, сердце ученого пока еще не совсем окаменело, и, понимая, во что обратился он сам и во что обращает других, он старался избегать людей.

И тут, пока он торопливо шагал все вперед и вперед, ему вспомнился мальчик, ворвавшийся к нему в комнату. И он припомнил, что из всех, с кем он встречался после исчезновения призрака, лишь в этом мальчике не заметно было никакой перемены.

Каким отвратительным чудовищем ни казался ему этот маленький звереныш, Редлоу решил отыскать его и проверить, вправду ли его близость никак не влияет на мальчика; и тут же еще одна мысль родилась у него.

Итак, не без труда сообразив, где находится, он повернул к своему старому колледжу, к той его части, где находился главный вход, к единственному месту, где плиты мощеного двора были истерты шагами многих и многих студентов.

Сторожка помещалась сразу же за чугунными воротами и составляла часть четырехугольника, образованного зданиями колледжа. Рядом была невысокая арка, и, укрывшись под ней — Редлоу знал это, — можно было заглянуть в окно скромной комнаты Свиджеров и увидеть, есть ли кто-нибудь дома. Ворота были закрыты, но Редлоу, просунув руку между прутьями решетки, привычно нащупал засов, отодвинул его, тихо прошел во двор, вновь запер ворота и прокрался под окно, стараясь как можно легче ступать по хрустящему подмерзшему снегу.

Тот самый огонь, на свет которого он накануне вечером послал мальчика, и сейчас весело пылал за окном, и от него на землю ложился яркий отблеск. Бессознательно избегая освещенного места, Редлоу осторожно обошел его и заглянул в окно. Сперва ему показалось, что в комнате никого нет, и пламя бросает алый отсвет только на потемневшие от времени стены и балки потолка, но, всмотревшись пристальнее, он увидел того, кого искал: мальчик спал, свернувшись в клубок на полу перед камином. Редлоу шагнул к двери, отворил ее и вошел.

Мальчишка лежал так близко к огню, что, когда Редлоу нагнулся к нему, чтобы разбудить, его обдало нестерпимым жаром. Едва ощутив на плече чужую руку, спящий мгновенно очнулся, привычным движением вечно гонимого существа стиснул на груди свои лохмотья, не то откатился, не то отбежал в дальний угол комнаты и, съежившись на полу, выставил одну ногу, готовый защищаться.

— Вставай! — сказал ученый. — Ты меня не забыл?

— Отстань! — ответил мальчик. — Это ее дом, а не твой.

Однако пристальный взгляд ученого все же усмирил его настолько, что он не пытался отбиваться, когда его поставили на ноги и начали разглядывать.

— Кто обмыл тебе ноги и перевязал раны и царапины? — спросил ученый.

— Та женщина.

— И лицо тебе тоже она умыла?

— Да.

Редлоу задавал эти вопросы, чтобы привлечь к себе взгляд мальчика: хотел заглянуть ему в глаза, — и с тем же намерением взял его за подбородок и отбросил со лба спутанные волосы, хоть ему и было противно прикасаться к этому оборвышу. Мальчик зорко, настороженно следил за его взглядом, готовый защищаться: как знать, что этот человек станет делать дальше? И Редлоу ясно видел, что в нем не произошло никакой перемены.

— Где все? — спросил он.

— Женщина ушла.

— Я знаю. А где старик с белыми волосами и его сын?

— Это который ее муж? — переспросил мальчик.

— Ну да. Где они оба?

— Ушли. Где-то что-то стряслось. Их позвали. И они скорее пошли, а мне велели сидеть тут.

— Пойдем со мной, — сказал ученый, — и я дам тебе денег.

— Куда идти? А сколько дашь?

— Я дам тебе столько шиллингов, сколько ты за всю свою жизнь не видал, и скоро приведу тебя обратно. Ты найдешь дорогу туда, откуда ты к нам пришел?

— Пусти! — сказал мальчик и неожиданно вывернулся из рук ученого. — Не пойду я с тобой. Отвяжись, а то я кину в тебя огнем!

И он присел на корточки перед очагом, готовый голой рукой выхватить оттуда горящие уголья.

Все, что испытал до сих пор ученый, видя, как, точно по волшебству, меняются люди от его тлетворной близости, было ничтожно перед необъяснимым, леденящим ужасом, объявшим его при виде этого маленького дикаря, которому все было нипочем. Кровь стыла в его жилах, когда он смотрел на это бесстрастное, не доступное никаким человеческим чувствам чудовище в образе ребенка, на поднятое к нему хитрое и злое лицо, на крохотную, почти младенческую руку, замершую наготове у решетки очага.

— Слушай, мальчик! — сказал он. — Веди меня куда хочешь, но только в такое место, где живут люди очень несчастные или же очень дурные. Хочу им помочь, и не сделаю им зла. А ты, как я уже сказал, получишь деньги, и я приведу тебя обратно. Вставай! Идем скорее! — И он поспешно шагнул к двери в страхе, как бы не вернулась миссис Уильям.

— Только ты меня не держи, я пойду один, и не трогай меня, — сказал мальчик, опуская руку, угрожающе протянутую к огню, и медленно поднимаясь с пола.

— Хорошо!

— И я пойду вперед тебя или сзади, как захочу?

— Хорошо!

— Дай сперва денег, тогда я пойду.

Ученый вложил в протянутую ладонь один за другим несколько шиллингов. Сосчитать их мальчик не умел, поэтому только всякий раз говорил «одна», «еще одна» и алчными глазами смотрел то на монету, то на дающего. Ему некуда было положить деньги, кроме как в рот, и он сунул их за щеку.

Вырвав листок из записной книжки, Редлоу карандашом написал, что уводит мальчика с собой, и положил записку на стол. Затем сделал мальчишке знак идти. И тот, по обыкновению придерживая на груди свои лохмотья, как был, босой и с непокрытой головой, вышел в зимнюю ночь.

Не желая снова проходить через ворота — ибо он страшился встречи с той, кого все время так избегал, — ученый углубился в коридоры, в которых накануне заплутался мальчик, и через ту часть здания, где находилось и его жилище, прошел к небольшой двери, от которой у него был ключ. Они вышли на улицу, и Редлоу остановился и спросил своего спутника, тотчас же отпрянувшего, узнает ли он это место.

Маленький дикарь минуту-другую озирался по сторонам, потом кивнул и пальцем показал, куда им теперь надо идти. Редлоу сейчас же зашагал в этом направлении, и мальчик уже не так опасливо и подозрительно, как прежде, двинулся следом; на ходу он то вынимал монеты изо рта и натирал до блеска о свои лохмотья, то опять закладывал за щеку.

Трижды за время пути им случалось поравняться и идти рядом. Трижды, поравнявшись, они останавливались. Трижды ученый искоса поглядывал на лицо своего маленького провожатого и всякий раз содрогался от одной и той же неотвязной мысли.

В первый раз эта мысль возникла, когда они пересекали старое кладбище и Редлоу растерянно остановился среди могил, тщетно спрашивая себя, почему принято думать, что один вид могилы может тронуть душу, смягчить или утешить; во второй раз — когда из-за туч вышла луна и Редлоу, подняв глаза к посветлевшему небу, увидел ее во всем великолепии, окруженную несметным множеством звезд (он помнил их названия и все, что говорит о каждой из них наука, но не увидел того, что видел в них прежде, не почувствовал того, что чувствовал прежде в такие же ясные ночи, поднимая глаза к небу); в третий — когда остановился, чтобы послушать донесшуюся откуда-то печальную музыку, но услыхал одну лишь мелодию, издаваемую бездушными инструментами. Слух его воспринимал звуки, но они не взывали ни к чему сокровенному в его груди, не нашептывали ни о прошлом, ни о грядущем и значили для него не больше, чем лепет давным-давно отжурчавшего ручья и шелест давным-давно утихшего ветра.

И всякий раз он с ужасом убеждался, что, как ни огромна пропасть, отделяющая разум ученого от животной хитрости маленького дикаря, как ни не схожи они внешне, на лице мальчика можно прочитать в точности то же, что и на его собственном лице.

Так они шли некоторое время: то по людным улицам, где Редлоу поминутно оглядывался назад, думая, что потерял своего провожатого, но чаще всего обнаруживал его совсем рядом с другой стороны; то по таким тихим, пустынным местам, что он мог бы сосчитать быстрые, частые шаги босых ног за спиной, пока наконец не подошли к каким-то тесно прижавшимся друг к другу полуразрушенным домам. Мальчик, тронув Редлоу за локоть, остановился.

— Вон тут! — сказал он, указывая на дом, в окнах которого кое-где светился огонь, а над входом качался тусклый фонарь и была намалевана надпись: «Постоялый двор».

Редлоу огляделся; он посмотрел на эти дома, потом на весь этот неогороженный, неосушенный, неосвещенный клочок земли, где стояли, вернее, наполовину уже развалились эти дома и по краю которого тянулась грязная канава; потом на длинный ряд не одинаковых по высоте арок — часть какого-то моста или виадука, также служившего границей этого странного места (чем ближе к Редлоу, тем все меньше, все ниже становились арки, и вторая от него была не больше собачьей конуры, а от самой ближней осталась лишь бесформенная груда кирпича); потом перевел взгляд на мальчика, остановившегося рядом: тот весь съежился и, дрожа от холода, подпрыгивал на одной ноге, поджимая другую, чтобы хоть немного ее согреть, однако в его лице, в выражении, с каким он смотрел на все вокруг, Редлоу так ясно узнал себя, что в ужасе отшатнулся.

— Вот тут! — повторил мальчик, снова указывая на дом. — Я обожду.

— А меня впустят? — спросил Редлоу.

— Скажи, что ты доктор. Тут больных сколько хочешь.

Редлоу пошел к двери и, оглянувшись на ходу, увидел, что мальчик поплелся к самой низкой арке и заполз под нее, точно крыса в нору, но жалости не ощутил: это странное существо пугало его; и когда оно поглядело ему вслед из своего логова, он, точно спасаясь, ускорил шаг.

— В этом доме, уж наверно, конца нет горю, обидам и страданиям, — сказал ученый, мучительно силясь яснее вспомнить что-то ускользавшее от него. — Не может причинить никакого вреда тот, кто принесет сюда забвенье.

С этими словами он толкнул незапертую дверь и вошел.

На ступеньках лестницы сидела женщина и то ли спала, то ли горько задумалась, уронив голову на руки.

Видя, что трудно тут пройти, не наступив на нее, а она его не замечает, Редлоу нагнулся и тронул ее за плечо. Женщина подняла голову, и он увидел совсем еще юное, но такое увядшее и безжизненное лицо, словно наперекор природе вслед за весной настала внезапно зима и убила начинавшийся расцвет.

Женщина не обнаружила ни малейшего интереса к незнакомцу, только отодвинулась к стене, давая ему пройти.

— Кто вы? — спросил Редлоу и остановился, держась за сломанные перила.

— А вы как думаете? — ответила она вопросом, снова обращая к нему бледное лицо.

Он смотрел на этот искалеченный венец творения, так недавно созданный, но так быстро поблекший, и не сострадание — ибо источники подлинного сострадания пересохли и иссякли в груди Редлоу, — но нечто наиболее близкое состраданию из всех чувств, какие за последние часы пытались пробиться во мраке этой души, где сгущалась, но еще не окончательно наступила непроглядная ночь, прозвучало в его голосе, когда он произнес:

— Я здесь, чтобы, если можно, облегчить вашу участь. Быть может, вы сокрушаетесь потому, что вас обидели?

Она нахмурилась, потом рассмеялась ему в лицо, но смех оборвался тяжелым вздохом, и женщина опять низко опустила голову и обхватила руками, запустив пальцы в волосы.

— Вас мучит старая обида? — опять спросил Редлоу.

— Меня мучит моя жизнь, — сказала она, мельком взглянув на него.

Он понял, что она — одна из многих, что эта женщина, поникшая у его ног, — олицетворение тысяч таких же, как она.

— Кто ваши родители? — спросил он резко.

— Был у меня когда-то родной дом. Далеко, в деревне. Мой отец был садовник.

— Он умер?

— Для меня умер. Все это для меня умерло. Вы джентльмен, вам этого не понять! — И снова она подняла на него глаза и рассмеялась.

— Женщина! — сурово сказал Редлоу. — Прежде чем дом и семья умерли для тебя, не нанес ли тебе кто-нибудь обиды? Как ты ни стараешься о ней забыть, не гложет ли тебя наперекор всему воспоминание о старой обиде? И не терзает ли оно тебя снова и снова, все сильнее день ото дня?

Так мало женственного оставалось в ее облике, что он изумился, когда она вдруг залилась слезами. Но еще больше изумился и глубоко встревожился он, заметив, что вместе с пробудившимся воспоминанием об этой старой обиде в ней впервые ожило что-то человеческое, какое-то давно забытое тепло и нежность.

Он слегка отодвинулся от нее и тут только увидел, что руки ее выше локтя покрыты синяками, лицо все в ссадинах и на груди кровоподтеки.

— Кто вас так жестоко избил? — спросил Редлоу.

— Я сама. Это я сама себя поранила! — быстро ответила женщина.

— Не может быть.

— Я и под присягой так скажу. Он меня не трогал. Это я со злости сама себя исколотила и бросилась с лестницы. А его тут и не было. Он меня и пальцем не тронул!

Она лгала, глядя ему прямо в глаза, — и в этой решимости сквозили последние уродливые и искаженные остатки добрых чувств, еще уцелевшие в груди несчастной женщины. И совесть горько упрекнула Редлоу за то, что стал на ее пути.

— Горе, обиды и страдания! — пробормотал он, со страхом отводя глаза. — Вот они, корни всего, что связывает ее с прошлым, с тем, какой она была до своего падения. Богом тебя заклинаю, дай мне пройти!

Страшась еще раз взглянуть на нее, страшась до нее дотронуться, страшась одной лишь мысли, что он может оборвать последнюю нить, еще удерживающую эту женщину на краю пропасти, на дне которой уже нет надежды на небесное милосердие, Редлоу плотнее завернулся в плащ и торопливо проскользнул по лестнице наверх.

Поднявшись на площадку, он увидел приотворенную дверь, и в эту самую минуту какой-то человек со свечой в руках хотел закрыть ее изнутри, но при виде Редлоу в волнении отшатнулся и неожиданно, как бы против воли, произнес его имя.

Удивленный тем, что здесь кто-то знает его, Редлоу остановился и попытался вспомнить, не знакомо ли ему это изможденное и испуганное лицо. Но не успел он над этим задуматься, как, к его величайшему изумлению, из комнаты вышел старик Филипп и взял его за руку.

— Мистер Редлоу, — промолвил старик, — вы верны себе, всегда верны себе, сэр! Вы услыхали про это и пришли помочь чем можете. Но, увы, слишком поздно, слишком поздно!

Редлоу, растерянный и недоумевающий, покорно пошел за Филиппом в комнату. Здесь на складной железной кровати лежал человек, подле стоял Уильям Свиджер.

— Поздно! — пробормотал старик, печально глядя на ученого, и слезы поползли по его щекам.

— Вот и я говорю, батюшка, — шепотом подхватил Уильям. — Так оно и есть. Раз он задремал, будем пока тише воды ниже травы, это единственное, что нам остается. Вы совершенно правы, батюшка!

Редлоу остановился у кровати и посмотрел на тело, простертое на убогом тюфяке. То был человек совсем еще не старый, однако видно было, что едва ли он дотянет до утра. За четыре-пять десятилетий всевозможные пороки наложили неизгладимое клеймо на его лицо, и, сравнивая его с лицом стоявшего тут же Филиппа, всякий сказал бы, что тяжкая рука времени обошлась со старцем милостиво и даже украсила его.

— Кто это? — спросил ученый, оглядываясь на стоявших вокруг.

— Это мой сын Джордж, мистер Редлоу, — сказал старик, ломая руки. — Джордж, мой старший сын, которым его мать гордилась больше, чем всеми другими детьми!

И он припал седой головой к постели умирающего.

Редлоу перевел глаза с Филиппа на того, кто сперва так неожиданно назвал его по имени, а потом все время держался в тени, в самом дальнем углу. Это был человек примерно его возраста, судя по всему, безнадежно опустившийся и нищий, но Редлоу не мог припомнить среди своих знакомых никого, кто дошел бы до такой степени падения, хотя было что-то знакомое в фигуре этого человека, когда он стоял отвернувшись, и в походке, когда затем вышел из комнаты. Ученый в смутной тревоге провел рукой по лбу и сумрачно прошептал:

— Уильям, кто этот человек?

— Вот видите ли, сэр, — отозвался Уильям, — это самое я и говорю. Чего ради ему было вечно играть в азартные игры и все такое прочее и понемногу сползать все ниже и ниже, так что под конец уже, оказывается, ниже некуда!

— Так вот как он до этого дошел? — сказал Редлоу, глядя вслед ушедшему, и опять провел рукой по лбу.

— Именно так, сэр, — подтвердил Уильям Свиджер. — Он, видно, кое-что смыслит во врачевании больных, сэр, и странствовал с моим несчастным братом… — Тут мистер Уильям утер глаза рукавом. — И когда они добрались до Лондона и остановились в этом доме на ночлег — каких только людей иной раз не сведет судьба! — он ухаживал за братом и по его просьбе пришел за нами. Печальное зрелище, сэр! Но так уж, видно, ему на роду написано. Я только боюсь за батюшку, он этого не переживет!

При этих словах Редлоу поднял глаза и, припомнив, где он, и кто его окружает, и какое проклятие он несет с собой, удивленный неожиданной встречей, он совсем было забыл об этом, поспешно отступил на шаг, сам не зная, бежать ли сейчас же из этого дома или остаться.

Уступая какому-то мрачному упрямству, с которым ему теперь постоянно приходилось бороться, он решил, что останется.

«Ведь только вчера я заметил, что память этого старика хранит одно лишь горе и страдания, ужели сегодня я не решусь помрачить ее? — сказал он себе. — Ужели те воспоминания, которые я могу изгнать, так дороги этому умирающему, что я должен бояться за него? Нет, я отсюда не уйду». И он остался, но трепетал от страха, наперекор всем этим рассуждениям; он стоял поодаль, завернувшись в свой черный плащ и не глядя в сторону постели, только прислушивался к каждому слову и казался сам себе злым духом, принесшим в этот дом несчастье.

— Отец! — прошептал больной, выходя из оцепенения.

— Джордж, сынок! Мальчик мой! — отозвался старик Филипп.

— Ты сейчас говорил, что когда-то давно я был любимцем матери. Как страшно думать теперь о тех далеких днях!

— Нет-нет, — возразил старик. — Думай об этом. Не говори, что это страшно. Для меня это не страшно, сынок.

— От этого у тебя сердце разрывается, — сказал больной, чувствуя, что на лицо ему падают отцовские слезы.

— Да-да, — сказал Филипп, — сердце мое разрывается, но это хорошо. Горько и грустно мне вспоминать о тех временах, но это хорошо, Джордж. Думай и ты о том времени, думай о нем — и сердце твое смягчится! Где сын мой Уильям? Уильям, сынок, ваша матушка нежно любила Джорджа до последнего вздоха, и ее последние слова были: «Скажи ему, что я простила его, благословляла его и молилась за него». Так она мне сказала, и я не забыл ее слов, а ведь мне уже восемьдесят семь!

— Отец! — сказал больной. — Я умираю, я знаю это. Мне уже не много осталось, мне трудно говорить даже о том, что для меня всего важнее. Скажи, есть для меня после смерти хоть какая-то надежда?

— Есть надежда для всех, кто смягчился и покаялся, — ответил старик. — Для них есть надежда. О Господи! — воскликнул он, с мольбой складывая руки, и поднял глаза к небу. — Только вчера я благодарил тебя за то, что помню моего злосчастного сына еще невинным ребенком. Но какое утешение для меня в этот час, что и ты не забыл его!

Редлоу закрыл лицо руками и отшатнулся, точно убийца.

— О, потом я все загубил, — слабо простонал больной. — Загубил я свою жизнь!

— Но когда-то он был ребенком, — продолжал старик. — Он играл с другими детьми. Вечером, прежде чем лечь в постель и уснуть безгрешным детским сном, он становился на колени рядом со своей бедной матерью и читал молитву. Много раз я видел это, как и то, что она прижимала его голову к груди и целовала. Горько нам с ней было вспоминать об этом, когда он стал на путь зла и все наши надежды, все мечты о его будущем рассыпались в прах, и все же это воспоминание, как ничто другое, привязывало нас к нему. Отец Небесный, ты, кто добрее всех земных отцов! Ты, что так скорбишь о заблуждениях твоих детей! Прими снова в лоно твое этого заблудшего! Внемли ему — не такому, каков он стал, но каким был. Он взывает к тебе, как — столько раз нам это чудилось — взывал он к нам.

Старик воздел трясущиеся руки, а сын, за которого он молился, бессильно припал головой к его груди, словно и в самом деле снова стал ребенком и искал у отца помощи и утешения.

Случалось ли когда-либо человеку трепетать, как затрепетал Редлоу среди наступившей затем тишины? Он знал, что должно случиться, и знал, что это наступит быстро и неотвратимо.

— Минуты мои сочтены, мне трудно дышать, — сказал больной, приподнимаясь на локте и другой рукой хватая воздух. — А я припоминаю, я должен был что-то еще сказать… тут был сейчас один человек… Отец, Уильям… постойте! Что это, мерещится мне или там стоит что-то черное?

— Нет, это не мерещится, — ответил старик.

— Это человек?

— Вот и я говорю, Джордж, — вмешался Уильям, ласково наклоняясь к брату. — Это мистер Редлоу.

— Я думал, он мне почудился. Попросите его подойти ближе.

Редлоу, который был еще бледнее умирающего, подошел к нему и, повинуясь движению его руки, присел на край постели.

— Здесь такая боль, сэр, — сказал Джордж, приложив руку к сердцу, и во взгляде его была немая мольба, и тоска, и предсмертная мука, — когда я смотрю на моего бедного отца и думаю, скольким несчастьям я был виной, сколько принес обид и горя, и потому…

Что заставило его запнуться? Была ли то близость конца или начало иной, внутренней перемены?

— …потому я постараюсь сделать, что могу хорошего, вот только мысли путаются, все бегут, бегут. Тут был еще один человек. Видели вы его?

Редлоу не мог выговорить ни слова, ибо когда он увидел уже хорошо знакомый роковой признак — руку, растерянно коснувшуюся лба, — голос изменил ему. Вместо ответа он лишь наклонил голову.

— У него нет ни гроша, он голодный и нищий. Он сломлен, разбит, и ему не на что надеяться. Позаботьтесь о нем! Не теряйте ни минуты! Я знаю, он хотел покончить с собой.

Неотвратимое наступало. Это видно было по его лицу. Оно менялось на глазах: ожесточалось, все черты становились резче и суше, и ни тени скорби не оставалось на нем.

— Разве вы не помните? Разве вы не знаете его? — продолжал больной.

Он на мгновение закрыл глаза, опять провел рукой по лбу, потом вновь посмотрел на Редлоу, но теперь это был взгляд вызывающий, наглый и бездушный.

— Какого черта! — заговорил он, злобно озираясь. — Вы тут меня совсем заморочили! Я жил не трусил и помру не трусом. И убирайтесь все к дьяволу!

Он откинулся на постель и заслонился обеими руками, чтобы с этой минуты ничего больше не видеть и не слышать и умереть ко всему равнодушным.

Если бы молния небесная поразила Редлоу, он и тогда не так отпрянул бы от этой постели. Но и старик Филипп, который отошел было на несколько шагов, пока сын разговаривал с ученым, а теперь вновь приблизился, тоже вдруг отступил с видимым отвращением.

— Где сын мой Уильям? — поспешно спросил он. — Уйдем отсюда, Уильям. Идем скорее домой.

— Домой, батюшка? — изумился Уильям. — Разве вы хотите покинуть родного сына?

— Где тут мой сын? — спросил старик.

— Как это где? Вот же он!

— Он мне не сын! — возразил Филипп, весь дрожа от гнева. — Такому негодяю нечего ждать от меня. На моих детей приятно поглядеть, и они обо мне заботятся, и всегда меня накормят и напоят, и готовы услужить. Я имею на это право! Мне уже восемьдесят семь!

— Вот и хватит, пожили, слава богу, куда еще, — проворчал Уильям, засунув руки в карманы и исподлобья глядя на отца. — Право, не знаю, какой от вас толк. Без вас в нашей жизни было бы куда больше удовольствия.

— Мой сын, мистер Редлоу! — сказал старик. — Хорош сын! А этот малый еще толкует мне про моего сына! Да разве мне когда было от него хоть на грош удовольствия?

— Что-то и мне от вас тоже не много было удовольствия, — угрюмо отозвался Уильям.

— Дай-ка подумать, — сказал старик. — Сколько уже лет на Рождество я сидел в своем теплом углу, и никогда меня не заставляли на ночь глядя выходить на улицу в такой холод. И я праздновал и веселился, и никто меня не беспокоил и не расстраивал, и не приходилось мне ничего такого видеть.

Он указал на умирающего.

— Сколько же это лет, Уильям? Двадцать?

— Пожалуй что и все сорок, — проворчал Уильям. — Да, как погляжу я на своего батюшку, сэр, — продолжил он, обращаясь к Редлоу совершенно новым для него брюзгливым и недовольным тоном, — хоть убейте, не пойму, что в нем хорошего. Сколько лет прожил — и весь век только и знал, что есть, пить и жить в свое удовольствие.

— Мне… мне уже восемьдесят семь, — бессвязно, как малый ребенок, забормотал Филипп. — И не припомню, когда я чем-нибудь очень расстраивался. И не собираюсь расстраиваться теперь из-за этого малого. Уильям говорит, это мой сын. Какой он мне сын?.. А бывало, я весело проводил время, сколько раз — и счету нет. Помню, однажды… нет, забыл… отшибло… Что-то такое я хотел рассказать: про крикет и про одного моего приятеля, — да вот отшибло. Кто же это был такой… любил я его, что ли? И что-то с ним такое сталось… помер он, что ли? Нет, не помню. Да и какое мне дело? Мне и дела нет.

Он слабо захихикал, покачал головой и — сунув руки в карманы жилета, в одном нащупал веточку остролиста, оставшуюся там, должно быть, со вчерашнего вечера, вытащил ее и стал разглядывать.

— Ишь ты, ягодки! — сказал он. — Жалко, что невкусные. Помнится, я был еще маленький, вот такой, и шел гулять… постойте-ка, с кем же это я гулял? Нет, не припомню… Не помню, с кем я там гулял, и кого любил, и кто любил меня. Ишь ты, ягодки! Когда ягодки, всегда бывает весело. Что ж, и на мою долю причитается веселье, и за мной должны ухаживать, чтоб мне было тепло и уютно: ведь я бедный старик, мне уже восемьдесят семь. Мне восемь…десят семь… Во…семь…десят семь!

Жалкий, бессмысленный вид, с каким старик, повторяя эти слова, откусывал и выплевывал листочки остролиста; холодный, бесчувственный взгляд, которым смотрел на него в эти минуты младший сын, так неузнаваемо переменившийся; непоколебимое равнодушие, с каким старший сын перед смертью закостенел в грехе, — ничего этого Редлоу больше уже не видел, ибо оторвался наконец от того места, к которому словно приросли его ноги, и выбежал из дома.

Его провожатый выполз из своего убежища и, когда он дошел до арок виадука, уже ждал его.

— Назад к той женщине? — спросил он.

— Да, — ответил Редлоу. — Прямой дорогой к ней, и поскорее.

Сначала мальчик шел впереди, но этот обратный путь больше походил на бегство, и вскоре ему уже еле-еле удавалось, семеня маленькими босыми ногами, не отставать от широко шагавшего Редлоу. Шарахаясь от каждого встречного, плотно завернувшись в плащ и придерживая его так, как будто даже мимолетное прикосновение к его одежде грозило каждого отравить смертоносным ядом, Ученый шел все вперед и ни разу не замедлил шаг, пока они не оказались у той самой двери, откуда пустились в путь. Редлоу отпер ее своим ключом, вошел и в сопровождении мальчика поспешил по темным коридорам и переходам к себе.

Мальчик следил за каждым его движением, и, когда Редлоу, заперев дверь, оглянулся, тотчас отступил, так что между ними оказался стол.

— Лучше не тронь! — сказал он. — Ты меня зачем сюда привел? Чтоб отнять деньги?

Редлоу швырнул ему еще несколько шиллингов. Мальчик кинулся на них, словно хотел своим телом заслонить монеты от Редлоу, чтобы тот, соблазнившись их блеском, не вздумал их отобрать, и только когда ученый опустился в кресло возле своей лампы и закрыл лицо руками, стал торопливо, крадучись подбирать деньги. Покончив с этим, он тихонько подполз ближе к камину, уселся в стоявшее там просторное кресло, вытащил из-за пазухи какие-то корки и огрызки и принялся жевать, глядя широко раскрытыми глазами в огонь и то и дело косясь на монеты, которые сжимал в горсти.

— И больше у меня никого не осталось на свете! — сказал себе Редлоу, глядя на мальчика со все возрастающим страхом и отвращением.

Сколько времени прошло, прежде чем он оторвался от созерцания этого странного существа, внушавшего ему такой ужас: полчаса или, может быть, почти вся ночь, — он не знал, но мальчик вдруг нарушил глубокую тишину, царившую в комнате. Подняв голову, к чему-то прислушался, потом вскочил и бросился к двери с криком:

— Вот она идет!

Ученый перехватил его на бегу, и тут в дверь постучали.

— Пусти меня к ней, слышишь? — сказал мальчик.

— Не сейчас, — возразил ученый. — Сиди здесь. Сейчас никто не должен ни входить сюда, ни выходить. Кто там?

— Это я, сэр, — откликнулась Милли. — Пожалуйста, откройте.

— Нет! — сказал он. — Ни за что!

— Мистер Редлоу, мистер Редлоу! Пожалуйста, сэр, откройте!

— Что случилось? — спросил он, удерживая мальчика.

— Вы видели того несчастного, сэр, ему стало хуже, и что я ни говорю, он упорствует в своем ужасном ослеплении. Отец Уильяма вдруг впал в детство. И самого Уильяма не узнать. Видно, уж очень неожиданно на него все это обрушилось; я и понять не могу, что с ним: он на себя не похож. Ох, мистер Редлоу, бога ради, помогите, посоветуйте, что мне делать!

— Нет! Нет! Нет! — ответил Ученый.

— Мистер Редлоу, милый! Умоляю вас! Джордж что-то говорил во сне про какого-то человека, которого вы там видели. Он боится, что этот человек покончит с собой.

— Пусть лучше покончит с собой, чем приблизится ко мне!

— Джордж в бреду говорил, что вы знаете этого человека, что он когда-то был вам другом, только очень давно; он разорился; и он отец того студента (быть беде, чует мое сердце!), того молодого джентльмена, который был болен. Что же делать? Где его отыскать? Как его спасти? Мистер Редлоу, ради бога, посоветуйте! Помогите, умоляю вас!

Редлоу слушал, все время удерживая мальчика, который как безумный рвался к двери.

— Призраки! Духи, карающие за нечестивые мысли! — воскликнул Редлоу, в смертной тоске озираясь по сторонам. — Услышьте меня! Я знаю, во мраке моей души мерцает искра раскаяния, дайте же ей разгореться, чтобы я увидел, как велико мое несчастье. Долгие годы я объяснял ученикам, что в материальном мире нет ничего лишнего; ни единый шаг, ни единый атом в этом чудесном здании не пропадает незамеченным, но, исчезнув, оставляет пробел в необъятной Вселенной. Теперь я знаю, что таков же закон человеческих воспоминаний о добре и зле, о радости и скорби. Сжальтесь же надо мной! Снимите с меня заклятие!

Никакого ответа, лишь голос Милли повторяет:

— Помогите, помогите мне, откройте! — да мальчик рвется у него из рук.

— Тень моя! Дух, посещавший меня в самые тяжкие, самые беспросветные часы! — в отчаянии вскричал Редлоу. — Вернись и терзай меня днем и ночью, но только возьми обратно свой дар! А если он должен остаться при мне, лиши меня страшной власти наделять им других. Уничтожь зло, содеянное мной. Пусть я останусь во мраке, но верни свет тем, у кого я его отнял. Я ведь с первой минуты щадил эту женщину, и отныне я не выйду отсюда. Я умру здесь, и некому будет протянуть мне руку помощи: ни души не будет со мной, кроме этого дикаря, которому неопасна моя близость, — так услышь же меня!

И опять не было никакого ответа, только мальчик по-прежнему рвался из рук Редлоу да за дверью все громче, все отчаяннее звала Милли:

— Помогите! Откройте мне! Когда-то он был вам другом. Как найти его, как его спасти? Все так переменились, мне больше не у кого искать помощи, умоляю вас, умоляю, откройте!

Глава 3. Дар возвращен

Темная ночь все еще стояла над миром. На равнинах, с горных вершин, с палубы кораблей, затерявшихся в морском просторе, можно было далеко на горизонте различить бледную полоску, которая обещала, что когда-нибудь настанет рассвет, но обещание это было еще далеким и смутным, и луна с трудом пробивалась сквозь ночные облака.

И подобно тому как ночные облака, проносившиеся между небом и землей, закрывали луну и окутывали землю мраком, все сгущаясь и нагоняя друг друга, проносились тени в мозгу Редлоу, помрачая его разум. Как тени ночных облаков, капризны и неверны были сменяющие друг друга мгновенные озарения и минуты забытья, и как ночные облака все снова заслоняли пробившийся на мгновение лунный свет, так и в его сознании после краткой случайной вспышки тьма становилась еще непрогляднее.

Глубокая, торжественная тишина стояла над громадой старинного здания, и его стены, углы, башенки то таинственно чернели среди снегов, то исчезали, сливаясь с окружающей тьмой, смотря по тому, показывалась или вновь скрывалась за тучами луна. А в комнате ученого, в слабом свете угасавшей лампы, все было смутным и сумрачным: после того как голос за дверью умолк и стук прекратился, тут воцарилось гробовое молчание — лишь изредка в камине, среди седеющей золы, слышался едва различимый звук, словно последний вздох умирающего огня. Перед камином на полу крепким сном спал мальчик. Ученый неподвижно сидел в кресле: с той минуты, как умолк зов за дверью, он не шевельнулся, точно обращенный в камень.

И вот снова зазвучали рождественские напевы, которые он уже слышал раньше. Сначала он слушал так же равнодушно, как тогда на кладбище, но мелодия все звучала: тихая, нежная, задумчивая, она плыла в ночном воздухе, и вскоре ученый поднялся и простер к ней руки, точно это приближался друг — кто-то, кого он мог наконец обнять, не причинив зла. Лицо его стало не таким напряженным и недоумевающим, легкая дрожь прошла по телу, и вот слезы выступили на глазах. Он низко опустил голову и закрыл лицо руками.

Память о скорби, обидах и страданиях не возвратилась к нему: он знал, что ее уже не вернуть, ни секунды не верил и не надеялся, что она вновь оживет, — но что-то беззвучно затрепетало в глубине его существа, и теперь он снова мог взволноваться тем, что таила в себе далекая музыка. Пусть она лишь скорбно говорила ему о том, какое бесценное сокровище он утратил, и за это он горячо возблагодарил Небеса.

Последняя нота замерла в воздухе, и Редлоу поднял голову, прислушиваясь к еле уловимым отзвукам. Напротив него, так близко, что их разделяло только скорчившееся на полу тело спящего мальчика, стоял призрак, недвижный и безмолвный, и смотрел на него в упор.

Как и прежде, он был ужасен, но не столь беспощадно грозен и суров — так показалось ученому, и робкая надежда пробудилась в нем, когда, дрожа, смотрел в лицо духа. На этот раз дух явился не один: призрачная рука его держала другую руку.

И чью же? Кто стоял рядом с призраком: была ли то сама Милли или только ее тень и подобие? Как всегда, она тихо склонила голову и, казалось, с жалостью посмотрела на спящего ребенка. Сияние озаряло ее лицо, но призрак, стоя с ней рядом, оставался по-прежнему темным, лишенным красок.

— Дух! — сказал ученый, вновь охваченный тревогой. — Никогда я не упорствовал и не был самонадеян, если это касалось ее. Только не приводи ее сюда! Пощади!

— Это всего лишь тень, — ответило видение. — При первом свете утра отыщи ту, чей образ сейчас пред тобой.

— Неужели рок бесповоротно осудил меня на это? — вскрикнул ученый.

— Да, — подтвердило видение.

— Погубить ее спокойствие и доброту? Сделать ее такой же, как я сам? Как те, другие?

— Я сказал: отыщи ее, — возразил призрак. — Больше я ничего не говорил.

— Но ответь, — воскликнул Редлоу, цепляясь за надежду, которая словно бы скрывалась в этих словах, — могу ли я исправить то зло, что причинил?

— Нет, — ответил дух.

— Я не прошу исцеления для себя, — сказал Редлоу. — От чего отказался — я отказался по своей воле, и моя утрата только справедлива. Но для тех, кого я наделил роковым даром; кто никогда его не искал; на кого нежданно-негаданно обрушилось проклятие, о котором они и не подозревали, и не в их власти было его избегнуть, — неужели же я не могу ничего сделать для этих несчастных?

— Ничего, — ответил призрак.

— Если так, не может ли кто-нибудь другой помочь им?

Застыв подобно изваянию, призрак некоторое время не спускал с него глаз, потом вдруг повернулся и посмотрел на тень, стоявшую рядом.

— Она поможет? — воскликнул Редлоу, тоже глядя на образ Милли.

Призрак выпустил наконец руку тени и тихо поднял свою, словно отпуская Милли на волю. И она, не шевелясь, не меняя позы, начала медленно отступать или, может быть, таять в воздухе.

— Постой! — крикнул Редлоу с волнением, которое он бессилен был выразить словами. — Помедли хоть минуту! Сжалься! Я знаю, что-то переменилось во мне вот только сейчас, когда в ночи звучала музыка. Скажи, быть может, ей мой пагубный дар больше не опасен? Можно ли мне приблизиться к ней без страха? О, пусть она подаст мне знак, что для меня еще есть надежда!

Призрак по-прежнему смотрел не на Редлоу, а на тень, и ничего не ответил.

— Скажи одно — знает ли она, что отныне в ее власти исправить зло, которое я причинил людям?

— Нет, — ответил призрак.

— Но, быть может, ей дана такая власть, хоть она этого и не знает?

— Отыщи ее, — повторил призрак.

И тень медленно исчезла.

И снова они стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга тем же страшным, неотступным взглядом, как в час, когда Редлоу принял роковой дар, а между ними на полу, у ног призрака, по-прежнему лежал спящий мальчик.

— Грозный наставник, — промолвил ученый, с мольбой опускаясь на колени, — ты, которым я был отвергнут, но который вновь посетил меня (и я готов поверить, что в этом новом появлении и в твоих смягчившихся чертах мне блеснула искра надежды), я буду повиноваться, ни о чем не спрашивая, лишь бы вопль, вырвавшийся из глубины моего измученного сердца, был услышан, лишь бы спасены были те, кого я погубил и кому ни один человек помочь уже не в силах. Но есть еще одно…

— Ты говоришь об этом существе, — прервало видение и указало на распростертого у его ног мальчика.

— Да, — отвечал ученый. — Ты знаешь, о чем я хочу спросить. Почему этот ребенок один не пострадал от моей близости и почему, почему открывал я в его мыслях страшное сходство с моими собственными мыслями?

— Это, — сказало видение, вновь указывая на спящего, — совершенный пример того, чем становится человек, лишенный всех тех воспоминаний, от которых отказался ты. В памяти его нет ни единого смягчающего душу следа скорби, обиды или страданий, ибо этот несчастный, с самого рождения брошенный на произвол судьбы, живет хуже зверя и никогда иной жизни не знал, ни разу человеческое участие, человеческое чувство не заронило зерна подобных воспоминаний в его ожесточенное сердце. Все в этом заброшенном создании — мертвая, бесплодная пустыня. И все в человеке, лишенном того, от чего по доброй воле отказался ты, — такая же мертвая, бесплодная пустыня. Горе такому человеку! И стократ горе стране, где есть сотни и тысячи чудовищ, подобных этому.

И Редлоу содрогнулся, охваченный ужасом.

— Каждый из них, — сказало видение, — каждый до последнего сеятель, и урожай суждено собрать всему роду человеческому. Каждое зернышко зла, сокрытое в этом мальчике, даст всходы разрушения, и они будут сжаты, собраны в житницы и снова посеяны всюду в мире, и столь распространится порок, что человечество достойно будет нового Потопа. Равнодушно взирать хотя бы на одного подобного ему — преступнее, нежели молча терпеть наглые, безнаказанные убийства на улице среди бела дня.

Видение устремило взор на спящего мальчика. И Редлоу тоже с неведомым дотоле волнением посмотрел на него.

— Каждый отец, мимо которого днем ли, в ночных ли своих блужданиях проходят незамеченными подобные существа; каждая мать среди любящих матерей этой земли, бедная или богатая; каждый, кто вышел из детского возраста, будь то мужчина или женщина, — каждый в какой-то мере в ответе за это чудовище, на каждом лежит тяжкая вина. Нет такой страны в мире, на которую не навлекло бы оно проклятия. Нет на свете такой веры, которой бы оно не опровергало самым своим существованием; нет на свете такого народа, который бы оно не покрыло позором.

Ученый стиснул руки и, трепеща от страха и сострадания, перевел взгляд со спящего на видение, которое стояло над мальчиком, сурово указывая на него.

— Вот пред тобой, — продолжил призрак, — законченный образец того, чем пожелал стать ты. Твое тлетворное влияние здесь бессильно, ибо из груди этого ребенка тебе нечего изгнать. Его мысли страшно схожи с твоими, ибо ты пал так же противоестественно низко, как низок он. Он — порождение людского равнодушия; ты — порождение людской самонадеянности. И там и здесь отвергнут благодетельный замысел Провидения — и с противоположных полюсов нематериального мира оба вы пришли к одному и тому же.

Ученый склонился к мальчику и с тем же состраданием, какое испытывал к самому себе, укрыл спящего и уже не отстранялся от него более с отвращением или холодным равнодушием.

Но вот вдалеке просветлел горизонт, тьма рассеялась, в пламенном великолепии взошло солнце — и коньки крыш и трубы старинного здания засверкали в прозрачном утреннем воздухе, и дым и пар над городом стали точно золотое облако. Даже старые солнечные часы в глухом и темном углу, где ветер всегда кружил и свистал с непостижимым для ветра постоянством, стряхнули рыхлый снег, осыпавший за ночь их тусклый, унылый лик, и весело поглядывали на завивающиеся вокруг белые тонкие вихорьки. Надо думать, что утро как-то ощупью, вслепую проникло и в заброшенные, холодные и сырые подвалы с низкими нормандскими сводами, наполовину ушедшими в землю; что пробудило ленивые соки в ползучих растениях, вяло цеплявшихся за стены, — и в этом удивительном хрупком мирке тоже встрепенулось медлительное жизненное начало, таинственным образом ощутив наступление дня.

Семейство Тетерби было уже на ногах и не теряло времени зря. Мистер Тетерби снял ставни с окна своей лавчонки и одно за другим открыл ее сокровища взорам населения «Иерусалима», столь равнодушного ко всем этим соблазнам. Адольф-младший давным-давно ушел из дома и предлагал читателям уже не «Утренний листок», а «Утренний блисток». Пятеро младших Тетерби, чьи десять круглых глаз успели покраснеть от попавшего в них мыла и от растирания кулаками, претерпевали в кухне все муки умывания холодной водой под бдительным взором миссис Тетерби. Джонни, уже покончивший со своим туалетом (ему никогда не удавалось умыться спокойно, ибо его подгоняли и поторапливали всякий раз, как Молох бывал настроен требовательно и непримиримо, а так бывало всегда), бродил взад и вперед у входа в лавку, больше обычного изнемогая под тяжестью своей ноши: к весу самого Молоха прибавился еще немалый вес различных вязанных из шерсти приспособлений для защиты от холода, образовавших вместе с капором и голубыми гетрами единую непроницаемую броню.

У этого дитяти была одна особенность: вечно у него резались зубки. То ли они никогда до конца не прорезались, то ли, прорезавшись, вновь исчезали — неизвестно; во всяком случае, если верить миссис Тетерби, их резалось столько, что хватило бы на вывеску трактира «Бык и волчья пасть», поэтому у талии Молоха (которая находилась непосредственно под подбородком) постоянно болталось костяное кольцо, такое огромное, что могло бы сойти за четки недавно постригшейся монахини. Однако, когда требовалось унять зуд в чесавшихся деснах, младенцу позволяли тащить в рот самые разнообразные предметы: рукоятки ножей, набалдашники тростей, ручки зонтов, пальцы всех членов семейства (и в первую очередь Джонни), терку для мускатных орехов, хлебные корки, ручки дверей и прохладную круглую головку кочерги — то есть самые обычные инструменты, без разбора употреблявшиеся для успокоения дитяти. Трудно учесть, сколько электричества добывалось за неделю из его десен путем непрестанного трения, и все же миссис Тетерби неизменно повторяла: «Вот прорежется зубок, и тогда наша крошка снова придет в себя». Но зуб так и не прорезывался на свет Божий, и крошка по-прежнему пребывала где-то вне себя.

Нрав маленьких Тетерби за последние несколько часов претерпел прискорбные изменения. Мистер и миссис Тетерби и те переменились не так сильно, как их отпрыски. Всегда это был бескорыстный, доброжелательный и послушный народец, который безропотно и даже великодушно сносил лишения (а лишены они были многого) и радовался, точно пиршеству, самой скромной и скудной трапезе. Теперь же споры разгорались не только из-за мыла и воды, но и по поводу завтрака, который еще и на стол-то не был подан. Каждый маленький Тетерби кидался с кулаками на всех остальных маленьких Тетерби, и даже Джонни — многотерпеливый, кроткий и преданный Джонни — поднял руку на Молоха! Да-да! Миссис Тетерби, по чистой случайности подойдя к двери, увидела, как он коварно выбрал в вязаной броне местечко поуязвимее и шлепнул драгоценное дитя!

В мгновение ока миссис Тетерби за шиворот втащила его в дом и с лихвой отплатила ему за это неслыханное кощунство.

— Ах ты, бессердечное чудовище! — воскликнула она. — Да как у тебя хватило духу?

— А чего у нее зубы никак не прорежутся? — возвысил голос юный мятежник. — Надоело до смерти. Попробовала бы ты сама с ней понянчиться!

— И попробую, сэр! — сказала мать, отбирая у Джонни его опозоренную ношу.

— Вот и попробуй! — повторил Джонни. — Не больно тебе это понравится. На моем месте ты бы давно пошла в солдаты. Я непременно пойду. В армии по крайности нет грудных младенцев.

Мистер Тетерби, явившийся на место происшествия, не стал карать мятежника, а только потер себе подбородок — видно, такая неожиданная точка зрения на профессию военного заставила его призадуматься.

— Если его не наказать, мне самой впору пойти в солдаты, — сказала миссис Тетерби, глядя на мужа. — Тут у меня ни минуты покоя нет. Я просто раба, да-да, чернокожая раба из Виргинии.

Это преувеличение, вероятно, было навеяно смутными воспоминаниями, связанными с неудачной попыткой фирмы Тетерби по части торговли виргинским табаком.

— Круглый год у меня ни отдыха, ни удовольствия! Ах, чтоб тебя Бог любил! — перебила сама себя миссис Тетерби, так сердито встряхивая младенца, что это плохо вязалось со столь благочестивым пожеланием. — Да что с ней сегодня такое?

Не в силах этого понять и не достигнув ясности путем встряхивания младенца, миссис Тетерби уложила его в люльку, села подле, скрестила руки и принялась гневно качать ногой.

— Что ты стоишь, Дольф? — сказала она мужу. — Неужто тебе нечего делать?

— Ничего я не желаю делать, — ответил мистер Тетерби.

— А я, уж наверно, не желаю, — сказала миссис Тетерби.

— А я и под присягой покажу, что не желаю, — сказал мистер Тетерби.

В эту минуту завязалось сражение между Джонни и пятью его младшими братьями: накрывая стол к завтраку, они стали отнимать друг у друга хлеб, и теперь щедро отвешивали один другому тумаки: самый маленький, с удивительной для столь юного возраста предусмотрительностью, не вмешивался в драку, а только ходил вокруг и дергал воинов за ноги. Мистер и миссис Тетерби с великим пылом ринулись в гущу боя, словно отныне то была единственная почва, на которой они могли действовать в согласии; без малейшего следа прежней кротости и добросердечия они сыпали удары во все стороны и, покарав правых и виноватых, вновь уселись каждый на свое место.

— Хоть бы ты газету почитал, чем сидеть сложа руки, — заметила миссис Тетерби.

— А что там читать, в газете? — с крайней досадой отозвался мистер Тетерби.

— Как что? — сказала миссис Тетерби. — Полицейскую хронику.

— Вот еще, — возразил мистер Тетерби. — Какое мне дело, кто там что натворил или что с кем сотворили.

— Читай про самоубийства, — предложила миссис Тетерби.

— Мне это совсем не интересно, — отвечал ее супруг.

— Кто родился, кто помер, кто свадьбу сыграл — ничего тебе не интересно?

— По мне, хоть бы с сегодняшнего дня и до скончания века никто больше не рождался на свет, а с завтрашнего все начали бы помирать; меня это не касается. Вот когда придет мой черед, тогда другое дело, — проворчал мистер Тетерби. — А что до свадеб, так я и сам женат, знаю, велика ли от этого радость.

Судя по недовольному виду миссис Тетерби, она вполне разделяла мнение мужа, однако тут же стала противоречить ему, просто ради того, чтобы поспорить.

— Ну, у тебя, известно, семь пятниц на неделе, — сказала она. — Сам же слепил ширму из газет и сидишь, вычитываешь чего-то детям по целому часу без передышки.

— Не вычитываю, а вычитывал, — возразил муж. — Больше ты этого не увидишь. Теперь-то я стал умнее.

— Ха, умнее! Как бы не так! Может, ты и лучше стал?

От этого вопроса в груди мистера Тетерби что-то дрогнуло, и он удрученно задумался, снова и снова проводя рукой по лбу.

— Лучше? — пробормотал он. — Не думаю, чтоб кто-нибудь из нас стал лучше да и счастливее. Лучше? Разве?

Он обернулся к своей ширме и стал водить по ней пальцем, пока не напал на нужную ему вырезку.

— Вот это, помнится, все мы особенно любили, — тупо и растерянно промолвил он. — Бывало, дети заспорят о чем-нибудь, даже потасовка случится, а прочитаешь им эту историю — и они растрогаются до слез и сразу помирятся, будто от сказки про то, как малыши заблудились в лесу и малиновка укрыла их листьями. «Прискорбный случай крайней нищеты. Вчера мужчина небольшого роста с младенцем на руках, в сопровождении шести детей в возрасте от двух до десяти лет, одетых в лохмотья и, по-видимому, изголодавшихся, предстал перед почтенным мировым судьей и сделал следующее заявление…» Уф! Ничего не понимаю! — прервав чтение, воскликнул мистер Тетерби. — Просто уму непостижимо: мы-то тут при чем?

— До чего же он стар и жалок, — говорила себе между тем миссис Тетерби, наблюдая за мужем. — В жизни не видела, чтоб человек так переменился. О господи, господи, принести такую жертву!

— Какую еще жертву? — брюзгливо осведомился муж.

Миссис Тетерби покачала головой и, ни слова не отвечая, стала так яростно трясти люльку, что младенца подбрасывало, точно щепку в бурном море.

— Может, ты хочешь сказать, милая моя, что это ты принесла жертву, выйдя за меня замуж? — начал супруг.

— Вот именно! — отрезала супруга.

— Тогда вот что я тебе скажу, — продолжил он так же угрюмо и сердито, как и она. — В брак-то ведь вступают двое, и если кто принес жертву, так это я. И очень жалею, что жертва была принята.

— Я тоже жалею, что ее приняла, Тетерби, от души жалею, можешь не сомневаться. Уж, верно, ты жалеешь об этом не больше, чем я.

— Понять не могу, что я в ней нашел, — пробормотал Тетерби. — Уж во всяком случае, если в ней что и было хорошего, так теперь ничего не осталось. Я и вчера про это думал, когда после ужина сидел у огня. До чего толста, и стареет, куда ей до других женщин!

— Собой он нехорош, — бормотала меж тем миссис Тетерби. — Виду никакого, маленький, и горбится, и плешь у него…

— Уж конечно, я был не в своем уме, когда женился на ней, — ворчал мистер Тетерби.

— Уж конечно, помраченье на меня нашло. Иначе понять нельзя, как это я за него вышла, — раздумывала вслух миссис Тетерби.

В таком настроении они сели завтракать. Юные Тетерби не привыкли рассматривать эту трапезу как занятие, требующее неподвижности, а превращали ее в танец или пляску, скорее даже в какой-то языческий обряд, во время которого они издавали воинственные клики и потрясали в воздухе кусками хлеба с маслом; при этом обязательны были также сложные передвижения из дому на улицу и обратно и прыжки с крыльца и на крыльцо. Но сейчас между детьми вспыхнула ссора из-за стоявшего на столе кувшина с разбавленным молоком, из которого они пили все по очереди, и страсти до того разгорелись, что это прискорбное зрелище заставило бы перевернуться в гробу достопочтенного доктора Уотса. Лишь когда мистер Тетерби выпроводил всю ораву на улицу, настала минута тишины, но тотчас обнаружилось, что Джонни крадучись вернулся обратно, припал к кувшину и пьет, давясь от жадности, неприлично спеша, задыхаясь и издавая странные звуки, подобающие разве что чревовещателю.

— Сведут они меня в могилу, эти дети, — заметила миссис Тетерби, изгнав преступника. — Да уж скорее бы, что ли.

— Беднякам вообще не следует иметь детей, — откликнулся мистер Тетерби. — Радости от них никакой.

В эту минуту он подносил к губам чашку, которую сердито пододвинула к нему жена; миссис Тетерби тоже готовилась отпить из своей чашки, и вдруг оба так и застыли точно завороженные.

— Мама! Папа! — крикнул, вбегая в комнату, Джонни. — К нам миссис Уильям идет!

И если когда-либо с сотворения мира был на свете мальчик, который заботливее старой опытной няньки вынул бы младенца из колыбели и, нежнейшим образом баюкая и тетешкая его, весело отправился с ним гулять, то мальчиком этим был Джонни, а младенцем — Молох.

Мистер Тетерби отставил чашку; миссис Тетерби отставила чашку. Мистер Тетерби потер лоб, и миссис Тетерби потерла лоб. Лицо мистера Тетерби стало смягчаться и светлеть, и лицо миссис Тетерби стало смягчаться и светлеть.

«Господи помилуй, — сказал про себя мистер Тетерби, — с чего это я озлился? Что такое стряслось?»

«Как я могла опять злиться и кричать на него после всего, что говорила и чувствовала вчера вечером!» — всхлипнула миссис Тетерби, утирая глаза краем фартука.

— Не чудовище ли я? — сказал мистер Тетерби. — Неужто у меня нет сердца? София! Женушка моя маленькая!

— Дольф, милый!

— Я… со мной что-то такое сделалось, Софи, что и подумать тошно, — признался муж.

— А со мной-то, Дольф! Я была еще хуже! — в отчаянии воскликнула жена.

— Не убивайся так, моя Софи. Никогда я себе этого не прощу. Ведь я чуть не разбил твое сердце.

— Нет, Дольф, нет. Это я, я во всем виновата!

— Не говори так, моя маленькая женушка. Ты такая великодушная, от этого совесть мучает меня еще сильнее. София, милая, ты не представляешь себе, какие у меня были мысли. Конечно, вел я себя отвратительно, но знала бы ты, что у меня было на уме!

— Ох, не думай про это, Дольф, милый, не надо! — вскричала жена.

— София, — сказал мистер Тетерби, — я должен тебе открыться. У меня не будет ни минуты покоя, пока я не скажу всю правду. Маленькая моя женушка…

— Миссис Уильям уже совсем близко! — взвизгнул у дверей Джонни.

— Маленькая моя женушка, — задыхаясь, выговорил мистер Тетерби и ухватился за стул в поисках опоры. — Я удивлялся тому, что был когда-то в тебя влюблен… Я забыл о том, каких прелестных детей ты мне подарила, и сердился, зачем ты не так стройна, как мне хотелось бы… Я… я ни разу не вспомнил о том, — не щадя себя, продолжал мистер Тетерби, — сколько у тебя было тревог и хлопот из-за меня и из-за детей; ты бы таких забот вовсе не знала, если бы вышла за другого, который бы лучше зарабатывал и был поудачливее меня (а такого, уж наверно, найти нетрудно). И мысленно я попрекал тебя, потому что тебя немного состарили тяжелые годы, бремя которых ты мне облегчала. Можешь ты этому поверить, моя женушка? Я и сам с трудом верю, что думал такое!

Смеясь и плача, миссис Тетерби порывисто сжала ладонями лицо мужа и воскликнула:

— Ох, Дольф! Какое счастье, что ты так думал! До чего я рада! Ведь сама-то я думала, что ты нехорош собой, Дольф! И это правда, милый, но мне лучшего и не надо, мне бы только глядеть на тебя до последнего моего часа, когда ты своими добрыми руками закроешь мне глаза. Я думала, что ты мал ростом, — и это правда, но от этого ты мне только дороже, а еще дороже потому, что ты мой муж и я тебя люблю. Я думала, что ты начинаешь горбиться: и это правда, — но ты можешь опереться на меня и я все-все сделаю, чтоб тебя поддержать. Я думала, что у тебя и вида-то нет никакого, но по тебе сразу видно, что ты добрый семьянин, а это самое лучшее, самое достойное на свете, и да благословит Бог наш дом и нашу семью, Дольф!

— Ур-ра! Вот она, миссис Уильям! — крикнул Джонни.

И в самом деле она вошла, окруженная маленькими Тетерби. На ходу они целовали ее и друг друга, целовали маленькую сестричку и кинулись целовать отца с матерью, потом опять подбежали к Милли и восторженно запрыгали вокруг нее.

Мистер и миссис Тетерби радовались гостье ничуть не меньше, чем дети. Их также неодолимо влекло к ней; они бросились ей навстречу, целовали ее руки, не отходили от нее ни на шаг; они просто не знали, куда ее усадить, как приветить. Она явилась к ним как олицетворение доброты, нежной заботливости, любви и домашнего уюта.

— Да что же это! Неужто вы все так рады, что я пришла к вам на Рождество? — удивленная и довольная, сказала Милли и даже руками всплеснула: — Господи, как приятно!

А дети так радостно кричали, так ластились к ней и целовали ее, столько любви и веселья изливалось на нее, такой от всех был почет, что Милли совсем растрогалась:

— О господи! Вы меня заставляете плакать от счастья. Да разве я этого стою? Чем я заслужила, что вы меня так любите?

— Как же вас не любить! — воскликнул мистер Тетерби.

— Как же вас не любить! — воскликнула миссис Тетерби.

— Как же вас не любить! — веселым хором подхватили дети. И снова стали плясать и прыгать вокруг нее, и льнули к ней, и прижимались личиками к ее платью, и ласкали и целовали Милли и ее платье, и все им казалось мало.

— Никогда в жизни я не была так растрогана, как нынче утром, — сказала она, утирая глаза. — Я должна вам сейчас же все рассказать. Приходит на рассвете мистер Редлоу и просит меня пойти с ним к больному брату Уильяма Джорджу, да так ласково просит, точно я не я, а его любимая дочь. Мы пошли, и всю дорогу он был такой добрый, такой кроткий и, видно, так на меня надеялся, что я поневоле всплакнула, до того мне стало приятно. Пришли мы в тот дом, а в дверях нам повстречалась какая-то женщина (вся в синяках, бедная: видно, кто-то ее прибил); иду я мимо, а она схватила меня за руку и говорит: «Да благословит вас Бог».

— Хорошо сказано! — заметил мистер Тетерби. И миссис Тетерби подтвердила, что это хорошо сказано, и все дети закричали, что это хорошо сказано.

— Мало того, — продолжала Милли. — Поднялись мы по лестнице, входим в комнату, а больной — уже сколько времени не шевелился и ни слова не говорил — вдруг поднимается на постели, и плачет, и протягивает ко мне руки, и говорит, что вел дурную жизнь, но теперь от всего сердца раскаивается, и скорбит об этом, и так ясно понимает греховность своего прошлого, как будто наконец рассеялась черная туча, застилавшая ему глаза, и умоляет меня попросить несчастного старика отца, чтобы тот простил его и благословил, а я чтобы прочитала над ним молитву. Стала я читать молитву, а мистер Редлоу подхватил, да как горячо, а потом уж так меня благодарил, так благодарил, и Бога благодарил, что сердце мое переполнилось и я бы, наверно, расплакалась, да больной просил меня посидеть возле него, и тут уж, конечно, я с собой совладала. Я сидела с ним, и он все держал меня за руку, пока не уснул; тогда я тихонько отняла руку и встала (мистер Редлоу непременно хотел, чтобы я поскорее пошла к вам), а Джордж и во сне стал искать мою руку, так что пришлось кому-то сесть на мое место, чтоб он думал, будто это опять я взяла его за руку. О господи! — всхлипнула Милли. — Я так счастлива, так благодарна за все это, да и как же иначе!

Пока она рассказывала, в дверях появился Редлоу: остановился на мгновение, поглядел на Милли, тесно окруженную всем семейством Тетерби, и молча поднялся по лестнице. Вскоре он опять вышел на площадку, а молодой студент, опередив его, бегом сбежал вниз.

— Добрая моя нянюшка, самая лучшая, самая милосердная на свете! — сказал он, опускаясь на колени перед Милли и взяв ее за руку. — Простите мне мою черную неблагодарность!

— О господи, господи! — простодушно воскликнула Милли. — Вот и еще один. И этот меня любит. Да чем же мне всех вас отблагодарить?

Так просто, бесхитростно она это сказала и потом, закрыв лицо руками, заплакала от счастья, что нельзя было не умиляться и не радоваться, на нее глядя.

— Не знаю, что на меня нашло, — продолжал студент. — Точно бес в меня вселился… Может быть, это от болезни… я был безумен. Но теперь я в своем уме. Я вот сейчас говорю — и с каждым словом прихожу в себя. Я услыхал, как дети выкрикивают ваше имя, и от одного этого разум мой прояснился. Нет, не плачьте, Милли, дорогая! Если бы только вы могли читать в моем сердце, если б вы знали, как оно переполнено благодарностью, и любовью, и уважением, вы не стали бы плакать передо мной. Это такой горький упрек мне!

— Нет-нет, — возразила Милли. — Это совсем не упрек! Ничего такого! Я плачу от радости. Даже удивительно, что вы вздумали просить у меня прощения за такую малость, а все-таки мне приятно.

— И вы опять будете меня навещать? И закончите ту занавеску?

— Нет, — сказала Милли, утирая глаза, и покачала головой. — Теперь вам больше не понадобится мое шитье.

— Значит, вы меня не простили?

Она отвела его в сторону и шепнула:

— Пришла весточка из ваших родных краев, мистер Эдмонд.

— Как? Что такое?

— Может, оттого, что вы совсем не писали, пока вам было очень худо, или когда стало получше, все-таки почерк ваш переменился, но только дома заподозрили правду; как бы там ни было… но только скажите, не повредят вам вести, если они не дурные?

— Конечно, нет.

— Так вот, к вам кто-то приехал! — сказала Милли.

— Матушка? — спросил студент и невольно оглянулся на Редлоу, который уже сошел с лестницы.

— Тсс! Нет, не она.

— Больше некому.

— Ах вот как! — сказала Милли. — Уж будто некому?

— Но это не… — Он не успел договорить: Милли закрыла ему рот рукой и сказала:

— Да-да! Одна молоденькая мисс (она очень похожа на тот маленький портрет, мистер Эдмонд, только еще краше) так о вас тревожилась, что не знала ни минуты покоя, и вчера вечером приехала вместе со своей служанкой. Вы на своих письмах всегда ставили адрес колледжа, вот она и приехала туда; я нынче утром ее увидала, еще прежде, чем мистера Редлоу. И она тоже меня любит, — прибавила Милли. — О господи, и она тоже!

— Сегодня утром! Где же она сейчас?

— А сейчас, — шепнула Милли ему в самое ухо, — она сидит у нас в сторожке, в моей маленькой гостиной, и ждет вас.

Эдмонд крепко стиснул ее руку и готов был сейчас же бежать, но она остановила его.

— Мистер Редлоу так переменился — сказал мне нынче поутру, что потерял память. Будьте к нему повнимательнее, мистер Эдмонд. Все мы должны быть к нему внимательны, он в этом очень нуждается.

Молодой человек взглядом уверил Милли, что ее предупреждение не пропало даром, и, проходя мимо ученого к дверям, почтительно и приветливо поклонился.

Редлоу ответил поклоном, исполненным учтивости и даже смирения, и посмотрел вслед студенту. Потом склонился головой на руку, словно пытаясь пробудить в себе что-то утраченное, но оно исчезло безвозвратно.

Перемена, совершившаяся в нем под влиянием музыки и нового появления призрака, заключалась в том, что теперь он постоянно и глубоко чувствовал, сколь велика его утрата, и сожалел о ней, и ясно видел, как не похож он стал на всех вокруг. От этого ожил в нем интерес к окружающим и родилось смутное покорное сознание своей беды, подобное тому, какое возникает у иных людей, чей разум ослабел с годами, но сердце не очерствело и к чьим старческим немощам не прибавилось угрюмое равнодушие.

Он сознавал, что, пока все больше искупает благодаря Милли зло, им причиненное, с каждым часом, который проводит в ее обществе, все глубже утверждаются в нем эти новые чувства, поэтому, а также потому, что Милли будила бесконечную нежность в его душе (хоть он и не питал надежды на исцеление), Редлоу чувствовал, что всецело зависит от нее и что она — опора ему в постигшем несчастье.

И когда Милли спросила, не пора ли им уже воротиться домой, к Уильяму и старику Филиппу, он с готовностью согласился — его и самого тревожила мысль о них, — взял ее под руку и пошел с ней рядом; глядя на него, трудно было поверить, что он — мудрый и ученый человек, для которого все загадки природы — открытая книга, а она — простая, необразованная женщина; казалось, роли их переменились и он не знает ничего, она же — все.

Когда они вдвоем выходили из дома Тетерби, Редлоу видел, как теснились и ластились к ней дети, слышал их звонкий смех и веселые голоса; видел вокруг сияющие детские лица, точно цветы; на глазах у него родители этих детей снова обрели довольство и любовь. Он всем сердцем ощутил простоту и безыскусственность, которой дышало все в этом бедном доме, куда вновь вернулось спокойствие; он думал о пагубном недуге, который внес он в эту семью и который, не будь Милли, мог бы распространиться и тлетворным ядом отравить все и вся; и, быть может, не следует удивляться тому, что он покорно шел с ней рядом и крепко прижимал к себе ее нежную руку.

Когда они вошли в сторожку, старик Филипп сидел в своем кресле у огня, неподвижным взглядом уставясь в пол, а Уильям, прислонясь к камину с другой стороны, не сводил глаз с отца. Едва Милли появилась в дверях, оба вздрогнули и обернулись к ней, и тотчас лица их просияли.

— О господи, господи, и они тоже мне рады! — воскликнула Милли, остановилась и, ликуя, захлопала в ладоши. — Вот и еще двое!

Рады ей! Слово «радость» слишком слабо, чтобы выразить то, что они чувствовали. Милли бросилась в объятия мужа, раскрытые ей навстречу, склонила голову ему на плечо, и он был бы счастлив весь этот короткий зимний день не отпускать ее ни на минуту, но и старик свекор не мог обойтись без нее: тоже протянул руки и, в свою очередь, заключил в объятия.

— Где же это столько времени пропадала моя тихая Мышка? — спросил он. — Ее так долго не было! А я никак не могу без моей Мышки. Я… где сын мой Уильям? Я, кажется, спал, Уильям.

— Вот и я говорю, батюшка, — подхватил сын. — Мне, знаете ли, приснился ужасно нехороший сон. Как вы себя чувствуете, батюшка? Здоровы ли вы нынче?

— Да, я молодцом, сынок.

Приятно было видеть, как мистер Уильям пожимал отцу руку, и похлопывал по спине, и гладил по плечу, всячески стараясь выказать внимание.

— Вы, батюшка, замечательный человек! Как ваше драгоценное? Вы и вправду благополучны? — повторял Уильям и снова жал отцу руки, снова похлопывал по спине и нежно гладил по плечу.

— Отродясь не был крепче и бодрее, сынок.

— Вы, батюшка, замечательный человек! Вот в этом-то вся суть! — с жаром произнес Уильям. — Как подумаю, сколько пережил мой отец, сколько испытал превратностей судьбы, сколько за его долгий век выпало ему на долю горя и забот! Ведь оттого и голова у него побелела. Вот я и думаю: как бы мы ни почитали его, как бы ни старались лелеять его старость, все мало! Как ваше драгоценное, батюшка? Вы и вправду нынче вполне здоровы?

Должно быть, мистер Уильям и по сей день повторял бы этот вопрос, снова и снова жал отцу руку, и хлопал по спине, и гладил по плечу, если бы старик краешком глаза не увидел ученого, которого прежде не замечал.

— Прошу прощения, мистер Редлоу, — сказал он, — но я не знал, что вы здесь, сэр, а то я не стал бы вести себя так вольно. Вот нынче Рождество, мистер Редлоу, и как поглядел я на вас, так и вспомнил те времена, когда вы были еще студентом и уж до того усердно учились, что даже на Рождество все бегали в библиотеку. Ха-ха! Я так стар, что и это помню, и хорошо помню, да-да, хоть мне и все восемьдесят семь. Как раз когда вы кончили учиться и уехали, померла моя бедная жена. Вы помните мою бедную жену, мистер Редлоу?

— Да, — ответил Ученый.

— Да, — повторил старик. — Добрая была душа. Помню, как-то раз в рождественское утро пришли вы к нам сюда с молодой мисс… прошу прощения, мистер Редлоу, но, кажется, это была ваша сестра и вы в ней души не чаяли?

Ученый посмотрел на него и, покачав головой, равнодушно сказал:

— Сестра у меня была.

Больше он ничего не помнил.

— В то рождественское утро вы с ней заглянули к нам, — продолжал Филипп, — и как раз повалил снег, и моя жена пригласила молодую мисс войти и присесть к огню, его всегда на Рождество разводили в большом зале, где прежде, до того как наши незабвенные десять джентльменов порешили по-другому, была трапезная. Я там был. И вот, помню, стал я мешать в камине, чтоб огонь разгорелся пожарче и согрел хорошенькие ножки молодой мисс, а она в это время прочитала вслух подпись, что под тем портретом: «Боже, сохрани мне память!» И они с моей бедной женой завели речь про эту подпись. И удивительное дело (ведь кто бы мог подумать, что им обеим недолго оставалось жить!): обе в один голос сказали, что это очень хорошая молитва, и, если им не суждено дожить до старости, они бы горячо молились об этом за тех, кто им всего дороже. «За моего брата», — сказала молодая мисс. «За моего мужа, — сказала моя бедная жена. — Боже, сохрани ему память обо мне, не допусти, чтобы он меня забыл!»

Слезы, такие горькие и мучительные, каких он еще никогда в своей жизни не лил, заструились по щекам Редлоу. Филипп, всецело поглощенный воспоминаниями, не замечал ни этих слез, ни встревоженного лица Милли, явно желавшей, чтобы он прервал свой рассказ.

— Филипп, — сказал Редлоу и положил руку на плечо старика. — Я — несчастный человек. Тяжко, хотя и по заслугам, покарала меня десница Господня. Я не в силах понять то, о чем вы говорите, друг мой: потерял память.

— Боже милостивый! — воскликнул старик.

— Я утратил воспоминания о горе, обидах и страданиях, — продолжал ученый, — а вместе с ними утратил все, что надо помнить человеку.

Кто увидел бы, какая безмерная жалость выразилась на лице Филиппа, как он пододвинул свое просторное кресло, усадил Редлоу и горестно смотрел на него, соболезнуя столь огромной утрате, тот хоть отчасти понял бы, насколько дороги старости подобные воспоминания.

В комнату вбежал мальчик-найденыш и кинулся к Милли.

— Пришел, — сказал он. — Там, в той комнате. Мне его не надо.

— Кто пришел? — спросил Уильям.

— Тсс! — отозвалась Милли.

Повинуясь ее знаку, он и старик Филипп тихо вышли. Редлоу, даже не заметивший этого, поманил к себе мальчика.

— Мне она больше нравится, — ответил мальчик, держась за юбку Милли.

— Так и должно быть, — со слабой улыбкой сказал Редлоу. — Но ты напрасно боишься подойти ко мне. Я больше не буду таким злым, как раньше. Тем более с тобой, бедняжка!

Сперва мальчик все же не решался подойти, но потом, уступая легонько подталкивавшей его Милли, понемногу приблизился и даже сел у ног ученого. Тот, сочувственно и понимающе глядя на ребенка, положил руку ему на плечо, а другую протянул Милли. Она наклонилась, заглянула ему в лицо и, помолчав, сказала:

— Мистер Редлоу, можно мне с вами поговорить?

— Ну конечно! — ответил он, подняв на нее глаза. — Ваш голос для меня как музыка.

— Можно мне кое о чем спросить?

— Спрашивайте о чем хотите.

— Помните, что я говорила, когда стучалась к вам вчера вечером? Про одного человека, который когда-то был вам другом, а теперь стоит на краю гибели?

— Да, припоминаю, — не совсем уверенно ответил Редлоу.

— Вы поняли, о ком я говорила?

Не сводя глаз с Милли, Редлоу провел рукой по волосам мальчика и покачал головой.

— Я скоро отыскала этого человека, — сказала Милли своим ясным, добрым голосом, который казался еще яснее и добрее оттого, что она смотрела на Редлоу такими кроткими глазами. — Я воротилась в тот дом, и с Божьей помощью мне удалось найти его. И вовремя. Еще совсем немного — и было бы слишком поздно.

Редлоу перестал гладить волосы мальчика, прикрыл другой рукой руку Милли, чье робкое, но ласковое прикосновение, казалось, проникало ему прямо в душу, как и ее голос и взгляд, и внимательнее посмотрел на нее.

— Этот человек — отец мистера Эдмонда, того молодого джентльмена, которого мы давеча видели. На самом деле его зовут Лэнгфорд. Припоминаете вы это имя?

— Да, я припоминаю это имя.

— А этого человека?

— Нет, человека не помню. Может быть, он когда-то нанес мне обиду?

— Да!

— Ах вот что! Тогда это безнадежно… безнадежно.

Редлоу покачал головой и, как будто безмолвно умоляя о сострадании, тихонько сжал руку Милли, которую все еще не выпускал из своей.

— Вчера вечером я не пошла к мистеру Эдмонду, — продолжала Милли. — Мистер Редлоу! Попробуйте слушать меня так, как если бы вы все хорошо помнили.

— Я весь внимание.

— Во-первых, я еще не знала тогда, правда ли, что это его отец, и потом, боялась: не знала, как он после своей болезни перенесет такое известие, если это правда. А когда узнала, кто этот человек, я все равно не пошла, но уже по другой причине. Он очень долго жил врозь с женой и сыном, он стал чужим в своем доме, когда сын был еще крошкой, так он мне сам сказал, — покинул, бросил на произвол судьбы тех, кого должен бы любить и беречь больше всего на свете. И ведь он был прежде джентльменом, а за эти годы падал все ниже и ниже, и вот, смотрите сами… — Она поспешно выпрямилась, вышла из комнаты и тотчас вернулась в сопровождении того несчастного, которого Редлоу видел минувшей ночью.

— Вы меня знаете? — спросил ученый.

— Я был бы счастлив, а это слово мне не часто случалось произносить, если бы мог ответить: «нет!», — сказал этот человек.

Редлоу смотрел на него, жалкого и униженного, и смотрел бы еще долго в тщетной надежде припомнить и понять, но тут Милли вновь склонилась над ним, взяла за руку, и он перевел на нее вопрошающий взгляд.

— Посмотрите, как низко он пал, совсем погибший человек! — шепнула она, указывая на вошедшего, но не сводя глаз с лица Редлоу. — Если б вы могли припомнить все, что с ним связано, неужто в вашем сердце не шевельнулась бы жалость? Подумайте, ведь когда-то он был вам дорог (пусть это было очень давно, пусть он обманул ваше доверие), — и вот что с ним сталось!

— Надеюсь, что я пожалел бы его, — ответил Редлоу. — Да, наверно, пожалел бы.

Он мельком взглянул на стоявшего у дверей, но тотчас опять перевел глаза на Милли и посмотрел так пристально и пытливо, словно силился постичь то, о чем говорила каждая нотка ее голоса, каждый лучистый взгляд.

— Вы человек ученый, а я ничему не училась, — сказала Милли. — Вы весь свой век все думаете, а я думать не привыкла. Но можно я вам скажу, почему мне кажется, что хорошо нам помнить обиды, которые мы потерпели от людей?

— Скажите.

— Потому что мы можем прощать их.

— Милосердный боже! — молвил Редлоу, поднимая глаза к небу. — Прости мне, что я отверг твой великий дар, который роднит смертных с тобой!

— И если память когда-нибудь вернется к вам (а мы все на это надеемся и будем об этом молиться), разве не будет счастьем для вас вспомнить сразу и обиду, и то, что вы простили ее? — продолжила Милли.

Снова ученый взглянул на стоявшего у дверей — и опять устремил внимательный взгляд на Милли; ему казалось, что луч света от ее сияющего лица проникает в его окутанную сумраком душу.

— Он не может возвратиться домой. Он и не хочет туда возвращаться. Он знает, что принес бы только стыд и несчастье тем, кого он так бессердечно покинул, и что лучший способ загладить свою вину перед ними — это держаться от них подальше. Если дать ему совсем немного денег, только умно и осторожно, он уехал бы куда-нибудь в дальние края и там жил бы, никому не делая зла, и, сколько хватит сил, искупал бы зло, которое причинил людям прежде. Для его несчастной жены и для его сына это было бы величайшим благодеянием, только самый добрый, самый лучший друг мог бы сделать для них так много, и они об этом никогда бы не узнали. А для него это спасение: подумайте, ведь он болен и телом и душой, у него ничего на свете не осталось, даже честного имени.

Редлоу притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

— Так тому и быть! Я доверюсь вам, сделайте это за меня немедля и сохраните в тайне. И скажите этому человеку, что я охотно простил бы его, если бы мне дано было счастье вспомнить — за что.

Милли выпрямилась и обратила к Лэнгфорду сияющее лицо, давая понять, что ее посредничество увенчалось успехом; тогда он подошел ближе и, не поднимая глаз, обратился к Редлоу.

— Вы так великодушны, — сказал он, — вы и всегда были великодушны. Я вижу, сейчас, глядя на меня, вы стараетесь отогнать от себя мысль, что я наказан по заслугам. Но я не гоню эту мысль, Редлоу. Поверьте мне, если можете.

Ученый сделал Милли знак приблизиться и, слушая Лэнгфорда, посмотрел ей в лицо, словно искал в нем разгадку, объяснение тому, что слышал.

— Я слишком жалкое ничтожество, чтобы говорить о своих чувствах: слишком хорошо помню, какой путь мной пройден, чтобы рядиться перед вами в слова, — но первый шаг по краю пропасти я сделал в тот день, когда обманул вас, — и с тех пор шел к своей гибели неуклонно, безнадежно, безвозвратно. Это я должен вам сказать.

Редлоу, все не отпуская руку Милли, обернулся к говорившему, и лицо его выражало скорбь, а может быть, и нечто подобное печальному воспоминанию.

— Возможно, я был бы иным человеком и вся моя жизнь была бы иной, не сделай я того первого рокового шага. Но может быть, это не так, и я не пытаюсь оправдать себя. Ваша сестра покоится вечным сном, и это, вероятно, лучше для нее, чем если бы она была со мной, даже если б я оставался таким, каким вы считали меня когда-то; даже если б я был таков, каким в ту пору сам себе казался.

Редлоу торопливо махнул рукой, словно давая понять, что не надо об этом говорить.

— Я говорю с вами, точно выходец из могилы, — продолжал Лэнгфорд. — Я и сошел бы вчера в могилу, если бы меня не удержала вот эта благословенная рука.

— О господи, и этот тоже меня любит! — со слезами прошептала Милли. — Еще один!

— Вчера, клянусь, я скорее умер бы с голоду, чем попросил у вас хотя бы корку хлеба. Но сегодня, уж не знаю почему, мне так ясно вспомнилось все, что было между нами, так все всколыхнулось в душе, что я осмелился прийти, как она мне советовала, и принять ваш щедрый дар, и поблагодарить вас, и умолять вас, Редлоу: в ваш последний час будьте так же милосердны ко мне в мыслях, как были вы милосердны в делах.

Он повернулся было, чтобы уйти, потом прибавил:

— Быть может, вы не оставите моего сына, хотя бы ради его матери. Я надеюсь, он будет этого достоин. Я же никогда больше его не увижу, разве что мне дано будет прожить еще долгие годы, и я буду уверен, что не обманул вас, приняв вашу помощь.

Уже выходя, он поднял глаза и впервые посмотрел в лицо Редлоу. Тот, пристально глядя на него, точно во сне, протянул руку. Лэнгфорд вернулся и тихо, едва касаясь, взял ее в свои; потом, понурив голову, медленно вышел из комнаты. Милли молча пошла проводить его до ворот, а ученый поник в своем кресле и закрыл лицо руками. Через несколько минут она вернулась вместе с мужем и свекром (оба очень тревожились о Редлоу), но, увидев его в такой позе, сама не стала и им не позволила его беспокоить: опустившись на колени подле его кресла, стала укрывать пледом уснувшего мальчика.

— Вот в этом-то вся суть! Я всегда это говорю, батюшка! — в восхищении воскликнул ее супруг. — Есть в груди миссис Уильям материнские чувства, которые уж непременно найдут выход!

— Да-да, ты прав, — отозвался старик. — Ты прав, сын мой Уильям!

— Видно, это к лучшему, Милли, дорогая, что у нас нет своих детей, — с нежностью сказал Уильям. — А все-таки мне иной раз грустно, что у тебя нет ребеночка, которого ты бы любила и лелеяла. Бедное наше дитя! Ты так ждала его, такие надежды на него возлагала, а ему не суждено было жить на свете… От этого ты и стала такая тихая, Милли.

— Но я рада, что могу вспоминать о нем, Уильям, милый, — промолвила Милли. — Я каждый день о нем думаю.

— Я всегда боялся, что ты очень много о нем думаешь.

— Зачем ты говоришь — боялся? Для меня память о нем — утешение. Она столько говорит моему сердцу. Невинное дитя, никогда не знавшее земной жизни, — оно для меня все равно что ангел, Уильям.

— Ты сама ангел для нас с батюшкой, — тихо сказал Уильям. — Это я хорошо знаю.

— Как подумаю, сколько я надежд на него возлагала, сколько раз представляла себе, как он будет улыбаться, лежа у моей груди, а ему не пришлось тут лежать, и как он поглядит на меня, а его глазки не увидели света, — молвила Милли, — так еще больше сочувствую всем, кто надеялся на хорошее, а мечты их не сбылись. Как увижу хорошенького ребеночка на руках у любящей матери — все бы для него сделала, потому что думаю: может, и мой был бы на него похож, и я была бы такая же гордая и счастливая.

Редлоу поднял голову и посмотрел на Милли.

— Мне кажется, мой маленький всегда здесь, рядом, и всегда говорит со мной, — продолжила Милли. — Он просит меня за бедных брошенных детей, как будто он живой. Он говорит — и я узнаю его голос. Когда я слышу, что какой-нибудь молодой человек несчастлив, попал в беду или сделал что дурное, думаю: а вдруг это случилось бы с моим сыном и Господь отнял его у меня из милосердия. Даже в седых старцах, вот как батюшка, я вижу свое дитя: ведь и наш сын мог бы дожить до преклонных лет, когда нас с тобой давно уже не было бы на свете, и тоже нуждался бы в любви и уважении тех, кто помоложе.

Тихий голос Милли звучал еще тише, чем всегда; она взяла мужа за руку и прислонилась головой к его плечу.

— Дети так меня любят, что иногда мне даже чудится — это, конечно, глупо, Уильям, — будто они, уж не знаю, как и почему, сочувствуют мне и моему маленькому и понимают, что их любовь мне дороже всех сокровищ. Может, с тех пор я и стала тихая, но только во многом счастливее. И знаешь, почему еще я счастлива? Потому что даже в те дни, когда мой сыночек родился неживой, и его только что схоронили, и я была так слаба, и мне было так грустно, и я не могла не горевать о нем, мне пришло на ум: надо вести праведную жизнь, и, может быть, когда я умру, на небесах светлый ангелочек назовет меня мамой!

Редлоу рухнул на колени.

— О Господи! — вскричал он. — Примером чистой любви милосердно возвративший мне память — память о распятом Христе и обо всех праведниках, погибших во имя его, благодарю тебя и молю: благослови ее!

И, поднявшись, прижал Милли к груди: слезы обильнее прежнего потекли по ее лицу, — и, плача и смеясь, она воскликнула:

— Он пришел в себя! И он ведь тоже меня очень любит, правда? О господи, господи, и этот тоже!

Тут в комнату вошел Эдмонд, ведя за руку прелестную девушку, которая робела и не решалась войти. И Редлоу, совсем к нему переменившийся, кинулся Эдмонду на шею и принялся умолять их обоих стать ему детьми. Ибо в этом молодом человеке и его избраннице он увидел будто свое собственное суровое прошлое, но умиротворенное и смягченное, и к ним устремилось его сердце, словно голубка, долго томившаяся в одиноком ковчеге, под сень раскидистого древа.

Потом — ибо в Рождество громче, нежели в любое иное время года, говорит в нас память обо всех горестях, обидах и страданиях в окружающем нас мире, которым можно помочь, и, так же как и все, что мы сами испытали на своем веку, побуждает нас делать добро, — он положил руку на голову спящего мальчика и, безмолвно призвав во свидетели того, кто в старину возлагал руку на детей и во всеведении своем предрекал горе тем, кто отвратит от него хоть одного из малых сих, поклялся взять этого ребенка под свою защиту, наставлять его и возродить в нем душу живую.

Потом он весело протянул руку Филиппу и сказал, что в этот день праздничный обед должен состояться в большом зале, где прежде, до того как десять незабвенных джентльменов порешили по-иному, была трапезная; и надо созвать на обед всех тех членов семейства Свиджер — ведь оно, по словам Уильяма, столь многочисленно, что, взявшись за руки, Свиджеры окружили бы хороводом всю Англию, — которые успеют собраться сюда за такой короткий срок.

Так они и сделали. В тот же день в бывшей большой трапезной собралось столько Свиджеров, взрослых и детей, что попытка сосчитать их лишь посеяла бы в умах недоверчивых читателей сомнение в правдивости этой истории. Поэтому мы не сделаем подобной попытки. И однако они собрались, их было много, очень много, и их ждали добрые вести, ибо появилась надежда на выздоровление Джорджа, который, после того как его еще раз навестили отец, брат и Милли, вновь уснул спокойным сном. На праздничном обеде присутствовало и семейство Тетерби, включая юного Адольфа, который явился закутанный в свой разноцветный шарф как раз в ту самую минуту, когда подали жаркое. Джонни с сестричкой прибыл, разумеется, с опозданием, валясь по обыкновению на бок; он едва дышал от усталости, у нее, как предполагали, резались сразу два зуба, но все это было в порядке вещей и никого не тревожило.

Грустно было видеть, как мальчик без роду-племени смотрел на игры других детей, не умея с ними говорить и не зная, как с ними резвиться, более чуждый детским забавам, чем одичавший пес. Грустно, хоть и по-иному, было видеть, как даже самые маленькие дети чутьем понимали, что этот мальчик не такой, как они, и робко подходили к нему, заговаривали с ним, ласково брали за руку, отдавали ему кто конфету, кто игрушку, старались утешить и развлечь. Но он не отходил от Милли и уже начинал смотреть на нее с любовью — и этот тоже, как она выражалась! — и так как все дети нежно любили ее, то им это было приятно, и, видя, как он посматривает на них из-за ее кресла, они радовались, что он с ней рядом.

Это видел ученый, который сидел за праздничным столом подле Эдмонда и его невесты, со стариком Филиппом и остальными.

Иные впоследствии говорили, что все здесь рассказанное только почудилось ученому; другие — что однажды в зимние сумерки он прочитал все это в пламени камина; третьи — что призрак был лишь воплощением его мрачных мыслей, Милли же — олицетворением его подлинной мудрости. Я не скажу ничего.

…Разве только одно. Когда все они собрались в старой трапезной при ярком свете пылающего камина (обедали рано и другого огня не зажигали), снова из потаенных углов крадучись вышли тени и заплясали по комнате, рисуя перед детьми сказочные картины и невиданные лица на стенах, постепенно преображая все реальное и знакомое, что было в зале, в необычайное и волшебное. Но было в этом зале нечто такое, к чему опять и опять обращались взоры Редлоу, и Милли с мужем, и старого Филиппа, и Эдмонда с его нареченной, — нечто такое, чего ни разу не затемнили и не изменили неугомонные тени. С темных панелей стены, с портрета, окруженного зеленой гирляндой остролиста, как живой смотрел на них спокойный человек с бородой, в брыжах: он отвечал им взглядом, и в отсвете камина лицо его казалось особенно серьезным. А ниже, такие отчетливые и ясные, точно чей-то голос повторял их вслух, стояли слова: «БОЖЕ, СОХРАНИ МНЕ ПАМЯТЬ!»

Дом с привидениями

Смертные в доме

Впервые я свел знакомство с домом, в котором разыгрывается действие этой рождественской повести, отнюдь не при тех обстоятельствах и отнюдь не в том окружении, какие обычно принято связывать с появлением призраков. А увидел я его при ясном свете дня, в ярких лучах утреннего солнца. Не было ни бешеного ветра, ни дождя, ни грома и молний, ни каких-либо прочих мрачных и удручающих обстоятельств, способных отяготить первое впечатление. Более того, пришел я туда прямиком с железнодорожной станции и, стоя перед домом и оглядываясь назад, видел исправные поезда, мерно бежавшие вдоль проложенных через долину рельсов. Не скажу, что в доме не было совсем уж ничего примечательного — потому что я вообще сомневаюсь, будто хоть что-то можно так назвать, разве только на взгляд совсем уж ничем не примечательных людей, — но возьму все ж таки на себя смелость заявить, что всякому на моем месте этим дивным осенним утром этот дом показался бы точно таким же, как и мне.

Попал я к этому дому так.

Я ехал в Лондон с севера, намереваясь по дороге специально остановиться и осмотреть его. Состояние моего здоровья требовало обзавестись временной резиденцией где-нибудь за городом, и один мой друг, который знал об этом и которому довелось проезжать мимо этого дома, написал мне, что он как нельзя лучше мне подойдет. Я сел в поезд вечером и тотчас же заснул, потом проснулся и долго сидел, глядя в окно на игравшее на небе северное сияние, а потом опять заснул и, когда проснулся, обнаружил, что ночь миновала, оставив меня в обычном в таких случаях досадном заблуждении, будто я не смыкал глаз ни на секунду. Стыдно сказать, но, пребывая в первом одурении, свойственном подобному состоянию, я готов был отстаивать свое заблуждение хоть личным поединком с моим соседом напротив. Сосед мой напротив, кстати, как то обычно и бывает с соседями напротив, всю ночь удивлял меня совершенно невероятным количеством ног, причем все, как одна, были невероятно длинны. Вдобавок к этим вздорным замашкам (каких, впрочем, от него только и можно было ожидать) он не выпускал из рук карандаш и записную книжку и всю дорогу к чему-то прислушивался и делал какие-то пометки. Мне показалось, что эти раздражающие записки как-то связаны с потряхиваниями и поскрипываниями вагона, и с этим я с грехом пополам мог бы еще примириться, исходя из общего предположения, что имею дело с путейным инженером, если бы мой сосед непрестанно не таращился бы куда-то в пространство прямо у меня над головой. Глаза у него были навыкате, а выражение лица недоуменное, и под конец чаша моего терпения переполнилась.

Стояло холодное унылое утро (солнце еще не встало), и, окончательно утомившись от созерцания бледных отблесков огней этого промышленного края и завесы тяжелого дыма, отделившей меня и от звезд, и от света новой зари, я повернулся к моему спутнику и спросил:

— Прошу прощения, сэр, но скажите: чем вас так заинтересовал мой внешний вид?

Дело в том, что он в подробностях, с тщательностью описал в своей книжке даже мою прическу и дорожную шляпу и, на мой взгляд, это было непозволительной вольностью.

Пучеглазый джентльмен неторопливо отвел взгляд от стены за моей спиной с таким видом, будто она находилась за тысячи миль отсюда, и произнес, снисходя к моей незначительной персоне:

— Ваш вид, сэр?.. Бэ.

— «Бэ», сэр? — переспросил я, начиная горячиться.

— Мне совершенно не о чем с вами говорить, сэр, — возразил джентльмен. — Будьте добры, не мешайте мне слушать… О.

Чуть помолчав, он опять произнес это «о», а затем и записал.

Сперва было я не на шутку встревожился, потому что помешанный без всякой охраны в экспрессе — дело нешуточное, — но тут на помощь мне пришла мысль, что, возможно, джентльмен этот из тех, кого в народе называют духовидцами: из секты (одной из), к которой я питаю, разумеется, глубочайшее почтение, но веры которой я не разделяю. Я уже собирался спросить его самого, как он, можно сказать, вырвал хлеб у меня изо рта.

— Вы, конечно, извините меня, — презрительно промолвил джентльмен, — если я слишком продвинут вперед по сравнению со всем прочим человечьим родом, чтобы беспокоиться по подобным пустякам. Я провел эту ночь — как, собственно говоря, провожу всю жизнь в беседе с духами.

— О! — только и сказал я скептически.

— Ночная конференция началась, — продолжил джентльмен, пролистав назад несколько страниц блокнота, — таким сообщением: «Не рой другому яму — сам туда попадешь».

— Звучит неплохо, — согласился я. — Но так ли это ново?

— Ново — для духа! — отрезал джентльмен. Мне снова пришлось ограничиться скептическим «о!» и осведомиться, каково же было последнее сообщение.

— «Синица в руках, — с превеликой торжественностью прочел джентльмен свою последнюю запись, — лучше журавля в хлебе».

— Я, безусловно, того же мнения, — произнес я, — но разве не следовало бы сказать «в небе»?

— Мне было сказано «в хлебе», — отрезал джентльмен.

Затем он уведомил меня, что нынешней ночью дух Сократа удостоил его следующим откровением: «Друг мой, надеюсь, вы отлично поживаете. В этом купе едут двое. Как дела? Вокруг собралось семнадцать тысяч четыреста семьдесят девять духов, но вы их не видите. Здесь Пифагор. Он не смеет навязываться, но надеется, вам нравится путешествовать».

Наведывался также и Галилей со свойственным ему научным складом ума: «Рад видеть вас, amico[1]. Come sta?[2] Когда похолодает, водичка замерзает. Addio![3]»

Также в течение ночи происходили и прочие феномены. Епископ Батлер, к примеру, настоял на том, чтобы лично начертать свое имя: «Баблер», — за каковую погрешность против орфографии и хороших манер был прогнан с позором. Джон Мильтон (подозреваемый в коварной мистификации) отрекся от авторства «Потерянного рая» и в качестве соавторов этой поэмы представил двоих неизвестных, именуемых соответственно Грунджерс и Скадгинтон. А принц Артур, племянник английского короля Джона, сообщил, что уютно пристроился в седьмом круге, где учится рисовать по бархату под руководством миссис Триммер и королевы Марии Шотландской.

Если этим строкам суждено попасться на глаза джентльмену, почтившему меня всеми этими потрясающими разоблачениями, надеюсь, он простит мне признание, что от вида восходящего солнца и созерцания величественного порядка, царящего в безбрежной Вселенной, разоблачения эти мне прискучили. Сказать начистоту, они прискучили мне настолько, что я был безмерно рад выйти на следующей же остановке и сменить сии туманы и спиритические испарения на свежий воздух поднебесья.

К тому времени разгорелось чудесное утро. Я медленно брел по листве, успевшей уже нападать с золотых, охряных и алых дерев, любовался чудесами Творения, размышляя о постоянных, неизменных и гармоничных законах, коим все они подчиняются, и попутчик мой, беседующий с духами, представлялся мне все более и более жалким экземпляром из числа всевозможных курьезов, какие дарит нам дорога. В таком вольнодумном настроении я приблизился к дому и остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть его.

Этот уединенный дом, стоявший в прелестном, но пребывающем в самом плачевном небрежении саду площадью около двух акров, судя по виду, принадлежал к эпохе правления Георга — и был столь чопорен, холоден, строг и безвкусен, что не разочаровал бы даже самого ревностного почитателя всей четверки Георгов вместе взятых. В нем давно никто не жил, но пару лет назад его по дешевке отремонтировали и вновь сделали годным к жилью. Я сказал «по дешевке», потому что все работы были выполнены весьма поверхностно и краски и штукатурка, не успев поблекнуть, начали уже осыпаться. Кривобокая доска, приколоченная к ограде сада, возвещала, что дом «находится в превосходном состоянии и полностью меблирован». К дому со всех сторон подступали деревья, но подступали, пожалуй, слишком близко, а росли слишком густо. Например, шесть высоких тополей загораживали передние окна, которые и сами по себе навевали тоску и расположены были куда как неудачно.

Не трудно было заметить, что это был дом, которого все сторонятся: дом, которого чуждается деревня (мой взгляд выискал это по церковному шпилю примерно в полумиле от места, где я стоял), дом, где никто не захочет поселиться. Резонно было заключить, что за особняком этим закрепилась дурная слава дома с привидениями.

Ни один час из всех двадцати четырех, что составляют день и ночь, не кажется мне столь торжественным и серьезным, как раннее утро.

Летом я частенько поднимался ни свет ни заря и уединялся у себя в комнате, чтобы покончить с дневной работой еще до завтрака, и всякий раз меня глубоко поражали царившие вокруг безмолвие и одиночество. Вдобавок есть нечто потрясающее в том, что тебя окружают спящие знакомые лица и ты осознаешь вдруг, что те, кто безмерно дорог тебе и кому безмерно дорог ты, полностью отчуждены от тебя и даже не подозревают о таинственном состоянии, в коем пребывают: замершая жизнь, отрывочные нити вчерашнего дня, покинутые скамейки, закрытые книги, не оконченные, но заброшенные дела, — все напоминает о смерти. Неподвижность этого часа — как неподвижность смерти. Размытые краски и утренняя прохлада навевают те же мысли. Даже самые обыденные домашние предметы, вырисовываясь из ночных теней в первых утренних лучах, кажутся новее, кажутся такими, какими были они давным-давно, напоминая нам о том, как изнуренное старое лицо после смерти вновь молодеет и становится юным. Более того, однажды в этот час я видел призрак моего отца. Он был еще жив и здоров, и явление это не имело никаких последствий, но я видел его при ярком свете. Он сидел спиной ко мне на стуле возле моей кровати, склонив голову на руки, но дремлет ли он или же горюет о чем-то, я не мог разобрать. Изумленный, что вижу его здесь, я сел и уставился на него. Поскольку он оставался недвижим, я несколько раз окликнул его, но когда он и тогда не шелохнулся, я встревожился и хотел тронуть его за плечо, но рука моя ощутила лишь пустоту.

По всем вышеизложенным причинам, равно как и прочим, изложить которые не так просто и быстро, я считаю раннее утро самым подходящим временем для призраков. Для меня любой дом в большей или меньшей степени заселен ими ранним утром, и дом с привидениями не может получить для себя лучших преимуществ, нежели предстать предо мной в этот час.

Размышляя о заброшенном доме, я спустился к деревне и отыскал там хозяина маленькой гостиницы: — он как раз подметал крыльцо, — заказал завтрак и завел речь на интересующую меня тему.

— Там водятся привидения? — осведомился я.

Хозяин покосился на меня и покачал головой.

— Я не стану об этом говорить.

— Значит, водятся?

— Что ж! — вскричал хозяин в припадке откровения, которое подозрительно смахивало на отчаяние. — Я бы не стал там ночевать!

— Отчего же?

— Коли мне было бы по вкусу, когда все колокола в доме так и заливаются, хотя никто не звонит в них, а двери так и хлопают, хотя никто в них не входит, и слышится страшный топот, хотя топать-то и некому, ну тогда да, тогда я именно там и устроился бы на ночлег.

— А там что, кого-нибудь видели?

Хозяин снова покосился на меня, а потом с прежним выражением отчаяния возопил, повернувшись к конюшне:

— Айки!

На зов явился краснолицый и круглощекий юный увалень с короткими белобрысыми вихрами, большущим ухмыляющимся ртом и задорно вздернутым носом. Одет он был в пурпурно-полосатую рабочую куртку с кучей перламутровых пуговиц, которые, казалось, сами росли на нем и грозили, ежели их не прополоть, скоро покрыть его с головы до ног.

— Джентльмен хочет знать, — сказал хозяин, — видел ли кто что-нибудь необычное в «Тополях».

— Женщину в плаще с сово-о-ой.

— С воем?

— С совой, сэр. Птицей, сэр.

— Женщина в плаще с совой. Боже праведный! Ты сам ее видел?

— А то как же. Сову видел.

— А женщину?

— Не так ясно, как сову, но они завсегда держатся вместе.

— А кто-нибудь еще видел женщину так же хорошо, как сову?

— Господи помилуй, сэр! Да кто угодно.

— Ну кто, например? Вот, скажем, тот лавочник через улицу, тот, что как раз отпирает лавку, он видел?

— Перкинс? Господь с вами! Перкинс туда и близко не подойдет. Нет! — с чувством выпалил юный увалень. — Он не семи пядей во лбу, Перкинс-то, но уж и не настолько глуп.

Тут трактирщик пробормотал, что Перкинс — он-то нет: Перкинс знает, что почем.

— А кто такая… то есть кем была раньше эта самая женщина с совой? Вы знаете?

— Ну! — Айки стащил шапку и, комкая ее в одной руке, другой рукой поскреб в затылке. — Говорят вообще-то, будто ее убили, а сова как раз тогда и ухала.

Таково весьма краткое изложение фактов, которые я смог из них выудить, если не считать еще того, что с неким парнем, «таким уж красавцем, таким душа-парнем, как-то раз аж падучая приключилась после встречи с ней». А еще один персонаж, смутно описанный мне как «ловкач такой, даром что одноглазый, откликается на Джоби, если вы его не покличите Гринвудом, а тогда он говорит: „Почему бы и нет, а даже коли и так, не суйтесь не в свое дело“», — встречал эту самую женщину в плаще раз этак пять, а не то и все шесть. Впрочем, подобные свидетели меня не больно-то устроили, поскольку первый из них находился сейчас где-то в Калифорнии, а второй, по словам Айки (горячо подтвержденным трактирщиком), мог быть где угодно.

Признаться, хоть я и отношусь с почтительным и благоговейным ужасом ко всем тайнам, между которыми и нашим бренным существованием пролег барьер величайшего испытания и изменения, коему подвержены все живые создания, и хоть я отнюдь не дерзаю утверждать, что знаю об этих тайнах все, но в моем сознании обычное хлопанье дверей, звон колокольчиков, поскрипывание половиц и тому подобные мелочи увязываются с величественной красотой и пронизывающей беспристрастностью тех Божественных законов, кои мне дозволено понимать, ничуть не лучше, нежели беседы с духами моего недавнего попутчика вяжутся с колесницей восходящего солнца. Более того, мне самому дважды доводилось жить в домах с привидениями в чужих странах. В одном из них, старинном итальянском палаццо с необычайно дурной репутацией, из-за которой он дважды менял владельцев, я провел восемь приятнейших и спокойнейших месяцев, невзирая на то что в доме имелось множество загадочных спален, где никто не жил, и большая гостиная — где я, бывало, часами сидел за чтением, а располагалась она рядом с комнатой, в которой я спал, — пользовалась самой дурной славой. Я осторожно намекнул трактирщику на эти обстоятельства. Что же до конкретно этого дома с привидениями, попробовал я вразумить его, то — боже праведный! — как много различных вещей незаслуженно получили дурную славу, и как легко вообще ее получить, и не думает ли он, что ежели мы с ним постоянно будем нашептывать всем и каждому в деревне, что какой-нибудь соседский пьяница-лудильщик со зловещей физиономией продал душу дьяволу, то весьма скоро его и впрямь будут подозревать в подобной невыгодной сделке! Но, вынужден признать, все эти разумные речи не произвели на трактирщика ровным счетом никакого впечатления и были одним из величайших провалов в моей жизни.

Короче говоря, этот дом столь возбудил мое любопытство, что я почти уже решился поселиться в нем. Засим после завтрака, взяв ключи у Перкинсова зятя, который изготовлял конскую сбрую и кнуты, держал по совместительству почту и был под каблуком у жены, безжалостнейшей матроны, я отправился к дому в сопровождении трактирщика и Айки.

Внутри, как я и ожидал, царило унылое запустение. Медленно скользившие тени высоких деревьев за окном навевали глубочайшую тоску. Дом был плохо задуман, плохо построен, плохо отделан и стоял в неудачном месте, где было сыро и пахло гнилью и крысами. Дом стал сумрачной жертвой того трудноописуемого упадка, что охватывает любое творение человеческих рук, ежели оно не приспособлено к удобству своих создателей. Кухня и прочие подсобные помещения были чрезмерно велики и чрезмерно удалены друг от друга. Ведущие вверх и вниз лестницы, бесцельные пустые переходы разделяли жилые участки, представленные комнатами, а старинный заплесневелый колодец, подернутый зеленью, таился, точно злодейский люк, где-то внизу, за черной лестницей, под двумя рядами колоколов и колокольчиков. Один из них был подписан выцветшими белыми буквами по черному фону: «Мастер Б.». Этот-то колокол, сообщили мне мои провожатые, и звонил чаще прочих.

— А кем был этот мастер Б.? — спросил я. — Известно ли, чем он занимался, когда кричала сова?

— Звонил в колокол, — сказал Айки.

С этими словами юный увалень с поразительной ловкостью зашвырнул свою меховую шапку прямо в колокол, отчего тот, разумеется, звякнул. Это был громкий неблагозвучный колокол и звонил соответственно. Прочие колокола были подписаны согласно названиям комнат, к которым вели их шнурки: «комната с картинами», «двойная комната», «комната с часами» и так далее. Следуя за шнурком мастера Б., я выяснил, что сей юный джентльмен ютился в неприметной третьеразрядной треугольной комнатенке под самой крышей, с камином в углу, судя по которому, мастер Б., похоже, был крайне мал ростом, если мог согреться у этого камелька. В углу же располагалась каминная полка, похожая на винтовую лесенку для Мальчика-с-пальчика. Обои на одной стене были почти полностью ободраны и свисали, чуть не заклинивая дверь. Кое-где на них налипли куски штукатурки. Создавалось впечатление, будто мастер Б. в своем духовном, так сказать, состоянии был особенно пунктуален по части сдирания обоев. Ни трактирщик, ни Айки понятия не имели, с чего это ему вздумалось выставлять себя на посмешище таким дурацким образом.

Никаких ужасных открытий, кроме того разве, что чердак был, пожалуй, излишне великоват, сделать мне не удалось. Дом был и вправду «полностью меблирован» — только меблирован скудно. Часть обстановки — скажем, треть — была стара, как сам дом, остальная принадлежала различным периодам второй половины века.

Справиться о доме, как мне сказали, можно было у торговца зерном на базарной площади в ближайшем городке. Я отправился туда в тот же день и снял дом на полгода.

Стояла середина октября, когда я въехал в него с моей незамужней сестрой (рискну сказать, что ей тридцать восемь лет и она чрезвычайно хороша собой, разумна и деловита). С собой мы взяли глухого конюха, моего бладхаунда Турка, двух служанок и малолетнюю особу по прозвищу Чудачка. У меня есть веские причины сказать по поводу этой последней, которая попала к нам из женского сиротского приюта Святого Лаврентия, что она оказалась роковой ошибкой и тем еще подарочком.

Когда мы вошли во владение особняком, год катился к исходу, падала последняя листва, день выдался пронизывающим и холодным, и царивший в доме сумрак казался особенно удручающим. Завидев кухню, кухарка (женщина добродушная, но не блиставшая интеллектом) разразилась слезами и попросила, чтобы, если эта сырость сведет ее безвременно в могилу, серебряные часы отдали ее сестре (Туппинток-гарденс, Лигсова аллея, Клафамский бугор, дом 2). Стрикер, горничная, с видом великомученицы попыталась изобразить восторг. Одна лишь Чудачка, никогда раньше не бывавшая в деревне, была радешенька и вознамерилась зарыть в садике под окном судомойни желудь, чтобы из него поскорее вырос могучий дуб.

Еще до наступления темноты мы подверглись всем естественным в противовес грядущим сверхъестественным напастям, связанным с нашей прислугой. Обескураживающие сообщения во множестве поднимались, точно дым, из подвалов и спускались с чердаков. На кухне не оказалось скалки, формы для пудинга (что меня вовсе не удивило, поскольку я и не подозревал, что это за штука такая), в доме не оказалось наинужнейших вещей, а что и имелось в наличии, то было сломано. Должно быть, последние его обитатели жили хуже свиней. И куда только хозяева смотрели? Все эти житейские неприятности Чудачка перенесла жизнерадостно и беззаботно, но не прошло и четырех часов после наступления темноты, как мы вступили в сверхъестественное русло, и завопила: «Глаза!», забывшись в истерике.

Мы с сестрой специально условились помалкивать о ходивших вокруг дома слухах, и я был уверен — да и по сей день пребываю в этой уверенности, — что, пока Айки помогал разгружать экипаж, я ни на мгновение не оставлял его наедине с женщинами или хотя бы с одной из них. И все же, говорю вам, не пробило еще и девяти, как Чудачка уже «видела глаза» (иных объяснений вытянуть из нее не удалось), а к десяти часам на нее было вылито столько уксуса, что хватило бы замариновать крупного лосося.

Предоставляю проницательным читателям самим судить, каковы были мои чувства, когда при подобных обстоятельствах примерно около половины одиннадцатого колокол мастера Б. начал звонить как заведенный, а Турк принялся выть так, что переполошил весь дом.

Надеюсь, что мне никогда больше не доведется пребывать в столь нехристианском состоянии духа, как то, в каком я жил несколько недель благодаря мастеру Б. Звонил ли его колокол из-за крыс, мышей, летучих мышей, ветра, каких-то случайных вибраций или же еще каких-то причин в отдельности или же всех в совокупности, я не знаю — знаю лишь, что звонил он две ночи из трех, пока мне, наконец, не пришла в голову мысль свернуть мастеру Б. шею: иными словами, подвязать язычок его к колоколу — и тем самым утихомирить молодого джентльмена, как подсказывают мне надежда и жизненный опыт, навсегда.

Но к тому времени Чудачка развила в себе уже столь потрясающие способности к каталепсии, что стала ярчайшим образцом этого весьма неудобного в быту заболевания. В самых неуместных обстоятельствах, чуть что, она замирала, точно Гай Фокс в минуту помрачения разума. Я обратился к служанкам с речью, пытаясь ясным языком указать, что выкрасил комнату мастера Б. и покончил с облезающими обоями, что подвязал колокол мастера Б. и покончил с ночным трезвоном и что коли уж они могут представить, что этот незадачливый юнец жил и скончался, а после кончины начал вести себя столь недостойным образом, что за такое поведение ему в первом его существовании не миновать бы самого тесного знакомства с березовой кашей, — так вот, коли они готовы представить себе все это, так почему не могут тогда согласиться и с тем, что самое обычное земное создание — ну вот как я — способно изыскать средства, чтобы этими презренными методами положить конец проделкам разбуянившихся бесплотных духов? Говорил я довольно-таки горячо и, как не без самодовольства считал, убедительно, как вдруг, без малейшей на то причины, Чудачка закоченела от башмаков до макушки и вытаращилась на нас, точно допотопная окаменелость.

Стрикер, горничная, в свою очередь, выказывала признаки весьма удручающего расстройства. Затрудняюсь сказать, была ли она чересчур впечатлительна или что еще, но эта молодая женщина стала настоящим перегонным кубом, производившим самые громадные и самые прозрачные слезы, какие мне только доводилось видеть. Наряду с этой особенностью она обладала способностью удерживать их на себе, не давая упасть, так что они свисали с ее носа и щек. В таком вот виде, да еще кротко и горько покачивая головой, она без единого слова могла привести меня в большее потрясение, нежели смог бы сам неподражаемый Кричтон словесным диспутом о кошельке с деньгами. Кухарка же отлично завершала хорошенькую компанию своими беспрестанными жалобами на сырость, которая непременно сведет ее в могилу, и смиренными повторениями последней ее воли касательно серебряных часов.

Что же до нашей ночной жизни, то между нами царила зараза страхов и подозрений, и нет под небесами заразы хуже этой. Женщина в плаще? Согласно всем показаниям мы находились просто-таки в женском монастыре, где плащ был формой одежды. Шумы? Сам подвергшись воздействию этой заразы, я сидел в мрачноватой маленькой гостиной, напряженно прислушиваясь, пока не услышал столько шумов, да притом столь подозрительных, что кровь наверняка застыла бы у меня в жилах, когда бы я не согрел ее тем, что ринулся проводить расследование. А попробуйте-ка полежать так в кровати глубокой ночью. Попробуйте в вашей собственной уютной спальне прислушаться к тому, как живет ночь. Да вы, если пожелаете, любой дом наполните шумами, пока не подыщете по отдельному страшному шуму на каждый отдельный нерв вашей нервной системы.

Повторяю: зараза страхов и подозрений царила между нами, и нет под небесами заразы хуже этой. Женщины (с носами, неизменно опухшими от злоупотребления нюхательной солью) всегда держались чопорно, были подвержены обморокам и, чуть что, выходили из себя. На любую вылазку, что казалась хоть мало-мальски рискованной, две старшие неизменно отправляли Чудачку, и она столь же неизменно подтверждала репутацию этих авантюр, возвращаясь в столбняке. Если кухарке или Стрикер требовалось подняться на чердак после наступления темноты, мы уже знали, что в самом скором времени услышим над головой жуткий грохот, и это происходило так регулярно, словно специальный, хорошо обученный вышибала нанят был шататься по дому, демонстрируя каждому встречному домочадцу пример своего мастерства.

Напрасно было и пытаться что-то предпринимать. Напрасно было, на мгновение самому испугавшись настоящей совы, затем показывать ее всем окружающим. Напрасно было выяснять, извлекая из пианино произвольные звуки, что Турк всегда воет от некоторых нот и мелодий. Напрасно было изображать Радаманта по отношению к колоколам и тут же подвязывать язычок тому из них, кому не посчастливится зазвонить без позволения. Напрасно было жечь огонь в каминах, спускать факел в колодец, внезапно врываться во все подозрительные комнаты и альковы. Мы меняли слуг, но лучше не становилось. Наконец наше уютное хозяйство пришло в такое расстройство и жалостное состояние, что однажды вечером я подавленно сказал своей сестре:

— Патти, я начинаю отчаиваться. Слуг жить с нами здесь не заставишь. Боюсь, нам пора сдаться.

Моя сестра, наделенная непоколебимым духом, ответила:

— Нет, Джон, не сдавайся. Не вешай нос, Джон. Есть другой выход.

— И какой же? — спросил я.

— Джон, — начала сестра, — если мы не собираемся выезжать отсюда, а уж нам-то с тобой яснее ясного, что никаких причин на то нет, мы должны сами все наладить и полностью взять дом в свои руки.

— Но как же слуги? — вопросил я.

— Обойдемся без слуг, — отважно заявила сестра.

Подобно большинству представителей моего класса я никогда и не думал о возможности делать что-то без этих верных помех. Идея показалась мне столь новой, что я посмотрел на сестру весьма недоверчиво.

— Мы же знаем, что они приходят сюда, уже готовые и сами бояться, и других запугивать, и мы знаем, что они и сами боятся, и других запугивают.

— За исключением Боттлса, — задумчиво отозвался я.

(Глухой конюх. Я сохранил его у себя на службе, и он служит мне и по сей день, как непревзойденный в Англии феномен нелюдимости).

— Разумеется, Джон, — согласилась сестра, — кроме Боттлса. И что это доказывает? Боттлс ни с кем не разговаривает и никого не слышит, если не орать ему в самое ухо, и какие от него тревоги и неприятности? Никаких!

Истинная правда: обсуждаемый персонаж каждый вечер ровно в десять укладывался спать в комнате над каретным сараем в обществе лишь кочерги и ведра с водой. И я раз и навсегда запомнил, что если бы после этого мига без предупреждения вломился к нему, это самое ведро мгновенно оказалось бы у меня за шиворотом, а кочерга проехалась по моей голове. При всех наших многочисленных переполохах Боттлс обычно и ухом не вел. Частенько за ужином, когда Стрикер валялась в обмороке, а Чудачка уподоблялась статуе, этот невозмутимый и бессловесный человек преспокойно уписывал за обе щеки картофель или, пользуясь всеобщим смятением, налегал на мясной пирог.

— Итак, — продолжила моя сестра, — Боттлса я исключаю. И учитывая, Джон, что дом слишком велик и, наверное, слишком заброшен, так что мы не можем хорошо управляться с ним с помощью одного только Боттлса, я предлагаю выбрать из числа наших друзей самых верных и приятных нам… и на три месяца создать тут что-то вроде содружества: самим за собой ухаживать… жить весело и дружно… и посмотреть, что из этого выйдет.

Я был так очарован моей сестрой, что тут же на месте горячо обнял ее и пылко одобрил ее план.

Пошла уже третья неделя ноября, но мы столь рьяно взялись за приготовления и друзья, которым мы доверились, столь ревностно нас поддержали, что до исхода месяца оставалась еще неделя, а вся наша братия уже весело собралась в доме с привидениями.

Тут пришло время упомянуть о двух мелких изменениях в домашнем укладе, что сделал я, пока мы с сестрой жили одни. Мне пришло в голову, что Турк, весьма вероятно, воет по ночам оттого, что ему хочется выйти, поэтому я поселил его в будке во дворе, но не на цепи, и самым серьезным образом предупредил в деревне, что любому, кто попадется ему на дороге, едва ли удастся уйти без отпечатков его зубов на горле. Затем я невзначай осведомился у Айки, разбирается ли он в ружьях. А когда он пообещал, что узнает хорошее ружье, если увидит, предложил зайти в дом и взглянуть на мое.

— Эта штука что надо, сэр, — произнес Айки, вдоволь налюбовавшись на двустволку, которую я купил в Нью-Йорке несколько лет назад. — Уж это точно.

— Айки, — сказал я, — только между нами: я видел кого-то в этом доме.

— Взаправду, сэр? — прошептал он, жадно раскрыв глаза. — Даму в плаще?

— Не пугайся, — успокоил его я. — Эта фигура больше смахивала на твою.

— Боже праведный, сэр!

— Айки, — произнес я горячо, можно даже сказать, пылко, пожимая его руку, — если во всех этих историях про призраков есть хоть крупица правды, то величайшая услуга, какую только я могу оказать тебе, — это стрелять по той фигуре. И клянусь тебе небом и землей, я выстрелю из того самого ружья, что ты видел.

Парень поблагодарил меня и распрощался, пожалуй, с излишней поспешностью, осушив перед этим стакан ликера. Я поделился с ним своим секретом отчасти потому, что так и не забыл, как преловко запустил он шапку в колокол, а отчасти потому, что как-то ночью, после того как колокол очередной раз неожиданно прозвонил, заметил неподалеку от него что-то весьма смахивающее на меховую шапку, и потому еще, что, по моим наблюдениям, каждый раз, как он навещал нас вечерком, чтобы успокоить прислугу, мы переживали самые привиденческие времена. Не будем же слишком несправедливы к Айки. Он боялся этого дома и верил, что там водятся привидения, и все же развлекался, подделываясь под них, при каждом удобном случае. С Чудачкой была ровно такая же история. Она постоянно пребывала в состоянии самого неподдельного ужаса и все же охотно врала самым чудовищным образом и выдумывала большую часть всех тревог, которые поднимала, давала многие из непонятных звуков, что мы слышали. Я приглядывал за этой парочкой, и знаю это наверняка. Мне вовсе ни к чему объяснять здесь это нелепое состояние мыслей; скажу лишь, что оно хорошо знакомо любому умному человеку, который имеет медицинскую, судебную или иную практику, связанную с наблюдением за человеческой природой, и что оно столь же общеизвестно и распространено, как и любое другое, известное наблюдателям, и что в любом случае, подобном нашему, именно его надлежит заподозрить в первую очередь, а заподозрив, искать тому подтверждения.

Вернемся к нашему содружеству. Первое, что мы сделали, собравшись вместе, это вытянули жребии, кому в какой спальне спать. Потом, исследовав весь дом, мы распределили всевозможные домашние обязанности, как будто всей компанией съехались на вечеринку, прогулку на яхте или на охоту или потерпели кораблекрушение. Затем я перечислил все слухи, что ходили про даму в плаще, сову и мастера Б., равно как и прочие, еще более неопределенные, что успели расползтись за время нашего пребывания и относили к какому-то смехотворному старому призраку женского пола, который бродил вверх-вниз, волоча за собой призрак «круглого стола», а еще про некоего неуловимого осла, которого никто не мог поймать. Сдается мне, будто все эти домыслы наша прислуга умудрялась каким-то болезненным образом внушать друг другу, не обмениваясь ни единым словом. Затем мы торжественно призвали друг друга в свидетели, что собрались здесь не для того, дабы обманывать или обманываться — мы считали, что оба эти состояния суть одно и то же — и что с полнейшей ответственностью будем абсолютно честны друг с другом и неуклонно следовать истине. Мы договорились, что любой из нас, кто услышит вдруг ночью необычные звуки и захочет проследить их, постучит в мою дверь, и, наконец, что в Двенадцатую ночь, последнюю ночь святого Рождества, каждый отдельный опыт каждого из нас, начиная с момента прибытия в дом с привидениями, будет вынесен на свет всеобщего обозрения ради общего блага, а до той поры мы будем хранить его каждый про себя, если только что-либо непредвиденное не заставит нас нарушить молчание.

И вот кто собрался под нашей гостеприимной крышей. Во-первых — чтобы поскорее отделаться от нас с сестрой — были мы двое. По жребию моей сестре досталась ее прежняя комната, а я вытянул мастера Б. Далее: с нами был наш кузен Джон Гершелл, названный так в честь великого астронома, лучше которого, как я считаю, никто никогда не управлялся с телескопом. С ним приехала его жена: очаровательное создание, на котором он женился прошлой весной. Я подумал (учитывая обстоятельства), что несколько опрометчиво было брать ее с собой, потому что кто знает, что может натворить ложная тревога в такое время, но решил все же, что ему лучше судить о своих делах, а от себя готов прибавить, что, будь она моей женой, я бы ни за что не расстался с таким прелестным и ясным личиком. Им досталась комната с часами. Альфред Старлинг, мой исключительно милый молодой друг двадцати восьми лет от роду, вытянул двойную комнату, которую прежде занимал я. Своим названием она была обязана тому, что в ней находилась еще и гардеробная с двумя огромными нелепыми окнами, которые, сколько я не подбивал под них клинья, не переставали дребезжать ни при какой погоде вне зависимости от ветра. Альфред — чрезвычайно приятный юноша, изо всех сил претендующий на звание гуляки (еще один синоним слова «бездельник», насколько я понимаю), но слишком умен и деятелен для всей этой чепухи и, безусловно, мог бы уже немало преуспеть на жизненном поприще, когда бы отец его не имел неосторожности оставить ему независимый капиталец в две сотни в год, в силу чего единственным его занятием является проживать шесть сотен. Тем не менее я все же еще надеюсь, что банк его может лопнуть или же сам он ввяжется в какую-нибудь сомнительную спекуляцию из тех, что обещают принести двести процентов прибыли. Я убежден, что, если бы только ему удалось прогореть, судьба его, считай, у него в кармане. Белинда Бейтс, закадычная подруга моей сестры, в высшей степени умная, приветливая и славная девушка, получила комнату с картинами. Белинда имеет несомненный дар к поэзии, наряду с настоящими деловыми качествами, а вдобавок еще и «подвинута» (пользуясь выражением Альфреда) на призвании Женщины, правах Женщины, обидах Женщины и всем прочем, чем Женщина с большой буквы незаслуженно обделена или же, напротив, от чего бы хотела избавиться.

— Конечно, дорогая моя, все это в высшей степени похвально и Небеса вознаградят вас за это, — шепнул я ей в первый же вечер, расставаясь с ней у двери комнаты с картинами. — Только смотрите не переусердствуйте. И при всем почтении к несомненной необходимости даровать Женщине больше радостей жизни, нежели покуда даровала ей наша цивилизация, не набрасывайтесь на злополучных мужчин — хотя, быть может, на первый взгляд все они до единого и кажутся жестокими угнетателями вашего пола, но, Белинда, поверьте мне, что они иногда тратят все свои сбережения среди жен, дочерей, сестер, матушек, тетушек и бабушек и что пьеса жизни на самом-то деле называется отнюдь не «Красная Шапочка и Серый Волк».

Однако я отклоняюсь от темы. Итак, Белинда заняла комнату с картинами, и у нас осталось всего три свободные: угловая, буфетная и садовая. Мой старый друг, Джек Гувернер, как он выражается, «подвесил койку» в угловой комнате. Я всегда считал Джека одним из лучших моряков в мире. Он уже сед, но все же не менее красив, чем четверть века назад… нет, даже, пожалуй, стал еще красивее. Это жизнерадостный, крепко сбитый и широкоплечий здоровяк с открытой улыбкой, сверкающими черными глазами и черными как смоль бровями. Я помню их в обрамлении столь же черных волос и должен сказать, что под серебристой сединой они смотрятся еще лучше. Наш Джек побывал повсюду, где развевается по ветру его знаменитый тезка, и даже в далях Средиземноморья и по ту сторону Атлантики мне доводилось встречать его старинных товарищей по кораблям, которые при случайном упоминании его имени светлели и восклицали: «Вы знакомы с Джеком Гувернером? Значит, вы знаете настоящего принца морей!» Вот он какой! Вся его внешность столь безошибочно выдает в нем военного моряка, что, доведись вам повстречать его где-нибудь в эскимосском иглу в одеянии из тюленьих шкур, у вас все равно осталась бы смутная уверенность, что он был в полной морской амуниции.

Когда-то яркие глаза Джека были устремлены на мою сестру, но случилось все же так, что он женился на другой и увез ее с собой в Южную Америку, где бедняжка умерла. Случилось это уже более десяти лет назад. Он привез с собой в дом с привидениями небольшой мешок солонины, потому что пребывает в неколебимом убеждении, будто солонина, которую он не сам выбирал, просто тухлятина. Каждый раз, когда посещает Лондон, он не забывает прихватить ее с собой. Также он вызвался привезти с собой некоего Ната Бивера, старинного своего приятеля, капитана торгового судна. Мистер Бивер, с его деревянным выражением лица и деревянной же фигурой, с виду совершенный чурбан, оказался весьма неглупым человеком с необъятным опытом в мореплавании и обширными практическими знаниями. Временами на него нападала вдруг странная нервозность — по-видимому, результат какой-то старой болезни, — но редко длилась подолгу. Ему досталась буфетная комната, а в следующей разместился мистер Андери, мой друг и поверенный, который приехал в качестве любителя «посмотреть, в чем тут дело» и который играет в вист лучше всего Адвокатского списка в красном сафьяновом переплете.

Это были счастливейшие дни моей жизни, и я надеюсь, что они были счастливейшими и для моих друзей. Джек Гувернер, человек недюжинных талантов, стал шеф-поваром и готовил нам блюда, лучше которых мне пробовать еще не доводилось, включая и бесподобные карри. Сестра моя была кондитером. Мы со Стерлингом исполняли роль кухонных мальчиков на побегушках, а при особых случаях шеф-повар привлекал мистера Бивера. У нас хватало работы и помимо домашнего хозяйства, но в доме ничто не находилось в небрежении, а между нами не было никаких ссор и размолвок, и наши совместные вечера протекали столь приятно, что у нас имелась по крайней мере одна причина не торопиться расходиться по постелям.

Первое время у нас было несколько ночных тревог. В первую же ночь ко мне постучался Джек Гувернер с диковинной корабельной лампой в руках, похожей на жабры какого-то глубоководного морского чудовища, и уведомил меня, что собирается подняться на главный клотик и снять флюгер. Ночь выдалась ненастная, и я воспротивился, но Джек обратил мое внимание на то, что скрип флюгера напоминает жалобный плач и, если его не убрать, может показаться кому-нибудь воем призраков. Так что мы в сопровождении мистера Бивера залезли на крышу, где ветер едва не сбил меня с ног, а потом Джек, лампа и замыкающий мистер Бивер вскарабкались на самый конек крыши, примерно в двух дюжинах футов над каминными трубами, и там без всякой опоры стали преспокойно отдирать флюгер, пока наконец от ветра и высоты оба не пришли в такое прекрасное расположение духа, что, казалось, никогда не слезут. На следующую ночь они вернулись туда снять колпаки над трубами, на следующую — убрать хлюпавший и булькавший водосток, потом еще выдумали что-то. И еще несколько раз оба без малейших раздумий выскакивали прямо из окон своих респектабельных спален, чтобы «исследовать что-то подозрительное в саду».

Все мы свято придерживались соглашения и ничего друг другу не рассказывали. Единственное, что мы знали, — это если какую-нибудь спальню и посещали духи, то никто от этого хуже не выглядел. Пришло Рождество, и мы устроили замечательный рождественский пир (все до единого помогали готовить пудинг), и настала Двенадцатая ночь, и запаса миндаля и изюма нам хватило бы до скончания дней, а наш пирог являл собой поистине великолепное зрелище. И вот когда все мы расселись вокруг стола у огня, я огласил условия нашего договора и вызвал первого призрака.

Призрак комнаты с часами

Мой кузен, Джон Гершелл, сперва покраснел, потом побледнел и, наконец, признался, что не может отрицать: комната его и в самом деле удостоилась посещения некого духа — женщины. В ответ на наши дружные расспросы, был ли тот дух ужасен или безобразен, кузен мой, взяв жену за руку, решительно ответил:

— Нет.

На вопрос же, видела ли этого Духа его жена, он ответил утвердительно.

— А говорил ли он с вами?

— О да!

Касательно же вопроса, что именно сказал дух, Джон виновато проговорил, что предпочел бы предоставить право ответа своей жене, поскольку та справится с этим делом не в пример лучше его. Тем не менее, сказал Джон, она заставила глаголить от имени духа именно его, а посему ему ничего не остается, кроме как приложить к тому все усилия, уповая, что в случае чего она его поправит.

— Считайте, — добавил он, наконец приготовившись начать рассказ, — что дух — это и есть моя жена, сидящая рядом с вами. Ну, слушайте: «Я осталась сиротой еще в младенчестве и воспитывалась с шестью старшими сводными сестрами. Долгое и упорное воспитание надело на меня ярмо второй, совершенно несхожей с природной, натуры, и я выросла в той же мере дитем своей старшей сестры Барбары, как и дочерью покойных родителей.

Барбара со свойственной ей непреклонной решимостью, с коей улаживала как домашние дела, так и личные свои планы, постановила, что сестры ее, все, как одна, должны выйти замуж. И столь могущественна оказалась ее одинокая, но непреклонная воля, что все, как одна, были удачно пристроены, — все, кроме меня, на которую она возлагала самые большие надежды.

Какой я выросла, можно описать в двух словах, ибо всякий живо узнает во мне широко распространенный характер. Немало сыщется на белом свете девушек вроде меня, какой я была раньше: взбалмошной кокетливой девчонкой с единственной целью в жизни — найти и очаровать подходящего жениха. Я была вполне хорошенькой, бойкой и в меру сентиментальной как раз настолько, чтобы в моем обществе было весьма приятно провести часок-другой, да и самой мне льстило любое, пусть даже самое пустячное, проявление внимания со стороны любого свободного мужчины, так что я активно добивалась этих знаков внимания. Во всей округе не нашлось бы молодого человека, с которым бы я не флиртовала. В подобных занятиях я провела семь лет и встретила свой двадцать пятый день рождения, так и не достигнув заветной цели, когда терпение Барбары истощилось и она обратилась ко мне с прямотой и недвусмысленностью, которых мы всегда старались избегать, ибо есть предметы, по поводу которых лучше хранить молчаливое взаимопонимание, чем высказываться вслух.

— Стелла, — торжественно сказала она, — тебе уже двадцать пять, а все твои сестры обзавелись своим домом задолго до этих лет, хотя ни одна из них не была столь хороша собой и одарена, как ты. Но я должна открыто предупредить тебя, что время твое на исходе, и если ты не постараешься как следует, то все наши планы рухнут. Я сумела найти ошибку, которую ты допускаешь и которую не замечала прежде. Наряду со слишком уж явным и неприкрытым кокетством, на которое молодые люди взирают всего лишь как на приятное времяпрепровождение, есть у тебя привычка вышучивать и высмеивать всякого, кто начнет смотреть на тебя хоть сколько-нибудь серьезно. Тогда как благоприятная возможность, напротив, таится именно в том моменте, когда они начинают выказывать задумчивость. Тогда и ты должна казаться смущенной и притихшей, терять былую живость и чуть ли не сторониться их, словно бы эта перемена поразила и даже напугала тебя. Легкая меланхолия действует несравненно лучше неуемной веселости, ибо если мужчина заподозрит, что ты можешь прожить без него хотя бы день, он о тебе больше и не подумает. Я могу назвать тебе с полдюжины самых выгодных партий, которые ты потеряла лишь оттого, что засмеялась в неподходящий момент. Помни, Стелла: стоит хотя бы раз ранить мужское самолюбие, и ты никогда уже не исцелишь эту рану.

Прежде чем ответить, я минуту-другую молчала — истинная моя, давно подавляемая натура, унаследованная от матери, узнать которую я не успела, пробудила в душе моей какое-то непривычное чувство.

— Барбара, — произнесла я застенчиво, — среди всех, кого я знаю, мне не встречался еще человек, которого я могла бы уважать, на которого смотрела бы снизу вверх и которого… я почти стыжусь произнести это слово… могла бы полюбить.

— Еще бы не стыдиться, — ответила Барбара сурово. — Где уж, в твоем-то возрасте влюбиться с первого взгляда, точно семнадцатилетней девочке. Но скажу коротко и ясно: ты должна выйти замуж, — и отныне нам лучше добиваться этого вместе. Так что, как только остановишь на ком-либо свой выбор, я приложу все усилия, чтобы помочь тебе, и, если тоже пустишь в ход все свои способности, мы непременно преуспеем. Все, что надо, — чтобы избранник твой жил неподалеку.

— Но мне никто не нравится, — капризно ответила я, — а с теми, кто хорошо меня знает, и пробовать нечего — все равно не выйдет. Так что, пожалуй, я атакую Мартина Фрейзера.

Барбара встретила это заявление полунасмешливым-полусердитым фырканьем.

Наш край, изобилующий рудниками и месторождениями железа, был густо заселен, и хотя в соседях у нас имелись семьи с богатой родословной и титулами, большую часть населения составляли все же семьи одного с нами положения, и это было приятное, радушное и дружное общество. Жили мы в удобных современных домах, выстроенных в разумном удалении друг от друга. Многие из этих зданий, включая и наше, были собственностью некоего слабого здоровьем престарелого джентльмена, обитавшего в фамильном особняке — последнем из сонма деревянно-кирпичных домов с остроконечными крышами, выстроенных в правление королевы Елизаветы, что еще высился над пока не обнаруженными залежами руды и каменного угля. Последние представители вымирающей сельской аристократии, мистер Фрейзер и его сын, вели жизнь сугубо замкнутую, контактов с соседями, на чье радушие и гостеприимство не могли ответить от чистого сердца, избегали. Никто не нарушал их уединения, за исключением разве что самых необходимых деловых посетителей. Старик был почти прикован к постели, а сын его, по слухам, всецело отдался занятиям наукой. Неудивительно, что Барбара засмеялась, но ее насмешки лишь поддержали и укрепили мою решимость, а сама трудность достижения цели придавала интерес, которого так недоставало всем предыдущим моим попыткам. Я упрямо продолжала спорить с Барбарой, пока не вынудила ее согласиться.

— Напиши старому мистеру Фрейзеру, — наставляла я ее, — и, даже не упоминая младшего, уведоми его, что твоя младшая сестричка изучает астрономию, а поскольку он единственный во всей округе владеет телескопом, ты будешь ему крайне признательна, если ей будет позволено в него посмотреть.

— Хотя бы одно будет тебе на пользу, — отметила Барбара, принимаясь за письмо. — Старый Фрейзер некогда был увлечен твоей матерью.

О! Стыжусь даже вспоминать, как ловко мы провернули это дельце и вырвали у мистера Фрейзера любезное приглашение „дочери его старинной приятельницы Марии Хорли“.

Холодным февральским вечером в сопровождении одной лишь служанки — ибо на Барбару приглашение не распространялось — я впервые переступила порог жилища Мартина Фрейзера.

В доме царила атмосфера глубочайшего покоя. Я вошла туда со смутным и беспокойным ощущением, будто совершаю что-то дурное, едва ли не предательство. Спутница моя осталась в вестибюле, а меня проводили к библиотеке, и тут меня вдруг одолела застенчивость, появилось желание отступиться от этой затеи, но вспомнив, как к лицу мне сегодня наряд, собралась с духом и с улыбкой переступила порог. Комната оказалась мрачной, с низким потолком и стенами, обитыми дубовыми панелями. Тяжелая антикварная мебель отбрасывала причудливые тени в свете мерцающего огня камина, возле которого вместо самого затворника, Мартина Фрейзера, которого я ожидала увидеть, стояла странная маленькая девочка, одетая по-взрослому и с манерами и самообладанием взрослой женщины.

— Рада вас видеть. Добро пожаловать, — поздоровалась она, шагнув мне навстречу и протянув руку, чтобы проводить к креслу.

Пожатие ее руки оказалось решительным и твердым, дружеским и слегка покровительственным — совсем не похожим на обычное робкое и вялое пожатие детской ручонки. Указав мне кресло перед камином, она уселась напротив меня.

Я произнесла несколько дежурных фраз, и пока девочка что-то учтиво отвечала, украдкой разглядывала ее. Огромный черный ретривер, прикрытый складками свободного длинного платья девочки, неподвижно растянулся у ее ног. На хрупких чертах лежала печать спокойствия, даже легкой печали; впечатление это усиливалось из-за ее привычки прикрывать глаза — привычки, которая редко встречается у детей и придает им некоторое высокомерие. Казалось, будто она погружена в глубокую внутреннюю беседу сама с собой — беседу, внешне не выражавшуюся ни словом, ни взглядом. Это безмолвное, похожее на маленькую колдунью существо начало даже пугать меня, и я обрадовалась, когда дверь отворилась, и вошел сам объект моей охоты. Я с любопытством взглянула на него, ибо успела уже опомниться от ощущения, будто совершаю предательство, и меня забавляла мысль, что он ни сном ни духом не ведает о наших планах. А поскольку молодой человек этот не менее боялся быть пойманным, чем я желала его поймать, борьба обещала стать увлекательнейшим занятием, тем более что Мартин Фрейзер ничего не смыслил в женских уловках. Я вспомнила, что каштановые локоны обрамляют мое лицо прелестными прядями, а темно-голубые глаза считаются на диво выразительными, и смело встретила его взгляд. Однако он обратился ко мне с серьезной рассеянностью и вежливым безразличием, не обращая внимания на мои чары, и я с содроганием осознала, что мои познания в астрономии ограничиваются обрывочными сведениями, почерпнутыми в школе из „Вопросника Мэнгналла“.

Суровый отшельник сей произнес:

— Мой отец, мистер Фрейзер, почти не выходит из своей комнаты, но жаждет удостоиться вашего посещения. На меня же возложена честь показать вам в телескоп все, что захотите увидеть. Сейчас я настрою его, а вы не будете ли столь любезны тем временем побеседовать немного с моим отцом? Люси Фрейзер проводит вас.

Девочка поднялась и, опять крепко взяв меня за руку, отвела в кабинет старого джентльмена.

— Вы так похожи на свою матушку, дитя мое, — вздохнул старик, вдоволь наглядевшись на меня, — и лицо, и глаза… Ну ничего общего с вашей сестрой Барбарой. А почему вы получили столь необычное имя — Стелла?

— Отец назвал меня так в честь любимой беговой лошади, — ответила я в первый раз без стеснения.

— Вполне в его духе! — засмеялся старый джентльмен. — Я отлично помню эту лошадку. Я ведь знал вашего отца не хуже, чем знаю своего сына Мартина. А вы уже видели его, дорогая? Ну да, разумеется. А это моя внучка Люси, последний обломок древнего здания, ведь сын мой не женат, вот мы и удочерили ее и признали нашей наследницей. Она навсегда сохранит свое девичье имя и станет родоначальницей новой ветви Фрейзеров.

Девочка стояла, меланхолически потупив взор, точно поникнув под гнетом возложенных на нее забот и ответственности. Старый джентльмен продолжал занимать меня непринужденной беседой, пока по дому не разнесся звучный голос органа.

— Дядя готов принять нас, — пояснила мне девочка.

У двери библиотеки я легонько придержала Люси Фрейзер за плечо, и мы чуть помедлили, слушая дивную и вольную песнь органа. Никогда прежде мне не доводилось слышать ничего подобного: средь бурного, вздымающегося рокота, подобного непрестанному гулу могучих морских валов, время от времени раздавались какие-то жалобные, высокие ноты, пронзавшие меня невыразимой тоской.

И когда музыка смолкла, я предстала перед Мартином Фрейзером, молчаливая и подавленная.

Телескоп был установлен на дальнем конце террасы так, чтобы дом не загораживал нам вид на небо; туда-то и провел нас с Люси астроном. Мы оказались на самой высокой точке незаметно повышающегося плоскогорья, откуда было видно окрестности на двадцать-сорок миль окрест. Над нами раскинулся бескрайний купол небес, безбрежный океан, о котором живущие средь домов и гор имеют лишь смутное представление. Гроздья мерцающих звезд, темная, непроглядная ночь и незнакомые голоса моих спутников усугубляли охвативший меня благоговейный трепет, и, стоя между ними, я посерьезнела и столь же углубилась в себя, как и они. Я напрочь позабыла обо всем, кроме необъятного величия открывшейся мне Вселенной и божественного парада планет в поле зрения телескопа. Какой благодатный восторг и восхищение снизошли на меня! Какие потоки мыслей волна за волной омывали мой разум! И какой же незначительной казалась я себе перед этой бескрайностью миров!

Потом я спросила с детской робостью, ибо все притворство покинуло меня, нельзя ли прийти еще разок.

Мистер Фрейзер зорко и проницательно взглянул в мои вскинутые в мольбе глаза. Я думала лишь о звездах, и потому не дрогнула под его взором. И вот его твердо сжатые губы расплылись в радостной и чистосердечной улыбке:

— Мы всегда будем рады видеть вас.

Барбара сидела дома, поджидая меня, и уже собралась сделать какое-то мирское, суетное замечание, но я опередила ее:

— Ни слова, Барбара, ни единого вопроса, а не то я больше никогда не приближусь к „Остролистам“.

„Остролисты“ — так называлась усадьба Фрейзеров.

Не стану вдаваться в подробности, но я сделалась частой гостьей в усадьбе.

Мне думается, что я ворвалась в тусклую размеренную жизнь обоих Фрейзеров и маленькой Люси, точно луч света, пробившийся сквозь нависшие над ними тучи. Я принесла им радость и веселье, и потому очень скоро стала дорога и необходима всем троим. Но что до меня самой, то во мне произошли величайшие и почти невероятные изменения. Раньше я была кокетливой, самолюбивой и бездушной девчонкой, но торжественные и серьезные занятия, увлекшие меня поначалу, и новые, сменившие их, пробудили меня от духовной пустоты к полнокровной духовной жизни. Я начисто забыла о былых планах, ибо в первое же мгновение поняла, что Мартин Фрейзер далек от меня и холоден, словно Полярная звезда. Я стала для него всего лишь старательной и ненасытной до знаний ученицей, а он мне — только суровым и требовательным учителем, вызывавшим лишь самое глубокое почтение. Каждый раз, когда я переступала порог его тихого дома, вся суетность и легкомысленность моей натуры слетали с души, точно ненужная шелуха, и я входила в старинный особняк, как в храм, преисполнившись простоты и смирения.

Так пролетело счастливое лето, подкралась осень, и за все восемь месяцев, на протяжении которых я постоянно посещала Фрейзеров, я ни словом, ни взглядом, ни тоном ни разу не солгала им.

Мы с Люси Фрейзер уже давно предвкушали лунное затмение, которое должно было произойти в начале октября. Вечером долгожданного дня, едва пали сумерки, я в одиночестве вышла из дому, размышляя о предстоящей радости наблюдения, как вдруг, приближаясь к „Остролистам“, повстречала одного из тех молодых людей, с которыми некогда флиртовала.

— Добрый вечер, Стелла! — воскликнул он фамильярно. — Давненько тебя не видел. А ты, должно быть, охотишься на новую дичь, но не слишком ли высоко метишь на сей раз? Что ж, тебе опять повезло: если с Мартином Фрейзером вдруг ничего не выйдет, то у тебя всегда в запасе есть Джордж Йорк. Он как раз вернулся из Австралии с недурным состояньицем и сгорает от желания напомнить тебе кое-какие из тех нежностей, которыми вы обменивались до его отъезда. Вчера после обеда в „Короне“ он показывал нам твой локон.

Я выслушала эту речь с внешним спокойствием, однако меня глодало сознание собственного падения, и, поспешив укрыться в своем святилище, я отыскала маленькую Люси Фрейзер.

— Сегодня я поступила дурно, — сообщила она. — Солгала. Наверное, следует рассказать это вам, чтобы не считали меня совсем хорошей, но только мне все равно хочется, чтобы вы любили меня как прежде. Я солгала не на словах, а делом.

Опершись головкой о тоненькие руки, Люси прикрыла глаза, молча погрузившись в себя, потом продолжила, на мгновение подняв взгляд и покраснев, точно взрослая девушка:

— Дядя говорит, что женщины, наверное, не такие правдивые, как мужчины.

Они не могут ничего сделать силой, вот и добиваются своего изворотливостью, живут нечестно, обманывают сами себя, порой даже обманывают просто ради забавы. Он прочел как-то одно стихотворение. Пока я его не очень-то понимаю, но пойму когда-нибудь потом:

…С собою будь честна,

И неизбежно, как за ночью день,

Мужчинам лгать уже не сможешь ты.

Я стояла перед девочкой, смущенная и безгласная, слушая ее с пылающими щеками.

— Дедушка показал мне стих из Библии, который мне неясен. Слушайте: „И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы; добрый перед Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею“.

Я спрятала лицо в ладонях, хотя никто на меня не смотрел: Люси Фрейзер прикрыла глаза трепещущими веками. И так я стояла, презирая и осуждая сама себя, пока на плечо мне не легла чья-то рука и голос Мартина Фрейзера не произнес:

— Затмение, Стелла!

Я вздрогнула: впервые он назвал меня по имени, — но в следующий миг оказалось, что Люси Фрейзер не сопровождает нас на террасу, и душа моя окончательно пришла в смятение. И когда Мартин Фрейзер склонился ко мне проверить, правильно ли наведен телескоп, я отшатнулась от него.

— Что это значит, Стелла? — воскликнул он, увидев, что я разразилась слезами. — Можно мне поговорить с вами, пока есть еще время, пока вы не покинули нас? Привязалось ли ваше сердце к нам столь же сильно, как наши сердца привязались к вам? Столь сильно, что мы не смеем и думать, каким пустым станет наш дом, когда вы уйдете из него? До встречи с вами мы не жили, не ведали, что такое жизнь. Вы — наша жизнь и наше исцеление. Я наблюдал за вами так, как прежде не изучал ни одну женщину, и не нашел в вас ни единого изъяна, о, моя жемчужина, бесценное мое сокровище, звезда моя. Доселе женщина и обман были связаны для меня неразрывно, но ваше невинное сердце — обитель самой истины. Я знаю, что в вашей прелестной головке до сих пор не мелькало подобной мысли, и потому горячность моя вас пугает, но скажите откровенно: могли бы вы полюбить меня?

Он заключил меня в объятия, голова моя покоилась на его груди, и я слышала его бешено бьющееся сердце. Исчезла, растаяла былая суровость и отстраненность: Мартин предлагал мне немеркнущее богатство любви, не растраченной на мимолетные увлечения. Успех мой был полным. С какой радостью я осталась бы в его объятиях до тех пор, пока мое молчание не стало бы красноречивее любых слов! Но в памяти моей возникло лицо Барбары, а в ушах еще звенели слова Люси Фрейзер. Черная тень, вгрызавшаяся в самое сердце луны, казалось, остановила свой ход. Бездонное небо смотрело на нас глазами торжественных звезд. Шорох листвы затих, и душистый осенний ветерок на миг улегся; облако неподкупных свидетельств эхом вторило крику моей пробудившейся совести. Опечаленная, раздавленная стыдом, я отстранилась от Мартина и сказала:

— Мартин Фрейзер, ваши слова заставляют меня открыть вам правду. Я — самая лживая из всех женщин, каких вам доводилось встречать. Я пришла сюда с одной-единственной твердой целью: очаровать вас, и доведись вам хоть однажды попасть в круг моих знакомых, вы услышали бы обо мне лишь как о бессердечной и легкомысленной кокетке. Я не смею принести свою ложь к вашему очагу и отравить ваше сердце смертельной горечью. Не говорите же со мной сейчас, наберитесь терпения — я сама напишу вам!

Он хотел удержать меня, но я отшатнулась и, стремглав промчавшись по аллее, покинула свой Эдем, унося в сердце вечный позор. Затмение вошло в полную силу, и, объятая страхом перед темнотой и душевным смятением, вся дрожа и всхлипывая, я остановилась под шелестящими тополями.

Мне хотелось лишь одного: поскорее укрыться в своей комнате, — но по пути я повстречала Барбару.

— Что с тобой стряслось? — спросила она, устремив на меня вопросительный взгляд холодных глаз.

— Ничего, — ответила я. — Просто надоела астрономия. Я больше не пойду в „Остролисты“. Все равно никакого толка.

— А я что говорила, — отозвалась она. — И все же, чтобы довести дело до развязки, пошлю-ка я, пожалуй, мистеру Фрейзеру записку, что мы уезжаем под Рождество. Так значит, ты поняла наконец, что это все пустая трата времени?

— Еще как поняла, — пробормотала я и пошла в свою комнату, чтобы на протяжении долгих мучительных часов этой ночи на собственном горьком опыте познать, что такое отчаяние и безнадежность.

Назавтра я послала Мартину Фрейзеру письмо, где в каждом слове звучала святая истина, кроме того лишь, что, обманывая саму себя и даже в глубинах полнейшего самоуничижения цепляясь за остатки ложной гордости, я сообщила ему, что не люблю и никогда не любила его.

Первым, на чем останавливался мой взгляд каждое безрадостное утро, были высокие тополя, качавшиеся вокруг его дома и без устали махавшие мне ветвями, словно приглашая зайти, а последним, что видела вечером, был ровный свет в окошке его библиотеки, сиявший сквозь деревья, точно звезда, одетая лавровым венцом. Но я знала, что самого его я более никогда не увижу, ибо письмо мое было слишком недвусмысленным, чтобы питать еще какую бы то ни было надежду, а попытаться словно бы невзначай встретить его на прогулке мне помешал бы стыд. Все, что мне оставалось, — это вернуться к прежней жизни, если только моя измученная и алчущая душа могла обрести утешение среди той шелухи, что прежде составляла ее смысл.

Джордж Йорк снова принялся ухаживать за мной, предлагая мне богатство превыше самых честолюбивых наших ожиданий. Это было тяжкое искушение, ведь предо мной простиралась монотонная и постылая жизнь вдвоем с Барбарой и одинокая старость. Так почему я не могла жить, как тысячи женщин, вовсе не таких уж несчастных в браке? Но на память мне пришли строки одной из книг Мартина: „Отнюдь не всегда долг наш состоит в том, чтобы вступить в брак, но он всегда в том, чтобы жить согласно истине и не гнаться за призрачным счастьем ценой чести, не спасаться от безбрачия ложью“, — засим я укрепилась духом, приготовившись не дрогнув встретить унылый и безрадостный удел, и отвергла предложение.

Барбара пришла в совершенную ярость, и жизнь наша сделалась воистину невыносимой, пока она не приняла приглашение провести Рождество у одной из ее сестер, а я тем временем осталась дома со своей старой нянюшкой приглядеть за вывозом мебели. Мне не хотелось покидать наше старое жилище до последней минуты, и я рада была встретить Рождество одна в опустевшем доме, чтобы здесь, в одиночестве, мысленно собрать воедино все связанные с ним воспоминания перед тем, как уехать в неведомые края. И вот рождественским вечером я рассеянно бродила по пустым комнатам — пустым, но не более заброшенным, чем мое сердце, из которого были с корнем вырваны все старые воспоминания и новая, но самая глубокая привязанность, — пока машинально не остановилась перед окном, откуда часто смотрела на „Остролисты“.

День был облачен и пасмурен, густо падал снег, но к вечеру буря миновала и на безлунных небесах ярко засияли звезды. Свежевыпавший снег искрился отблесками небесных огней, и на фоне неба отчетливо выделялась черная громада — дом Мартина Фрейзера. Спальня его вот уже много ночей кряду оставалась темна, но окно старого мистера Фрейзера, расположенное ближе к нашему дому, струило на заснеженную лужайку потоки ослепительного света. Устав от непосильных дневных трудов и изматывающих душу переживаний, я склонилась к окну, припав разгоряченными щеками к морозным стеклам и повторяя про себя все подробности моего знакомства с Фрейзерами. Перед мысленным взором проносились картина за картиной, видение за видением — мечты о счастье, которое могло бы стать моим.

Я стояла перед окном, крепко прижимая к глазам руки, по которым катились слезы, когда в комнату, чтобы закрыть ставни, вошла няня. Заметив меня, она нервно вздрогнула и воскликнула:

— Мне померещилось, будто я увидела твою матушку! Сотни раз видела, как она вот так же стоит у этого самого окошка.

— Сьюзен, а как вышло, что моя мать не вышла замуж за мистера Фрейзера?

— Да как со всеми бывает — не поняли друг друга, даром что любили до безумия. Мистер Фрейзер первый раз женился ради денег, и брак был не из счастливых, так что он сделался изрядно угрюм и нелюдим. Они поссорились, и твоя мать назло ему объявила, что выходит за мистера Греттона, твоего отца! Ну вот! Мистер Фрейзер в одну ночь превратился в глубокого старика и с тех пор, пожалуй, ни разу не покидал дом, так что она больше никогда так его и не видела, хотя он жил совсем рядом. Но я-то частенько подмечала, когда твой отец был где-нибудь на балу, или на скачках, или на вечеринке с друзьями, как она стоит тут, точь-в-точь как ты сейчас, только последний раз на руках у нее была ты — я принесла тебя для поцелуя на сон грядущий. Она склонилась к окну и прошептала тихонько, глядя на небеса: „Бог свидетель, я честно пыталась исполнить свой долг перед мужем и моей крошкой!“

— Нянюшка, — попросила я, — оставь меня одну, не закрывай пока ставни.

Никакому самолюбию и жалости к себе не оставалось более места в моем сердце. Как часто твердила я себе, что нет на земле скорби, подобной моей, но ошибка моей матери была куда страшнее, а испытание — суровее, чем мое. Тяжкий крест, который она сама на себя взвалила, обрек ее на раннюю могилу, но не ушел в землю вслед за ней; этот крест, ставший после ее смерти во много раз тяжелее, покоился теперь на сердце старика, который, без сомнения, долгие часы размышлял о событиях своей ушедшей жизни и более всего об этом, ибо оно было печальнее прочих. Как же хотелось мне еще раз увидеться с ним — увидеть того, кто оплакивал гибель моей матери сильнее и дольше всех! И вот я решила тайком прокрасться через поля, по аллее и, если окно мистера Фрейзера не занавешено (как можно было предположить по струившемуся из него яркому свету), еще раз взглянуть на него в память о моей матери.

На крыльце я помедлила, словно мы обе стояли на пороге какой-то сомнительной авантюры, но с присущим мне упрямством отмела все колебания и устремилась в морозную ночь.

Да, окно было не занавешено — я разглядела это еще у ворот аллеи. Скоро я увижу его, того, кого любила моя мать, увижу, как в безрадостном одиночестве лежит он на кушетке, где провел все эти утомительные годы, пока Люси Фрейзер не подросла настолько, что смогла заменить ему дочь. И тут я вспомнила слухи, что с грустью поведала мне Сьюзен пару часов назад: будто внучка старика умирает, — и с растущей тревогой помчалась дальше.

Наконец я очутилась под окном, но комната эта не была более спальней тяжелобольного: кушетка исчезла из нее, равно как и экран перед камином, зато появилось маленькое креслице Люси Фрейзер. Не осталось там и признаков современного удобства или же роскоши — ни уюта, ни ярких красок, ни пышности: теперь это была просто библиотека и рабочий кабинет погруженного в занятия студента, что забывает о комфорте и пренебрегает им. Однако какой бы она ни была, сердце мое мгновенно узнало в ней родной дом, ибо там сидел Мартин, по своему обыкновению с головой окунувшись в какие-то вычисления и время от времени заглядывая в разложенные повсюду книги.

Возможно ли, что этот самоуглубленный человек совсем недавно еще столь пылко твердил мне о своей любви, а теперь равнодушный и безучастный сидит перед огнем в тепле и уюте, так близко, что я могла бы коснуться его рукой? Я же точно бездомная бродяжка, стою в темноте, на морозе, в полном отчаянии? Неужели эхо моих шагов уже не трепещет на его пороге, а призрак моего лица не встает между ним и его вычислениями? Я утратила право сидеть возле него, читать заметки, сделанные его рукой, и разгонять угрюмость, грозившую овладеть его натурой, и у меня даже не оставалось надежды (а для меня это было бы поистине надеждой и утешением), что какая-нибудь другая женщина, достойнее меня, сможет обрести утраченные мной права.

Тут раздалось слабое позвякиванье колокольчика. Мартин поднялся и покинул комнату. Я гадала, успею ли прокрасться внутрь и взять на память всего лишь один-единственный клочок бумаги, который он небрежно откинул в сторону, но едва трепещущей рукой взялась за ручку стеклянной двери, он вернулся с худенькой фигуркой крошки Люси Фрейзер на руках. Бережно укутав девочку в свободный плащ, он усадил ее в кресло и подкатил поближе к огню. Суровые черты его лица смягчились в нежной улыбке. Страстно желая вновь оказаться рядом с этим благородным сердцем и заставить холод и мрак отступить, я протянула к окну руки, а потом повернулась и побрела было прочь, в мой разоренный дом, унося в памяти это последнее нежное воспоминание, но внезапно в плюще у меня над головой раздался шорох и крохотная птичка, вылетев из гнезда в морозную ночь, ударилась об освещенные стекла окна.

В то же мгновение пес Мартина, и без того уже взбудораженный, потому что он-то давным-давно учуял меня, с лаем вскочил на окошко. И я едва успела спрятаться в кустах, как Мартин отворил дверь и вышел на террасу. Пес с радостным тявканьем помчался по моим следам, и пока его хозяин озирался по сторонам, постаралась забиться в самую глубокую тень. Я знала, что он неизбежно найдет меня: на свежевыпавшем снегу четко были видны отпечатки моих башмаков — и меня захлестнула отчаянная волна стыда и вместе с тем неудержимой радости. Я видела, как Мартин пару раз сбивался со следа, но потом все же вышел на верный путь и, приподняв ветви, под которыми я пряталась, нашел меня. Я сжалась в комочек, и он в недоумении нагнулся ко мне.

— Стелла?

Он подхватил меня на руки, точно заблудившегося ребенка, которому давно следовало вернуться домой, прошел через террасу в библиотеку и усадил в кресло перед пылающим камином. Один легкий поцелуй девочке, чьи устремленные на нас глаза зажглись странным светом, и вот он уже схватил обе мои руки в свои, жадно вглядываясь в лицо. Я встретила этот взгляд не дрогнув — глаза в глаза. Долгим, неустанным взором мы изучали глубины сердец друг друга. Между нами более не было места сомнениям или недоверию, обману и недомолвкам.

Звезда наша поднялась и засияла высоко в небесах, струя немеркнущий свет на грядущие годы. Где-то вдали зазвучал колокольный звон, отдаваясь в наших душах, точно пение свадебных колоколов, и звук этот вывел нас из блаженного забытья.

— Я уже думал, что потерял тебя, — сказал Мартин. — Все ждал, все верил, что придешь, но сегодня вечером мне сообщили, что ты уехала. Люси тоже умирала от желания видеть тебя.

С этими словами он передал мне девочку, и она прижалась ко мне, с усталым вздохом склонив головку на грудь. Минуту спустя мы услышали, как к дому подходят певчие, и Мартин поспешил опустить занавеску, прежде чем они успели выстроиться перед домом и начать гимн о чудесной звезде на востоке.

Когда они окончили песнь и прокричали неизменное: „Веселого Рождества и счастливого Нового года вашему дому!“ — Мартин вышел на крыльцо поговорить с ними, а я спрятала лицо в кудряшках девочки, вознося хвалы Господу, который так изменил меня.

— Но что с ней, Мартин? — в ужасе вскричала я, поднимая голову, когда он вошел обратно.

Печальные веки девочки сомкнулись, маленькие ручки безжизненно повисли. Бесчувственная и бездыханная, лежала она в моих объятиях, точно увядший цветок.

— Это всего лишь обморок, — пояснил Мартин. — Она так ослабела с тех пор, как ты покинула нас, Стелла, и единственная моя надежда на ее выздоровление кроется в твоих неусыпных попечениях.

Всю ночь я просидела, баюкая дитя на груди: малютка очнулась от обморока, более похожего на смерть, и теперь спокойно спала у меня на руках, ибо начала уже черпать жизнь, радость и счастье из моего сердца. Стояла глубокая тишина, и спокойствие окутало нас благословенным оазисом, прерванное лишь появлением моей нянюшки, которую Мартин нашел в состоянии полнейшей тревоги и паники.

Занялось утро счастливого Рождества. Я попросила няню причесать меня так, как причесывала мать. И когда мистер Фрейзер, несколько часов проговорив со Сьюзен, принял меня как родную дочь: с величайшей нежностью и радостью, но чаще называл меня Марией, а не Стеллой, — я радовалась, что смогла напомнить ему ее. А вечером, когда я сидела в кругу близких мне людей, на меня напала вдруг такая дрожь и так начали душить слезы, что унять их могли только самые нежные заботы моей новой семьи. Потом я пела им старинные песни, вся прелесть которых заключается лишь в незатейливых мелодиях, мистер Фрейзер легко и свободно говорил о днях минувших и о том времени, которому лишь суждено еще прийти, и глаза Люси почти смеялись.

Потом Мартин отвел меня домой по тропе, где столько раз я ходила одна, не испытывая ни малейшего страха, но теперь полнота счастья сделала меня робкой, и при каждом необычном шорохе я все ближе прижималась к нему с блаженным чувством, что меня есть кому защитить.

И вот солнечным весенним днем с ликующей Люси и торжествующей победоносной Барбарой в роли подружек невесты я робко и радостно приняла счастливый жребий стать женой Мартина Фрейзера. И с тех пор, всегда памятуя о пустоголовой глупости моего девичества, неизменно старалась стать лучше и исполнять свой долг с еще большими любовью, благодарностью и самозабвением. Но Мартин еще долго притворялся, будто не верит, что той ночью я прокралась в их усадьбу, дабы бросить последний взгляд не на него, а на его отца: я ведь не знала, что спальня мистера Фрейзера стала теперь библиотекой его сына».

Призрак двойной комнаты

Подошла очередь нового призрака из моего списка. Я записал комнаты в том порядке, в каком их вытягивали при жеребьевке, и этого-то порядка мы теперь и придерживались. Засим я воззвал к призраку двойной комнаты, заклиная его явиться как можно быстрее, потому что все мы заметили, как взволнована жена Джона Хершела, и оттого, точно по молчаливому уговору, избегали смотреть друг на друга. Альфред Старлинг с никогда не изменявшим ему чувством такта поспешил откликнуться на мой зов и объявил, что двойную комнату посещал дух лихорадки.

— Что еще за дух лихорадки? — спросили все со смехом. — На что он похож?

— На что похож? — переспросил Альфред. — Да на лихорадку.

— А на что похожа лихорадка? — поинтересовался кто-то.

— А вы не знаете? — удивился Альфред. — Что ж, попытаюсь вам объяснить.

Мы оба — Тилли (этим нежным уменьшительным именем я назову мою обожаемую Матильду) и ваш покорный слуга — единодушно считали, что дольше ждать было бы не только нецелесообразно, но и полностью противно нашему долгу перед обществом. Лично я мог бы привести сотню аргументов против гибельных последствий затяжных помолвок, а Тилли начала уже цитировать стихи самого что ни на есть зловещего склада, но наши родители и опекуны придерживались совершенно иного мнения. Мой дядя Бонсор хотел, чтобы мы дождались, пока акции «Карлион-у-Черта-на-Куличках» или еще чего-то там, в которых я был кровным образом заинтересован, начнут подниматься (вот уже много лет, как они только и делали, что падали и падали). Родители Тилли считали ее совсем еще девочкой, а меня мальчишкой, хотя мы были не какими-то там юнцами, а самой пылкой и верной парой юных влюбленных, что только существовала на земле со времен Абеляра и Элоизы или Флорио и Бьянкафиоре[4]. Но поскольку, на наше счастье, наши родители и опекуны были сделаны не из кремня или романцемента, нам не пришлось внести еще одну пару в исторический перечень несчастных влюбленных. Дядя Бонсор и мистер и миссис Стэндфаст (родители моей Тилли) наконец сжалились. Достижению желаемого эффекта немало способствовало написанное мной сочинение на восьми листах самого большого формата, направленное против безбрачия, с коего я снял три копии в подарок нашим жестокосердным родичам. Еще больше успеха возымели Тиллины угрозы отравиться. Однако решающую роль сыграло то, что мы с Тилли объединили усилия и сообщили родителям и опекунам, что, ежели они не согласятся с нашими видами на будущее, мы все равно убежим и поженимся при первой же возможности. Помимо родительской воли ничто не препятствовало нашему браку. Мы были молоды, здоровы, и оба имели кучу денег, просто уйму денег — так мы тогда считали. Что же до нашей внешности — то Тилли была воплощенная прелесть, а о моих усиках в высших слоях дуврского общества еще никто не отзывался дурно. Итак, дело уладилось, и было решено, что 27 декабря, 185… (какого-то) года, утром «дня подарков», Альфред Старлинг, джентльмен, соединится священными узами брака с Матильдой, единственной дщерью капитана Роклейна Стэндфаста, Снаргестон, Дувр.

Я остался сиротой в самом нежном возрасте, и опекуном моего скромного имущества (включая акции «Карлиона-у-Черта-на-Куличках» или еще чего-то там), равно как и личным моим опекуном, стал мой дядя Бонсор. Он послал меня в Мерчант-Тейлорз[5], а еще через пару лет в колледж в Бонне, на Рейне. Впоследствии — полагаю, дабы уберечь меня от греха, — он заплатил кругленькую сумму за мое зачисление в бухгалтерию фирмы господ Баума, Бромма и Бумписса, немецких купцов, под чьим крылышком я всласть побездельничал в соответствующем департаменте, к немалой зависти моих собратьев, клерков на жалованье. Дядя Бонсор же обитал по большей части в Дувре, где наживал огромные капиталы по правительственным контрактам, суть которых, по всей видимости, состояла в том, чтобы сперва делать дыры в известняке, а потом их засыпать. Дядя был, пожалуй, одним из самых уважаемых людей в Европе, и его хорошо знали в лондонском Сити под прозвищем Ответственный Бонсор. Он принадлежал к разряду достойных доверия людей, про которых обычно говорят, что у них денег куры не клюют. Зимой и летом он носил жилет, оттенок которого колебался от солнечно-желтого до тускло-коричневого, и который выглядел столь неоспоримо респектабельным, что, я уверен, предъяви дядя его в любом банке на Ломбард-стрит, клерки немедленно обменяли бы вещь на любое количество ассигнаций или же чистого золота. Окопавшись за этим сногсшибательным одеянием точно в крепости, дядя Бонсор палил в вас из пушек своей добропорядочности. Жилет выносил резолюции, смягчал гнев возмущенных вкладчиков, придавал стабильность шатким предприятиям и вносил немалые пожертвования на нужды пострадавших от засухи кафров и неимущих туземцев с острова Фиджи. Словом, это был солидный жилет, а дядя Бонсор был солидным дельцом, числился во множестве компаний, но всякий раз, как учредитель или патрон приходили к нему с планом, мой ответственный дядюшка немедля проводил краткое совещание со своим жилетом и через пять минут либо выпроваживал клиента из своей бухгалтерии, либо подписывался на тысячу фунтов.

Было условлено, что я приеду в Дувр вечером в канун праздника, остановлюсь у дяди, а на Рождество мы вместе пообедаем у капитана Стэндфаста. «День подарков» решено было посвятить примерке шляпок (со стороны моей возлюбленной) и подписыванию и подтверждению актов, соглашений, договоров и прочих документов, связанных с законностью и финансами (с моей стороны, а также со стороны моего дяди и будущего тестя), а 27-го мы должны были пожениться.

Конечно же, по такому случаю мои отношения с господами Баумом, Броммом и Бумписсом были приведены к приятному для обеих сторон завершению. Я задал клеркам грандиозное пиршество в гостинице на Ньюгейт-стрит и имел удовольствие в довольно поздний час и по меньшей мере двадцать восемь раз кряду выслушать единодушное заявление (пожалуй, слегка неразборчивое из-за сопровождавшей его икоты), что я «веселый славный парень, об этом знают все». Кроме того, мне пришлось отложить отбытие в Дувр аж на восьмичасовой почтовый экспресс в вечер перед Рождеством ради прощального обеда в четыре часа в чертогах мистера Макса Бумписса, младшего партнера в фирме, в чьи обязанности входило давать званые обеды. Обед, правда, оказался весьма основательным и очень веселым. Оставив джентльменов за вином, я еле-еле успел плюхнуться в кеб и нагнать поезд на Лондон-Бридж[6].

Сами знаете, как быстро летит время в поездке, если перед отправлением плотно пообедали. Меня словно передали в Дувр телеграммой — эти странноватые восемьдесят миль буквально промелькнули. Однако теперь повествование подошло к тому месту, где долг обязывает меня уведомить вас о моем ужасном злосчастье. Еще в юности, маленьким мальчиком в приготовительной школе близ Ашфорда, я испытал на себе прикосновение зловещей заразы Кентских болот. Не могу судить, как долго эта лихорадка таилась в моем организме и благодаря какому случаю проснулась вновь, но к тому времени, как поезд добрался до Дувра, я находился уже в когтях злобной малярии.

Это была отвратительная, неуемная, постоянная дрожь, лихоманка, адская трясучка, жестокая свистопляска, сопровождаемая — скажу без обмана — жаром и лихорадкой, ибо в висках у меня стучало, а голова словно раскалывалась от резкого и оглушительного шума. Кровь так и кипела в жилах, бросаясь то в голову, то в ноги, а несчастное, истомленное недугом тело беспомощно покачивалось из стороны в сторону. Я вышел на платформу, но пошатнулся, и мне показалось, будто первый же носильщик, за чью руку ухватился в жажде обрести равновесие, служил лишь передатчиком той свирепой дрожи, что владела мной. Я всегда был весьма умеренным молодым человеком и отнюдь не переусердствовал в поглощении редкостного старого рейнвейна, коим гостеприимно потчевал нас младший партнер, и посему, несмотря на чертовский шум в голове, не утратил способности связно думать и говорить, хотя зубы мои стучали, а язык заплетался в мучительных судорогах. Никогда раньше я почему-то не замечал, какое, оказывается, жестокосердное племя эти железнодорожные носильщики, но один из них, рослый парень в бархатной куртке, помогая мне забраться в коляску, ухмыльнулся самым нахальным образом, а напарник его, низенький толстячок с косыми глазками, оттопырил щеку языком и, к великой моей отраде, навалив на меня груду одеял и пледов, велел кучеру ехать к Морской площади, где обитал мой дядя. (До этого я успел уже поведать всему вокзалу о своей малярии.)

— Ну и нагрузился же он, — воскликнул нам вслед рослый парень.

От души надеюсь, он имел в виду лишь то, что в коляску загрузили весь мой багаж.

Дорога до дяди заняла пять кошмарных минут. Скрученный очередным припадком, я не в силах был двинуть ни единым мускулом и лишь безвольно болтался из стороны в сторону, стукаясь головой о стенки кеба с такой силой, что просто диву даюсь, как это ухитрился не вышибить оконное стекло. Шум в ушах не унимался. Наконец коляска остановилась, и, кое-как вывалившись на мостовую, я неверной рукой нашарил дверной молоток и выбил на двери такую раскатистую и замысловатую дробь, предварительно разбросав по мостовой причитающуюся извозчику мелочь в тщетной попытке вложить ее ему в руку, что Джейкс, дядин камердинер, отворивший мне дверь, уставился на меня в немом изумлении.

— Мне очень плохо, Джейкс, — пролепетал я, вваливаясь в прихожую. — Опять эта чертова малярия.

— Да, сэр, — ответил Джейкс, в свою очередь, сдерживая что-то подозрительно похожее на ухмылку. — Такое уж время года. Быть может, вам лучше отправиться в постель, сэр?

Но стояли Святки, дом был залит светом, и я прекрасно знал, что моя Тилли и все семейство Стэндфаст находятся сейчас наверху в обществе моего дядюшки и его неподражаемого жилета. И как бы сильно болен я ни был, но все ж сгорал от нетерпения увидеть мою драгоценную.

— Нет, Джейкс, — возразил я. — Вот соберусь с силами и поднимусь наверх. Лучше принеси-ка мне в столовую капельку коньяка и кипятка. Это пойдет мне на пользу, и, быть может, приступ наконец прекратится.

И как вы думаете, каков был ответ этого вышколенного домочадца?

— Не стоит, сэр, — имел он наглость сказать. — Все ж таки Рождество, сэр. Сейчас многие этим страдают. Идите-ка спать, сэр. Подумайте, что будет с вашей бедной головой завтра утром.

— Милейший, — начал было я, все еще трясясь от озноба, как вдруг увидел, что на лестнице показался дядя Бонсор во главе небольшой группки дам и джентльменов.

Дрожь мешала мне разглядеть их хорошенько, но я все же заметил, что среди них виднелись и золотые кудряшки моей обожаемой Тилли. Однако сейчас на личике ее читались испуг и смятение.

— Альфред, — сурово провозгласил дядя из глубин жилета, — стыдитесь. Немедленно отправляйтесь в постель, сэр!

— Дядя! — возопил я в отчаянной попытке стоять ровно. — Неужели вы думаете, что я…

Тут я попытался было подняться по ступеням, но ноги мои зацепились то ли за складку ковра, то ли за удерживавшие ковер медные полосы, и, не успев договорить, я кубарем скатился вниз. Но даже лежа на полу безгласной, дрожавшей от лихорадки стократ сильнее, чем прежде, грудой, я услышал распоряжение дяди, чтобы меня унесли. Джейкс на пару с долговязым лакеем оттащили мое трепещущее тело в спальню.

Ночь была короткой и мучительной, точно в бреду, меня трясло, хотя постель казалась пылающим адом. Утром дядя передал мне, что вся моя болезнь — сплошная ерунда и что меня ждут к завтраку.

Я спустился вниз, настроенный самым решительным образом, но с дрожью во всем теле и держась за перила. О, унижения этого гнусного рождественского дня! Меня встретили шутками и советами выпить крепкого чая с чуточкой коньяка, но после завтрака дядя пожал мне руку, сказав, что, в конце концов, такое случается только раз в год, а «мальчишки всегда мальчишки». Все кругом желали мне счастливого Рождества, а я только и мог, что, заикаясь, бормотать ответные пожелания. Сразу же после завтрака я отправился прогуляться по пирсу, но едва не свалился в море, а на столбы натыкался столь часто, что какой-то моряк в желтой зюйдвестке отвел меня домой, выклянчив пять шиллингов, дабы выпить за мое здоровье. Затем мне предстояло еще более тяжкое испытание — визит на виллу Снаргестон, чтобы сопровождать мою Тилли и все ее семейство в церковь. К великому моему облегчению, хоть я и дрожал от макушки до пят, никто не обращал на мое печальное состояние никакого внимания. Я начал уже надеяться, что приступ пройдет и все обойдется, но надежды мои не оправдались — приступ не только не улегся, но и скорее возрос и стал еще ужаснее. Моя дорогая девочка погладила меня по голове и выразила надежду, что теперь я стану хорошим мальчиком, но когда я срывающимся голосом сослался на малярию, лишь засмеялась в ответ. Мы направились в церковь, и там лихорадка очень скоро вновь ввергла меня в немилость. Сперва я вызвал чудовищный скандал, налетев на старуху нищенку и едва не сбив с ног сторожа; потом скинул с кафедры расписание церковных служб и несколько сборников псалмов; затем выбил подушечку для коленопреклонения из-под самых ног моей будущей тещи; вслед за этим отдавил — ей-ей, нечаянно — пальцы Мэри Ситон, прехорошенькой кузины моей Тилли, отчего она вскрикнула, а моя возлюбленная взглянула на меня отнюдь не ласково, и, наконец, в виде достойного завершения, в припадке необычайно свирепой дрожи распахнул церковную дверь настежь и вновь налетел на скамью, с которой мне весьма суровым тоном и ссылаясь при этом на церковного старосту, велели либо угомониться, либо покинуть церковь. Поняв, что бороться с недугом мне не под силу, я и в самом деле покинул храм, но даже стремглав выбегая из-под величественных сводов, явственно видел, как священник мерно колышется перед алтарем, за ним качается туда-сюда причетник, мемориальные доски так и ерзают на стенах, а орган в галерее подпрыгивает то позади приютских мальчиков, то позади приютских девочек.

Виной тому не было головокружение, хотя при таких обстоятельствах, пожалуй, впору бы пойти кругом и самой крепкой голове. Нет, это была малярия в чистом виде, причем самого худшего сорта — меня сотрясала жестокая дрожь, а от жара в ушах бешено стучала кровь.

За обедом — страдания мои так и не прекратились, хотя никто не замечал их — я, образно выражаясь, снова сплоховал. Сперва, провожая к столу миссис Ван Планк из Сандвича — дядя Бонсор эскортировал мою Тилли, — я умудрился запутаться в гроздьях стекляруса, коими эта богатая, но тучная дама была обвешана с головы до ног, и мы вместе рухнули ниц, причем с самыми плачевными последствиями. Громоздкая туша миссис Ван Планк тяжко придавила к полу беспрестанно трясущегося меня, а когда нам наконец помогли подняться, она была весьма недовольна, и умаслить ее было совершенно невозможно. Она не присоединилась к нам за обедом, а приказала подать свой экипаж и вернулась в Сандвич. Едва карета с громыханием откатила от дома, капитан Стэндфаст, в прошлом подвизавшийся в военном флоте, посмотрел на меня с таким свирепым видом, точно желал, чтобы меня немедля отвели на нижнюю палубу и всыпали шесть дюжин плетей, и сказал:

— Вместе с ней уезжает бриллиантовый браслет бедняжки Тилли. Старая карга теперь ни за что не подарит его ей. Я сам видел коробку на сиденье кареты.

И я был тому виной! Ужели я не мог справиться со злосчастной малярией?

За столом же я выступил еще хуже, а именно: пролил две полные ложки жирного черепахового супа на новую скатерть из камчатного полотна; опрокинул на голубое муаровое платье Мэри Ситон бокал мадеры; в судорожном припадке трясучки едва не проткнул серебряной вилкой лейтенанта Ламба из пятьдесят четвертого полка, расквартированного в Хайте, и, наконец, в маниакальной попытке разрезать индейку запустил всей тушкой этой рождественской птицы, обвешанной гирляндами сосисок, прямиком в ответственный жилет дяди Бонсора.

Мир каким-то образом был восстановлен — не знаю уж как, — но полчаса спустя все мы уже пребывали в самом приятном расположении духа и за непринужденной беседой перешли к десерту. Употребляя слово «все», я, разумеется, исключаю из этого числа себя, несчастного. Что же до меня, то я по-прежнему не мог совладать с дрожью. Должно быть, кто-то провозгласил тост за мое здоровье. Встав для ответной речи, я трепещущим локтем заехал моему поздравителю в левый глаз, при этом потерял равновесие и, жаждя его обрести, выплеснул полный бокал кларета в расшитую батистовую грудь все того же многострадального лейтенанта Ламба и в полном отчаянии вцепился обеими руками в край стола и скатерти. Теперь-то я понимаю, как все произошло: предательское полированное дерево выскользнуло у меня из рук, я невзначай зацепился ногой за ножку стола — и тут сам стол, хрустальные графины и весь десерт со страшным треском взлетели в воздух. Нос лейтенанта Ламба изрядно пострадал от пары массивных серебряных щипцов для орехов, а чело дядюшки Бонсора на классический манер увенчалось живописными гроздьями орехов и винограда.

Унылое декабрьское солнце следующим утром поднялось, дабы осветить арену окончательной катастрофы. Насколько я могу собрать воедино разрозненные воспоминания о той ужасной поре, мои вчерашние выходки против светских приличий были в очередной раз прощены и преданы забвению не из снисхождения к моей болезни (в которую друзья мои и родственники все так же упорно не верили), а из того рассуждения, что такое, мол, «бывает только раз в году». Все утро по вилле Снаргестон шныряли адвокаты, в дело было пущено несметное количество чернильниц, красной тесьмы, синих печатей, гербовой бумаги и пергамента, а дядя Бонсор выглядел еще ответственнее, чем обычно. Наконец доверенные лица, усиленно перешептываясь между собой, принесли и мне на подпись какую-то бумагу. Я пытался протестовать, утверждая, что вижу перед собой лишь большое белое пятно, приплясывающее на фоне зеленой скатерти, и бумага, точно непоседливый краб, так и ерзает по столу как ненормальная, но делать было нечего. Собравшись с духом, я сосредоточился на невыполнимой задаче подписать документ, закусил губу, стиснул левую руку в кулак, попытался твердо водрузить шаткую голову на вялой шее, поджал пальцы в ботинках и задержал дыхание, но моя ли была в том вина, что, когда я сжал-таки ручку и попытался начертать свое имя, злосчастное перо само собой принялось плясать, и скакать, и прыгать, и дергаться, и зарываться носом в бумагу? В отчаянии я схватился за чернильницу, чтобы поднести ее поближе к перу, но тут же расплескал все ее черное содержимое одной ужасной, отвратительной и гнусной кляксой, залив весь важный документ. Закончил же я свои преступления тем, что вылил остаток чернил на священный жилет дяди Бонсора и всадил перо прямо под третье ребро капитана Стэндфаста.

— Довольно! — вскричал мой тесть, хватая меня за воротник. — Покиньте этот дом, злодей!

Но я вырвался из его хватки и вбежал в гостиную, зная, что там ждет меня моя Тилли с подружками невесты.

— Тилли… Обожаемая моя Матильда! — вскричал я.

— Мне не требуется дальнейших объяснений, сэр! — неумолимо отрезала моя возлюбленная. — Я видела и слышала уже более чем достаточно. Альфред Старлинг, знайте же, что я скорее выйду замуж за последнего нищего, чем стану невестой пьяницы и распутника! Убирайтесь, сэр: скорбите, если посмеете, стыдитесь, если способны еще стыдиться. Отныне мы чужие друг другу. О раб своих пороков, прощайте навсегда!

И она выбежала из комнаты, а я услышал, как горько плачет ее нежное сердечко в будуаре по соседству.

Итак, я был с позором изгнан навсегда с виллы Снаргестон, а дядя Бонсор каждой ниточкой своего жилета отрекся от меня и лишил наследства. Я добрался до станции, забился на сиденье в первом же поезде, и отчаянно трясся всю дорогу до города. Сумерки того страшного «дня подарков» застали меня слоняющимся без дела близ трущоб Сохо.

От Сохо-сквера — кажется, от западной его стороны — ответвляется грязный закопченный переулок, Бетманс-билдинг. Я стоял (по-прежнему меня била дрож) на углу этого сомнительного места, когда меня вдруг толкнул некий джентльмен, который на семь восьмых выглядел военным, а на одну восьмую — штатским.

Это был маленький вертлявый стройный моложавый старикашка с желтым лицом и седыми волосами, усами и бакенбардами. Надо сказать, в те времена усы были неотъемлемым признаком кавалерии. Одет он был в синий мундир, выцветший по швам добела, а на груди на обтрепанной ленте болталась серебряная медаль. Военную шляпу старикашки венчал пучок разноцветных лент, под мышкой он сжимал бамбуковую трость, а на каждом рукаве у него было по золотой — впрочем, изрядно потускневшей — нашивке; алый воротник щеголял вышивкой с изображением золотого льва; на плечах странный незнакомец носил крошечные золоченые эполеты, более всего напоминавшие две вставные позолоченные челюсти в витрине дантиста.

— Как поживаете, милейший? — сердечно осведомился военизированный джентльмен.

Я ответил ему, что несчастнее меня не сыщешь на всем белом свете, на что военизированный джентльмен, похлопав меня по плечу и назвав своим храбрым товарищем, предложил мне в честь Рождества распить с ним пинту подогретого пива с пряностями и горячего джина.

— А вы, смотрю я, перекатиполе, — отметил мой новый знакомец. — Я и сам такой. Вам не случалось иметь брата-близнеца по имени Сиф, а?

— Нет, — уныло возразил я.

— Вы с ним как две капли воды, — продолжал военизированный джентльмен тем временем, взяв меня под руку и увлекая, всего трясущегося и дрожащего, к грязной таверне, над дверью которой висели две размалеванные картонки в рамках, под стеклом, изрядно засиженные мухами, с изображением офицера в небесно-голубом мундире, излишне, пожалуй, разукрашенном серебром, и бомбардира с непомерно гигантским шомполом, который он собирался засунуть в пушку.

Все в целом сопровождалось объявлением, что молодые смекалистые парни куда как требуются в рядах пехоты, кавалерии, а также артиллерии при славной Ост-Индской компании и призывающим всех помянутых смекалистых молодых парней обращаться прямиком к старшине Чатни, которого всегда можно сыскать в баре «Бравого горца» или же в конторе на Бетманс-билдинг.

— Последний раз я видел его, — без умолку трещал желтолицый седоусый джентльмен, буквально заталкивая меня в бар, пригвождая дрожащего и беспомощного к стойке и заказывая пинту наилучшего пива, — когда он оставил службу у нас и заделался фельдмаршалом короля Ода. Сколько раз я сам видел, как он, бывало, едет на белом слоне, в треуголке и бриллиантовых эполетах, а вокруг бегут двадцать пять черномазых, отгоняя от него мух и поднося ему содовую. А уж какое бренди пил он с этой самой содовой! А все благодаря чему? Тому, что мы с ним совершенно случайно встретились вот на этом самом месте.

Бесполезно было бы затягивать долее описание беседы с этим военизированным джентльменом; довольно будет сказать, что не прошло и часа, как я принял роковой шиллинг и завербовался на службу в славную Ост-Индскую компанию. А ведь я не был нищим — у меня имелась собственность, к которой мой дядя Бонсор не имел ровным счетом никакого касательства, и уж тем более не совершал никакого преступления, но так страдал от тоски и одиночества, что взял и завербовался. Удивительно другое, когда я предстал сперва перед магистратом, чтобы меня аттестовали, а потом перед хирургом, чтобы доказал мою пригодность к строевой службе, малярия, казалось, полностью покинула меня. Я твердо стоял как на свидетельском месте, так и перед врачом, лишь жестоко страдая при мысли, в каком ложном свете было истолковано мое поведение купцами в Дувре.

Но едва я достиг военного лагеря в Брентвуде, как малярия вернулась ко мне с удвоенной силой. Сперва, удостоверившись, что у меня неплохой музыкальный слух, меня начали учить на горниста, но я не мог удержать в руке инструмент и, более того, повыбивал горны из рук всех соседей. За эту провинность меня перевели в роту самых отстающих новобранцев, где от сержантов постоянно доставалось тростью, но я так и не сумел продвинуться дальше самых начальных упражнений в гусином шаге и даже тогда двигался совершенно не в ногу со всей ротой. Лагерный хирург не удостоил мою лихорадку ни малейшим вниманием, и ротный старшина перед строем обозвал меня хитрым и нерадивым симулянтом. Среди сотоварищей, безжалостно презиравших меня, я получил прозвище Дрожун-Трясун. Но что самое странное, в мою бедную, больную и вконец расшатанную головушку ни разу не закралась даже тень мысли, чтобы откупиться от службы.

Ума не приложу, как начальство все же решилось послать в длительное морское плавание такое жалкое, трясущееся и никчемное существо, но все же отправило: на военном судне, в обществе еще семи-восьми сотен рекрутов. Однако на Востоке моя военная карьера пришла к быстрому и бесславному завершению. Немедля по прибытии в Бомбей батальон европейского полка, к коему я был приписан, был послан в верховья реки Сатлех, где разгорелось восстание сикхов. Это была кампания Аливала и Сабраона, но вот и все, что увидел я своими глазами из славной эпохи, воспетой в наших военных анналах. Из презрительного снисхождения к моему нервному расстройству меня зачислили в караул при обозах, и вот как-то ночью, примерно на десятые сутки марша, на протяжении которых я непрестанно трясся как осиновый листок, на наш арьергард было совершено нападение с целью грабежа. Нападала-то, стыдно сказать, лишь жалкая кучка гнусных проходимцев и воров, и не было ничего легче, чем загнать этих жалких злодеев к черту на кулички. Я же всегда — и в детстве, и в юности — отличался храбростью и объявляю во всеуслышание, что при подобных обстоятельствах ни в коем случае не обратился бы в бегство, но злосчастный недуг решил иначе. Я выронил из рук мушкет, стряхнул с головы кивер, а со спины заплечный мешок, и непослушные ноги, ковыляя и подкашиваясь, потащили меня куда глаза глядят — как казалось мне тогда, через много миль пустыни. Потом много велось разговоров о том, чтобы расстрелять меня или подвергнуть публичной порке, но такого рода наказания не были приняты в тех войсках. Меня послали в гнусное место заключения — военную тюрьму, где держали на рисе и воде, а после отконвоировали в Бомбей, судили военно-полевым судом, вынесли самый суровый приговор и публично исключили из полка за трусость. Да, с меня, сына благородных родителей, владетеля немалой собственности, прилюдно сорвали мундир и под звуки «марша негодяев»[7] с превеликим позором уволили со службы в рядах войск славной Ост-Индской компании.

Уж и не припомню, как именно я вновь добрался до Англии: то ли мне предоставили место на корабле бесплатно, то ли заплатил за билет, то ли отработал проезд, — помню только, что корабль, на котором я плыл, потерпел крушение близ Кейп-Кода и скоро пошел ко дну. Опасности не было ни малейшей — кругом так и кишели всякие корабли, большие и малые, и все до единой души были спасены, — но я так страшно и беспрестанно трясся, когда шлюпки покидали судно, что вся команда хором закричала, стоило мне лишь сунуться на борт, и мне не позволили войти в лодку вместе со всеми, а отволокли на берег, разрешив держаться за корму.

Я сел на следующий корабль, на котором не делал ровным счетом ничего, только трясся всю дорогу от Кейп-Кода до Плимута, и так наконец достиг Англии. Там я написал несметное количество писем все моим друзьям и родственникам, и милой Тилли, и дяде Бонсору, но единственный ответ, что я получил, это несколько сухих строчек от адвоката моего дядюшки, в коих меня уведомляли, что неразборчивые мои каракули достигли персоны, которой были адресованы, но что более никакого общения между нами не будет и быть не может. Тут наконец я вошел во владение своей собственностью до последнего пенни, но, сдается мне, в самом скором времени умудрился всю ее растрясти в кости или в багатель[8], в кегли или в бильярд. Помню также, что не сумел нанести ни единого удара по шару в последней из перечисленных игр без того, чтобы не стукнуть моего соперника кием в грудь, опрокинув при этом метку, расколотив шаром окно, разбив выстроенные в порядке шары и разодрав зеленую ткань стола, за что и уплатил владельцу заведения совершенно немыслимое количество гиней.

Помнится, как-то днем я отправился в ювелирную лавку на Регент-стрит покупать ключ для часов — серебряных, поскольку золотые с репетицией успел уже где-то протрясти все тем же необъяснимым образом. Стояла зима, и я надел теплое пальто с широкими рукавами. Пока продавец подбирал ключ к моим часам, меня вдруг охватил необычайно свирепый приступ малярии, и, к ужасу моему и смущению, в попытке ухватиться за прилавок, чтобы не упасть, я опрокинул поднос с бриллиантовыми кольцами. Некоторые упали на пол, остальные же — о горе мне, о мой позор! — завалились прямехонько в рукава моего пальто. Я так трясся, что словно бриллиантовые кольца летели, будто бы нарочно, в мои рукава, карманы и даже ботинки. Поддавшись какому-то безотчетному порыву, я бросился бежать, но у самой двери был схвачен и доставлен весь трясущийся в полицейский участок, который, замечу кстати, тоже ходил ходуном. Надо сказать, в этот момент как раз случилось небольшое землетрясение, так что вместе со мной трясло добрую половину Лондона.

Я предстал перед магистратом и, не прекращая трястись, был приговорен к предварительному заключению. После того как я продрожал некоторое время в побеленной камере, меня, трясущегося, отвели в Центральный уголовный суд и поместили, все так же трясущегося, на скамью подсудимых по обвинению в попытке воровства частной собственности на сумму пятнадцать сотен фунтов. Все улики говорили против меня. Адвокат мой пытался сослаться на что-то вроде клептомании, но тщетно. Дядя Бонсор, срочно вызванный из Дувра, дал серьезные показания против меня, обрисовав самыми черными красками. Меня признали виновным — да, меня, невиннейшего и несчастнейшего из всех живущих на земле, признали виновным — и приговорили к семи годам ссылки! Ужасная сцена эта и сейчас ярко стоит перед моими глазами. Решительно все в суде яростно трясли головами: дядя Бонсор, судья, все до единого зрители на галерке — а я, вцепившись одной рукой в прутья, ограждавшие скамью подсудимых, дрожал, точно десять тысяч миллионов самых натуральных осиновых листьев. Голова моя раскалывалась, мозг так и кипел, и тут… я проснулся.

Я лежал в самой неудобной позе в вагоне первого класса поезда, следующего к Дувру; весь вагон ходил ходуном; масло в светильниках плескалось так, что едва не переливалось через край, а трости и зонтики дружно подпрыгивали в сетках над головами пассажиров. Поезд летел на всех парах, и мой кошмарный сон объяснялся всего навсего свирепой качкой и подпрыгиванием вагона. Тогда, сев и с невероятным облегчением протерев глаза (но в то же время судорожно хватаясь за что попало рядом — так сильно трясло поезд), я принялся вспоминать все, что снилось мне раньше или что я вообще слышал о подобных снах, привидевшихся, когда вокруг плещет море или что-нибудь сильно стучит в дверь. Размышлял я и о давно известной взаимосвязи между необычными звуками и загадочном ходом наших мыслей в глубинах подсознания. И тут до меня дошло, что в один из отрезков моего болезненного бреда, а именно когда меня аттестовали в рекруты, я нисколечко не дрожал и не трясся. Не трудно было увязать эту временную свободу от малярии с двумя-тремя минутами, что поезд простоял в Танбридж-Уэлсе. Но, благодарение небесам, все это было лишь сном!

— Этак недолго и сотрясение мозга заработать! — воскликнула сидевшая напротив меня дородная пожилая леди, намекая на толчки поезда, когда за окном появился кондуктор с криком «Ду-уувр!».

— Да, мэм, трясло куда как больше обычного, — согласился он. — Должно быть, мы не раз едва не сходили с рельс. Ну да ладно, завтра к утру все крепления как следует проверят. Добрый вечер, сэр. — Это уже относилось ко мне: я хорошо знал этого кондуктора. — Веселого Рождества вам и счастливого Нового года! Должно быть, вам надобен кеб к вилле Снаргестон? Эй, извозчик!

Да, мне и впрямь нужен был кеб, и в нем я и поехал. Я расплатился с кебменом совершенно свободно, не уронив ни монетки, а когда вошел в вестибюль, мистер Джейкс тут же предложил принести мне в столовую чего-нибудь горячительного. На улице ведь, сказал он, смертельный холод. Я присоединился к веселому обществу и был встречен распростертыми объятиями моей Тилли и распахнутым жилетом дядюшки Бонсора, а потом принял участие в веселых играх и забавах, какие водятся на Святки. Мы все обедали вместе на Рождество, причем я преловко управлялся с супом и умело разрезал индейку, а назавтра, в «день подарков», удостоился от дядюшкиного адвоката похвал за дивный почерк, который продемонстрировал подписью на необходимом документе. И 27 декабря 1846 года я женился на моей обожаемой Тилли, и собирался счастливо прожить всю оставшуюся жизнь, как вдруг… я снова проснулся — на сей раз по-настоящему, в своей кровати в доме с привидениями — и обнаружил, что меня просто-напросто слишком порастрясло в поезде по дороге сюда, и что не было ни свадьбы, ни Тилли, ни Мэри Ситон, ни миссис Ван Планк — никого, кроме меня и призрака малярии да двух внутренних окон в двойной комнате, которые дребезжали, точно призраки двух часовых, желавших таким призрачным образом способствовать моей безвременной кончине и нести надо мной призрачный караул.

Призрак комнаты с картинами

Белинда, со свойственным ей скромным спокойствием, тотчас же откликнулась за нового призванного духа и тихим, отчетливым голосом начала:

Погасли свечи; я вошла в покой,

Томима непонятною тоской.

Там тени трепетали на стене,

Все ближе, ближе крадучись ко мне.

Сгущалась тьма, и лишь камина свет

Один старинный озарял портрет,

Монахини. Не знаю, что виной:

Мой детский страх иль полумрак ночной, —

Но был портрет тот полон тайных сил —

Такие Рембрандт рисовать любил.

Скорбь мировая тенью пролегла

Вокруг ее склоненного чела,

Прозрачны были кисти тонких рук,

Сливался с темнотой ее клобук.

Мерцали угли, и в ночной тиши

Вдруг поднялась из недр моей души

Навеянная сменою теней

Старинная легенда прошлых дней.

О, юг! О, неземная колыбель,

Откуда вышел первый менестрель!

О, виноградный край, что в мир принес

Романтику — дитя волшебных грез.

Я там была. Чудесным летним днем

Сияло солнце золотым огнем,

Был сонный воздух зноем напоен,

Безоблачен и ясен небосклон.

И лишь негромко шелестел прибой,

Играла рябь на глади голубой,

И волны в упоенье тихих нег

Ласкали средиземный жаркий брег.

Все было тихо; вдруг церковный звон

Рассеял полуденный мирный сон.

Дробясь в холмах, затих протяжный звук

В спокойствии, объявшем все вокруг.

Невдалеке, отчетливо видна,

Белела монастырская стена,

И спутник мой, что жизнь провел свою

В том полном песен и легенд краю,

Знал все долины и леса окрест,

Знал каждое преданье этих мест,

Поведал мне в тот безмятежный час

Старинный и причудливый рассказ.

Сей монастырь стоит здесь с давних пор

В лощине тихой меж холмов и гор.

Боярышник, как верный часовой,

Благочестивых дев хранит покой,

И с давних пор сей колокольный глас

Селянам возвещал молитвы час.

Здесь рыцарь, прежде чем уйти в поход,

Ночь у церковных проводил ворот,

Сюда сходился в праздник местный люд,

Свои дела отдать на Божий суд,

И каждый знал, что здесь всегда найдет

Он утешенье от земных невзгод.

Усталый путник, бредший средь холмов,

Там обретал приют, и стол, и кров.

Монахинь осеняла благодать —

Чудесное искусство исцелять,

Всегда хранить им завещал устав

Запас целебных снадобий и трав.

Но кто своей красой пленяла взор

Превыше всех послушниц и сестер?

Чей шаг был легок, песня так звонка,

А веки — точно крылья мотылька?

Кто та, чья жизнь недолгая была

Доселе лишена невзгод и зла

(Хотя всегда, сочувствия полна,

Чужой внимала горести она),

Чье сердце билось, верою горя?

Сестра Анжела, дочь монастыря.

Не ведая родителей своих,

Она росла среди сестер святых

И, из ребенка в деву обратясь,

Невестою Христовой нареклась.

Она следила, чтоб пред алтарем

Лампада пламенела день за днем,

И вышивкой проворная рука

Расцвечивала тонкие шелка.

Но среди всех занятий было ей

Одно других отрадней и милей —

Сбирать цветы, чтоб возлагать у ног

Пречистой Девы красочный венок.

В краю том благодатном круглый год

Земля цветами дивными цветет —

Анжеле нравилось, чтоб всяк цветок

Украсил церковь в отведенный срок.

Там летом сотни роз, за рядом ряд,

Своим цветеньем радовали взгляд,

Пред алтарем без счета было их —

Пурпурных, алых, белых, золотых, —

Но таял роз померкший ореол,

И лилия вступала на престол.

(Анжеле, правда, мнилось, что святой

Марии люб боярышник простой.)

Окончив труд свой, устремляла ввысь

Она глаза, и к небесам неслись

Ее молитвы — дивны и чисты,

Как эти непорочные цветы.

Она молилась. Тихо таял день,

Неслышно сестры, как за тенью тень,

Сходились в церковь, чтобы перед сном

Пропеть во славу Господа псалом.

Анжелин голос выше всех звенел —

«Ave, Maria» хор церковный пел.

Увы, недолог мирных дней рассказ:

Сменяется грозой затишья час.

Огонь войны тот дивный край обжег,

И потянулся поселян поток

К монастырю, чтобы в его стенах

Излить слезами пережитый страх.

И как-то ночью у церковных врат

Предстал из сечи вышедший отряд,

И командир, смиренен, но суров,

Вручил своих израненных бойцов

Заботам перепуганных сестер,

Что выбежали в панике во двор.

Но жалость все ж превозмогла испуг,

Нашлась работа для умелых рук

Любой из них. Кто старше и мудрей

— Тем поручалось дело посложней,

С которым прочим справиться невмочь.

Анжела, все душой стремясь помочь,

Покамест так неопытна была,

Что тяжких ран лечить и не могла,

Засим и был ей под опеку дан

Младой боец с легчайшею из ран.

И день за днем без отдыха она

Сидела с ним. Стояла тишина,

Лишь слышался страдальца тихий стон

Иль голос девушки. Но вот очнулся он,

Открыл глаза, вздохнул — и с неких пор

Пошел меж ними тихий разговор.

Чтоб от страданий юношу отвлечь,

Сестра Анжела заводила речь

О тех святых, кто смертию снискать

Сумел на небе Божью благодать.

Казалось, хитрость возымела толк,

И вскоре ропот жалобный умолк.

Тогда, успехом воодушевясь,

Она ему расписывать взялась

Убранство церкви в Пасху и хорал,

Что под немыми сводами звучал.

Как в Рождество украшен был алтарь:

Сошлись к пещере и пастух, и царь,

Все в белых ризах, старцев череда,

И в вышине сияет им звезда.

И как Мадонну славили, и как

В тот день природа всем явила знак,

Что Божью Деву благодарно чтит:

Когда, покинув с пеньем скромный скит

И ввысь хоругви к небесам воздев,

Процессия вошла под свод дерев,

Цветы и лепестки со всех ветвей,

Ковром дорогу вдруг устлали ей.

А рыцарь слушал девушку, но вот

Он описал Анжеле в свой черед

Турниры, поединки и балы,

И дамам расточал он похвалы.

Сперва она не верила. Ужель

Мог мир, что был неведом ей досель,

Быть так прекрасен? И ужель таят

Погибель сны, прельщающие взгляд?

Она перекрестилась, но опять

Была готова трепетно внимать

Словам, что воспевали вновь и вновь

Чудесный мир, где властвует любовь.

Расправь крыла, о, ангел, поспеши

Спасти покой доверчивой души!

Увы! Шли дни. В молитвах и трудах

Монахини не знали о силках,

Что их голубку жаждут уловить

И с истинной дороги совратить,

Ведь, скромного достоинства полна,

Казалась той же, что всегда, она.

Все той же? Нет! Увы, с недавних пор

Она не к Богу обращала взор.

И как-то ночью монастырь уснул,

Ворота отворились… Кто скользнул

Все дальше, прочь по ласковой траве,

В сиянье лунном? Быстрых тени две

Мелькнули и пропали без следа,

Лишь тихо билась о песок вода,

О чем-то ветер средь холмов вздыхал,

И ветками боярышник качал.

Ах, надо ль говорить, как краток сон?

Хоть сладок, но недолговечен он.

Ах, надо ль говорить, что годы слез

Собой сменяют час блаженных грез?

Богатство, роскошь, коим равных нет, —

Но все мрачнее тень, что застит свет…

Средь суеты и шума праздных дней

Раскаяния голос все слышней!

Анжела вдруг очнулась ото сна,

С глаз ослепленных спала пелена,

Ей довелось познать в чужом краю,

На что она сгубила жизнь свою.

Тот призрак, что манил и вмиг исчез,

Земную тьму, на кою свет небес

Она сменяла! Но увы, теперь

Кто бы открыл перед беглянкой дверь?

Так годы шли; ту, чья стезя — порок,

И в селах не пускали на порог,

Адамы, вздрогнув, отвращали взгляд,

Страшась запачкать душу и наряд.

Но вот однажды, сердце подчинив,

Проснулась в ней тоска, святой порыв

Еще хоть раз увидеть те места,

Где красоту венчала чистота,

Пройти знакомой тропкой наяву,

Под мирным кровом преклонить главу,

Обитель детства только раз узреть,

Взглянуть на милый дом — и умереть!

Измучена, раскаянья полна,

Неведомою силою она

Влеклась вперед: все дальше, все скорей, —

Просила подаянье у дверей,

Изнемогая, в холод и в жару,

Брела, но вот однажды поутру,

Едва поля позолотил восход,

Блеснула синева безбрежных вод.

Средь пенного боярышника скрыт,

Белел, как прежде, безмятежный скит.

Но вспомнят ли беглянку? Нет, о нет!

В лице погас неизъяснимый свет

Младой души, познавшей благодать;

Послушницу Анжелу не узнать!

Она — к порогу. Колокольный гул

Пронзил ей сердце и к земле пригнул.

И та, в ком слез давно иссяк родник,

Рыданий не сдержала в этот миг.

Ужели смерть? Волной нахлынул страх,

Дыхание застыло на устах…

Припав к решетке кованых ворот,

Она молиться принялась. Но вот

Донесся звук шагов издалека,

Заслонку отодвинула рука.

Сочувствия и жалости полна,

Привратница взглянула из окна

И обратилась к нищенке. «Открой, —

Взмолилась та, — о, сжалься, успокой

Отчаянье измученной души!

Впусти меня, дай умереть в тиши!»

Утешив гостью, за ключом сестра

Ушла и скрылась в глубине двора.

Та, глядя вслед, приподнялась с земли:

Неясный звук шагов затих вдали…

Но что за глас нарушил тишину,

Затронув в сердце тайную струну?

Она всмотрелась: перед ней возник

Из мглы небытия знакомый лик —

Она сама! Отроковица? Нет,

Не дева, преступившая обет,

Но схимница — мудра, кротка, нежна:

Такой с годами стала бы она!

Анжела не сводила взгляда: вдруг

Оделись в золото и лес, и луг.

Фигура, ослепительно светла,

Сменила схимницу: вокруг чела

Лучился нимб, а милосердный лик

Сиял приветно. Не сдержавши крик,

Анжела руки к ней простерла: «Дочь

К тебе взывает и молит помочь, —

Заступница скорбящих, светоч дня, О, Богородица, спаси меня!»

И слышит: «Горечь прошлого забудь.

Вернись домой, дитя: окончен путь!

Про твой побег не ведают друзья:

Сестру Анжелу заменила я —

Молилась, пела, шла сбирать цветы, —

Чтобы теперь смогла вернуться ты!

Хоть все добры здесь, милости людской

Пределы есть: но выше — Всеблагой!

Прощение людей — благая весть,

Но в ней оттенок снисхожденья есть,

Так сколь же сладостней прощает тот,

Кто этот дар к твоим ногам кладет,

Моля принять. Не люди — только Бог

В прощенье дарит славу — не упрек!»

Пришла привратница — но без следа

Исчезла нищенка. Зачем, куда?

Напрасно проискали там и тут

Бродяжку, вымолившую приют:

Одна Анжела вышла из лесов

В убранстве белоснежных лепестков.

С тех самых пор не проходило дня,

Чтобы, свою медлительность кляня,

Привратница молитвы не прочла

За душу нищенки, прося от зла

Заблудшую сестру хранить в пути,

И завершала: «Бог ее прости!»

«Аминь!» — Анжела откликалась в лад

Со скорбным сердцем. Видел всякий взгляд,

Что с неких пор вокруг ее чела

Печаль, едва заметная, легла.

Минули годы. Пробил скорбный час:

Монахини, не осушая глаз,

Сошлись молиться к смертному одру,

Где рок настиг Анжелу, их сестру.

Но вот румянец щеки озарил,

И, приподнявшись, из последних сил

Она заговорила. Все вокруг

Вдруг замерло. Ни вздох, ни слабый звук

Не слышался, и даже пламя свеч

Застыло. В тишине священной речь

Лилась про годы суетных обид,

Рассказ про грех и бегство, скорбь и стыд.

«Воздайте Богу за меня хвалу!» —

Она вздохнула, и, пронзая мглу,

Печальный и торжественный псалом

Вознесся ввысь — и замер. И потом

Узрели все, что Божья благодать

На ней свою оставила печать.

И сестры тело предали земле

С венком боярышника на челе.

Таков конец легенды. В ней — урок

Господней милости: и кто бы смог

Постичь всю глубину того, что днесь

На миг открылось перед нами здесь?

Не каждый ли в житейской суете

Чтит память о возвышенной мечте,

Что встарь казалась явью? Идеал

Нам шумом белых крыл себя являл,

Он близок был — лишь руку протяни!

На пустяки растрачивая дни,

Мы в грезах разуверились давно,

Но наше место нам сохранено.

В ночи не гаснет ни одна звезда,

Преобразиться нам дано всегда.

Добро, пусть в помыслах, есть жизнь и свет,

Жизнь в Господе, а значит — смерти нет.

Зло по своей природе — прах и тлен,

Мы всякий миг вольны расторгнуть плен.

А грезы, канувшие в мглу времен,

Есть истинная жизнь, а эта — сон[9].

Призрак буфетной

Мистер Бивер, будучи «выкликнут» (как выразился его друг и союзник, Джек Гувернер), с величайшей готовностью выбрался из своего воображаемого гамака и приступил прямо к делу, заявил:

— Кто-кто, а Нат Бивер никогда не отлынивал от вахты.

Джек многозначительно посмотрел на меня и скосил взгляд, полный восхищенного одобрения и похвалы, на мистера Бивера. Я заметил, что, пребывая в рассеянном состоянии духа — вообще время от времени это с ним случалось, — Джек обвил рукой талию моей сестры. Вероятно, сей душевный недуг происходил от старинной потребности иметь под рукой что-то, за что можно ухватиться.

Вот какие откровения поведал нам мистер Бивер.

— Рассказ мой не займет много времени, и я прошу позволения начать с прошлой ночи, с того самого момента, как мы все расстались, чтобы разойтись по спальням.

Все члены нашей славной компании вчера вечером поступили крайне разумно и традиционно — каждый прихватил с собой по свече и зажег ее, прежде чем подниматься по лестнице. Хотелось бы мне знать, заметил ли кто-нибудь, что я даже не прикоснулся к своему подсвечнику, не зажег огня и отправился в постель в доме с привидениями так же, как отправляюсь везде, где бы мне ни довелось проводить ночь, то бишь в темноте. Впрочем, не думаю, чтобы хоть кто-то обратил на это внимание.

Ну что, любопытное начало? Но еще любопытнее (а вдобавок и чистая правда), что один только вид свечей в руках у остальных членов нашей славной компании поверг меня в дрожь и превратил прошлую ночь в ночь кошмаров, а отнюдь не обычных сладких снов. Дело, собственно говоря, в том — смейтесь, леди и джентльмены, смейтесь, коли хотите! — что призрак, который преследовал меня прошлой ночью, как преследовал вот уже много ночей на протяжении долгих лет и будет преследовать до тех пор, покуда сам я не стану всего лишь бесплотным духом, — это не больше и не меньше, чем обычный подсвечник.

Да, обычный подсвечник с обычной свечой, любой подсвечник с любой свечой (вообразите себе что угодно по своему усмотрению) — вот что преследует меня. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это было чем-нибудь более приятным или хотя бы изящным, более принятым в обществе: ну, скажем, прекрасная дама, или золотой прииск, ну, на худой конец, хоть серебряный, или там винный погреб и карета шестерней, или еще что-нибудь в том же роде, — но уж что есть, то есть, а значит, мне остается лишь смириться и постараться преподнести вам рассказ в лучшем виде. Буду премного благодарен, если и вы отнесетесь к этому так же.

Сам я далек от науки, однако ж имею смелость полагать, что в любом случае, когда кого-то что-то навязчиво преследует, причиной тому страх, который человек испытал когда-то. Во всяком случае, моя одержимость подсвечником и свечой началась именно с того, что я испугался подсвечника и свечи, причем, леди и джентльмены, испуг этот стоил мне доброй половины жизни, а на какое-то время и рассудка. Не очень-то приятно признаваться вам в этом, особенно до того, как вы ознакомились со всеми подробностями, но, вероятно, вы с охотой поверите мне на слово, что я отнюдь не отпетый трус, хотя бы потому, что сейчас-то мне хватает храбрости поведать вам об этой истории, которая выставляет меня отнюдь не в самом выгодном свете.

Ну вот вам и подробности, насколько я могу связно их изложить.

С самого детства, еще когда ростом был не выше вот этой моей трости, я определился в юнги и даром времени не терял, так что к двадцати пяти годам дослужился уже до помощника капитана.

Дело было году этак в тысяча восемьсот восемнадцатом, а может, и в девятнадцатом, точно уж и не припомню, но, словом, мне как раз стукнуло эти пресловутые двадцать пять лет. Вы уж извините, но память моя слабовата по части всяких дат, имен, чисел, мест и всякого такого. Впрочем, за достоверность тех событий, кои я сейчас вам изложу, можете не бояться: они врезались в мою память так прочно, что и сейчас стоят у меня перед глазами, — но вот то, что было перед тем, словно подернуто туманом, но еще большим туманом подернуто то, что было после (боюсь, туману этому уже не суждено развеяться, покуда я жив).

Итак, в восемнадцатом году (а может, и в девятнадцатом), когда в нашей части света царил мир — и, скажете вы, воцарился он отнюдь не слишком рано, — происходили, однако, войны, разрозненные и скоропалительные, на том старинном месте сражений, что нам, морякам, известно как «испанские колонии». Власть испанцев в Южной Америке была свергнута в результате вооруженного восстания. Образовалось новое правительство. Между новым и старым правительствами происходили кровопролитные стычки, но по большей части победителем оказывалось новое, под руководством генерала Боливара, провозглашенного руководством освободителем.

Те англичане и ирландцы, которым нечем было заняться на родине и которые имели склонность к агрессии, присоединялись к генералу в качестве волонтеров, а иные из наших купцов сочли достойным предприятием поставку через океан стороне-победительнице припасов.

Конечно, в этом заключался немалый риск, но одна удачная спекуляция с лихвой покрывала убытки по двум провалившимся. А именно таковы истинные принципы торговли по всему свету, где бы я с ней ни сталкивался.

В числе англичан, замешанных в сию испано-американскую распрю, довелось побывать отчасти и мне, вашему покорному слуге.

Я служил тогда помощником капитана на бриге, принадлежавшем некой фирме в Сити, которая вела торговлю по большей части во всевозможных скверных закоулках земного шара, максимально удаленных от дома, и которая в тот год, о котором я веду речь, зафрахтовала бриг с грузом пороха для генерала Боливара и его волонтеров. Когда мы отплывали, никто на корабле ровным счетом ничего не знал о полученных нами инструкциях, кроме капитана, а ему они, сдается мне, вовсе не нравились. Не могу сказать вам доподлинно, сколько бочек с порохом было на борту и как много его содержалось в каждой бочке, знаю лишь, что иного груза у нас не было. Бриг наш назывался «Благие намерения» — вы, пожалуй, скажете, что это не очень-то удачное название для судна, груженного порохом и посланного на помощь революции. И, что касается конкретно моего путешествия, так оно и вышло. Я, леди и джентльмены, хотел пошутить, и мне, право, очень жаль, что вы не смеетесь.

«Благие намерения» — самое поганое старое корыто из всех кораблей, на которых я только выходил в море: в каком отношении ни взгляни, хуже не придумаешь. Водоизмещением судно было не то двести тридцать, не то двести восемьдесят тонн, я что-то запамятовал, а команда составляла всего восемь человек — и вполовину недостаточно, чтобы управляться с таким бригом. Тем не менее жалованье нам выдавали честно и сполна, а потому пришлось примириться с риском потонуть посреди моря, а в данном конкретном случае еще и с риском взлететь на воздух вместе со всем грузом. Учитывая характер этого самого груза, мы были обременены всякими новыми правилами, которые нам пришлись отнюдь не по вкусу и касались таких вещей, как курение трубок и зажигание ламп. Как оно обычно и бывает, сам капитан, отдавший эти распоряжения, нисколько их не придерживался. Никому из нас не позволялось спускаться в трюм с горящей свечой — никому, кроме капитана, и уж он-то сколько угодно просматривал у себя в каюте карты или просто сидел при свете. Свет этот исходил от самой обычной кухонной свечи из тех, что продаются по восемь-десять за фунт, а стояла она в старой оловянной плошке, с которой давно уже пооблез весь лак. Казалось бы, капитану куда более подобало бы обзавестись нормальной лампой или фонарем, так нет: он упорно цеплялся за свой старый подсвечник — именно этот подсвечник, леди и джентльмены, с тех самых пор и прицепился ко мне. Это, с вашего позволения, была тоже шутка, и я премного обязан мисс Белинде вон в том углу за то, что она была так добра, что улыбнулась ей.

Итак (я уже говорил «итак», но это слово здорово помогает перейти к делу), мы поплыли на этой развалюхе и взяли курс сперва к Виргинским островам в Вест-Индии, а завидев их, свернули к Подветренным островам, и держались все к югу и к югу, пока марсовый не закричал с мачты, что видит землю. Это было побережье Южной Америки. Просто удивительно, как мы умудрились проделать далеко не малый путь на таком старом корыте, не потеряв ни паруса, ни реи и не уморив ни одного матроса у насосов. Скажу я вам, не часто удавалось «Благим намерениям» совершить такой рейс.

Меня послали наверх убедиться, что мы действительно видим землю, и я и вправду в этом убедился. Выслушав мой рапорт, капитан отправился к себе в каюту взглянуть на письмо с инструкциями и на карту. Вновь показавшись на палубе, он слегка изменил наш курс на восток — точные показания компаса выветрились у меня из головы, да это и не важно. Помню главное: еще до наступления темноты мы приблизились к земле и легли в дрейф на глубине четырех-пяти фарлонгов, а может, и шести, точно не скажу. Я бдительно следил за дрейфом судна — никто ведь не знал, как именно обстоят дела на побережье. Мы все гадали, отчего капитан не велел бросить якорь, но он сказал — нет, сперва он должен зажечь свет на верхушке фок-мачты и подождать ответного огня на берегу. Ждали мы, ждали, но огня так и не увидели. Стояла тишь, сияли звезды, с берега веял легкий ветерок. Сдается мне, в таком ожидании, потихоньку дрейфуя на запад, мы провели добрый час — и тогда вместо ожидаемого огня на берегу увидели подплывающую к нам лодку, в которой гребли всего двое.

Мы окликнули их. «Друзья!» — отвечали они, выкрикивая название нашего корабля. Их подняли на борт. Один из них оказался ирландцем, а второй — туземным лоцманом цвета крепкого кофе, слегка лепетавшим на ломаном английском. Ирландец вручил капитану записку, а тот, в свою очередь, показал ее мне. Там говорилось, что та часть побережья, где мы находимся, небезопасна для выгрузки нашего карго, поскольку днем раньше здесь были захвачены и расстреляны шпионы врага (сиречь старого правительства).

Засим нам следовало доверить бриг местному лоцману, который имел инструкции провести нас к другой части побережья. Записка была должным образом подписана и заверена, поэтому мы позволили ирландцу уплыть обратно на берег, а лоцману — приступить к исполнению своих законных обязанностей на бриге. Вплоть до самого полудня следующего дня он вел нас все дальше от земли — по-видимому, инструкции его приказывали нам держаться подальше от берега. После полудня же мы снова изменили курс и чуть раньше полуночи снова приблизились к берегу.

В жизни не видел таких гнусных проходимцев, как этот лоцман: тощий трусливый сварливый метис без устали осыпал матросов бранью, да в придачу на таком мерзейшем ломаном английском, что под конец все они готовы были вышвырнуть его за борт.

Капитан, как мог, утихомиривал их, и я тоже, как мог, утихомиривал их — ведь туземец указывал нам путь и приходилось волей-неволей с ним ладить. Тем не менее на закате я, хотя у меня были все причины избегать этого как огня, все же умудрился повздорить с ним. Он собирался спуститься в трюм с трубкой в зубах, а я, разумеется, остановил его, ведь это было против правил. Он попытался было отпихнуть меня, а я возьми да толкни его — совсем не собираясь сбивать с ног, но почему-то сбил. Он молнией вскочил на ноги и выхватил из-за пазухи нож, но я выбил нож у него из рук, съездил мерзавца по гнусной роже и выкинул оружие за борт.

Лоцман кинул на меня злобный взгляд и убрался восвояси. Тогда я не придал этому взгляду особенного значения, но впоследствии мне пришлось еще вспомнить о нем.

Ночью, между одиннадцатью и двенадцатью часами, мы были уже совсем рядом с берегом, как ветер вдруг упал. Следуя указаниям лоцмана, мы бросили якорь. Темно было, хоть глаз выколи, и тихо-претихо, ни малейшего движения воздуха. Капитан с двумя нашими лучшими матросами остался на палубе нести вахту. Моя очередь наставала лишь в четыре утра, но мне не нравилась ни эта глухая ночь, ни сам лоцман, ни положение вещей вообще, так что я тоже устроился вздремнуть на палубе, чтобы в любую минуту быть наготове. Последнее, что я помню, — это как капитан прошептал мне, что ему это все тоже не нравится и что он спустится вниз и еще разок сверится с инструкциями. Это я еще помню, но потом мерное и медленное покачивание брига погрузило меня в беспробудный сон.

Проснулся я, леди и джентльмены, от какой-то возни на полубаке и кляпа во рту. На груди и на ногах у меня сидело по человеку и в считанные четверть минуты я оказался связан по рукам и ногам. Бриг был захвачен испанцами. Они сновали по палубе. Я услышал шесть тяжелых всплесков по воде, один за другим, потом увидел, как капитана, бросившегося вверх из кубрика, пронзили ударом ножа в сердце, и раздался седьмой всплеск. Все, кроме меня, до единой живой души, были вырезаны и брошены в море. Я понятия не имел, почему меня пощадили, но вдруг лоцман с фонарем в руке склонился надо мной, дабы убедиться, что это именно я. На лице его играла дьявольская ухмылка, и он кивнул мне, словно говоря: «Ты толкнул меня и ударил по щеке, а я за это теперь сыграю с тобой в кошки-мышки!»

Я не мог ни двинуться, ни произнести ни звука, но глаза мне не завязали, так что я видел, как испанцы открывают грузовой люк и готовят тали, чтобы поднять карго из трюма на палубу. Еще через четверть часа на воде раздался плеск шхуны или еще какого-то небольшого суденышка. Оно пришвартовалось рядом с нами, и испанцы принялись грузить на него порох. Все, кроме лоцмана, так и надрывались, он же время от времени подходил со своим фонарем и поглядывал на меня, ухмыляясь и кивая все так же дьявольски, как и в первый раз. Теперь я уже достаточно стар, чтобы не стыдиться признавать правду, и скажу начистоту, что вид его повергал меня в небывалый ужас.

Испуг, веревки, кляп и невозможность пошевелить ни рукой, ни ногой окончательно вымотали меня к тому времени, как испанцы завершили работу. На небе как раз занималась заря. Захватчики перегрузили на свое суденышко большую часть нашего груза, но не весь, а теперь спешили убраться восвояси, пока не рассвело. Едва ли надо говорить, что к тому времени я настроился уже на самое худшее. Было более чем очевидно, что лоцман является одним из вражеских лазутчиков, втершихся в доверие нашим консигнаторам.

Он, а скорее, его хозяева узнали о нас довольно, чтобы заподозрить, что за груз мы везем; ночью же мы бросили якорь в том месте, где удобнее всего было напасть на нас, и мы сурово поплатились за недостаток матросов и недостаточную бдительность, явившуюся следствием нехватки людей. Все это было яснее ясного, но что лоцман собирался сделать со мной?

Даю слово мужчины: даже сейчас один только рассказ о том, что он со мной сделал, заставляет плоть мою трепетать от ужаса.

Вскоре все пираты покинули бриг, кроме лоцмана и двух испанских матросов. Оба были мертвецки пьяны — но дьявол-лоцман был совершенно трезв, помяните мои слова, — трезв, как я сейчас. Меня схватили, по-прежнему связанного и с кляпом во рту, и, швырнув в трюм, привязали так, что я мог лишь слегка поворачиваться с боку на бок, и ушли.

Некоторое время я лежал в темноте, сердце колотилось так, что только чудом не выскочило из груди. Минут через пять в трюм спустился лоцман, на сей раз один. В одной руке он держал тот самый распроклятый капитанов подсвечник и плотницкое шило, а в другой — моток длинной, тонкой и отлично промасленной бечевки. Не доходя до меня двух шагов, он поставил подсвечник с новенькой свечкой на пол у стены трюма. Как ни слаб был свет, но все же его хватало, чтобы осветить с дюжину бочонков с порохом, стоявших вокруг. Едва завидев их, я сообразил, что именно замыслил этот злодей, и меня с головы до пят объял смертельный страх, а по лицу градом хлынул холодный пот.

На моих глазах лоцман подошел к одному из бочонков, стоявшему у стены трюма примерно в трех футах от свечи, и шилом просверлил в нем отверстие, откуда тотчас же посыпалась струйка пороха, черного как сам дьявол. Подставив под струйку ладонь, негодяй набрал полную горсть адского порошка и, заткнув отверстие концом промасленной бечевы, принялся втирать порох в веревку, пока каждый волосок ее не почернел, а затем — и это так же истинно, как и то, что я сижу сейчас перед вами, так же истинно, как небо над головой, — протянул свободный конец этого длинного, тонкого и зловещего фитиля к зажженной свече, стоявшей подле моего лица, и, несколько раз обернув его вокруг нее, закрепил фитиль примерно на уровне трети свечи, считая от огонька вниз. После, приблизив лицо к моему лицу, он прошептал мне в самое ухо: «Взлетай на воздух вместе с этим корытом!»

Через миг он был уже наверху, на палубе, и вместе с сообщниками захлопнул люк над моей головой. По узенькой полоске света на дальней стороне крышки я понял, что они плохо ее закрепили. Я слышал, как плеск шхуны по воде становится все тише и тише по мере того, как пираты уводили свое суденышко из мертвенного спокойствия бухты навстречу морским ветрам. Все тише и тише: «плеск, плеск…» — и так на протяжении примерно четверти часа.

Пока эти звуки звенели у меня в ушах, взгляд оставался неотрывно прикованным к свече. Она была зажжена только что и сама по себе горела бы около шести-семи часов, но фитиль обвивал ее на трети от верха, а значит, пламя достигнет его примерно через два часа. Так я и лежал: связанный, прикованный к полу, с кляпом во рту, — в ожидании, когда жизнь моя сгорит вместе со свечой, один посреди океана, обреченный разлететься на атомы и увидеть, как неотвратимый рок этот с каждой секундой приближается все ближе и ближе. Не пройдет и двух часов, и я исчезну: беспомощный, не в силах ничего изменить, и безгласный, не в силах даже позвать на помощь. Просто удивительно, как это я не оставил в дураках пламя, фитиль и порох и не умер от страха задолго до того, как истекли первые полчаса моего пребывания в трюме.

Не могу сказать доподлинно, сколько времени я оставался в сознании после того, как плеск шхуны затих вдали. Я могу проследить все, что делал и о чем думал, вплоть до какой-то определенной точки, но дальше сбиваюсь и теряю память точно так же, как потерял тогда способность мыслить и чувствовать.

Едва люк захлопнулся над моей головой, я (как поступил бы любой на моем месте) стал отчаянно пытаться освободить руки. В той безумной панике, что владела мной, я в два счета умудрился жестоко порезать руки путами, словно ножами, но сами веревки не поддались ни на йоту. Еще меньше было надежды освободить ноги или оторваться от креплений в полу, к которым я был привязан. Кляп (если вы помните о нем) был моим жестоким врагом: я мог свободно дышать лишь через нос, — а это поистине скудный источник воздуха, когда человек напрягает силы так, как напрягал их в тот день я.

Наконец я сдался и затих, пытаясь отдышаться и отчаянным напряженным взглядом глядя на свечу. Пока я смотрел на нее, мне пришло вдруг в голову попробовать задуть свечу сильным выдохом через нос, но пламя было слишком далеко и слишком высоко. Я все пытался, пытался и пытался, а потом снова сдался и снова затих, все так же глядя на свечу, а она смотрела на меня. Плеск шхуны слышался уже совсем слабо, я еле-еле различал его в утренней тишине. «Плеск, плеск!» — все слабее и слабее. «Плеск… плеск…»

До сих пор у меня не было времени толком задуматься, но теперь на душе стало совсем уж скверно. Нагар на свече становился все выше и выше, а просвет между пламенем и фитилем, длина которого равнялась длине моей жизни, все короче и короче. Я высчитал, что жить мне остается меньше полутора часов. Полтора часа! Есть ли шанс, что за это время с берега к бригу подойдет лодка? Я полагал, что, в чьей бы власти ни находилось побережье — в руках нашей стороны или же в руках противника, — все же они должны рано или поздно выслать кого-то к кораблю хотя бы потому, что он чужой в этих краях. Для меня лично вопрос заключался в другом: скоро ли? Судя по тому, что я мог разглядеть в щель над люком, солнце еще не встало. До того как бриг был захвачен, мы считали, что поблизости нет деревень, поскольку ночью не видели никаких огней. И, судя по доносившимся до меня звукам, стоял полный штиль, так что судно наше не могло прибить ветром поближе к берегу. Будь у меня в запасе хотя бы часов шесть, шанс бы еще оставался, считая от восхода до полудня, но за полтора часа, которые к этому времени уже уменьшились до часа с четвертью, или, иными словами, когда все: ранний час, пустынность и безлюдье побережья, мертвое безветрие — играло против меня, мне не оставалось даже призрачного шанса. Осознав это, я снова вступил в схватку — последнюю — со своими путами, но лишь сильнее порезался.

Я снова сдался и бессильно затих, прислушиваясь, раздается ли еще плеск шхуны. Он исчез! Я не слышал ни звука, лишь время от времени на поверхность моря с глухим бульканьем выныривали рыбы да тихонько потрескивали старые рангоуты нашего горе-брига, медленно переваливавшегося с боку на бок по легкой зыби, игравшей на спокойной воде.

Час с четвертью. По мере того как ускользала эта четверть, нагар на фитиле рос с угрожающей быстротой; его крючковатая верхушка утолщилась, стала похожей на шляпку гриба. Она же вот-вот обвалится! А вдруг покачивание брига скинет ее, раскаленную докрасна, за край свечи, прямо на смертоносный фитиль? Если так, то мне осталось жить не час, а всего около десяти минут. Это открытие мгновенно переключило мои мысли на новую проблему, и я принялся гадать, на что похожа смерть от взрыва. Больно ли это? Нет, пожалуй, все произойдет слишком быстро, чтобы ощутить боль. Наверное, я всего-то и почувствую лишь треск где-то внутри меня, а может, и снаружи, а не то, и там и там разом и ничего больше. А скорее всего даже и без треска. Интересно, умру ли я в то самое мгновение, как тело мое разлетится на миллионы крошечных кусочков? Я не мог понять, не мог представить себе, как все произойдет, но не успел и половины всего этого продумать толком, как мимолетное спокойствие моих мыслей покинуло меня и я совсем запутался.

Когда я снова вернулся к прежним раздумьям (или когда они вернулись ко мне — точно не скажу), нагар зловеще нависал над свечой, над огоньком ее вилась струйка дыма, обугленная верхушка была широкой, красной и в любую секунду могла упасть.

Ужас и отчаяние, овладевшие моим существом при этом зрелище, увели меня в новом направлении, на сей раз полезном и правильном хотя бы для бедной моей души. Я попытался молиться про себя, как вы понимаете, поскольку кляп не позволял это делать вслух. Да, я попробовал молиться, но свеча словно сжигала во мне все. Я отчаянно боролся с собой, чтобы отвести взгляд от медленного, убийственного пламени и устремить его через щель в люке на благословенные небеса. Я попробовал раз, попробовал другой — и опять сдался.

Тогда я попробовал закрыть глаза и не открывать — попробовал раз… другой… и, наконец, мне это удалось. «Благослови, Господь, мою старушку мать и сестренку Лиззи. Храни их, Господь, и помилуй меня» — вот и все, что успел я сказать в сердце своем, прежде чем глаза мои, вопреки всем стараниям, снова открылись и ими снова завладело пламя свечи — завладело всем моим существом и мгновенно спалило все остальные мысли.

Я не слышал больше плеска рыб; не слышал покряхтывания рангоутов; не мог даже думать; не ощущал на щеках своих пот предсмертной агонии, а мог лишь смотреть на тяжелый столбик нагара над свечой. Вот он разбух, пошатнулся и полетел вниз: огненно-красный в первый миг падения… черный и безвредный еще до того, как покачивание брига поймало его аккурат в плошку подсвечника.

Меня вдруг разобрал смех. Да! Я смеялся как ненормальный: и все из-за того, что нагар упал удачно, — но из-за кляпа не мог смеяться нормально и лишь скрежетал зубами от хохота. Я буквально трясся от смеха, трясся до тех пор, пока кровь не бросилась мне в голову и не начал задыхаться. Пока у меня еще оставалось довольно здравого смысла, чтобы понять: столь безудержный смех в такую минуту означает, что рассудок мой начинает помрачаться. И у меня оставалось пока довольно здравого смысла, чтобы предпринять еще одну попытку, прежде чем мысли мои, точно обезумевшие скакуны, не вырвались на волю и не умчали меня черт знает куда.

Всего лишь один умиротворяющий взгляд на дневной свет, сочившийся в щель над люком, — вот какова была следующая моя попытка. И вот борьба за то, чтобы оторвать взор от свечи и хотя бы разок взглянуть на свет Божий, стала труднейшей борьбой в моей жизни — и я проиграл. Пламя удерживало мой взгляд столь же надежно, сколь надежно удерживали веревки мои руки. Я не мог отвернуться и, более того, второй раз попытавшись закрыть глаза, не смог даже этого. Нагар снова нарастал. Кусок свечи между пламенем и обмотанным фитилем укоротился до дюйма или даже меньше. Сколько минут жизни означает для меня этот дюйм? Три четверти часа? Полчаса? Пятьдесят минут? Двадцать? Спокойно! Дюйм сальной свечи должен гореть дольше двадцати минут. Дюйм сальной свечи! Душа и тело соединены вместе лишь дюймом свечи! Замечательно! Подумать только, величайший из королей, что когда-либо восседал на своем троне, и тот не может удержать вместе душу и тело, а какой-то дюйм сальной свечи может то, что неподвластно королю! Будет, что рассказать матушке, когда вернусь домой: то-то она удивится. При этой мысли я опять расхохотался — и трясся, и дрожал, и задыхался, пока пламя не впрыгнуло в меня через глазницы и не поглотило, не выжгло, не спалило всего меня, оставив лишь холодный пепел и пустоту внутри. Я затих.

Мама и Лиззи. Не знаю, когда успели они вернуться, но они вернулись и, как мнилось мне, на этот раз вернулись не в мои мысли, но прямо сюда, в трюм брига, живые и реальные.

Да, какие сомнения: это была Лиззи, легкомысленная, как всегда, и к тому же смеялась надо мной. Смеялась! А почему бы и нет? Кто упрекнет Лиззи за то, что она решила, будто ее брат напился и валяется мертвецки пьяный в подвале среди бочонков с пивом? Спокойнее! Вот она уже плачет: вьется кругом и кругом в каком-то яростном тумане, простирает ко мне руки, зовет на помощь… все слабее и слабее, как плеск ялика по воде. Исчезла! Сгорела в яростном мареве. Мареве? Огне? Нет, это не то и не другое. Этот свет исходит от матушки — матушка вяжет, и на концах ее пальцев горят десять огненных точек, а вокруг лица вместо обычных седых буклей висят мотки фитиля. Матушка сидит в своем старом уютном кресле, а со спинки кресла свисают две проворные длинные руки лоцмана, и из них все сыплется и сыплется порох. Нет ни пороха, ни матушки, ни кресла — лишь лицо лоцмана, раскаленное докрасна, точно солнце среди яростного марева, завернувшееся в это марево, бегающее взад и вперед по фитилю в облачке этого марева, вращающееся тысячу раз в минуту в облачке этого марева, непрестанно уменьшающееся до размеров одной едва различимой точки. И эта точка внезапно метнулась мне в голову, а потом — лишь огонь и марево: ни слуха, ни зрения, ни мыслей, ни чувств; бриг, море, я сам, весь мир — все разом исчезло.

О том, что было дальше, я ничего не знаю и ничего не помню до тех самых пор, пока не очнулся в удобной кровати. По бокам сидели два дюжих и проворных молодца навроде меня самого, а в изголовье постели стоял, наблюдая за мной, какой-то джентльмен. Было около семи утра. Мой сон (или то, что казалось мне сном) длился более восьми месяцев. Я находился среди соотечественников на острове Тринидад, молодцы, что сидели у кровати, были санитарами, а джентльмен в изголовье — врачом. Что говорил и что делал на протяжении этих восьми месяцев, я так и не узнал и никогда не узнаю. Я проснулся после долгого-предолгого сна — вот и все, что мне известно.

Лишь через два месяца доктор счел, что мне уже можно услышать ответы на вопросы, которыми я беспрестанно его засыпал.

Как я и предполагал, бриг встал на якорь в довольно безлюдной части побережья, где испанцы могли не опасаться нежданной помехи, пока под покровом ночи будут выполнять свою убийственную работу. Мое спасение пришло не с берега, а с моря. Некий американский корабль, угодивший в штиль неподалеку от материка, на рассвете случайно проплывал мимо брига, и капитан, из-за безветрия располагавший уймой свободного времени, увидев судно, вставшее на якорь там, где не было никаких видимых причин для остановки, послал лодку с матросами во главе со своим помощником посмотреть, что там, и доложить об увиденном. Высадившись со своей командой на палубу и обнаружив, что бриг пуст, помощник капитана заметил вдруг мерцание свечи сквозь щель над люком. Когда же он спустился в трюм, пламя было уже на волосок от фитиля, и если бы ему не хватило ума и присутствия духа предварительно рассечь фитиль пополам, то он и все его матросы взлетели бы на воздух вместе со мной. Фитиль занялся и вспыхнул шипящим красным огнем в тот самый миг, когда тушили свечу, и, если бы он не был отрезан от пороховой бочки, один Бог знает, чем это могло бы закончиться.

О том, что же сталось с испанскими пиратами и лоцманом, я с того самого дня так ничего и не слышал. Что же до брига, то янки отвезли его (и меня) на Тринидад в качестве трофея. Меня же высадили на берег в том самом состоянии, в каком сняли с брига.

Но, пожалуйста, не забывайте, что дело это было очень уже давно и с тех пор я, как имел уже честь вам заявить, благополучно и окончательно исцелился. Благословение Господу, я в порядке, в совершенном порядке, сами видите: просто слегка разволновался, рассказывая эту историю, — немного разволновался, только и всего.

Призрак комнаты мастера Б

Вот и настал мой черед делиться впечатлениями, и, как говорят французы, я «взял слово» и начал:

— Едва обосновавшись в треугольной мансарде, получившей столь своеобразную репутацию, мыслями я естественным образом обратился к мастеру Б. Домыслы мои на его счет были неспокойны и многообразны. Интересно, какое имя скрывается за литерой Б: Бенджамин, Биссекстиль (если он родился в високосный год[10]), Бартоломью или Билл? А может, это и не имя вовсе, а фамилия, как то: Бакстер, Блэк, Браун, Баркер, Буггинс, Бакер или Берд. Или же он был подкидышем и его нарекли просто «Б». Если он был отважным мальчиком и Б обозначало «Бритт», или «Бык». Возможно, он состоял в родстве с той знаменитой дамой, что озарила мои младенческие годы, и в его жилах текла кровь знаменитой Бабушки-сказочницы?

Я буквально измучил себя подобными бесплодными размышлениями, расцветил этой загадочной буквой все вещи и события, связанные с покойным: возможно, он одевался в Бежевое, носил Ботинки (ведь не ходил же, в конце-то концов, Босиком!), был Благонравным мальчиком, читал Библию, отличался в Беге, прославился среди одноклассников как Боксер, а может, приходилось ему в годы Беспечного детства Без устали Бить Бокалы в Богноре, Бангоре, Борнмуте, Брайтоне или Бродстейрсе, точно Бойкая Бита.

Итак, с самого первого мгновения меня преследовала буква Б.

Вскоре я заметил, что мне против ожиданий не снится ни единого сна ни про самого мастера Б, ни про что-либо ему принадлежавшее, зато, едва проснувшись, в любой час ночи, я тотчас принимался думать о нем, теряясь в попытках привязать этот инициал к чему-то такому, что идеально ему бы подходило и на чем бы он прочно заякорился и, наконец, угомонился.

Таким образом я промыкался в комнате мастера Б. шесть ночей кряду, как вдруг начал замечать, что дело нечисто.

Первый признак этого обнаружился ранним утром, когда уже рассвело, но день еще не разгорелся. Я брился перед зеркалом и внезапно, к своему ужасу и недоумению, узрел, что это вовсе не я — мне уже за пятьдесят! — а какой-то мальчуган. Неужели мастер Б.?

Я вздрогнул и обернулся через плечо, но там никого не было. Тогда я снова перевел взгляд в зеркало и отчетливо различил в нем черты и гримаску мальчишки, который бреется не для того, чтобы избавиться от бороды, а для того, чтобы обзавестись ею. Пораженный до чрезвычайности, я несколько раз обошел комнату и вернулся к трюмо, решившись твердой рукой докончить ту самую процедуру, что прервалась столь странным образом. Зажмурившись для пущей храбрости, я глубоко вздохнул, прежде чем открыть глаза, но встретился взглядом с молодым человеком лет двадцати четырех — двадцати пяти. Испуганный этим новым призраком, я опять зажмурился и попытался прийти в себя, но при новой попытке обнаружил в зеркале своего бреющегося отца, к слову сказать давно покойного. Больше того, потом мне явился даже мой дед, которого я вообще никогда в жизни не видел.

Несмотря на то что эти нежданные посещения, разумеется, произвели на меня неизгладимое впечатление, я решился до назначенного срока хранить их в тайне. Вечером того же самого дня я вернулся к себе в комнату, весьма возбужденный множеством любопытнейших мыслей и приготовившись приобрести некий новый опыт по части общения с духами. Не сказать, чтобы приготовления мои оказались безрезультатными, ибо, проснувшись от беспокойного сна около двух часов ночи, я обнаружил, что делю ложе со скелетом мастера Б. Вообразите же себе мои чувства!

Я вскочил с постели, и скелет вскочил вслед за мной. Тут послышался вдруг жалобный голосок:

— Где я? Что со мной случилось?

Пристально вглядевшись в ту сторону, откуда он донесся, я обнаружил призрак мастера Б.

Юный дух был одет несколько старомодно, а скорее, не столько даже одет, сколько упакован в жесткий костюм цвета перца с солью, особенный ужас коему придавали начищенные до блеска пуговицы. Я заметил, что эти пуговицы шли двойным рядом по плечам маленького привидения и, кажется, спускались вниз по спине. На шее у него болтался гофрированный накладной воротничок. Правой рукой (на которой я подметил явственные чернильные пятна) он держался за живот, из чего, да еще из прыщей на лице, я сделал вывод, что передо мной мальчик, который постоянно принимал неумеренные дозы микстур.

— Где я? — патетически вопросил он. — И зачем я рожден был в дни каломели и зачем всю эту каломель дали именно мне?

Я сердечно ответил ему, что, увы, никак не могу пролить свет на этот естественный вопрос.

— Где моя маленькая сестренка, — продолжил призрак, — и моя ангельская женушка, и где тот мальчик, с которым мы вместе ходили в школу?

Я призвал духа успокоиться и перестать печалиться о потере мальчика, с которым он ходил в школу. Я заверил его, что за весь человеческий опыт из таких мальчиков никогда ничего путного не выходило. Я поведал ему, что и сам во взрослой жизни несколько раз обращался к мальчикам, с которыми вместе ходил в школу, но ни один из них не откликнулся на мой дружеский зов. Я выразил скромное свое убеждение, что и этот мальчик не откликнулся бы. Я сказал, что он был мифическим персонажем, обманом и западней. Я вспомнил, как, разыскивая его в последний раз, нашел его за обеденным столом в белом галстуке, с расхожим мнением по любому существующему поводу наготове и с поистине титанической способностью навевать молчаливую скуку. Я поведал, как, в силу нашего с ним совместного пребывания в «Старом Дойлансе», он напросился завтракать со мной (социальный вызов, отвергнуть который решительно невозможно) и как, раздув в себе слабые огоньки былой веры в мальчиков из старого Дойланса, я согласился, но он оказался тем самым наводящим ужас врагом рода человеческого, что преследует сынов Адама своими неопределенными замечаниями о политике и предложениями, чтобы Английский банк под страхом закрытия обязан был бы напечатать и пустить в оборот бог знает сколько тысяч миллионов банкнот достоинством в один шиллинг и шесть пенсов.

Призрак выслушал меня молча, с остановившимся взором.

— Брадобрей! — выпалил он, когда я умолк.

— Брадобрей? — переспросил я, ибо не принадлежу к этой почтенной профессии.

— Осужденный, — продолжил призрак, — брить вечно сменяющихся клиентов — то меня, то юношу, то себя самого, то твоего отца, то твоего деда; осужденный также ложиться каждую ночь в постель и вставать каждое утро вместе со скелетом…

Услышав этот мрачный приговор, я содрогнулся.

— Эй, брадобрей! А ну-ка догони!

Еще до того, как слова эти слетели с его уст, я ощутил вдруг, что на меня наложены чары, заставляющие гнаться за призраком, в тот же миг повиновался им — и покинул комнату мастера Б.

Многие знают, какие долгие и утомительные ночные странствия были в обычае у тех ведьм, которые сознались в этом и которые, вне всякого сомнения, говорили чистую правду — ведь им помогали наводящими вопросами, а палач всегда стоял наготове. Я же торжественно заявляю, что во время моего пребывания в комнате мастера Б. призрак, который в ней являлся, взял меня в странствие почти столь же длинное и безумное, как странствия этих ведьм. Несомненно, в ходе этого странствия я был представлен какому-то крепкому старикану с козлиными рогами и хвостом (нечто среднее между Паном и пожилым старьевщиком), устраивавшему обычные светские приемы, столь же бессмысленные, как в реальной жизни, но не такие чинные. Но видел я и иные вещи, что кажутся мне куда более важными и интересными.

Со всей твердостью заявляю, что говорю одну лишь правду, и не сомневаюсь, что всякий поверит мне. Знайте же, что я преследовал призрак сперва на помеле, а потом на игрушечной лошадке-качалке. Я готов даже клятвенно заверить, что от этого благородного животного пахло краской, особенно когда оно нагрелось от скачки подо мной. После того я гнался за привидением в шестиместном двуконном экипаже — сооружении со своеобразным запахом, с которым современное поколение не знакомо, но который (и я снова готов поклясться в этом) представляет собой сочетание конюшни, паршивой собаки и очень старых кузнечных мехов. (Я апеллирую к предыдущему поколению, призывая его подтвердить или опровергнуть мои слова.) Я преследовал призрака и на безголовом ослике (во всяком случае, на ослике, которого так интересовало состояние его желудка, что он всю дорогу бежал, опустив голову под пузо); на пони, специально рожденном на свет, чтобы лягаться; на ярмарочной карусели; в первом кебе — еще одном давно позабытом средстве передвижения, где, когда пассажир ложился спать, возница регулярно подтыкал ему одеялко.

Чтобы не утомлять вас подробным описанием всех скитаний, пережитых мной в погоне за мастером Б., — скитаний, кои были длиннее и удивительнее приключений Синдбада-морехода, — ограничусь одним только эпизодом, по которому вы можете судить и обо всех прочих.

Надо сказать, что я чудесным образом переменился. Я был собой и в то же время не собой. Я сознавал в себе нечто такое, что оставалось неизменным всю жизнь, в любых ее стадиях и превратностях судьбы, и никогда не изменялось, и все же я был не тем, кто лег спать в комнате мастера Б. Лицо мое стало более гладким, а ноги — совсем коротенькими, и со мной было еще одно такое же существо вроде меня: с гладким личиком и коротенькими ножками. Мы сидели за дверью, и я посвятил его в некий замысел весьма поразительного свойства.

Замысел состоял в том, чтобы завести сераль.

Собеседник мой горячо согласился. У него не было никаких сомнений в благопристойности этого плана, не было их и у меня. Ведь таков был обычай Востока, такова традиция благородного калифа Гаруна аль-Рашида (о, позвольте мне еще раз произнести это запятнавшее себя имя: столько связано с ним блаженных воспоминаний!). Сей весьма достойный обычай в высшей степени заслуживал подражания.

— Да-да! — запрыгал от радости мой собеседник. — Давай заведем сераль!

Мы порешили сохранить наш замысел в тайне от мисс Гриффин, но не оттого, что у нас оставались хоть малейшие сомнения в похвальности восточного уклада, который намеревались ввести, нет, просто хорошо знали мисс Гриффин и знали, что она лишена обычных человеческих симпатий и не способна оценить величие несравненного Гаруна. Итак, облачив наш план в непроницаемую завесу тайны от мисс Гриффин, мы доверили его мисс Буль.

В заведении мисс Гриффин на Хемпстед-Пондс нас было десять: восемь леди и два джентльмена. Мисс Буль, достигшая (насколько я могу судить теперь) зрелого возраста восьми-девяти лет, занимала в обществе главенствующее положение. В тот же день я посвятил ее в суть дела и предложил стать любимой старшей женой.

После недолгой борьбы с робостью, столь естественной и очаровательной у слабого, но прекрасного пола, мисс Буль заявила, что просто восхищена этой идеей, но хочет знать, что в таком случае уготовлено для мисс Пипсон. Мисс Буль, которую связывала с упомянутой леди нежная дружба и безоговорочное доверие до самой гробовой доски, скрепленное клятвой на сборнике псалмов и уроков в двух томах в ящичке с замочком, сказала, что, будучи подругой Пипсон, не может скрыть ни от себя, ни от меня, что той не пристало быть одной из многих. Ну а поскольку у мисс Пипсон были премилые золотые локончики и голубые глазки (что в моем представлении олицетворяло тот женский образ, что зовется Красотой), я мгновенно ответил, что отвел для мисс Пипсон роль прекрасной черкешенки.

— Что это значит? — печально вопросила мисс Буль.

Я объяснил, что ей надлежит быть похищенной купцом, приведенной ко мне под вуалью и проданной в качестве рабыни.

(Недавний мой собеседник уже был низведен на вторую мужскую роль при дворе и занял пост великого визиря. Впоследствии он отвергал такое развитие событий, но после хорошей трепки за волосы сдался и заревел.)

— Ужель мне придется ревновать? — осведомилась мисс Буль, потупив взор.

— О нет, Зобеида, — заверил я, — ты всегда будешь любимой женой. Первое место в моем сердце и на моем троне навечно принадлежит тебе.

Выслушав эти заверения, мисс Буль согласилась передать наше предложение семи своим прекрасным подругам. Мы знали, что всегда можем довериться одной доброй и благородной душе по имени Табби, которая была в доме всего лишь прислугой, чья фигура напоминала палку от метлы, а лицо всегда было в большей или меньшей степени измазано углем. В тот же день после ужина я сунул в руку мисс Буль записочку, где говорилось, что рука самого Провидения пометила щеки Табби углем, уготовив для нее роль Месрура, прославленного предводителя чернокожих стражей гарема.

Не так-то легко оказалось создать чаемое нами общество, ибо трудности бывают в любом деле. Недавний мой товарищ оказался низким негодяем и, после того как потерпел поражение в попытках узурпировать трон, проявил себя человеком без стыда и совести, отказавшись простираться ниц перед калифом и называть повелителем правоверных, заявив, что он, бывший товарищ, так не играет и всячески иначе был груб и дерзок. Это злонамеренное поведение было подавлено общим негодованием объединенного сераля, а мне в награду достались улыбки восьми прекраснейших дочерей земли.

Однако ж улыбки расточать удавалось лишь тогда, когда мисс Гриффин отворачивалась, да и то украдкой, ибо среди последователей пророка бытовала легенда, будто она видит не только глазами, но и через маленький кружок, вплетенный сзади в узор на ее шали. Но каждый день после обеда, на один час, нам удавалось воссоединиться, и тогда любимая жена и остальные жены королевского гарема соперничали за право украшать своим очарованием досуг сиятельного Гаруна, освобождаясь тем самым от придворных обязанностей, каковые в основном носили арифметический характер, ибо повелитель правоверных был слаб по части сложения и вычитания.

При сем неизменно присутствовал и преданный Месрур, предводитель чернокожих стражей гарема (мисс Гриффин всегда призывала к себе этого офицера яростным звонком в один и тот же час), но ни разу не сумел оправдать свою историческую репутацию. Во-первых, вечно притаскивал с собой на заседания дивана метлу, даже когда калиф носил на плечах красную мантию гнева (накидку мисс Пипсон), и, как ему ни втолковывали его обязанности, никогда не мог справиться с ними удовлетворительно. Во-вторых, его излюбленное восклицание: «Ах вы, крошки мои ненаглядные!» — не было ни восточным, ни подобающим сану калифа. В-третьих, сколько ни учили его говорить: «Бисмилла!» — он вечно твердил: «Аллилуйя!» Также этот офицер, что отнюдь не подобало его званию, был не в меру смешлив, широко распахивал рот, проявлял свои чувства самым неуместным образом и как-то раз — дело было при покупке прекрасной черкешенки за пятьсот тысяч кошельков с золотом (это еще дешево!) — обнял разом калифа, любимую жену и саму рабыню. (Позвольте же мне между делом сказать: «Благослови, Господь, Месрура, и пусть к этой благородной груди прильнут когда-нибудь родные дочери и сыновья, скрашивая ее тяжкие дни».)

Мисс Гриффин была просто образцом благопристойности, и я поистине затрудняюсь представить себе, какие чувства обуяли бы ее, узнай она только, выводя нас попарно на прогулку по Хемпстед-роуд, что величественно шествует во главе многоженства и магометанства. Я искренне верю, что та тайная и необузданная радость, что охватывала нас при зрелище ничего не подозревающей мисс Гриффин, и то угрюмое торжество от сознания, что мы владеем убийственной тайной, неведомой мисс Гриффин (ведающей решительно все, что мы учили по книжкам), и были главными родниками, питавшими наш секрет. Секрет этот хранился под покровом непроницаемой тайны, но в один прекрасный день оказался на грани саморазоблачения. Угроза эта и чудесное избавление от нее случились в воскресенье. Мы все десятеро во главе с мисс Гриффин вошли в церковь, куда ходили каждое воскресенье, обеспечивая заведению дополнительную рекламу таким вот немирским способом, — когда священник как раз зачитывал описание Соломона во всей славе его домашнего уклада. При упоминании этого монарха нечистая совесть мгновенно зашептала мне: «И ты, Гарун, и ты!» Вдобавок добрый пастырь чуточку косил, что также действовало на руку совести, ибо создавало впечатление, будто читает он, обращая непосредственно ко мне. Густой румянец, сопровождаемый холодным потом, залил мое лицо. Великий визирь стал более мертв, чем жив, а весь сераль покраснел так, словно закатное солнце Багдада озарило своим сиянием прекрасные личики этих дочерей Востока. В сей зловещий миг мисс Гриффин поднялась и обвела детей ислама свирепым взором. Мне уже чудилось, будто церковь и государство вступили в заговор с мисс Гриффин с целью разоблачить нас и что мы все вот-вот будем облачены в белые простыни и выставлены на позор в центральном проходе, но моральные устои мисс Гриффин оказались столь западными (если можно так назвать их в противовес восточным мотивам), что она заподозрила всего-навсего греховное наличие яблок у нас в карманах и мы были спасены.

Я назвал сераль единым. Всего лишь по одному вопросу, а именно: имеет ли повелитель правоверных право на поцелуи в этом святая святых дворца? — разошлись мнения его несравненных обитательниц. Зобеида отстаивала контрправо любимой жены царапаться, а прекрасная черкешенка прятала лицо в зеленую бязевую сумочку, изначально предназначенную для учебников. С другой стороны, юная газель неземной красоты из плодоносных равнин Камдентауна (откуда ее завезли торговцы того каравана, что раз в полгода после каникул пересекает безбрежную пустыню) придерживалась более вольных взглядов, но по недомыслию распространяла их и на эту собаку и сына собаки, великого визиря, который не имел никаких прав вообще и о котором и говорить-то не стоило. Наконец эта трудность была разрешена путем компромисса и избрания самой юной рабыни на роль общей представительницы. Она вставала на стул, и пресветлый Гарун запечатлевал на ее щечках приветствие, предназначенное всем его владычицам, а после представительница получала личное вознаграждение из казны Гарема.

Так было, пока в самом расцвете моей славы и величия сердце мое не начал глодать червь тревоги. Я стал задумываться о матушке: что она скажет, когда на каникулы я привезу с собой домой восемь прекраснейших дочерей земли, причем без приглашения. Подумал я и о том, хватит ли у нас кроватей, и о доходах отца, и о пирожнике — и уныние мое удвоилось. Сераль и коварный визирь, словно почуяв причины заботы, угнетавшей их повелителя, еще более усугубили ее. Они наперебой выражали безграничную свою верность и заверяли, что будут жить или умрут вместе с ним. Низведенный этими выражениями привязанности до полнейшего ничтожества, я долгие часы пролеживал без сна, обдумывая свою злую долю. В глубоком отчаянии я прикидывал даже, не пасть ли на колени перед мисс Гриффин, признавшись в родстве с Соломоном и отдавшись на волю неумолимых законов моей родной страны, но на выручку мне пришел неожиданный случай.

Однажды мы, как обычно, вышли пара за парой на ежедневную прогулку — по какому случаю визирь получил ежедневный приказ следить за мальчишкой из лавки напротив, и ежели тот осмелится дерзновенным взглядом оскорблять красоту гарема (что он проделывал регулярно), то удушить его этой же ночью, — и сердца наши пребывали в печали, ибо несусветный поступок неземной газели поверг весь двор в глубочайшую немилость. Накануне эта очаровательница под предлогом того, будто настал день ее рождения и будто ей были присланы в корзине несметные сокровища, дабы отпраздновать это событие (и то и другое — бессовестнейшая ложь!), тайно, но весьма настойчиво пригласила соседских принцев и принцесс числом тридцать пять на бал и ужин со специальным уведомлением, что «до двенадцати никто не разойдется». Подобный взлет газельей фантазии привел к нежданному появлению у дверей мисс Гриффин огромного сборища в праздничных одеяниях, в различных экипажах и под различным эскортом. Гости всходили на крыльцо в ореоле самых пылких предвкушений, но покидали его с позором и в слезах. При первом же двойном стуке в дверь газель ускакала на чердак и заперлась там, а миссис Гриффин при появлении каждого нового гостя приходила во все большее расстройство, пока, наконец, не разразилась слезами. Последовавшая затем капитуляция стороны, нанесшей оскорбление, повлекла за собой одиночество на хлебе и воде в чулане для нее и лекцию небывалой длины для всех нас, в ходе которой мисс Гриффин употребила следующие выражения: «Я уверена, вы все знали об этом»; «Все вы один другого хуже»; «Шайка маленьких негодяев».

После всех этих происшествий мы уныло влачились вперед, и каждый, а я в особенности, учитывая гнетущую меня мусульманскую ответственность, совершенно пал духом. И тут к мисс Гриффин обратился какой-то незнакомый человек. Он некоторое время шел бок о бок с ней, о чем-то беседуя, а затем взглянул на меня. Предположив, что это представитель закона и что час мой пробил, я мгновенно обратился в бегство с расплывчатым намерением добраться до Египта.

Увидев, как я уношусь прочь со всей быстротой, с какой несли меня ноги (у меня было смутное ощущение, что кратчайший путь к пирамидам лежит за первым поворотом влево, а там вокруг таверны), сераль поднял крик, мисс Гриффин завопила как оглашенная, верный визирь пустился за мной вдогонку, а мальчишка из лавки напротив бросился мне наперерез и отрезал путь к бегству. Когда же меня привели назад, никто не смеялся надо мной, а мисс Гриффин только и сказала с небывалой для нее кротостью: вот странно! И зачем только я пустился бежать, когда джентльмен взглянул на меня?

Если бы я уже отдышался и мог отвечать, то сказал бы, что у меня нет ответа, поскольку еще не отдышался, промолчал. Мисс Гриффин и незнакомец поставили меня между собой и отвели назад во дворец в каком-то новом качестве, хотя и (как я с изумлением осознал) не в качестве преступника.

Мы вошли в комнату, и мисс Гриффин тут же вызвала к себе своего неизменного помощника, Месрура, предводителя чернокожих стражей гарема. Пошептавшись с ней о чем-то, Месрур принялся утирать слезы.

— Благослови вас Бог, миленький мой! — сказал сей офицер, поворотившись ко мне. — С вашим папочкой очень плохо!

— Он болен? — спросил я с замирающим сердцем.

— Да смилуется над вами Господь, мой ягненочек! — произнес славный Месрур, опускаясь на колени, чтобы я мог припасть головой к дружескому плечу. — Ваш папа умер!

При этих словах Гарун аль-Рашид обратился в бегство, сераль исчез, и с того мгновения я никогда более не видел ни одной из восьми прекраснейших дочерей земли.

Меня забрали домой, где царила не только смерть, но и долги, и все пошло на распродажу. Некая неведомая мне сила под названием «скупка» облила мою кроватку таким презрением, что пришлось положить туда еще и медную лопаточку для угля, вертел и птичью клетку, чтобы все вместе это создало лот, а потом он пошел с молотка за ломаный грош и старую песню. Я слышал, как об этом говорили, и все гадал, что же это за песня такая и до чего же, должно быть, грустно ее петь!

А потом меня послали в громадную холодную неласковую школу для взрослых мальчиков, где и еда, и одежды были тяжелые и скудные и ни того ни другого не хватало вдоволь; где все ученики — и большие, и маленькие — были грубы и жестоки; где мальчишки знали про распродажу абсолютно все задолго до того, как я туда поступил, и постоянно распрашивали меня, во сколько меня оценили и кто меня купил, и вопили мне: «Раз… два… три… продано!» Я никогда и никому даже шепотом не сообщал в этом гнусном месте, что некогда был Гаруном и владел сералем: ведь я знал, что если хотя бы упомяну об этом, то мне придется так худо, что уж лучше будет сразу броситься в грязный пруд возле площадки для игр, вода в котором напоминала на вид тухлое пиво.

Увы мне, увы! С тех пор как я поселился в детской, друзья мои, ее не посещал никакой призрак, кроме призрака моего же собственного детства, призрака моей невинности, моей наивности. Много раз преследовал я этого призрака, но никогда мои широкие взрослые шаги не могли догнать его, мои большие взрослые руки — его коснуться, а взрослое сердце — вновь ощутить всю былую его чистоту. И вот теперь вы сами видите, как я стараюсь идти по жизни бодро и радостно, насколько это удается мне, обреченному брить в зеркале постоянно меняющихся клиентов, а также ложиться и вставать со скелетом, назначенным мне в пожизненные спутники на этой земле.

Призрак садовой комнаты

Мой друг и поверенный задумчиво потер свое лысое чело — надо сказать, удивительно похожее на шекспировское, — точь-в-точь как потирает его в тех случаях, когда я обращаюсь к нему за профессиональным советом, и, ухватив солидную щепотку табака, сообщил:

— Мою спальню посещал призрак судьи.

— Судьи? — воскликнули мы все хором.

— Именно. В парике и мантии он сидит на судейской скамье во время сессии. Когда мы расходимся по комнатам на ночь и я присаживаюсь перед сном в удобное белое кресло у камелька, порой вижу и слышу его. Я никогда не забуду рассказ, что поведал он мне, как ни на миг не забывал с тех пор, как впервые услышал.

— Значит, вы уже видели и слышали этого судью раньше, мистер Андери? — спросила моя сестра.

— Частенько.

— То есть он никак не связан с этим домом?

— Нет-нет. Он то и дело возвращается ко мне в часы праздности и досуга, и история его преследует меня неотступно.

Мы все, как один, тут же потребовали рассказать эту историю, чтобы в дальнейшем она могла преследовать также и нас.

— Он почерпнул ее из своего судебного опыта, — предупредил мой друг и поверенный, — и она выдержана в судейском духе.

Слова эти относились, разумеется, не к новой понюшке табака, которая их сопровождала, а к истории, которая за ними воспоследовала.

В самом начале нашего века на маленькой ферме в северном округе Йоркшира поселилась некая достойная чета по фамилии Хантройд. Они поженились уже на склоне лет, хотя и начали водить дружбу на заре юности. Натан Хантроид был батраком на ферме у отца Хестер Роуз и сделал ей предложение, однако родители ее в ту пору придерживались мнения, что она может сделать партию и получше, поэтому, даже не посоветовавшись с дочерью, с высокомерием отвергли Натана. С горя молодой человек покинул родные края, порвав со всеми своими былыми связями, и вот когда ему уже перевалило за сорок, его дядя оставил ему небольшое наследство, которого хватило бы на то, чтобы обзавестись маленькой фермой да еще и положить остаток в банк на черный день. Одним из последствий этого завещания стало то, что Натан начал подыскивать себе жену и хозяйку, но занимался этим спустя рукава, покуда в один прекрасный день не услышал, что его старая любовь, Хестер, отнюдь не процветает в богатом замужестве, как он всегда полагал, а напротив, служит прислугой в городке Рипон. Отец ее обанкротился и попал на старости лет в работный дом, мать умерла, единственный брат в поте лица трудился, чтобы прокормить большую семью, а сама Хестер стала простой служанкой, к тому же не слишком привлекательной (ей уже исполнилось тридцать семь). Услышав о таком повороте колеса Фортуны, Натан испытал что-то вроде угрюмой радости (которая, к его чести, длилась не больше пары минут). Впрочем, знакомому, который сообщил ему об этом, он не сказал ничего вразумительного, как не обмолвился об этом и никому другому, но через несколько дней он, одетый в свой лучший воскресный костюм, постучался в дверь черного хода миссис Томпсон в Рипоне.

В ответ на добрый стук, какой только могла издать его добрая дубовая палка, на пороге появилась Хестер. На мгновение воцарилась тишина. Натан изучал лицо и фигуру своей первой любви, которую не видел более двадцати лет. Былая миловидность юности совершенно покинула Хестер, и она стала, как я уже упомянул, не слишком привлекательной и простоватой на вид, зато по-прежнему обладала чистой кожей и ясными милыми глазами. Фигурка ее не была уже такой пухленькой, как раньше, но ее аккуратно обтягивала бело-голубая сорочка, стянутая вокруг талии завязками премилого белого фартука, а короткая красная шерстяная юбка демонстрировала аккуратные ножки. Бывший ее возлюбленный не стал впадать в восторженный экстаз, а просто сказал себе: «Подойдет», — и приступил прямиком к делу.

— Хестер, ты, кажись, меня не узнала. Я Натан. Твой отец вытурил меня, когда я посватался к тебе: на Михайлов день как раз двадцать лет тому минет. С тех пор я как-то и не задумывался о браке. Но дядя Бен умер и оставил мне кое-какие сбережения в банке, вот я и купил ферму Наб-Энд и чуточку скота, а теперь мне нужна хозяйка, чтоб за всем этим приглядывать. Хочешь? Я не хочу тебя обманывать. Земли все больше пастбищные, можно было бы и пахать, но пока мне не хватает деньжат на лошадей. Вот и все. Если согласна выйти за меня, я приеду за тобой, едва уберу сено.

— Проходи, садись, — только и молвила Хестер в ответ.

Он вошел и сел. Некоторое время Хестер хлопотала вокруг: готовила обед для хозяев и обращала на Натана не больше внимания, чем на его палку. Он же наблюдал за ее быстрыми ловкими движениями, повторяя про себя: «Подойдет», — а минут через двадцать поднялся:

— Что ж, Хестер, я пойду. Когда зайти снова?

— Поступай как тебе нравится, да и я в обиде не останусь, — произнесла Хестер, стараясь говорить легко и непринужденно, но Натан видел, как краска залила ее лицо и тут же схлынула вновь, а сама она задрожала и отвернулась.

В следующий же миг он звучно чмокнул ее. Хестер хотела уже возмутиться и отчитать невежу-фермера, но он казался столь серьезным, что она заколебалась, а Натан сказал:

— Я поступил, как мне нравилось, да и ты, сдается мне, в обиде не осталась. Тебе платят помесячно, и ты должна предупреждать об уходе за месяц, да? Сегодня восьмое. Восьмого июля мы поженимся. Мне некогда долго ухаживать, да и свадьба много времени не займет. В нашем возрасте выбросить на ветер два дня — и то уже роскошь.

Все происшедшее показалось Хестер дивным сном, но она решила не думать об этом, покуда не покончит со всей работой на день, а вечером, когда все было вымыто и начищено, пошла к своей хозяйке и предупредила об уходе, в нескольких словах рассказав всю историю своей жизни. И ровно месяц спустя, день в день, Хестер Роуз была выдана замуж из дома миссис Томпсон.

Плодом этого союза стал единственный сын Бенджамин. Через несколько лет после его рождения брат Хестер умер в Лидсе, оставив сиротами едва ли не дюжину ребятишек. Хестер горько оплакивала эту потерю, и Натан тихо сочувствовал ей в ее горе, хотя и не мог не вспомнить, сколькими оскорблениями осыпал его Джек Роуз в былые годы. Натан проявил себя безупречным мужем: отвез жену к поезду на Лидс; успокоил ее тревоги по поводу домашних дел, мысли о которых начали осаждать ее, едва все было готово к отъезду; щедро набил ее кошелек, чтобы она могла обеспечить все самые насущные нужды осиротевшей семьи, а когда поезд уже тронулся, бежал за вагоном и кричал:

— Стой! Стой! Хетти, если захочешь… если это не будет тебе в тягость… привози с собой какую-нибудь из Джековых девочек. У нас ведь на всех хватит и еще останется, а всякий скажет, что с девочкой в доме как-то веселее.

Поезд катил все дальше, а сердце Хестер переполняли молчаливая признательность мужу и безграничная благодарность Господу.

Вот так и вышло, что малютка Бесси Роуз поселилась на ферме Наб-Энд.

Известно, что добродетель находит награду в себе самой, а в данном случае награда эта была поразительно видимой и реальной, однако не стоит обманываться, полагая, будто награда добродетели всегда только такой и бывает. Бесси выросла милой, ласковой и живой девочкой, ежедневным утешением дяде и тете. Они так сильно полюбили ее, что даже сочли достойной парой своему сыну Бенджамину, который был в их глазах самим совершенством. Чтобы у простых, заурядных отца и матери родилось дитя необычайной красоты — большая редкость, и Бенджамин Хантройд был одним из таких исключений. Жизнь в трудах и лишениях наложила неизгладимый отпечаток на фермера и его жену, которая и в лучшие годы не блистала красотой, и тем не менее они явили на свет сына, что красотой и изяществом напоминал скорее наследника графского рода. Даже соседские сквайры-охотники, когда он отворял им ворота, придерживали резвых скакунов и превозносили пригожего мальчугана на все лады, что совсем его не смущало: он с младенчества привык к всеобщему восхищению окружающих и безграничному обожанию родителей. Что же до Бесси Роуз, то с тех самых пор, как она впервые увидела его, он безраздельно царил в ее сердце. И чем старше он становился, тем сильнее она любила его, убеждая себя, что ее святой долг — любить того, кто так дорог сердцам ее дяди и тети. И подмечая каждый невольный знак невинной любви девочки к кузену, его родители улыбались и подмигивали друг другу: все шло именно так, как им и хотелось, и нечего было далеко ходить за подходящей женой их Бенджамину. Все в доме будет идти своим чередом, Натан и Хестер проведут остаток дней своих в тепле и покое, окруженные любовью и заботой дорогих деток, а те со временем подарят им новых дорогих деток, которых они тоже будут безмерно любить.

Только вот сам Бенджамин относился ко всем этим планам весьма прохладно. Его послали в школу для приходящих учеников в соседнем городке — среднюю классическую школу, пребывавшую в том же глубочайшем небрежении, что и большинство подобных заведений тридцать лет назад. Ни мать, ни отец Бенджамина не могли похвастаться образованностью, что и определило их выбор школы: очень уж им не хотелось разлучаться со своим дорогим мальчиком и отсылать его в пансион, а учить хоть чему-то его надо. Сын сквайра Полларда ходил в ту же классическую школу Хайминстера, как ходили туда и другие мальчишки, обреченные в будущем приносить отцам лишь сердечную боль. Когда бы сия колыбель знаний не была столь безнадежно плоха, простодушный фермер и его жена, верно, поняли бы это куда скорее, но, если в той школе дети не могли научиться ничему хорошему, зато прекрасно осваивали умение обманывать. Естественно, Бенджамин был слишком смышлен, чтобы не сделаться полнейшим разгильдяем, а если бы даже ему того и не хотелось, то в классической школе Хайминстера вряд ли что-то могло увлечь его мысли в другое русло. Однако на первый взгляд он становился все умнее.

Внешне это был едва ли не прирожденный джентльмен. Когда он приезжал домой на каникулы, отец и мать гордились его изяществом и хорошими манерами, принимая их за доказательства его утонченности, хотя на деле утонченность эта вылилась в презрение к родителям за их простоватость и необразованность. К тому времени как ему стукнуло восемнадцать — и он был отдан в учение клерком в адвокатскую контору в Хайминстере, поскольку наотрез отказался стать «неотесанным пахарем», как называл работящих честных фермеров вроде своего отца, — лишь одна Бесси Роуз во всем доме была им недовольна. Четырнадцатилетняя девочка инстинктивно чувствовала, что с парнем что-то неладно. Увы! Прошло каких-то два года — и шестнадцатилетняя девушка боготворила саму его тень и не могла даже представить, что с таким сладкоречивым, красивым и добрым молодым человеком, как кузен Бенджамин, может быть что-то неладное. Бенджамин же обнаружил, что легчайший способ вытрясать из родителей денежки на любые свои прихоти — это умасливать их, изображая полное согласие с ними и притворяться влюбленным в хорошенькую кузину Бесси, тем более что она ему нравилась, так что обязанность была отнюдь не такой уж неприятной. Правда, когда юный клерк находился вдали от дома, помнить о ее робких правах на него не считал нужным и напрочь выбрасывал девушку из головы. Письма, которые он обещал ей писать, пустячковые поручения, которые она просила исполнить, — все это, по его мнению, не стоило его драгоценного внимания. И даже когда был с Бесси, он ужасно злился, ежели она смела расспрашивать его, как он проводит время или с какими женщинами водит знакомство в Хайминстере.

Когда же ученичеству настал конец, Бенджамин замыслил ни много ни мало, как на пару лет отправиться в Лондон — ничто другое его не устраивало. Бедный фермер Хантройд начал уже горько сожалеть о своих честолюбивых чаяниях вырастить сына Бенджамина джентльменом, но теперь поздно было пенять на себя. Оба родителя понимали это, и потому не возроптали и ни словом не возразили, когда сын впервые заговорил об отъезде, но Бесси сквозь слезы заметила, что тем вечером ее дядя и тетя казались необычно утомленными и долго сидели рука в руке у камелька, праздно глядя на яркие языки пламени, точно видели среди них картинки того будущего, какое раньше рисовали себе в мечтах. Бесси сновала вокруг и, убирая со стола, гораздо больше обычного гремела посудой, словно шум и суета помогали ей сдержать рыдания. Бросив один зоркий взгляд на Натана и Хестер, девушка старалась больше не смотреть в их сторону, опасаясь, как бы при виде их опечаленных лиц у самой не хлынули из глаз слезы.

— Присядь, девочка, присядь. Придвинь табуретку к камину, и давай-ка потолкуем о планах нашего мальчика, — наконец проговорил Натан, выходя из ступора.

Бесси присела к огню и, набросив на лицо передник, склонила голову на руки. Глядя на обеих женщин, Натан видел, что вот-вот не одна, так другая разразится слезами, и поспешил заговорить, надеясь это предотвратить:

— Ты уже слышала об этом безумии, Бесси?

— Нет, ни разу! — приглушенно донеслось из-под передника.

Хестер показалось, будто в тоне как вопроса, так и ответа прозвучал укор, и материнское сердце не могло этого вынести.

— Надо было раньше думать: мы ведь сами его к этому подталкивали, — все к тому и шло. Эти вечные экзамены, катехизисы, все-то надо сдать. Ясно, ему лучше поехать для этого в Лондон. Это не его вина.

— А кто сказал, что его? — едва не вспылил Натан. — Но коли уж на то пошло, так наш адвокат Лоусон говорит, что ему хватило бы и пары недель, чтобы все свалить с плеч и сделаться законником не хуже прочих. Нет-нет, парнишку самого тянет в Лондон, вот он и хочет прожить там год, а то и два.

— Ну а если и так, — вмешалась Бесси, стянув передник с раскрасневшего лица и распухших глаз, — тут нет ничего дурного. Парни, они ведь не то, что девушки, их ведь к подолу не пришьешь и дома не удержишь. Молодому человеку в самый раз белый свет поглядеть и себя показать, прежде чем остепениться.

Рука Хестер нащупала руку Бесси и благодарно пожала. Обе они были готовы до последнего защищать их отсутствующего любимца от любой хулы. Натан только и сказал:

— Да ладно тебе, девочка, не кипятись так. Что сделано, то сделано, а хуже всего, что сам я это и затеял. Нечего мне было растить парнишку барином. А теперь самим и расплачиваться.

— Дядя, милый дядя, ручаюсь, он не будет тратить слишком много! А я уж как-нибудь сумею подсократить наши расходы по хозяйству.

— Девочка! — торжественно произнес Натан. — Я ведь не о деньгах говорю. Нам приходится расплачиваться не монетой, а тяжестью на сердце и тревогой в душе. Лондон — это такое место, где правит не только король Георг, но и сам дьявол. Мой бедный сынок и тут-то едва не попал к нему в лапы, а уж что будет, когда он сам полезет ему в пасть, и подумать-то страшно.

— Не отпускай его, отец! — взмолилась Хестер, которой впервые открылся такой взгляд на вещи. До сих пор она успела подумать единственно о своем горе от разлуки с ненаглядным сыночком. — Отец, коли ты так считаешь, придержи его дома, у нас на глазах, так оно вернее будет.

— Нет! — возразил Натан. — Он уже вырос. Подумай, ведь мы даже и сейчас не знаем, где он и чем занимается, а еще и часа не прошло, как он нас покинул. Нет, матушка, он уже слишком большой мальчик, чтобы его можно было усадить обратно в люльку или удержать дома, положив поперек крыльца стул вверх ножками.

— Как бы мне хотелось, чтобы он так и оставался младенцем у меня на руках! Горек, ох как горек был день, когда я отняла его от груди, и мне кажется, что с каждым его новым шагом к совершеннолетию дни мои становились все горше и горше.

— Ну-ну, родная моя, не дело так говорить. Благодари Провидение, подарившее тебе такого большого сына, ростом аж пять футов одиннадцать дюймов, и такого здорового, что даже ни разу не болел. Не пристало нам осуждать его за легкомыслие, правда, Бесси, крошка? Он вернется через год или чуть больше и мирно заживет в тихом городке с милой женушкой, которая сейчас сидит не так уж далеко от меня. А как мы состаримся, то продадим ферму и купим домик рядом с домом адвоката Бенджамина.

Так добрый Натан, хотя у него самого было тяжело на душе, старался успокоить своих женщин. Но из всех троих именно он дольше всех не засыпал в ту ночь, и дурные предчувствия терзали его куда сильнее, чем их, и разные мысли не давали ему уснуть до рассвета.

Наверное, не так он обращался с мальчиком, не так его воспитывал. С ним явно что-то не так, иначе соседи не смотрели бы на них с Хестер с такой жалостью, едва лишь о нем заходил разговор. Натан понимал, что это значит, но гордость не давала спросить. И адвокат Лоусон тоже все больше отмалчивался, когда он справлялся у него, как дела у его мальчика и какой выйдет из него законник. «Смилуйся Господь над нами с Хестер, не дай сыну сбиться с пути!» — не в силах заснуть, молился Натан. Может, это просто бессонница навевает на него всякие страхи. В возрасте сына он тоже мог просадить все деньги, что попадали ему в руки, но он сам их зарабатывал, а это совсем иное дело. Да, в их возрасте непросто воспитывать дитя: слишком они поздно им обзавелись!

На следующее утро Натан оседлал кобылу Могги и отправился в Хайминстер повидаться с мистером Лоусоном. Любого, кто видел бы, как он выезжал со двора и как вернулся, поразила бы произошедшая с ним перемена — была она столь сильная, что ее не объяснишь просто усталостью, естественной для человека его возраста после трудового дня. Он едва держал поводья в руках, так что Могги могла бы одним рывком опрокинуть седока, и, склонив голову на грудь, устремил долгий немигающий взгляд на что-то видимое ему одному. Подъезжая к дому, Натан попытался собраться с силами и сказал себе: «Не стоит их пугать: мальчики есть мальчики, но все же, как он ни молод, вот уж не думал, что он так бестолков. Что ж, глядишь, Лондон прибавит ему ума. Да и в любом случае лучше поскорее отослать его подальше от таких дурных парней, как Уилл Хокер и его дружки. Это они сбивают сына с толку. Он был славным парнем, покуда не свел знакомства с ними, ей-ей, таким славным…»

Подъезжая к дому, где уже ждали его Бесси и Хестер, он постарался на время забыть о тревогах. Обе женщины бросились к нему навстречу, протянули руки, чтобы помочь снять куртку, но Натан отстранил их:

— Полегче, девочки, полегче! Неужели я уже так немощен, что и выпутаться из одежки не в силах без посторонней помощи?

Он все говорил что-то и говорил, стараясь хоть на время удержать их от расспросов о том, что занимало сердца всех троих. Но тяни не тяни — вечно оттягивать невозможно, и жене неустанными расспросами удалось вытянуть из него куда больше, чем он сперва собирался рассказать, и более чем достаточно, чтобы горько опечалить обеих слушательниц, но все же самое худшее славный старик схоронил в глубине души.

На следующий день Бенджамин приехал домой, чтобы провести там неделю-другую, прежде чем пуститься в свой великий поход в Лондон. Отец держался с ним отчужденно, важно и печально. Бесси же, которая сперва всячески выказывала свой гнев, наговорила Бенджамину немало резких слов, постепенно начала даже обижаться на дядю. Ну зачем он так долго упорствует и все еще суров с сыном? Бенджамин ведь вот-вот уедет. Что до тети, то она трепетно хлопотала вокруг комодов и ящиков для белья, словно боялась хотя бы на миг задуматься о прошлом или будущем. Лишь пару раз она подошла к сидевшему у камина сыну и, склонившись над ним, поцеловала в щеку, погладила по голове. Впоследствии — много лет спустя — Бесси вспоминала, как в один из этих разов он с нервным раздражением отдернул голову и пробормотал так, чтобы мать не слышала:

— Неужели нельзя просто оставить человека в покое?

По отношению же к самой Бесси он держался с отменной учтивостью. Никакое другое слово не может так точно описать его манеру: не тепло, не нежно, не по-братски, но с претензиями на безукоризненную вежливость по отношению к ней как к привлекательной молодой особе. Но учтивость эта совершенно терялась в небрежной и грубоватой манере держаться с матерью или угрюмом молчании перед отцом. Пару раз он даже рискнул отпустить кузине комплимент по поводу ее внешности. Бесси замерла, изумленно глядя на него.

— С чего бы это тебе вдруг вздумалось заводить речь о моих глазах? Неужто они так изменились с тех пор, как ты последний раз видел их? Уж лучше бы помог матери найти оброненные спицы — ты что, не замечаешь, что бедняжка плохо видит в потемках?

И все же Бесси вспоминала любезные слова кузена еще долго после того, как он о них и думать забыл, и все гадала, какие же на самом-то деле у нее глаза. Много дней после его отъезда она жадно вглядывалась в маленькое овальное зеркало, что обычно висело на стене ее крохотной комнатенки (но по такому поводу Бесси снимала его), придирчиво рассматривая глаза, которые он так нахваливал, и бормоча про себя: «Миленькие ласковые серые глазки! Хорошенькие серые глазки!» — пока, наконец, не вспыхивала точно маков цвет и со смехом не вешала зеркало обратно на стену.

В те дни, когда он собирался в какие-то неясные дали и неясное место — город Лондон, — Бесси старалась забыть все дурное в нем, все, что шло вразрез с тем, как, по ее мнению, примерному сыну подобало чтить и уважать своих родителей. И многое, очень многое, приходилось ей забывать: например, сколь презрительно он отверг домотканые и самошитые рубашки, над которыми с такой радостью трудились его матушка и сама Бесси. Правда, он мог не знать — нашептывала ей любовь, — с каким тщанием прялись тонкие и ровные нити, как, отбелив на солнечном лугу и соткав пряжу, любящие женщины снова раскладывали полотно на душистой летней траве, и оно ночь за ночью омывалось чистой росой. Он не знал — никто, кроме Бесси, не знал, — сколько неуклюжих или неверных стежков, которые не могли распознать ослабевшие глаза его матери (невзирая на немощь, она упорно желала делать все самое главное сама) потом, по ночам, перешивала проворными пальцами Бесси в своей комнате. Всего этого он не знал — иначе ни за что не стал бы пенять на грубую ткань и старомодный покрой этих сорочек, не стал бы вымогать у старой матушки деньги, отложенные с продажи яиц и масла на покупку модного льна в Хайминстере.

Хорошо, однако, было для душевного спокойствия Бесси, когда эти жалкие сбережения Хестер вышли из своего хранилища — старого чайника — на белый свет, что девушка не знала, как часто и с каким трудом ее тетя, бывало, пересчитывала эти монеты, то и дело ошибаясь, путая гинеи с шиллингами, сбиваясь и начиная сызнова, так что редко насчитывала один и тот же итог. Но Бенджамин — этот единственный сын старой четы, эта надежда, эта любовь — имел еще некую странную, завораживающую власть над всеми домочадцами. Вечером накануне отъезда он сидел между родителями, держал их за руки, а Бесси притулилась на своей старенькой табуреточке, положив голову на тетины колени и время от времени поглядывая снизу на лицо кузена, точно всем сердцем вбирая в себя милые черты, пока взгляды их случайно не встречались, и тогда она лишь отводила глаза и вздыхала украдкой.

Тем вечером он допоздна засиделся с отцом, после того как женщины разошлись по спальням. Да, по спальням, но не ко сну — ручаюсь вам, что седая мать ни на мгновение не сомкнула глаз, пока на улице не забрезжили первые лучи хмурого осеннего дня, а Бесси, лежа без сна, слышала тяжелые неторопливые шаги: вот дядя поднимается наверх, достает старый чулок, служивший ему банком, оттуда достает золотые гинеи… На миг он остановился, но тут же продолжил счет, словно решив одарить сына по-царски. Еще одна длинная пауза, во время которой девушка смутно различала какие-то слова: совет ли, молитву ли, — ибо голос принадлежал ее дяде. Вскоре все стихло — мужчины отправились спать. Комнатка Бесси отделялась от спальни кузена лишь тоненькой деревянной перегородкой, и последним звуком, что различила она, прежде чем ее уставшие от слез глаза наконец сомкнулись, — это мерное позвякивание гиней, точно Бенджамин играл отцовским подарком в расшибалочку.

Утром он уехал. Бесси до смерти хотелось, чтобы он попросил ее хоть немного проводить его по дороге до Хайминстера. Девушка проснулась ни свет ни заря, заранее сложила одежду на постели, но приглашения так и не последовало, а без него пойти она не могла.

Осиротевшие домочадцы старались держаться мужественно и с небывалым рвением погрузились в дневные труды, но почему-то, когда настал вечер, оказалось, что сделано ими совсем немного. Нелегко работать с тяжестью на душе, и кто скажет, сколько тревог, забот и печали унес каждый из них в поле, за прялку, в коровник. Прежде Бенджамина ждали домой каждую субботу, ждали, хотя он мог вовсе и не прийти, или же, если и приходил, разговоры велись такие, что визит этот не был в радость. Но все равно он мог прийти и все могло быть хорошо, и тогда, на закате дня, как счастливы были эти простые люди. Но теперь он уехал, наступила унылая зима, зрение стариков все слабело, и, как бы ни старалась Бесси весело щебетать, словно ни в чем не бывало, вечера на ферме стали долгими и безотрадными. Да и писать Бенджамин мог бы почаще — так думал каждый в доме, хотя, выскажи кто эту крамольную мысль вслух, двое остальных яростно ополчились бы на него.

— Ручаюсь, — с чувством сказала девушка, набрав по дороге из церкви букет первых подснежников, что проклюнулись на солнечных и защищенных от ветра склонах холмов, — что никогда не будет больше такой отвратительной, унылой зимы, как нынешняя.

За последний год Натан и Хестер неузнаваемо переменились. Прошлой весной, когда Бенджамин еще подавал больше надежд, чем страхов, его отец и мать выглядели как крепкая пожилая пара, вполне работоспособная. Теперь же (и виной тому было не только отсутствие сына) оба они казались дряхлыми и слабыми, точно каждодневные заботы стали для их плеч слишком тяжкой ношей. До ушей Натана действительно долетели поистине горестные вести о единственном сыне, и старик с сумрачной торжественностью пересказал их жене, особенно напирая на то, что все это слишком ужасно, чтобы быть правдой; не мог он поверить, что их мальчик и вправду такой дурной! От бесконечных слез глаза несчастных родителей иссохли и ввалились, и старики долго сидели бок о бок, вздыхая и не смея даже взглянуть друг на друга, а потом Хестер сказала:

— Не надо ничего рассказывать девочке. Юные сердца так легко разбиваются, и она еще, чего доброго, вообразит, будто все это правда. — Сдавленные рыдания оборвали голос несчастной матери, но она взяла себя в руки и продолжила: — Да, не надо ничего ей говорить. Он раньше ведь был так к ней привязан, и, если она не перестанет хорошо думать о нем и любить его, возможно, ее молитвы еще выведут его на верный путь.

— Да услышит Господь твои слова! — откликнулся Натан.

— Господь да услышит их! — в страстной мольбе простонала Хестер, повторила эти заветные слова еще раз, но увы: напрасные упования.

Чуть позже, словно не в силах молчать, она добавила:

— Какое гадкое место этот Хайминстер! Где еще услышишь столько всяких глупостей. Хоть одно хорошо — Бесси ничего этого не слыхала, а мы не верим.

Но если они не верили слухам, то отчего же были такими печальными и изнуренными, выглядели гораздо старше своих лет?

Прошел еще год, настала новая зима, еще тоскливее предыдущей, а весной вместе с подснежниками появился и Бенджамин — испорченный легкомысленный юнец, сохранивший еще, однако, довольно былой привлекательности и развязно-непринужденных манер, чтобы пустить пыль в глаза тем, кому в новинку печать, которую Лондон накладывает на беспутных молодых людей из провинции.

В первый миг, когда он только появился на пороге чванливо-напыщенной походкой и с выражением небрежного безразличия, отчасти напускного, отчасти настоящего, его престарелые родители преисполнились благоговейного восторга, словно перед ними предстал не родной их сын, а самый настоящий джентльмен, но безошибочный природный инстинкт очень скоро помог им распознать, что все это фальшиво.

— И что он только имел в виду, — сказала Хестер племяннице, едва они остались одни, — этими своими замашками? И слова он выговаривает так жеманно, словно ему подрезали язык, а не то и того хуже — трещит как сорока. Охо-хо! Лондон портит человека не хуже августовской жары. Каким красавчиком он был, когда уезжал, а теперь-ка погляди только на него — вся кожа в складках и морщинках, точно первая страница прописей.

— А мне кажется, милая тетя, он выглядит куда краше с этими новомодными усиками! — заявила Бесси, заливаясь краской при воспоминании о поцелуе, что кузен подарил ей при встрече.

Бедняжка верила, что этот поцелуй свидетельствовал о том, что Бенджамин, несмотря на долгое молчание, все еще видел в ней свою нареченную невесту. Многое в нем очень не понравилось родителям и кузине, хотя они никогда не обсуждали этого между собой, но все же кое-что пришлось по вкусу, а более всего то, как мирно и тихо проводил он дни в Наб-Энде, не гоняясь за обществом, куда так стремился раньше, когда под любым предлогом втихомолку удирал в соседний городок. А поскольку сразу же после отъезда Бенджамина в Лондон отец оплатил все его долги, о которых только сумел узнать, значит, блудного сына держал дома отнюдь не страх перед кредиторами. А как-то поутру он даже отправился с отцом в поле, и это веселило сердце старика, ибо он верил, что в сыне его наконец пробудился интерес к ферме. Бенджамин же терпеливо слушал рассуждения отца про низкорослых галловеев и огромных шотгорнов, маячивших за соседской изгородью, не проявляя к ним ни малейшего интереса.

— Молочники все ужасные неряхи и воры: молоко, что и без того жиже воды, разбавляют. Зато погляди-ка, масло какое делает наша Бесси — вот мастерица! Да и скотина у нас лучше, чем у многих. А уж молоко! Просто удовольствие даже глядеть. Ну что за радость пить водянистую дрянь, какую дают шотгоны? Сдается мне, это помесь коровы с водопроводным насосом. Нет, наша Бесси славная девочка, экономная и проворная, не чета иным! Я иногда подумываю: может, когда вы поженитесь, тебе стоит забросить все эти законы и заняться торговлей?

Простодушный старик надеялся этим хитроумным способом выяснить, есть ли у него хоть малейшая надежда на осуществление давнишней и самой заветной своей мечты — что Бенджамин оставит судебное поприще, вернется к простой жизни и пойдет по стопам родителей. Казалось, что теперь-то уже все сбудется, поскольку сын не добился успехов в профессии — сам Бенджамин объяснял свой провал отсутствием полезных знакомств, — тогда как дома его ждали чудесные коровы, ферма и умница невеста, а Натан мог твердо пообещать, что никогда, даже в самые трудные минуты не попрекнет сына той сотней, что досталась таким тяжелым трудом и была потрачена на его образование. Старик в тревоге ожидал ответа Бенджамина. Тот явно хотел что-то сказать, но пребывал в замешательстве и, прежде чем заговорить, долго откашливался и шмыгал носом.

— Ну, видишь ли, отец, закон — это ненадежный источник дохода. У молодого дарования вроде меня просто нет никакого шанса на успех, покуда оно не станет известным: я имею в виду судейским, а через них — и клиентам. А у вас с матушкой, ведь отродясь не водилось никаких полезных знакомств. Однако мне посчастливилось встретить одного нужного человека, можно даже сказать, подружиться с ним, который знает всех, кто может способствовать карьере, от лорда-канцлера до последнего клерка. Вот он и предложил мне долю в его деле — одним словом, партнерство…

Бенджамин замялся, зато откликнулся простодушный Натан:

— Вот уж, видать, добрый и сердечный джентльмен. Хотелось бы мне самому пожать ему руку. Мало кто подберет зеленого юнца прям-таки из грязи и скажет: «Вот вам половина моего состояния, сэр, пользуйтесь на здоровьичко». Большинство, наоборот, как сами-то отхватят кусок пожирнее, так вовсе ни с кем не делятся. Кто же этот добрый человек?

— Боюсь, отец, вы не совсем меня поняли. Конечно, по большей части ваши слова — чистая правда: люди и впрямь редко готовы делиться…

— Тем больше чести тому, кто готов, — вставил Натан.

— Да, но, видите ли, даже такой отличный парень, как мой друг Кавендиш, не отдаст половину своей практики ни за что ни про что: он надеется получить… возмещение.

— Возмещение, — повторил Натан внезапно севшим голосом. — И какое же? Я хоть и не учился по книжкам, а знал, что за всеми этими благородными словесами что-то да кроется.

— Ну, за все разом, то есть за то, чтобы принять меня партнером и потом оставить мне все дело, он запросил триста фунтов.

Бенджамин украдкой покосился на отца, чтобы выяснить, как тот воспримет это сообщение. С размаху воткнув трость в землю, Натан оперся на нее и смерил сына взглядом.

— Знаешь что, можешь передать своему достойному другу: пусть пойдет и повесится! Три сотни фунтов! Разрази меня гром, ежели я знаю, откуда их взять, даже если бы поверил в эти сказки и согласился!

Он задохнулся от негодования. Сын же выслушал его в угрюмом молчании, поскольку ожидал чего-то подобного, и начал:.

— Думаю, сэр…

— «Сэр?» — аж взвился старик. — Какого черта ты называешь меня «сэр»? Это все твои светские замашки? Я просто Натан Хантройд и никогда не был джентльменом, зато честь по чести заплатил за все, что имею в этой жизни. Да-да, и продолжаю платить, хотя каково это мне, когда родное детище требует у меня триста фунтов, словно я корова какая-то, которую могут доить все, кому не лень.

— Что ж, отец, — произнес Бенджамин в притворном порыве чувств, — тогда единственное, что мне остается и о чем я давненько подумываю, — это эмигрировать.

— Что? — резко обернулся к сыну Натан.

— Эмигрировать. Уеду себе в Америку, или в Индию, или еще в какую-нибудь колонию, куда молодым энергичным парням всегда дорога открыта.

Бенджамин приберегал эту фразу в качестве козырного туза, не сомневаясь, что уж она-то поможет ему добиться цели, но, к его изумлению, отец рывком выдернул трость из глубокой выбоины, куда сам же и загнал ее в припадке гнева, и, сделав несколько шагов вперед, опять остановился в задумчивости. Воцарилась гнетущая тишина, наконец старик медленно проговорил:

— Пожалуй, ты прав: это действительно лучшее, что ты можешь сделать.

Бенджамин стиснул зубы, чтобы сдержать проклятие. Хорошо, что старый Натан не оглянулся в тот миг и не увидел взгляда, которым наградил его сын.

— Да вот только нам с Хестер будет тяжеловато это вынести. Каков бы ни был, ты все же наша плоть и кровь, наше единственное дитя, а если не таков, каким тебе следовало бы быть, то, возможно, повинна в том наша гордыня. Если он уедет в Америку, это убьет мою старушку, да и Бесс тоже, ведь девочка только о нем и думает.

Речь, первоначально предназначенная сыну, постепенно перетекла в беседу с самим собой, но тем не менее Бенджамин так навострил уши, словно все это ему и говорилось. Натан умолк и, чуть поразмыслив, опять обратился к сыну.

— Этот твой парень — язык не поворачивается назвать его твоим другом: тоже мне выдумал, столько с тебя запросить, — что он один готов помочь тебе начать свое дело? Возможно, кто-нибудь возьмет поменьше?

— Да нет, куда там! — покачал головой Бенджамин, решив, что отец, похоже, немного смягчился.

— Что ж, тогда передай ему, что ни он, ни ты не получите от меня ничего. Не отрицаю, я и впрямь отложил кое-что на черный день, но куда как меньше трехсот фунтов, тем более что часть этих денег пойдет для Бесси, ведь она нам заместо дочери.

— Но она и в самом деле станет вам дочерью в тот день, когда я вернусь домой и женюсь на ней, — возразил Бенджамин, привыкший даже сам с собой легко играть мыслями о женитьбе на Бесси.

Рядом с ней, да еще когда она бывала особенно хорошенькой, он вел себя так, точно они и впрямь влюбленные, но вдали почитал ее скорее удобным средством снискать родительскую благосклонность. Словом, он не то, чтобы лгал, когда утверждал, что намерен жениться на ней, но при этом надеялся еще и повлиять на отца.

— Для нас это будет тяжелый удар, — продолжил старик. — Но Господь хранит своих детей и, быть может, позаботится о нас лучше, чем сумеет Бесси, бедняжка. Да и ее сердце отдано тебе. Но, мальчик, у меня нет трех сотен. Сам знаешь, я храню сбережения в старом чулке, покуда не дойдет до пятидесяти фунтов, а там уж отдаю их в Рипонский банк. По последней бумажке, что они мне выдали, выходит ровно две сотни, а в чулке наскребется еще пятнадцать от силы. И ведь я предназначал сотню и теленка от рыжей коровы в придачу для Бесс: ей так нравится возиться с живностью.

Бенджамин кинул злобный взгляд на отца, чтобы удостовериться в правдивости его слов. Уже одно то, что сыну вздумалось подозревать в обмане почтенного старика, родного отца, достаточно говорит о собственном его характере.

— Нет, ничего не выйдет… столько денег мне не набрать… Хотя, не скрою, очень хотелось бы ускорить вашу свадьбу… Можно, конечно, еще продать черную телочку, она потянет фунтов на десять, но эти деньги понадобятся на покупку зерновой пшеницы: озимые-то у нас нынче не взошли. Ну да ладно. Вот что я тебе скажу, мой мальчик. Давай сделаем, как будто бы ты одолжил у Бесс ее сотню, только непременно напиши ей расписку. Возьмем все разом из Рипонского банка, а там авось тот законник уступит тебе эту долю в деле не за триста фунтов, а за двести. Не хочу его хулить, но пусть уж он сполна тебе отдаст за эти денежки, поди, немалые. Никак я в толк не возьму, что с тобой: то мне кажется, ты и у младенца леденец обманом вытрясешь, то боюсь, как бы самого тебя не надули.

Чтобы объяснить это замечание, надобно сказать, что часть счетов, оставленных Бенджамином отцу, были хитроумно изменены таким образом, чтобы покрывать и некие иные издержки, малодостойные, которые, пожалуй, отец отказался бы оплачивать. Простодушный старик, сохранивший еще толику веры в единственное чадо, решил, что тот по неопытности изрядно переплатил за покупки.

Поломавшись для виду, Бенджамин наконец согласился принять хотя бы двести фунтов и пообещал извлечь из этой суммы все, что только можно, дабы преуспеть на избранном поприще, но, как ни странно, его неустанно глодало сожаление о тех пятнадцати фунтах, что остались в чулке «на развод». Они, считал он, по праву принадлежат ему, ведь он, в конце-то концов, единственный наследник отца. В тот вечер он даже порастерял обычную свою предупредительность по отношению к Бесси — вообразил по глупости, будто эти деньги отложены специально для нее и злился из-за одной только этой мысли. Об этих пятнадцати фунтах, что ему так и не достались, он думал куда как больше, нежели о тех двустах, что отец его заработал таким тяжким трудом, так тщательно сберегал, а потом так безоглядно отдал ему. Натан же тем вечером пребывал в необычайно приподнятом настроении. Его щедрое и любящее сердце находило какое-то неосознанное удовлетворение в мысли, что, пожертвовав почти все свои сбережения, он помог двум дорогим ему людям обрести счастье. Сам факт, что он оказал сыну столь великое доверие, словно делал Бенджамина в глазах отца более достойным этого самого доверия. Единственное, о чем Натан пытался не думать, так это о том, что ежели все пройдет согласно его чаяниям, то Бесси и Бенджамин поселятся вдали от Наб-Энда, но он чисто по-детски утешал себя, что авось Господь Бог позаботится о нем и его хозяйке. Нечего загадывать так далеко вперед.

В тот вечер Бесси пришлось выслушать от дядюшки множество невразумительных шуточек — тот не сомневался, что Бенджамин пересказал ей их разговор, тогда как, правду сказать, его сын не обмолвился об этом кузине ни единым словом.

Когда пожилая чета удалилась на покой, Натан поведал жене о данном сыну обещании и о той жизни, которую должны были обеспечить ему эти двести фунтов. Такая внезапная перемена и утрата сбережений, которые Хестер про себя с тайной гордостью называла банковскими капиталами, сперва несколько напугала добрую старушку. Она, разумеется, была готова расстаться с ними ради Бенджамина, но ее приводило в недоумение на что же может потребоваться такая огромная сумма. Впрочем, даже эта загадка померкла перед ошеломляющей новостью, что теперь не только «наш Бен» поселится в Лондоне, но и Бесси, как только станет ему женой. Забыв о потере денег, Хестер провздыхала всю ночь напролет, а утром, пока Бесси замешивала тесто, вопреки своему обыкновению, праздно присела у очага и сказала:

— Видать, придется нам теперь покупать хлеб в лавке. Вот уж не думала, что доживу до такого.

Бесси в удивлении подняла голову:

— Уж я-то ихней пресной гадости в рот не возьму. С какой это стати нам покупать хлеб у булочника, тетя? Вот увидите: мое тесто поднимется, как воздушный змей при южном ветре.

— Но я-то уже не смогу месить тесто, как месила в былые года: слишком спина болит, — а когда ты уедешь в Лондон, нам впервые в жизни и придется покупать хлеб.

— Вовсе я не уезжаю ни в какой Лондон, — заявила Бесси, с новой решимостью принимаясь за тесто и почему-то залившись краской.

— Вот станет наш Бен партнером знаменитого лондонского адвоката, и, будь уверена, тут же заберет тебя с собой.

— Ну, тетя, — сказала Бесси, отряхивая с рук налипшее тесто, но все еще не поднимая глаз, — если дело в этом, можете не волноваться понапрасну. Бен еще двадцать раз передумает, прежде чем наконец-то остепенится или женится. Я сама иногда диву даюсь, — добавила она с неожиданным пылом, — и почему это до сих пор о нем думаю. Он-то ведь совсем обо мне и не вспоминает, едва я скроюсь из виду. Но ничего, я уже решила, что на этот раз постараюсь покрепче и сумею-таки выбросить его из головы.

— Стыдись, девочка! Он ведь все только о тебе и думает, только ради тебя и старается не покладая рук. Да ведь не далее как позавчера он говорил с твоим дядей на эту самую тему и так ему прямо и сказал. Так что сама видишь, деточка, черный день настанет для нас, когда вы оба уедете.

И несчастная старая мать опять заплакала, горько и без слез, как плачут старухи. Бесси поспешила утешить ее, и долго еще они говорили, и горевали, и надеялись, и строили планы грядущих дней, пока, наконец, не завершили разговор: одна — смирившись, а вторая — пылая тайной радостью.

В тот вечер Натан с сыном вернулся из Хайминстера, уладив все формальности, к полному удовольствию старика. Когда бы он счел необходимым потратить на то, чтобы удостовериться в подлинности правдоподобных деталей, которыми его сын уснастил историю о предлагаемом партнерстве, хотя бы половину тех хлопот и усилий, какие потратил на то, чтобы самым безопасным способом перевести деньги в Лондон, то подобная предусмотрительность пошла бы ему только на пользу. Но об этом он даже и не подумал, а все сделал так, как посчитал наилучшим. Вернулся домой он усталый, но довольный, и хотя не в столь радужном настроении, как накануне, но все же веселый, насколько вообще возможно веселиться вечером перед отъездом сына. Бесси, счастливая и оживленная утренними заверениями тетушки, будто кузен на самом деле любит ее (мы ведь всегда верим тому, о чем давно мечтаем!), и планом, который должен был увенчаться их свадьбой, казалась почти красавицей так была жизнерадостна и так прелестно заливалась румянцем. И не однажды за этот вечер, пока она сновала по кухне, Бенджамин притягивал ее к себе и целовал. Престарелая чета охотно закрывала глаза на эти шалости, и по мере того как вечер подходил к концу, каждый становился все печальнее и тише, думая о предстоящей поутру разлуке. И с каждым часом Бесси тоже все грустнела и все чаще пускалась на всевозможные невинные уловки, лишь бы заставить Бенджамина присесть рядом с матерью, чье сердце, как видела девушка, жаждало этого больше всего на свете. Когда ее ненаглядное чадушко в очередной раз оказалось рядом и ей удалось завладеть его рукой, старушка принялась поглаживать ладонь сына, бормоча давно забытые ласковые словечки, что нашептывала ему, когда он был еще совсем маленьким, но все это лишь утомляло его.

Пока он мог развлекаться, то дразня и изводя Бесси, то нежничая с ней, ему было не до сна, но теперь стало скучно и он громко зевнул. Девушка сердито дернула Бенджамина за ухо: мог бы хоть не зевать так открыто, едва ли не вызывающе, — а мать проявила к нему больше сочувствия: ласково погладив по плечу, заметила:

— Ты устал, мой малыш!

Сын резко поднялся, сбросив материнскую руку, и буркнул:

— Да, чертовски устал! Пойду спать. Небрежно чмокнув в щеку всех по очереди, даже Бесси, потому что действительно «чертовски устал» разыгрывать из себя пылкого влюбленного, удалился наверх. Оставшиеся немного посидели, думая каждый о своем, и последовали его примеру.

На следующее утро он поднял всех ни свет ни заря, чтобы поскорее распрощаться, и сказал напоследок:

— Ну ладно, старичье, надеюсь, в нашу следующую встречу лица у вас будут повеселее, чем нынче. Да вы что, будто на похороны собрались? Одного этого достаточно, чтобы бежать отсюда со всех ног. А ты-то, Бесси, просто страхолюдина, не то что вчера.

Бенджамин поспешил покинуть дом, а его родственники молча принялись за тяжелую ежедневную работу, стараясь даже между собой не говорить о постигшей их утрате. Да и то сказать: им было некогда и словом перемолвиться, поскольку на время мимолетного визита сына многие дела по хозяйству были отложены на потом, а теперь приходилось работать вдвое больше, чтобы наверстать упущенное. Тяжелый труд служил осиротевшей семье единственным утешением в течение многих дней.

Сперва письма Бенджамина, пусть и нечастые, изобиловали подробными описаниями его успеха. Правда, детали этого процветания оставались какими-то смутными, но сам факт декламировался широко и недвусмысленно. Затем наступила долгая пауза. Письма сделались короче, тон их изменился. Примерно через год после отъезда сына Натан получил от него письмо, крайне озадачившее и даже рассердившее старика. Что-то было неладно — Бенджамин не писал, что именно, — но кончалось письмо просьбой, точнее даже не просьбой, а требованием, выслать ему все оставшиеся сбережения, будь то из банка или из чулка. Как назло, год выдался для Натана неудачным, среди скота разразилась эпидемия, и Хантройды вместе с соседями потерпели немалые убытки, а вдобавок цены на коров, которых пришлось покупать, чтобы возместить потерю, взлетели так, как Натану на его веку помнить не приходилось. От былых пятнадцати фунтов осталось не более трех — и надо же было требовать их столь бесстыдно! Не рассказав об этом письме ни единой живой душе (Бесси с тетей уехали на ярмарку на соседской телеге), Натан вооружился пером, чернилами и бумагой и отписал в ответ неграмотный, зато весьма суровый и категоричный отказ. Бенджамин уже получил свою долю, и коли не сумел толком распорядиться ею — тем хуже для него, а от отца он больше ничего не получит.

Итак, письмо было написано, подписано, запечатано и вручено деревенскому почтальону, возвращавшемуся в Хайминстер после дневной разноски и сбора писем, задолго до возвращения с ярмарки Хестер и Бесси, которые провели день на редкость приятно, в веселой и дружеской болтовне с соседями. Выручка оказалась очень недурной, и тетушка с племянницей вернулись в самом хорошем настроении и, хоть и подустали, привезли кучу новостей, поэтому не сразу заметили, как равнодушен к их рассказам хозяин. Когда наконец поняли, что уныние старика вызвано не какими-либо мелкими домашними неприятностями, а чем-то более серьезным, Хестер и Бесси вытащили из него, что стряслось. Гнев Натана к тому времени не угас, а напротив, лишь разгорелся сильнее, поэтому фермер не стал ничего таить и задолго до того, как рассказ его подошел к концу, обе женщины были не менее огорчены, если и не разгневаны, чем он сам. Долго еще обитатели маленькой фермы не могли оправиться от этого потрясения. Первой успокоилась Бесси, ибо нашла выход горю в действии, которое отчасти было возмещением за все те колкости, что наговорила кузену в прошлый его визит, когда была недовольна его поведением, а отчасти объяснялось твердой верой, что Бенджамин ни за что не написал бы отцу подобного письма, если бы деньги и вправду не требовались ему позарез, хотя на что ему могли опять потребоваться деньги, когда совсем недавно ему дали такую уйму, даже вообразить не могла. С самого детства Бесси откладывала всю перепадавшую ей мелочь, подаренные шестипенсовики и шиллинги, деньги, вырученные за продажу яиц от двух несушек, считавшимися ее собственными. Теперь капиталы ее составляли чуть больше двух фунтов, а если уж совсем точно, то два фунта пять шиллингов семь пенсов. И вот, отложив одно пенни как залог будущих накоплений, она упаковала оставшиеся деньги в маленькую посылочку и отправила по адресу Бенджамина в Лондон, сопроводив запиской:

«От доброжелателя.

Доктор Бенджамин! Дядя потерял двух коров и кучу денег. Он ужасть как поиздержался, но еще хуже тревожится. Так что покуда больше не выйдет. Надеюсь, вам будет так же в радость получить это, как и нам было послать. На дорогую память. Отдача необлизательна.

Ваша привязчивая кузина Элизабет Роуз».

Едва посылка была благополучно отправлена, как Бесси снова повеселела и принялась распевать за работой. Она нимало не тревожилась и не ждала никакого уведомления о доставке, потому что питала такое безграничное доверие к честности почтальона, переправлявшего посылки в Йорк, откуда их пересылали в Лондон дилижансом, что не сомневалась: он отвозил бы адресатам доверенные ему ценности каждый раз самолично, когда бы не полагался на полнейшую надежность всех до единого людей, лошадей и экипажей, коим эти ценности передоверял. «Всякий знает, — сказала она себе, — что одно дело давать что-нибудь кому-нибудь из рук в руки, а другое — совать в щелку на каком-то ящике, куда и заглянуть-то не заглянешь. Но письма-то как-то ведь доходят». (Этой вере в непогрешимость почты было суждено в самом скором времени перенести ужасное потрясение.) Однако в глубине души девушка мечтала услышать от Бенджамина слова благодарности и, как прежде, любви, по которым уже так истосковалась. Нет, по мере того как проходили день за днем, неделя за неделей без единой весточки, она даже начинала подумывать, что он вообще мог бы бросить все свои дела в этом несносном, противном Лондоне и приехать поблагодарить ее лично.

И вот как-то — тетя была на чердаке, проверяла, как там сыры, заготовленные за лето, а дядя трудился в поле, — почтальон принес Бесси в кухню письмо. Даже и в наши дни деревенские почтальоны не страдают нехваткой свободного времени, а тогда писем было и вовсе мало, так что почту возили из Хайминстера всего раз в неделю, и при подобных обстоятельствах визит почтальона к получателям растягивался едва ли не на целое утро. И вот, присев на краешек буфета, он начал неторопливо рыться в сумке.

— Скверное письмецо принес я Натану на этот раз. Боюсь, там дурные вести: на конверте-то штамп «Не востребовано».

— Сохрани Господь! — ахнула Бесси, побледнев, как полотно, и опускаясь на первый попавшийся стул, но уже в следующее мгновение вскочила и, вырвав зловещее письмо из рук почтальона, поспешно вытолкала его из кухни, приговаривая: — Уходите, уходите, покуда тетя не спустилась.

Промчавшись мимо остолбеневшего от неожиданности почтальона, девушка бросилась к полю, нашла дядю и задыхаясь, выпалила:

— Что это? О, скажите же! Он умер?

Руки Натана тряслись, в глазах мутилось, и он велел племяннице:

— Прочти-ка ты.

— Это письмо… от вас Бенджамину… и тут напечатано, что адресат неизвестен: штамп стоит: «Не востребовано». Ох как я сперва испугалась: ведь адрес-то написан вашей рукой — стало быть это вам.

Натан взял у нее письмо и принялся вертеть в руках, силясь подслеповатыми глазами разобрать то, что востроглазая Бесси углядела в один миг, но пришел к другому выводу.

— Он умер… — пробормотал старик. — Ах мой мальчик! Так никогда и не узнает, как я раскаиваюсь, за это резкое письмо. Мальчик! Мой дорогой мальчик!

Ноги его подкосились, и старик осел на землю, закрыв лицо морщинистыми руками. Вернувшееся к нему письмо было полно безграничной боли, сочинял он его долго и урывками, чтобы подробнее и мягче, чем в первом письме, объяснить чаду, отчего не может выслать ему требуемые деньги. А теперь Бенджамин мертв… Старик тут же решил, что дитя его умерло с голоду, без помощи и без денег в этом ужасном, диком и жестоком городе.

— Ох, сердце, Бесс… сердце мое разбито! — только и смог выговорить старик, прижимая руку к груди и закрывая второй рукой глаза, словно не желал больше никогда видеть света дня.

В тот же миг Бесси упала рядом с ним на колени, принялась обнимать старого дядюшку:

— Дядя, милый, все не так! Он не умер. В письме ничего такого нет, даже не думайте. Он просто взял и переехал, а эти ленивые разгильдяи не знали, где его искать, вот и послали письмо обратно, вместо того чтобы походить по домам и поспрашивать, как поступил бы на их месте Марк Бенсон. Да я сама слышала столько рассказов про то, как ленив народ на юге, все и не упомнишь. Он не умер, дядя. Он просто переехал и очень скоро сообщит нам куда. Может, на более дешевую квартиру, ведь тот-то судейский надул его, а вы денег не выслали, вот ему и пришлось-то затянуть пояс. Вот и все, дядя. Не убивайтесь вы так: тут ведь не сказано, что он умер.

Бесси уже сама от волнения не могла сдержать слез, хотя твердо верила в правильность своего толкования дела и надпись на письме ее скорее обрадовала, чем огорчила, поэтому на все лады принялась уговаривать дядю не сидеть на сырой траве и изо все сил тянула за руку, пытаясь поднять, поскольку он весь закоченел и, по его собственному выражению, «трясся как осиновый лист». Бесси с трудом удалось поднять его и увести, беспрестанно повторяя одни и те же слова, одно и то же объяснение: «Он не умер, а просто переехал», — и так далее, по кругу. Натан качал головой и старался убедить себя в ее правоте, но в глубине души был уверен в совсем ином. Когда они с Бесси вернулись домой (девушка не позволила ему остаться в поле), старик выглядел так плохо, что Хестер решила, будто он простудился, и уложила в кровать, да он и не возражал: утомленный и равнодушный к жизни, — потому что и в самом деле заболел, но не от простуды, а от нервного потрясения. С тех пор дядя с племянницей даже не заговаривали о злополучном письме, а Бесси нашла способ придержать болтливый язык Марка Бенсона и внушить ему свой, радужный, взгляд на это происшествие.

Пролежав в постели неделю, Натан, когда наконец поднялся на ноги, выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет. Жена не переставала отчитывать его за то, что посидел на сырой земле, но вскоре и она начала тревожиться из-за затянувшегося молчания Бенджамина. Сама она не знала грамоты, но много раз просила мужа написать сыну, узнать, как там у него дела, и, наконец, он пообещал, что напишет в следующее же воскресенье. Он всегда писал письма по воскресеньям, а в ближайшее собирался в первый раз после болезни отправиться в церковь. В субботу же, вопреки запретам жены (равно как и Бесси), вознамерился сам съездить на рынок в Хайминстер. Это развлечение, пояснил он, пойдет ему на пользу. Вернулся он с рынка совершенно вымотавшийся и какой-то странный, а вечером попросил Бесси пойти с ним в коровник, чтобы подержать фонарь, пока он будет осматривать заболевшую корову. Когда же они отошли настолько, что из дома их уже не было слышно, Натан вытащил маленький сверточек и сказал:

— Ты ведь обвяжешь этим мою воскресную шляпу, девочка? Так мне будет чуток полегче. Я-то знаю, что мой сынок умер, хотя и молчу об этом, чтобы не расстраивать вас с моей старушкой.

— Конечно, обвяжу, дядя… но он не умер.

— Понимаю, малышка: я вовсе не хочу, чтобы все со мной соглашались, — но мне хотелось бы надеть немножко крепа, почтить память мальчика. Я бы заказал черный сюртук, но она, бедная моя старушечка, даром что помаленьку слепнет, а все ж заметит, если в воскресенье я не надену парадный свадебный пиджак. Но полоску крепа она не углядит. Ты просто прицепи ее куда нужно, потихонечку.

Итак, Натан отправился в церковь с такой узенькой полоской крепа вокруг шляпы, какую только удалось выкроить Бесси. И каковы все же странности человеческой натуры: хоть старик фермер превыше всего и беспокоился, как бы жена не заподозрила, что он считает их сына умершим, в то же время его обидело, что никто из соседей даже не заметил его траура и не спросил, что случилось.

Но время шло, от Бенджамина не было ни словечка, и тревога его родных достигла такой степени, что Натан не смог больше таить свой секрет, но несчастная Хестер отвергла его домыслы — отвергла всей душой, всем сердцем, всей волей. Она не верила, никогда не поверит — ничто не заставит ее поверить, — будто ее единственный сыночек, ее Бенджамин, умер, не послав ей прощального знака любви. Никакие уговоры не могли ее убедить. Она была уверена, что даже если бы все естественные способы сообщения между ней и сыном были бы невозможны в этот последний, трагический момент — скажем, если бы смерть подкралась к нему внезапно, быстро и неожиданно, — то все равно ее глубочайшая любовь каким-то непостижимым образом помогла бы ей узнать о потере. Порой Натан пытался радоваться тому, что у жены еще остается надежда увидеть сына живым, но в иные минуты ему хотелось, чтобы она посочувствовала его горю, его терзаниям и угрызениям совести, его долгим и мучительным раздумьям, какую ошибку допустили они в воспитании сына, что он принес родителям столько огорчений и тревог. Бесси же принимала то сторону дяди, то сторону тети. Бедняжка каждый раз самым честным образом проникалась их доводами: — потому и могла посочувствовать обоим, — но в считаные месяцы утратила всю свою молодость и стала выглядеть женщиной средних лет задолго до того, как этих лет достигла. Улыбалась она редко и больше не пела.

Этот удар так подкосил всю семью, что на ферме произошли немалые перемены. Натан больше не мог, как бывало, и сам упорно трудиться, и руководить своими двумя помощниками. Хестер потеряла всякий интерес к сыродельне и маслобойне, тем более что видела с каждым днем все хуже и хуже и уже не справлялась со всем этим хозяйством. Бесси приходилось в одиночку управляться и на поле, и в коровнике, и в маслобойне с сыродельней. Она хоть и успевала повсюду, но без прежней веселости, которую сменила какая-то упорная одержимость. И, правду сказать, ничуть не опечалилась, когда как-то вечером дядя сообщил им с тетей, что соседский фермер Джоб Киркби предложил Хантройдам продать все земли Наб-Энда, оставив себе лишь небольшое пастбище, чтобы прокормить двух коров. При этом фермер Киркби отнюдь не собирался вмешиваться в их домашнее хозяйство, но был бы не прочь воспользоваться кое-какими хозяйственными постройками для того, чтобы держать там часть скота.

— Право, с нас вполне хватит Маргаритки и Пеструшки: они будут давать нам по восемь-десять фунтов масла, чтобы летом продавать на рынке. И забот у нас будет куда меньше, чем я боялся, когда представлял себе старость, — успокаивал себя старый Натан.

— И то правда, — согласилась с ним жена. — А ежели у нас останется только пастбище Астер-Тофт, то не надо будет ходить так далеко. А Бесс будет готовить свой знаменитый сыр на продажу, и еще надо попробовать делать сливочное масло: давно об этом мечтала. На моей родине на сывороточное масло, какое взбивают здесь, никто бы даже и не поглядел.

Оставшись же наедине с Бесси, Хестер высказалась по поводу всех перемен даже с облегчением:

— До чего же я благодарна Создателю, что все оно так обернулось. Я-то, грешным делом, всегда боялась, что Натан продаст землю вместе с домом, и тогда наш сыночек, воротившись из той Американии, не будет знать, где нас искать. Наверняка он и отправился-то туда, чтобы скопить деньжат. Крепись, девочка: в один прекрасный день он еще вернется и остепенится. Эх, до чего же славно сказано в Писании про блудного сына, который сперва ел со свиньями, а потом зажил припеваючи в отцовском доме. Кто-кто, а уж я-то знаю, что наш Натан охотно простит его, и снова полюбит, и будет души в нем не чаять: может, даже сильнее меня, — хотя я ни на минуту не верила, что Бенджамин умер. То-то Натан поймет, кто из нас был прав.

И вот фермер Киркби забрал большую часть земли Наб-Энда, и три пары умелых рук без особого труда справлялись с работой на оставшемся пастбище и уходом за двумя коровами. Изредка кто-нибудь из соседей подсоблял им. Все члены семьи Киркби были весьма доброжелательны, и с ними не возникало никаких проблем. Был у них сын, Джон Киркби, сухой степенный холостяк, работящий и немногословный, но Натан почему-то вбил себе в голову, что он заглядывается на Бесси. Эта мысль крайне встревожила старика. В первый раз за все время его вера в смерть сына подверглась испытанию, и не прошла его. К его собственному несказанному удивлению, оказалось, что вера эта не настолько крепка, чтобы он со спокойной душой увидел Бесси женой кого-либо, кроме того единственного, кому была предназначена с детства. Но поскольку Джон Киркби отнюдь не спешил открывать свои намерения (если у него вообще таковые имелись) Бесси, то эта ревность за покойного сына охватывала Натана лишь изредка, время от времени, однако порой на склоне лет люди (особенно когда их снедает глубочайшее и безнадежное горе) становятся вздорными и раздражительными, пусть даже сами сознают это и пытаются с этим бороться.

Случалось, Бесси куда как крепко влетало от дяди, но она так горячо его любила и столь сильно уважала, что ни разу не позволила себе резкого или необдуманного слова в ответ, хотя и могла иногда сорваться на ком-то постороннем. И наградой ей была святая вера в его искреннюю и сильную привязанность к ней и безграничную и нежнейшую любовь тетушки.

Тем не менее настал день — близился конец ноября, — когда Бесси вынесла от дяди гораздо больше обычного, причем без всякой видимой причины. Причина же настоящая заключалась в том, что одна из коров Киркби заболела и Джон Киркби весь день провозился на дворе фермы, а Бесси чем могла помогала ему: сварив на кухне специальное питье, то и дело подогревала его, чтобы давать животному в теплом виде. Когда бы в дело не был замешан Джон, никто не выразил бы большей заботы о больной скотинке, чем Натан: и потому, что у него от природы было доброе сердце, и потому, что он донельзя гордился репутацией знатока коровьих хворей, но поскольку Киркби весь день торчал на виду, а Бесси крутилась вокруг, он и пальцем о палец не ударил, утверждая, что хворь-то пустячная, говорить не о чем, просто парни и девчата всегда легко теряют голову по пустякам. Надо сказать, что Джону было уж под сорок, а Бесси — почти двадцать восемь, так что выражение «парни и девчата» не очень-то к ним подходило.

Когда Бесси около половины шестого принесла вечерний надой, Натан строго-настрого велел ей сидеть дома и не соваться в темь и на мороз ради каких-то чужих глупостей. Хотя слова эти слегка удивили и крайне раздосадовали девушку, она тем не менее безропотно села ужинать. Натан издавна завел привычку выходить перед сном глянуть, какая погода будет назавтра, и когда в полдевятого взял палку, вышел во двор и отошел на два-три шага от кухонной двери, Хестер, приобняв племянницу за плечи, шепнула украдкой:

— Его нынче опять ревматизм одолел, вот он и бурчит на всех почем зря. Не хотелось спрашивать при нем, но как там бедная животинка?

— Ох, совсем худо. Джон Киркби как раз отправился за коровьим доктором. Боюсь, придется им сидеть с ней всю ночь.

Со времени постигшей маленькую семью утраты дядя Натан завел привычку читать вслух на сон грядущий какую-нибудь главу из Библии. Чтение давалось ему нелегко, и частенько, мучительно застряв на каком-нибудь особенно заковыристом словце, он под конец произносил его совсем не так. Но сам процесс открывания священной книги, казалось, лил бальзам на души старых измученных родителей, ибо тогда они ощущали тишину и благодать близости Господа и хоть на время уносились из этого полного тревог и забот мира в мир грядущего, хоть и неясного, но сулившего им блаженный покой. Эти спокойные полчаса: Натан, нацепивший громоздкие очки в роговой оправе; свеча, горевшая между ним и Библией и освещавшая его серьезное и исполненное почтения лицо; Хестер, что примостилась по другую сторону очага, склонив голову в благоговейном внимании и время от времени покачивая ею и горестно вздыхая, но с трепетом произнося «аминь!» каждый раз, когда звучали слова надежды или известие о радостном событии; рядом с тетушкой — Бесси, чьи мысли, по всей вероятности, рассеянно блуждали вокруг каких-нибудь мелких домашних хлопот или уносились к тому, кто сейчас далеко, — эти спокойные полчаса, говорю я, действовали на маленькую семью умиротворяюще и успокаивающе, точно колыбельная на усталого ребенка. Но в этот вечер Бесси, сидевшая напротив длинного низкого окна, лишь слегка затененного несколькими геранями на подоконнике, и двери возле этого самого окна — той, через которую ее дядюшка выходил погулять не более четверти часа тому назад, — заметила, как деревянная задвижка на двери тихонько и почти беззвучно приподнялась, точно кто-то пробовал открыть ее снаружи.

Девушка удивилась и внимательнее пригляделась к двери, но теперь задвижка лежала неподвижно. Сперва Бесси подумала, что, быть может, возвратившись с прогулки, дядя небрежно закрыл замок. Ей стало чуточку неуютно, не более того, и она сумела убедить себя, что все это ей лишь померещилось. Все же, прежде чем перед сном подняться наверх, она подошла к окну и выглянула во тьму, но все было тихо — ничего не видно, ничего не слышно, — и вот все трое разошлись на покой.

Дом Хантройдов был немногим лучше коттеджа. Парадная дверь открывалась прямо в столовую, над которой располагалась спальня стариков. Когда же вы входили в эту уютную столовую, то слева от вас, почти под прямым углом ко входу, находилась дверь в крохотную гостиную, составлявшую особую гордость Хестер и Бесси, хотя она не была и вполовину столь уютной, как столовая, и ни разу не использовалась по назначению. Там на каминной полке красовались пучки засушенных цветов, напротив стоял наилучший буфет с фарфоровым сервизом кричащей расцветки, а на полу лежал яркий безвкусный ковер, но все было бессильно придать комнате атмосферу домашнего уюта и филигранной чистоты, что царила в столовой. Над этой гостиной находилась комната, где жил Бенджамин в детстве и когда приезжал домой. И до сих пор в этой спаленке все было так, как будто он и не уезжал. В кровати никто не спал вот уже почти десять лет, но все равно время от времени старушка мать украдкой приносила туда грелку и хорошенько просушивала и проветривала постель. Делала она это лишь в отсутствие мужа и тайком ото всех, а Бесси даже и не предлагала ей помочь, хотя глаза девушки наполнялись слезами каждый раз, когда она видела, как тетя занимается этой никому не нужной работой. Шло время, и помаленьку комната стала вместилищем всякого ненужного домашнего хлама, а один угол неизменно отводился под хранение зимних яблок. Если встать лицом к камину, то слева от столовой, напротив окна и выхода во двор, имелось еще две двери: правая открывалась на кухню, где потолок был наклонный и откуда шел выход во двор и к сараям, а левая вела на лестницу, под которой располагался чулан, где хранились всевозможные домашние сокровища, за ним — сыродельня, комнатка над которой служила спальней Бесси. Окно этой маленькой спаленки выходило как раз на наклонную крышу кухни. Ни на одном окне, будь то первый или второй этаж, не было ни ставен, ни решеток. Дом был сложен из камня, каменными были и оконные рамы, а длинное низкое окно столовой в иных, более помпезных домах называлось бы готическим.

В тот вечер, о котором я веду речь, уже к девяти часам все разошлись по спальням, хотя обычно расходились еще раньше, поскольку жечь свечи понапрасну считалось такой расточительностью, что семья Натана вставала и ложилась рано даже по деревенским меркам. Но почему-то в этот вечер Бесси долго не удавалось уснуть, хотя обычно она засыпала мертвым сном не позднее чем через пять минут после того, как голова касалась подушки. Сегодня же в голову ей лезли всякие мысли о больной корове Джона Киркби, и она слегка беспокоилась, как бы болезнь не оказалась заразной и не перекинулась на их коров, но, заглушая раздумья о домашних хлопотах, пробивались яркие и весьма неприятные воспоминания о том, как дверная задвижка двигалась без всяких видимых причин. Если внизу девушка еще думала, что все ей только померещилось, то теперь почти не сомневалась, что глаза не обманули ее и все это было на самом деле. Она жалела, что все это произошло как раз во время дядиного чтения, так что нельзя было подбежать к двери и проверить, в чем там дело. На ум ей пришли неуютные мысли о всяких сверхъестественных ужасах, а потом она вдруг вспомнила о Бенджамине, милом кузене, спутнике детских игр и первой любви. Бесси уже давно привыкла думать, что если он и не умер, то все равно потерян для нее навсегда, но именно благодаря этому добровольно и полностью простила ему все былые обиды. Теперь она думала о нем с нежностью, как о том, кто во взрослые годы сбился с пути, но остался в ее воспоминаниях невинным ребенком, одаренным юношей, лихим юным щеголем. Когда бы тихая привязанность Джона Киркби случайно выдала его намерения по отношению к Бесси — если, конечно, у него имелись на ее счет какие-либо намерения, — то первым ее побуждением было бы сравнить это обветренное, утратившее свежесть молодости лицо, эту неуклюжую фигуру с лицом и фигурой, которые Бесси хорошо помнила, но не надеялась больше увидеть в этой жизни. От всех этих мыслей ей сделалось беспокойно, не лежалось, и она долго металась по постели, ворочалась с боку на бок и думала, что никогда уже не уснет, как вдруг заснула.

Проснулась Бесси так же внезапно, как и заснула, и привскочила на постели, прислушиваясь к шуму, который разбудил ее, но теперь на время затих. Звук этот явно доносился из комнаты ее дяди — тот встал, — но потом снова наступила тишина. Затем Бесси услыхала, как он открывает дверь и тяжело, спотыкаясь, спускается по лестнице. Решив, что что-то случилось с тетей: может, заболела, — девушка соскочила с кровати, трясущимися руками поспешно натянула юбку, подбежала к двери и уже хотела было выйти, как вдруг раздался скрип отворяемой наружной двери, какой-то шорох, словно в дом входили несколько человек, и поток грубых, резких слов и ругательств. В мгновение ока Бесси все поняла: дом стоял на отшибе… дядя пользовался репутацией человека зажиточного… Должно быть, это разбойники прикинулись заблудившимися путниками и попросили указать им дорогу или что-нибудь в этом роде. Какое счастье, что корова Джона Киркби заболела! Там возле нее сидели несколько крепких мужчин. Метнувшись назад, девушка отворила окно, выскользнула наружу, спустилась по наклонной крыше и, босиком, задыхаясь, помчалась к коровнику.

— Джон, Джон, ради бога, помогите! В доме грабители. Скорее, а то они убьют дядю и тетю! — лихорадочно зашептала она перед запертой дверью.

Ей открыли, на пороге появились Джон и лекарь, готовые действовать, если понадобится. Бесси еще раз повторила свои слова, сопровождая их сбивчивыми и невнятными объяснениями, поскольку сама еще мало что понимала.

— Так ты говоришь, парадная дверь открыта? — переспросил Джон, вооружаясь вилами, тогда как ветеринар ухватил лопату. — Тогда, пожалуй, нам тоже надо там войти, чтобы поймать их в западню.

— Скорее, скорее! — только и могла лепетать Бесси, ухватив Джона за руку и пытаясь тащить за собой.

Все трое быстро добрались до дома и, завернув за угол, скользнули в открытую переднюю дверь. Мужчины принесли с собой из коровника фонарь, и в его резком, тревожном свете Бесси узрела того, о ком тревожилась больше всего: дядю, недвижимого и окоченевшего, распростертого на полу кухни. Первая ее мысль была лишь о нем, поскольку девушка пока не осознавала, что и тетушке ее грозит опасность, хотя и слышала сверху топот и приглушенные свирепые голоса.

— Запри-ка пойди дверь, девочка. Не дадим им удрать, — велел храбрый Джон без тени страха, хотя и не знал, сколько грабителей там, наверху.

— Отличная мысль! — воскликнул ветеринар, когда Бесси бросилась к двери.

Предстояла схватка не на жизнь, а на смерть, или по меньшей мере отчаянная борьба. Передав ключ ветеринару, Бесси опустилась возле дяди на колени. Тот не двигался и не проявлял никаких признаков жизни. Девушка подсунула ему под голову подушку, которую стащила со стула, и хотела было сбегать за водой, но сверху раздались вдруг такие ужасные звуки: тяжелые удары, тихие сдавленные проклятия и возгласы, хоть и яростные, но неясные и неразборчивые, словно их цедили сквозь стиснутые зубы, — что замерла рядом с неподвижным телом в кромешной тьме, такой густой, что казалась почти осязаемой. В какой-то миг — совсем краткий, между двумя биениями сердца — она поняла вдруг неким непостижимым образом, каким всегда присутствие живого существа дает знать о себе даже в самой темной комнате, что рядом затаился кто-то чужой. Бесси охватил невыразимый ужас. Нет, не еле слышное дыхание старика различила она и не близость ощутила: в кухне прятался кто-то еще — скорее всего кто-то из грабителей, которого оставили сторожить старого фермера, на случай если очнется. Бесси отчетливо поняла, что инстинкт самосохранения не позволял ему, невидимому свидетелю, обнаружить свое присутствие иначе, чем ради попытки к бегству, а покамест любая такая попытка была бы невозможна из-за запертой двери. Однако само сознание, что он притаился где-то рядом — невидимый, немой как могила, вынашивая в сердце ужасные, а быть может, и смертоносные замыслы, и что, весьма вероятно, зрение у него лучше, чем у нее, и глаза его больше привыкли к темноте, так что ему не составит труда различить во тьме фигуру склонившейся над стариком девушки, и что, быть может, он и сейчас глядит на нее, точно дикий зверь, заставило Бесси вздрогнуть — с такой живостью девушка нарисовала себе эту зловещую картину. Наверху тем временем все продолжалась борьба: стучали башмаки, раздавались удары, вскрики, когда удар попадал в цель, — и в краткие мгновения затишья слышно было, как противники жадно хватают ртом воздух. В одно из таких затиший Бесси почувствовала совсем рядом с собой какое-то тихое движение, замиравшее, когда шум схватки наверху затихал, и мгновенно возобновлявшееся, когда драка начиналась снова. Чужак двигался совершенно беззвучно и обошел девушку, не задев, но еле заметное дуновение воздуха выдало его. Бесси поняла, что вор, всего минуту назад находившийся рядом с ней, медленно пробирается к внутренней двери, что вела на лестницу. Решив, что он спешит на подмогу своим товарищам, она с громким криком кинулась вслед за ним. Но как раз в тот миг, как девушка подбежала к двери, из-за которой чуть пробивался слабый свет с верхнего этажа, по ступенькам вниз кто-то слетел и приземлился почти ей под ноги, а темная фигура, метнувшись влево, проскользнула в чулан под лестницей. У Бесси не было времени гадать, зачем грабитель залез туда и собирался ли вообще присоединяться к своим подельникам, что дрались наверху: достаточно знать, что он грабитель, враг. Рванувшись к двери чулана, девушка в мгновение ока заперла ее снаружи и замерла в темном углу, задыхаясь и обмирая со страха. Кто свалился с лестницы? А вдруг это Джон Киркби или ветеринар? Что тогда станет с ними — с дядей, тетей, с ней самой? Но спустя буквально несколько минут страхам этим пришел конец — оба ее защитника спустились вниз, медленно и тяжело ступая по лестнице и волоча за собой последнего грабителя, на вид совершенно ужасного, мрачного — из тех, кому сам черт не брат. Лицо его, изуродованное ударами, превратилось в одно кровавое месиво. Уж если на то пошло, то и Джон с коровьим лекарем тоже были не в лучшем виде. Один из них нес в зубах фонарь, потому что руки были заняты — они тащили пленника.

— Осторожнее, — предупредила Бесси из своего уголка. — Тот, второй, валяется прямо у вас под ногами: уж и не знаю, жив или мертв, — а дядя лежит на полу сзади.

Джон и ветеринар остановились перевести дух на лестнице, и лежавший внизу грабитель тем временем слабо пошевелился и застонал.

— Бесси, — велел Джон, — беги-ка в конюшню и притащи веревки и упряжь, чтобы связать этих мошенников. А как только мы уберем их из дома, займешься своими стариками. Боюсь, им это куда как необходимо.

Бесси мигом сбегала за веревками, а когда вернулась, в столовой стало уже чуть светлее: кто-то успел раздуть угли в камине.

— Похоже, этот молодчик сломал ногу, — заявил Джон, кивая в сторону второго грабителя, все еще лежавшего на полу. Бесси почти даже пожалела злополучного вора — так безжалостно обращались с ним победители. Хоть он был в полубеспамятстве, связали его так же крепко, как и его свирепого и злобного подельника. Заметив, как бедняга страдает, когда грубые руки вертят его то так, то этак, чтобы было удобнее вязать узлы, Бесси даже принесла с кухни воды и смочила ему губы.

— Страсть как неохота мне оставлять тебя с ним, — сказал Джон, — хотя, сдается мне, нога у него и впрямь сломана, так что коли он даже и придет в себя, не сможет причинить тебе никакого вреда, а вот этого мерзавца мы сейчас уведем. Потом кто-нибудь вернется и, глядишь, мы сумеем найти что-нибудь навроде старой двери или еще чего, чтобы соорудить носилки и уволочь и второго: с ним, кажись, все в порядке, — покосившись на грабителя, грязного, окровавленного, со смертельной ненавистью на лице, добавил Джон.

Когда Бесси украдкой взглянула на пленника, тот перехватил ее взгляд и, увидев нескрываемый страх, дерзко ухмыльнулся. Эта ухмылка удержала слова, готовые уже сорваться с ее губ. Она не смела при нем сказать, что в доме есть еще один разбойник, живой и невредимый. Девушка до смерти боялась, что услышав ее, он выломает дверь и драка начнется с новой силой, поэтому она лишь шепнула Джону в дверях:

— Только не задерживайся: мне страшно оставаться с ним.

— Он ничего тебе не сделает, — заверил ее Джон.

— Да нет же! Я боюсь, как бы он не умер. А еще ведь дядя и тетя. Возвращайся скорее!

— Ладно-ладно, — сказал тот, почти польщенный. — Не вешай нос, мы скоро!

Мужчины вышли, Бесси затворила за ними дверь, но запирать не стала, чтобы не отрезать себе пути к бегству, и отправилась к дяде. Он дышал уже почти нормально, и первый раз вбежала в столовую вместе с Джоном и ветеринаром. При свете камина она разглядела, отчего он потерял сознание: на голове зияла глубокая рана, причем она до сих пор кровоточила. Девушка смочила холодной водой тряпицу и положила старику на голову, а потом, на время оставив его, зажгла свечу и собралась было подняться к тете, как вдруг, проходя мимо связанного и уже не опасного грабителя, услышала, как кто-то тихо зовет ее:

— Бесси, Бесси!..

Голос этот прозвучал так близко, что сперва девушке показалось, будто это несчастный, что лежал на полу, но секунду спустя голос раздался снова, и девушка похолодела от страха.

— Бесси, ради бога, выпусти меня!

Не помня себя, она подкралась к двери чулана и попыталась заговорить, но не смогла вымолвить ни слова: так сильно колотилось ее сердце, — а голос опять прозвучал, над самым ее ухом:

— Бесси! Они скоро вернутся: умоляю, выпусти меня! Ради бога, выпусти!

И пленник принялся в дикой злобе ломиться в дверь.

— Тише, тише! — зашептала Бесси, и полумертвая от ужаса, спросила, хотя уже знала ответ: — Кто ты?

Послышалось грязное ругательство, потом хорошо знакомый голос произнес:

— Бенджамин. Говорю тебе: выпусти меня, и я уйду. Завтра же уеду из Англии и никогда больше не вернусь, и все деньги моего отца достанутся тебе одной.

— Ты что, думаешь, я о деньгах забочусь? — разозлилась Бесси, дрожащими руками отодвигая задвижку. — Да по мне, лучше бы этих самых денег на свете вообще не было: может, ты не докатился бы до этакого злодейства. Ну вот, ты свободен, и посмей только еще раз показаться мне на глаза. Ни за что бы тебя не освободила, когда бы не боялась разбить сердца твоим несчастным родителям, если только ты их и без того не убил.

Не успела она закончить свою гневную речь, как Бенджамин уже был таков — скрылся во тьме, оставив переднюю дверь нараспашку. Бесси окатила новая волна дикого страха, и девушка поспешила закрыть дверь, на сей раз накрепко ее заперев, а потом упала на стул и облегчила душу горькими и отчаянными рыданиями. Но сейчас не время опускать руки: хоть это и далось ей с огромным трудом, словно руки и ноги внезапно налились свинцом, она заставила себя подняться. Вернувшись в кухню и выпив холодной воды, она вдруг, к своему удивлению, услышала невнятное бормотание дяди:

— Мне нужно… наверх… рядом с ней.

Отнеси его: у Бесси, разумеется, не хватало сил, она могла лишь кое-как помочь ему подняться по лестнице. Старик был так слаб, что на это у них ушло немало сил и времени, и когда они наконец оказались в спальне и Натан был усажен в кресло, едва переводя дух, вернулись Джон Киркби и ветеринар Аткинсон. Джон сразу же поднялся наверх помочь Бесси. Глазам его открылось поистине плачевное зрелище: миссис Хантройд лежала поперек кровати без чувств, мистер Хантройд сидел ни жив ни мертв, а Бесси в отчаянии ломала руки, страшась, как бы оба они не умерли. Джон успокоил перепуганную девушку и уложил старика в постель, а потом, пока Бесси пыталась поудобнее устроить несчастную Хестер, спустился вниз и отыскал запасец джина, что всегда хранился в буфете на случай какой необходимости.

— Для них это было ужасным потрясением, — покачивая головой, сказал он, по очереди вливая в горло каждому из стариков по ложке джина с горячей водой, покуда Бесси растирала им окоченевшие ноги. — Да еще и промерзли, бедняги. Да, им крепко досталось!

Его взгляд был полон состраданиея, и Бесси, неожиданно для себя самой, вдруг всем сердцем поблагодарила его за этот взгляд.

— Ну, мне пора. Я послал Аткинсона на ферму кликнуть на помощь Боба, а с ним пришел и Джек, чтоб уж получше приглядеть за вторым негодяем. Тот начал честить нас почем зря, так что, когда я уходил, парни заткнули ему рот уздечкой.

— Не обращайте внимание на то, что он говорит! — вскричала бедняжка Бесси в новом приступе паники. — Такие, как он, всегда винят в своих бедах весь белый свет. Да-да, заткните ему рот, и покрепче.

— Вот и я то же самое говорю. А этот, кажись, совсем затих. Мы с Аткинсоном перетащим его туда же, в коровник. Придется бедным коровкам потесниться. А я поскорее оседлаю старую гнедую кобылку и поскачу в Хайминстер за констеблем и доктором Престоном. Пусть сперва осмотрит Натана и Хестер, а потом глянет и на того, со сломанной ногой, раз уж ему так не повезло на его скользкой дорожке.

— Да! — горячо согласилась Бесси. — Надо поскорее показать их доктору. Погляди только, как они лежат: точно каменные святые в церкви — такие же печальные и важные.

— А мне вот сдается, после джина с водой лица у них стали малость поосмысленнее. На твоем месте, Бесси, я бы не снимал примочку у него с головы и время от времени давал обоим по капельке чего-нибудь горячего.

Бесси спустилась с фонариком вниз и проводила Джона с ветеринаром, когда они уходили и уносили с собой раненого грабителя, но светить во дворе уже побоялась — так силен был в ней страх, что Бенджамин все еще рыщет вокруг, подумывая снова проникнуть в дом. Стремглав вбежав в кухню, она заперла дверь, задвинула засов и подтащила для верности буфет, зажмуриваясь всякий раз, как проходила мимо незанавешенного окна, из боязни увидеть бледное лицо, прижавшееся к стеклу, и устремленные на нее глаза. Злополучные старики лежали недвижно и безгласно, хотя Хестер чуть изменила позу и, придвинувшись к мужу, обняла за шею дрожащей иссохшей рукой. Старый Хантройд лежал в той же позе, в какой Бесси оставила его, с мокрой тряпкой на лбу. Глаза его не блуждали по комнате с хоть каким-то осмысленным выражением, а важно взирали ввысь, равнодушные ко всему, что происходило вокруг, точно принадлежали мертвецу.

Если Хестер время от времени заговаривала с Бесси, пытаясь поблагодарить, то он не проронил ни слова. Весь остаток этой жуткой ночи Бесси ухаживала за несчастными стариками с неизменной заботой и преданностью, но собственное ее сердце так болело и кровоточило, что девушка выполняла свой печальный долг словно во сне. Ноябрьское утро разгоралось медленно, а Бесси все никак не могла понять, произошла ли хоть какая-то перемена: к лучшему или же худшему, — пока около восьми часов не появился доктор. Его привел Джон Киркби, прямо-таки раздувшийся от гордости из-за поимки двух грабителей.

Насколько удалось выяснить Бесси, участие в ночном налете некоего третьего так и осталось в тайне. Лишь испытав огромное, почти болезненное облегчение, девушка поняла, до чего же боялась разоблачения Бенджамина — боялась так, что страх этот преследовал и изводил ее всю ночь напролет, едва ли не парализовав способность рассуждать здраво. Теперь же эта способность вернулась к ней с какой-то даже лихорадочной и живой остротой, что, без сомнения, отчасти являлось следствием бессонной ночи. Бесси была почти уверена, что ее дядя (а возможно, и тетя) узнал Бенджамина, но оставалась еще слабая возможность, что этого не произошло, и поэтому даже упряжкой диких лошадей нельзя было бы вытянуть из девушки ее тайну или хоть единое неосторожное словцо о том, что в грабеже участвовал еще и третий взломщик. Что до Натана Хантройда, то он вообще постоянно молчал, но молчание тети тревожило Бесси даже больше, заставляя бояться, что несчастная мать откуда-то знает, что в преступлении замешан ее сын.

Доктор внимательно осмотрел обоих стариков, с особым тщанием исследовав рану на голове Натана, и задал несколько вопросов, на которые Хестер отвечала коротко и неохотно, а Натан не отвечал вообще, даже не открывал глаз, словно ему невыносимо было видеть чужое лицо. Бесси, как могла, сама ответила за них и с бешено бьющимся сердцем спустилась вслед за доктором вниз. В столовой они обнаружили, что Джон даром времени не терял: открыл дверь, чтобы проветрить комнату, вычистил и затопил очаг, поставил на место разбросанные и опрокинутые стулья и стол. Заметив, что взгляд Бесси остановился на его избитом опухшем лице, он слегка покраснел, но попытался отшутиться:

— Видишь ли, я старый холостяк, так что чуть краснее, чуть бледнее — какая разница. Так что скажете, доктор?

— Ну, бедные старички пережили ужасное потрясение. Я пришлю им кой-какие успокоительные, чтобы сердце унять, а мистеру Хантройду снадобье для головы. Пожалуй, даже хорошо, что он потерял столько крови, а не то не миновать бы воспаления.

И пока доктор давал указания и наставления по уходу за пострадавшими, Бесси поняла, что старики вовсе не были так близки к смерти, как боялась она всю эту страшную ночь. Признаться, девушка даже едва ли не пожалела об этом: — ей почти хотелось бы, чтобы и они, и она сама обрели наконец вечный покой, — такой жестокой казалась ей жизнь, столь страшили ее воспоминания о приглушенном голосе притаившегося в чулане грабителя.

Тем временем Джон с почти что женской ловкостью приготовил завтрак. Бесси так не терпелось поскорее выпроводить доктора и остаться наедине со своими мыслями, что она едва ли не обиделась на Джона за то, что тот настоял, чтобы доктор присел и выпил чашечку чая. Она не знала, что сделано это было не из церемонности, а лишь из любви к ней, и что неуклюжий немногословный Джон все это время думал о том, какой у нее усталый и несчастный вид, и что его предупредительность к доктору Престону была лишь заботливой уловкой, предназначенной для того, чтобы гостеприимство заставило Бесси позавтракать вместе с гостем.

— Я пригляжу за коровами, — пообещал он, — и вашими, и своими, а Аткинсон позаботится о той, что захворала. Вот удача-то, что это случилось именно в эту самую ночь! Когда бы мы не подоспели, эти два бандита расправились бы с вами не моргнув и глазом, да они и нам синяков наставили. Впрочем, и мы в долгу не остались — одному из них будет памятка об этой ночи до конца его дней. Верно, доктор?

— Едва ли у него срастется нога до той поры, как ему придется стоять перед судом на Йоркской сессии: она ведь уже через две недели.

— Ох да, Бесси, это мне напомнило: тебе придется выступать в свидетелях перед судьей Ройдсом. Констебль велел мне сказать тебе об этом и передать повестку. Не бойся — это дело нехитрое, хотя и не из приятных. Будут спрашивать, как все было, и всякое такое. Джейн посидит тем временем с твоими стариками, а я отвезу тебя на нашей колымаге.

Никто не знал, почему Бесси внезапно так побледнела, а глаза ее затуманились. Никто и не ведал, как боялась она, что ей придется рассказать, что в шайку входил Бенджамин (если только блюстители закона сами уже не напали на его след и не схватили его).

Слава богу, это испытание миновало ее. Джон предупредил, чтобы она только отвечала на вопросы и не болтала лишнего, а что до судьи Ройдса и его клерка, то они по доброте душевной постарались сделать расследование как можно менее официальным.

Когда все закончилось, Джон отвез ее домой, причем всю дорогу твердил, как славно все обошлось: суду хватило доказательств, чтобы осудить разбойников, не вызывая в суд для опознания еще Натана и Хестер. Бесси же до того устала, что не сразу и поняла, какая же это на самом деле удача — несравненно бо́льшая, нежели полагал ее спутник.

Джейн Киркби, сестра Джона, оставалась в Наб-Энде еще с неделю или чуть больше, и ее общество приносило Бесси невыразимое облегчение. Девушка порой думала, что иначе просто сошла бы с ума, постоянно глядя на неподвижное лицо дяди и вспоминая, как лицо это застыло в мучительной агонии в ту жуткую ночь. Скорбь ее тети, как то и соответствовало преданной и мягкой натуре, выражалась тише, но мучительно было видеть, как сердце несчастной женщины истекает кровью. Силы возвращались к ней быстрее, чем к мужу, однако доктор обнаружил, что бедняжка день ото дня теряет зрение и скоро ослепнет совсем. Ежедневно, нет, даже ежечасно, когда Бесси осмеливалась, не вызывая подозрений, заговорить на самую волнующую тему, она твердила то же, что позаботилась сказать с самого начала, а именно: что в деле участвовали только два взломщика, да и те чужаки. Старый Натан никогда не задавал племяннице ни единого вопроса — как не задал бы даже и в том случае, если бы сама она не заводила речь на эту тему, — но всякий раз, когда девушка возвращалась откуда-нибудь, где могла бы услышать о подозрениях в адрес Бенджамина или о его поимке, она ловила на себе быстрые, настороженные, выжидающие взгляды старика и тут же спешила рассеять его тревогу, пересказывая все дошедшие до нее слухи. Шли дни, и Бесси все более преисполнялась благодарности Создателю, что опасность, при одной мысли о которой ей делалось совсем худо, становится все меньше и меньше.

Наряду с этим день ото дня Бесси все крепче убеждалась, что тетушка знает куда больше, нежели могло показаться поначалу. Было что-то столь стыдливое и трогательное в слепой заботе Хестер о муже — суровом, сломленном горем Натане — и безмолвных стараниях утешить его, унять его глубочайшую муку, что по этой заботе Бесси понимала: она о многом догадывается. Невидящими глазами Хестер заглядывала в окаменевшее лицо мужа, по щекам ее катились медленные слезы, а время от времени, когда думала, будто никто, кроме мужа, не видит и не слышит ее, старушка бормотала священные тексты, которые слышала в церкви в более счастливые дни и которые, как полагала она в своей безыскуственной и искренней простоте, могут еще даровать ему облегчение, но с каждым днем миссис Хантройд становилась все грустнее и грустнее.

За три-четыре дня до начала выездной сессии из Йорка нежданно-негаданно пришли повестки, из которых следовало, что старых супругов вызывают в суд. Ни Бесси, ни Джон, ни Джейн не могли понять, в чем тут дело, ибо сами повестки получили гораздо раньше и были уверены, что их показаний более чем достаточно, чтобы осудить разбойников.

Но увы! Разгадка была проста и ужасна. Адвокат, нанятый защищать заключенных, узнал от них, что в разбое участвовал и третий сообщник, и кто именно. И поскольку задача адвоката состояла в том, чтобы по мере возможности уменьшить вину своих подзащитных, доказав, что они были всего лишь орудием в руках третьего, который, благодаря знаниям о привычках и распорядке дня потерпевших, и являлся зачинщиком и организатором всего плана в целом. А для того чтобы доказать это, необходимо было заручиться показаниями родителей, которые, как утверждали арестованные, узнали голос молодого человека, их сына. Ведь никто не знал, что это могла засвидетельствовать еще и Бесси. А учитывая, что Бенджамин, по всеобщему мнению, давно уже покинул Англию, показания его сообщников, по сути дела, нельзя было считать таким уж гнусным предательством.

Изумленные, теряющиеся в догадках и усталые, достигли старики Йорка вечером накануне суда. Бесси и Джон сопровождали их. Натан по-прежнему был настолько погружен в себя, что Бесси совершенно не могла понять, что происходило у него на душе. Он безучастно и безвольно отдавался попечениям дрожащей жены и, казалось, едва вообще замечал их.

Хестер же, как порой начинала бояться Бесси, потихоньку впадала в детство, ибо любовь к мужу настолько завладела всеми ее помыслами, что ее занимали лишь попытки хоть как-то растопить его холодность, расшевелить и развеселить его. Казалось даже, что в своих стараниях вернуть его к прежней бодрости она порой забывала о причине, заставившей его столь жестоко перемениться.

— Судья ни за что не станет мучить их, как только увидит, в каком они сейчас состоянии! — воскликнула Бесси, томимая неясными опасениями, утром в день суда — Никто не допустит такого бессердечия, вот уж точно!

Но, к сожалению, она «вот уж точно» ошибалась. Настал черед защиты, и на свидетельскую скамью был вызван Натан Хантройд. Увидев перед собой убеленного сединами и согбенного горем старца, барристер взглядом попросил у судьи прощения.

— Ради моих клиентов, милорд, я с глубочайшим прискорбием вынужден избрать способ ведения дела, к коему иначе ни за что не прибегнул бы.

— Продолжайте! — велел судья. — Закон и порядок должны восторжествовать.

Но, сам будучи уже в годах, он испуганно прикрыл рот рукой, когда Натан, с посеревшим, неподвижным лицом и скорбными, ввалившимися глазами, положил руки на край барьера и приготовился отвечать на вопросы, суть которых он начал уже прозревать, но тем не менее, не дрогнув, поклялся, что «сами камни, — как выразился он с присущей ему угрюмым чувством высшей справедливости, — восстанут против лжесвидетельства».

— Насколько мне известно, ваше имя Натан Хантройд?

— Да.

— Вы живете в Наб-Энде?

— Да.

— Помните ли вы ночь двенадцатого ноября?

— Да.

— Насколько мне известно, той ночью вас разбудил какой-то шум. Что это было?

Старик устремил на барристера взгляд загнанного в ловушку зверя. Никогда не забыть адвокату этот взор: он будет преследовать его до самого смертного часа.

— Стук камешков в окно.

— Вы первым услышали его?

— Нет.

— Тогда что же вас разбудило?

— Моя старуха.

— И тогда вы оба услышали стук камешков. А еще что-нибудь вы слышали?

Наступила долгая пауза, затем тихо, но отчетливо старик сказал:

— Да.

— Что именно?

— Наш Бенджамин просил нас впустить его в дом. По крайней мере, она утверждала, будто бы это он.

— А сами вы как считали?

— Я сказал ей, чтобы спокойно спала и не думала, будто каждый пьянчуга, который забредет к нам, и есть наш Бенджамин, потому что он умер или пропал без вести.

— А она?

— Она настаивала, что еще сквозь сон слышала, как наш Бенджамин умоляет впустить его. Но я сказал, что это ей приснилось, и повернулся на другой бок спать.

— И что она? Поверила?

Снова повисла мучительная пауза. Судья, присяжные, подсудимые, публика в зале — все затаили дыхание. Наконец Натан произнес:

— Нет!

— Что было дальше? — продолжил допрос барристер и добавил: — Прошу прощения, милорд, но я вынужден задавать эти мучительные вопросы.

— Я понял, что она не угомонится. Она ведь всегда верила, что он вернется к нам, точно блудный сын из Писания. — Голос старика звучал сдавленно, но он отчаянным усилием сумел снова овладеть собой и продолжил: — Она сказала, если я не встану, она встанет сама, и тут как раз я услышал голос. Я не совсем уверен, джентльмены: ведь был болен и лежал в кровати, к тому же очень разволновался. Кто-то позвал: «Отец, матушка, я здесь, умираю от холода и голода — неужели вы так и не впустите меня?»

— Что это был за голос?

— Он был очень похож на голос нашего Бенджамина. Я вижу, к чему вы клоните, сэр, и скажу правду, хоть она меня и убивает. Отметьте там: я не утверждаю, будто это был наш Бенджамин, а только сказал, что голос был очень похож на его…

— Это все, что я хотел услышать. И вот эта мольба, произнесенная голосом вашего сына, заставила вас спуститься вниз и отворить дверь этим двум подсудимым и третьему грабителю?

Натан лишь кивнул в знак согласия, и адвокат, проявив милосердие, не стал принуждать его отвечать вслух.

— Вызовите Хестер Хантройд.

На свидетельское место вышла старушка с мягким, приятным, но печальным лицом и явно слепая. Она смиренно сделала реверанс тем, кого привыкла почитать, хотя сейчас не могла видеть.

Она стояла там, ожидая чего-то страшного, чего еще не мог представить себе ее бедный смятенный разум, и в ее робких из-за слепоты манерах было что-то невыразимо трогательное. Адвокат опять извинился, но судья уже не мог ничего ответить: губы его задрожали, — да и присяжные неодобрительно косились на адвоката подсудимых. Сей достойный джентльмен понял, что может зайти слишком уж далеко и склонить чашу симпатий на противную сторону, но все же обязан был задать несколько вопросов. Итак, торопливо пересказав все, что узнал от Натана, он спросил:

— Вы уверены, что вас просил впустить именно голос вашего сына?

— О да! Наш Бенджамин вернулся домой, я уверена. И она чуть склонила голову, словно в замершей тишине зала суда прислушивалась к голосу сына.

— Именно. Той ночью он вернулся домой — и ваш муж спустился вниз открыть ему?

— Разумеется! Должно быть, так. Там, внизу, был ужасный шум.

— Вы различали в этом шуме голос вашего сына Бенджамина?

— А это не будет зачтено ему во вред, сэр? — спросила Хестер, и лицо ее стало более осмысленным и напряженным.

— Я задаю вам вопросы не для того, чтобы причинить ему зло, тем более что, полагаю, он уже покинул Англию, а значит, что вы ни скажете, ничто уже не сможет ему повредить. Повторяю: вы слышали голос вашего сына?

— Да, сэр. Несомненно, слышала.

— А потом какие-то люди поднялись к вам в комнату. Что они сказали?

— Они спросили, где Натан держит свои сбережения.

— И вы… вы сказали им?

— Нет, сэр. Я знала, что Натан был бы против.

По лицу миссис Хантройд пронеслась тень замешательства, точно она только сейчас начала осознавать все значение этих вопросов и возможные их последствия.

— Я просто стала звать Бесси — это моя племянница, сэр.

— И вы услышали, как кто-то кричит снизу, с лестницы?

Свидетельница жалобно взглянула на своего мучителя, но ничего не ответила.

— Господа присяжные, хочу обратить ваше особое внимание на этот факт: свидетельница признает, что слышала чей-то крик — заметьте, крик третьего участника — тем двоим, что были наверху. Что же он кричал? Это последний вопрос, которым я потревожу вас. Что сказал третий грабитель, остававшийся внизу?

Лицо Хестер исказилось, рот приоткрылся, точно она силилась заговорить. Несчастная умоляюще протянула вперед руки, но ни слова не сорвалось с ее уст, и она рухнула на руки тем, кто стоял подле нее. Натан заставил себя опять шагнуть на свидетельское место.

— Милорд судья, сдается, моя старушка утомила вас. Бесчеловечно и позорно подвергать мать такому испытанию. Это был мой сын, мой единственный сын. Это он умолял нас открыть ему дверь, а потом, когда жена позвала племянницу на помощь, крикнул, чтобы старуху придушили, если она не угомонится. Теперь вы знаете всю правду, и да пусть же Господь Бог сам судит вас за то, каким образом вы добились этой правды.

В тот же день несчастную Хестер разбил паралич, и она оказалась при смерти, но разбитое сердце вернулось домой, обрести утешение у Господа.

Призрак угловой комнаты

Весь вечер я наблюдал, как, чем ближе становится очередь мистера Гувернера — его вахта, как он выразился, — тем беспокойнее становится он сам, и вот теперь он весьма удивил нас всех, поднявшись с самым серьезным выражением лица и попросив позволения, прежде чем рассказывать свою историю, пройти со мной «на корму» и там о чем-то поговорить наедине. Благодаря тому, что в нашем небольшом кружке он был очень популярен, таковое разрешение ему было милостиво даровано, и мы вместе вышли в холл.

— Послушайте, старый корабельный товарищ, — сказал мне мистер Гувернер, — стоило мне вступить на борт этой старой посудины, как у меня тотчас же начались видения.

— Видения чего, Джек?

Мистер Гувернер стиснул рукой мое плечо и произнес:

— Чего-то наподобие женщины.

— Ну да, старый ваш недуг. Ну, Джек, от него вам не избавиться, проживите хоть до ста лет.

— Не говорите так, потому что я куда как серьезен. Всю ночь напролет я видел перед собой одно и то же видение, а весь день напролет это же видение столь околдовывало меня на кухне, что просто диву даюсь, как это я не отравил всю команду. И учтите: все это вовсе не плод моего воображения. Хотите сами лицезреть это видение?

— Разумеется, сгораю от нетерпения.

— Тогда вот оно! — объявил Джек, указывая на мою сестру, которая украдкой выбралась из гостиной вслед за нами.

— В самом деле? — удивился я. — Ну тогда, милая Пэтти, думаю, нет смысла спрашивать, не являлся ли и тебе какой-нибудь дух?

— Беспрестанно, Джо, — заверила она меня.

Когда мы все втроем вернулись назад и я представил мою сестру как призрака угловой комнаты, а Джека — как призрака ее комнаты, эффект был поистине непревзойденным — в полном смысле слова, гвоздем вечера. Мистер Бивер особенно пришел в неистовое ликование и то и дело повторял, что еще чуть-чуть — и он на радостях спляшет хорнпайп[11]. Мистер Гувернер не преминул тотчас же обеспечить это необходимое «чуть-чуть», предложив станцевать хорнпайп на пару, — и тут мы получили уникальнейшую возможность наблюдать всевозможнейшие коленца, скачки, прыжки, проходки вприсядку и прочие разнообразные выверты на непрерывно трясущихся ногах, каких никому из нас в жизни до сих пор не доводилось видеть и вряд ли доведется впредь. Мы смеялись до упаду и били в ладоши как заведенные, покуда вконец не ослабели, а потом Старлинг, не желая никому уступать, почтил нас более современным танцевальным номером в ланкаширском стиле «пляски в сабо» — и, как я свято верю, это был длиннейший танец на моей памяти, в котором стук его подошв становился то локомотивом, движущимся под сводами туннелей и по открытой местности, то еще кучей разнообразнейших вещей, о которых мы никогда бы не догадались, если бы сам он не объяснил нам, что это значит.

Тем вечером, прежде чем разойтись по комнатам, мы единодушно решили, что наше трехмесячное пребывание в доме с привидениями будет увенчано свадьбой моей сестры и мистера Гувернера. Белинду возвели в сан подружки невесты, а Старлинг был избран шафером.

Словом, мы все жили в этом доме как нельзя более счастливо, и ни на миг нас не потревожило ничто, кроме наших собственных фантазий или воспоминаний. Как вы уже, должно быть, догадались, жена моего кузена, преисполненная великой любви к мужу и нескончаемой благодарности за то, как преобразила ее эта любовь, поведала нам его устами свою собственную историю. И я уверен, что этот поступок заставил всех нас лишь еще сильнее любить и уважать ее.

И вот, наконец, не успел еще миновать самый короткий месяц в году, одним чудесным утром все мы отправились в церковь с таким видом, словно не происходило ровным счетом ничего необычного, и там Джек и моя сестра были повенчаны со всей разумностью, с какой только это могло быть устроено. Мне остается лишь отметить, что с тех пор Белинда и Альфред Старлиг сделались в высшей степени задумчивы и сентиментальны и поклялись обвенчаться в той же самой церкви. По моему разумению, это превосходнейшее решение для них обоих и союз их будет куда как полезен и здравомыслящ по нашим временам. Он хочет обрести чуточку поэзии, она ищет чуточку прозы, а сочетание этих двух элементов и составит счастливейший брак, какой я только могу пожелать для всего рода человеческого.

Итак, я описал эту рождественскую встречу в доме с привидениями и от всего сердца посвящаю всем моим читателям. Давайте же вспомним о величайшей добродетели, вере, и да не злоупотребим мы ею, но дадим ей наилучшее применение, неколебимо веря в великую рождественскую книгу Нового Завета и друг в друга.

Судебный процесс по делу об убийстве

Я всегда замечал, что даже у людей весьма умных и образованных редко хватает мужества рассказывать о странных психологических явлениях, имевших место в их жизни. Обычно человек боится, что такой его рассказ не найдет отклика во внутреннем опыте слушателя и вызовет лишь смех или недоверие. Правдивый путешественник, которому доведется увидеть чудище вроде сказочного морского змея, не колеблясь сообщит об этом, но тот же самый путешественник вряд ли легко решится упомянуть о каком-нибудь своем странном предчувствии, необъяснимом порыве, игре воображения, видении (как это называют), пророческом сне или другом подобном же духовном феномене. Именно подобной сдержанности я приписываю то обстоятельство, что эта область окутана для нас таким туманом неопределенности. Мы охотно говорим о фактах окружающего нас внешнего мира, но о своих переживаниях, не поддающихся рациональному объяснению, предпочитаем умалчивать. Вот почему обо всем этом нам известно недопустимо мало.

Рассказ мой не имеет целью ни выдвигать какую-либо новую теорию, ни опровергать или поддерживать уже существующие. Мне известен случай с берлинским книготорговцем, я внимательно изучил историю жены королевского астронома, изложенную сэром Дэвидом Брустером, и знаю все подробности явления призрака одной даме, с которой я хорошо знаком. Пожалуй, следует упомянуть, что дама эта не состояла со мной ни в каком родстве, даже самом дальнем. Если бы я этого не оговорил, часть того, что мне пришлось пережить, могла бы получить неправильное истолкование, но только часть. Мой случай не может быть объяснен какой-либо странной наследственностью, и ни прежде, ни после со мной ничего подобного не происходило.

Несколько лет назад (не важно, сколько именно) в Англии было совершено убийство, наделавшее много шума. Нам и так приходится слишком много слышать об убийцах, по мере того как они один за другим получают право на этот зловещий титул, и если бы я мог, то с радостью похоронил бы все воспоминания об этом бесчувственном негодяе подобно тому, как тело его похоронено в Ньюгейте, поэтому сознательно опускаю все указания на личность преступника.

Когда убийство было обнаружено, против человека, впоследствии за него осужденного, не было никаких подозрений — впрочем, вернее будет сказать (в своем рассказе я хочу излагать факты с предельной точностью), что об этих подозрениях нигде не упоминалось. Газеты ничего о нем не говорили, а следовательно, в них не могли тогда появиться его описания. Это обстоятельство необходимо иметь в виду.

Газету, содержавшую первое сообщение об этом убийстве, я раскрыл за завтраком, и оно показалось мне настолько интересным, что я прочел его с глубочайшим вниманием, а затем дважды перечитал. Там сообщалось, что все произошло в спальне, и, когда я положил газету, меня вдруг толкнуло, захлестнуло, понесло: не знаю, как описать это ощущение, у меня нет для него слов, — и я увидел, как эта спальня проплыла через мою комнату, словно картина, каким-то чудом написанная на струящейся поверхности реки. Она промелькнула почти мгновенно, но была поразительно четкой — настолько четкой, что я с большим облегчением заметил отсутствие трупа на кровати.

И это необъяснимое ощущение охватило меня не среди каких-либо романтических развалин, а в доме на Пикадилли, неподалеку от угла Сент-Джеймс-стрит. Никогда прежде мне не случалось испытывать чего-либо подобного. По телу у меня пробежала странная дрожь, и кресло, в котором я сидел, немного повернулось (следует, впрочем, помнить, что кресла на колесиках вообще легко сдвигаются с места). Затем я встал, подошел к одному из окон (в комнате их два, а сама комната расположена на третьем этаже) и, стараясь отвлечься, устремил взгляд на Пикадилли. Было солнечное утро, и улица казалась оживленной и веселой. Дул сильный ветер. Пока я смотрел, порыв ветра подхватил в Грин-парке сухие листья и закружил спиралью над мостовой. Когда спираль рассыпалась и листья разлетелись, я увидел на противоположном тротуаре двух мужчин, двигавшихся друг за другом с запада на восток, причем первый то и дело оглядывался через плечо, а второй следовал за ним шагах в тридцати, угрожающе подняв руку.

Сначала меня поразила странная неуместность такого жеста на столь людной улице, но затем удивился еще больше, заметив, что никто не обращает на него ни малейшего внимания. Оба этих человека шли сквозь толпу так, словно на их пути никого не было, и ни один из встречных, насколько я мог судить, не уступал им дорогу, не задевал их, не смотрел им вслед. Проходя под моими окнами, оба повернули головы ко мне. Я хорошо разглядел их лица и почувствовал, что отныне всегда смогу их узнать, однако они вовсе не показались мне примечательными: только у человека, шедшего впереди, был необычайно угрюмый вид, а лицо того, что шел следом, напоминало плохо очищенный воск.

Я холостяк, и вся моя прислуга состоит из лакея и его жены; служу в банке, и от души желал бы, чтобы мои обязанности в качестве управляющего отделением были и в самом деле столь необременительны, как это принято считать. Из-за них я был вынужден этой осенью остаться в Лондоне, хотя мне очень требовалось переменить обстановку. Болен я не был, но не был и здоров. Пусть мой читатель сам по мере сил представит себе угнетавшее меня безразличие, порожденное однообразием жизни и «некоторым расстройством пищеварения». Мой весьма знаменитый врач заверил меня, что состояние моего здоровья вполне исчерпывается этим диагнозом, который я цитирую по его письму, присланному в ответ на мою просьбу дать свое заключение, не болен ли я.

По мере того как выяснялись обстоятельства этого убийства, оно начинало все больше и больше интересовать публику, но не меня, ибо, несмотря на всеобщее возбуждение, я предпочитал знать о нем по возможности меньше. Однако мне было известно, что против предполагаемого убийцы выдвинуто обвинение в предумышленном убийстве и что он заключен в Ньюгейт, где и ожидает суда. Мне было известно также, что его процесс перенесен на следующую сессию Центрального суда по уголовным делам, ибо общее предубеждение против преступника было слишком велико, а времени для подготовки защиты оставалось недостаточно. Возможно, я слышал также (хотя далеко в этом не уверен), когда именно должна была начаться эта сессия.

Моя гостиная, спальня и гардеробная расположены на одном этаже. В последнюю можно войти только через спальню. Правда, прежде она сообщалась с лестницей, но поперек этого входа уже несколько лет как проложены трубы к ванной. Дверь в связи с этими переделками была наглухо заколочена и затянута холстом.

Как-то поздно вечером я стоял в спальне, отдавая последние распоряжения слуге. Лицо мое было обращено к единственной двери, через которую можно попасть в гардеробную, и дверь эта была закрыта. Слуга стоял к ней спиной, мы разговаривали, и вдруг я заметил, что дверь приоткрылась, из нее кто-то выглянул, таинственно поманил меня к себе. Присмотревшись, я узнал второго из тех мужчин, которых я видел на Пикадилли: того, чье лицо напоминало плохо очищенный воск.

Поманив меня, он попятился и закрыл за собой дверь. Ровно через столько секунд, сколько мне потребовалось, чтобы пересечь спальню, я распахнул дверь гардеробной и заглянул туда. В руке я держал зажженную свечу. У меня не было внутреннего убеждения, что я увижу в гардеробной моего неожиданного посетителя, и его действительно там не оказалось.

Понимая, что слугу должно было удивить мое поведение, я повернулся к нему и спросил:

— Деррик, можете ли вы поверить, что, находясь в здравом уме и твердой памяти, я решил, будто вижу…

Тут я прикоснулся рукой к его груди, и он, содрогнувшись, слабым голосом произнес:

— О господи, сэр! Как же мертвец, который манил вас за собой.

Я совершенно твердо убежден, что Джон Деррик, более двадцати с лишним лет мой доверенный и преданный слуга, не видел ничего этого, пока я не дотронулся до его груди. Но когда я коснулся его, в нем произошла разительная перемена, которая могла объясняться только тем, что он каким-то оккультным путем воспринял от меня этот образ.

Я попросил Джона Деррика принести коньяку, дал ему рюмку и сам был рад выпить глоток. О том, что видел этого мертвеца до нынешнего вечера, я не обмолвился ему ни словом. Обдумывая все случившееся, я пришел к твердому убеждению, что никогда прежде не видел этого лица, кроме единственного раза — тогда на Пикадилли. И вспоминая его выражение, когда человек повернулся к моему окну, я заключил, что в первом случае он стремился запечатлеть свои черты в моей памяти, а во втором — хотел убедиться, смогу ли я его сразу узнать.

Ночь я провел беспокойно, хотя испытывал необъяснимую уверенность, что образ этот больше пока не явится, а днем впал в тяжелую дремоту, но был разбужен Джоном Дерриком, державшим в руке какую-то бумагу.

Оказалось, что из-за этой бумаги мой слуга и доставивший ее посыльный поспорили у дверей. Меня вызывали присяжным на ближайшую сессию Центрального суда по уголовным делам в Олд-Бейли. Я впервые назначался присяжным в такой суд, и это хорошо было известно Джону Деррику. Он считал — я и по сей день не знаю, был ли он в этом прав, — что людей моего положения присяжными для подобных процессов не назначают, и сперва отказался принять повестку. Посыльный отнесся к этому с полным равнодушием: сказал, что ему все равно, явлюсь я в суд или нет; его дела — доставить повестку, а как я поступлю, его не касается.

Дня два я пребывал в нерешительности — явиться ли в суд или оставить вызов без внимания. Я не испытывал никакого таинственного влияния, у меня не было потребности делать выбор — убежден в этом так же твердо, как и во всех остальных приведенных здесь фактах. В конце концов я решил пойти в суд, чтобы как-то нарушить однообразное течение моей жизни.

Было сырое и холодное ноябрьское утро. Густой бурый туман окутывал Пикадилли, а к востоку от Темпл-Бара — казался почти черным и даже зловещим. Коридоры и лестницы Олд-Бейли были ярко освещены газом, так же как и залы заседаний. Если память мне не изменяет, до того как пристав провел меня в Старый суд и я увидел заполнившую его публику, мне еще не было известно, что в этот день начинается процесс вышеупомянутого убийцы. Если память мне не изменяет, то, когда пристав с трудом прокладывал мне дорогу сквозь толпу, я еще не знал, в какой из двух судов был вызван, однако не берусь утверждать это с полной уверенностью, так как оба этих факта вызывают у меня некоторые сомнения.

Я прошел к местам, отведенным для вызванных присяжных, сел и начал оглядывать зал сквозь туманный сумрак. Мне запомнилась черная мгла, висевшая за окном словно грязный занавес, и приглушенный стук колес по соломе и стружкам, которыми была устлана мостовая, гул голосов собравшихся снаружи людей, в котором иногда можно было различить пронзительный свист, особенно громкую песню или оклик.

Вскоре вошли судьи — их было двое — и заняли свои места. Шум в зале сменился жуткой тишиной. Было приказано ввести убийцу. Когда он вошел в зал, в то же мгновение я узнал его: это был первый из тех мужчин, что я видел на Пикадилли.

Если бы моя фамилия была названа именно в эту минуту, вряд ли я сумел бы ответить членораздельно, но она стояла в списке шестой или седьмой, и к этому времени уже достаточно пришел в себя, чтобы откликнуться: «Здесь!» Но вот что примечательно: когда я прошел в ложу присяжных, подсудимый, до тех пор наблюдавший за этой процедурой внимательно, но без всякой тревоги, вдруг выказал величайшее волнение и подозвал своего адвоката. Намерение подсудимого дать мне отвод было настолько очевидно, что секретарь перестал читать фамилии присяжных, и все ждали, пока адвокат, опершись о барьер, шептался со своим клиентом, а затем отрицательно покачал головой. Впоследствии я узнал от него, что подсудимый в страшном испуге потребовал: «Во что бы то ни стало дайте отвод этому человеку!» Но поскольку он не мог привести никакой причины, которая оправдывала бы его требование, и даже признался, что никогда не слышал моей фамилии, пока секретарь не назвал ее и я не встал, просьба его выполнена не была.

Вследствие того что мне не хотелось бы воскрешать память об этом злодее, а также вследствие того что подробное изложение длинного процесса не является необходимым для моего рассказа, я из всех происшествий, случившихся за те десять суток, пока мы, присяжные, пребывали вместе, изложу лишь те, которые непосредственно связаны с описываемым мной странным феноменом. Именно этим феноменом, а не судьбой убийцы, хочу я заинтересовать читателя. Цель моя — сообщить о нем, а не написать страничку для «Ньюгейтского календаря».

Меня избрали старшиной присяжных. На второй день процесса, после двух часов опроса свидетелей (я слышал, как били церковные часы), я случайно бросил взгляд на остальных присяжных и вдруг заметил, что никак не могу их сосчитать: сколько ни пересчитывал их, каждый раз один оказывался лишним.

Наклонившись к своему соседу, я шепнул:

— Окажите мне услугу: пересчитайте нас.

Просьба моя его удивила, но он все же обернулся и начал считать, но внезапно сказал:

— Как же так, ведь нас тринад… Впрочем, что за нелепость. Нет-нет. Нас двенадцать.

Сколько раз я ни пересчитывал в этот день присяжных, результат был один и тот же: кто-то из нас все время оказывался лишним, хотя в ложе сидели только мы. Среди нас не было чужой видимой фигуры, присутствие которой объяснило бы эту странность, и все же предчувствие подсказывало мне, какая фигура вскоре должна была появиться.

Присяжных поместили в лондонской гостинице. Мы спали все вместе в одном большом зале, и с нами постоянно находился судебный пристав, под присягой обязавшийся строго блюсти наше уединение. Я не вижу оснований скрывать его настоящее имя. Он был умен, весьма любезен, исполнителен и (как я был рад узнать) пользовался большим уважением в Сити. У него было приятное лицо, зоркие глаза, завидные черные бакенбарды и красивый звучный голос. Звали его мистер Хоркер.

Когда вечером мы расходились по нашим двенадцати постелям, кровать мистера Хоркера ставилась поперек двери. В ночь на третий день, не чувствуя желания спать и заметив, что мистер Хоркер сидит у себя на кровати, я подошел к нему, присел рядом и предложил ему понюшку табаку. Мистер Хоркер, потянувшись к табакерке, задел мою руку: тут же по его телу пробежала странная дрожь, — и сказал:

— Кто это там?

Проследив направление взгляда мистера Хоркера, я в глубине комнаты снова увидел фигуру, которую ожидал увидеть: второго из тех двух мужчин. Я встал и шагнул к нему, но потом остановился и посмотрел на мистера Хоркера. Тот рассмеялся и шутливо сказал:

— Мне было показалось, что у нас появился тринадцатый присяжный, которому негде лечь, но теперь я вижу, что это причуды лунного света.

Ничего не объясняя мистеру Хоркеру, я пригласил его прогуляться со мной по комнате, а сам наблюдал за нашим незваным гостем. Он по очереди останавливался у изголовья каждого из остальных одиннадцати присяжных, причем неизменно приближался к ним с правой стороны кровати, а удаляясь, проходил в изножье соседней. Судя по повороту его головы, можно было предположить, что он лишь задумчиво смотрит на этих мирно спящих людей. Ни на меня, ни на мою кровать, которая стояла рядом с кроватью мистера Хоркера, он не обратил ни малейшего внимания. Потом он покинул комнату через высокое окно, поднявшись по лунному лучу как по воздушным ступеням.

На следующее утро за завтраком выяснилось, что все, кроме меня и мистера Хоркера, видели во сне убитого.

Теперь я уже не сомневался, что второй человек, который шел по Пикадилли, был убитый (если можно так назвать призрака): уверенность моя не могла бы стать глубже, даже если бы я услышал подтверждение тому из его собственных уст, — однако я получил и такое свидетельство, и притом совершенно неожиданным для меня образом.

На пятый день процесса, когда допрос свидетелей обвинения близился к концу, в качестве улики была представлена миниатюра с изображением убитого: в день убийства она исчезла из его спальни, а затем была найдена в месте, где, как показали свидетели, убийцу видели с лопатой в руке. После того как ее опознал допрашиваемый свидетель, она была вручена судье, который затем передал ее для ознакомления присяжным. Едва облаченный в черную мантию служитель суда приблизился с миниатюрой в руке ко мне, от толпы зрителей отделился тот, второй мужчина, властно выхватил у него медальон и сам вложил в мою руку, сказав тихо и беззвучно, еще до того, как я успел его открыть: «Я был тогда моложе, и лицо мое не было обескровлено». Точно так же он передал миниатюру моему соседу, и следующему присяжному, и следующему, и так до тех пор, пока она не обошла всех и не вернулась ко мне. Никто из них, однако, не заметил его вмешательства.

За столом и когда нас запирали на ночь под охраной мистера Хоркера, мы имели обыкновение обсуждать то, что услышали в суде. В этот пятый день, когда допрос свидетелей обвинения закончился и все доказательства преступления были нам предъявлены, мы, разумеется, говорили о деле с особым одушевлением и интересом. Среди нас находился некий член церковного совета — ни до ни после мне не случалось встречать такого тупоголового болвана, — который нелепейшим образом оспаривал самые очевидные улики, опираясь на поддержку двух угодливых прихлебателей из того же прихода; вся троица проживала в округе, где свирепствовала гнилая лихорадка, и их самих следовало бы привлечь к суду за пятьсот убийств. Когда эти упрямые тупицы особенно вошли в раж — время близилось к полуночи, и кое-кто из нас уже готовился лечь, — я снова увидел убитого. Он с мрачным видом стоял позади них и манил меня к себе. Едва я приблизился к ним и вмешался в разговор, как он исчез. Это было началом его постоянных появлений в зале, где мы помещались. Стоило нескольким присяжным заговорить о процессе, как я замечал среди них убитого, а стоило им прийти к неблагоприятным для него заключениям, как он грозно и властно подзывал меня к себе.

Следует заметить, что до пятого дня процесса, когда была предъявлена миниатюра, я ни разу не видел призрака в суде, но теперь, после того как начался допрос свидетелей защиты, произошло три перемены. Сначала я расскажу о двух первых вместе. Призрак теперь постоянно находился в зале суда, но обращался он уже не ко мне, а к выступавшему свидетелю или адвокату. Вот например: горло убитого было перерезано, и адвокат в своей вступительной речи высказал предположение, что он сделал это сам. В то же мгновение призрак, чье горло было располосовано самым страшным образом (до той поры оно оставалось скрытым), возник около адвоката и принялся водить под подбородком то ребром правой ладони, то ребром левой, неопровержимо доказывая ему, что нанести себе подобную рану невозможно ни той ни другой рукой. Еще пример. Свидетельница защиты показала, что обвиняемый — человек редкостной душевной доброты. В ту же секунду перед ней очутился призрак и, глядя прямо в глаза, вытянутыми пальцами простертой руки указал на злобную физиономию обвиняемого.

Но более всего меня поразила третья перемена, о которой я сейчас расскажу. Я не пытаюсь как-либо объяснить ее и ограничусь лишь точным изложением фактов. Хоть те, к кому обращался призрак, и не замечали его, однако стоило ему к ним приблизиться, как они содрогались и на их лицах отражалось смятение. Казалось, он, подчиняясь законам, чье действие простиралось на всех, кроме меня, не мог показаться другим людям — и тем не менее таинственно, невидимо и неслышимо подчинял себе их сознание.

Когда адвокат выдвинул гипотезу о самоубийстве, а призрак встал около этого высокоученого юриста и принялся устрашающе водить руками по своему перерезанному горлу, тот совершенно явным образом запнулся, на несколько секунд потерял нить своих хитроумных рассуждений, вытер платком вспотевший лоб и побелел как полотно. А когда призрак встал перед свидетельницей защиты, нет никакого сомнения, что она обратила свой взор туда, куда он указывал пальцем, и некоторое время смущенно и обеспокоенно смотрела в лицо обвиняемому. Достаточно будет привести еще два примера. На восьмой день процесса, после небольшого перерыва, который устраивался вскоре после полудня для отдыха и еды, я вместе с остальными присяжными вернулся в зал за несколько минут до появления судей. Стоя в ложе и обводя глазами публику, я решил было, что призрака здесь нет, как вдруг увидел его на галерее: через плечо какой-то почтенной дамы он осматривал зал, словно хотел проверить, заняли уже судьи свои места или нет. И тотчас же дама вскрикнула, лишилась чувств, и ее вынесли из зала. Такой же случай произошел с многоопытным, проницательным и терпеливым судьей, который вел процесс. Когда разбирательство закончилось и он разложил свои бумаги, готовясь к заключительной речи, убитый вошел сквозь судейскую дверь, приблизился к креслу его чести и с живейшим интересом заглянул через его плечо в записи, которые тот листал. Лицо его чести исказилось, рука замерла, по телу пробежала странная, столь хорошо знакомая мне дрожь, и он нетвердым голосом произнес:

— Я на несколько минут умолкну, господа. Здесь очень душно… Продолжать судья смог лишь после того, как выпил стакан воды.

На протяжении последних шести монотонных дней этого нескончаемого десятидневного разбирательства: все те же судьи в креслах; все тот же убийца на скамье подсудимых; все те же адвокаты за столом; все тот же тон вопросов и ответов, гулко отдававшихся под потолком; все тот же скрип судейского пера; все те же приставы, сновавшие взад-вперед; все те же лампы, зажигаемые в один и тот же час, если их не приходилось зажигать еще с раннего утра; все тот же туманный занавес за огромными окнами, когда день был туманным; все тот же шум и шорох дождя, когда день выпадал дождливый; все те же следы тюремщиков и обвиняемого утро за утром все на тех же опилках; все те же ключи, отпиравшие и запиравшие все те же тяжелые двери — на протяжении этих мучительно однообразных дней, когда мне казалось, что я стал старшиной присяжных много столетий назад, а Пикадилли существовала во времена Вавилона, убитый ни на мгновение не утрачивал для меня четкости очертаний, и я видел его столь же ясно, как и всех, кто меня окружал. Должен также упомянуть, что призрак, которого я именую «убитым», ни разу, насколько я мог заметить, не посмотрел на убийцу. Снова и снова я с удивлением спрашивал себя — почему?

На меня он тоже не смотрел с той самой минуты, как подал мне миниатюру, и почти до самого конца процесса. Вечером последнего дня, без семи десять, мы удалились на совещание. Тупоумный член церковного совета и два его прихлебателя причинили нам столько хлопот, что мы были вынуждены дважды возвращаться в зал и просить судью повторить некоторые из его выводов. Девятеро из нас нисколько не сомневались в точности этих выводов, как, вероятно, и все, кто присутствовал в суде, но пустоголовый триумвират, только и выискивавший, к чему бы придраться, оспаривал их именно по этой причине. В конце концов мы настояли на своем, и в десять минут первого присяжные вошли в зал для оглашения своего вердикта.

Убитый стоял рядом с судьей как раз напротив ложи присяжных. Когда я занял свое место, он устремил на мое лицо внимательнейший взгляд и, казалось, оставшись довольным, начал медленно закутываться в серое покрывало, которое до той поры висело у него на руке. Когда я произнес: «Виновен», — покрывало съежилось, затем все исчезло, и это место опустело.

На обычный вопрос судьи, может ли осужденный сказать что-нибудь в свое оправдание, прежде чем ему будет вынесен смертный приговор, убийца произнес несколько невнятных фраз, которые газеты, вышедшие на следующий день, описали как «бессвязное бормотание, означавшее, по-видимому, что он подвергает сомнению беспристрастность суда, поскольку старшина присяжных был предубежден против него». В действительности же им было сделано весьма примечательное заявление: «Ваша честь, я понял, что обречен, едва старшина присяжных вошел в ложу. Я знал, что он меня не пощадит, потому что накануне моего ареста он каким-то образом очутился ночью рядом с моей постелью, разбудил и накинул мне на шею петлю».

Сигнальщик

— Эгей! Там, внизу!

У входа в будку стоял сигнальщик со свернутым флажком в руке. Учитывая характер местности, он мог бы сразу сообразить, откуда донесся мой оклик, но посмотрел не на вершину крутого откоса, где почти над самой его головой я стоял, а развернулся и направил взгляд вдоль железнодорожных путей. Смотрел он как-то чудно́, однако я при всем желании не смогу объяснить, что именно меня смутило. Знаю лишь, что своеобразное поведение сигнальщика сразу привлекло мое внимание: при том что его укороченный расстоянием силуэт едва проступал из темноты на дне глубокой выемки, а сам я стоял высоко, купаясь в слепящих лучах закатного солнца, и даже не увидел бы его, если б не прикрыл глаза рукой.

— Эгей! Внизу!

Сигнальщик вновь повернулся, поднял голову и, наконец, приметил наверху меня.

— Могу я как-нибудь к вам спуститься? Надо поговорить.

Он смотрел на меня снизу, не отвечая, а я на него — сверху, и не спешил повторить свой праздный вопрос. Тут под ногами у меня обозначилась легкая дрожь приближающегося состава, но мгновенно сменилась могучим сотрясением земли и воздуха: я даже отпрянул, испугавшись, как бы меня не скинуло на пути. Когда клубы пара от стремительно пронесшегося внизу поезда начали рассеиваться, я вновь опустил глаза и увидел, как сигнальщик сворачивает белый флажок, который только что показывал машинисту.

Я все-таки повторил вопрос. Сигнальщик еще помолчал, не переставая буравить меня взглядом, после чего указал свернутым флажком на некую точку в паре-тройке сотне ярдов от меня. Я отозвался: мол, хорошо, — и пошел туда, а подойдя к указанному месту, внимательно осмотрелся по сторонам и, наконец, разглядел вырубленную в склоне неровную тропу, зигзагом уходившую вниз.

Выемка была на редкость глубокая, с необычайно крутыми склонами. Ее выдолбили в скальной породе, и чем ниже я спускался, тем более влажным и скользким становился камень под моими ногами. По этим причинам спуск мой занял изрядное количество времени, и я успел вспомнить, с какой удивительной неохотой или даже недовольством сигнальщик указывал мне на эту тропинку.

Когда я почти спустился по зигзагообразной тропе и вновь его увидел, он стоял на рельсах, по которым только что прошел поезд, причем с таким видом, словно поджидал меня. Левой ладонью он подпер подбородок, а локоть поставил на прижатую к груди правую руку. Столько в этой его позе было опаски и настороженности, что я невольно замер.

Сойдя наконец на железнодорожные пути, я приблизился к сигнальщику. То был угрюмый человек с болезненно-желтым цветом лица, густобровый и чернобородый. Будка его стояла в самом неприглядном и уединенном месте, какое только можно вообразить. По бокам от путей поднимались щербатые стены из мокрого камня, оставлявшие наверху лишь узкую полоску неба. С одной стороны эта громадная темница, загибаясь, уходила вдаль, с другой — взгляд почти сразу упирался в черный зев туннеля, возле которого мрачно горел красный фонарь. Один вид этого массивного, грозного и неприветливого сооружения вселял уныние. Так мало дневного света проникало на дно выемки, что всюду стоял тяжелый могильный дух и таким холодом веяло из туннеля, будто я попал в загробный мир.

Сигнальщик не шевелился, покуда я не приблизился к нему почти вплотную. Все еще не сводя с меня глаз, он попятился и вскинул руку.

— В каком уединенном месте вы несете службу, — заговорил с ним я. — Оно мгновенно приковало мое внимание! Посетители, верно, бывают здесь нечасто, но редкие их визиты, хотелось бы надеяться, не слишком обременительны? Человек, стоящий перед ним, всю свою жизнь провел в тесных рамках, а теперь, вырвавшись наконец на волю, желает удовлетворить свой недавно пробудившийся интерес к подобным величественным сооружениям.

Примерно с такой речью я обратился к сигнальщику, но дословно не вспомнить: я и без того не слишком хорошо умею завязывать разговор, а тут еще вид моего собеседника не располагал к светским беседам.

Он весьма странно покосился на красный фонарь возле черного входа в туннель, затем с тревогой оглядел все кругом, словно заметил некую пропажу, и, наконец, посмотрел на меня.

По долгу службы ему приходится обслуживать и семафор, не так ли? — спросил я.

Он тихо буркнул:

— А то вы сами не знали!

Когда я вгляделся в его угрюмое лицо и застывший взор, мне в голову пришла чудовищная мысль: то не человек, а дух. Впоследствии я не раз приходил к выводу, что его рассудок мог помутиться от болезни.

Я в, свою очередь, тоже попятился и в ходе этого действия заметил во взгляде сигнальщика опаску или даже страх, отчего мой собственный мигом улетучился и я выдавил улыбку:

— Вы так на меня смотрите, будто я вас пугаю.

— Я все думаю, мог ли видеть вас раньше, — отозвался он.

— Где?

Сигнальщик указал на красный фонарь.

— Там? — переспросил я.

По-прежнему пристально глядя на меня, он ответил утвердительно (не проронив, впрочем, ни звука).

— Но позвольте, дружище, что я мог там делать? Говорю как есть: я там никогда не бывал, можете мне поверить.

— Пожалуй, поверю, — не стал спорить сигнальщик. — Да, поверю.

Дальше разговор потек свободнее, на все мои вопросы он отвечал охотно и взвешенно. Много ли у него здесь дел? Безусловно, ответственность на нем лежит немалая. Сигнальщик должен быть бдителен и пунктуален, однако работы как таковой — то есть физического труда — от него почти не требуется: знай себе переключай сигнал семафора, подрезай фитиль да время от времени поворачивай вон ту железную ручку. Касательно того, что он проводит в полном уединении столько часов (что больше всего меня поразило), его жизнь уже давно вошла в эту колею, и он свыкся с таким распорядком. Он успел выучить здесь иностранный язык, но поскольку осваивал его исключительно по книгам, о произношении имел весьма поверхностное представление. Также он изучал дроби простые и десятичные, даже пробовал взяться за алгебру, но с цифрами у него не ладилось еще со школьной скамьи. Обязан ли он проводить все свое рабочее время в этом стылом узилище, нельзя ли хотя бы иногда выходить из темноты на солнышко? Почему же все зависит от графика движения поездов и иных обстоятельств. Бывает по-разному: то много составов по линии пустят, а то поменьше, — важно учитывать и время суток. В ясную погоду он и впрямь иногда позволяет себе подняться ближе к свету, подальше от подземного сумрака, но там ему приходится без конца и с удвоенным беспокойством прислушиваться к электрическому звонку, что портит ему всякое удовольствие от прогулки.

Сигнальщик пригласил меня в свою будку, где имелась печка, письменный столик с журналом, в который ему полагалось вносить определенные записи, телеграфный аппарат с циферблатом и иглами и вышеупомянутый электрический звонок. Понадеявшись, что мои слова его не заденут, я отметил, что он — человек весьма образованный, быть может (опять-таки не в обиду будет сказано), даже слишком образованный для занимаемой им должности. На это он ответил, что примеры подобного несоответствия не столь уж редки и встречаются среди самых разных слоев населения; он слышал, что такое бывает и в работных домах, и в полиции, и даже в последнем прибежище отчаявшихся — армии, а следовательно, не может быть большой редкостью и среди железнодорожников. С трудом верится (он и сам, сидя в этой жалкой каморке, порой не мог поверить), что в юности он студентом изучал натурфилософию и посещал лекции, но потом отбился от рук, натворил дел, низко пал и не сумел подняться. На судьбу он не жаловался: что посеял, то и пожинает, — а сеять заново уж поздно.

Все, что я вам вкратце пересказал, сигнальщик поведал спокойно и ровно, мрачно поглядывая то на огонь в печке, то на меня. Время от времени он говорил мне «сэр» — особенно когда рассказывал о своей юности, — как бы давая понять, что он всего лишь сигнальщик и никем другим себя не мнит. Несколько раз его вызывали, он читал сообщения и передавал ответ. Однажды ему пришлось выйти за дверь, показать флаг проходившему поезду и обменяться парой слов с машинистом. Я отметил, с каким удивительным тщанием он выполнял свои обязанности: бросал рассказ на полуслове и молчал до тех пор, покуда не кончал дело.

Словом, я мог бы прийти к выводу, что человек этот как нельзя лучше подходит для занимаемой должности, если бы не одно обстоятельство: за это время он дважды прерывал речь, бледнел, поворачивался к звонку, хотя тот и не думал звонить, открывал дверь каморки (ее он держал закрытой, дабы не пускать внутрь вредную для здоровья подземную сырость) и долго смотрел на красный фонарь у входа в туннель. После сигнальщик возвращался к огню с тем же непостижимым выражением лица, которое я приметил, но не сумел назвать ранее, когда нас разделяло куда большее расстояние.

И вот, поднимаясь, я сказал:

— Вам почти удалось меня убедить, что я наконец повстречал довольного жизнью человека.

Не скрою: я нарочно так сказал, чтобы вызвать его на откровенность.

— Раньше так оно и было, — ответил он тем же тихим голосом, каким говорил поначалу, — но теперь мне худо, сэр, очень худо.

Он тотчас пожалел о своих словах, однако произнес их, и я не преминул этим воспользоваться.

— Что вас тревожит?

— Это трудно объяснить, сэр. И об этом очень, очень трудно говорить. Но если вы когда-нибудь решите еще раз меня навестить, я попробую.

— Я как раз собирался вам сказать, что хочу прийти снова. Скажите только когда.

— Рано утром я ухожу, но завтра в десять вечера опять заступлю на дежурство, сэр.

— Тогда я приду в одиннадцать.

Он поблагодарил меня и вместе со мной вышел на улицу.

— Я буду освещать вам путь белым фонарем, покуда вы не найдете тропинку, сэр, — произнес он каким-то странным голосом заговорщика. — Только смотрите не окликайте меня с тропинки! И когда подымитесь, тоже!

От того, каким тоном было это сказано, у меня кровь застыла в жилах, но я лишь выдавил:

— Хорошо.

— И завтра, когда придете сюда вечером, не окликайте меня, слышите? Позвольте на прощание задать вам один вопрос: что нынче заставило вас крикнуть: «Эгей! Там, внизу!» — когда вы меня приметили?

— Да бог его знает, — ответил я. — Просто хотел привлечь ваше внимание, вот и крикнул что в голову пришло…

— Однако вы произнесли именно эти слова. И они мне очень хорошо известны.

— Признаю, слова были те самые. Просто увидел внизу вас, вот и все…

— И других причин не было?

— А какие тут могут быть причины?

— Например, вам эти слова подсказала некая сверхъестественная сила — не посещало вас такое чувство?

— Нет.

Он пожелал мне доброй ночи и поднял фонарь. Я зашагал вдоль путей (при этом меня не покидало весьма неприятное ощущение, что сзади приближается поезд) и, наконец, набрел на тропинку. Подъем дался мне значительно легче, чем спуск, и вскоре я без каких-либо приключений добрался до гостиницы.

Решив не изменять данному слову, я ступил на вырубленную в откосе зигзагообразную тропинку ровно в ту минуту, когда далекие часы били одиннадцать. Сигнальщик ждал меня внизу с включенным белым фонарем в руке.

— Видите, я помню о вашем предостережении, — сказал я, когда наконец подошел к нему. — Теперь-то можно говорить?

— Разумеется, сэр.

— Что ж, добрый вечер, и вот вам моя рука.

— Добрый, и вот вам моя.

Поздоровавшись, мы вместе зашагали к его будке, вошли, затворили за собой дверь и устроились возле огня.

— Я тут подумал, сэр, — тихо, почти шепотом и подавшись вперед всем телом, проговорил он, как только мы сели. — Вам не обязательно повторять свой вопрос про то, что меня тревожит: я все помню. Вчера вечером я принял вас за другого — вот отчего мне было неспокойно.

— Из-за ошибки?

— Нет. Из-за того, за кого я поначалу вас принял.

— За кого же?

— Не знаю.

— Он похож на меня?

— Не знаю. Я не видел его лица: он прикрывал его левой рукой, а правой размахивал что было сил — вот так.

Он продемонстрировал мне этот жест — яростное, неистовое требование: «Ради бога, прочь с дороги!»

— Как-то лунной ночью, я сидел у себя в будке, — начал свой рассказ сигнальщик, — и вдруг услыхал крик: «Эгей! Там, внизу!» Я вскочил, открыл дверь, выглянул… Возле красного фонаря у начала туннеля стоял… тот, другой, махал, как я вам показывал, и при этом кричал во все горло, до хрипоты: «Эгей! Там, внизу! Поберегись!» Я схватил свой фонарь, включил красный свет и с криками: «Что такое? Что стряслось? Где?» — побежал навстречу. Он едва проступал из сумрака. Я бежал и все гадал, зачем он прячет глаза, а когда приблизился и хотел схватить за руку, он исчез.

— Скрылся в туннеле?

— Нет. Я кинулся туда, пять сотен ярдов отмахал, но так никого и не нашел. Поднявшись выше, посветил фонарем на стены: увидел цифры, которыми отмечают расстояния, потеки влаги на сводах арки, — и побежал прочь еще быстрее, ибо меня охватил смертельный ужас. Возле красного фонаря я остановился, осветил все кругом собственным фонарем, влез по железной лестнице на тот балкончик, спустился и, прибежав обратно в будку, телеграфировал в оба конца: «Получен сигнал тревоги. Что случилось?» С обеих сторон мне ответили: «Все в порядке».

Стараясь не обращать внимания на мороз, подирающий меня по спине, я объяснил сигнальщику, что привидевшийся ему силуэт не что иное, как оптический обман. Мол, подобные явления вызваны нарушением работы тончайших нервов, отвечающих за зрение, и известны случаи, когда пациенты с подобным недугом даже осознавали его природу и посредством экспериментов доказывали, что это не более чем галлюцинации.

— А касаемо крика, — добавил я, — прислушайтесь, пожалуйста, к завыванию ветра в этом рукотворном углублении. Он играет на телеграфных проводах, как безумный на арфе!

— Вы очень складно говорите, — отозвался сигнальщик, когда мы немного посидели в тишине.

Ему ли не знать о ветре и проводах: ведь он провел немало одиноких зимних ночей, прислушиваясь к этим завываниям, — однако он попросил меня заметить, что его рассказ еще не окончен.

Я извинился, и сигнальщик, коснувшись моей руки, продолжил:

— Спустя шесть часов после явления на линии случилась памятная катастрофа, а через десять часов из туннеля начали выносить раненых и погибших, причем проносили их как раз через то место, где я видел силуэт человека.

Меня пробила неприятная дрожь, но я все же сумел взять себя в руки. Совпадение поистине удивительное, согласился я: оставляет по зрелом размышлении глубокий отпечаток в душе, — однако не подлежит сомнению, что подобного рода случаи все же имеют место и необходимо принимать их в расчет, пытаясь уяснить для себя произошедшее. Впрочем, не спорю, добавил я (подумав, что он собирается предъявить мне ряд возражений), человек благоразумный, пытаясь осмыслить события своей жизни, редко принимает в расчет совпадения.

Он вновь попросил меня не спешить с выводами, так как рассказ его по-прежнему не закончен.

И я опять вынужден был принести извинения за то, что перебил.

— Все это, — сказал он, опустив ладонь на мою руку и скосив через плечо взгляд запавших глаз, — произошло год назад. Минуло шесть-семь месяцев, прежде чем я сумел отойти от пережитого потрясения, но однажды утром, на рассвете, когда я стоял у двери и смотрел на красный фонарь, мне вновь явился дух.

Сигнальщик умолк и пристально посмотрел на меня.

— Он вас звал?

— Нет. Хранил молчание.

— Махал вам?

— Нет. Он прижимался спиной к столбу семафора, закрывая лицо обеими руками. Вот так.

И вновь сигнальщик продемонстрировал мне жест призрака, выражавший глубокую скорбь. Подобные скульптуры нередко помещают на могилах.

— Вы подошли к нему?

— Я вернулся в будку и ненадолго присел. Мне стало худо, а кроме того, я хотел собраться с силами и мыслями. Когда я вновь подошел к двери, наверху был уже день, и призрак исчез.

— А дальше? Ничего ведь не произошло?

Он дважды или трижды ткнул меня указательным пальцем в руку, каждый раз зловеще кивая:

— В тот же день из туннеля вышел пассажирский поезд. Когда он проезжал мимо, я заметил в окне с моей стороны какое-то скопище людей, мешанину голов и рук. Кто-то мне махал. Я успел крикнуть машинисту: «Стой!» — тот сразу дал по тормозам, но поезд проехал по путям еще ярдов сто пятьдесят, если не больше. Я побежал следом и вскоре услышал жуткие вопли и крики. Как выяснилось, в одном из вагонов внезапно скончалась красивая юная девушка. Ее принесли сюда и положили на пол, вот на это самое место, что сейчас между нами.

Я поневоле отодвинул свой стул и взглянул туда, куда он указывал.

— Это чистая правда, сэр, клянусь: именно так все и было.

Я совершенно растерялся и не нашелся с ответом, во рту пересохло. Ветер как будто решил подхватить рассказ и скорбно завыл в проводах.

Сигнальщик продолжил:

— И последнее, сэр. Когда я закончу, вы сами поймете, отчего мне так неспокойно. Неделю назад призрак вернулся, и с тех пор то и дело здесь появляется.

— У семафора?

— Когда горит красный — сигнал опасности.

— И что он делает?

Сигнальщик еще яростнее и неистовее повторил предыдущий жест: «Ради бога, прочь с дороги!» — а потом добавил:

— Из-за него я совсем потерял покой. Он то и дело зовет меня, подолгу, без перерыва: «Там, внизу! Берегись! Берегись!» — и машет мне, звонит…

Я насторожился.

— Вчера он тоже звонил, при мне? Когда вы подходили к двери?

— Дважды.

— Ну вот видите: это все игра воображения. Я не сводил глаз с вашего звонка и внимательно прислушивался. Не сойти мне с этого места, если он звякнул хотя бы раз! Нет-нет, он звонил лишь по вполне естественной причине: когда вас вызывали со станции.

Сигнальщик помотал головой.

— Я всегда безошибочно определяю, кто звонит, сэр. Еще ни разу я не перепутал звонок призрака со служебным. Когда со мной пытается связаться он, это больше похоже на странную вибрацию внутри звонка, и глазу она совершенно точно не видна. Вы, конечно, не могли ее услышать, но я-то слышал.

— И призрак был на своем месте, когда вы выглядывали?

— О да.

— Оба раза?

Он твердо повторил:

— Да, оба.

— А можете прямо сейчас подойти со мной к двери и посмотреть, там ли он?

Он прикусил нижнюю губу, как будто моя просьба ему не понравилась, но потом все же встал. Я открыл дверь и шагнул на ступеньку, а он остался в проеме. И вот я увидел красный сигнал опасности, и мрачный черный зев туннеля, и высокие влажные своды его стен. Наверху в небе сияли звезды.

— Ну что, там он? — спросил я, внимательно наблюдая за лицом сигнальщика.

Он вперился в темноту, но, пожалуй, я и сам смотрел напряженно и пристально, когда в нетерпении перевел взгляд на ту самую точку.

— Нет, — сказал он наконец, — его там нет.

— Согласен, — кивнул я.

Мы вернулись в будку и заняли прежние места у огня. Я стал думать, как мне лучше воспользоваться этим, если можно так выразиться, преимуществом в споре, когда сигнальщик сам возобновил беседу, да еще таким будничным тоном, будто давно убедил меня в существовании призраков. Я чувствовал, что оказался в самой слабой из позиций.

— К этому времени вы, конечно, в полной мере осознали, — произнес он, — что мою душу теперь гнетет один-единственный вопрос: что пытается сказать призрак?

Я ответил, что понимаю его отнюдь не в полной мере.

— О чем он хочет меня предупредить? — задумчиво вопросил сигнальщик, глядя в огонь и лишь изредка переводя глаза на меня. — О какой опасности? Где она? То есть я понимаю, что на линии должно вот-вот случиться что-то ужасное. В третий раз сомневаться не приходится. Но как жестоко это наваждение! Что мне делать?

Он достал носовой платок и отер им разгоряченный лоб.

— Телеграфировать об опасности — в ту или другую сторону или даже в обе — я не могу, поскольку не имею на то ни малейших оснований, — продолжил он, вытирая платком мокрые ладони. — У меня будут неприятности, а толку никакого. Начальство решит, что я спятил. Вот как оно будет. Сообщение: «Опасность! Берегитесь!» Ответ: «Какая опасность? Где именно?» А я им: «Не знаю. Но ради бога, сделайте что-нибудь!» Меня погонят отсюда взашей. Конечно, что им еще остается?

Мне было больно смотреть на его терзания — душевные муки сознательного и совестливого человека, на долю которого выпало бремя невыносимой и непостижимой ответственности за чью-то жизнь.

— Когда я впервые увидел его под красным фонарем, — продолжил сигнальщик, в страшном исступлении вновь и вновь проводя руками по темным волосам, — почему он мне не сказал, где случится катастрофа, коль скоро она должна была случиться? Почему не объяснил, как ее избежать, если можно было избежать? Когда он явился во второй раз и стоял там, спрятав лицо в ладонях, почему не сказал: «Она умрет, пусть родители оставят ее дома!»? Если же оба раза он являлся лишь затем, чтобы убедить меня в истинности своих пророчеств и подготовить к третьей беде, то почему теперь он не скажет прямо, что будет? Ах, господи, и ведь явился-то ко мне, к простому сигнальщику, несущему службу вдали от людей! Почему он не пришел к человеку достойному, пользующемуся доверием окружающих, имеющему возможность что-то предпринять?

Увидев его страдания, я осознал, что и ради этого бедняги, и ради общей безопасности должен сейчас его успокоить, поэтому отбросил все размышления о реальности или сверхъестественности и воззвал к голосу его рассудка: мол, всякий, на кого возложен долг, обязан исправно работать и, как бы ни сбивали его с толку эти загадочные явления, находить утешение хотя бы в том, что хорошо понимает свои обязанности. Надо сказать, в этом я преуспел значительно больше, чем в попытке убедить сигнальщика, будто призраков не существует. Он успокоился, с наступлением ночи стал все больше внимания уделять служебным занятиям, и в два часа я с ним расстался. Предлагал составить ему компанию до рассвета, но он и слышать ничего не желал.

Не вижу смысла скрывать, что на тропинке я не раз оборачивался на красный фонарь, что этот красный фонарь мне не нравился и что в его лучах мне едва ли спалось бы спокойно. Также не скрою, что меня напугали описанные сигнальщиком два несчастных случая подряд и смерть девушки, но прежде всего меня терзал вопрос, как следует поступить мне самому теперь, когда в моем распоряжении оказались все эти сведения.

Я убедился, что человек он умный, бдительный, обязательный и пунктуальный, но разве в его состоянии можно оставаться таковым и впредь? Пост он занимал невысокий, и все же ему было доверено важное дело; согласился бы я (к примеру), рискуя жизнью, поверить, что он и дальше будет с честью и прежней дотошностью выполнять свой долг?

Не желая мириться с чувством, что совершу предательство, если сразу сообщу о происходящем начальству железнодорожной компании, не объяснившись прежде с сигнальщиком и не предложив ему компромисс, я, в конце концов, решил вместе с ним посетить лучшего из практикующих в этих краях врачей и узнать его мнение. По словам сигнальщика, через час-другой после рассвета его смена заканчивалась, а вскоре после захода солнца он вновь заступал на дежурство. Мы договорились, что к этому времени я и приду.

Вечер выдался чудесный, и я вышел пораньше, чтобы им насладиться. Солнце еще не село, когда я очутился на дорожке, что вела вдоль железнодорожной выемки. Прогулка займет у меня час, рассудил я: полчаса в одну сторону и полчаса обратно, — и сразу после заката я спущусь к будке сигнальщика.

Прежде чем отправиться в путь, я подошел к краю и машинально взглянул вниз — именно с этой точки я впервые заметил будку. Не могу описать, какой ужас меня охватил, когда я увидел у самого входа в туннель того самого человека: левой рукой он заслонял лицо, а правой исступленно размахивал в воздухе.

Мое неописуемое смятение длилось всего мгновение, ибо в следующее я осознал, что это не призрак, а живой человек, причем неподалеку толпились другие люди — им-то, как я понял, и предназначался этот жест. Красный сигнал опасности еще не был включен. Возле семафорного столба я приметил новое сооружение — наспех сколоченный шалаш из досок и брезента размером с кровать.

Не в силах избавиться от ощущения, что стряслась беда (и преисполненный страха, что беда эта произошла не иначе как от того, что я оставил сигнальщика в одиночестве и никого не послал ему на помощь), я спешно спустился по тропе на дно выемки и спросил у собравшихся:

— Что тут произошло?

— Нынче утром сигнальщика убило, сэр.

— Но ведь не того, кто дежурил в этой будке?

— Его самого.

— Не моего знакомого?

— Если вы были знакомы, сэр, то сразу его узнаете, — ответил мне тот, кто говорил со мной от имени остальных, и, почтительно сняв шляпу, приподнял край брезента. — Лицо у него цело.

— О, как же это случилось, как случилось? — принялся спрашивать я, обращаясь то к одному из присутствующих, то к другому, когда палатку закрыли.

— Поезд его сбил, сэр. Работу свою он знал, как никто другой в Англии, но по какой-то причине шел слишком близко к путям. Дело было средь бела дня. Сигнальщик держал в руке зажженный фонарь. Когда поезд выехал из туннеля, он стоял к нему спиной, вот и… Машинист нам показывал, как все произошло. Покажи и ему, Том.

Мужчина в простом черном комбинезоне кивнул и вернулся на то же место у входа в туннель.

— Когда я одолел изгиб туннеля, сэр, то сразу его приметил: словно в подзорную трубу глядел. Скорость сбавить я бы все равно не успел, но ведь знал, что он человек осторожный. Гудка моего он почему-то не слышал, вот я и перестал гудеть. Когда мы уже должны были на него наехать, я закричал…

— Что именно?

— «Эгей! Там, внизу! Берегись! Ради бога, прочь с дороги!»

Я вздрогнул.

— Ох, это было так ужасно, сэр. Я все кричал, кричал… Глаза загородил вот так, чтоб не видеть, и до последнего махал ему рукой, но без толку.

Не желая дальше вдаваться в удивительные обстоятельства этого дела, дабы не уделить больше внимания одному, нежели другому, хочу напоследок отметить одно странное совпадение: машинист выкрикивал не только те слова, что столь неотступно преследовали сигнальщика, но и те, которые я сам — не он — мысленно присовокупил к изображенному им отчаянному жесту.

Рождественская елка

Сегодня вечером я наблюдал за веселой гурьбой детей, собравшихся вокруг рождественской елки, — милая немецкая затея! Елка была установлена в центре большого круглого стола и поднималась высоко над их головами. Она ярко светилась множеством маленьких свечек, искрилась и сверкала блестящими украшениями. Тут были розовощекие куклы, притаившиеся в зеленой чаще; настоящие часики (во всяком случае, с подвижными стрелками, которые можно было передвигать), качавшиеся на мохнатых ветках; полированные стульчики, столики и кроватки, шкафчики и другие предметы обихода (на диво сработанные из жести в самом Уолвергемптоне[12]), насаженные на сучья, точно обстановка сказочного домика; были здесь и хорошенькие круглолицые человечки, куда приятнее с виду, чем иные люди, и неудивительно: ведь головы у них откручивались, и они оказывались начинены леденцами; были скрипки и барабаны, бубны, книжки, рабочие ларчики и шкатулки с красками, конфетами, секретами — то есть всякого рода; были побрякушки для девочек постарше, сверкавшие куда ярче, чем золото и бриллианты взрослых; самого забавного вида корзиночки и подушечки для булавок; ружья, сабли и знамена; волшебницы, стоявшие в заколдованном кругу из картона и предсказывавшие судьбу; волчки, кубари, игольницы, флакончики для нюхательных солей, «вопросы-ответы», бутоньерки, настоящие фрукты, оклеенные фольгой, искусственные яблоки, груши, грецкие орехи с сюрпризом внутри — словом, как шепнула в восхищении своей подружке одна стоявшая передо мной хорошенькая девочка, было там «все на свете и даже больше». Этот пестрый набор предметов, висевших на дереве, как волшебные плоды, и отражавших яркий блеск взоров, направленных на них со всех сторон — причем иные из алмазных глаз, любовавшихся ими, приходились еле-еле на уровне стола, а некоторые светились испуганным восторгом у груди миловидной матери, тетки или няньки, — являл собой живое воплощение детской фантазии; и мне подумалось, что все: и деревья, которые растут, и вещи, что создаются на земле, — в наши детские годы расцветает буйной красотой.

И вот, когда я вернулся к себе, одинокий, один во всем доме не спавший, мои мысли, послушные очарованию, которому я не хочу противиться, потянулись к моему далекому детству. Я пытаюсь сообразить, что каждому из нас ярче всего запомнилось на ветках рождественской елки наших юных дней — на ветках, по которым мы карабкались к действительной жизни.

Прямо посреди комнаты, не стесняемое в росте ни близко подступившими стенами, ни быстро достижимым потолком, высится дерево-призрак. И когда я гляжу снизу вверх в мглистый блеск его вершины, ибо примечаю за этим деревом странное свойство, что растет оно как бы сверху вниз, к земле, заглядываю в мои первые рождественские воспоминания!

Сперва я вижу только игрушки. Там, наверху, среди зеленого остролиста и красных ягод, ухмыляется, засунув руки в карманы, акробат, который нипочем не хочет лежать смирно. Кладу его на пол, а он, толстопузый, упрямо перекатывается с боку на бок, покуда не умается, и пялит на меня свои рачьи глаза. И тогда я для виду хохочу вовсю, а сам в глубине души боюсь его до крайности. Рядом с ним — эта адская табакерка, из которой выскакивает проклятый советник в черной мантии, в отвратительном косматом парике и с разинутым ртом из красного сукна: он совершенно несносен, но от него никак не отделаешься, потому что у него есть обыкновение даже во сне, когда его меньше всего ожидаешь, величественно вылетать из гигантской табакерки, как и та хвостатая лягушка, там поодаль. Никогда не знаешь, не вскочит ли она ни с того ни с сего. А когда, пролетев над свечкой, сядет вдруг тебе на ладонь, показывая свою пятнистую спину — зеленую в красных крапинках, — она просто омерзительна. Картонная леди в юбках голубого шелка, прислоненная к подсвечнику и готовая затанцевать, добрая и красивая, чего не скажешь о картонном человечке, побольше ее, которого вешают на стену и дергают за веревку: нос у него какой-то зловещий, а когда закидывает ноги самому себе за шею, причем проделывает это очень часто, он просто ужасен, с ним жутко оставаться с глазу на глаз.

Когда эта страшная маска впервые посмотрела на меня? Кто ее надел и почему я до того перепугался, что встреча с ней составила эру в моей жизни? Сама по себе маска не безобразна; она задумана скорее смешной, так почему же ее жесткие черты были так неприятны? Не потому, конечно, что она скрывала лицо человека: прикрыть лицо мог бы и фартук, — но хоть я и предпочел бы, чтоб и его откинули, фартук не был бы так противен, как эта маска. Или дело в том, что маска неподвижна? У куклы тоже неподвижное лицо, но я же ее не боялся. Или, может быть, при этой явной перемене, свершаемой с настоящим лицом, в мое трепетное сердце проникало отдаленное предчувствие и ужас перед той неотвратимой переменой, которая свершится с каждым лицом и сделает его неподвижным? Ничто не могло меня с ней примирить. Ни барабанщики, издававшие заунывное чириканье, когда вертишь ручку; ни целый полк солдатиков с немым оркестром, которых вынимали из коробки и натыкали одного за другим на шпеньки небольшой раздвижной подставки; ни старуха из проволоки и бурого папье-маше, отрезавшая куски пирога двум малышам, — долго-долго ничто не могло меня по-настоящему утешить. Маску поворачивали, показывая мне, что она картонная, наконец заперли в шкаф, уверяя, что больше никто ее не наденет, — но и это ничуть меня не успокоило. Одного воспоминания об этом застывшем лице, простого сознания, что оно где-то существует, было довольно, чтобы ночью я просыпался в поту и в ужасе кричал: «Ой, идет, я знаю! Ой, маска!»

В те дни, глядя на старого ослика с корзинами (вот он висит и здесь), я не спрашивал, из чего он сделан. Помню, шкура на нем, если пощупать, была настоящая. А большая вороная лошадь в круглых красных пятнах, на которую я мог даже сесть верхом? Я никогда не спрашивал себя, почему у нее такой странный вид, и не думал, что такую лошадь не часто увидишь даже в Ньюмаркете[13]. У четверки лошадей, бесцветных рядом с этой, которые везли фургон с сырами и которых можно было выпрягать и ставить, как в стойло, под рояль, вместо хвостов были, по-видимому, куски меха от воротника, как и гривы, и стояли они не на ногах, а на колышках. Но все было иначе, когда их приносили домой в подарок к Рождеству. Тогда они были хороши, и сбруя не была у них бесцеремонно прибита гвоздями прямо к груди, как это стало ясно для меня теперь. Тренькающий механизм музыкальной коляски состоял — это я выяснил тогда же — из проволоки и зубочисток, а вон того маленького акробата в жилетке, непрестанно выскакивавшего с одной стороны деревянной рамки и летевшего вниз головой на другую, я всегда считал существом хотя и добродушным, но придурковатым, зато лестница Иакова с ним рядом, сделанная из красных деревянных квадратиков, что со стуком выдвигались друг за дружкой, раскрывая каждый новую картинку, вся сверху донизу в звонких бубенчиках, была чудо из чудес и сплошная радость.

Ах! Кукольный дом! Он, правда, не был моим, но я хаживал туда в гости. Я и вполовину так не восхищался зданием парламента, как этим особнячком с каменным фасадом и настоящими стеклянными окнами, с крылечком и балкончиком, таким зеленым, каких теперь никогда не увидишь, разве что где-нибудь на курорте, да и те представляют собой лишь жалкую подделку. И хотя открывался он весь сразу, всей стеной фасада (что, согласен, неприятно поражало, так как обнаруживалось, что за парадным входом нет лестницы), но стоило только закрыть ее опять, и я снова мог верить. В нем даже и в открытом имелось две отдельные комнаты, гостиная и спальня, изящно меблированные, и к ним еще кухня! Кухня была лучше всего: с плитой, с кочергой из необыкновенно мягкого чугуна со множеством всяческой утвари в миниатюре — даже с грелкой! — и с оловянным поваром в профиль, явно намеревавшимся зажарить две рыбины. И с каким же восторгом я, как тот нищий в гостях у Бармесида[14], отдавал должное княжескому пиршеству, когда передо мной ставились деревянные тарелочки, каждая с особым кушаньем, окороком или индейкой, накрепко к ней приклеенной, под каким-то зеленым гарниром (теперь мне вспоминается, что это был мох)! Разве могли бы все нынешние общества трезвости вместе взятые угостить меня таким чаем, какой пивал я из тех голубеньких фаянсовых чашечек, в которых жидкость в самом деле держалась и не вытекала (ее наливали, помню, из деревянного бочонка, и она отдавала спичками) и которые превращали чай в нектар? И если две лопатки недействующих щипчиков для сахара хлопались друг о дружку и ничего не могли ухватить, как руки у Панча[15], так разве это важно? И если однажды я завопил, как отравленный, и поверг в ужас приличное общество, когда мне случилось выпить чайную ложечку, растворенную ненароком в слишком горячем чае, так мне же это ничуть не повредило: принял порошок, только и всего!

На следующей ветке, ниже по стволу, возле зеленого катка и крошечных лопат и граблей густо-густо навешаны книги. Сперва совсем тоненькие, но зато как их много, и в какой они яркой глянцевой красной или зеленой обертке! Для начала какие жирные черные буквы! «А — это Аист, лягушек гроза». Ясное дело — Аист! И еще Арбуз — пожалуйста, вот он! А было в свое время самыми разными предметами, как и большинство его товарищей, кроме Я, которое было так мало в ходу, что встречалось только в роли Ястреба или Яблока, Ю, неизменно сочетавшегося с Юлой или Юбкой, да Э, навсегда обреченного быть Эскимосом или птицей Эму. Но вот уже и самая ель преображается и становится бобовым стеблем — тем чудесным бобовым стеблем, по которому Джек пробрался в дом Великана! А вот и сами великаны, такие страшные и такие занятные, двуглавые, с дубинкой через плечо, целым взводом шагают по веткам, тащат за волосы рыцарей и дам в свою кухню, на жаркое. А Джек — как он благороден с острой саблей в руке и в сапогах-скороходах! Гляжу на него, и снова бродят у меня в уме те же старые помыслы, и я раздумываю про себя, было ли несколько Джеков (этому не хочется верить), или все памятные подвиги совершил один настоящий, доподлинный, удивительный Джек!

Хорош для Рождества алый цвет накидки, в которой Красная Шапочка, пробираясь со своей корзиночкой сквозь чащу (для нее эта елка — целый лес), подходит ко мне в сочельник, чтобы поведать, как жесток и коварен притвора Волк: съел ее бабушку, нисколько этим не испортив себе аппетит, а потом съел и ее, отпустив кровожадную шутку насчет своих зубов! Она была моей первой любовью. Я чувствовал, что если бы мог жениться на Красной Шапочке, то узнал бы совершенное блаженство, но это было невозможно, так что не оставалось ничего иного, кроме как только высмотреть Волка — вон там, в Ноевом ковчеге — и, выстраивая зверей в ряд на столе, поставить последним как злую тварь, которую нужно унизить. О, чудесный Ноев ковчег! Спущенный в лохань, он оказался непригодным для морского плавания, и зверей приходилось запихивать внутрь через крышу, да и то нужно было сперва хорошенько встряхивать, чтобы стояли на ногах и не застревали, а потом был один шанс из десяти, что они не вывалятся в дверь, ненадежно запертую на проволочную петлю. Но что это значило против главного! Полюбуйтесь этой великолепной мухой, в три раза меньше слона, и божьей коровкой, и бабочкой — это же торжество искусства! Полюбуйтесь гусем на таких маленьких лапках и таким неустойчивым, что имел обыкновение валиться вперед и сшибать всю прочую живность. Полюбуйтесь Ноем и его семьей — глупейшие набивалки для трубок. А леопард — как он прилипал к теплым пальчикам, и как у всех зверей покрупнее хвосты постепенно превращались в кусочки истертой веревки!

Чу! Снова лес, и кто-то взобрался на дерево — не Робин Гуд, не Валентин[16], не Желтый Карлик[17] — я тут ни разу не вспомнил ни о нем, ни о других чудесах матушки Банч[18], — а восточный царь с блестящим ятаганом и в чалме. Клянусь Аллахом! Не один, а два восточных царя — я же вижу, из-за его плеча выглядывает второй. На траве у подножия дерева растянулся во всю длину черный как уголь великан и спит, уткнувшись головой в колени дамы, а возле них — стеклянный ларь, запирающийся на четыре сверкающих стальных замка: в нем он держит узницей даму, когда не спит. Вот я вижу у него на поясе четыре ключа. Дама подает знаки двум царям на дереве, и они тихо слезают к ней. Это живая картинка по сказкам Шахразады.

О, теперь самые обыкновенные вещи становятся для меня необыкновенными и зачарованными, все лампы — волшебными, все кольца — талисманами. Простые цветочные горшки полны сокровищ, чуть присыпанных сверху землей; деревья растут для того, чтобы прятался на них Али Баба; бифштексы жарятся для того, чтобы кидать их в Долину Алмазов, где к ним прилипнут драгоценные камни, а потом орлы унесут их в свои гнезда, а затем купцы громким криком спугнут орлов из гнезд. Пироги сделаны все по рецепту сына буссорского визиря, который превратился в кондитера после того, как его высадили в исподнем платье у ворот Дамаска. Каждый сапожник — Мустафа, что и имеет обыкновение сшивать разрезанных на четыре части людей, к которым его приводят с завязанными глазами.

Каждое вделанное в камень медное кольцо — это вход в пещеру, который только и ждет волшебника: немного огня, немного колдовства — и вот вам землетрясение. Все финики, сколько их ввозится к нам, сняты с того самого дерева, что и тот злосчастный, косточкой которого купец выбил глаз невидимому сыну джинна. Все маслины — из того их запаса, о котором узнал правитель правоверных, когда подслушал, как мальчик, играя, производит суд над нечестным продавцом маслин; все яблоки сродни купленному вместе с двумя другими за три цехина у султанова садовника и украденному у ребенка высоким чернокожим рабом. Все собаки напоминают ту собаку (а на самом деле — превращенного в собаку человека), которая вскочила на прилавок булочника и прикрыла лапой фальшивую монету. Рис всегда приводит на память тот, что страшная женщина-вампир могла только клевать по зернышку в наказание за свои ночные пиршества на кладбище. Даже моей лошадке-качалке (вот она тут, с вывернутыми до отказа ноздрями — признак породы!) вбит колышек в шею как напоминание о тех временах, когда я взвивался на ней, подобно персидскому принцу, унесенному ввысь деревянным конем на глазах у всех придворных.

Да, на каждом предмете, что я различаю среди верхних ветвей моей рождественской елки, виден отблеск сказочного света. Когда просыпаюсь в кроватке зимним утром, холодным и темным, и белый снег за окном лишь смутно видится сквозь заиндевевшее стекло, я слышу голос Динарзады: «Сестра, сестра, если ты еще не спишь, умоляю тебя, доскажи мне историю о молодом короле Черных островов». — «Если султан, мой государь, — отвечает Шахразада, — позволит мне прожить еще один день, сестрица, я не только доскажу эту историю, но прибавлю к ней и другую, еще более чудесную». Тут милостивый султан уходит, не отдав приказа о казни, и мы все трое снова можем дышать.

На этой высоте я вижу притаившийся в ветвях моего дерева чудовищный кошмар, быть может, порожденный индейкой, или пудингом, или мясным пирогом, или фантазией, взошедшей на дрожжах из Робинзона Крузо на необитаемом острове, Филипа Кворла[19] среди обезьян, Сэндфорда и Мертона с мистером Барлоу[20], матушки Банч и Маски, или, может быть, тут виновато расстройство желудка и к нему — разыгравшееся воображение и чрезмерное усердие врачей… Он лишь смутно различим, и я не знаю, почему он страшен: знаю только, что страшен… Я лишь могу разглядеть, что это какое-то нагромождение бесформенных предметов, как будто насаженных на безмерно увеличенные раздвижные подставки для оловянных солдатиков, и оно то медленно придвигается к самым моим глазам, то отступает в туманную даль. Хуже всего, когда оно подступает совсем близко. В моей памяти этот кошмар связан с бесконечно долгими зимними ночами, когда меня в наказание за какой-нибудь мелкий проступок рано отсылали спать, а я просыпался через два часа с таким чувством, точно проспал две ночи; меня угнетало ожидание рассвета (а вдруг он не настанет никогда?), давила тяжесть раскаяния.

А вот, я вижу, где-то внизу перед широким зеленым занавесом мягко замерцал чудесный ряд огоньков. Раздался звонок — волшебный звонок, который по сей день звучит в моих ушах, непохожий на все другие звонки, — и заиграла музыка среди жужжания голосов и душистого запаха апельсиновой корки и гарного масла. А потом волшебный звонок приказывает музыке смолкнуть, и большой зеленый занавес торжественно взвивается, и начинается спектакль! Преданная собака из Монтаржи[21] мстит за смерть своего хозяина, предательски убитого в лесу Бонди, и пересмешник-крестьянин с красным носом и в очень маленькой шляпе, которого с этого часа я полюбил как задушевного друга (он, кажется, изображал полового или конюха в деревенской гостинице, но мы уже много лет не встречались), отпускает замечание, что у собачки-то и впрямь ума палата, и это шутливое замечание будет снова и снова оживать в моей памяти, в неувядаемой свежести, как венец всех возможных шуток, до конца моих дней! Или вдруг я с горькими слезами узнаю, как бедная Джейн Шор[22], вся в белом, с распущенной каштановой косой, бродит голодная по улицам; или как Джордж Барнуэл[23] убил достойнейшего в мире дядю и так потом сокрушался, что его следовало бы отпустить на свободу. Но вот на смену спешит утешить меня пантомима — изумительное явление! — когда стреляют клоуном из заряженной мортиры в люстру, это яркое созвездие; когда арлекин, сплошь покрытый чешуей из чистого золота, извивается и сверкает невиданной рыбой; когда Панталоне (полагаю, тут нет ничего непочтительного, если я мысленно приравниваю его к своему дедушке) сует в карман раскаленную кочергу и кричит: «Кто-то идет!» — или уличает в мелкой краже клоуна, приговаривая: «Да я же видел, это сделал ты!» — потому что здесь все способно превратиться во что угодно и «нет ничего, чего бы не преображала мысль»[24]. И тут я, видимо, впервые знакомлюсь с томящим ощущением — не раз потом возникавшим у меня в моей дальнейшей жизни, — что завтра я не смогу вернуться в скучный мир установленных правил; что я хочу остаться навсегда в яркой атмосфере, которую покидаю; что я всей душой привержен маленькой фее с волшебной палочкой, похожей на жезл небесного цирюльника[25], и мечтаю сделаться бессмертным, как фея, чтобы вечно быть возле нее. Ах, она возвращалась во многих обличьях, когда мой глаз скользил вниз по ветвям моей рождественской елки, и так же часто уходила, ни разу не осталась со мной!

Из этого очарования возникает игрушечный театр — вот и он: как мне знаком его просцениум, и теснящиеся в ложах дамы в перьях, и вся сопутствующая возня с пластилином, клейстером и акварелью при постановке «Мельника и его работников» и «Елизаветы, или Изгнания в Сибирь»! Несмотря на кое-какие неполадки и погрешности (как, например, неразумная наклонность почтенного Кельмара и некоторых других ощущать слабость в коленях и сгибаться пополам в волнующих местах драматического действия), богатый мир фантазии оказался таким захватывающим и таким неисчерпаемым, что много ниже на моей рождественской елке я вижу грязные и темные при свете дня настоящие театры, украшенные этими ассоциациями, как самыми свежими гирляндами из самых редких цветов, и все еще пленительные для меня.

Но чу! Зазвучали под окном рождественские песни и разгоняют мой детский сон. Какие образы встают передо мной при этих звуках, представляясь мне рассаженными по ветвям рождественской елки? Издавна знакомые — раньше всех других — и не заслоненные всеми другими, они теснятся вокруг моей кроватки. Ангел заговаривает в поле с толпой пастухов; путники возводят ввысь глаза, наблюдая за звездой; младенец в яслях; дитя в огромном храме держит речь перед маститыми людьми; спокойный человек с прекрасным и кротким лицом берет за руку мертвую девушку и воскрешает ее; он же у городских ворот вновь призывает к жизни с одра смерти сына вдовы; люди, столпившиеся вокруг, заглядывают в распахнутую крышу комнаты, где он сидит, и на веревках спускают больного вместе с ложем; он же в бурю идет по воде к кораблю; вот он на берегу поучает большую толпу; вот сидит с ребенком на коленях, а вокруг него другие дети; вот он дарует зрение слепому, речь — немому, слух — глухому, здоровье — больному, силу — увечному, знание — невежде; вот умирает на кресте под охраной вооруженных воинов, и спускается мрак, трясется земля, и слышится лишь одинокий голос: «Прости им, ибо не ведают что творят!»

Ниже, на более взрослых ветвях рождественской елки, воспоминания теснятся так же густо. Захлопнуты учебники. Смолкли Овидий и Вергилий; давно пройдено тройное правило с его наглыми и въедливыми вопросами. Теренций и Плавт больше не разыгрываются на арене из сдвинутых парт, сплошь в кляксах, зарубках, зазубринах, а повыше — тоже заброшенные — крикетные биты, воротца, мячи, и запах вытоптанной травы, и заглушенный шум голосов в вечернем воздухе: елка еще зеленая, еще веселая. Если я перестал приезжать домой на Рождество, так хватит (слава богу!) других мальчиков и девочек на все время, покуда мир стоит, и они приезжают! Вот они весело играют и танцуют по ветвям моей елки, благослови их Бог, и сердце мое играет и танцует вместе с ними!

А впрочем, и я пока еще приезжаю домой на Рождество. Мы все приезжаем домой, или должны приезжать, на короткие каникулы — чем длиннее, тем лучше — из той большой школы, где мы, не ладя с арифметикой, вечно бьемся над аспидной доской; приезжаем, чтобы отдохнуть самим и дать отдых другим. А куда поехать погостить? Да куда захотели, туда и поехали! Где только мы не побываем, когда нам того захочется: от рождественской елки фантазия помчит нас куда угодно.

Вдаль, в зимнюю дорогу! На елке их немало! То по низменной мглистой земле, сквозь туманы и топи, то в гору вьется она, темная как пещера, между густыми зарослями, почти закрывшими сверкание звезд. Так выбиваемся мы к простору нагорья, покуда вдруг не умолкает стук копыт: мы остановились у въезда в парк. Колокольчик над воротами полным, почти что жутким звуком прогудел в морозном воздухе; ворота, распахнувшись, покачиваются на петлях, и когда мы едем по аллее к большому дому, мерцающий в окнах свет разгорается ярче и два ряда деревьев словно торжественно расступаются, чтобы нас пропустить. Весь день было так, что по белому полю нет-нет да пронесется испуганный заяц или отдаленный топот оленьего стада по твердой мерзлой земле вдруг на минуту нарушит тишину. Зоркие глаза оленей, наверно, и сейчас, если приглядеться, засверкают под папоротником ледяными росинками на листве, но сами олени притихли, как притихло все вокруг. Итак, в то время как свет в окнах разгорается ярче и деревья перед нами расступаются, а за нами смыкаются вновь, как будто запрещая отступление, мы подъезжаем к дому.

Наверно, там все время ощущается запах печеных каштанов и прочих вкусностей, потому что мы рассказываем зимние истории или истории о привидениях (как же без них!) у рождественского камелька, и мы не трогались вовсе с места — разве что придвигались поближе к огню, — но это неважно. Мы вступили в дом, и это старый дом, где в больших каминах по старинке жгут огромные поленья и где с дубовой обшивки стен подозрительно косятся мрачные портреты (с иными из них связаны мрачные предания). Мы сидим за богатым ужином с хозяином дома, его женой и гостями: святки, значит, в доме большой съезд, — а потом отправляемся почивать. Комната наша (мы — это высокородный дворянин средних лет) очень старая, увешанная гобеленами. Нам не нравится портрет кавалера в зеленом над полкой камина. Большие черные балки проходят по потолку, полог большой черной кровати поддерживают в изножье две большие черные фигуры: так и кажется, что они нарочно, ради нашего удобства, сошли с двух надгробий в старой баронской церкви в парке. Но мы не суеверны, и нас это не смущает. Так! Мы отпустили своего слугу, заперли дверь и сидим в халате у огня, раздумывая о разных вещах. Наконец мы ложимся спать. Так! Мы не можем уснуть. Ворочаемся, мечемся и не можем уснуть. В камине судорожно полыхают угольки и придают комнате призрачный вид. Мы невольно поглядываем из-под одеяла на две черные фигуры и на кавалера… на кавалера с неприятным взглядом… кавалера в зеленом. Во вспышках света они то как будто придвигаются, то отступают, что, хоть мы ничуть не суеверны, нам неприятно. Так! У нас расходятся нервы — все хуже и хуже расходятся нервы. Мы говорим: «Очень глупо, но мы не можем этого перенести. Прикинемся больными и постучим — пусть кто-нибудь придет». Так! Только мы собрались постучать, запертая дверь раскрывается, и входит молодая женщина — мертвенно-бледная, с длинными светлыми волосами, — плавно придвигается к огню, садится в оставленное нами кресло и ломает руки. Потом мы видим, что платье на ней мокрое. У нас язык прилип к гортани, и мы не можем заговорить, но в точности все примечаем. На ней мокрое платье; в длинных ее волосах запуталась тина; одета она — как было в моде двести лет назад, и на поясе у нее связка ржавых ключей. Так! Она тут сидит, а мы оцепенели и не можем даже лишиться чувств. Вот она встает и пробует все замки в комнате своими ржавыми ключами, но ни один не подходит; потом останавливает глаза на портрете кавалера в зеленом и говорит тихим, зловещим голосом: «Об этом знают олени!» Потом опять ломает руки, скользит мимо кровати и выходит через дверь. Мы поспешно надеваем халат, хватаем пистолеты (мы ездим всегда с пистолетами) и бросаемся вслед, но дверь оказывается заперта. Мы повернули ключ, выглянули в темную галерею — там никого. Мы бредем обратно, пытаемся найти своего слугу, но не находим и до рассвета шагаем по галерее; потом возвращаемся в оставленную нами комнату, засыпаем, и нас будит наш слуга (его-то не смущали никакие призраки) и яркое солнце. Так! За завтраком мы едим через силу, и все за столом говорят, что у нас какой-то странный вид. После завтрака хозяин обходит с нами дом, мы подводим его к портрету кавалера в зеленом, и тут все разъясняется. Кавалер обольстил молодую домоправительницу, которая преданно служила этой семье и славилась своей красотой. Она утопилась в пруду, и много позже ее тело было обнаружено, потому что олени не желали больше пить воду из этого пруда. После этого случая стали поговаривать тишком, что в полночь она расхаживает по дому (заходит чаще всего в ту комнату, где обычно спал кавалер в зеленом), пробуя старые замки ржавыми ключами. Так! Мы рассказываем хозяину дома, что видели; по его лицу проходит тень, и он просит нас сохранить это в тайне. Мы так и сделали, но это истинная правда и мы ее поведали перед смертью (нас уже нет в живых) некоторым вполне почтенным людям.

Счета нет старым домам с гулкими галереями, унылыми парадными спальнями и закрытыми много лет флигелями, в которых «нечисто» и по которым мы можем слоняться с приятной щекоткой в спине и встречать призраков в любом количестве, но все же (это стоит, пожалуй, отметить) сводимых к очень немногим общим типам и разрядам, потому что призраки не отличаются большой своеобычностью и бродят по проторенным тропам. Бывает, например, что в некоей комнате некоего старого помещичьего дома, где застрелился некий злой лорд, барон, баронет или просто дворянин, имеются некие половицы, с которых не сходит кровь. Вы можете их скоблить и скоблить, как делает теперешний владелец дома, или стругать и стругать, как делал его отец, или скрести и скрести, как делал его дед, или травить и травить кислотами, как делал его прадед, — кровяное пятно все равно остается, не ярче и не бледнее, не увеличиваясь и не уменьшаясь, всегда такое же точно. Бывает, в другом подобном доме имеется загадочная дверь, которую никак не отворить; или другая дверь, которую никак не затворить; или слышится загадочное жужжание веретена, или стук молотка, или шаги, или крик, или вздох, или топот коня, или лязг цепей. А то еще имеются часы на башне, выбивающие в полночь тринадцать ударов, когда должен умереть глава семьи; или призрачная, недвижимая черная карета, которая в такое время непременно привидится кому-нибудь, ожидающая у ворот, что ведут к конюшням. Или бывает так, как случилось с леди Мэри, когда она приехала погостить в большом запущенном замке в горной Шотландии и, утомленная долгой дорогой, рано легла спать, а на другое утро, за завтраком, простодушно сказала: «Как странно: в таком отдаленном месте поздно вечером — гости, а меня никто о том не предупредил, когда я пошла спать!» Тут все стали спрашивать леди Мэри, что она имеет в виду. Леди Мэри ответила: «Да как же: всю ночь по гребню вала под моим окном кружили и кружили кареты!» Тут хозяин побледнел, и побледнела его жена, а Чарлз Макдудл из Макдудла сделал знак леди Мэри больше ничего не добавлять, и все примолкли. После завтрака Чарлз Макдудл объяснил смущенной леди Мэри, что в семье есть поверье, будто эти проезжающие с грохотом по гребню вала кареты предвещают смерть. Так и оказалось: два месяца спустя владетельница замка умерла. И леди Мэри — а она была фрейлиной при дворе — частенько рассказывала эту историю старой королеве Шарлотте наперекор старому королю, который постоянно говорил: «Что-что? Привидения? Нет их, это все выдумки, выдумки!» И, бывало, не переставал повторять это, пока не пойдет спать.

Или друг нашего общего знакомого в юности, когда учился в колледже, имел в свой черед закадычного друга, с которым уговорился, что, если возможно для духа после разлуки с телом вернуться на эту землю, тот из них двоих, кто первый умрет, явится второму. С течением времени наш герой позабыл об уговоре: жизнь у обоих молодых людей сложилась по-разному, и их пути далеко разошлись, — но однажды ночью, много лет спустя, когда наш герой, попав в северную Англию, заночевал в гостинице где-то на йоркширских болотах, ему случилось выглянуть из кровати, и тут в лунном свете он увидел… своего старого друга, товарища по колледжу: он стоял, опершись на письменный стол у окна, и пристально глядел на него! Призрак, когда к нему обратились, ответил вроде бы шепотом, но очень внятно: «Не подходи ко мне: я мертв, — а явился сюда, исполняя свое обещание, из другого мира, но не могу разглашать его тайны!» Потом призрак стал бледнеть и, постепенно расплываясь, истаял в лунном свете.

Или так: у первого владельца живописного елизаветинского дома, что славится на всю нашу округу, была дочь. Вы слышали о ней? Нет?! Так вот: однажды летним вечером, в сумерки, эта красивая юная — семнадцати лет — девушка вышла в сад, чтобы нарвать цветов, и вдруг, перепуганная, вбежала в дом к отцу и воскликнула: «Ох, дорогой батюшка, я встретила самое себя!» Он обнял ее и сказал, что это ей почудилось, но она возразила: «Ах нет! Я встретила самое себя на широкой аллее — была бледна и собирала увядшие цветы, — повернула голову и подняла цветы над головой!» И в ту же ночь она умерла, и начата была картина, изображающая ее историю, но осталась недописанной, и говорят, она и сейчас стоит где-то в доме, лицом к стене.

Или так: дядя жены моего брата теплым вечером, на закате, ехал верхом домой, когда на зеленом проселке, совсем уже близко от своего дома, увидел человека, стоявшего перед ним в точности на середине узкой дороги. «Зачем стоит здесь этот человек в плаще? — подумал он. — Хочет, что ли, чтобы я его переехал?» Поскольку фигура не двигалась, ему стало жутко от этой неподвижности, но он сбавил ход и поехал дальше. Когда он наехал так близко, что едва не задел ее стременем, его конь шарахнулся, а фигура заскользила вверх по косогору каким-то необычным, неземным способом: пятясь и как будто не переступая ногами, — и скрылась из глаз. Дядя жены моего брата, воскликнув: «Боже мой! Это Гарри, мой кузен из Бомбея!», дал шпоры внезапно взмылившемуся коню и, удивляясь странному поведению гостя, понесся к своему дому — в объезд, к главному фасаду. Здесь он увидел ту же фигуру, входившую через высокую стеклянную дверь прямо в гостиную, бросил поводья слуге и поспешил вслед. Сестра его сидела в гостиной одна. «Элис, а где наш кузен Гарри?» — «Кузен Гарри, Джон?» — «Да. Из Бомбея. Я только что встретился с ним на проселке и видел, как он сию секунду вошел сюда». Никто в доме не видел ни души, но в тот самый час и минуту, как выяснилось впоследствии, этот кузен умер в Индии.

А то еще была одна рассудительная леди, умершая старой девой на девяносто девятом году жизни и до конца сохранившая ясность ума, которая видела воочию мальчика-сироту, чью историю часто рассказывают неправильно, но о ком мы вам поведаем истинную правду, потому что история эта имеет прямое касательство к нашей семье, а старая леди состоит в родстве с нашей семьей. Когда ей было лет сорок, тогда еще на редкость красивой женщине (ее жених умер молодым, почему она так и не вышла замуж, хотя многие искали ее руки), она приехала погостить в одно имение в Кенте, недавно купленное ее братом-купцом, который вел торговлю с Индией. Шла молва, что когда-то управление этим имением было доверено опекуну одного маленького мальчика, и опекун, будучи сам ближайшим его наследником, уморил этого мальчика своим суровым и жестоким обращением. Она об этом ничего не знала. Говорили, будто в ее спальне оказалась клетка, в которую опекун будто бы сажал мальчика. Ничего такого там не было. Там был только чулан. Она легла спать, не поднимала ночью никакой тревоги, а утром спокойно спросила у горничной, когда та вошла: «Кто этот хорошенький ребенок с печальными глазами, что всю ночь выглядывал из чулана?» Горничная вместо ответа громко вскрикнула и тотчас убежала. Леди удивилась, но поскольку была женщина замечательной силы духа, оделась, сошла вниз и заперлась наедине со своим братом. «Вот что, Уолтер, — сказала она, — мне всю ночь не давал покоя хорошенький мальчик с печальными глазами, который то и дело выглядывал из того чулана в моей комнате, что я не могу открыть. Это чьи-то проказы». — «Боюсь, что нет, Шарлотта, — ответил брат. — С домом связано предание, и этот случай его подтверждает. Ты видела мальчика-сироту. Что он делал?» — «Он тихонько отворял дверь, — сказала она, — и заглядывал ко мне. Иногда входил и делал шаг-другой по комнате. Тогда я его подзывала, чтобы приободрить, но он пугался, вздрагивал и прятался опять в чулан и закрывал дверь». — «Из чулана, Шарлотта, — сказал брат, — нет хода в другие помещения дома, и он заколочен». Это была бесспорная правда, и два плотника протрудились с утра до обеда, пока смогли открыть чулан для осмотра. Тогда она убедилась, что видела мальчика-сироту. Но самое страшное и мрачное в этой истории то, что сироту видели также один за другим три сына ее брата, и все трое умерли малолетними. Каждый из них заболевал при таких обстоятельствах: за двенадцать часов перед тем прибегал весь в жару и говорил матери: ах, мол, мама, играл под большим дубом на известном лугу с каким-то странным мальчиком — хорошеньким, с печальными глазами, который был очень пуглив и подавал ему знаки! По горестному опыту родители знали, что это был мальчик-сирота и что их ребенку, с которым он вступил в игру, недолго осталось жить.

Имя легион тем немецким замкам, где мы сидим в одиночестве, ожидая появления призрака; где нас проводят в комнату, которой придан ради нашего приезда относительно уютный вид; где мы следим взором за тенями, пляшущими на голых стенах под потрескивание огня в камине; где нас охватывает чувство одиночества, когда содержатель деревенской гостиницы и его миловидная дочка уйдут к себе, подложив побольше дров в огонь и поставив на столик незатейливый ужин: холодного жареного каплуна, хлеб, виноград и бутылку старого рейнвейна; где захлопнутся за ними одна за другой несколько дверей и эхо гулко прозвучит, как столько же грозных раскатов грома; где нам после полуночи откроются различные сверхъестественные тайны. Имя легион тем преследуемым призраками немецким студентам, в чьем обществе мы, когда вдруг распахнется дверь, только ближе придвинемся к огню, между тем как маленький школьник в своем углу широко раскроет глаза и убежит, вскочив со скамеечки, на которой было прикорнул. Обилен урожай такого рода плодов, сверкающих на нашей рождественской елке: их цвет украшает ее чуть не у самой вершины; внизу же наливаются на ветвях плоды — чем ниже, тем более зрелые!

Пусть среди более поздних утех и забав, нередко столь же праздных, но менее чистых, перед нами, вовек неизменные, маячат видения, что нам являлись, бывало, под милые старые рождественские песни, под мягкую вечернюю музыку. Среди светской суеты рождественских праздников пусть по-прежнему, в неизменном обличье, стоят перед нами те образы, что в детстве воплощали для меня добро. В каждом светлом представлении и помысле, порожденном этой порой, та яркая звезда, что встала над бедной крышей, да будет звездой всего христианского мира! Постой минуту, о, исчезающая елка: так темны для меня твои нижние ветви, — дай мне вглядеться еще раз. Я знаю: там у тебя между сучьями есть пустые места, где улыбались и сияли любимые мною глаза, ныне угасшие, — но в вышине вижу воскресителя мертвой девушки, воскресителя сына вдовы. Бог добр! Если где-то внизу в твоей непроглядной чаще для меня упрятана старость, о, пусть будет дано мне, уже седому, возносить к этому образу детское сердце, детское доверие и упование.

Вокруг елки теперь расцветает яркое веселье — пение, танцы, всякие затеи. Привет им! Привет невинному веселью под ветвями рождественской елки, которые никогда не бросят мрачной тени! Но когда она исчезает из глаз, я слышу доносящийся сквозь хвою шепот: «Это для того, чтобы люди не забывали закон любви и добра, милосердия и сострадания. Чтобы помнили обо мне!»

Капитан Изувер и сделка с дьяволом[26]

Нянюшкины сказки

Когда одолевает леность, мало что может быть приятнее, нежели заново посещать места, где я никогда не бывал, ибо знакомство мое с ними столь давнишнее и переросло уже в такую родственную близость, что мне доставляет особое удовольствие вновь и вновь убеждаться в их неизменности.

Я не бывал на острове Робинзона Крузо, однако часто туда возвращаюсь. Колония, которую он там основал, вскоре сгинула, остров более не населяют потомки галантных и мрачных испанцев или же Вилля Аткинса и других бунтовщиков, и он вновь принял первозданный облик. Ни единого прутика не осталось от хижин с плетеными стенами, козы давно одичали, а ружейный выстрел вспугнул бы огромную стаю громкоголосых попугаев, и они пестрым облаком затмили бы солнце; ничье лицо не отражается в водах бухты, которую переплыл Пятница, спасаясь от двух оголодавших людоедов. Сравнивая свои заметки с заметками других путешественников, подобным же образом посещавших остров и дотошно его изучавших, я убедился, что там не осталось ни следа от хозяйственных построек и теологических воззрений Аткинса, хотя по-прежнему не составляет труда отследить его путь в тот памятный вечер, когда он пристал к берегу, чтобы высадить капитана, и его до наступления ночи водили по всему острову, завели в непроглядную глушь, в его шлюпке пробили дыру, и он пришел в отчаяние. Можно разглядеть и холм, где Робинзон едва не лишился чувств от радости, когда восстановленный в правах капитан указал ему на стоявший в полумиле от берега корабль: на двадцать девятом году заточения на необитаемом острове ему предстояло вернуться на этом корабле домой. Уцелел и песчаный брег с памятным отпечатком ноги, куда дикари приставали на своих каноэ, чтобы устраивать варварские банкеты с плясками, что будут, пожалуй, пострашнее торжественных речей. Сохранилась и пещера, где горящие в темноте глаза околевающего козла показались Робинзону глазами дьявола, и место, где стояла хижина, в которой он жил с собакой, попугаем и кошкой и где познал первые муки одиночества. Удивительное дело: привидения ему там не мерещились. Обстоятельство это кажется мне столь примечательным, что я порой гадаю: уж не посчитал ли автор нужным скрыть от нас некоторые подробности? Вокруг сотен этих и подобных им предметов, запрятанных в густых тропических зарослях, по сей день бушует тропическое море, а над ним всегда — за исключением короткого сезона дождей — сияет ясное и безоблачное тропическое небо.

Никогда я не бился с волками на границе Франции и Испании; также не доводилось мне с наступлением ночи, когда земля укрыта снегом, прятать свой маленький отряд за поваленными деревьями как за бруствером, чтобы с необычайной быстротой и ловкостью поджечь широкую дорожку из пороха и превратить три или четыре стаи волков в огромные факелы, разгоняющие ночной мрак. Тем не менее я время от времени возвращаюсь в тот безотрадный край, повторяю сей трюк и вновь чую запах паленой шерсти, горелого волчьего мяса и вижу, как звери бросаются врассыпную, летят кубарем, и поджигают друг друга, и катаются в снегу, тщетно пытаясь потушить пламя, и слышу их вой, подхватываемый эхом и другими волками в лесу, и чувствую, как меня пробивает дрожь.

Никогда я не бывал в разбойничьей пещере, где обитал Жиль Блас[27], однако частенько возвращаюсь туда и вижу, что крышка люка по-прежнему неподъемна, а гнусный негр так и лежит больной в постели, поминутно бранясь. Я никогда не сидел в кабинете Дон Кихота, где тот читал свои рыцарские романы, и не шел потом биться с вымышленными великанами, и не пил после боя огромными глотками воду из ручья, однако веду тщательный учет книгам на его полках: ни одну из них нельзя сдвинуть без моего ведома и согласия. Мне не доводилось (хвала небесам!) оказываться в обществе маленькой старушки, что вылезла из сундука и велела купцу Абуде искать талисман Ороманеса[28], однако я считаю своим долгом иногда навещать ее и удостоверяться, что она жива-здорова и все так же невыносима. Я не учился в школе, в которой юный Горацио Нельсон тайком выбрался ночью из постели, чтобы наворовать груш (не потому, что ему хотелось груш, а потому, что все остальные мальчишки боялись их красть), но не раз возвращался в означенную академию и наблюдал, как его спускают из окна на канате из связанных простыней. То же самое и с Дамаском, и с Багдадом, и с Бробингнегом (у последнего названия удивительная судьба: его всегда пишут неправильно), и с Лилипутией, Лапутой, Нилом и Абиссинией, Гангом, Северным полюсом и сотнями других подобных мест: я никогда там не бывал, но регулярно их посещаю и считаю своим долгом следить, чтобы места эти сохраняли свой первозданный облик.

Впрочем, когда я недавно решил вышеозначенным образом вернуться в Тоскливилль, оказалось, что весь мой опыт такого рода путешествий ничтожен и не может идти в счет: столько здесь оказалось мест и людей (совершенно неправдоподобных и при этом пугающе реальных мест и людей), с которыми меня знакомила по вечерам моя няня, когда мне не было еще и шести лет от роду, и с которыми мне приходилось против собственной воли встречаться вновь и вновь. Если бы мы лучше умели постичь самих себя (в более широком смысле, чем принято толковать это выражение), подозреваю, мы обнаружили бы, что многие из темных закутков нашего разума, куда мы время от времени возвращаемся против воли, возникли там именно по вине наших добрых нянь.

Итак, когда я в тот день отправился в Тоскливилль, то повстречал некоего капитана Изувера — первого из череды инфернальных персонажей, омрачивших мои воспоминания о безмятежном детстве. Этот лиходей, вероятно, происходил из семьи Синей Бороды, но в том возрасте я еще не мог догадываться об их кровном родстве. Говорящее его имя, судя по всему, никого не насторожило, ибо он входил в высшее общество и обладал несметными богатствами. Главным делом капитана Изувера было подыскивать себе супружниц и утолять людоедский аппетит нежной плотью юных невест. В утро свадьбы он всегда приказывал слугам посадить по обе стороны дороги в церковь какие-нибудь необычные цветы, и когда невеста восклицала: «О, дорогой мой капитан Изувер, что это за диковинные цветочки? Я прежде таких не видала!» — отвечал: «Они называются „гарнир“ к агнцу на заклание»! — и гадко смеялся над собственной злой шуткой, впервые демонстрируя острейшие зубы и тем самым наводя ужас на благородных гостей. На свидания он ездил в карете, запряженной шестью лошадками, а на свадьбу запрягал в нее все двенадцать, причем молочно-белых с одним-единственным алым пятнышком на спине, которое он прятал под упряжью. Оно появлялось там само по себе, хотя капитан Изувер покупал исключительно белоснежных лошадей, ибо это пятнышко было кровью юной невесты (этой душераздирающей подробности я обязан первым в жизни ознобом и холодной испариной на лбу). Уставая пировать и веселиться, капитан Изувер отпускал благородных гостей и оставался наедине с молодой женой. Была у него такая причуда: достать золотую скалку и серебряную доску. Кстати, во время ухаживаний он всегда спрашивал, умеет ли юная леди печь пироги, и если та не умела — по собственному нежеланию или недосмотру воспитателей, — ее этому учили. Итак, когда видела, что капитан Изувер достает золотую скалку и серебряную доску, невеста вспоминала про пироги и закатывала шелковые рукава с кружевными манжетами, чтобы испечь для мужа угощение. Капитан приносил громадный серебряный противень, и муку, и яйца, и масло, и вообще все необходимое, кроме одного — начинки для пирога. Тогда прекрасная невеста спрашивала: «Дорогой капитан Изувер, какой у нас будет пирог?» — «С мясом», — отвечал тот. Тогда прекрасная невеста дивилась: «Дорогой капитан Изувер, но я не вижу здесь мяса». Капитан шутливо отвечал: «А ты глянь в зеркало». Она смотрела в зеркало, не видела там мяса, и тогда капитан Изувер разражался страшным хохотом, потом вдруг мрачнел лицом, доставал шпагу и заставлял жену раскатывать тесто. Та раскатывала, без конца проливая на тесто горькие слезы, потому что супруг был с ней так груб, а когда выстилала противень тестом и приготавливала второй лист, чтобы накрыть пирог сверху, капитан заявлял: «А я вижу в зеркале мясо!» Невеста успевала еще разок взглянуть в зеркало и увидеть, как капитан отрезает ей голову. Потом он рубил ее на куски, солил, перчил, складывал в пирог, посылал пекарю, а потом съедал до последней крошки и обгладывал косточки.

Так жил себе капитан Изувер припеваючи, покуда не выбрал в невесту одну из сестер-близняшек. Поначалу он не знал, какую из них выбрать: одна была белокурая, а другая черноволосая, и обе сказочно хороши собой. Белокурая сестра его полюбила, а черноволосая возненавидела, поэтому, в конце концов, он выбрал первую. Черноволосая сестра помешала бы свадьбе, если б могла, но это было не в ее власти. В ночь перед свадьбой она, заподозрив неладное, выбралась из спальни, перелезла через забор, окружавший сад капитана, заглянула в окно через щелочку между ставнями и увидала, как ему точат зубы. В день свадьбы она буквально ловила каждое его слово, вот и услыхала шутку про агнца на заклание. В тот же день он приказал невесте раскатать тесто, отсек ей голову, изрубил на куски, посолил, поперчил, отдал запечь в пирог и съел все до последней крошки, даже косточки обглодал.

А черноволосая сестра, увидав, как капитану точат зубы, и услыхав шуточку про агнца, еще более утвердилась в своих подозрениях. Когда он все-таки признал, что сестра ее умерла, девушка сообразила, в чем дело, и, вознамерившись отомстить, пришла к Изуверу, постучала в дверь, позвонила в колокольчик, а когда ей открыли, сказала:

— Дорогой капитан Изувер, женитесь теперь на мне, я всегда вас любила и ревновала к сестре.

Капитан принял ее слова за комплимент, вежливо ей ответил, что не против, и вскоре был назначен день свадьбы. В ночь перед торжеством невеста прокралась к его окну и опять увидела, как ему точат зубы. От этого зрелища она так ужасно захохотала в щелочку между ставнями, что у душегуба кровь застыла в жилах, и он воскликнул:

— Надеюсь, меня не одолеет несварение!

Тогда смех ее стал еще ужаснее, и слуги открыли ставни, обыскали весь сад, но ее и след простыл. Наутро молодожены отправились в церковь на карете, запряженной двенадцатью лошадьми, и обвенчались. В тот же день раскатала она тесто для пирога, и капитан Изувер отсек ей голову, порубил на куски, поперчил, посолил, отдал кухарке запечь в пирог и съел все до последней крошки, а косточки обглодал.

А невеста, перед тем как взяться за тесто, приняла самый страшный из смертельных ядов, приготовленный из жабьих глаз и паучьих лапок. Едва успел капитан Изувер доглодать последнюю косточку, как пошел пятнами, тело его стало раздуваться и синеть, и душегуб заорал от боли и страха. И так он шел пятнами, раздувался, синел и орал, покуда не заполнил всю комнату от пола до потолка, а ровно в час ночи с громким взрывом лопнул, и от этого грохота все молочно-белые лошадки обезумели, сорвались с привязи, затоптали насмерть всех, кто был в доме (начиная с кузнеца, точившего Изуверу зубы), и ускакали прочь.

Сотни раз маленьким мальчиком я выслушивал эту легенду о капитане Изувере и всякий раз вынужден был заглядывать в окошко вместе с черноволосой сестрой, вновь посещать его ужасный дом и наблюдать, как он покрывается пятнами, синеет, орет и заполняет собой всю комнату от пола до потолка. Молодой женщине, познакомившей меня с капитаном Изувером, доставляло особое удовольствие ввергать меня в ужас, а начинала она, помнится, с премилой увертюры: принималась вдруг царапать руками воздух и протяжно, утробно стонать. Церемония эта вкупе с историей об инфернальном капитане была для меня невыносима, и я порой пытался донести до няни, что еще слишком мал и слаб духом, чтобы вновь подвергнуться такому испытанию. Однако она ни разу надо мной не смилостивилась: вновь и вновь заставляла меня испить сию чашу как единственное известное снадобье, отпугивающее «черного кота» — некую сверхъестественную зверюгу с горящими глазами, которая под покровом ночи рыщет по миру, высасывает дыхание у малых детей и особенно жаждет (как мне давали понять) отведать моего.

Еще я запомнил, что эта сказительница — да воздастся ей сторицей за мои ночные кошмары и холодный пот! — была дочерью корабельного плотника. Звали ее Мила, хотя меня она своей милостью не одаряла. От следующей ее истории явственно несет моряцкими байками. Поскольку сей сказ всегда припоминается мне в смутной связи с пилюлями каломели, подозреваю, что его приберегали для тех вечеров, когда нужно было пичкать меня лекарствами.

Жил-был корабельный плотник, работал на казенной верфи, и звали его Щепкой, как отца, и деда, и прадеда — словом, все они были Щепки. Щепка-отец продал душу дьяволу за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; Щепка-дед — за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; подобным же образом распорядился собой и прадед — словом, сделку эту проворачивали в роду Щепок с незапамятных времен. И вот однажды, когда молодой Щепка работал в темном трюме старого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, который стоял в доке на ремонте, явился ему дьявол и говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Не знаю почему, но тот факт, что дьявол изъяснялся стихами, наводил на меня особый ужас.)

Заслышав эти слова, Щепка поднял голову и увидел, что у дьявола огромные косые глаза-плошки и из них без конца сыплются синие искры. Когда б он ни мигал, из глаз вылетали целые снопы синих искр, а ресницы скрежетали, точно кресалом били по кремню. На одной руке у него висел чугунный котелок, под мышкой он держал бушель десятипенсовых гвоздей, в другой руке — полтонны меди, а на плече его сидела говорящая крыса. И вот дьявол опять говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(От этих повторов злого духа я неизменно лишался на время всяких чувств.)

Щепка, не обмолвившись ни словом, продолжал трудиться.

— Что это ты делаешь, Щепка? — обратилась к нему крыса.

— Да вот забиваю новыми досками дыру, которую прогрызла твоя шатия-братия.

— А мы новую прогрызем! — заявила говорящая крыса. — Пустим воду в трюм, всех утопим, а потом съедим!

Щепка был простой корабельный плотник, а не вояка, и потому ответил:

— Да ради бога!

Но он не мог отвести глаз от бушеля гвоздей и полутонны меди, ибо медь и гвозди для всякого уважающего себя плотника что красна девица, за которой они готовы хоть на край света бежать. Тут дьявол и говорит:

— Вижу, вижу я, на что ты поглядываешь, Щепка! Советую не отпираться от сделки. Условия ты уже знаешь. До тебя их хорошенько изучил твой отец, а до него — дед и прадед.

— Медь мне по душе, гвозди тоже, да и котелок вроде ничего, а вот крысу лучше оставь себе, — ответил ему Щепка.

Разозлился дьявол:

— Без нее железки тебе не отдам! А крыса она, между прочим, непростая! Ну все, бывай.

Щепка испугался, что останется без половины тонны меди и бушеля гвоздей, и воскликнул:

— Ладно, по рукам!

Он получил медь, гвозди, котелок и крысу, и дьявол исчез.

Щепка продал медь, продал гвозди, продал бы и котелок, да всякий раз, когда выходил с ним на базар, внутри сидела крыса. Завидев ее, покупатели, ясное дело, роняли котелок и отказывались его брать, поэтому Щепка задумал убить крысу. Как-то раз на работе оказался у него под рукой большой котел с горячей смолой, а рядом как раз стоял чугунный котелок с крысой. Вылил Щепка раскаленную смолу в котелок, наполнив до краев, и приглядывал за ним, покуда смола не застыла, а потом для верности еще разок вскипятил ее и вылил обратно в котел, а сам котелок замочил в воде на двадцать дней, после чего отдал литейщикам и попросил посадить на двадцать дней в печь. Когда котелок достали из топки и вернули Щепке — до того раскаленный, что казалось, будто это не чугун, а расплавленное стекло, — внутри сидела та же крыса, целая и невредимая. Увидав Щепку, она ехидно проговорила:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Ведь я с невыразимым ужасом и затаив дыхание ждал этого рефрена с того самого мгновения, когда он звучал в последний раз.)

Щепка сообразил, что теперь крыса от него не отстанет, а та, словно прочла его мысли, сказала:

— Вот-вот! Прилипну как смола!

С этими словами она выскочила из котелка и убежала, и Щепка преисполнился было надежды, что она не сдержит своего обещания, но на следующий день случилось ужасное. Когда колокол в доках пробил время обеда, Щепка сунул линейку в длинный карман штанов и обнаружил там крысу — не ту самую, а другую. В шляпе сидела вторая, в носовом платке — третья, а в рукавах куртки — когда он ее достал, чтобы идти обедать, — еще по одной. С тех пор он до того подружился со всеми крысами на верфи, что они карабкались по его ногам, когда он работал, и сидели на его инструментах, когда он ими орудовал. При этом они переговаривались друг с дружкой, и он понимал их язык. Они приходили к нему домой и забирались в его постель, и в чайник, и в кружку с пивом, и в сапоги. Когда он собрался жениться на дочери хлеботорговца и подарил ей собственноручно сделанную шкатулку для рукоделия, оттуда выскочила крыса, а когда он хотел обнять невесту за талию, к ней прицепилась крыса, и свадьбу отменили, хотя в церкви уже дважды оглашали имена будущих молодоженов: секретарь прихода отлично это запомнил, ведь на втором оглашении, когда он протянул священнику журнал с именами, по странице пробежала большая жирная крыса. (К тому времени по моей спине бегали уже целые полчища крыс, облепив все мое маленькое существо. По сей день я временами испытываю необъяснимый страх перед собственными карманами — не дай бог, сунуть туда руку и ненароком выудить особь-другую вышеупомянутых грызунов.)

Вы, конечно, понимаете, в каком ужасе пребывал Щепка, но самое ужасное было еще впереди. Он ведь отлично знал, что делают крысы, где бы ни находились, поэтому иногда, сидя вечером в своем клубе, ни с того ни с сего принимался орать: «Крысы! Гоните крыс из могилы висельника! Не дайте им обглодать труп!» Или: «Одна сейчас сидит на сырной голове в чулане!» Или: «Сразу две обнюхивают младенца на чердаке!» И прочее в таком духе. В конце концов его признали умалишенным и уволили с верфи, и другой работы он найти не мог. Однако королю Георгу понадобились люди, и вскоре Щепку завербовали в матросы и на лодке переправили на корабль, стоявший, готовый к отплытию, в Спитхеде. Щепка сейчас же признал в нем тот самый семидесятичетырехпушечник, в трюме которого ему явился дьявол. Называлось судно «Аргонавт», и их лодка проплыла прямо под бушпритом, откуда на них смотрела фигура аргонавта в голубом хитоне и с руном в руке, а на лбу его сидела та самая говорящая крыса и кричала:

— Эй, на шлюпке! Здорово, старина! Новую дыру мы в трюме прогрызем, экипаж утопим и трупы все сожрем!

(На этом месте я едва не падал в обморок и просил бы воды, да не мог вымолвить ни слова.)

Корабль шел в Ост-Индию, и если ты до сих пор не знаешь, где это, значит, туда тебе и дорога, и ангелы навек от тебя отрекутся. (Тут я ставил крест на своем будущем.) Вечером корабль вышел из гавани и плыл, и плыл, и плыл. Щепку одолевали ужасные предчувствия — хуже страданий и представить нельзя. Оно и понятно. В конце концов он не выдержал и попросил позволения поговорить с адмиралом. Адмирал согласился. Щепка явился в адмиральскую каюту и пал к его ногам:

— Ваша честь, коли не прикажете немедленно направиться к ближайшему берегу, считайте, что наш корабль обречен и его впору называть гробом!

— Что за бред вы несете, молодой человек?

— Нет, ваша честь, это не бред, а чистая правда! Они уже грызут днище!

— Они?

— Да, ваша честь, эти ужасные крысы! Там, где прежде был прочный дуб, теперь лишь пыль да труха! Крысы уже выгрызли могилы для всех, кто есть на борту! Ах! Любит ли ваша честь свою жену и малых деток?

— Конечно, дорогой мой, конечно.

— Тогда, ради бога, сию секунду прикажите плыть к ближайшему берегу, ибо в этот самый миг крысы отвлеклись от трудов своих и смотрят на вас, оскалив зубы, и приговаривают, что вам никогда, никогда, никогда больше не видать вашей жены и малых деток!

— Несчастный, вам нужно лечиться. Караульный, уведите его!

Шесть дней и шесть ночей Щепке пускали кровь, ставили нарывные пластыри и чем только не пользовали, а потом он вновь попросил об аудиенции с адмиралом. Тот согласился. И вновь Щепка рухнул к его ногам и запричитал:

— А теперь, адмирал, вы должны умереть! Вы не послушали моего предупреждения, и должны умереть! Крысы — и говорят, что закончат работу к двенадцати ночи: а они никогда не ошибаются в своих расчетах. Тогда придет конец и вам, и мне, и всем остальным!

Ровно в полночь доложили, что в трюме огромная течь: вода хлещет внутрь, и поделать уже ничего нельзя. Все они пошли ко дну, все до единого. А когда то, что крысы (они были водяные) оставили от Щепки, прибило к берегу, сидевшая на останках преогромная жирная крыса, засмеялась и, едва только тело коснулось суши, нырнула и была такова. Останки были покрыты водорослями. Коли взять их тринадцать пучков, высушить и сжечь, то в треске пламени можно расслышать очень ясно тринадцать слов:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

Та же сказительница (вероятно, потомок ужасных древних скальдов, что, сдается, посвятили все свое существование единственной цели — морочить голову людям, вставшим на путь изучения иностранных языков) неизменно настаивала на одном ложном утверждении, по вине которого я во многом и завел обыкновение вновь и вновь посещать всякие гнусные места, коих вообще-то следует избегать. Утверждение заключалось в том, что все эти жуткие истории происходили с ее собственными родственниками. Из уважения к сему достохвальному семейству я запретил себе сомневаться в правдивости нянюшкиных сказок, в результате чего они, принимаемые мной за чистую монету, оказали необратимое действие на мой пищеварительный тракт. Няня, например, рассказывала о некоем сверхъестественном звере, предвещавшем человеку скорую гибель, который явился на улице одной горничной, когда та вышла за пивом к ужину: сперва (как я помню) он принял облик черного пса, после чего стал подниматься на задние лапы, раздуваться и в конечном итоге превратился в гигантскую четвероногую тварь, размерами значительно превосходящую гиппопотама. Я предпринял слабую попытку найти научное объяснение существованию сей твари — не то чтобы слова няни показались мне неправдоподобными, просто тварь была слишком громадна и не укладывалась в моей маленькой голове, — однако Мила в ответ оскорбленно заметила, что та горничная приходилась ей невесткой. Тогда я окончательно сдался и записал сей зоологический феномен в число бессчетных кошмарных существ, что являются мне по ночам. Была у няни еще одна байка про призрак молодой женщины, которая вышла из стеклянного шкафа и преследовала другую молодую женщину, покуда та не навела справки и не выяснила, что останки первой (вот же иные носятся со своими останками!) спрятаны в этом стеклянном шкафу, а должны быть захоронены в совершенно другом месте со всеми почестями, положенными за плату в размере до двадцати четырех фунтов десяти шиллингов. У меня имелись свои, притом корыстные, причины подвергнуть сомнениям этот рассказ, ибо в нашем доме тоже водились стеклянные шкафы, и как же иначе я мог уберечь себя от вторжения юных покойниц, на похороны коих требовалось потратить такую уймищу денег, когда я сам получал лишь два пенса в неделю? Однако моя беспощадная няня вновь выбила почву из-под моих нетвердых детских ног, заявив, что второй молодой женщиной была она сама, и я не мог сказать «не верю» — это было попросту невозможно.

Вот лишь несколько из неделовых путешествий, которые я совершал против собственной воли, будучи юным и легковерным чадом. Что касается последней их части, то не так давно я вынужден был — по хладнокровной и решительной просьбе одного человека — вновь отправиться в подобное странствие.

Гость господина Завещателя

Жил-поживал на свете один человек. Хотя ему не было еще и тридцати лет, он повидал мир, подвизаясь на самых разных — подчас никак не связанных между собой — поприщах (среди прочих чудных его затей была, к примеру, военная служба в Южной Америке), однако ни в чем толком не преуспел, влез в долги и скрывался от кредиторов. Он занимал унылейшие комнаты в гостинице «Лайонс инн», однако на двери — или на дверном косяке — значилось вовсе не его имя, а имя его покойного приятеля, умершего в этих комнатах и завещавшего ему всю мебель. О мебели и пойдет дальнейший рассказ. Давайте для удобства назовем предыдущего жильца, чье имя сохранилось на двери и на дверном косяке, господином Завещателем.

Господин Завещатель снял эти комнаты в «Лайонс инн» почти пустыми: в спальне было очень мало мебели, гостиная же вовсе стояла необставленной. Прожив в таких условиях несколько зимних месяцев, он нашел свое жилье весьма неуютным и холодным. Однажды за полночь, когда сидел за столом и написать предстояло еще очень много, прежде чем отправиться спать, он вдруг обнаружил, что закончился уголь. Внизу уголь был, но до этого момента господин Завещатель никогда не спускался в подвал. Впрочем, ключ от подвала лежал на каминной полке, и, если бы он все же спустился, то наверняка мог смело набрать угля. Что касается его горничной, то она жила в какой-то богом забытой дыре у реки, по другую сторону Стрэнда, среди фургонов для угля и лодочников (ибо в те времена на Темзе еще были лодочники). Больше же никто не мог ему помешать: ведь остальные обитатели «Лайонс инн» видели сны, пили, спьяну рыдали, предаваясь унынию, делали ставки, размышляли об учете и продлении векселей — словом, наяву и во сне были заняты исключительно своими делами. Господин Завещатель взял свое ведерко для угля в одну руку, свечу и ключ — в другую и спустился в безотраднейшее из подземелий, где отдавалось эхом громыхание запоздалых экипажей по мостовой, а водопроводные трубы, по-видимому, поперхнувшись Макбетовым «аминь», тщетно пытались его выплюнуть. Блуждая там от двери к двери без всякого результата, господин Завещатель наконец подошел к невысокой дверце со ржавым навесным замком, который отпирался его ключиком. С превеликим трудом отворив дверь и заглянув внутрь, он увидел не уголь, а груду мебели. Испугавшись, что по ошибке проник в чужие владения, он вновь запер дверь, нашел свой собственный подвал, наполнил углем ведерко и вернулся к себе.

Когда в холодный предрассветный час господин Завещатель наконец улегся в постель, увиденная в подвале мебель не давала заснуть: так и каталась на колесиках у него в голове. Особенно ему был нужен письменный стол, и именно такой стол пылился в подвале поверх прочих предметов обстановки. Когда горничная наутро выбралась из своего логова, чтобы вскипятить для господина Завещателя чайник, он искусно завел разговор о подвалах и мебели, однако понятия эти, судя по всему, никак не соединялись у нее в мозгу. Когда она отбыла, он сел завтракать и опять-таки подумал о мебели внизу. Замок на двери совсем заржавел — следовательно, вещи пролежали в том подвале долго, все о них забыли, а может, их владелец и вовсе умер. Несколько дней он терзался такими размышлениями, пытался навести справки в «Лайонс инн», но не преуспел, и, наконец, решил позаимствовать письменный стол. Той же ночью господин Завещатель осуществил задуманное, а очень скоро в придачу к столу позаимствовал и кресло, а вслед за ним — книжный шкаф, затем диван, ковер и маленький половичок. К тому времени он понял, что «в мебель далеко уже зашел»[29] и теперь может позаимствовать остальное. В конечном счете он перетащил к себе все, что было в погребе, и запер его навсегда (прежде он тоже запирал его после каждого визита). Мебель он переносил в комнаты в самый темный час ночи и чувствовал себя при этом в лучшем случае похитителем трупов. Все предметы были покрыты голубым пушком плесени, и ему приходилось, мучаясь угрызениями совести, подолгу оттирать их у себя в комнате, пока Лондон спал.

Господин Завещатель благополучно прожил в меблированных комнатах два-три года, а то и больше, и со временем сумел убедить себя, что мебель принадлежит ему. Он пребывал в этой приятной уверенности, когда однажды ночью заслышал на лестнице шаги, а потом чья-то рука нащупала на двери молоток, и комнату огласил столь громкий и зловещий стук, что господину Завещателю показалось, будто в его кресле лопнула пружина, — с такой поспешностью он из него выскочил.

Со свечой в руке господин Завещатель подошел к двери и обнаружил за ней очень бледного, очень высокого, очень сутулого человека с очень щуплыми плечами, очень узкой грудью и очень красным носом — иными словами, обедневшего аристократа. Он был в потрепанном черном сюртуке, застегнутом спереди скорее на булавки, нежели на пуговицы, а под мышкой то и дело сжимал, словно играя на волынке, зонтик без ручки.

— Покорнейше прошу прощения, — произнес незнакомец, — но не подскажете ли…

Тут его взгляд остановился на одном из предметов в комнате.

— Что вам подсказать? — уточнил господин Завещатель, с мгновенной тревогой подмечая эту заминку.

— Простите, — сказал незнакомец, — я не о том хотел спросить, но… не может ли быть, что одна из вещиц в вашей гостиной принадлежит мне?

Господин Завещатель начал было, запинаясь, отвечать, что не имеет ни малейшего понятия, о чем речь, но тут гость проскочил мимо него в комнаты и самым чудовищным образом принялся осматривать мебель. Господина Завещателя прошиб озноб. Осмотрев сперва письменный стол, гость объявил: «Мой!» — потом изучил кресло и заключил: «Мое!» Так же он поступил с книжным шкафом («Мой!»), затем приподнял уголок ковра («Мой!») и сходным образом исследовал все предметы мебели из подвала («Мой!», «Мое!», «Моя!»). Ближе к концу обыска господин Завещатель подметил, что его гость изрядно накачан спиртным — если точнее, джином. Не то чтобы он едва держался на ногах или у него заплетался язык, нет, скорее наоборот: от джина и то и другое перестало у него гнуться.

Господин Завещатель пребывал в ужасном состоянии, ибо (если верить его рассказу) впервые за все время со всей ясностью осознал возможные последствия своего безрассудного и опрометчивого поступка. Когда они немного постояли в тишине, оглядывая друг друга, он с дрожью в голосе начал:

— Сэр, я в полной мере осознаю, что обязан предоставить вам объяснения, возместить ущерб и вернуть вашу собственность. Все это я непременно сделаю. Позвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой не впадать в гнев и даже в естественное для таких обстоятельств раздражение, а тихонечко…

— Выпить, — вставил незнакомец. — Охотно соглашусь.

Господин Завещатель хотел сказать «поговорить», но с превеликим облегчением принял поправку, извлек из буфета графин с джином и принялся было хлопотать — греть воду и искать сахар, — как вдруг обнаружил, что гость уже ополовинил графин. С горячей водой и сахаром он употребил остальное — меньше чем за час, проведенный в комнатах господина Завещателя, если верить звону часов на церкви Святой Марии на Стрэнде. В ходе сего процесса он то и дело шептал себе под нос: «Мое!»

Когда джин кончился и господин Завещатель стал гадать, что за этим последует, гость поднялся из-за стола (ноги и язык у него стали совсем уж деревянными) и с трудом выдавил:

— В какой час утра вам будет удобно, сэр?

Господин Завещатель ответил наугад:

— В десять?

— Сэр, — заявил гость, — ровно в десять я буду у вас.

Окинув хозяина комнат весьма томным взглядом, он вдруг спросил:

— Благослови вас Господь! Как поживает ваша многоуважаемая супруга?

Господин Завещатель (у которого никакой супруги не было) с большим жаром ответил:

— Вся изнервничалась, бедняжка, а в остальном все хорошо.

Услышав это, гость развернулся и ушел, дважды упав на лестнице. С той минуты никто его больше не видел. Был ли то призрак или видение, порожденное муками совести, просто пьяница, случайно забредший в «Лайонс инн», или законный хозяин мебели, вспомнивший на миг о своих владениях и вновь о них забывший; добрался ли он благополучно до дома или нет; умер по дороге от выпивки или злоупотреблял ею еще долгие годы, никому не известно. История эта досталась второму жильцу комнат мрачной «Лайонс инн» вместе с предметами домашнего убранства, и он сомневался в ее правдивости не больше, чем в существовании самой мебели.

Знаки с того света

Автор настоящей правдивой статьи, взявшись описать три случая общения с духами, свидетелем и участником которых ему довелось стать, считает необходимым отметить, что вплоть до вышеозначенных случаев не верил в так называемые явления, или знаки. Мир духов, согласно его плебейским воззрениям, населяли создания, значительно превосходящие по уровню развития даже интеллектуалов Пекхэма или Нью-Йорка; он полагал, что, учитывая уровень невежества, самонадеянности и безрассудства, коими и так сполна наделена земля, будет совершенно лишним вызывать еще и сверхъестественных существ — тешить человечество безграмотными посланиями и прочей чепухой, — и вряд ли эти многоуважаемые создания пожелают спускаться сюда с той лишь целью, чтобы выставлять себя полными идиотами.

Таковых прискорбных и приземленных воззрений придерживался автор вплоть до 26 декабря сего года. В то незабвенное утро, примерно через два часа после рассвета, то есть без двадцати десять, как показывали часы автора, которые тогда лежали на прикроватном столике, а ныне находятся в помещении редакции — а именно демихронометр женевской фирмы «БОТТ», изделие № 67709, — в то достопамятное утро автор настоящей статьи резко вскочил в постели, прижал ладонь ко лбу и отчетливо ощутил семнадцать ударов, или биений, в означенной области. Удары сопровождались выраженным местным болевым синдромом и общим недомоганием, отчасти напоминавшим состояние организма при желтухе. Повинуясь внезапному порыву, автор произнес:

— Что это такое?

Немедленно воспоследовал ответ (в виде биений, или пульсации, в области лба):

— Вчера.

Тогда автор, не успевший еще как следует проснуться, задал второй вопрос:

— А что было вчера?

— Рождество.

Придя наконец в себя, автор осведомился:

— Кто в данном случае медиум?

— Кларкинс.

— Мистер Кларкинс или миссис Кларкинс? — последовал вопрос.

— Оба, — услышал в ответ.

— Под мистером подразумевается старый господин Кларкинс или его сын?

— Оба.

Дело в том, что накануне автор ужинал со своим другом Кларкинсом (его при необходимости можно найти в Государственном архивном бюро), притом во время ужина действительно обсуждались — подробно и с различных сторон — ду́хи. Если автору не изменяет память, оба Кларкинса, старший и младший, приняли весьма живое участие в обсуждении данной темы и, можно сказать, даже навязали ее присутствующим. Госпожа Кларкинс присоединилась к разговору и весьма жизнерадостно, даже буйно, отметила, что такое счастье выпадает всего лишь раз в году.

Догадавшись, что все это напрямую указывает на спиритическую природу лобного стука, автор продолжил допрос:

— Кто ты?

Воспоследовавшие удары имели в высшей степени бессвязный характер. Некоторое время не представлялось возможным что-либо разобрать. После короткой паузы автор (схватившись за голову) самым угрюмым тоном повторил вопрос и присовокупил к нему стон:

— Кто ты?

В ответ раздался звук, неотличимый от громкого икания. Позже стало известно, что голос духа услышал и проживавший за стенкой Александр Пампион, посыльный автора (седьмой сын вдовы Пампион, гладильщицы).

— Ведь не может быть, что тебя зовут Ик? Такого имени не существует!

Ответа не последовало, и тогда автор возгласил:

— Мы — совместно с медиумами Кларкинсами, а именно Кларкинсом-старшим, Кларкинсом-младшим и госпожой Кларкинс — повелеваем тебе немедленно открыть свое имя!

— Терновый Сок, Сандал и Ежевика, — прозвучало в моей голове.

Автор тут же сообразил, что это аллюзия на Паутинку, Мотылька и Горчичное Зерно — эльфов из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», — и потому ответил с ехидцей:

— Ну уж так тебя звать точно не могут!

Стучавший дух признал:

— Пожалуй.

— Но тогда каково твое имя?

Дух — явно не выдержав моего давления — мрачно буркнул:

— Портвейн.

Сие чудовищное сообщение повергло автора в такой ужас, что он около четверти часа простирался на постели на грани обморока: все это время его неистово колотили по лбу изнутри, а перед глазами проходили сонмы духов, имевших черный окрас и отдаленное сходство с головастиками, наделенных даром превращаться в музыкальные ноты и, вращаясь, парить в пространстве. Узрев целый легион таковых существ, автор вновь задал вопрос тому, что стучал его по лбу:

— Как мне следует тебя представлять? На что, в общем и целом, ты похож?

Ответ вновь потряс воображение:

— На ваксу.

Как только удалось совладать со своими разбушевавшимися эмоциями, автор спросил:

— Быть может, мне следует что-нибудь принять?

— Да.

— Например, послать аптекарю записку?

— Да.

Карандаш и листок бумаги, лежавшие на прикроватном столике, мгновенно очутились в руках автора, и он принялся писать (все строки почему-то так и норовили уползти вниз, а буквы плясали, в то время как автор обладает почерком ровным и ничем не примечательным): «Мистер О. Д. С. Пуни кланяется господину Беллу и другим фармацевтам из аптеки на Оксфорд-стрит, что напротив Портленд-стрит, и просит их великодушно отправить ему с посыльным пятисоставной синей массы и черного питья[30] со сходным действием».

Однако, прежде чем доверить вышеназванную записку Александру Пампиону (который по возвращении, увы, потерял ее, хотя и не счел необходимым чистосердечно признаться, что сунул бумажку в одно из отверстий печи для жарки каштанов, дабы посмотреть, как та полыхнет), автор решил испытать духа еще одним вопросом медленно и грозно осведомившись:

— От этих средств у меня разболится живот?

Невозможно передать словами, сколько пророческой уверенности заключалось в воспоследовавшем ответе:

— Да.

Уверенность духа, как показал опыт, была оправданной, и автор надолго запомнил результаты того лечения; не стоит и говорить, что после столь эффективного опыта сомневаться в существовании духов ему более не приходилось.

Следующий сеанс общения с духами, коим был осчастливлен автор, произошел на одной из крупнейших веток железной дороги. Обстоятельства сего явления, случившегося 2 января сего года, были таковы: автор благополучно справился с последствиями предыдущего потустороннего визита и решил вновь принять участие в праздничных мероприятиях зимнего сезона. День накануне прошел в буйном веселье. Теперь автор направлялся в один славный город — известный коммерческий эмпорий, где ему предстояло уладить несколько дел, — и вынужден был отобедать в спешке прямо на вокзале, поскольку его поезд задерживался. Обед ему подала весьма неприветливая молодая девица. В тот момент она была очень занята приведением в порядок своих волос и платья, в связи с чем во время общения с автором на ее лице отражалась крайняя степень недовольства. Вскоре читатель убедится, что девица оказалась могущественным медиумом.

Автор вернулся в свой вагон первого класса, где по счастливой случайности ехал один, и когда поезд вновь пришел в движение, погрузился в дрему. Упомянутые выше точнейшие часы отмерили ровно сорок пять минут с момента расставания автора с девицей-медиумом, когда он вдруг пробудился от звуков весьма необычного музыкального инструмента. Данный инструмент, отметил он с восторгом и не без тревоги, играл у него внутри. Исторгаемые им звуки носили низкий и волнообразный характер, каковой трудно описать словами. Впрочем, если подобное сравнение позволительно, автор охарактеризовал бы этот звук как мелодичную изжогу, а поскольку более не считал себя скептиком, моментально вступил с духом в контакт.

— Известно ль мне твое имя?

— Да уж наверняка!

— Оно начинается на букву «П»?

— Да уж наверняка!

— У тебя составное имя: одна часть начинается на «П», а другая на «С»?

— Да уж наверняка!

— Повелеваю тебе отбросить всякую фривольность и сообщить мне наконец свое имя.

Поразмыслив несколько секунд, дух оттарабанил: «ПИРОГ», — а после короткой отрывистой рулады вывел: «СВИНОЙ».

Тут автор должен отметить, что данное хлебобулочное изделие, данное яство или кушанье, составило ровно час назад — да будет известно зубоскалам — основу обеда вашего покорного слуги. Именно пирог со свининой вручила ему на тарелке та самая девица, оказавшаяся могущественным медиумом! Убедившись таким образом, что сие знание получено от духов с того света, и найдя в этом высшее удовлетворение, автор продолжил беседу.

— Тебя зовут Свиной Пирог?

— Да.

— Значит, ты и есть свиной пирог? — уточнил автор робко, после борьбы с изрядным внутренним сопротивлением.

— Да.

Бесполезно даже пытаться описать, какое умственное облегчение и радость принес автору данный ответ. Весьма воодушевившись, он продолжил:

— Чтобы мы лучше поняли друг друга, уточню: отчасти ты состоишь из теста, а отчасти — из мяса?

— Совершенно верно.

— Что входит в состав теста кроме муки?

— Свиной жир… — Короткий печальный пассаж на музыкальном инструменте. — Топленый.

— Как ты выглядишь? На что похож?

— На свинец! — поспешно ответил собеседник.

Тут автора статьи охватило величайшее уныние, но кое-как сподобившись с ним совладать, он вопросил:

— Второе твое начало — свиное. Чем оно кормится?

— Свининой, разумеется! — последовал бойкий ответ.

— Но свиней не кормят свининой.

— Отнюдь!

Странное внутреннее чувство сродни трепетанию голубиных крыльев охватило автора, затем посетило удивительное озарение, и он сказал:

— Если я правильно тебя понял, то человечество, вздумавшее по неосторожности напасть на неудобоваримые крепости, что носят твое имя, но не обладающее временем брать их приступом в связи с особой прочностью незыблемых стен, имеет свойство оставлять большую часть содержимого в распоряжении медиумов, которые этой свининой затем кормят свиней для будущих пирогов?

— Именно так! — бодро прозвучал ответ.

— В таком случае, перефразируя слова бессмертного барда… — начал автор, но дух закончил за него:

— «Свиньи все имеют семь ролей, и каждая семь раз войдет в пирог»[31].

Неописуемое волнение объяло автора. Возжелав, однако, вновь испытать духа и убедиться, что он в самом деле, пользуясь поэтичной формулировкой достойнейших пиитов Соединенных Штатов Америки, обретается в вышнем мире, автор решил проверить его познания.

— Следы каких еще субстанций присутствуют в безумных аккордах, наигрываемых на моих внутренностях музыкальным инструментом, каковой только что вновь дал о себе знать?

— Мыло. Гуммигут. Ромашка. Меласса. Винный спирт. Картофельный дистиллят.

— Больше ничего?

— Ничего достойного упоминания.

Да задрожит и опустит голову насмешник, да зальется краской посрамленный скептик! Автор за обедом потребовал, чтобы могущественный медиум подала ему стаканчик хересу, а также рюмочку бренди. Кто усомнится, что все упомянутые духом вещества он употребил именно под видом этих двух напитков?

Третий случай призван окончательно убедить всех сомневающихся в том, что вышеозначенные явления имели место, а также пресечь любые попытки объяснить их с научной точки зрения. Случай этот весьма примечательный.

Судьба распорядилась так, чтобы автор проникся безответными чувствами к мисс Л.Б. из городка Банги, что в графстве Суффолк. На момент явления мисс Л.Б. еще не отвергла открыто его предложение руки и сердца, однако позднее ему стало казаться, что она воздерживалась от отказа ввиду дочернего страха перед отцом, мистером Б., который одобрял притязания автора.

Итак, о явлении. В тот день в доме гостил молодой человек (впоследствии женившийся на мисс Л.Б.), не способный вызывать у обладателей хорошо сформировавшегося ума ничего, кроме омерзения. Юный Б. тоже приехал домой на каникулы. Присутствовал на семейном сборище и автор статьи. Все собрались за круглым столом. Дело было в июле месяце, стоял мистический сумеречный час, в связи с чем окружающие предметы не вполне ясно просматривались в полумраке. Внезапно мистер Б., перед тем ненадолго задремавший, наполнил ужасом грудь каждого из присутствующих, исторгнув страстный то ли крик, то ли возглас. Черт подери, это кто ж тычет в меня бумажкой под моим собственным столом?

Оцепенение охватило присутствующих, а миссис Б. приумножила царившее среди гостей смятение, заявив, что кто-то вот уже полчаса норовит отдавить ей ноги. Еще большее оцепенели сидевшие за столом. Мистер Б. потребовал зажечь свет. Итак, о явлении. Юный Б. вскричал:

— Это духи, отец! Они уже две недели как меня изводят!

Мистер Б. с раздражением вопросил:

— Как вас понимать, сэр? Что значит «изводят»?

— Норовят сделать из меня почтальона, отец! Без конца передают через меня свои незримые письма! Видимо, письмо попало к вам по ошибке. Должно быть, я медиум, отец! Вот, опять они за свое! — вскричал вдруг юный Б. — Да я и вправду медиум!

Юношу заколотило, он принялся брызгать слюной и так задергал руками и ногами, словно вознамерился доставить мне серьезное беспокойство (и ведь доставил!), ибо я сидел, поддерживая его многоуважаемую матушку, в пределах досягаемости его ботинок, а он изображал телеграф — в ту пору, когда электрический телеграф еще не был изобретен. Все это время мистер Б. искал под столом письмо, а омерзительный молодой человек, впоследствии женившийся на Л.Б., изволил омерзительно защищать сию юную леди от случайных ударов.

— И вот опять! — продолжал без перерыва верещать юный Б. — Нет, я точно медиум! Опять! Сейчас будет явление, отец! Смотрите на стол!

Итак, о явлении. Стол так резко зашатался, что добрые полдюжины раз ударил мистера Б., заглядывавшего в тот момент под стол, по лбу. Это заставило мистера Б. с редкостным проворством выскочить из-под стола и потереть его с большой нежностью (лоб, а не стол) и осыпать злейшими проклятиями (стол, а не лоб). Я обратил внимание, что стол двигался исключительно в направлении магнитных потоков, то есть с юга на север, или от юного Б. к мистеру Б. Я хотел внимательнее понаблюдать за этой интереснейшей особенностью, как вдруг стол резко крутнулся вокруг своей оси и опрокинулся на меня, пригвоздив к полу. Оказываемое на мое тело давление усилилось, когда юный Б., в состоянии ментальной экзальтации вскочив на стол, какое-то время отказывался спускаться. В процессе я ощущал на груди чрезвычайную тяжесть — стола и юного Б., — а также постоянно слышал его крики, обращенные к сестре и омерзительному молодому человеку: дескать, вот-вот произойдет очередное явление.

Однако ничего подобного не произошло. Отлучившись с ними ненадолго в темный коридор, мальчик пришел в себя. Никакого нежелательного воздействия это чудесное происшествие, свидетелями которого нам посчастливилось стать, на него не оказало, если не считать появившейся у мальчика склонности к истерическим смешкам и того обстоятельства, что левую руку он поминутно (я бы даже сказал — восхищенно) тянул к сердцу или нагрудному карману.

Итак, было это явление духов или нет? Что ответят скептики и зубоскалы?

Сон мальчика о звезде

Жил-был мальчик, который любил путешествовать и думать обо всем на свете. Была у него сестра, тоже дитя, и они не расставались ни на минуту. Эти двое целыми днями только и делали, что всему удивлялись: красоте цветов, высоте и синеве неба, глубине прозрачного озера, доброте и могуществу Господа, создавшего наш прекрасный мир.

Однажды заметили они на небе яркую звезду, которая появлялась раньше остальных возле церковного шпиля, над погостом, была больше и красивее стальных. Каждый вечер дети любовались ею, стоя рука об руку у окна. Тот, кто первым различал ее на небосклоне, вскрикивал: «Вижу звезду!» Часто они кричали вместе, так как оба прекрасно знали, когда и где она должна появиться. И так они с ней подружились, что перед сном непременно еще разок взглядывали в окно — пожелать ей спокойной ночи, — а потом отворачивались и шептали: «Благослови Господь нашу звезду!»

Однажды, будучи еще совсем, совсем юной, сестра захворала и так ослабла, что не могла больше вечерами подходить к окну. Тогда брат стал с грустью выглядывать в окно сам, а завидев звезду, оборачивался и произносил, обращаясь к бледному лику сестры на подушке:

— Вижу звезду!

Тогда бледный лик озаряла улыбка, и тонкий голосок произносил:

— Благослови господь моего брата и звезду!

И вот пришел час — слишком, слишком рано! — когда мальчик выглянул в окошко один и оборачиваться ему стало не к кому, а среди могил на погосте появилась новая, совсем маленькая, которой раньше не было. Звезда, однако, вновь протянула к нему свои длинные лучи, и он увидел ее сквозь слезы.

Лучи эти были такие яркие, что казались сияющей дорожкой на небеса. Мальчик лег в постель, и ему приснился сон о звезде. Он увидел, как длинная вереница людей поднимается в небо по этой сверкающей дорожке, а сопровождают их ангелы. Звезда распахнулась, и мальчик увидел дивный мир света и ангелов, что ждали этих людей.

Все ангелы не сводили лучистых взоров с людей, поднимавшихся к звезде, и некоторые покидали строй, бросались обнимать родных, осыпали их нежными поцелуями и уводили с собой по сияющим улицам. И такое на них снисходило счастье, что мальчик, лежавший в своей кроватке, зарыдал от радости.

Но были и ангелы, которые никуда не уходили, и одного из них он узнал. Терпеливое лицо, лежавшее когда-то на подушках, было торжественным и источало свет, однако сердце мальчика мгновенно признало сестру.

Душа его сестры, стоявшая у входа в звезду, обратилась к предводителю тех ангелов, что вели к свету своих людей:

— Пришел ли мой брат?

— Нет, — ответил ей.

По-прежнему преисполненная надежды, она хотела отвернуться, но мальчик протянул к ней руки и закричал:

— О, сестра, я здесь! Я пришел! Забери меня!

Тогда она обратила на него лучистый взор, и мальчик увидел, что на дворе ночь и та самая звезда заглядывает в его комнату, спуская к нему свои длинные лучи. Он смотрел на них сквозь слезы.

С того часа мальчик считал звезду своим домом, ибо знал, что отправится туда, когда придет его время. Еще он думал, что теперь ему есть место не только на земле, но и на звезде, потому что там его ждет ангел.

У мальчика родился младший братик, но пока был еще так мал, что не мог произнести и слова, его крошечная душа покинула тело: он умер.

И вновь мальчик увидел во сне распахнутые врата звезды, и сонм ангелов с сияющими взорами, и вереницу людей на луче.

И вновь сестра его обратилась с вопросом к предводителю:

— Пришел ли мой брат?

— Да, но не тот, другой, — ответили ей.

Увидев ангела своего братика в объятиях сестры, мальчик вскричал:

— О, сестра моя! Я здесь! Забери меня!

Она обернулась и улыбнулась ему, и опять звезда засияла в ночном небе.

Он вырос, стал молодым человеком и много времени проводил за книгами. Однажды к нему пришел слуга и объявил:

— Вашей матери больше нет. Я принес от нее благословение для любимого сына!

Ночью он вновь видел во сне звезду и всех, кто там был прежде. Сестра его опять задала предводителю свой вопрос:

— Пришел ли мой брат?

И был ей ответ:

— Нет, пришла твоя мать!

Ликующий крик огласил звезду, ибо мать вновь встретилась с двумя своими детьми. Юноша протянул к ним руки и закричал:

— О, мать моя, сестра и брат, я здесь! Заберите меня!

И они ответили ему:

— Еще рано.

Он вырос, стал мужчиной, в волосах его уже блестела седина, когда однажды он сидел у камина, преисполненный горя, лицо его было омыто слезами, звезда вновь распахнула свои врата.

Спросила сестра у предводителя ангелов:

— Пришел ли мой брат?

— Нет, пришла его юная дочь.

Мужчина, тот самый мальчик, увидел, как его дочь, только что покинувшая земные пределы, присоединилась к сонму небесных созданий, и сказал:

— Голова моей дочери лежит на груди моей сестрицы, рука — на шее моей матери, а у ног ее сидит мой маленький братик. Хвала всевышнему, теперь я могу пережить разлуку!

А звезда все светила на небосклоне.

Мальчик состарился: морщины испещрили его некогда гладкое лицо, поступь стала медленной и нетвердой, спина сгорбилась. Однажды ночью, когда он лежал в своей кровати, а вокруг стояли его дети, он заплакал и вскричал, как раньше:

— Вижу звезду!

Они зашептались:

— Отец умирает.

И сказал он:

— Да, это так. Я скидываю с себя бремя лет и малым дитятей устремляюсь к звезде. И как же я благодарен тебе, о Всемогущий Отец, что ты так часто открывал ее врата для моих любимых, ведь теперь все они ждут меня!

Звезда светила тогда и светит по сей день, но уже на его могилу.

Для чтения у камелька

Один, два, три, четыре, пять. Их было пятеро.

Пятеро проводников сидели на скамье под стеной монастыря, что на самом перевале Большого Сен-Бернара в Швейцарии, и смотрели на далекую вершину в красных пятнах от отсветов заходящего солнца, как будто выплеснули на гору в огромном количестве красное вино и оно еще не успело уйти в снег.

Сравнение не мое. Его сделал по этому случаю самый рослый из проводников, дюжий немец. Остальные не обратили на его слова никакого внимания, как не обращали внимания на меня, хотя я сидел тут же, на другой скамье, у входа в монастырь по другую сторону ворот, и курил, как они, свою сигару, и — тоже как они — смотрел на заалевший снег и унылый навес чуть поодаль, где трупы запоздалых путников, вырытые из-под снега, постепенно ссыхаются, не подвергаясь тлению в этом холодном краю.

Вино, расплесканное по вершине, у нас на глазах всосалось в снег, гора стала белой, небо — темно-синим, поднялся ветер, и воздух сделался пронизывающе холодным. Пятеро проводников застегнули свои грубые куртки. Кому и подражать в таких делах, если не проводнику? Я тоже застегнулся.

Гора в огне заката заставила приумолкнуть пятерых проводников. Это величественное зрелище, перед ним бы хоть кто приумолк. Но так как теперь гора уже отгорела, они снова заговорили. Я не то чтобы слышал кое-что из их прежних речей, вовсе нет: мне тогда еще не удалось отделаться от джентльмена из Америки, который в монастырском зале для путешественников сидел лицом к очагу и непременно хотел, чтобы я уяснил себе всю последовательность событий, приведших к накоплению достопочтенным Ананиасом Доджером чуть ли не самой крупной суммы долларов, когда-либо приобретенной в нашей стране.

— Боже ты мой! — сказал проводник-швейцарец по-французски (и мне, быть может, так и следовало передать его возглас, но я отнюдь не разделяю распространенного мнения, будто всякое упоминание имени Господа всуе становится вполне невинным, если написать его по-французски). — Уж если вы завели речь о привидениях…

— Да я не о привидениях, — возразил немец.

— Так о чем же? — спросил швейцарец.

— Кабы я знал о чем, — сказал немец, — то знал бы многое, чего не знаю.

Неплохой ответ, подумал я, и во мне заговорило любопытство. Я передвинулся на своей скамье к тому концу, что был к ним поближе, и, прислонившись спиной к монастырской стене, отлично слышал их, не подавая виду, что слушаю.

— Гром и молния! — сказал немец, оживившись. — Если человек нежданно приходит вас навестить и если, сам того не зная, посылает некоего невидимого вестника, чтобы мысль о нем была весь день у вас на уме, — как вы это назовете? Если вы идете людной улицей — во Франкфурте, Милане, Лондоне, Париже — и проходит мимо незнакомец, и вам подумалось, что он похож на вашего друга Генриха, а вскоре проходит другой, и опять вы думаете, что он похож на вашего друга Генриха, и у вас возникает странное предчувствие, что сейчас вы встретите вашего друга Генриха, и в самом деле встречаете, хотя были уверены, что он в Триесте, — как вы это назовете?

— Дело довольно обычное, — пробурчали швейцарец и трое остальных.

— Обычное! — подхватил немец. — Самое обычное! Как вишни в Шварцвальде. Как макароны в Неаполе. Неаполь, кстати, мне кое-что напомнил. Если старая тагдиеза[32] Сензанима вскрикивает вдруг за карточным столом на Кьядже — я сам это видел и слышал, потому что случилось это в семье у моих хозяев баварцев, и я в тот вечер прислуживал, — так вот, говорю я, если старая тагдиеза встает из-за карточного стола, побелев сквозь румяна, и кричит: «В Испании умерла моя сестра! Я ощутила на спине ее холодное касание!» — и если сестра так-таки умерла в ту самую минуту, как вы это назовете?

— Или если кровь святого Януария разжижается и начинает проступать по приказу монахов, что, как известно всему свету, неизменно происходит раз в году в моем родном городе, — сказал, выждав немного среди общего молчания, проводник-неаполитанец и хитро прищурился, — как вы это назовете?

— Это? — воскликнул немец. — Ну, это я, пожалуй, знаю, как назвать.

— Чудом? — спросил неаполитанец с той же хитринкой в глазах.

Немец только сделал затяжку и рассмеялся, и все они затянулись и рассмеялись.

— Эх! — сказал, наконец, немец. — Я же говорю о том, что бывает на самом деле. Когда мне хочется видеть фокусы, я плачу деньги и смотрю настоящего фокусника, и плачу не зря. Очень странные случаются порой вещи и без духов. Духи! Джованни Баттиста, расскажи свою историю об английских молодоженах. Никаких там не было духов, а все-таки вышло непостижимое для ума. Или кто возьмется объяснить?

Так как все молчали, я позволил себе оглянуться. Тот, в ком я признал Баттисту, раскуривал новую сигару, собираясь приступить к рассказу. Он был, как я рассудил, генуэзец.

— Историю об английских молодоженах? — начал он. — Чепуха! Такую пустяковину и историей не назовешь. Ну да все равно. Зато истинная правда. Заметьте себе, господа, — истинная правда! Не все то золото, что блестит, но то, что я вам расскажу, истинная правда.

Он это повторил не раз и не два.

— Лет десять назад я пришел с рекомендательными письмами в отель Лонга на Бонд-стрит, в Лондоне, к одному английскому джентльмену, который отправлялся на год-другой в путешествие. Письма ему понравились, сам я — тоже. Он пожелал навести обо мне справки. Отзывы оказались благоприятные. Он меня нанял на полгода и назначил мне хороший оклад.

Он был молод, красив, влюблен в молодую английскую леди с приличным состоянием и очень счастлив, потому что собирался жениться на ней. Вот я и должен был поехать с ними в свадебное путешествие. Он снял на три жарких месяца (дело было в начале лета) старый дом на Ривьере, неподалеку от моего родного города Генуи, по пути из Италии в Ниццу. Не знаю ли я этот дом? Да, ответил я, знаю хорошо. Старый палаццо с большим садом. Дом пустоватый, довольно мрачный, темный — деревья близко подступают к окнам, — но просторный, старинный, величественный, и на самом берегу. Джентльмен сказал, что ему точно так и описывали, и он-де доволен, что я знаю дом. Мебели мало, но ведь так во всех старинных дворцах. А что мрачноват, так он ведь снял больше ради сада: вместе с госпожой они будут в летнюю жару отдыхать в тени.

«Значит, все будет хорошо, Баттиста?» — спросил он меня. «Не сомневайтесь, signore: очень хорошо».

Была у нас для нашей поездки легкая карета, недавно сделанная на заказ и во всех смыслах совершенная. Все у нас было совершенное, и не было ни в чем недостатка. Состоялась свадьба. Молодые были счастливы. Счастлив был и я, что все складывается просто великолепно, что у меня такое хорошее место, что едем мы в мой родной город и что в дороге, сидя на запятках, я учу моему родному языку служанку, la bella Carolina[33], у которой в сердце был веселый смех, юную розовую Каролину.

Время летело, но я видел — прошу вас, слушайте внимательно (здесь проводник приглушил голос), — порой моя госпожа становилась задумчива: странно задумчива, пугливо задумчива, как бывает с несчастными людьми. Будто ее охватывала сумрачная, непонятная тревога. Кажется, я начал это замечать, когда сам шагал в гору рядом с каретой, а господин уходил вперед. Во всяком случае, я помню, что это поразило мой ум однажды вечером на юге Франции, когда госпожа подозвала меня, чтобы я подозвал господина. И он воротился, долго шел рядом и говорил ей ласковые, ободряющие слова, взяв за руку и положив свою руку вместе с ее рукой на раскрытое оконце кареты. Он то и дело весело смеялся, как будто хотел от чего-то ее отвлечь. Потом и она начала понемногу смеяться, и все тогда снова пошло по-хорошему.

Меня разбирало любопытство. Я спрашивал la bella Carolina, миловидную маленькую горничную, что с госпожой: не больна ли она? — Нет. — Не в духе? — Нет. — Боится дурной дороги или разбойников? — Нет. — И это становилось тем более загадочным, что хорошенькая горничная, отвечая, не смотрела на меня, а начинала вдруг любоваться видом.

Но настал день, когда она объяснила мне тайну.

— Если вам непременно нужно это знать, — сказала Каролина, — так вот: я кое-что подслушала и поняла так, что госпожу что-то преследует.

— Как это — «преследует»?

— Преследует сон.

— Какой сон?

— Сон о лице. Понимаете, перед свадьбой она три ночи кряду видела во сне лицо — всегда одно и то же, и только лицо.

— Страшное?

— Нет. Смуглое лицо необыкновенного человека в черном, с черными волосами и седыми усами — красивого мужчины, но только замкнутого с виду и загадочного. Никогда в жизни она этого лица не видела, и даже похожего не видела никогда. Во сне его обладатель ничего не делал, только пристально смотрел на нее из темноты.

— Сон потом повторялся?

— Ни разу больше. Ее смущает само воспоминание о нем.

— А почему?

Каролина покачала головой.

— То же спрашивал и господин. Она не знает. Ей самой непонятно почему. Но я слышала, как она ему говорила — вчера вечером! — что если найдет то лицо на одном из портретов в нашем итальянском доме (а она боится, что найдет), то, кажется, не вынесет этого.

Честное слово, я после этого не мог думать без страха о нашем скором прибытии в старый палаццо: а ну как там на самом деле окажется такой портрет… и принесет несчастье? Я знал: портретов там очень много, — и когда мы подъехали ближе к месту, мне уже хотелось, чтобы всю картинную галерею поглотил кратер Везувия. А тут еще, как нарочно, когда мы добрались до этой части Ривьеры, уже стемнело, приближалась гроза. Гром же в моем городе и его окрестностях, когда пойдет раскатываться между высокими холмами, грохочет так, что ящерицы, точно с перепугу, выбегают из щелей в обвалившейся каменной ограде сада и забиваются обратно; лягушки оглушают своим кваканьем, ветер ревет. А уже молнии… клянусь телом Сан-Лоренцо, в жизни я не видел таких молний!

Все мы знаем, что такое старинный дворец в Генуе или близ нее: как его выщербило время и соленый ветер, как с драпировки, писанной красками на его фасаде, облупились слои штукатурки… как его окна в нижнем этаже затемнены ржавыми железными прутьями… как зарос травой его двор… как обветшали его флигеля… как все строение в целом кажется обреченным на разрушение. Наш палаццо был в точности таков, каким ему полагалось быть. Он месяцами — а то и годами — стоял запертый. В нем пахло сырой землей, как в могиле. Крепкий запах от апельсиновых деревьев, которыми была засажена задняя улица от лимонов, дозревавших на шпалерах, и от каких-то кустов, что выросли вокруг обвалившегося фонтана, проник каким-то образом в дом и так и не смог оттуда улетучиться. В каждой комнате стоял старый-престарый запах, хотя и очень слабый: томился во всех шкафах и ящиках. Витал он и в тесных коридорах между комнатами, душил, а когда снимали картину, он оказывался и там — сидел, прилепившись к стене за рамой, как летучая мышь.

По всему дому ставни на окнах были наглухо закрыты. Присматривали за домом две седые безобразные старухи — здесь же и жили. Одна встречала нас в дверях со своим веретеном, что-то бормотала, наматывая нить, и, кажется, скорее впустила бы черта, чем воздух. Господин, госпожа, la bella Carolina и я прошли по палаццо. Я, хотя назвал себя последним, шел впереди, отворяя окна и ставни, и меня обдавали струи дождя, на меня сыпались комья известки, а время от времени падал и сонный комар или чудовищный, толстенный пятнистый генуэзский паук.

Когда я впускал в комнату вечерний свет, входили господин, госпожа и la bella Carolina. Затем мы рассматривали одну за другой все картины, и я опять проходил вперед в следующую комнату. Госпожа втайне очень боялась встретиться с подобием того лица — мы все боялись, — но ничего такого там не оказалось. Мадонна с Bambino[34], Сан-Франческо, Сан-Себастиано, Венера, Сайта Катэрина, ангелы, разбойники, монахи, храмы на закате, битвы, белые кони, рощи, апостолы, дожи, все мои старые знакомые — эти не раз повторялись, да! А вот смуглого красивого мужчину в черном, замкнутого и загадочного, с черными волосами и седыми усами, который пристально смотрел бы на госпожу из темноты, — нет, его не было.

Мы обошли наконец все комнаты, осмотрели все картины и вышли в сад. Он был обширный, тенистый и содержался неплохо, так как его сдали в аренду садовнику. В одном месте там был сельский театр под открытым небом: вместо подмостков — зеленый косогор, кулисы, три входа по одной стороне, душистые заслоны из кустов. Госпожа водила своими ясными глазами, точно высматривала, не покажется ли на сцене то лицо, но все обошлось благополучно.

— Ну, Клара, — сказал вполголоса господин, — видишь, нет ничего. Теперь ты счастлива?

Госпожа повеселела, да и вообще быстро свыклась с угрюмым палаццо. Поет, бывало, играет на арфе, пишет копии со старых картин или бродит весь день с господином под зелеными деревьями и по виноградникам. Она была прелестна. Он был счастлив. Бывало, засмеется и скажет мне, садясь на коня, чтобы поездить верхом с утра, пока не жарко:

— Все идет хорошо, Баттиста!

— Да, signore, слава богу, очень хорошо.

В гости мы не ездили и у себя гостей не принимали. Я водил la bella к Duomo[35], в Annunciata[36], в кафе, в оперу и на деревенскую festa[37], в общественный сад, в театр на дневные спектакли, в театр марионеток. Милая девочка приходила в восторг от всего, что видела, а по-итальянски выучилась просто на диво! «Госпожа совсем забыла тот сон?» — спрашивал я иногда Каролину. «Почти, — отвечала она, — почти совсем. Он стерся у нее из памяти».

Однажды господин получив какое-то письмо, позвал меня и велел устроить королевский обед, добавив, что ожидает важного гостя, некоего синьора Делломбру.

Странная фамилия: я такой не знал, но в последнее время австрийцы преследовали по политическому подозрению многих дворян, даже самых родовитых, и некоторые из них переменили фамилию. Возможно, этот был из их числа. Altro![38] для меня Делломбра было имя как имя.

Когда синьор Делломбра явился к обеду, я провел его в приемную, в sala granda[39] старого палаццо. Господин радушно принял его и представил госпоже. Встав, она изменилась в лице, вскрикнула и упала на мраморный пол.

Тогда я обернулся на синьора Делломбру и увидел, что одет он в черное, что выглядит замкнутым и загадочным и что это красивый смуглый мужчина, черноволосый, с седыми усами.

Господин взял жену на руки и отнес в спальню, куда я тут же послал la bella Carolina. La bella сказала мне потом, что госпожа была напугана чуть не до смерти и всю ночь бредила тем своим сном.

Господин был встревожен и раздражен, почти рассержен, но все же заботлив. Синьор Делломбра показал себя учтивым гостем и к недомоганию госпожи очень почтительно и участливо. Несколько дней дул африканский ветер (так ему сказали в гостинице «Мальтийского креста», где он остановился), а этот ветер, как он знает, часто оказывается вреден для здоровья. Надо думать, прелестная леди скоро поправится. Он попросил разрешения удалиться, а нанести визит снова, когда будет иметь счастье услышать, что ей стало лучше. Господин этого не допустил, и они отобедали вдвоем.

Гость ушел рано, но на другой день верхом подъехал к воротам и справился, как здоровье госпожи. Так он наведывался в ту неделю раза два-три.

По собственным моим наблюдениям и по тому, что говорила la bella Carolina, я уразумел, что господин надумал теперь излечить госпожу от ее бредового страха. Он был с ней сама доброта, но держался твердо и разумно, убеждал ее, что если поддаваться таким причудам, то это приведет к меланхолии или даже к потере рассудка. Что от нее одной зависит, придет ли она в себя. Если она хоть раз, преодолев свое странное расстройство, заставит себя принять синьора Делломбру, как приняла бы английская леди всякого другого гостя, то оно будет навсегда побеждено. Словом, signore явился снова, и госпожа приняла его как будто без замешательства (хотя с заметным напряжением и опаской), и вечер прошел мирно. Господин так был рад этой перемене, и так ему хотелось ее закрепить, что синьор Делломбра стал в нашем доме частым гостем. Он в совершенстве разбирался в картинах, знал толк и в музыке, и в книгах; его охотно принимали бы в любом угрюмом палаццо.

Я примечал, и не раз, что госпожа не совсем поправилась: случалось, потупит глаза перед синьором Делломбру и опустит голову или смотрит на него испуганно и отрешенно, как будто гость имел над ней какую-то власть или от него исходило злое влияние. Бывало, погляжу я на нее, а потом на него, и мне казалось, что он в садовой тени или в полумраке большого зала и вправду пристально смотрит на нее из темноты. Но и то сказать, я ведь не забывал, какими словами la bella Carolina описала мне то привидевшееся во сне лицо. Когда он побывал у нас вторично, я слышал, как господин сказал:

— Ну вот, моя дорогая Клара, теперь все прошло! Делломбра пришел и ушел, и твои страхи разбились как стекло.

— А он… он придет еще раз? — спросила госпожа, вздрогнув.

— Еще раз? Ну конечно, и не раз! Тебе холодно?

— Нет, дорогой… но… я его боюсь: ты уверен, что так надо — чтоб он приходил еще?

— Уверен, и тем тверже, что ты об этом спрашиваешь! — бодро ответил господин.

Но теперь он надеялся на ее полное выздоровление, и с каждым днем его надежды крепли. Она была прелестна. Он был счастлив и без конца спрашивал:

— Все идет хорошо, Баттиста?

— Да, слава богу, signore, очень хорошо.

Мы все на время карнавала поехали в Рим, и хозяин на весь день отпустил меня погулять с приятелем-сицилийцем, который приехал проводником с какой-то английской семьей. Поздно вечером, возвращаясь в нашу гостиницу, я увидел маленькую Каролину, в панике бежавшую по Корсо (а ведь она никогда не выходила из дому одна!).

— Каролина! Что случилось?

— Ох, Баттиста! Ох ты боже мой! Госпожа пропала!

— Пропала?

— Да, исчезла с утра. — Сказала мне, когда господин ускакал на прогулку, чтобы я к ней не заходила: она-де устала, так как не спала всю ночь (мучилась болью), поэтому останется в постели. Встанет, когда почувствует себя лучше. И вот исчезла!.. Господин вернулся, взломали дверь, а ее нет! Моя красивая, добрая, самая лучшая на свете госпожа!

Милая девочка так плакала, и металась, и все на себе рвала, что я не мог бы с ней совладать, если бы она не упала в обморок мне на руки точно подстреленная. Господин вернулся, но совсем не тот, каким я знал его раньше: и лицом, и осанкой, и голосом он был так же мало похож на себя, как я на него. Он усадил меня в карету (маленькую Каролину я уложил в гостинице в постель и оставил на женскую прислугу), и мы помчались во мраке по унылой Кампанье. Когда рассвело и мы остановились у какого-то жалкого почтового двора, оказалось, что лошади все в разгоне — наняты еще за двенадцать часов до того и разосланы в разных направлениях. И заметьте — не кем-нибудь, а синьором Делломброй, который проезжал тут в карете с забившейся в угол перепуганной англичанкой.

Насколько я знаю (добавил проводник-генуэзец, глубоко переведя дыхание), так никогда и не удалось напасть на ее след дальше того места. Мне больше ничего не известно, кроме того, что она исчезла, ушла в бесславное забвение, бок о бок с человеком, чье лицо, явившееся ей во сне, так ее страшило.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил с торжеством проводник-немец. — Дух? Тут дух ни при чем! А вот послушайте, что сейчас расскажу вам я: вряд ли тогда скажете, что духи тут ни при чем.

Случилось так, что получил я место при одном английском джентльмене, старом холостяке, собравшемся в путешествие по моей родной стране, по моему дорогому отечеству. Это был купец и вел дела с Германией, немного знал немецкий язык, а в детстве даже жил там, но с тех пор не ездил туда, как я понял, этак лет шестьдесят.

Звали его Джеймс, и был у него брат-близнец Джон, тоже холостяк. Братья были очень друг к другу привязаны, дело вели сообща, имели контору на Гудменс-Филдс, но жили врозь: мистер Джеймс в Лондоне, на Поленд-стрит, как свернешь за угол с Оксфорд-стрит, а мистер Джон — за городом, в Эппинг-Форесте.

Мы с мистером Джеймсом должны были выехать в Германию примерно через неделю: точный день он собирался назначить по ходу дела. Мистер Джон приехал к нам на Поленд-стрит (там же поселили и меня), с намерением прожить эту последнюю неделю с мистером Джеймсом, но на второй день почувствовал недомогание и решил вернуться домой, под опеку экономки. Старуха знала, как за ним ухаживать. Он не думал, что это что-то серьезное, и надеялся увидеться с братом до его отъезда. Если же будет чувствовать себя не настолько хорошо, то брат сам приедет попрощаться: не так уж и далеко.

Мистер Джеймс, понятно, сказал, что приедет, они обменялись рукопожатиями — обеими руками, как всегда, — мистер Джон сел в свой старомодный экипаж и покатил домой.

И вот на другой день после его отъезда, то есть на четвертый день последней нашей недели, ночью, когда я крепко спал, меня разбудил мистер Джеймс — сам пришел ко мне в спальню во фланелевом халате, с зажженной свечой в руке, присел с краю на мою кровать и, глядя мне в лицо, сказал:

— Вильгельм, я сильно подозреваю, что у меня начинается какая-то странная болезнь.

Тут я заметил, что у него и правда крайне необычное выражение лица, а он тем временем продолжил:

— Я не боюсь и не стыжусь рассказать вам то, что, может быть, постыдился бы и побоялся рассказать другому кому-то. Вы родом из здравомыслящей страны, где таинственное привлекает исследователей и где не считают, что оно либо измерено и взвешено, либо не может быть измерено и взвешено… или что и в том и в другом случае можно полагать вопрос о нем давным-давно разрешенным на все времена. Мне только что явился призрак брата.

Сознаюсь, когда я это услышал, у меня пробежали по телу мурашки, а мистер Джеймс, глядя мне прямо в глаза, чтобы видел, как твердо он владеет собой, повторил:

— Мне только что явился призрак моего брата Джона. Мне не спалось, и я сидел в постели, когда он вошел в мою комнату, одетый в белое, и, печально глядя на меня, прошел к письменному столу, просмотрел кое-какие бумаги, повернулся, так же печально, проходя мимо постели, взглянул на меня и вышел за дверь. Так вот: я ни в малой мере не сумасшедший и ни в малой мере не допускаю мысли, что этот призрак существует сам по себе, вне меня самого. Я думаю, это мне предупреждение, что я заболеваю, и, пожалуй, нужно бы отворить мне кровь.

После этих слов мистера Джеймса я немедленно встал с постели и начал одеваться, предложив сходить за доктором. Я был уже готов покинуть дом, когда мы услышали громкий стук в дверь и звон колокольчика. Так как моя комната была на чердаке и выходила окном во двор, а спальня мистера Джеймса — во втором этаже и окнами на улицу, мы вместе быстро прошли к нему, и я поднял створку окна, чтобы посмотреть, что там такое.

— Мистер Джеймс? — окликнул человек под окном, отступая на другую сторону дороги, чтобы лучше видеть нас.

— Он самый, — отозвался хозяин. — А вы — Роберт, слуга моего брата?

— Да, сэр. К большому сожалению, сэр, я должен вам сообщить, что мистер Джон заболел. Ему очень плохо, сэр, даже есть опасение, что он при смерти, поэтому хочет видеть вас. Тут у меня коляска. Прошу вас, давайте не будем терять время и поедем к нему.

Мы с мистером Джеймсом переглянулись, и он сказал мне:

— Вильгельм, все это очень странно. Пожалуйста, поедемте со мной.

Я помог ему одеться: частью на месте, а частью в коляске, — и лошади, высекая копытами искры, быстро примчали нас с Поленд-стрит в Эппинг-Форест.

Заметьте, в комнату к его брату я вошел вместе с мистером Джеймсом, и то, что было дальше, видел и слышал сам.

Брат его лежал на кровати в дальнем конце длинной спальни. Его старая экономка и другие слуги были тут же: сдается, они не отходили от хозяина чуть ли не с полудня. Был он в белом, как тот призрак, потому что лежал в ночной рубашке, и смотрел тоже совсем как призрак, но когда брат подошел к его кровати, он медленно приподнялся в подушках, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Джеймс, ты ведь уже видел меня сегодня ночью!

И это были его последние слова.

Когда проводник-немец умолк, я подождал еще в надежде услышать чьи-либо мнения об этой странной истории, но никто не нарушил тишины. Я оглянулся — и в недоумении увидел, что проводников нет: все пятеро ушли так бесшумно, как будто призрачная гора поглотила их в свои вечные снега. Сейчас я был отнюдь не склонен сидеть один в этом страшном месте, на холодном ветру, да и где бы то ни было, сказать по правде, не хотелось сидеть в одиночестве. Так что я вернулся в монастырский зал и, убедившись, что американец еще не передумал рассказывать биографию достопочтенного Ананиаса Доджера, выслушал ее до конца.

Комната с привидениями[40]

Мистер Гудчайлд, по два часа кряду и с немалым упорством глядя в окошко «Ланкастер инн», начал не без тревоги замечать, что в нем просыпается желание заняться каким-нибудь делом. В конце концов он решил изучить здешние края с вершин всех холмов в округе.

Вернулся он к ужину, румяный и сияющий, и поспешил поведать Томасу Айдлу о своей прогулке. Томас, в то время лежавший на диване и читавший книгу, выслушал его с большим терпением и спросил, неужели его друг в самом деле отмахал пешком столько миль, чтобы забраться на холмы и обозревать оттуда окрестности.

— Видишь ли, мне любопытно, — добавил Томас, — как бы ты ко всему этому отнесся, если бы то была необходимость.

— Тогда другое дело, — сказал Фрэнсис, — тогда бы это была работа, а так вроде как развлечение.

— Развлечение! — воскликнул Томас Айдл, давая понять, что ни во что не ставит ответ друга. — Развлечение! Перед вами человек, который регулярно лезет из кожи вон и подвергает свое тело колоссальным нагрузкам, словно вздумал в ближайшее время выйти на ринг и сразиться за звание чемпиона, а сам при этом кричит: «Развлечение! Развлечение!» — Томас Айдл пробуравил свой ботинок презрительным взглядом. — Ты не умеешь развлекаться, не понимаешь даже смысла этого слова. Ты решительно любое занятие способен превратить в работу.

Сияющий Гудчайлд благодушно улыбнулся, а Томас все не унимался:

— Ей-богу, я не шучу! Для меня ты просто чудовище, так и знай. Ты ничего не делаешь по-людски. Если простого человека захлестывают чувства, то ты проваливаешься в их пучину. Если кого-то можно изобразить бабочкой, то тебя — только огнедышащим драконом. Если кто-то готов поспорить о каком-нибудь пустяке на шесть пенсов, ты поставишь на кон свое существование. Если тебе доведется полетать на воздушном шаре, ты улетишь на нем прямо в рай, а если отправишься под землю, то не успокоишься, покуда не пророешь ее насквозь и не выйдешь с обратной стороны. Что ты за человек, Фрэнсис!

Гудчайлд жизнерадостно засмеялся.

— Смейся-смейся! Чувствую, ты и за веселье берешься всерьез. Люди, которые ничего не умеют делать вполсилы, повергают меня в ужас.

— Том, Том, — парировал Гудчайлд, — раз я ничего не могу делать вполсилы и быть вполовину меньше, чем есть, то тебе, увы, придется принять меня целиком.

После этого философского умозаключения беззаботный Гудчайлд похлопал Томаса Айдла по плечу — как бы в завершение темы, — и они сели ужинать.

— Между прочим, — сказал Гудчайлд, — я ведь по пути заглянул в лечебницу для душевнобольных.

Томас Айдл закатил глаза:

— Нет, вы подумайте: он наведался в сумасшедший дом! Не удовольствовавшись лаврами великого пешехода под стать капитану Роберту Барклаю[41], он решил вдобавок сделаться специальным уполномоченным по делам душевнобольных — просто так, забавы ради!

— Великолепное заведение! — заметил Гудчайлд. — Превосходные комнаты, все устроено по высшему классу, сотрудники знают свое дело — словом, удивительное место!

— И что ты там видел? — спросил Айдл, подгоняя завет Гамлета под сложившееся положение и, как маску, надевая на себя интерес[42].

— Да ничего особенного, — со вздохом ответил Гудчайлд. — Длинные рощи жухлых мужчин и женщин, беспредельные аллеи обреченных лиц; числа — случайные комбинации цифр, не несущие никакого практического смысла; общество людей, у которых при этом нет ничего общего и которые начисто утратили способность к общению.

— Выпьем по бокальчику вина? — предложил Томас Айдл. — Давай общаться.

— В одном коридоре, — продолжил Фрэнсис Гудчайлд, — длиной примерно с аллею Виндзорского парка, может, немножко короче…

— Скорее множко, — вставил Томас Айдл.

— В одном коридоре, совершенно безлюдном (всех больных тогда вывели на прогулку), сидел небритый, сухонький такой, щупленький человек с задумчивым хмурым лицом. Он припал почти к самому полу и большим и указательным пальцами безостановочно водил вдоль волокон циновки. Сквозь большое окно в конце коридора падали косые лучи полуденного солнца, и вся галерея, образованная незримыми окнами и открытыми дверями крошечных палат по обе стороны, была исчерчена полосами света и тени. Примерно в центре этой картины, под сводами арки, не обращая внимания на хорошую погоду, на собственное одиночество и на приближающиеся шаги, сидел этот самый небритый угрюмый человечек и разглядывал циновку на полу. «Что вы делаете?» — спросил его мой провожатый, когда мы приблизились. Человек поднял голову и безмолвно указал на циновку. «Я бы на вашем месте бросил это занятие, — ласково произнес мой провожатый. — Пошел бы и почитал или прилег, если бы меня одолела усталость, но этого я делать не стал бы». Больной обдумал его слова, рассеянно буркнул: «Да, сэр, вы правы. Пойду почитаю», — и побрел, еле волоча ноги, в одну из крошечных палат. Мы двинулись дальше, но не успели далеко уйти, когда я обернулся. Человечек уже сидел на прежнем месте и водил пальцем вдоль волокон циновки. Я остановился за ним понаблюдать, и мне пришло в голову, что переплетения этих волокон — единственная вещь в целом свете, которую он все еще способен понять, что весь его мир сузился до клинышка яркого света, явившего его помутненному рассудку простую истину: «Вот эту тростинку под моим пальцем сперва продели под другую, затем вывели наверх, снова протолкнули вниз, загнули и повели в обратную сторону, и в результате такого хода событий получилась эта вещь, и ее привезли сюда». Потом мне подумалось: быть может, он так пытливо разглядывает циновку, потому что надеется увидеть в переплетении нитей ответ на другой вопрос: как он сам здесь очутился? Эта мысль привела меня к следующей: все мы — да поможет нам Бог! — в некотором смысле заняты разглядыванием циновки, ее волокон, то сплетающихся в таинственной неразберихе, то образующих понятный узор. Я испытал странную приязнь к этому небритому угрюмому человечку и с тем ушел.

Мистер Айдл предпочел обсудить куропатку, крем-англез и свадебный пирог, и мистер Гудчайлд послушно сменил тему. Свадебный пирог оказался таким неудобоваримым и тяжелым для желудка, словно его резала настоящая невеста, а ужин, под занавес которого его подали, представлял собой поистине бесподобное действо.

Дом был старинный. Замысловатая его архитектура изобиловала всевозможными резными орнаментами, балками и деревянными панелями. Кроме того, в доме была великолепная старинная лестница с балкончиком наверху, отгороженным затейливой резной ширмой не то из старого дуба, не то из гондурасского махагона. Иными словами, то был (и есть, и будет еще долгие годы) в высшей степени живописный дом. Непостижимая загадка крылась в стеновых панелях красного дерева: каждая из них напоминала глубокий темный омут — что вполне объяснимо, ведь в окружении подобных омутов и произрастали когда-то сами деревья, — и все это с наступлением ночи сообщало отелю весьма таинственный вид.

Когда мистер Гудчайлд и мистер Айдл впервые очутились у его дверей и ступили в просторный величественный холл, их встречали полдюжины безмолвных старичков в одинаковом черном платье. Вместе с услужливым хозяином дома, его лакеем и гостями они заскользили вверх по лестнице — не путаясь под ногами, но и как будто не обращая на гостей внимания, — а после того, как те ступили в гостиную, бесшумно разошлись в стороны и скрылись в коридорах. Все происходило средь бела дня, однако, затворив за собой дверь, мистер Гудчайлд невольно спросил: «Что это за старички такие?» Впоследствии, возвращаясь в свои комнаты или покидая их, он никаких старичков больше не видел.

С тех пор ни те ни другие старички им на глаза не показывались. Друзья провели там ночь, но так нигде их и не заметили, хотя мистер Гудчайлд, слоняясь по отелю, внимательно всматривался в глубину коридоров и заглядывал в комнаты. Старички бесследно исчезли; мало того, никто из слуг и господ о них не вспоминал, не хватался их и не ждал.

Еще одно странное обстоятельство привлекло внимание гостей. Не реже чем раз в четверть часа дверь в их гостиную отворялась и вновь закрывалась. Ее отворяли на разный манер: нерешительно, энергично, чуть приоткрывали или распахивали настежь, а потом захлопывали обратно без каких бы то ни было объяснений. Друзья читали, писали, ели, пили, беседовали или дремали, а дверь в самый неожиданный момент открывалась, обращая на себя их взгляды, и тут же закрывалась, причем за ней никого не было видно. Когда это случилось примерно в пятидесятый раз, мистер Гудчайлд шутливо обратился к своему спутнику:

— Я начинаю думать, Том, что с теми шестью стариками что-то не так.

Вновь наступил вечер, и оба друга посвятили два-три часа писательству — набрасывали те самые сибаритские заметки, что вошли в данный сборник. Затем они прекратили писать и выставили на стол бокалы. В закрытом на ночь доме было тихо. Голову возлежавшего на диване Томаса Айдла украшал легкий венец из душистого табачного дыма. На висках Фрэнсиса Гудчайлда, сидевшего в кресле, скрестив ноги и закинув за голову руки, виднелось точно такое же украшение.

Они обсудили несколько праздных тем, еще раз помянув диковинных стариков, и были по-прежнему заняты этим делом, когда настрой мистера Гудчайлда внезапно переменился на деловой и он решил завести часы. К тому времени обоих друзей уже настолько клонило в сон, что даже столь незначительная перемена прервала беседу. Томас Айдл замер на полуслове и произнес:

— Который час?

— Час ночи!

Как будто по его приказу (а все приказы в этой превосходной гостинице исполнялись мгновенно) дверь отворилась, и на пороге возник старик, но не вошел в комнату, а остался стоять в проеме, придерживая дверь.

— Один из шести, Том, ну наконец! — прошептал другу мистер Гудчайлд. — Сэр, что вам угодно?

— Нет, что угодно вам?

— Я не звонил.

— Зато звонил колокольчик.

Последнее слово он произнес торжественным низким голосом, словно имел в виду церковный колокол.

— Полагаю, вчера я уже имел удовольствие вас видеть? — осведомился мистер Гудчайлд.

— Не берусь утверждать, — угрюмо ответил старик.

— Но вы-то меня видели, не так ли?

— Я? — переспросил старик. — О да, я-то вас видел. Однако не все, кого я вижу, видят меня.

О, зловещий, неторопливый, грубый, коварный старикашка, мертвенно-бледный, с размеренной речью; старикашка, который даже не моргал — будто веки его были гвоздями приколочены ко лбу, — старикашка, чьи горящие огнем глаза смотрели неподвижно, словно сидели на болтах, которые ввинтили ему в череп и затянули сзади гайками, а гайки спрятали среди седых волос.

Вдруг мистера Гудчайлда продрал такой мороз, что он вздрогнул и как бы невзначай, несколько виноватым тоном проговорил:

— Кажется, кто-то прошел по моей могиле!

— Нет, — отозвался старик. — Там никого нет.

Мистер Гудчайлд покосился на Айдла, но тот по-прежнему возлежал на диване в облаке дыма.

— Никого, говорите?

— На вашей могиле никого нет, уверяю вас, — сказал старик и, наконец вошел, закрыл за собой дверь, после чего сел, но не согнул ноги в коленях, как обычно делают люди, а опустился в кресло совершенно прямо, будто под воду ушел.

— Это мой друг, мистер Айдл, — сказал мистер Гудчайлд (очень уж ему не терпелось привлечь к беседе свидетеля).

Старик, не глядя на второго джентльмена, ответил:

— Я к его услугам, сэр.

— Насколько я понял, вы давно проживаете в этих местах? — продолжил разговор мистер Гудчайлд.

— Да.

— В таком случае, быть может, вы сумеете ответить на вопрос, что возник у нас с другом сегодня утром? Приговоренных к смерти преступников вешали в замке, я полагаю?

— Я полагаю, да, — отозвался старик.

— И в момент повешения их лица были обращены в сторону открывавшегося с крепостных стен величественного вида?

— Приговоренных вешают лицом к крепостной стене. Когда вам связывают руки, камни неистово разбухают и сокращаются, поскольку сходное разбухание и сокращение происходит в их груди и голове. Затем — ослепительная вспышка, землетрясение, и замок взлетает на воздух, а преступник летит в пропасть.

— Сильное описание, — заметил Гудчайлд.

— Так и чувства сильные, сэр, — отозвался старик.

И вновь мистер Гудчайлд взглянул на мистера Томаса Айдла, однако тот лежал, повернув голову к старику, и не подавал признаков жизни. В этот миг мистеру Гудчайлду почудилось, что длинные огненные нити или ленты протянулись из глаз старика к его глазам и там закрепились. (Мистер Гудчайлд записывает настоящий рассказ по памяти и со всей решительностью возражает, что с того момента его охватило сильнейшее ощущение прикованности собственного взгляда к старику и этим огненным лентам.)

— Я должен все рассказать, — проговорил старик, не сводя с него ледяного немигающего взора.

— Что? — уточнил Фрэнсис Гудчайлд.

— Вы слышали, где это случилось. Там!

Для мистера Гудчайлда оставалось — и остается, и останется навсегда — загадкой, куда он указывал: на комнату этажом выше ли, этажом ниже, или на любую другую комнату старого дома, или на комнату в другом старом доме этого старого города. Его смутило обстоятельство, что старик поднес правый указательный палец к огненной ленте, зажег его и махнул им в воздухе, обозначив направление. После этого палец потух.

— Вы слышали, что она была невестой? — буркнул старик.

— Мне известно лишь, что гостям до сих пор подают свадебный пирог, — не очень уверенно ответил Гудчайлд. — Какая здесь гнетущая обстановка!

— Она была невестой — белокожей, с большими глазами и соломенными волосами, но лишенной характера и цели в жизни. Слабое, легковерное, беспомощное, никчемное создание. Совсем не то, что ее мать, о нет! Характером она пошла в отца.

Ее мать сделала все, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь, отец умер от собственной беспомощности — других недугов у него не было, — а затем вернулся на землю и возобновил знакомство с матерью ребенка, выдавая себя за соломенноволосого большеокого господина с деньгами. Ради денег он был готов закрыть на это глаза. За страдания ему была положена денежная компенсация.

Итак, он вернулся к этой женщине, матери своего ребенка, вновь стал ухаживать за ней, ходить вокруг нее на задних лапках и исполнять любые ее прихоти. Каких только прихотей она не изобретала, но он все терпел. И чем больше он терпел, тем больше мечтал о компенсации и тем сильнее утверждался в намерении ее получить.

Но вот ведь проклятие — она и тут обвела его вокруг пальца! В очередном приступе спесивости она вдруг застыла и больше не оттаяла. Однажды ночью она всплеснула руками, вскрикнула, окоченела, пролежала в таком состоянии несколько часов и умерла. Он так и не получил компенсации. Пропади она пропадом, ни единого пенни не получил!

В этом втором браке он ненавидел ее всей душой и мечтал об отмщении. Итак, сразу после ее смерти он подделал подпись под завещанием и передал все ее имущество в наследство дочери — тогда десятилетней девочке, — а себя сделал ее опекуном. Подкладывая завещание под подушку, на которой она лежала, он наклонился к неслышащему уху покойницы и прошептал:

— Госпожа Гордыня, я уже давно решил, что вы, живая или мертвая, выплатите мне все до последнего цента!

Итак, они остались вдвоем с соломенноволосой, большеокой, глупой дочерью, ставшей впоследствии невестой.

Он решил сперва ее выучить. Поселил в одном темном, мрачном, древнем доме с бесчестной и бдительной женщиной. «Достойнейшая леди, — обратился он к ней, — мне нужно воспитать одну девицу, поможете ли вы мне в этом?» Та согласилась, но за свои труды потребовала денежную компенсацию — и получила.

Девушку воспитывали в страхе перед опекуном и в убеждении, что ей от него не уйти. С самых младых ногтей ей внушали, что это ее будущий муж — человек, который возьмет ее в жены, — ее неумолимая судьба, — предрешенная участь, от которой ей нет спасения. Глупышка была подобна мягкому белому тесту в их руках и принимала любую форму, какую ей придавали. В конце концов она застыла, приняв нужные очертания, и они стали ее неотъемлемой частью. Отнять их означало отнять ее жизнь.

Одиннадцать лет провела она в том мрачном доме и унылом саду. Он жалел для нее даже света и воздуха и ни на миг не ослаблял хватку: он заколотил широкие дымоходы, закрыл ставнями маленькие окошки, дал стенам зарасти жесткими лозами плюща, фруктовые деревья в обнесенном кирпичной стеной саду — мхом, а зеленые и желтые дорожки — сорной травой. Он окружил ее образами скорби и отчаяния. Он наполнил ее разум страхами перед этим домом и жуткими легендами, которые о нем слагали, а потом бросал одну — под предлогом, что легенды необходимо развенчивать, — корчиться от ужаса в полной темноте. Когда душа девушки окончательно поддавалась страху и безысходности, он появлялся из своего укрытия, откуда за ней подсматривал, и выставлял себя ее единственным спасителем.

Так с малых лет внушая ей, что в ее жизни нет и не может быть иного воплощения безраздельной силы, способной понукать и избавлять, связывать и даровать свободу, он окончательно утвердил господство своей власти над ее слабостью. Ей был двадцать один год и двадцать один день, когда он вновь привел ее — полоумную, запуганную и забитую новоиспеченную жену — в свой мрачный дом.

К тому времени он отпустил гувернантку — то, что ему оставалось совершить, лучше было делать в одиночку, — и дождливой ночью они вернулись под тот же кров, где ее так долго приготовляли к страшной участи. Заслышав на пороге, как барабанят по крыльцу капли дождя, она обернулась к мужу и сказала:

— О, сэр, не тикают ли то часы моей смерти?

— А если и так, что с того?

— Ах, сэр! Смилуйтесь, одарите меня ласковым взглядом! Прошу у вас прощения! Я сделаю все, что прикажете, только простите меня!

Эти слова: «прошу прощения» и «смилуйтесь!» — бедная дурочка теперь твердила как попугай.

Даже ненавидеть ее он не мог она была достойна лишь презрения, — однако они много времени провели в пути, он утомился, работа его близилась к завершению, и следовало поскорей переходить к делу.

— Дура! — рявкнул он на жену. — Ступай наверх!

Она тут же подчинилась, пробормотав себе под нос: «Как вам будет угодно, сэр!» Когда он вошел в ее спальню — немного задержавшись, поскольку пришлось изрядно повозиться с тяжелыми засовами на парадной двери (ибо он так устроил, что ночью они оставались дома одни, все слуги приходили утром и уходили вечером), жена стояла в дальнем углу, так крепко прижимаясь спиной к деревянным панелям, словно надеялась сквозь них просочиться. Соломенные ее волосы разметались по лицу, а большие глаза таращились в немом ужасе.

— Чего ты боишься? Подойди и сядь рядом.

— Как пожелаете. Прошу прощения, сэр. Не гневайтесь, ради бога! — опять завела она свою шарманку.

— Эллен, вот этот документ ты должна завтра же переписать. Желательно, чтобы слуги видели тебя за этим делом. Когда все напишешь, исправишь ошибки и перепишешь начисто, позови двух понятых из прислуги и в их присутствии поставь внизу свою подпись. Затем спрячь листок на груди, чтобы не потерять, а когда я приду к тебе завтра вечером, отдай его мне.

— Я все сделаю с превеликим старанием и усердием, клянусь! Что прикажете, то и сделаю!

— Тогда хватит трястись как осиновый лист.

— Я стараюсь изо всех сил — только не гневайтесь, умоляю!

Наутро она первым же делом села за письменный стол и сделала все, что от нее требовалось. Он частенько наведывался в комнату и всякий раз видел, что она сидит за столом и усердно пишет, по буквам повторяя про себя написанное, однако делает это машинально и безразлично, не желая и не силясь что-либо понять, а просто досконально выполняя указания мужа. Ночью, когда они вновь оказались наедине в спальне и он поставил свой стул к камину, она встала со своего места в дальнем углу, робко приблизилась к супругу, извлекла на свет спрятанный на груди листок и протянула ему.

То было, разумеется, завещание. В случае смерти все ее имущество достанется ему — этими простыми словами он объяснил жене суть написанного, поставил ее перед собой, заглянул ей в глаза и спросил, понимает ли она это.

Кляксы чернели на белом лифе ее платья, и оттого, когда она кивала, лицо ее казалось еще белее, а глаза — больше. Черные пятнышки были и на ее руке, которой она нервно сминала и вновь расправляла свою белую юбку.

Он взял жену за руку и еще пристальнее посмотрел ей в глаза.

— Я получил от тебя все, что хотел. Теперь умри!

Она вся сжалась и исторгла низкий сдавленный крик.

— Я не буду тебя убивать: не хочу рисковать собственной жизнью, — умри сама!

Он сидел подле нее в ее спальне — день за днем, ночь за ночью — и твердил лишь эти слова, повторяя то губами, то взглядом. Стоило ей поднять лицо, которое она прятала в ладонях, и взглянуть на строгую фигуру мужа, сидевшего напротив со скрещенными на груди руками и нахмуренным лбом, она читала в его позе и выражении лица: «Умри!» Когда же она падала без сил и засыпала, он вызывал ее из царства снов зловещим шепотом: «Умри!» Когда она вновь принималась молить мужа о прощении, ответом ей было: «Умри!» Когда, выстрадав и пережив очередную ночь, она слышала, как супруг приветствует лучи солнца, врывавшиеся огнем в сумрачную спальню: «Новый день пришел, а ты до сих пор жива? Умри!»

Запертая в уединенном имении вдали от всего человечества и вынужденная вновь и вновь в одиночку, не зная отдыха, выходить на бой, она поняла, что все сводится к одному: в этой битве погибнет либо он, либо она. Он тоже отдавал себе в этом отчет, поэтому направил все силы на то, чтобы окончательно сломить ее и без того слабый дух. Час за часом он сжимал руку жены, так что рука в этом месте чернела, и заклинал: «Умри!»

Все было кончено одним ветреным утром, перед рассветом: вроде бы полпятого, — но забытые на столике часы остановились, поэтому он не мог сказать наверняка. Ночью жена внезапно вырвалась из его хватки и закричала так громко, истошно — впервые себе такое позволила, — что ему пришлось зажать ей рот. После этого она забилась в свой угол и там затихла; он оставил ее и вновь устроился в кресле, скрестив руки на груди и сдвинув брови.

Став еще бледнее в бледном свете, еще бесцветнее в свинцовых предрассветных сумерках, она вдруг поползла к нему, стелясь по полу, помогая себе слабой нетвердой рукой: белые волосы и платье всклокочены, во взгляде — безумие.

— О, простите меня, заклинаю! Я сделаю все, что прикажете. О, сэр, умоляю, скажите, что я могу жить!

— Умри!

— Вы твердо это решили? Нет и не будет мне пощады?

— Умри!

Ее большие глаза распахнулись еще шире от потрясения и страха, потрясение и страх сменились укором, укор — пустотой. Дело было сделано. Он не сразу это понял: ему сперва показалось, что утреннее солнце решило украсить ее волосы драгоценными каменьями (стоя над ней, он разглядел среди светлых прядей крошечные бриллианты, изумруды и рубины), — а потом поднял ее тело и уложил в постель.

Вскоре ее предали земле. С обеими женщинами было покончено, и он наконец получил свою компенсацию. А потом задумал отправиться в путешествие, но не затем, чтобы попусту сорить деньгами: человек он был расчетливый и деньги любил, как ничто другое на свете, просто угрюмый дом ему осточертел и он захотел избавиться от него раз и навсегда.

Дом, впрочем, стоил денег, а деньгами не разбрасываются. Он решил сперва его продать, а потом уж уехать. Чтобы придать своим владениям благопристойный вид и выручить за него побольше денег, он нанял несколько работников: привести в порядок запущенный сад, срубить погибшие деревья, подстричь плющ, который оплел окна и фронтон, почистить дорожки, по колено заросшие сорной травой.

Он и сам трудился в саду, причем, в отличие от работников, не зная отдыха. Как-то раз, осенним вечером, когда невеста уже пять недель как отдала Богу душу, вооружившись ножом-секачом, он даже остался работать один, но быстро темнело и пришлось прерваться на ночь.

Он ненавидел свой дом и всякий раз входил туда с содроганием. Взглянув на мрачное крыльцо, похожее на вход в склеп, он вдруг почувствовал, что дом проклят. Рядом с крыльцом и с тем местом, где он стоял, росло дерево, ветви которого доходили до старого эркерного окна в спальне невесты, где все и происходило. Дерево внезапно закачалось, что порядком его напугало: ночь была тихая и безветренная, — а вглядевшись в переплетение ветвей, он приметил среди них чей-то силуэт.

То был молодой человек, который с дерева наблюдал за ним. Ветви затрещали; юноша — примерно возраста невесты, с длинными русыми волосами — начал торопливо спускаться и соскользнул прямо к ногам хозяина дома.

— Ах ты, воришка! — зашипел тот, схватив юношу за грудки.

Но тот не испугался, а высвободившись из крепкой хватки, ударил его с размаху по лицу и шее и тут же отпрянул, в гневе выкрикнув:

— Не прикасайтесь ко мне! Не смей меня трогать, Дьявол!

Сжимая в руке секач, хозяин дома стоял и потрясенно смотрел на юношу, ибо именно такой взгляд на него обратила перед смертью невеста, и он не жаждал вновь его увидеть.

— Я не вор. А если бы и был вором, то не взял бы у вас ни гроша! Даже если бы на ваши деньги можно было купить всю Индию, я не притронулся бы к ним! Вы убийца!

— Что такое ты говоришь?

— Впервые я на него влез, — указал он на высокое дерево, — когда был еще мальчишкой, года четыре назад. Я забирался в густые ветви, чтобы только на нее посмотреть, но иногда мы разговаривали. Я часто приникал к окну, наблюдал за ней, слушал ее. И вот однажды она выглянула из эркерного окошка и подарила мне это!

Он показал соломенную прядку, перевязанную черной траурной лентой.

— Вся ее жизнь была трауром, поэтому она сделала мне такой подарок — в знак того, что она для всех мертва, кроме вас. Если бы я был старше или мы познакомились раньше, то мог бы вырвать ее из ваших лап, но к тому времени, когда я впервые влез на это дерево, она уже накрепко запуталась в паутине. Разве я мог ее разо-рвать?

И юноша разрыдался: сначала тихо, потом исступленно.

— Убийца! Я влезал на дерево и в ту ночь, когда вы вновь привезли ее сюда! Я слышал ее слова о часах смерти! Я трижды влезал на дерево, когда вы закрывались в ее комнате и медленно ее губили! И я видел, как она лежала мертвая в постели! С того дерева я пытался увидеть доказательства и свидетельства вашей вины. Для меня остается загадкой, как именно вы все провернули, но не сомневайтесь — я доведу дело до конца, и вы вверите свою жизнь палачу! До тех пор вы от меня не избавитесь, так и знайте! Я любил ее! И потому вы не дождетесь от меня пощады. Убийца, я так ее любил!

Юнец, стоявший с непокрытой головой: шляпа слетела с него во время спешного спуска с дерева, — двинулся к калитке, но чтобы подойти к ней, должен был миновать хозяина дома. Ширины дорожки было достаточно, чтобы на ней разъехались два старомодных экипажа, но ужас и отвращение, так ясно читавшиеся в каждой черточке лица юноши и в каждом движении тела, больно задели хозяина дома, и он даже не пошевелился, только внимательно наблюдал за ним. Когда юноша уже прошел мимо, он слегка повернулся в его сторону, провожая взглядом. Глаза остановились на непокрытой русой макушке парня, и в тот же миг от его руки к этой макушке метнулась красная изогнутая полоса. Он понял — еще до того, как бросить секач, — куда угодило оружие (я говорю «угодило», а не «угодило бы», потому как ему было предельно ясно, что все свершилось еще до того, как он успел сделать бросок). Секач рассек юноше голову и остался в ране, а сам юноша упал лицом вниз на дорожку.

Он похоронил его во мраке ночи, у подножия того самого дерева, а как только рассвело, перекопал всю землю вокруг дерева, вырубил соседние кусты и скосил заросли сорняков. Пришедшие работники ничего не заметили и ничего не заподозрили.

Только вот выходило, что все его предосторожности оказались напрасны: он в один миг уничтожил весь свой хитроумный план, который вынашивал так долго и так успешно претворил в жизнь. Да, он избавился от невесты и заполучил ее состояние, не поставив под угрозу собственную судьбу, но теперь, из-за этого бессмысленного убийства вынужден был до конца дней своих жить с веревкой на шее.

Хуже того, он приковал себя цепями к этому дому мрака и ужаса, который так ему опротивел. Боясь продать его или забросить — ведь в таком случае кто-то мог ненароком обнаружить свидетельство его преступления, — он должен был в нем жить. Он взял на работу двух стариков — супружескую чету — и продолжил жить в доме, который ненавидел всей душой. Самую большую трудность представлял сад. Как быть — поддерживать его в порядке или же позволить ему прийти в прежнее запустение? Что позволит не привлекать к дому и саду внимание любопытных?

Он выбрал компромисс: стал заниматься садоводством сам, по вечерам вместо отдыха. Изредка он просил о помощи старого слугу, но никогда не позволял тому работать в саду в одиночку. Под тем деревом он соорудил себе увитую зеленью беседку, откуда можно было наблюдать за могилой.

Времена года сменяли друг друга, менялось и дерево, а его разум подмечал все новые и новые угрозы, которые тоже неустанно менялись. Когда на дереве еще была листва, он заметил, что верхние сучья принимали форму юноши, как тот самый неясный силуэт в ветвях. По осени листья опадали и складывали на дорожке красноречивые письма о том, что здесь произошло: он заметил, что они имеют свойство образовывать могильный холмик над местом, где был зарыт труп. Зимой, когда дерево стояло нагое, во взмахе его ветвей он явственно различал призрак удара, нанесенного ему юношей: они открыто ему угрожали. Весной, когда начиналось сокодвижение, он задавался вопросом, не поднимаются ли вместе с соком по стволу частицы засохшей крови, чтобы еще яснее, чем в прошлом году, нарисовать вверху прикрытый листьями силуэт парня, раскачивающегося вместе с ветвями на ветру?

Впрочем, он не переставал вновь и вновь пускать в оборот свои деньги занявшись незаконной торговлей: торговлей золотым песком и прочими товарами, приносившими высокую прибыль. За десять лет он столько раз пускал деньги в оборот, что торговцы и грузоперевозчики, имевшие с ним дело, совершенно точно не врали — ни капельки, — утверждая, будто его состояние выросло на тысячу двести процентов.

Свое богатство он сумел получить сто лет назад, когда пропавших без вести людей редко находили. Он слышал, что юношу ищут, но поиски вскоре прекратились и пропавший канул в забвение.

Ежегодные перемены в дереве повторились десять раз с той ночи, когда под его корнями был захоронен труп. А потом над городком разразилась страшная гроза. Она началась в полночь и бушевала до утра. Утром старый слуга первым же делом сообщил ему, что в дерево ударила молния.

Оно раскололось весьма примечательным образом: ствол был рассечен ровно на две половины, и одна опиралась на стену дома, а вторая — на кирпичный забор, в котором от удара образовалась дыра. Трещина прошла насквозь почти до самой земли. Зрелище было поистине удивительное, и, к вящему ужасу хозяина дома, сидевшему в беседке — к тому времени он был уже в летах, — в сад начали приходить люди.

Вскоре они повалили к дереву в таких опасных количествах, что пришлось запереть садовую калитку на замок и больше никого не пускать. Но вот в город прибыли ученые, причем издалека, чтобы осмотреть диковинное дерево, и в недобрый час он все-таки их впустил! Да, пропади они пропадом, впустил!

Они пожелали раскопать корни разбитого дерева и внимательно изучить и сами корни, и землю вокруг. Ну уж нет, только через его труп! Они посулили ему денег. Ха! Жалкие ученые! Да он мог одним росчерком пера купить весь их институт! Словом, он выпроводил их за калитку и заперся на замок.

Однако ученые не успокоились: твердо вознамерившись провести исследования, подкупили старого слугу — неблагодарного мерзавца, регулярно сетовавшего на низкое жалованье, — под покровом ночи прокрались в сад со своими лопатами, фонарями и кирками и припали к дереву. Хозяин дома спал в башенке на другой стороне дома (спальня невесты пустовала со дня ее кончины) и ничего не слышал, но вдруг ему привиделся сон о лопатах и кирках, и он встал.

Подойдя к окну со стороны дерева, в свете фонарей он увидел и ученых, и разрытую землю, которую сам потревожил и сложил обратно. Труп нашли! Столпившись над находкой, ученые принялись обсуждать увиденное. «Череп проломлен», — заметил один. «Осмотрим кости», — предложил другой. «Надо изучить одежду», — заключил третий. И тут первый воскликнул: «Ржавый секач!»

Наутро хозяин дома обнаружил, что за ним устроили слежку и он не может и шагу ступить без ведома полицейских. Не прошло и недели, как его арестовали. Следователи постепенно выясняли обстоятельства убийства: с отчаянной злонамеренностью и ужасающей находчивостью, — но, так уж ущербно наше правосудие, его обвинили не только в убийстве юноши, но и в отравлении невесты! Его, столь тщательно и дотошно избегавшего рисковать из-за нее даже волоском со своей головы! Его, собственными глазами видевшего, как она умерла от слабости духа!

Присяжные долго спорили, за какое из преступлений он должен понести наказание в первую очередь и сколь суровое. В конце концов выбрали настоящее, и судья вынес смертный приговор. Кровожадные сволочи! Да они признали бы его вину в чем угодно, лишь бы отнять у него жизнь!

Деньги его не спасли, и он был повешен.

Я и есть Он — это меня повесили на стене Ланкастерского замка лицом к стене ровно сто лет назад!

Услышав это ужасающее заявление, мистер Гудчайлд попытался встать и закричать, однако две огненные ленты, протянувшиеся из глаз старика к его собственным глазам, пригвоздили его к креслу и он не смог произнести ни звука. Впрочем, слух его оставался острым, он слышал, как часы пробили два часа ночи, и тут же перед ним предстали два старика!

Глаза каждого из них были соединены с его глазами огненными лентами. Старики были точной копией друг друга, обращались к Гудчайлду одновременно, одинаково скрежетали зубами, одинаково раздували ноздри и смотрели одинаково испытующе. Два старика, не отличимые друг от друга, одинаково странного вида, причем копия ничуть не бледнее оригинала: второй казался таким же настоящим, как первый.

— В котором часу вы прибыли вчера в этот дом? — спросили старики.

— В шесть.

— И на лестнице было шесть стариков!

Когда мистер Гудчайлд отер пот со лба — вернее, попытался, — старики продолжали вещать одним голосом, причем о себе говорили в единственном числе.

— Меня анатомировали, но, не успели врачи собрать и подвесить мой скелет на крюк, как по городу пронесся слух, что в спальне невесты живет привидение. Да, люди не врали — то был я.

Вернее, мы. Мы с моей невестой. Я сидел в кресле у камина, а она, белая как снег, ползла ко мне, стелясь по полу. Только говорить я больше не мог, а она без устали, от полуночи и до рассвета твердила мне одно слово: «Живи!»

Юноша тоже там был: на дереве за окном, — то появлялся, то исчезал в лунном свете, когда ветви прогибались под его тяжестью. С тех пор он так и сидит там, подсматривает за моими страданиями — является мне урывками, мимолетно, в игре бледного света и серых теней, с непокрытой головой и торчащим из нее секачом.

За эркерным окном спальни невесты каждую ночь от полуночи до рассвета — за исключением одного месяца в году, о чем я поведаю дальше, — он прячется в ветвях дерева, а она ползет ко мне, стелясь по полу; приближается, но никогда не подходит вплотную, причем ее всегда освещает лунный свет, даже если на небе нет луны. И всегда она твердит одно лишь слово, от полуночи до рассвета: «Живи!»

Однако в тот месяц, когда у меня силой отняли жизнь — вот этой самый месяц о тридцати днях, — спальня невесты пуста и тиха, чего не скажешь о моем узилище и о комнатах, где я провел в страхе и тревоге десять долгих лет. И там и там люди в эти дни видят призраков. В час утра он один. Вы увидели меня одного, когда пробил час. В два меня двое. В три — трое. К полудню меня двенадцать, по одному на каждую сотню процентов моей тогдашней прибыли. С того часа и до двенадцати ночи я, двенадцать стариков, снедаемых недобрым предчувствием и страхом смерти, жду, когда придет палач. В двенадцать ночи я, двенадцать стариков, встаю двенадцатью лицами к стене и падаю с крепостной стены Ланкастерского замка!

Когда впервые заговорили о том, что в спальне невесты живет призрак, я сразу понял, что эта мука не закончится, покуда я не расскажу свою историю двум живым людям сразу. Год за годом я ждал, когда же в спальне невесты поселятся одновременно два человека. Я узнал (пути, какими было получено сие знание, мне неведомы), что если два живых бодрствующих человека окажутся в комнате невесты в час утра, то увидят в этом кресле меня.

Наконец слухи о том, что в этой комнате творится нечто сверхъестественное, дошли до двух друзей, и они в поисках приключений явились сюда. Едва я успел ровно в полночь материализоваться на каминной полке (я появляюсь там, будто рождаясь от удара молнии), как услышал на лестнице их шаги. И вот они уже входят в комнату. Один лысый, бойкий, в расцвете сил — лет сорока пяти, — другой на дюжину лет моложе. С собой у них была корзинка с провизией и бутылки. Их сопровождала молодая женщина, которая несла растопку и уголь для камина. Когда пламя весело заплясало, лысый бойкий господин проводил служанку до балкончика на лестнице — убедиться, что она благополучно спустилась, — и возвратился в комнату, радостно потирая ладони.

Он запер дверь, осмотрел покои, выложил содержимое корзины на стол у камина — ничуть не замечая меня, сидевшего на каминной полке прямо у него перед носом, — налил себе вина, стал есть и пить. Тем же занялся и его спутник, который держался не менее весело и уверенно, чем лысый, хотя именно лысый был у них за главного. Отужинав, они положили на стол пистолеты, повернулись к огню и закурили трубки иностранного производства.

Друзья вместе путешествовали, много времени проводили вместе, и общих тем для разговора у них было предостаточно. Посреди оживленной беседы, сопровождаемой взрывами веселого смеха, молодой человек отметил, что старший всегда охотно отправляется на поиски приключений — включая это.

— Это не вполне так, Дик, — ответил тот. — Кое-чего боюсь и я: самого себя.

Собеседник его несколько приуныл, но все же осведомился:

— В каком смысле? Почему?

— Взять хоть сегодняшнюю вылазку, — отозвался старший. — Нам предстоит развенчать миф о привидении. Ха! Да будь я здесь один, страшно подумать, какие злые шутки принялось бы играть со мной мое собственное воображение и чем бы все это закончилось. Однако в компании доброго друга — особенно Дика — я готов бросить вызов хоть всем привидениям Вселенной!

— О, я и помыслить не мог, что играю столь важную роль в происходящем, — сказал младший.

Он начинал потихоньку клевать носом — до часу оставалось несколько минут, — и тут совсем задремал.

— Не спи, Дик! — радостно воскликнул старший. — Самое страшное всегда происходит в первые часы после полуночи!

Младший держался изо всех сил, но сон оказался сильнее.

— Дик! — подбадривал его старший. — Мы должны бодрствовать!

— Не могу, — заплетающимся языком пробормотал тот. — Не знаю, что за странная напасть на меня нашла, но я… не могу.

Спутник поглядел на него с неописуемым ужасом, да и меня охватил ужас: вот-вот пробил бы час, и я понял, что второй гость уже поддается моим чарам, ибо в этом заключалось мое проклятие: я должен был его усыпить.

— Вставай и ходи по комнате, Дик! — закричал старший.

Напрасно он обошел стол и стул младшего, напрасно тряс его за плечи. Пробил час, и я явился старшему. Он завороженно взирал на меня.

Я вынужден был рассказать свою историю ему одному, заведомо зная, что это бесполезно. В глазах одного человека я был ужасным фантомом, ни с того ни с сего решившим исповедаться. Подозреваю, так будет всегда. Один из друзей всегда будет засыпать и ни увидит меня, ни услышит, и душа моя не упокоится. Я буду до скончания века беседовать с одним-единственным слушателем, что лишено всякого смысла. Горе! Горе мне! Горе!

Когда старики принялись заламывать руки, мистеру Гудчайлду внезапно пришло в голову, что он находится в поистине страшном положении: по сути, наедине с призраком, — а странная неподвижность Томаса Айдла объясняется тем, что ровно в час пополуночи его усыпили. Придя в неописуемый ужас от собственного открытия, он принял отчаянную попытку вырваться из огненных силков: схватил их руками, растянул и порвал. Освободившись таким образом из сверхъестественного плена, он подхватил мистера Айдла на руки и потащил вниз.

— Что это ты задумал, Фрэнсис? — вопросил очнувшийся Айдл. — Моя спальня не там! И зачем, черт побери, ты меня несешь? Я уже могу ходить сам, с тростью! Не надо меня таскать. Отпусти, тебе говорят!

Мистер Гудчайлд опустил его на пол в старинном коридоре и в ужасе осмотрелся.

— Что ты творишь? Вздумал героически спасти представителя собственного пола от неведомой опасности? Или погибнуть спасая? — вопросил мистер Айдл, до крайности раздраженный происходящим.

— Один старик! — смятенно прокричал мистер Гудчайлд. — Нет, два старика!

Мистер Айдл не соблаговолил ответить, лишь пробурчал себе под нос, ковыляя обратно по лестнице и цепляясь за широкие перила:

— Скорее уж старуха, если ты обо мне.

— Смею тебя заверить, Том, — затараторил мистер Гудчайлд, ухватив друга под руку и помогая подняться, — пока ты спал…

— Ну нет, дудки! — воскликнул Айдл. — Я и глаз не сомкнул!

Тема позорного отхода ко сну за пределами кровати — что в принципе иногда случается со всеми представителями рода людского — оказалась для мистера Айдла настолько болезненной, что он отпирался до последнего. Мистер Гудчайлд с неменьшим негодованием пресекал любые попытки вменить ему в вину аналогичное преступление, что серьезно осложнило — и, в конце концов, сделало невозможным — решение вопроса об одном и двух стариках. Мистер Айдл считал, что такую шутку сыграл с его другом свадебный пирог и, конечно, фрагменты увиденного и испытанного за день. Мистер Гудчайлд возразил, что это невозможно, поскольку он не спал, и какое право мистер Айдл имеет так говорить, если сам дрых как сурок? Мистер Айдл ответил, что и не думал засыпать — и не заснул, — а вот мистер Гудчайлд частенько, если не сказать почти всегда, клюет носом. В конце концов друзья, оба в несколько растрепанных чувствах, разошлись по комнатам. Перед расставанием мистер Гудчайлд заявил, что в этой вполне настоящей, доступной осязанию гостиной этого вполне настоящего, доступного осязанию старого отеля (или мистер Айдл уже отрицает и его существование?) он пережил и испытал все, о чем говорил, и намеревается изложить это на бумаге (до конца коего изложения осталась буквально пара строк), а впоследствии напечатать каждое слово. Мистер Айдл ответил: «Изволь!» — и мистер Гудчайлд изволил, и теперь дело наконец сделано.

Приключение торгового агента[43]

Одним зимним вечером, часов в пять, когда только-только начало смеркаться, на дороге, что тянется по песчаным холмам Мальборо в направлении к Бристолю, можно было увидеть человека в двуколке, понукавшего усталую лошадь. Я говорю «можно было увидеть», и не сомневаюсь, что его и увидали бы, случись здесь проходить кому-нибудь, кто не слеп, но погода была такая скверная, сырая и холодная, что на дороге не было ничего, кроме воды, видно, и путник, одинокий и порядком приунывший, медленно двигался вперед по самой середине, чтобы не заблудиться. Если бы какой-нибудь торговый агент тех времен заметил маленькую ненадежную двуколку с кузовом цвета глины и красными колесами, а также норовистую гнедую рысистую кобылу, которая, казалось, происходила от лошади мясника и пони двухпенсового почтальона, то сразу узнал бы в этом путнике не кого-нибудь, а Тома Смарта из крупной фирмы «Билсон и Сдам», Кейтетон-стрит, Сити. Но так как ни один торговый агент его не видел, никто ничего об этом и не знал; и вот Том Смарт, его цвета глины двуколка с красными колесами и норовистая кобыла еле двигались вместе вперед, храня про себя свою тайну, и никому никакой прибыли от этого не было.

Даже на нашей скучной планете немало мест куда лучше, чем холмы Мальборо в ветреную погоду. А если вы сюда еще прибавите пасмурный зимний вечер, грязную мокрую дорогу и проливной дождь да еще испытаете их действие на собственной персоне, то оцените глубокий смысл этого замечания. Ветер дул не в лицо и не в спину — хотя и это не особенно приятно, а как раз поперек дороги, так что дождь лил струями, косыми, как линейки, которые проводят в школьных тетрадках, чтобы мальчики хорошо писали косым почерком. На секунду ветер стихал, и путник начинал обольщаться надеждой, что ураган, истощив запас ярости, прилег на отдых, как вдруг «у-у-у!» — вдали раздавался вой и свист, и ветер мчался над вершинами холмов, рыскал по равнине и, напрягая все силы по мере своего приближения, в бурном порыве обрушивался на лошадь и человека, забивал им в уши острые струи дождя и пронизывал до костей своим холодным сырым дыханием. Покинув их, он уносился дальше с оглушительным ревом, словно высмеивая их слабость и упиваясь сознанием своей силы и могущества.

Гнедая кобыла с поникшими ушами едва передвигала копыта по воде и грязи, изредка потряхивая головой, точно возмущалась этим неджентльменским поведением стихий, однако не замедляла шага, пока порыв ветра, своим бешенством превосходивший все прежние атаки, не заставил ее вдруг остановиться и твердо упереться всеми четырьмя ногами в землю, чтобы ее не сдуло ветром. Великое счастье для Тома Смарта, что именно это ей пришло в голову, ибо кобыла была такой тощей, двуколка такой легкой, а сам он таким худым, что, если бы ветер ее сдул, им всем вместе неизбежно пришлось бы катиться и катиться, пока не достигнут края земли или ветер не стихнет; и в том и в другом случае весьма вероятно, что и кобыла, и двуколка цвета глины с красными колесами, и сам Том Смарт оказались бы в дальнейшем непригодными к работе.

— Черт бы побрал мои штрипки и баки! — пробормотал Том Смарт, у которого была прескверная привычка ругаться. — Черт бы их побрал, если кому-нибудь эта погода приятна, черт бы ее поддувал!

Вероятно, вы спросите, почему Том Смарт, которого и так уже чуть было не сдуло, изъявил желание еще раз подвергнуться той же процедуре. На это я ответить не могу: знаю только, что так выразился Том Смарт — по крайней мере, дяде моему он всегда рассказывал, что выразился точь-в-точь так, — стало быть, так оно есть.

— Черт бы ее поддувал! — сказал Том Смарт, и кобыла заржала, как будто была того же мнения, а Том, поглаживая кнутом ее шею, поторопил:

— Бодрей, старушка! А то мы далеко не уедем в такую погодку. Только бы нам до какого-нибудь жилья добраться, там мы и остановимся. И чем быстрее ты пойдешь, тем скорее это кончится. Ну-ну, старушка, двай-ка… поживей!

Умела ли норовистая кобыла, хорошо знавшая голос Тома, угадывать мысли по интонации, или убедилась, что стоять на месте холоднее, чем двигаться, на это я, конечно, не могу ответить, но вот что мне известно доподлинно: не успел Том выговорить последнее слово, как она навострила уши и понеслась с такой скоростью помчав двуколку цвета глины с таким грохотом, что казалось, красные спицы колес все до единой того и гляди разлетятся по траве, покрывавшей холмы Мальборо. Даже Том — уж на что был кучер! — не мог ее остановить или придержать, пока она по собственному желанию не остановилась перед постоялым двором справа от дороги на расстоянии около четверти мили от того места, где кончаются холмы.

Том бросил вожжи конюху, сунул кнут в козлы и быстро окинул взглядом светившиеся верхние окна. Это был странного вида старый дом, сложенный из какого-то камня, с перекрещивавшимися балками, с выступавшими фронтонами над окнами, с низкой дверью под темным навесом и с двумя крутыми ступенями, что вели вниз, вместо той полудюжины низких ступенек, которые в более современных домах ведут вверх. Впрочем, дом выглядел вполне уютным: в окно буфетной был виден яркий приветливый свет, блестящая полоса которого пересекала дорогу и освещала даже живую изгородь по другую сторону ее; в окне напротив виднелся красный мерцающий свет, который то угасал, то вспыхивал ярко, пробираясь сквозь спущенные занавески и свидетельствуя о том, что в камине пылает огонь. От глаз опытного путешественника не ускользнули эти мелочи, и Том выскочил из двуколки с быстротой, на какую только были способны его окоченевшие ноги, вошел в дом, и пяти минут не прошло, как уже расположился в комнате напротив буфетной — в той самой, где воображение чуть раньше нарисовало ему пылающий камин, — перед подлинным, осязаемым буйным огнем, в который был брошен чуть ли не бушель угля и такое количество хвороста, что его хватило бы на несколько приличных кустов крыжовника, — хвороста, нагроможденного чуть ли не до каминной трубы, где огонь гудел и трещал так, что от одних звуков должно было согреться сердце у всякого разумного человека.

Было очень уютно, но это еще не все: кокетливо одетая девушка с блестящими глазками и изящными ножками покрывала стол очень чистой белой скатертью. А так как Том сидел, положив ноги на каминную решетку, спиной к открытой двери, в зеркале над камином видел чарующую перспективу буфетной, где в самом соблазнительном и аппетитном порядке стояли на полках ряды зеленых бутылок с золотыми ярлыками, банок с пикулями и вареньем, сыров, вареных окороков и ростбифов. Но и это еще не все: в буфетной за самым изящным столиком, придвинутым к самому яркому камельку, пила чай полная красивая вдовушка лет сорока восьми, с лицом таким же уютным, как буфетная, — несомненно, хозяйка заведения и верховная правительница всех этих приятных владений. И только темное пятно портило очаровательную картину: этим пятном был мужчина, очень рослый, в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами, с черными баками и черными волнистыми волосами. Мужчина распивал чай вместе с вдовой и, как всякий мало-мальски проницательный наблюдатель мог догадаться, довольно успешно склонял вдову перестать быть вдовою и даровать ему право усесться в буфетной на весь остаток его земного бытия.

Том Смарт отнюдь не отличался раздражительным или завистливым нравом, но, бог весть почему, этот рослый мужчина в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами взбудоражил тот небольшой запас желчи, какой входил в его состав, и привел Тома Смарта в крайнее негодование, в особенности когда он со своего места перед зеркалом время от времени замечал, что между рослым мужчиной и вдовой совершается обмен фамильярными любезностями, позволявшими предполагать, что расположение вдовы к нему отличается такими же размерами, как и его рост. Том любил горячий пунш — я даже могу сказать, что он очень любил горячий пунш, — и вот, позаботившись о том, чтобы норовистая кобыла получила хороший корм и стойло, и оказав честь превосходному маленькому обеду, который вдова подала ему собственноручно, Том потребовал стакан пунша для пробы. Ну а если и существовало что-нибудь во всей области кулинарного искусства, что вдова умела приготовлять лучше всего прочего, то это был именно названный напиток. Первый стакан так пришелся по вкусу Тому Смарту, что, не теряя времени, он потребовал второй. Горячий пунш — приятный напиток, джентльмены, весьма приятный напиток при любых обстоятельствах, а в этой уютной старой гостиной, перед огнем, гудевшим в камине, когда ветер снаружи дул с такой силой, что трещали балки старого дома, Том Смарт нашел его поистине восхитительным. Он потребовал еще стакан, а затем еще… — Кто его знает: не потребовал ли он после этого еще один, — но чем больше пил горячего пунша, тем больше думал о рослом мужчине.

«Черт бы его побрал, этого нахала! — сказал самому себе Том. — Что ему тут делать, в этой уютной буфетной? Ну и подлая же у него рожа! Будь у вдовы больше вкуса, она могла бы подцепить кого-нибудь получше.»

Тут Том перевел глаза от зеркального стекла над камином к стеклянному стакану на столе. А так как он тем временем расчувствовался, то осушил и четвертый стакан пунша и потребовал пятый.

Том Смарт тяготел к тому, чтобы быть на виду. Давненько уже мечтал он расположиться за своей собственной стойкой, в зеленом сюртуке, коротких полосатых штанах и сапогах с отворотами. У него была большая склонность председательствовать за веселым обедом, и он часто думал о том, как отличился бы он за разговором в своем собственном трактире и какой блестящий пример мог бы подать своим клиентам по части выпивки. Все эти мысли проносились в голове Тома, когда он сидел у гудящего камина, попивая горячий пунш, и он почувствовал весьма справедливое и уместное негодование по поводу того, что у рослого мужчины все шансы завладеть таким прекрасным заведением, тогда как он, Том Смарт, был так далек от этого. Наконец, рассмотрев за двумя последними стаканами вопрос, нет ли у него полного основания затеять ссору с рослым мужчиной, ухитрившимся снискать расположение полной красивой вдовы, Том Смарт пришел к приятному заключению, что он несчастный, всеми обиженный человек и лучше всего ему лечь спать.

Кокетливая девушка повела Тома наверх по широкой старинной лестнице, по пути заслоняя рукой свечу от сквозного ветра, который мог бы, и не задувая свечи, найти себе место для прогулок в этом старом доме, где можно было заблудиться. Но он все-таки не задул, и этим воспользовались враги Тома, утверждая, будто свечу задул не ветер, а Том, и будто, когда он делал вид, что хочет ее зажечь, он на самом деле целовал девушку. Как бы то ни было, новый свет был возжен, Тома препроводили по лабиринту комнат и коридоров в помещение, приготовленное для его особы, и девушка, пожелав ему спокойной ночи, удалилась.

Это была хорошая просторная комната с большими стенными шкафами, кроватью, которая могла служить ложем для целого пансиона, и — стоит ли упоминать? — еще с двумя дубовыми шкафами, в которых поместился бы обоз маленькой армии. Но больше всего воображение Тома было потрясено странным, мрачного вида креслом с высокой спинкой, самой фантастической резьбой, с подушкой, обитой розовой материей с разводами; ножки его заканчивались круглыми шишками, старательно обернутыми красной шерстяной материей, словно это были пальцы, пораженные подагрой. Про всякое другое необычное кресло Том подумал бы только: «Какое чудное кресло», и делу конец, но в этом исключительном кресле было что-то — хотя он не мог бы сказать, что именно, — столь странное и столь непохожее на все другие предметы меблировки, которые он когда-либо видел, что оно, казалось, зачаровывало его. Усевшись возле камина, он около получаса таращился на старое кресло. Черт бы его побрал, это кресло!

Такое это было старое чудовище, что он не мог глаз от него оторвать.

— Ну, — сказал Том, медленно раздеваясь и ни на минуту не спуская глаз со старого кресла, которое с таинственным видом стояло у кровати, — сколько живу на свете, не видывал такой диковинной штуки! Рассудительность Тома возросла от пунша, и он добавил: — Странно! Очень странно!

Том глубокомысленно покачал головой и опять взглянул на кресло. Впрочем, он так ничего и не мог понять, а потому улегся в постель, укрылся потеплее и заснул, но буквально через полчаса вздрогнул и проснулся. Что за нелепость привиделась: рослые мужчины со стаканами пуншав руках, и первое, что представилось его бодрствующему сознанию, было удивительное кресло.

«Не буду больше на него смотреть», — сказал себе Том, зажмурился и попытался заснуть, но не тут-то было: множество диковинных кресел плясали перед его глазами, брыкались, перепрыгивали друг через друга и всячески дурачились.

«Лучше уж смотреть на одно настоящее кресло, чем на несколько дюжин фальшивых», — решил Том, высовывая голову из-под одеяла. Кресло стояло на месте, и при свете камина можно было ясно различить его вызывающий вид. И вдруг прямо на его глазах с ним произошло изумительное превращение. Резьба на спинке постепенно приняла очертания и выражение старого, сморщенного человеческого лица, подушка, обитая розовой материей, стала старинным жилетом с отворотами, круглые шишки разрослись в ноги, обутые в красные суконные туфли, и все кресло превратилось в подбоченившегося, совершенно безобразного старика, джентльмена прошлого века. Том уселся в постели и протер глаза, чтобы избавиться от наваждения. Но не тут-то было! Кресло не просто стало безобразным старым джентльменом: сей джентльмен нахально подмигивал Тому Смарту!

Том по природе своей был парень вспыльчивый и беззаботный, к тому же выпил пять стаканов горячего пунша, поэтому хоть и струхнул, однако же начал сердиться, заметив, что старый джентльмен с таким бесстыдным видом подмигивает ему и строит глазки. Наконец, Том решил, что больше этого не потерпит, а так как старая рожа продолжала настойчиво подмигивать, сердитым голосом спросил:

— Какого черта вы мне подмигиваете?

— Мне это доставляет удовольствие, Том Смарт, — ответило кресло или старый джентльмен (называйте как хотите).

Впрочем, услышав голос Тома, он перестал подмигивать и начал скалить зубы, как престарелая обезьяна.

— Откуда вы знаете мое имя, старая образина? — спросил Том Смарт, несколько озадаченный, но делая вид, будто все ему нипочем.

— Ну-ну, Том! — сказал старик. — Так не разговаривают с солидным красным деревом из Испании. Будь я обшит простой фанерой, вы не могли бы хуже со мной обращаться!

При этом у старого джентльмена был такой грозный вид, что Том струсил.

— У меня и в мыслях не было оскорблять вас, сэр, — сказал Том куда смирнее, чем говорил вначале.

— Ладно, ладно, — отозвался старик, — быть может, и так… быть может, и так. Том…

— Сэр?

— Я все о вас знаю, Том… все. Вы бедны, Том.

— Да, что и говорить, — согласился Том. — Но откуда вы это знаете?

— Неважно, — сказал старый джентльмен. — Вы слишком любите пунш, Том.

Том Смарт хотел было сообщить, что даже и капли не отведал с прошлого дня рождения, но когда встретился глазами со старым джентльменом, у того был такой проницательный вид, что вспыхнул и промолчал.

— Том, — продолжал старый джентльмен, — а ведь вдова-то красивая женщина… на редкость красивая, а, Том?

Тут старик закатил глаза к небу, дрыгнул худенькой ножкой и скроил такую противную слащавую мину, что Том возмутился: какое легкомыслие! В таком преклонном возрасте!

— Я ее опекун, Том, — сказал старый джентльмен.

— Вот как! — отозвался Том Смарт.

— Я знал ее мать и бабушку. Она меня очень любила, Том… сшила мне этот жилет.

— Вот как! — отозвался Том Смарт.

— И эти туфли, — добавил старикашка, приподнимая ногу в красной суконной опорке. — Но вы нигде не заикайтесь об этом, Том. Не хочется мне, чтобы всем стало известно, как она была ко мне привязана. Это может вызвать недоразумения в семье.

У старого плута был такой нахальный вид, что Том Смарт готов был усесться на него без всяких угрызений совести, о чем он сам заявлял впоследствии.

— Было время, когда я имел большой успех у женщин, Том, — продолжал старый распутник. — Сотни красивых женщин часами сиживали у меня на коленях. Что вы на это скажете, бездельник, а?

Старый джентльмен собирался рассказать о своих похождениях в дни юности, но тут напал на него такой мучительный приступ потрескиванья, что он не в силах был продолжать.

«Поделом тебе, старый хрыч», — подумал Том Смарт, но ни словечка не проронил.

— Ах! — опять заговорил старик. — Теперь я частенько этим страдаю. Я старею, Том: разваливаюсь, можно сказать, на части, и вдобавок перенес операцию — мне вставили какой-то кусочек в спину. Это было суровое испытание, Том.

— Охотно верю, сэр, — отозвался Том Смарт.

— А впрочем, это к делу не относится, — заметил старый джентльмен. — Том! Я хочу, чтобы вы женились на вдове.

— Я, сэр? — переспросил Том.

— Вы, — подтвердил старик.

— Да благословит Господь ваши почтенные седины! — сказал Том (у старика еще сохранились пучки конского волоса). — Да-да, благословит, но она меня не захочет.

И Том невольно вздохнул, вспомнив о буфетной.

— Не захочет? — резко переспросил старый джентльмен.

— Вот именно! — сказал Том. — У нее другой на примете. Рослый такой, чертовски рослый мужчина с черными баками.

— Она никогда ему не достанется! — заявил старый джентльмен.

— Не достанется? — переспросил Том. — Если бы вы, сэр, стояли в буфетной, то говорили бы другое.

— Вздор, вздор! — перебил старый джентльмен. — Я все это знаю.

— Что? — спросил Том.

— Поцелуи за дверью и тому подобное, — сказал старый джентльмен и опять бесстыдно подмигнул, что очень разозлило Тома.

Очень неприятно слушать, когда о чем-то подобном рассуждает старик, которому пора уж взяться за ум… Что может быть хуже!..

— Я все об этом знаю, Том, — повторил старый джентльмен. — Насмотрелся на своем веку, и столько парочек перевидал, Том, что даже говорить не хочу. А кончалось это всегда пустяками.

— Должно быть, вы видели много любопытного, — заметил Том, бросив на него проницательный взгляд.

— Можете в этом не сомневаться, — ответил старик, хитро подмигивая, и добавил с меланхолическим вздохом: Я — последний представитель нашей семьи, Том.

— А семья-то большая была?

— Нас было двенадцать молодцов, — ответил старый джентльмен. — Все славные красивые ребята с прямыми спинками — просто загляденье! — не то что ваши теперешние недоноски. Все мы были с ручками и отполированы так, что сердце радовалось… Хотя, может, и не следует так говорить о себе.

— А где же остальные, сэр? — осведомился Том Смарт.

Старый джентльмен потер локтем глаз и ответил:

— Скончались, Том, скончались. Служба у нас была тяжелая, Том, и не все отличались моим сложением. У них начались ревматические боли в ногах и руках, и кого-то отправили на кухню, других — в больницы, а один и вовсе от долгой службы и грубого обращения буквально лишился рассудка — развихлялся так, что пришлось его сжечь. Возмутительная история, Том.

— Ужасная! — согласился Том Смарт.

Старик сделал паузу, стараясь овладеть собой, потом снова заговорил:

— А впрочем, Том, я уклоняюсь в сторону. Том, этот рослый парень гнусный авантюрист. Стоит ему жениться на вдове, и он тотчас продаст всю обстановку и удерет. А что за этим последует? Вдова будет покинута и обречена на нищету, а я насмерть простужусь в лавке какого-нибудь старьевщика.

— Да, но…

— Не перебивайте меня! — прикрикнул старый джентльмен. — О вас, Том, у меня составилось совсем иное представление. Я знаю прекрасно, что, раз обосновавшись в трактире, вы его не покинете, пока в его стенах есть что выпить.

— Очень вам признателен, сэр, за доброе обо мне мнение.

— А стало быть, — безапелляционным тоном заключил старый джентльмен, — вдова достанется вам, а не ему.

— Да что же может ему помешать? — заволновался Том Смарт.

— Разоблачение! — ответил старый джентльмен. — Он женат.

— Как же я это докажу? — воскликнул Том, чуть не выпрыгнув из кровати.

Старик высвободил руку, опиравшуюся на бедро, указал на дубовый шкаф и тотчас же принял прежнюю позу.

— Он и не подозревает, что в правом кармане штанов, висящих в этом шкафу, лежит им забытое письмо, в котором безутешная жена умоляет его вернуться к ней и к шести — заметьте, Том, — к шести ребятишкам мал мала меньше.

Как только старый джентльмен торжественно произнес эти слова, черты его лица начали расплываться, а фигура — окутываться дымкой. У Тома Смарта потемнело в глазах. Казалось, старик постепенно превращается в кресло, розовый жилет уподобляется подушке, красные суконные туфли съеживаются в круглые шишечки. Огонь в камине потихоньку угас, а Том Смарт откинулся на подушку и погрузился в сон, который сковал его в момент исчезновения старика.

Утром с трудом пробудившись, Том уселся в постели и несколько минут тщетно пытался восстановить в памяти события прошедшей ночи. И вдруг они хлынули на него потоком. Он посмотрел на кресло: что и говорить, выглядело оно весьма мрачно, — но только самое буйное воображение позволило бы найти у него хоть какое-нибудь сходство со стариком.

— Как поживаете, старина? — осведомился Том, при дневном свете расхрабрившись, как и большинство людей.

Кресло оставалось неподвижным и ни слова не проронило.

— Скверное утро, — заметил Том.

Нет, кресло не желало вступать в разговор.

— Вы на какой шкаф показывали? Уж это-то можете мне сказать, — напомнил Том.

И опять ни словечка!

— В конце концов, не так уж трудно открыть шкаф, — заметил Том, решительно вставая с кровати.

У одного из шкафов ключ торчал в замке. Он повернул его, открыл дверцы и в самом деле увидел штаны, а засунув руку в карман, извлек письмо — то самое, о котором говорил старый джентльмен!

— Странная штука! — сказал Том Смарт, взглянув сперва на кресло, затем на шкаф, на письмо, снова на кресло, и повторил: — Очень странная.

Но так как ни в одном из этих предметов ничего, что уменьшило бы эту странность, он не нашел, Том решил, что ничто не мешает ему одеться и тотчас же покончить счеты с рослым мужчиной, только бы выйти из затруднительного положения, в каком очутился.

Спускаясь вниз, Том хозяйским оком осматривал комнаты, попадавшиеся на пути, и размышлял, что не за горами, пожалуй, тот час, когда весь постоялый двор со всей обстановкой сделается его собственностью. Рослый мужчина, совсем как у себя дома, стоял в маленькой уютной буфетной, заложив руки за спину. Взглянув на Тома, он рассеянно осклабился, и посторонний наблюдатель мог бы объяснить эту улыбку желанием показать белые зубы, но Том Смарт подумал, что у рослого мужчины в том месте, где полагается быть мозгам, вспыхнуло сознание торжества. Том засмеялся ему в лицо и послал за хозяйкой.

— Доброе утро, сударыня! — сказал Том Смарт, закрывая дверь маленькой гостиной, как только вдова вошла.

— Доброе утро, сэр! — ответила дама. — Что угодно на завтрак, сэр?

Том обдумывал, как приступить к делу, и ничего не ответил.

— Есть очень хорошая ветчина, — сказала вдова, — и превосходная холодная птица, нашпигованная салом. — Прикажете подать, сэр?

Эти слова вывели Тома из задумчивости. Его восхищение вдовой росло по мере того, как она говорила. Заботливое создание! Предусмотрительная хозяйка!

— Сударыня, кто этот джентльмен там, в буфетной? — осведомился Том.

— Его зовут Джинкинс, сэр, — зардевшись, ответила вдова.

— Рослый мужчина, — заметил Том.

— Да, сэр, очень красивый мужчина, — отозвалась вдова, — и очень милый джентльмен.

— Вот как! — хмыкнул Том.

— Еще чего-нибудь желаете, сэр? — полюбопытствовала вдова, несколько смущенная реакцией гостя.

— Ну конечно! — заявил Том. — Сударыня, будьте добры, присядьте на минутку.

Вдова, казалось, была очень удивлена, однако села; присел рядом и Том.

Не знаю, как это случилось, джентльмены (да и дядя, бывало, говорил мне, что даже Том Смарт не знал этого), но, как бы то ни было, ладонь Тома опустилась на руку вдовы, где и оставалась, пока они разговаривали.

— Сударыня, дорогая, — начал Том Смарт, большой мастер любезничать, — вы заслуживаете самого превосходного супруга… в этом я уверен.

— Ах, боже мой, сэр! — вскрикнула вдова, да и как ей было не вскрикнуть: такая манера вести разговор была довольно необычной, чтобы не сказать — ошеломляющей, в особенности если не упускать из виду того факта, что вплоть до вчерашнего вечера Том в глаза ее не видал. — Ах, боже мой, сэр!

— Я презираю лесть, сударыня, — продолжил Том Смарт. — Вы заслуживаете идеального супруга, и кого бы вы ни предпочли, он будет счастливейшим человеком.

С этими словами Том невольно перевел взгляд с лица вдовы на окружающую обстановку.

Вдова, озадаченная еще больше, попыталась встать, но Том нежно пожал ей руку, словно желая удержать, и она осталась сидеть. Мой дядя, джентльмены, говаривал, что вдовы редко бывают пугливы.

— Право же, я вам очень признательна, сэр, за ваше доброе мнение, — усмехнувшись, сказала пригожая хозяйка, — и если я когда-нибудь выйду еще раз замуж…

— Если, — перебил Том Смарт, пронзительно поглядывая на нее уголком левого глаза. — Если…

— Ну ладно, — сказала вдова и, не выдержав, рассмеялась. — Когда я выйду замуж, надеюсь, муж у меня будет такой, какого вы мне желаете.

— То есть Джинкинс? — вставил Том.

— Ах, боже мой, сэр! — воскликнула вдова.

— О, не говорите мне, я его знаю, — объявил Том.

— Я уверена, что те, кто его знает, ничего дурного о нем сказать не могут, — заметила вдова, задетая таинственным тоном собеседника.

— Гм!.. — скептически отозвался Том Смарт.

Вдова решила, что настало время расплакаться, вынула носовой платок и пожелала узнать, имеет ли Том намерение ее оскорбить и считает ли он достойным джентльмена порочить репутацию другого джентльмена за его спиной; почему — если у него есть что сказать — он не скажет ему этого прямо в лицо, как мужчина мужчине, вместо того чтобы пугать бедную слабую женщину, и так далее.

— Я и ему успею сказать, — ответил Том, — но сначала хочу, чтобы вы меня выслушали.

— Что же это такое? — осведомилась вдова, пристально глядя в лицо Тому.

— Я вас удивлю, — предупредил Том, опуская руку в карман.

— Если вы скажете, что у него нет денег, — перебила вдова, — мне это известно, так что можете не трудиться.

— Вздор, чепуха, это мелочь, — возразил Том Смарт, — у меня у самого нет денег. Не в этом дело.

— Ах, боже мой, что же это может быть? — воскликнула бедная вдова.

— Не пугайтесь! — Том Смарт медленно вытащил письмо, развернул и с сомнением спросил:

— Визжать не будете?

— Нет-нет! — пообещала вдова. — Покажите же.

— В обморок не упадете и никаких глупостей делать не будете? — уточнил Том.

— Нет-нет! — поспешила успокоить его вдова.

— И не побежите расправляться с ним? — добавил Том. — Я сделаю это за вас, а вы поберегите свои силы.

— Хорошо, хорошо! — с трудом сдерживая нетерпение, сказала вдова. — Покажите же наконец.

— Извольте!

Том Смарт вручил письмо вдове, и, как рассказывал дядя, что (по словам Тома Смарта) вопли вдовы, узнавшей содержание письма, могли пронзить каменное сердце. Том же был очень мягкосердечен, поэтому его они пронзили насквозь. Вдова качалась из стороны в сторону и, заламывая руки, восклицала:

— Ох, какие обманщики и негодяи мужчины!

— Ужасные обманщики, сударыня, но вы не волнуйтесь, дорогая, — попытался успокоить ее Том Смарт.

— Как же мне не волноваться! — вопила вдова. — Разве найду я человека, которого могла бы так сильно полюбить!

— О, непременно найдете, душенька, — уверил ее Том Смарт, проливая крупные слезы из жалости к злополучной вдове.

В порыве сострадания он обвил рукой ее пышный стан, а вдова, вне себя от горя, сжала ему руку, потом посмотрела в лицо и улыбнулась сквозь слезы. Том наклонился, заглянул ей в глаза и тоже улыбнулся сквозь слезы.

Так никогда и не удалось мне узнать, поцеловал Том вдову в этот знаменательный момент или не поцеловал. Дяде моему он всегда говорил, что не поцеловал, ну а я все-таки сомневаюсь. Говоря между нами, я склонен думать, что поцеловал.

Как бы там ни было, по полчаса спустя Том вытолкал очень рослого мужчину за дверь, а месяц спустя женился на вдове. Много лет подряд разъезжал он по округе на своей норовистой кобыле, запряженной в двуколку цвета глины, с красными колесами, а потом бросил свое дело и уехал с женой во Францию! Старый дом был тогда снесен.

История дяди торгового агента[44]

— Мой дядя, джентльмены, — начал торговый агент, — был человек жизнерадостный, приятный и остроумный. Жаль, что вы его не знали, джентльмены. А впрочем, нет, джентльмены, не жаль! Если бы вы его знали, то по законам природы были бы вы все теперь или в могиле, или, во всяком случае, так близко от нее, что сидели бы по домам и не показывались в обществе, а значит, я бы лишился бесценного удовольствия беседовать сейчас с вами. Джентльмены, жаль, что ваши отцы и матери не знали моего дяди: они были бы в восторге от него: в особенности ваши почтенные маменьки, — это я наверняка знаю. Если бы из многочисленных добродетелей, его украшавших, надлежало выбрать две, превосходящие все остальные, то я бы сказал, что это было искусство готовить пунш и петь после ужина. Простите, что я останавливаюсь на этих печальных воспоминаниях о почтенном покойнике, — не каждый день встретишь такого человека, как мой дядя.

Джентльмены, я всегда считал весьма существенным для характеристики дяди то обстоятельство, что он был близким другом и приятелем Тома Смарта, агента большой торговой фирмы «Билсон и Сдам», Кейтетон-стрит, Сити. Дядя работал у Тиггина и Уэллса, но долгое время разъезжал по тем же дорогам, что и Том. И в первый же вечер, когда они встретились, дяде по душе пришелся Том, а Тому — дядя. Не прошло и получаса, как они уже побились об заклад на новую шляпу, кто из них лучше приготовит кварту пунша и скорее ее выпьет. Дяде досталось первенство по части приготовления, но Том Смарт на половину чайной ложечки обставил дядю. Они выпили еще по кварте на брата за здоровье друг друга и с тех пор стали закадычными друзьями. Судьба делает свое дело, джентльмены, от нее не уйдешь.

На вид мой дядя был чуточку ниже среднего роста, малость толще обыкновенной породы людей, с румянцем немножко ярче. Симпатичнейшее лицо было у него, джентльмены: похож на Панча, но подбородок и нос благообразнее. Глаза у него всегда добродушно подмигивали и поблескивали, а улыбка — не какая-нибудь бессмысленная деревянная усмешка, а настоящая веселая, открытая, благодушная улыбка — никогда не сходила с лица. Однажды он вылетел из своей двуколки, ударился головой о придорожный столб, свалился, оглушенный ударом, и лицо у него было так исцарапано гравием, насыпанным возле столба, что, по собственному выражению дяди, родная мать не узнала бы его, вернись она снова на землю. И в самом деле, джентльмены, поразмыслив об этом, я тоже считаю, что она бы его не узнала: дяде было два года семь месяцев, когда она умерла, и очень возможно, что, не будь даже гравия, его сапоги с отворотами не на шутку озадачили бы добрую леди, не говоря уже о его веселой красной физиономии. Как бы там ни было, а он свалился у столба, и я не раз слыхал от дяди, что, по словам человека, который его подобрал, он и тут улыбался так весело, словно упал для собственного удовольствия, а когда ему пустили кровь и у него обнаружились слабые проблески сознания, он первым делом уселся в постели, захохотал во все горло, поцеловал молодую женщину, державшую таз, и потребовал баранью котлету с маринованными грецкими орехами. Джентльмены, он был большим любителем маринованных грецких орехов. Всегда говорил, что они придают вкус пиву, если поданы без уксуса.

В пору листопада мой дядя совершал большое путешествие, собирая долги и принимая заказы на севере: из Лондона он ездил в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго опять в Эдинбург, а оттуда на рыболовном судне в Лондон. Да будет вам известно, что вторую поездку в Эдинбург он совершал для собственного удовольствия. Бывало, отправлялся туда на неделю повидать старых друзей: позавтракает с одним, закусит с другим, пообедает с третьим, а поужинает с четвертым, и, стало быть, всю неделю занят. Не знаю, случалось ли кому из вас, джентльмены, отведать настоящий сытный шотландский завтрак, а потом среди дня закусить бушелем устриц и выпить этак дюжину бутылок эля и один-два стаканчика виски. Если случалось, то вы согласитесь со мной, что нужна очень крепкая голова, чтобы после этого еще пообедать и поужинать.

Но, да помилует Бог ваши души, дяде моему все это было нипочем! Он себя так приучил, что для него это была детская забава. Я слыхал от него, что в любой день он мог перепить уроженцев Данди и вернуться после того домой, даже не шатаясь. Однако же, джентльмены, у дандийцев такие крепкие головы и такой крепкий пунш, что крепче вряд ли вы найдете между двумя полюсами. Я слыхал, как житель Глазго и житель Данди, стараясь перепить друг друга, пили пятнадцать часов, не вставая с места. Оба задохлись в один и тот же момент, насколько это удалось установить, и все-таки, джентльмены, если не считать этого, они были в полном порядке.

Как-то вечером, ровно за двадцать четыре часа до отплытия в Лондон, мой дядя ужинал у своего старого друга, члена городского совета Мак — имярек и еще четыре слога, — который проживал в старом Эдинбурге. Тут была жена члена городского совета, и три дочки члена городского совета, и взрослый сын члена городского совета, и трое-четверо дюжих хитрых старых шотландцев с косматыми бровями — член городского совета позвал их, чтобы почтить моего дядю и повеселиться. Ужин был превосходный. Подали копченую лососину, копченую треску, баранью голову, фаршированный бараний желудок — знаменитое шотландское блюдо, джентльмены (о нем мой дядя говаривал, что, поданное на стол, оно всегда напоминает ему живот купидона), и еще много разных вещей, очень вкусных, хотя я и позабыл, как они называются. Девицы были хорошенькие и симпатичные, жена члена городского совета — чудеснейшее создание, а мой дядя пребывал в прекраснейшем расположении духа. И вот весь вечер молодые леди хихикали и визжали, старая леди громко смеялась, а член городского совета и другие старики непрерывно хохотали так, что даже побагровели. Что-то не припоминаю, сколько стаканов тодди выпил каждый после ужина, но мне известно, что около часу ночи взрослый сын члена городского совета затянул было первый куплет «Вот Уилли пива наварил», но впал в беспамятство, а так как за последние полчаса только он да дядя были видны над столом красного дерева, то дяде моему пришло в голову, что пора подумать и об уходе: ведь пить-то начали с семи часов вечера, чтобы дядя мог вовремя попасть домой, но рассудив, что невежливо будет уйти внезапно, дядя сам себя выбрал в председатели, приготовил еще стаканчик тодди, встал, чтобы произнести тост за свое собственное здоровье, обратился к самому себе с блестящей хвалебной речью и выпил с большим энтузиазмом. Поскольку никто не проснулся, дядюшка пропустил еще стаканчик, на этот раз не разбавляя водой, чтобы тодди не повредило, и, схватив шляпу, вышел на улицу.

Ночь была ненастная. Захлопнув за собой дверь, дядя покрепче нахлобучил шляпу, чтобы не сорвало ветром, засунул руки в карманы и воззрился на небо, желая определить, какова погода. Облака неслись с головокружительной скоростью, то застилая луну, то позволяя ей красоваться во всем великолепии и заливать светом окрестности, то с возрастающей быстротой заволакивая ее снова и окутывая мраком все вокруг. «Этак не годится, — сказал дядюшка, обращаясь к непогоде, словно она нанесла ему личное оскорбление, и внушительно добавил: — Такая погода не годится для моего путешествия. Никак не годится». Повторив это несколько раз, он не без труда восстановил равновесие: он так долго глазел на небо, что голова закружилась, — и весело тронулся в путь.

Дом члена городского совета был в Кенонгете, а дядя направился в дальний конец Лит-Ока, за милю с лишним. По обеим сторонам дороги были разбросаны поднимавшиеся к темному небу высокие хмурые дома с потемневшими фасадами и окнами, которые как будто разделяли участь человеческих глаз и, казалось, потускнели и запали от старости. Дома были в шесть, семь, восемь этажей; этаж громоздился на этаж — так дети строят карточные домики, — отбрасывая темные тени на неровную мостовую и сгущая мрак черной ночи. Несколько фонарей горело, но на таком огромном расстоянии друг от друга, что освещали только грязный проход в какой-нибудь узкий тупик или на общую лестницу с крытыми и извилистыми поворотами, что вела в верхние этажи. Равнодушно посматривая вокруг, как человек, который не раз все это видел и не считает достойным особого внимания, дядя шагал посреди улицы, засунув большие пальцы в карманы жилета, и, услаждая себя обрывками разных песен, распевал с таким жаром и воодушевлением, что мирные честные обыватели пробуждались от первого сна и дрожали в своих постелях, пока звуки не замирали вдали, затем, решив, что это какой-нибудь пьяный бездельник возвращается домой, укутывались потеплее и снова погружались в сон.

Джентльмены, я описываю с такими подробностями, как мой дядя шествовал посреди улицы, засунув пальцы в жилетные карманы, ибо, как он сам частенько говаривал (и не без оснований), в этой истории нет ничего поразительного, если вы сразу не усвоите, что дядя отнюдь не был в мечтательном или романтическом расположении духа.

Итак, засунув пальцы в жилетные карманы, шествовал дядя посреди улицы, распевая то любовную, то застольную песню, а когда это ему надоедало, мелодически насвистывал, пока не дошел до Северного моста, который соединяет старый Эдинбург с новым. Тут он на минуту остановился, чтобы полюбоваться странными беспорядочными скоплениями огоньков, нагроможденных друг на друга и мерцавших высоко в воздухе, словно звезды, со стен замка с одной стороны и с высот Колтон-хилс — с другой, как будто они освещали подлинные воздушные замки. Внизу, в глубоком мраке, спал тяжелым сном старый живописный город, дворец Холируд и часовня, охраняемые днем и ночью, как говаривал один приятель дяди, Троном старого Артура, мрачным и темным, вздымающимся, как хмурый гений, над древним городом, который он так долго сторожит. Повторяю, джентльмены, дядя остановился здесь на минуту, чтобы осмотреться, а затем, отпустив комплимент погоде, которая начала проясняться, хотя луна уже заходила, продолжал путь все так же величественно: держался с большим достоинством середины дороги и, казалось, весьма не прочь был встретить кого-нибудь, кто бы вздумал оспаривать его права на эту дорогу. Однако случилось так, что никто не расположен был затевать спор, и дядя, засунув пальцы в жилетные карманы, шел мирно, как ягненок.

Дойдя до конца Лит-уока, он должен был миновать большой пустырь, отделявший от переулка, куда предстояло свернуть, чтобы добраться до дому. В ту пору этот пустырь был огорожен и принадлежал какому-то колесному мастеру, который заключил контракт с почтовым ведомством на покупку старых, поломанных почтовых карет. Дяде моему — большому любителю всяких карет: старых, молодых и среднего возраста — вдруг взбрело в голову свернуть с дороги только для того, чтобы поглазеть на эти кареты сквозь щель в заборе. Он помнил, что их там было штук десять-двенадцать, ветхих и разваливающихся. Джентльмены, мой дядя был человек восторженный и впечатлительный: убедившись, что в щель видно плохо, перелез через забор и, преспокойно усевшись на старую ось, начал задумчиво разглядывать почтовые кареты.

Их было не меньше дюжины, но если хорошенько не помнил, дядя никогда не называл точного числа, ибо был на редкость аккуратен по части цифр. Как бы там ни было, но они стояли тут, сбитые в кучу, и пребывали в самом жалком состоянии. Дверцы были сняты с петель и унесены; обивка содрана, лишь кое-где сохранились обрывки, державшиеся на ржавых гвоздях; фонарей не было, дышла давным-давно исчезли, железо заржавело, краска облезла; ветер свистел сквозь щели в деревянных остовах, а вода, скопившаяся на крышах, стекала внутрь, и капли падали с глухим меланхолическим стуком. Это были гниющие скелеты умерших карет, и в безлюдном месте, в ночное время, они производили тяжелое, гнетущее впечатление.

Дядя опустил голову на руки и задумался о тех энергичных, вечно спешивших куда-то людях, которые в былые времена разъезжали в этих старых каретах, а теперь изменились — так же как они; о тех, кому эти дряхлые, разрушающиеся экипажи привозили в течение многих лет, изо дня в день, во всякую погоду, ожидаемую весточку, желанный денежный перевод, сведения о здоровье и благополучии, нежданное сообщение о болезни и смерти. Купец, влюбленный, жена, вдова, мать, школьник, даже маленький ребенок, бежавший к двери на стук почтальона, — с каким нетерпением ждали они прибытия старой кареты! А где они теперь?

По уверению дяди, джентльмены, он обо всем этом успел тогда подумать, но я подозреваю, что он это вычитал позднее из какой-нибудь книжки. Он сам говорил, что задремал, сидя на старой колесной оси и глядя на развалившиеся почтовые кареты, а проснулся, когда церковный колокол глухо ударил два раза. А ведь дядя всегда был тугодумом, и если б успел обо всем поразмыслить, то, не сомневаюсь, думал бы по меньшей мере до половины третьего. Вот почему, джентльмены, я решительно придерживаюсь того мнения, что дядя задремал, ровно ни о чем не думая.

Как бы там ни было, а на церковной колокольне пробило два часа. Дядя проснулся, протер глаза и в изумлении вскочил.

Как только пробили часы, на этом безлюдном тихом пустыре закипела жизнь и поднялась суматоха. Дверцы старых карет опять висели на петлях, появилась обивка, железные части блестели как новые, краска вернулась на свое место, фонари были зажжены, подушки и плащи лежали на козлах, носильщики совали пакеты в ящики, кондуктора прятали почтовые сумки, конюхи поливали водой отремонтированные колеса, какие-то люди суетились, прилаживая дышла к каретам, привязывали чемоданы, впрягали лошадей — короче, было совершенно ясно, что все эти почтовые кареты вот-вот тронутся в путь. Джентльмены, дядя так широко раскрыл глаза, что до последней минуты своей жизни не переставал удивляться, как ему удалось снова их закрыть.

— Ну, что же вы стоите? — раздался голос, и дядя почувствовал, как чья-то рука опустилась ему на плечо. — Для вас оставлено место. Полезайте.

— Для меня? — оглядываясь, воскликнул дядя.

— Да, конечно.

Джентльмены, дядя не нашелся что ответить — так был изумлен. А самым диковинным было то, что, хоть здесь и собралась целая толпа и каждую секунду появлялись новые лица, невозможно было понять, откуда они взялись. Казалось, они каким-то чудесным образом выскакивали из-под земли или возникали из воздуха и так же точно исчезали. Носильщик, положив вещи в карету и получив плату, поворачивался и скрывался из виду, и не успевал дядя поразмыслить, куда он делся, как уже появлялось с полдюжины носильщиков, сгибавшихся под тяжестью тюков, которые, казалось, вот-вот их раздавят. А как чудно были одеты пассажиры! В длинных широкополых кафтанах с широкими манжетами и без воротничков и в париках, джентльмены, в настоящих больших париках с бантами на косичках. Дядя ничего не понимал.

Ну что же, вы намерены садиться? — спросил человек, который уже обращался к дяде. Он был в костюме кондуктора почтовой кареты, в парике и в кафтане с большущими манжетами. В одной руке он держал фонарь, а в другой огромный мушкет, который собирался спрятать в ящик. — Намерены вы садиться, Джек Мартин? — повторил кондуктор, поднося фонарь к лицу дяди.

— Что? — попятившись, воскликнул дядя. — Это еще что за фамильярность?

— Так значится в списке пассажиров, — возразил кондуктор.

— А не значится ли там еще «мистер»? — осведомился дядя.

Джентльмены, он считал, что называть его Джеком Мартином было со стороны незнакомого кондуктора дерзостью, которой не допустила бы почтовая контора, если бы она была об этом осведомлена.

— Нет там «мистер», — холодно отвечал кондуктор.

— А за билет заплачено? — полюбопытствовал дядя.

— Конечно.

— Ах вот оно что! Ну, значит, в путь. Которая карета?

— Вот она, — отозвался кондуктор, указывая на старомодную карету «Эдинбург — Лондон» со спущенной подножкой и открытой дверцей. — Постойте! Еще пассажиры! Пропустите их.

Едва кондуктор выговорил эти слова, как перед самым носом дяди появился молодой джентльмен в напудренном парике и небесно-голубом кафтане с серебряными галунами и очень широкими фалдами на холщовой подкладке. Тиггин и Уэллс, джентльмены, торговали набивными тканями и жилетами, и, стало быть, мой дядя сразу разобрался во всех этих материях. На нем были короткие штаны, какие-то странные гамаши, подвернутые над шелковыми чулками, туфли с пряжками, кружевные манжеты, на голове — треуголка, а сбоку длинная шпага, суживающаяся к концу. Жилет спускался ему на бедра, а концы галстука доходили до пояса. Он торжественно приблизился к дверце кареты, снял шляпу и держал ее над головой в вытянутой руке, оттопырив мизинец, как это делают иные жеманные люди, поднося к губам чашку с чаем, затем щелкнул каблуками, важно отвесил низкий поклон и протянул левую руку. Дядя хотел было шагнуть вперед и крепко пожать ее, как вдруг заметил, что эти знаки внимания относились не к нему, а к молодой леди в старомодном зеленом бархатном платье с заниженной талией и корсажем, внезапно появившейся у подножки кареты. Вместо шляпы, джентльмены, ее голову покрывал черный шелковый капюшон. Собираясь сесть в карету, она на секунду оглянулась, и такого красивого личика, как у нее, дядя никогда не видывал даже на картинках. Она села в карету, придерживая одной рукой платье, и, как говаривал мой дядя, подкрепляя свои слова ругательством, когда рассказывал эту историю, он ни за что бы не поверил, что могут быть на свете такие прелестные ножки, если бы не видел их собственными глазами. Но когда мелькнуло перед ним это прекрасное лицо, дядя заметил, что молодая леди бросила на него умоляющий взгляд и выглядела при этом испуганной и огорченной. Увидел он также, что молодой человек в напудренном парике, несмотря на всю свою показную галантность, весьма утонченную и благородную, крепко схватил молодую леди за руку, когда она садилась в карету, и влез тотчас же вслед за ней. С ними отправлялся на редкость безобразный человек в прилизанном коричневом парике, в лиловом костюме, в сапогах, доходивших до бедер, и с очень большим палашом. А когда он уселся рядом с молодой леди, которая забилась в угол, подальше от него, дядя утвердился в первоначальной своей догадке, что тут происходит нечто мрачное и таинственное, или, как он сам говаривал, «тут что-то развинтилось». Остается только удивляться, с какой быстротой он принял решение в случае опасности помочь молодой леди, если она будет нуждаться в помощи.

— Смерть и молния! — воскликнул молодой джентльмен, хватаясь за шпагу, когда дядя влез в карету.

— Кровь и гром! — заревел другой джентльмен.

С этими словами он выхватил свой палаш и без лишних церемоний сделал выпад против дяди. У него не было при себе оружия, но он очень ловко сорвал с головы безобразного джентльмена треуголку и, насадив ее на кончик его палаша, крепко зажал руками.

— Проколите его сзади! — крикнул безобразный джентльмен своему спутнику, пытаясь высвободить палаш.

— Не советую! — отозвался дядя, грозно поднимая ногу. — Я мозги у него вышибу или голову ему проломлю, если мозгов у него нет.

Поднатужившись, дядюшка вырвал палаш из рук безобразного джентльмена и вышвырнул его в окно кареты, после чего джентльмен помоложе опять провозгласил: «Смерть и молния!» — и очень грозно опустил руку на эфес шпаги, но из ножен ее не вытащил. Быть может, как говорил с улыбкой дядя, боялся испугать леди.

— Ну-с, джентльмены, — сказал дядя, преспокойно усаживаясь, — в присутствии леди я не хочу никакой смерти: ни с молнией, ни без нее, — а крови и грома хватит с нас на одно путешествие, поэтому, если вам угодно, будем сидеть на своих местах, как мирные путешественники. Эй, кондуктор, подайте этому джентльмену его нож!

Как только дядя выговорил эти слова, кондуктор появился у окна кареты с палашом в руке. Протягивая палаш, он поднял фонарь и внимательно посмотрел в лицо моему дяде, а дядя при свете фонаря увидел, к большому своему удивлению, великое множество кондукторов, столпившихся у окна, и все до единого очень внимательно смотрели на него. Он отроду не видывал такого количества бледных лиц, красных кафтанов и зорких глаз.

«Такой диковинной штуки никогда еще со мной не бывало», — подумал дядя.

— Разрешите вернуть вам шляпу, сэр.

Безобразный джентльмен молча взял свою треуголку, вопросительно посмотрел на продырявленную тулью и, наконец, водрузил ее на макушку своего парика с большой торжественностью, хотя эффект был слегка испорчен тем, что в этот момент он оглушительно чихнул и шляпа снова слетела.

— В дорогу! — крикнул кондуктор с фонарем, влезая на маленькое заднее сиденье.

И они тронулись в путь. Когда они выехали со двора, дядя посмотрел в окно и увидел, что остальные кареты с кучерами, кондукторами, лошадьми и пассажирами в полном составе разъезжают по кругу со скоростью примерно пять миль в час. Дядя пришел в бешенство, джентльмены. Как человек, занимавшийся коммерцией, он знал, что мешки с почтой не игрушка, и решил уведомить об этом почтамт, как только прибудет в Лондон.

Впрочем, в данный момент его мысли были заняты молодой леди, которая сидела в дальнем углу кареты, надвинув на лицо капюшон. Джентльмен в небесно-голубом кафтане сидел против нее, а человек в лиловом костюме — рядом с ней, и оба не спускали с нее глаз. Стоило зашелестеть складкам капюшона, и дядя слышал, как безобразный человек хватается за палаш, а по громкому дыханию другого джентльмена угадывал (в темноте он не видел его лица), как тот пыжится, словно хочет ее проглотить. Это раздражало дядю все больше и больше, и будь что будет, а он решил разузнать, в чем тут дело. Он был восторженным поклонником блестящих глаз, красивых лиц и хорошеньких ножек — короче говоря, питал слабость к прекрасному полу. Это у нас в роду, джентльмены, — я и сам таков.

Дядя прибегал к разным уловкам, чтобы привлечь внимание леди или хотя бы завязать разговор с таинственными джентльменами. Все было тщетно: джентльмены не желали разговаривать, а леди не осмеливалась. Он не раз высовывался из окна кареты и кричал во всю глотку, осведомляясь, почему они так медленно едут, но орать мог хоть до хрипоты — никто не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда он откинулся на спинку сиденья и задумался о красивом лице и хорошеньких ножках. Дело пошло на лад: он не замечал, как летит время, и не задавал себе вопросов, куда едет и каким образом очутился в таком странном положении. Впрочем, это и не могло особенно его беспокоить — он был широкой натурой, бродягой, бесшабашным малым. Да, таков он был, джентльмены.

Вдруг карета остановилась.

— Эй! — воскликнул дядя. — Это еще что за новости?

— Вылезайте здесь, — сказал кондуктор, откидывая подножку.

— Здесь? — вскричал дядя.

— Здесь, — подтвердил кондуктор.

— Я и не подумаю вылезать, — заявил дядя.

— Ладно, оставайтесь, — сказал кондуктор.

— Останусь, — объявил дядя.

— Дело ваше, — сказал кондуктор.

Остальные пассажиры внимательно прислушивались к этому диалогу. Убедившись, что дядя решил не выходить, молодой джентльмен протиснулся мимо него, намереваясь высадить леди. В это время безобразный человек созерцал дыру в тулье своей треуголки. Проходя мимо дяди, молодая леди уронила ему на руку перчатку и, наклонившись к нему так близко, что он почувствовал на своем носу ее горячее дыхание, шепнула одно только слово: «Помогите!» Джентльмены! Дядя тотчас же выскочил из кареты с таким азартом, что она подпрыгнула на рессорах.

— А, так значит, вы передумали, — сказал кондуктор, увидев, что дядя стоит перед ним.

Дядя несколько секунд смотрел на кондуктора, подумывая о том, что, пожалуй, не худо было бы вырвать у него мушкет, выстрелить в лицо человеку с большим палашом, другого ударить прикладом по голове, схватить молодую леди и, воспользовавшись суматохой, удрать, но, поразмыслив, отверг этот план, показавшийся ему слишком мелодраматическим, и последовал за двумя таинственными джентльменами, входившими в старый дом, перед которым остановилась карета. Шагая по обе стороны молодой леди, они свернули в коридор, и дядя пошел за ними.

Такого ветхого унылого дома дядя никогда еще не видывал. Вероятно, здесь была когда-то большая гостиница, но теперь крыша во многих местах провалилась, а лестницы были крутые, со стертыми и сбитыми ступенями. В комнате, куда они вошли, находился большой камин, почерневший от дыма, но не пылал в нем яркий огонь. Зола еще лежала белыми хлопьями в очаге, но камин был холодный, а все вокруг казалось унылым и мрачным.

— Недурно! — сказал дядя, озираясь по сторонам. — Почтовая карета двигается со скоростью шесть с половиной миль в час и останавливается неведомо на какой срок в такой дыре. Это не по правилам. Об этом будет сообщено. Я напишу в газеты.

Дядя говорил довольно громко и непринужденно, желая втянуть в разговор двух незнакомцев. Но те не обращали на него внимания, только перешептывались и хмуро косились в его сторону. Леди, находившаяся в другом конце комнаты, один раз осмелилась сделать ему знак рукой, словно взывая о помощи.

Наконец, два незнакомца подошли к дяде, и разговор завязался всерьез.

— Должно быть, любезный, вам неизвестно, что этот кабинет заказан? — начал джентльмен в небесно-голубом.

— Да, любезный, неизвестно, но если таков отдельный кабинет, специально заказанный, то могу себе представить, сколь комфортабелен общий зал.

Дядя уселся на стул с высокой спинкой и смерил глазами джентльмена так, что Тиггин и Уэллс могли бы снабдить его по этой мерке набивной материей на костюм и не ошиблись бы ни на дюйм.

— Убирайтесь вон! — сказали в один голос незнакомцы, хватаясь за шпаги.

— Что такое? — откликнулся дядя, притворяясь, будто ровно ничего не понимает.

— Убирайтесь отсюда, пока живы! — крикнул безобразный человек, выхватывая свой огромный палаш из ножен и рассекая им воздух.

— Смерть ему! — провозгласил джентльмен в небесно-голубом, также выхватывая шпагу и отступая на два-три шага. — Смерть ему!

Леди громко вскрикнула.

Дядя мой всегда отличался большой храбростью и присутствием духа. Притворясь равнодушным к тому, что здесь происходит, он украдкой огляделся, отыскивая какой-нибудь метательный снаряд или оружие для защиты, и в тот самый момент, когда были обнажены шпаги, заметил в углу у камина старую рапиру в заржавленных ножнах. Одним прыжком дядя очутился возле нее, выхватил ее из ножен, молодецки взмахнул ею над головой, попросил молодую леди отойти в сторону, швырнул стул в небесно-голубого джентльмена, а ножны — в лилового, и, воспользовавшись смятением, напал на обоих сразу.

Джентльмены! В одном старом анекдоте — совсем не плохом, хотя и правдоподобном — юный ирландский джентльмен на вопрос, умеет ли он играть на скрипке, ответил, что нимало в этом не сомневается, но утверждать не смеет, ибо ни разу не пробовал. Это можно применить к моему дяде и фехтованию. До сей поры он держал шпагу в руках всего лишь раз, когда играл Ричарда Третьего в любительском спектакле, но тогда он условился с Ричмондом, что тот, даже и не пытаясь драться, даст проколоть себя сзади. А сейчас он вступил в бой с двумя опытными фехтовальщиками: рубил, парировал, колол и проявлял замечательное мужество и ловкость — хотя до сего дня даже и не подозревал, что имеет какое-то представление об этой науке. Джентльмены, это только доказывает справедливость старого правила: человек никогда не знает, на что способен, до тех пор, пока не проверит на деле.

Шум битвы был ужасный: все три бойца ругались, как кавалеристы, а шпаги скрещивались с таким звоном, словно все ножи и все стальные орудия ньюпортского рынка ударялись друг о друга. В разгар боя леди (несомненно, с целью воодушевить дядю) откинула капюшон и открыла такое ослепительно прекрасное лицо, что дядя готов был драться с пятьюдесятью противниками, только бы заслужить ее улыбку, а потом умереть. Он и до этого момента совершал чудеса храбрости, а теперь начал сражаться как взбешенный великан.

В этот самый момент джентльмен в небесно-голубом оглянулся, увидел лицо молодой леди, не прикрытое капюшоном, вскрикнул от злобы и ревности и, направив оружие в ее прекрасную грудь, сделал выпад, целясь в сердце. Тут мой дядя испустил такой отчаянный вопль, что дом задрожал. Леди проворно отскочила в сторону, и не успел молодой человек обрести потерянное равновесие, как уже выхватила у него оружие, оттеснила к стене и, вонзив шпагу по самую рукоятку, пригвоздила крепко-накрепко к стене.

Это был подвиг, доселе невиданный. С торжествующим криком дядя, обнаруживая непомерную силу, заставил своего противника отступить к той же стене и, вонзив старую рапиру в самый центр большого красного цветка на его жилете, пригвоздил его рядом с другом. Так они оба и стояли, джентльмены, болтая в агонии руками и ногами, словно игрушечные паяцы, которых дергают за веревочки. Впоследствии дядя говаривал, что это наивернейший способ избавиться от врага, привести против этого способа можно только одно возражение: он вводит в расходы, ибо на каждом выведенном из строя противнике теряешь по шпаге.

— Карету, карету! — закричала леди, подбегая к дяде и обвивая его шею прекрасными руками. — Мы можем еще ускользнуть.

— Можем? — повторил дядя. — Дорогая, но ведь и убивать-то больше некого!

Дядя был слегка разочарован, джентльмены: он находил, что тихая любовная сцена после ратоборства была бы весьма приятна, хотя бы для разнообразия.

— Мы не можем медлить ни секунды, — возразила молодая леди, указав на молодого джентльмена в небесно-голубом добавила: — Это единственный сын могущественного маркиза Филтувилля.

— В таком случае, дорогая, боюсь, что он никогда не наследует титула, — заявил мой дядя, хладнокровно посматривая на молодого джентльмена, который, как я уже сказал, стоял пришпиленным к стене, словно майский жук. — Вы пресекли этот род, моя милая.

— Эти негодяи насильно увезли меня от родных и друзей, — сказала молодая леди, раскрасневшись от негодования. — Через час этот злодей женился бы на мне против моей воли.

— Какая наглость! — воскликнул дядя, бросая презрительный взгляд на умирающего наследника Филтувилля.

— На основании того, что видели, — продолжила молодая леди, — вы могли догадаться, что они сговорились меня убить, если я обращусь к кому-нибудь за помощью. Если их сообщники найдут нас здесь, мы погибли! Быть может, еще две минуты — и будет поздно. Карету!

От волнения и чрезмерного усилия, которое потребовалось для пригвождения маркиза, она упала без чувств в объятия дяди. Он подхватил ее и понес к выходу. У подъезда стояла карета, запряженная четверкой вороных коней с длинными хвостами и развевающимися гривами, но не было ни кучера, ни кондуктора, ни конюха.

Джентльмены! Надеюсь, я не опорочу память дяди, если скажу, что, хоть он и был холостяком, ему и раньше случалось держать в объятиях леди. Я уверен даже, что у него была привычка целовать трактирных служанок, а один-два раза свидетели, достойные доверия, видели, как он на глазах у всех обнимал хозяйку трактира. Я упоминаю об этом факте, дабы пояснить, каким удивительным созданием была эта прекрасная молодая леди, если произвела такое впечатление на дядю. Он говорил, что почувствовал странное волнение и ноги у него задрожали, когда ее длинные черные волосы свесились через его руку, а прекрасные темные глаза остановились на его лице, как только она очнулась. Но кто может, глядя в кроткие нежные темные глаза, не почувствовать волнения? Я лично не могу, джентльмены. Я знаю такие глаза, в которые боюсь смотреть, и это сущая правда.

— Вы меня никогда не покинете? — прошептала молодая леди.

— Никогда! — сказал дядя, и было это искренне.

— Мой милый защитник! — воскликнула дама. — Мой милый, добрый, храбрый защитник!

— Не говорите так, — смутился дядя.

— Почему? — удивилась леди.

— Потому что у вас такие прелестные губки, когда вы это говорите. Боюсь, у меня хватит дерзости поцеловать их.

Молодая леди подняла руку, словно предостерегая дядю от такого поступка, и сказала… Нет, она ничего не сказала, только улыбнулась. Когда смотрите на очаровательнейшие в мире губки и видите, как они складываются в лукавую улыбку, видите их близко, и никого нет при этом, вы наилучшим образом можете доказать свое восхищение их безукоризненной формой и цветом, если тотчас же их поцелуете. Дядя так и сделал, и за это я его уважаю.

— Слушайте! — встрепенувшись, воскликнула молодая леди. — Стук колес и топот лошадей!

— Так и есть! — прислушиваясь, согласился дядюшка.

Он привык различать стук колес и копыт, но сейчас приближалось к ним издалека такое множество лошадей и экипажей, что немыслимо было угадать их количество. Судя по грохоту, катило карет пятьдесят, причем запряженных шестерками превосходных коней.

— Нас преследуют! — воскликнула дама, заламывая руки. — Нас преследуют! Одна надежда на вас.

На ее прекрасном лице отразился такой испуг, что дядя немедленно принял решение. Он посадил ее в карету, попросил ничего не бояться, еще раз прижался губами к ее губкам, а затем, посоветовав ей поднять оконную раму, так как было холодно, взобрался на козлы.

— Милый, подождите! — крикнула молодая леди.

— Что случилось? — осведомился дядя с козел.

— Мне нужно сказать вам кое-что. Одно слово! Только одно слово, дорогой.

— Не слезть ли мне? — спросил дядя.

Молодая леди ничего не ответила, но снова улыбнулась. И как улыбнулась, джентльмены! По сравнению с этой улыбкой первая никуда не годилась. Мой дядя в мгновение ока спрыгнул со своего насеста и спросил, заглядывая в окно кареты:

— В чем дело, милочка?

Случилось так, что в то же самое время леди наклонилась к окну и моему дяде показалась еще красивее, чем раньше. Они находились очень близко друг от друга, джентльмены, и, стало быть, он никак не мог ошибиться.

— В чем дело, милочка? — спросил дядя.

— Вы не будете любить никого, кроме меня, вы не женитесь на другой? — спросила молодая леди.

Дядя торжественно поклялся, что никогда ни на ком другом не женится. Тогда молодая леди откинулась назад и подняла окно. Дядя вскочил на козлы, расставил локти, подхватил вожжи, схватил с крыши кареты длинный бич, хлестнул переднюю лошадь, и вороные кони с длинными хвостами и развевающимися гривами помчались, покрывая пятнадцать добрых английских миль в час и увлекая за собой почтовую карету. Ого! Ну и летели же они!

Грохот позади усиливался. Чем быстрее катилась старая карета, тем быстрее мчались преследователи. Люди, лошади, собаки участвовали в погоне. Шум был оглушительный, но еще громче звенел голос молодой леди, понукавшей дядю и кричавшей: «Скорей, скорей!»

Они неслись мимо темных деревьев, словно перышки, подхваченные ураганом, мимо домов, ворот, церквей, стогов сена летели с быстротой и грохотом бурного потока, вырвавшегося на волю, — но шум погони нарастал, и дядя все еще слышал дикие вопли: «Скорей, скорей!»

Дядя не жалел бича: лошади рвались вперед и побелели от пены, — а погоня все приближалась, и дама кричала: «Скорей, скорей!» В этот критический момент дядя изо всех сил ударил ногой по ящику под козлами и… увидел, что настало серое утро, а он сидит во дворе колесного мастера, на козлах старой эдинбургской почтовой кареты, дрожит от холода и сырости и топает ногами, чтобы согреться. Он слез с козел и нетерпеливо заглянул в карету, отыскивая прекрасную молодую леди. Увы! У кареты не было ни дверцы, ни сиденья, остался один остов.

Конечно, дядя прекрасно понимал, что тут кроется какая-то тайна и все произошло именно так, как он рассказывал. Он остался верен великой клятве, которую дал прекрасной молодой леди: отказался ради нее от нескольких трактирщиц, очень выгодных партий и в конце концов умер холостяком. Он всегда вспоминал, как чудно это вышло, когда он, совершенно случайно перемахнув через забор, узнал, что призраки старых почтовых карет, лошадей, кондукторов, кучеров и пассажиров имеют обыкновение путешествовать каждую ночь. К этому он присовокупил, что, по его мнению, он был единственным живым существом, которому довелось участвовать как пассажиру в одной из таких поездок. И мне кажется, он был прав, джентльмены: по крайней мере, я ни о ком другом никогда не слышал.

Воцарилась тишина, потом хозяин гостиницы, который с большим вниманием слушал рассказ, медленно проговорил:

— Хотел бы я знать, что возят в почтовых сумках эти призраки карет.

— Конечно, мертвые письма, — ответил торговый агент.

— Ах вот оно что! — воскликнул хозяин. — Мне это не приходило в голову.

Заметки сумасшедшего[45]

Да, сумасшедшего! Как поразило бы меня это слово несколько лет назад! Какой пробудило бы оно ужас, который, бывало, охватывал меня так, что кровь закипала в жилах, холодный пот крупными каплями покрывал кожу и от страха дрожали колени! А теперь оно мне нравится. Это прекрасное слово. Покажите мне монарха, чей нахмуренный лоб вызывает такой же страх, какой вызывает горящий взгляд сумасшедшего, монарха, чьи веревка и топор так же надежны, как когти безумца. Хо-хо! Великое дело — быть сумасшедшим! На тебя смотрят, как на дикого льва сквозь железную решетку, а ты скрежещешь зубами и воешь долгой тихой ночью под веселый звон тяжелой цепи, и катаешься, и корчишься на соломе, опьяненный этой славной музыкой! Да здравствует сумасшедший дом! О, это чудесное место!

Помню время, когда я боялся сойти с ума, когда, бывало, просыпался внезапно, и падал на колени, и молил избавить меня от проклятия, тяготевшего над моим родом, когда бежал от веселья и счастья, чтобы спрятаться в каком-нибудь уединенном месте и проводить томительные часы, наблюдая за развитием горячки, которая должна была пожрать мой мозг. Я знал, что безумие смешано с самой кровью моей и проникло до мозга костей, знал, что одно поколение сошло в могилу, не тронутое этой страшной болезнью, а я — первый, в ком она должна возродиться. Я знал, что так должно быть, так бывало всегда, и так всегда будет, и когда сидел в людной комнате, забившись в темный угол, и видел, как люди перешептываются, показывают на меня и посматривают в мою сторону, знал, что они говорят друг другу о человеке, обреченном на сумасшествие, и, крадучись, уходил и тосковал в одиночестве.

Так жил я годы, долгие-долгие годы. Здесь ночи тоже бывают иногда длинными, очень длинными, но они ничто по сравнению с теми беспокойными ночами и страшными снами, какие снились мне в те годы. Я холодею, вспоминая о них. Большие темные фигуры с хитрыми насмешливыми лицами прятались по всем углам комнаты, а по ночам склонялись над моей кроватью, толкая меня к безумию. Они нашептывали мне о том, что пол в старом доме, где умер мой дед, запятнан его кровью, пролитой им самим в припадке буйного помешательства. Я затыкал пальцами уши, но голоса визжали в моей голове: их визг звенел в комнате, вопил о моем деде. В поколении, предшествовавшем ему, безумие оставалось скрытым, но дед моего деда годы прожил с руками, прикованными к земле, дабы не мог он сам себя разорвать в клочья. Я знал, что они говорят правду, знал прекрасно: открыл это много лет назад, — хотя от меня пытались утаить истину. Ха-ха! Меня считали сумасшедшим, но я был слишком хитер для них.

Наконец, оно пришло, и я не понимал, как мог этого бояться. Теперь я свободно мог посещать людей, смеяться и шутить с лучшими из них. Я знал, что я сумасшедший, но они этого даже не подозревали. Как я восхищался самим собой, своими тонкими проделками, потешаясь над теми, кто, бывало, шушукался и косился на меня, когда я не был сумасшедшим, а только боялся, что когда-нибудь сойду с ума! А как весело я хохотал, когда оставался один и думал о том, как хорошо храню свою тайну и как быстро отшатнулись бы от меня добрые мои друзья, если бы узнали истину! Обедая с каким-нибудь славным веселым малым, я готов был кричать от восторга при мысли о том, как побледнел бы он и обратился в бегство, если бы узнал, что милый друг, сидевший подле него, натачивая сверкающий нож, сумасшедший, который имеет полную возможность — да, пожалуй, и не прочь — вонзить нож ему в сердце. О, это была веселая жизнь!

Я разбогател: мне достались большие деньги — и предался развлечениям, прелесть которых увеличивалась в тысячу раз благодаря моей тайне, столь искусно хранимой. Я унаследовал поместье. Правосудие — даже само правосудие с орлиным оком — было обмануто и в руки сумасшедшего отдало оспариваемое наследство. Где же была проницательность зорких и здравомыслящих людей? Где была сноровка юристов, ловко подмечавших малейший изъян? Хитрость сумасшедшего всех обманула.

У меня были деньги, тратил я их расточительно. Как ухаживали за мной! Как меня восхваляли! Как пресмыкались передо мной три гордых и властных брата! Какое внимание, какое уважение, какая преданная дружба. Да и старый седовласый отец — о, он боготворил меня! У старика была дочь, у молодых людей — сестра, и все пятеро были бедны. Я был богат, и, женившись на девушке, увидел торжествующую усмешку, осветившую лица ее неимущих родственников, когда они думали о своем прекрасно проведенном плане и доставшейся им награде. А ведь улыбаться-то должен был я. Улыбаться? Нет, хохотать, и рвать на себе волосы, и с радостными криками кататься по земле. Они и не подозревали, что выдали ее замуж за сумасшедшего.

Позвольте-ка… А если бы они знали, спасло бы это ее? На одной чаше весов — счастье сестры, на другой — золото ее мужа. Легчайшая пушинка, которая улетает от моего дуновения, — и славная цепь, которая теперь украшает мое тело!

Но в одном пункте я обманулся, несмотря на все мое лукавство. Не будь я сумасшедшим — хоть мы, сумасшедшие, и достаточно хитры, но иной раз становимся в тупик, — догадался бы, что девушка предпочла бы лежать холодной и недвижимой в мрачном свинцовом гробу, чем войти в мой богатый, сверкающий дом невестой, которой все завидуют. Я знал бы, что ее сердце принадлежит другому: юноше с темными глазами, чье имя — сам слышал — шептала она тревожно во сне, — знал бы, что она принесена мне в жертву, чтобы избавить от нищеты седого старика и высокомерных братьев.

Фигуры и лица стерлись теперь в моей памяти, но я знаю, что девушка была красива. Я это знаю, ибо в светлые лунные ночи, когда вдруг просыпаюсь и вокруг меня тишина, вижу: тихо и неподвижно стоит в углу этой палаты легкая и изможденная фигура с длинными черными волосами, струящимися вдоль спины и развеваемыми дуновением неземного ветра, а глаза ее пристально смотрят на меня и никогда не мигают и не смыкаются. Тише! Кровь стынет у меня в жилах, когда об этом пишу. Это она: лицо очень бледно, блестящие глаза остекленели, но я их хорошо знаю. Она всегда неподвижна, никогда не хмурится и не гримасничает, как те, другие, что иной раз наполняют мою палату, но для меня она страшнее даже, чем те призраки, которые меня искушали много лет назад, — она приходит прямо из могилы и подобна самой смерти.

В течение чуть ли не целого года я видел, как лицо ее становится все бледнее, как скатываются слезы по ее впалым щекам, но причина была мне неизвестна. Наконец, я ее узнал. Дольше нельзя было скрывать это от меня. Она меня не любила — я и не думал, что любит, — но вот что презирала мое богатство и ненавидела роскошь, в которой жила, я не ожидал. Не приходила мне в голову и мысль, что она любила другого. Странные чувства овладели мной, и мысли, внушенные мне какою-то тайной силой, терзали мой мозг. Ненависти к ней я не чувствовал, однако ненавидел юношу, о котором она все еще тосковала. Я жалел — да, жалел — ее, ибо холодные себялюбивые родственники обрекли ее на несчастную жизнь. Я знал: долго она не протянет, — но мысль, что она еще успеет дать жизнь какому-нибудь злополучному существу, обреченному передать безумие своим потомкам, заставила меня принять решение ее убить.

В течение многих недель я думал о яде, затем об утоплении и, наконец, о поджоге. Великолепное зрелище — величественный дом, объятый пламенем, и жена сумасшедшего, превращенная в золу. Подумайте, какая насмешка — большое вознаграждение и какой-нибудь здравомыслящий человек, болтающийся на виселице за поступок, не им совершенный! А всему причиной — хитрость сумасшедшего! Я часто обдумывал этот план, но в конце концов отказался от него. О, какое наслаждение день за днем править бритву, пробовать отточенное лезвие и представлять себе ту глубокую рану, какую можно нанести одним ударом этого тонкого сверкающего лезвия!

Наконец, старые призраки, которые так часто посещали меня прежде, стали нашептывать, что час настал, и вложили в мою руку открытую бритву. Я крепко ее зажал, потихоньку встал с постели и наклонился над спящей женой. Лицо ее было закрыто руками. Я мягко их отвел, и они беспомощно упали ей на грудь. Она плакала: слезы еще не высохли на щеках, — но лицо было спокойно и безмятежно, и когда я смотрел на нее, тихая улыбка осветила это бледное лицо. Осторожно я положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но это было во сне. Снова я склонился к ней. Она вскрикнула и проснулась.

Одно движение моей руки — и больше никогда она не издала бы ни крика, ни звука. Но я задрожал и отшатнулся. Ее глаза впились в мои. Не знаю, чем это объяснить, но они усмирили и испугали меня; я затрепетал от этого взгляда. Она встала с постели, все еще глядя на меня пристально, не отрываясь. Я дрожал; бритва была в моей руке, но я не мог пошевельнуться. Она направилась к двери. Дойдя до нее, она повернулась и отвела взгляд от моего лица. Чары были сняты. Одним прыжком я оказался около нее и схватил ее за руку. Она упала, испуская вопли.

Теперь я мог убить ее: она не сопротивлялась — но в доме поднялась тревога. Я услышал топот ног на лестнице, положил бритву на место, отпер дверь и громко позвал на помощь.

Вошедшие на крик подняли ее и положили на кровать. Несколько часов она лежала без сознания, а когда жизнь, зрение и речь вернулись к ней, оказалось, что она потеряла рассудок: бред ее был диким и исступленным.

Призвали докторов — великих людей, которые в удобных экипажах, на прекрасных лошадях и с нарядными слугами подъезжали к двери моего дома. Многие недели они провели у ее постели, собирались на консультацию и тихо и торжественно совещались в соседней комнате. Один из них, самый умный и знаменитый, отвел меня в сторону и, попросив приготовиться к худшему, сказал мне — мне, сумасшедшему! — что моя жена сошла с ума. Он стоял рядом со мной у открытого окна, смотрел мне в лицо, и его рука лежала на моей. Одно усилие — и я мог швырнуть его вниз, на мостовую: вот была бы потеха! — но это угрожало моей тайне и я дал ему уйти. Спустя несколько дней мне сказали, что я должен держать ее под надзором, должен приставить к ней сторожа. Это сказали мне! Я ушел в поля, где никто не мог меня услышать, и веселился так, что от хохота моего содрогался воздух.

На следующий день она умерла. Седой старик проводил ее до могилы, а гордые братья пролили по слезе над бездыханным телом той, на чьи страдания при жизни взирали с ледяным спокойствием. Все это питало тайную мою веселость, и когда мы ехали домой, я смеялся, прикрывшись белым носовым платком, пока слезы не навернулись мне на глаза.

И хоть я достиг цели: убил ее, — все же был в смятении и тревоге: чувствовал, что недалеко то время, когда мою тайну раскроют. Я не мог скрыть дикую радость, которая бурлила во мне и заставляла, когда оставался дома один, вскакивать, хлопать в ладоши, плясать, кружиться и громко реветь. Когда я выходил из дому и видел суетливую толпу, заполонившую улицы, или шел в театр, слушал музыку и смотрел на танцующих людей, меня охватывал такой восторг, что я готов был броситься к ним, растерзать в клочья и выть в упоении, но я сдерживал себя: только скрежетал зубами, топал ногами, вонзал острые ногти в ладони — и никто не догадывался, что я сумасшедший.

Помню — и это одно из последних моих воспоминаний, ибо теперь реальное я смешиваю со своими грезами, и столько у меня здесь дел, и так меня всегда торопят, что нет времени отделить одно от другого и разобраться в каком-то странном хаосе действительности и грез, — как выдал я, наконец, тайну. Ха-ха! Чудится мне — я и сейчас вижу их испуганные взгляды, помню, как легко отталкивал их и сжатыми кулаками бил по бледным лицам, а потом умчался как вихрь и оставил их, кричащих и воющих, далеко позади. Сила гиганта рождается во мне, когда я об этом думаю. Вот видите, как гнется под яростным моим напором этот железный прут. Я мог бы сломать его, как ветку, но здесь такие длинные галереи и так много дверей, что вряд ли нашел бы здесь дорогу, а если бы даже нашел, то, знаю, внизу есть железные ворота, и эти ворота они всегда держат на запоре. Они знают, какой хитрый я сумасшедший, и гордятся, что могут меня выставить напоказ.

Позвольте-ка… да, меня не было дома. Вернулся я поздно вечером и узнал, что меня ждет высокомернейший из трех ее высокомерных братьев — по неотложному делу. Я прекрасно помню, что ненавидел его так, как только может ненавидеть сумасшедший. Много раз у меня руки чесались, готовые его растерзать. Когда мне сказали, что он здесь, я быстро взбежал по лестнице, отослал слуг: он хотел говорить со мной наедине. Час был поздний, и мы остались впервые вдвоем.

Сначала я старался на него не смотреть, ибо знал то, о чем он не подозревал, и гордился этим знанием; знал, что огонь безумия горит в моих глазах. Несколько минут мы сидели молча. Наконец он заговорил. Мои недавние легкомысленные похождения и странные слова, брошенные мною сейчас же после смерти его сестры, были оскорблением ее памяти. Сопоставляя многие обстоятельства, которые сначала ускользнули от его внимания, он предположил, что я дурно с нею обращался. Он желал знать, вправе ли заключить, что я хотел очернить ее память и оказать неуважение всей семье. Мундир, который он носит, обязывает его потребовать у меня объяснений.

Этот человек служил в армии и за свой чин заплатил моими деньгами и несчастьем своей сестры! Это он руководил заговором, составленным с целью поймать меня в ловушку и завладеть моим состоянием. Это он — больше, чем кто бы то ни было, — принуждал свою сестру выйти за меня замуж, зная прекрасно, что ее сердце отдано какому-то писклявому юноше. Мундир его обязывает! Не мундир, а ливрея его позора! Я не удержался и посмотрел на него, но не сказал ни слова. Когда он встретил мой взгляд, лицо его изменилось. Он был смелым человеком, но румянец сбежал с его лица и он отодвинул свой стул. Я ближе придвинулся к нему и, засмеявшись: мне было очень весело, — заметил, что он вздрогнул. Я почувствовал, как мною овладевает безумие: он боялся меня, — и сказал:

— Вы очень любили свою сестру, когда она была жива, очень любили.

Он растерянно огляделся: я видел, как его рука вцепилась в спинку стула, — но ничего не сказал.

— Вы негодяй! — тогда воскликнул я. — Я вас разгадал, раскрыл ваш дьявольский заговор, составленный против меня: знаю, что ее сердце прежде, чем вы принудили ее выйти за меня, принадлежало другому, я это знаю, знаю!

Он вдруг вскочил, замахнулся на меня стулом и потребовал отойти… ибо с каждой фразой я упорно приближался к нему.

Я не говорил, а кричал, чувствуя, что буйные страсти клокочут у меня в крови, а старые призраки шепчутся и соблазняют меня растерзать его в клочья.

— Проклятый! — крикнул я, вскакивая и бросаясь на него. — Я ее убил! Я — сумасшедший! Смерть тебе! Крови! Крови! Я жажду твоей крови.

Одним ударом я отбросил стул, который он в ужасе швырнул в меня, и мы сцепились, с тяжелым грохотом покатившись по полу.

Это была славная борьба, ибо он, рослый и сильный, дрался, спасая свою жизнь, а я, сильный своим безумием, жаждал покончить с ним. Я знал, что никакая сила не может сравняться с моей, и был прав: прав, хотя и безумен! Его сопротивление ослабевало. Я придавил ему грудь коленом и крепко сжал обеими руками его мускулистую шею. Лицо у него побагровело, глаза выскакивали из орбит, и, высунув язык, он словно издевался надо мной. Я крепче сдавил ему горло.

Вдруг дверь с шумом распахнулась и ворвалась толпа с криками, чтобы задержали сумасшедшего.

Моя тайна была открыта, и все мои усилия были направлены теперь к тому, чтобы отстоять свободу. Я вскочил раньше, чем кто-либо успел меня схватить, бросился в толпу нападающих и сильной рукой расчистил себе дорогу, словно у меня был топор, и я рубил им направо и налево. Добравшись до двери, я перепрыгнул через перила и уже через секунду был на улице.

Я мчался во весь дух, и никто не смел меня остановить, а услышав топот ног за спиной, ускорил бег. Шум погони был слышен слабее и слабее и наконец замер вдали, а я все еще несся вперед, через болота и ручьи, прыгал через изгороди и стены с диким воплем, который был подхвачен странными существами, обступившими меня со всех сторон, и громко разнесся, пронзая воздух. Демоны несли меня на руках и мчались вместе с ветром, сметая холмы и изгороди, кружили с такой быстротой, что у меня в голове помутилось, и, наконец, швырнули на землю. Очнувшись, я увидел, что нахожусь здесь, в этой серой палате, куда редко проникает солнечный свет, куда лунные лучи просачиваются для того только, чтобы осветить темные тени вокруг меня и эту безмолвную фигуру в углу. Бодрствуя, я слышу иногда странные вопли и крики, оглашавшие этот большой дом. Что это за крики, я не знаю, но испускает их не эта бледная фигура: она их вообще не слышит, — ибо, как только спускаются сумерки и до первых проблесков рассвета, стоит недвижимо, всегда на одном и том же месте, прислушиваясь к музыкальному звону моей железной цепи и следя за моими прыжками на соломенной подстилке.

В конце рукописи была сделана другим почерком приписка:

«Несчастный, чей бред записан здесь, являет собой печальный пример, свидетельствующий о пагубных результатах ложно направленной — с юношеских лет — энергии и длительных излишеств, последствия которых уже нельзя было предотвратить. Бессмысленный разгул, распутство и кутежи в дни молодости вызвали горячку и бред. Результатом последнего была странная иллюзия, основанная на хорошо известной медицинской теории, энергически защищаемой одними и столь же энергически опровергаемой другими, иллюзия, будто наследственное безумие — удел его рода. Это привело к меланхолии, которая со временем развилась в душевное расстройство и закончилась буйным помешательством. Есть основания предполагать, что события, им изложенные, хотя искажены его расстроенным воображением, однако не являются измышлением. Тем, кто знал пороки его молодости, остается лишь удивляться, что страсти, не обуздываемые рассудком, не привели его к совершению еще более страшных деяний».

Как подземные духи похитили пономаря[46]

В одном старом монастырском городе, здесь, в наших краях, много-много лет назад — так много, что эта история должна быть правдивой, ибо наши прадеды верили ей слепо, — занимал место пономаря и могильщика на кладбище некто Габриел Граб. Если человек — могильщик и постоянно окружен эмблемами смерти, из этого отнюдь не следует, что он должен быть угрюмым и меланхолическим: наши могильщики — самые веселые люди в мире. Однажды я имел честь подружиться с факельщиком, который в свободное от службы время был самым забавным и шутливым молодцом из всех, кто когда-либо распевал залихватские песни, забывая все на свете, или осушал стакан доброго крепкого вина одним духом. Но, несмотря на эти примеры, доказывающие обратное, Габриел Граб был сварливым, непокладистым, хмурым, мрачным и замкнутым, ни с кем не общался, кроме самого себя и старой плетеной фляжки, помещавшейся в большом глубоком кармане его жилета, и бросал на каждое попадавшееся ему веселое лицо такой злобный и сердитый взгляд, что трудно было при встрече с ним не почувствовать себя скверно.

Как-то в рождественский сочельник, незадолго до сумерек, Габриел Граб вскинул на плечо лопату, зажег фонарь и пошел по направлению к старому кладбищу, ибо ему нужно было докончить к утру могилу, и, находясь в подавленном состоянии духа, подумал, что, быть может, развеселится, если тотчас же возьмется за работу. Проходя по старой улице, он видел через старинные оконца яркий огонь, пылавший в каминах, и слышал громкий смех и радостные возгласы тех, что собрались возле них; заметил суетливые приготовления к завтрашнему пиршеству и почуял немало аппетитных запахов, которые вырывались с облаком пара из кухонных окон. Все это было — желчь и полынь для сердца Габриела Граба, а когда дети стайками вылетали из домов, перебегали через дорогу и, не успев постучать в дверь противоположного дома, встречались с полудюжиной таких же кудрявых маленьких шалунов, толпившихся вокруг них, когда они взбирались по лестнице, чтобы провести вечер в рождественских играх, он злобно усмехался и крепче сжимал рукоятку своей лопаты, размышляя о кори, скарлатине, молочнице, коклюше и многих других источниках утешения.

В таком приятном расположении духа Габриел продолжал путь, отвечая отрывистым ворчанием на добродушные приветствия соседей, изредка попадавшихся ему навстречу, пока не свернул в темный переулок, который вел к кладбищу. А Габриел мечтал о том, чтобы добраться до темного переулка, потому что этот переулок в общем был славным, мрачным, унылым местом, куда горожане не очень-то любили заглядывать, разве что средь бела дня и при солнечном свете, поэтому был не на шутку возмущен, услышав, как юный пострел распевает какую-то праздничную песню о веселом Рождестве в этом самом святилище, которое называлось Гробовым переулком еще в дни старого аббатства и со времен монахов с бритыми макушками. По мере того как подвигался дальше и голос звучал ближе, Габриел убеждался, что этот голос принадлежит мальчугану, который спешил присоединиться к одной из стаек на старой улице, и для того, чтобы составить самому себе компанию, а также приготовиться к празднеству, распевал во всю силу своих легких. Габриел подождал, пока мальчик поравняется с ним, затем загнал его в угол и раз пять-шесть стукнул фонарем по голове, чтобы научить понижать голос. Когда мальчик убежал, держась рукой за голову и распевая совсем другую песню, Габриел Граб засмеялся от всей души, дошел до кладбища и запер за собой ворота.

Поставив фонарь на землю и сняв куртку, он спрыгнул в недоконченную могилу и работал с большим рвением около часа, но земля промерзла, и не очень-то легким делом было разбивать ее и выгребать из ямы. И хотя светил месяц, но, будучи совсем молодым, проливал мало света на могилу, которая находилась в тени церкви. Во всякое другое время эти препятствия привели бы Габриела Граба в очень мрачное и горестное расположение духа, но, положив конец пению маленького мальчика, он был так доволен, что почти не обращал внимания на ничтожные результаты, и, покончив на эту ночь со своей работой, заглянул в могилу с жестоким удовлетворением и чуть слышно затянул, собирая свои вещи:

Славные дома, славные дома,

Сырая земля да полная тьма.

Камень в изголовье, камень в ногах:

Жирное блюдо под ними в червях.

Сорная трава да глина кругом,

В освещенной земле прекрасный дом!

Присев на плоскую могильную плиту, которая была его излюбленным местом отдохновения, Габриел Граб достал плетеную фляжку и засмеялся:

— Гроб на Рождество! Подарок к празднику. Хо-хо-хо!

— Хо-хо-хо! — повторил чей-то голос за его спиной.

Габриел замер от испуга в тот самый момент, когда подносил к губам плетеную фляжку, и оглянулся. Самая древняя могила была не более тиха и безмолвна, чем кладбище при бледном лунном свете. Холодный иней блестел на могильных плитах и сверкал, как драгоценные камни, на резьбе старой церкви. Снег, твердый и хрустящий, лежал на земле и расстилал по земляным холмикам, теснившимся друг к другу, такой белый и гладкий покров, что казалось, будто здесь лежат трупы, окутанные только своими саванами. Ни один шорох не врывался в глубокую тишину этой торжественной картины. Сами звуки словно замерзли — так все было холодно и неподвижно.

— Это было эхо, — сказал себе Габриел Граб и опять поднес бутылку к губам.

— Это было не эхо, — послышался низкий голос.

Габриел вскочил и замер, словно пригвожденный к месту, от ужаса и изумления: его взгляд остановился на существе, при виде которого кровь застыла у него в жилах.

На вертикально стоявшем надгробном камне неподалеку сидело какое-то странное, сверхъестественное существо, явно — это Габриел почувствовал сразу — не принадлежавшее к этому миру. Его длинные ноги — он мог бы достать ими до земли — были подогнуты и нелепо скрещены; жилистые руки обнажены, а кисти рук покоились на коленях. Короткое круглое туловище было обтянуто узкой курткой, украшенной небольшими разрезами, за спиной болтался короткий плащ, воротник имел какие-то причудливые зубцы, заменявшие подземному духу брыжи или галстук, а башмаки заканчивались длинными загнутыми носками. Голову существа прикрывала широкополая шляпа в форме конуса, украшенная одним пером, почему-то сверкавшая инеем. И вид у него был такой, словно он сидел на этом самом надгробном камне, не меняя позы, столетия два-три. Не двигаясь с места, высунув, словно в насмешку, язык, оно и делало Габриелу Грабу такие гримасы, на какие способен только подземный дух.

— Это было не эхо, — сказал подземный дух.

Габриел Граб оцепенел и ничего не мог ответить.

— Что ты тут делаешь в рождественский сочельник? — сурово спросил подземный дух.

— Я пришел рыть могилу, сэр, — заикаясь, пробормотал Габриел Граб.

— Кто бродит среди могил по кладбищу в такую ночь? — крикнул подземный дух.

— Габриел Граб! Габриел Граб! — взвизгнул дикий хор голосов, которые, казалось, заполнили кладбище.

Габриел испуганно оглянулся — ничего не было видно.

— Что у тебя в этой бутылке? — спросил подземный дух.

— Джин, сэр, — ответил пономарь, задрожав еще сильнее, ибо он купил его у контрабандистов, и ему пришло в голову, не служит ли это существо в акцизном департаменте подземных духов.

— Кто пьет джин в одиночестве на кладбище в такую ночь? — спросил подземный дух.

— Габриел Граб! Габриел Граб! — снова раздались дикие голоса.

Подземный дух злобно скосил глаза на устрашенного пономаря, а затем, повысив голос, воскликнул:

— И кто, стало быть, является нашей законной добычей?

На этот вопрос невидимый хор ответил нараспев, словно певчие под мощный аккомпанемент органа в старой церкви. Эти звуки, казалось, донеслись до слуха пономаря вместе с диким порывом ветра и замерли, когда он унесся вдаль; но смысл ответа был все тот же:

— Габриел Граб, Габриел Граб!

Подземный дух растянул рот еще шире и сказал:

— Ну-с, Габриел, что ты на это скажешь?

Пономарь ловил воздух ртом.

— Что ты об этом думаешь, Габриел? — спросил подземный дух, задрав ноги в стороны и уставившись на загнутые кверху носки с таким удовольствием, словно созерцал самую модную пару сапог, купленную на Бонд-стрит.

— Это… это… очень любопытно, сэр, — ответил пономарь, полумертвый от страха. — Очень любопытно и очень мило, но, пожалуй, я пойду и закончу свою работу, сэр, с вашего позволения.

— Работу? — повторил подземный дух. — Какую работу?

— Могилу, сэр, рытье могилы, — пробормотал пономарь.

— О, могилу, да! — сказал подземный дух. — Кто роет могилы в такое время, когда все другие люди веселятся и радуются?

Снова раздались таинственные голоса:

— Габриел Граб! Габриел Граб!

— Боюсь, что мои друзья требуют тебя, Габриел, — сказал подземный дух, облизывая щеку языком — замечательным таким языком.

— Не прогневайтесь, сэр, — заметил пораженный ужасом пономарь, — я не думаю, чтобы это могло быть так, сэр: они меня не знают, сэр. Не думаю, чтобы эти джентльмены когда-нибудь видели меня, сэр!

— Нет, видели, — возразил подземный дух. — Мы знаем человека с хмурым лицом и мрачной миной, который шел сегодня вечером по улице, бросая злобные взгляды на детей и крепко сжимая свою могильную лопату. Мы знаем человека с завистливым и недобрым сердцем, который ударил мальчика за то, что тот мог веселиться, а он — Габриел — не мог. Мы его знаем, мы его знаем!

Тут подземный дух разразился громким пронзительным смехом, который эхо повторило в двадцать раз громче, и, вскинув ноги вверх, стал на голову — или, вернее, на самый кончик своей конусообразной шляпы — на узком крае надгробного камня, откуда с удивительным проворством кувырнулся прямо к ногам пономаря, где и уселся в той позе, в какой обычно сидят портные на своих столах.

— Боюсь… боюсь, что я должен вас покинуть, сэр, — сказал пономарь, делая попытку пошевельнуться.

— Покинуть нас! — воскликнул подземный дух. — Габриел Граб хочет нас покинуть. Хо-хо-хо!

Когда подземный дух захохотал, пономарь на одну секунду увидел ослепительный свет в окнах церкви, словно все здание было иллюминовано. Свет угас, орган заиграл веселую мелодию, и целые толпы подземных духов, точная копия первого, высыпали на кладбище и начали прыгать через надгробные камни, ни на секунду не останавливаясь, чтобы передохнуть, и перескакивали один за другим через самые высокие памятники с поразительной ловкостью. Первый подземный дух был самым изумительным прыгуном, и никто другой не мог с ним состязаться. Несмотря на крайний испуг, пономарь невольно заметил, что, в то время как остальные довольствовались прыжками через надгробные камни обычных размеров, первый перепрыгивал через семейные склепы с их железной оградой с такой легкостью, словно это были уличные тумбы.

Игра была в самом разгаре; орган играл быстрее и быстрее, и все быстрее прыгали духи, свертываясь спиралью, кувыркаясь на земле и перелетая, как футбольные мячи, через надгробные камни. Голова у пономаря кружилась от одного вида этих быстрых движений, и ноги подкашивались, когда призраки пролетали перед его глазами, как вдруг король духов, бросившись к нему, схватил его за шиворот и вместе с ним провалился сквозь землю.

Когда Габриел Граб перевел дыхание, на секунду прервавшееся от стремительного спуска, он убедился, что находится, по-видимому, в большой пещере, наполненной толпами подземных духов, уродливых и мрачных. Посреди пещеры на возвышении восседал его кладбищенский приятель, а возле него стоял сам Габриел Граб, не в силах пошевельнуться.

— Холодная ночь, — сказал король подземных духов, — очень холодная! Принесите стаканчик чего-нибудь согревающего.

Услышав такой приказ, с полдюжины вечно улыбающихся подземных духов, коих Габриел Граб счел по этому признаку придворными, мгновенно скрылись и быстро вернулись с кубком жидкого огня, который подали королю.

— Так! — воскликнул подземный дух, у которого щеки и глотка стали прозрачными, когда он глотал пламя. — Вот это действительно хоть кого согреет. Подайте такой же кубок мистеру Грабу.

Тщетно уверял злополучный пономарь, что он не имеет обыкновения пить на ночь горячее; один из духов держал его, а другой вливал ему в глотку пылающую жидкость; все собрание визгливо смеялось, когда, проглотив огненный напиток, он кашлял, задыхался и вытирал слезы, хлынувшие из глаз.

— А теперь, — сказал король, шутливо ткнув в глаз пономарю острием своей конусообразной шляпы и причинив этим мучительную боль, — покажите человеку уныния и скорби несколько картин из нашей собственной великой сокровищницы.

Когда подземный дух произнес эти слова, густое облако, заслонявшее дальний конец пещеры, постепенно рассеялось, и появилась, как будто на большом расстоянии, маленькая и скудно меблированная, но уютная и чистая комнатка. Группа ребятишек собралась возле яркого огня, цепляясь за платье матери и прыгая вокруг ее стула. Мать изредка вставала и отодвигала занавеску на окне, словно поджидала кого-то. Скромный обед был уже подан на стол, и кресло придвинуто к камину. Раздался стук в дверь; мать открыла, а дети столпились вокруг и радостно захлопали в ладоши, когда вошел их отец, промокший, уставший, и принялся отряхивать снег с одежды. Дети, вертевшиеся вокруг него, схватили пальто, шляпу, палку и перчатки и мигом унесли из комнаты. Потом, когда он сел обедать возле очага, дети взобрались к нему на колени, мать села рядом, и казалось, здесь все были счастливы и довольны.

И вдруг почти незаметно все изменилось. Сцена превратилась в маленькую спальню, где умирал самый младший и самый красивый ребенок: розы увяли на его щеках, и свет угас в его глазах. И в тот момент, когда пономарь смотрел на него с таким интересом, какого никогда еще не испытывал и не ведал, мальчик умер. Его юные братья и сестры столпились вокруг кроватки и схватили за крохотную ручку, но тут же отшатнулись, прикоснувшись к ней: такая она оказалась холодная и тяжелая, и с ужасом посмотрели на детское личико, ибо хоть оно и было спокойным и безмятежным, и прекрасный ребенок казался мирно и тихо спящим, они поняли, что он умер, и знали, что он стал ангелом и теперь взирал на них и благословлял их с ясных и счастливых небес.

Опять легкое облако пронеслось перед картиной, и опять она изменилась. Теперь отец и мать стали старыми и беспомощными, а число их близких уменьшилось больше чем наполовину, но спокойствие и безмятежность отражались на всех лицах и сияли в глазах, когда все собрались возле очага и стали рассказывать или слушать старые истории о минувших днях. Тихо и мирно отец сошел в могилу, а вскоре за ним последовала в обитель покоя та, которая делила с ним заботы и невзгоды. Те немногие, что пережили их, преклонили колени возле их могилы и оросили слезами зеленый дерн, ее покрывавший, потом встали и отошли печально и скорбно, но без горьких воплей и отчаянных жалоб, ибо знали, что когда-нибудь встретятся снова. Затем они вернулись к своей будничной жизни, и опять воцарились среди них спокойствие и безмятежность. Облако окутало картину и скрыло ее от пономаря.

— Что ты думаешь об этом? — спросил подземный дух, повертывая широкое лицо к Габриелу Грабу.

Габриел пробормотал, что это очень мило, но вид у него был пристыженный, когда подземный дух устремил на него огненный взгляд.

— Ты — жалкий человек! — сказал подземный дух тоном глубокого презрения. — Ты…

Он, по-видимому, предполагал еще что-то добавить, но негодование заставило его оборвать фразу, поэтому он поднял гибкую ногу и, помахав ею над своей головой, чтобы хорошенько прицелиться, дал Габриелу Грабу здоровый пинок. Вслед за этим все приближенные духи столпились вокруг злополучного пономаря и начали немилосердно его лягать, следуя установленному и неизменному обычаю всех придворных на земле, которые лягают того, кого лягает король, и обнимают того, кого обнимает король.

— Покажите ему еще! — сказал король подземных духов.

При этих словах облако рассеялось и открылся яркий красивый пейзаж — тот самый, какой можно видеть и по сей день на расстоянии полумили от старого монастырского города. Солнце сияло на чистом синем небе, вода искрилась в его лучах, и деревья казались зеленее и цветы пестрее благодаря его благотворному влиянию. Вода струилась с приятным журчанием, деревья шелестели под легким ветром, шуршавшим в листве, птицы пели на ветках, и жаворонок в вышине распевал гимн утру. Да, было утро, яркое, благоухающее летнее утро. В самом крохотном листочке, в самой маленькой былинке трепетала жизнь. Муравей полз на дневную работу, бабочка порхала и грелась в теплых лучах солнца, мириады насекомых расправляли прозрачные крылья и упивались своей короткой, но счастливой жизнью. Человек шел, очарованный этой сценой, и все вокруг было ослепительно и прекрасно.

— Ты — жалкий человек! — повторил король подземных духов еще презрительнее, чем раньше, и опять помахал ногой, и опять она опустилась на плечи пономаря, и опять приближенные духи повторили действия повелителя.

Много раз облако надвигалось и рассеивалось, многому оно научило Габриела Граба, а он — хоть плечи его и болели от частых пинков, наносимых духами, — смотрел с неослабевающим интересом. Он видел, что люди, которые работали упорно и зарабатывали свой скудный хлеб тяжким трудом, были беззаботны и счастливы и что для самых невежественных кроткий лик природы был неизменным источником веселья и радости. Он видел, что те, кого бережно лелеяли и с нежностью воспитывали, беззаботно переносили лишения и побеждали страдание, которое раздавило бы многих людей более грубого склада, ибо первые хранили в своей груди источник веселья, довольства и мира. Он видел, что женщины — эти самые нежные и самые хрупкие Божьи создания — чаще всего одерживали победу над горем, невзгодами и отчаянием, ибо они хранят в своем сердце неиссякаемый источник любви и преданности. И самое главное он видел: люди, подобные ему самому — злобствующие против веселых, радующихся людей, — отвратительные плевелы на прекрасной земле, а взвесив все добро в мире и все зло, он пришел к заключению, что, в конце концов, это вполне пристойный и благоустроенный мир. Как только он вывел такое заключение, облако, спустившееся на последнюю картину, словно окутало его сознание и убаюкало его. Один за другим подземные духи скрывались из виду, и когда последний исчез, он погрузился в сон.

Уже совсем рассвело, когда Габриел Граб проснулся и увидел, что лежит, вытянувшись во весь рост, на плоской могильной плите. Пустая плетеная фляжка лежала возле него, а его куртка, лопата и фонарь, совсем побелевшие от ночного инея, валялись на земле. Камень, где он увидел сидящего духа, торчал перед ним, и могила, которую он рыл прошлой ночью, находилась неподалеку. Сначала он усомнился в реальности своих приключений, но, когда попытался подняться, острая боль в плечах убедила его в том, что пинки подземных духов были весьма реальными. Он снова поколебался, не найдя отпечатков ног на снегу, где духи прыгали через надгробные камни, но быстро объяснил себе это обстоятельство, вспомнив, что они, будучи духами, не оставляют никаких видимых следов. Затем Габриел Граб кое-как поднялся, чувствуя боль в спине, и, смахнув иней с куртки, надел ее и направился в город, но поскольку стал он другим человеком, вернуться туда, где его раскаяние воспримут с издевкой и в исправление не поверят, было невыносимо. Нескольких секунд поколебавшись, он побрел куда глаза глядят, чтобы зарабатывать себе на хлеб в других краях.

Фонарь, лопата и плетеная фляжка были найдены в тот день на кладбище. Сначала строили много догадок о судьбе пономаря, но вскоре было решено, что его утащили подземные духи. Не было недостатка и в надежных свидетелях, которые ясно видели, как он летел по воздуху верхом на гнедом коне, кривом на один глаз, с львиным крупом и медвежьим хвостом. В конце концов всему этому слепо поверили, и новый пономарь показывал любопытным за ничтожную мзду порядочный кусок церковного флюгера, который был случайно сбит копытом вышеупомянутого коня во время его воздушного полета и подобран на кладбище года два спустя.

К несчастью, этим рассказам несколько повредило неожиданное возвращение — лет через десять — самого Габриела Граба, одетого в лохмотья благодушного старика, страдавшего ревматизмом. Он рассказал свою повесть священнику, а также мэру, и со временем к ней начали относиться как к историческому факту, которым она остается и по сей день. Сторонники истории с флюгером, обманутые однажды в своем доверии, не так-то легко соглашались чему-нибудь поверить, поэтому они постарались напустить на себя глубокомысленный вид, пожимали плечами, постукивали себя по лбу и толковали о том, что Габриел Граб выпил весь джин и потом заснул на могильной плите. Все, что он якобы видел в пещере подземного духа, они тщились объяснить тем, что он посмотрел мир и поумнел, но это мнение, которое никогда не пользовалось большой популярностью, со временем было отвергнуто. Как бы то ни было, но ввиду того, что Габриел Граб страдал ревматизмом до конца жизни, в этой истории есть по крайней мере, за неимением ничего лучшего, одно нравоучение, а именно: если человек злобствует и пьет в полном одиночестве на святках, то может быть уверен, что ему от этого не поздоровится, хотя бы он и не увидел никаких духов, даже таких, каких видел Габриел Граб в подземной пещере.

Барон из Грогзвига[47]

Барон фон Кельдветаут из Грогзвига в Германии был таким отменным молодым бароном, что лучше и не найти. Мне незачем говорить, что он жил в замке, ибо это само собой разумеется; незачем мне также говорить, что он жил в старом замке, ибо какой немецкий барон жил когда-нибудь в новом? Много было странных обстоятельств, связанных с этим почтенным строением, а среди них отнюдь не менее поразительными и таинственными были следующие: ветер, когда дул, ревел в дымоходах и даже завывал среди деревьев в соседнем лесу, а луна, когда светила, проникала в маленькие отверстия в стене и ярко освещала некоторые уголки в больших залах и галереях, оставляя, однако, другие в мрачной тени. Кажется, один из предков барона, испытывая нужду в деньгах, воткнул кинжал в джентльмена, который, заблудившись, заехал однажды ночью осведомиться о дороге, и этому приписывалось происхождение сих чудесных явлений. Однако же я сомневаюсь, могло ли это быть, ибо предок барона, который был человеком любезным, впоследствии очень сожалел о своем опрометчивом поступке и, силой завладев немалым количеством камня и строевого леса, принадлежавшими более слабому барону, построил в виде искупления часовню и таким образом получил от небес расписку на всю сумму сполна.

Кстати, о предке барона. Я вспоминаю о великих правах барона на уважение к его родословной. Право же, я не смею сказать, сколько предков было у барона, но знаю, что их было у него куда больше, чем у всякого другого человека тех времен, и могу только пожелать, чтобы он жил в наши более поздние времена, когда бы их было еще больше. Тяжело приходилось великим людям прошлых веков — тяжело потому, что они рано явились на свет, ибо неразумно предполагать, что человеку, родившемуся триста-четыреста лет назад, предшествовало столько же родичей, сколько тому, кто родился сейчас. У последнего человека, кто бы он там ни был, он может оказаться башмачником или каким-нибудь другим жалким простолюдином, будет более длинная родословная, чем у самого знатного дворянина наших дней, и я утверждаю, что это несправедливо.

Но вернемся к барону фон Кельдветауту из Грогзвига. Это был красивый смуглый молодец с темными волосами и длинными усами, который выезжал на охоту в костюме из ярко-зеленой линкольнской ткани, в рыжих сапогах и с охотничьим рогом, повешенным через плечо, как у кондуктора почтовой кареты. Когда он трубил в этот рог, немедленно являлись двадцать четыре других джентльмена, рангом пониже, в костюмах из ярко-зеленой линкольнской ткани погрубее и в рыжих сапогах с подошвами потолще, и мчались галопом, с пиками в руках, похожими на лакированные колья изгороди, чтобы травить кабанов или схватиться один на один с медведем (в этом случае барон сначала убивал зверя, а затем мазал медвежьим жиром свои усы).

Весело жил барон из Грогзвига, и еще веселее — приближенные барона, которые каждый вечер пили рейнское вино, пока не падали под стол, а тогда они ставили бутылки на пол и требовали трубку. Не бывало еще на свете таких славных, буйных, лихих, разгульных ребят, как развеселая ватага из Грогзвига.

Но забавы за столом и забавы под столом требуют некоторого разнообразия, в особенности когда все те же двадцать пять человек садятся все за тот же стол, чтобы толковать все о том же и рассказывать все те же истории. Барон заскучал и нуждался в развлечении. Он начал ссориться со своими джентльменами и ежедневно после обеда лягался, стараясь сбить с ног двоих или троих.

Сначала это показалось приятной переменой, но примерно через неделю приелось, барон совсем расклеился и в отчаянии придумывал какое-нибудь новое увеселение.

Однажды вечером после охоты, на которой он превзошел Нимрода[48] и убил и с торжеством привез домой «еще одного славного медведя», барон фон Кельдветаут мрачно сидел во главе стола, с недовольным видом созерцая закопченный потолок зала. Он осушал один за другим большие кубки вина, но чем больше пил, тем сильнее хмурился. Джентльмены, удостоенные опасной чести сидеть по обе стороны от него, подражали ему на диво, осушая кубки и хмуро взирая друг на друга.

— Я это сделаю! — внезапно крикнул барон, хлопнув по столу правой рукой, а левой закручивая ус. — Пейте за здоровье госпожи Грогзвига!

У двадцати четырех ярко-зеленых молодцов побледнели лица, но двадцать четыре носа не изменили окраски.

— Я говорю — за здоровье госпожи Грогзвига! — повторил барон, окидывая взором сотрапезников.

— За здоровье госпожи Грогзвига! — гаркнули ярко-зеленые, и в двадцать четыре глотки влилось двадцать четыре английских пинты такого превосходного старого рейнвейна, что они причмокнули сорока восемью губами и вдобавок подмигнули.

— За прекрасную дочь барона фон Свилленхаузена! — воскликнул Кельдветаут, снизойдя до объяснения. — Завтра еще до захода солнца мы будем просить ее отца отдать нам ее в жены. Если на наше сватовство он ответит отказом, мы отрежем ему нос!

Присутствующие ответили гулом. Каждый с устрашающей выразительностью прикоснулся сначала к рукоятке меча, а затем к кончику носа.

Сколь приятно видеть дочернюю преданность! Если бы дочь барона фон Свилленхаузена сослалась на то, что сердце ее занято другим, или упала к ногам отца и посолила их слезами, или просто лишилась чувств, или угостила старого джентльмена безумными воплями, сто шансов против одного, что замок Свилленхаузен вылетел бы в трубу, или, вернее, барон вылетел бы из окна, а замок был бы разрушен. Однако девица сохранила спокойствие, когда ранним утром посланец привез весть о сватовстве фон Кельдветаута, и скромно удалилась в свою комнату, из окна которой увидела прибытие жениха и его свиты. Удостоверившись в том, что ее нареченный — всадник с длинными усами, она поспешила предстать пред своим отцом и выразила готовность пожертвовать собой, дабы обеспечить ему покой. Почтенный барон заключил свое детище в объятия и смахнул слезинку радости.

В тот день было торжественное пиршество в замке. Двадцать четыре ярко-зеленых молодца фон Кельдветаута обменялись клятвами в вечной дружбе с двенадцатью ярко-зелеными фон Свилленхаузена и обещали старому барону пить его вино, «пока все не посинеет», разумея, должно быть, под этим, что их физиономии приобретут такую же окраску, как и носы. Все хлопали друг друга по спине, когда пришло время расстаться, и барон фон Кельдветаут со своими приближенными весело отправился домой.

В течение шести скучнейших недель у медведей и кабанов были каникулы. Дома Кельдветаута и Свилленхаузена соединились; копья ржавели, а охотничий рог барона охрип от безделья.

Это были счастливые времена для двадцати четырех, но — увы! — дни славы и благоденствия уже натянули сапоги и удалялись быстрыми шагами.

— Дорогой мой! — сказала баронесса.

— Любовь моя! — сказал барон.

— Эти грубые крикливые люди…

— Какие, сударыня? — встрепенувшись, спросил барон.

Из окна, у которого они стояли, баронесса указала вниз, во двор, где ничего не ведавшие ярко-зеленые распивали солидных размеров прощальный кубок, прежде чем выехать на охоту и затравить одного-двух кабанов.

— Это моя охотничья свита, сударыня, — сказал барон.

— Распустите ее, мой милый, — прошептала баронесса.

— Распустить ее? — в изумлении вскричал барон.

— Чтобы доставить мне удовольствие, мой милый, — пояснила баронесса.

— Удовольствие черту, сударыня! — ответил барон.

Тут баронесса испустила громкий вопль и упала в обморок к ногам барона.

Что было делать барону? Он кликнул служанку этой леди и заревел, чтобы позвали лекаря, а затем, выбежав во двор, лягнул двух ярко-зеленых, которые были к этому особенно привычны, и, прокляв всех остальных, предложил им убраться к… неважно куда. Я не знаю этого слова по-немецки, иначе выразился бы деликатно на этом языке.

Не мне говорить, какими путями и способами ухитряются иные жены забрать в руки иных мужей, хотя, быть может, у меня и есть свое мнение об этом предмете, и, может быть, ни одному члену парламента не следовало бы жениться, ибо из каждых четырех женатых членов трое должны голосовать не по своей совести, но по совести своих жен (если есть на свете таковая). Мне же достаточно сейчас сказать, что баронесса фон Кельдветаут приобрела тем или иным путем большую власть над бароном фон Кельдветаутом, и мало-помалу, потихоньку да полегоньку, день за днем и год за годом барон начал уступать в спорных вопросах, и его лукаво лишали привычных развлечений, а к тому времени, когда он стал добродушным толстяком лет сорока восьми, покончено было для него с пирушками, разгулом, охотничьей свитой и всякой охотой — короче говоря, со всем, что было ему по вкусу и к чему он привык. И хотя был он свиреп, как лев, и бесстыж, его окончательно унизила и укротила его собственная супруга в его собственном замке Грогзвиг.

Однако были у барона и другие невзгоды. Примерно через год после свадьбы появился па свет жизнерадостный юный барон, в честь которого сожгли бог весть сколько фейерверков и распили бог весть сколько дюжин бутылок, а на следующий год появилась юная баронесса, а через год еще один юный барон, и так ежегодно либо барон, либо баронесса (а однажды оба сразу), пока барон не увидел себя отцом маленького семейства из двенадцати человек. В каждую из этих годовщин почтенная баронесса фон Свилленхаузен с нервической чувствительностью тревожилась о здоровье своего дитяти, баронессы фон Кельдветаут, и хотя не было замечено, чтобы добрая леди оказала какую-нибудь существенную помощь, способствующую выздоровлению ее дитяти, однако почитала долгом быть по мере сил нервической в замке Грогзвиг и делить время между высоконравственными замечаниями касательно домашнего хозяйства барона и оплакиванием тяжкой участи несчастной своей дочери. А если барон из Грогзвига, слегка задетый и раздраженный этим, собирался с духом и осмеливался намекнуть, что его жене живется во всяком случае не хуже, чем другим женам баронов, баронесса фон Свилленхаузен просила всех присутствующих обратить внимание на то, что никто, кроме нее, не сочувствует страданиям любезной ее дочери, после чего ее родственники и друзья заявляли, что, разумеется, она плачет гораздо больше, чем ее зять, и не бывало еще на свете такого жестокосердного человека, как барон из Грогзвига.

Бедный барон терпел все это, пока хватало сил, а когда сил перестало хватать, лишился аппетита и жизнерадостности и предался печали и унынию. Но его подстерегали еще новые заботы, и когда они пришли, меланхолия его и грусть усугубились. Настали новые времена. Он погряз в долгах. Иссякли сундуки Грогзвига, хотя род Свилленхаузенов почитал их бездонными, и как раз в ту пору, когда баронесса собиралась прибавить тринадцатого отпрыска к семейной родословной, фон Кельдветаут обнаружил, что не имеет никакой возможности пополнить эти сундуки.

— Не знаю, что делать, — сказал барон. — Не покончить ли мне с собой?

Это была блестящая идея. Барон достал из стоявшего поблизости буфета старый охотничий нож и, наточив его о свой сапог, «покусился», как говорят мальчишки, на собственное горло.

— Гм! — внезапно замешкавшись, сказал барон. — Быть может, он недостаточно остер.

Барон снова наточил его и снова «покусился», но вдруг рука его замерла, ибо он услышал громкий визг юных баронов и баронесс, помещавшихся в детской, в верхнем этаже башни, где окно было загорожено снаружи железной решеткой, чтобы они не упали в ров.

— Будь я холостяком, — вздохнув, сказал барон, — уже раз пятьдесят мог бы это сделать, и никто бы мне не помешал. Эй! Отнесите в маленькую сводчатую комнату позади зала флягу с вином и самую большую трубку!

Один из слуг весьма любезно исполнил приказание барона этак через полчаса, и фон Кельдветаут, будучи об этом уведомлен, отправился в сводчатую комнату, стены которой, из темного полированного дерева, блестели при свете пылающих поленьев, сложенных в очаге. Бутылка и трубка были приготовлены, и в общем местечко казалось очень уютным.

— Оставь лампу, — сказал барон.

— Что вам еще угодно, милорд? — осведомился слуга.

— И убирайся отсюда, — ответил барон.

Слуга повиновался, и барон, заперев дверь, сказал:

— Выкурю последнюю трубку, а затем — до свиданья!

Положив до поры до времени нож на стол и осущив добрую чарку вина, владелец Грогзвига откинулся на спинку стула, протянул ноги к огню и задымил трубкой.

Он думал о многом: о нынешних своих заботах, и о прошедших днях холостяцкой жизни, и о ярко-зеленых, рассеявшихся неведомо где, по всей стране за исключением тех двух, что, по несчастью, были обезглавлены, и четверых, которые умерли от пьянства. Его мысли обращались к медведям и кабанам, как вдруг, осушая чарку, он поднял глаза и заметил, в первый раз и с беспредельным изумлением, что не один здесь.

Да, он был не один: по другую сторону очага сидело, скрестив руки, сморщенное отвратительное существо с глубоко запавшими, налитыми кровью глазами и непомерно узким, землистого цвета лицом, на которое падали растрепанные, всклоченные пряди жестких черных волос. На нем было надето нечто вроде туники серовато-синего цвета, которая, как заметил барон, посмотрев на нее внимательно, была застегнута или украшена спереди ручками от гробов. Ноги его были обложены металлическими гробовыми табличками, словно заключены в латы, а на левом плече висел короткий темный плащ, сшитый, казалось, из остатков нагробного покрова. На барона существо не обращало ни малейшего внимания и пристально смотрело в огонь.

— Эй! — окликнул его барон, топнув ногой, чтобы привлечь внимание.

— Эй! — отозвался незнакомец, переводя глаза на барона, но не поворачиваясь к нему ни лицом, ни туловищем. — В чем дело?

— В чем дело! — повторил барон, ничуть не устрашенный его глухим голосом и тусклыми глазами. — Об этом я должен вас спросить. Как вы сюда вошли?

— В дверь, — ответило привидение.

— Кто вы такой? — спросил барон.

— Человек, — ответило привидение.

— Я этому не верю, — заявил барон.

— Ну и не верьте, — пожало плечами привидение.

— И не верю, — сказал барон.

Сначала привидение смотрело некоторое время на храброго барона из Грогзвига, а затем фамильярно сказало:

— Вижу, что вас не проведешь. Я не человек!

— Так что же вы такое? — спросил барон.

— Дух, — ответствовало привидение.

— Не очень-то вы на него похожи, — презрительно возразил барон.

— Я дух отчаяния и самоубийства, — сказало привидение. — Теперь вы меня знаете.

С этими словами привидение повернулось к барону, словно намеревалось завести разговор, и, что весьма примечательно, откинув свой плащ и обнаружив кол, которым было проткнуто его туловище, выдернуло его резким рывком и преспокойно положило на стол, словно тросточку.

— Ну как? — спросило привидение, бросив взгляд на охотничий нож. — Готовы вы для меня?

— Не совсем, — возразил барон. — Сначала я должен докурить эту трубку.

— Ну так поторапливайтесь.

— Вы как будто спешите? — заметил барон.

— Признаться, да. Как раз теперь в Англии и во Франции идет нешуточная работа по моей части, и времени у меня в обрез.

— Вы пьете? — осведомился барон, прикоснувшись к бутылке чашечкой своей трубки.

— Девять раз из десяти и всегда помногу, — сухо ответило привидение.

— А в меру — никогда? — спросил барон.

— Никогда! — с содроганием ответило привидение. — Когда пьешь в меру, становится весело.

Барон бросил еще один взгляд на своего нового приятеля, который казался ему весьма странным субъектом, и пожелал узнать, принимает ли он активное участие в такого рода маленькой операции, какую замышлял сам барон.

— Нет, но я всегда присутствую, — уклончиво отозвалось привидение.

— Полагаю, для того, чтобы игру вели по всем правилам? — сказал барон.

— Вот именно! — ответило привидение, играя колом и рассматривая его острие. — И не угодно ли вам поторопиться, потому что, как мне известно, меня поджидает сейчас один молодой джентльмен, обремененный избытком денежных средств и досуга.

— Хочет покончить с собой, потому что у него слишком много денег! — вскричал барон, развеселившись. — Ха-ха! Вот здорово!

Впервые за много дней барон захохотал.

— Послушайте, — с весьма испуганным видом взмолилось привидение, — вы этого больше не делайте!

— Почему? — осведомился барон.

— Потому что мне от этого очень плохо. Вздыхайте сколько угодно, от этого мне хорошо.

При этих словах барон машинально вздохнул. Привидение, снова просияв, протянуло ему с самой обольстительной учтивостью охотничий нож.

— Идея не так уж плоха, — заметил барон, проводя пальцем по острию ножа. — Человек убивает себя, потому что у него слишком много денег.

— Вздор! — с раздражением сказало привидение. — Это не лучше, чем если человек убивает себя, потому что у него слишком мало денег или совсем их нет.

Не умышленно ли подвел самого себя дух или почитал решение барона окончательным, а стало быть, никакого значения не придавал тому, что он говорит, — мне неизвестно. Знаю только, что рука барона внезапно замерла в воздухе и он широко раскрыл глаза, словно его внезапно озарила новая мысль.

— Да, разумеется, — сказал фон Кельдветаут, — нет ничего, что нельзя было бы исправить.

— Кроме положения дел с пустыми сундуками! — вскричал дух.

— Да, но, быть может, они когда-нибудь снова наполнятся! — сказал барон.

— А сварливые жены? — огрызнулся дух.

— О, их можно утихомирить! — сказал барон.

— Тринадцать детей! — гаркнул дух.

— Не могут же все они сбиться с прямого пути, — сказал барон.

Дух явно терял терпение с бароном, вздумавшим вдруг защишать такую точку зрения, но он постарался обернуть все в шутку и заявил, что будет признателен, если тот перестанет зубоскалить.

— Но я не зубоскалю! Никогда еще я не был так далек от этого, — возразил барон.

— Что ж, рад это слышать, — с очень мрачным видом заявил дух, — ибо, отнюдь не фигурально, зубоскальство для меня смерть. Ну-ка покиньте немедленно этот мрачный мир!

— Не знаю, — сказал барон, играя ножом. — Разумеется, мир этот мрачен, но вряд ли ваш намного лучше, ибо нельзя сказать, чтобы у вас был довольный вид. И это наводит меня на мысль: какие у меня, в конце концов, гарантии, что мне будет лучше, если я уйду из этого мира? — воскликнул он, вскочив. — Я об этом и не подумал.

— Кончайте скорее! — скрежеща зубами, крикнул дух.

— Отстаньте! — сказал барон. — Больше я не буду размышлять о невзгодах, но встречу их лицом к лицу и постараюсь снова обратиться к свежему воздуху и медведям. А если это не подействует, я серьезно поговорю в баронессой и расправлюсь с фон Свилленхаузенами.

С этими словами барон упал в кресло и разразился таким громким и неудержимым хохотом, что в комнате все зазвенело.

Привидение отступило шага на два, с беспредельным ужасом взирая на барона, а когда тот перестал хохотать, схватило кол, вонзило себе в тело, испустило устрашающий вой и исчезло.

Фон Кельдветаут больше никогда его не видел. Решив незамедлительно приступить к делу, он вскоре образумил баронессу и фон Свилленхаузенов и умер много лет спустя человеком не богатым — это мне известно, — но счастливым, оставив после себя многочисленное семейство, старательно обученное под личным его надзором охоте на медведей и кабанов.

И мой совет всем людям: если случится им впасть в уныние и меланхолию от сходных причин (что постигает очень многих), пусть изучат они обе стороны вопроса, рассматривая наилучшую в увеличительное стекло, и, если когда-нибудь встанет перед ними соблазн уйти в отпуск без разрешения, пусть выкурят они сначала большую трубку и выпьют полную бутылку, а затем воспользуются похвальным примером барона из Грогзвига.

Примечания

1

Друг (ит.).

2

Как дела? (ит.)

3

Пока! (ит.)

4

Образцы верных влюбленных из средневековой литературы.

5

Одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных средних школ Англии; находится в Нортвуде, пригороде Лондона, основана в 1561 г.

6

Вокзал в Лондоне.

7

Какофония, которой сопровождается изгнание с позором из полка.

8

Одна из разновидностей бильярда.

9

Пер. М. Виноградовой и С. Лихачевой.

10

Игра слов: Bissextile по-англ. — високосный.

11

Английский матросский танец.

12

Город в графстве Стаффордшир, центр сталелитейной промышленности и производства металлических изделий.

13

Городок в графстве Кембридж; со времени короля Якова I (1566–1625) известен как место скачек.

14

Здесь упоминается эпизод из книги сказок «Тысяча и одна ночь», в котором рассказывается о скупом богаче из знатного персидского рода Бармесидов, предлагавшем нищему Шакабаку пустые блюда, красочно описывая отсутствующие яства и вина.

15

Панч (сокр. Пунчинелла от итал. Пульчинелла) — самый популярный персонаж английского кукольного театра (с XVII в.). Сценарий традиционного представления, в котором участвует Панч и его неизменный спутник собака Джуди, зафиксирован в книге «Панч и Джуди» (1828), принадлежащей перу литературоведа Дж. П. Коллнерса (1789–1883) и иллюстрированной Дж. Крукшенком (1792–1878).

16

Герой средневекового французского романа из Каролингского цикла о двух братьях, один из которых был вскормлен медведицей в лесу (Орсон), а другой (Валентин) воспитывался при дворе императора Пепина.

17

Злой персонаж сказки французской писательницы М.-К. д’Олнуа (1651–1705).

18

Имя матушки Банч — легендарной содержательницы лондонской пивной XVI в. — вошло в названия многих сборников анекдотов и шуток (XVII в.).

19

Герой «Приключений Филипа Кворла» (1727), приписываемых перу Э. Дорингтона.

20

Герои популярной английской детской книги «История Сэндфорда и Мертона» Т. Дэя (1748–1789).

21

Легендарная собака рыцаря Обри де Мондидье, обнаружившая убийцу своего хозяина в лесу Бонди близ Монтаржи.

22

Фаворитка Эдуарда IV; упоминается в ряде произведений английской литературы.

23

Герой бытовой драмы Дж. Лилло (1693–1739) «История Джорджа Барнуэла, или Лондонский купец» (1731).

24

Искаженная цитата из «Гамлета», акт II, сц. 2.

25

Жезл, выкрашенный по спирали красным и белым, является эмблемой цирюльника. Эта эмблема восходит ко времени, когда функции цирюльника и лекаря исполнялись одним лицом, и напоминает руку, забинтованную для кровопускания.

26

«Путешественник не по торговым делам», гл. 15.

27

Герой романа «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны» (1735) А. Р. Лесажа (1668–1747).

28

Имеется в виду сказка из сборника Д. Ридли (1736–1765) «Сказки духов, или Забавные наставления Горама, сына Асмарова» (1764).

29

Перефразированная цитата из «Макбета» Шекспира: «…я в кровь так далеко уже зашел, что повернуть не легче, чем продолжить путь» (пер. М. Лозинского).

30

Старинные лекарственные средства, применявшиеся (в том числе в сочетании) как сильные слабительные.

31

Намек на знаменитые слова Жака из пьесы Шекспира «Как вам это понравится»: «Весь мир — театр, и люди в нем актеры, входящие, сходящие с подмостков, имеющие каждый семь ролей — семь возрастов» (пер. О. Сороки).

32

Маркиза.

33

Красавица Каролина (ит.).

34

Младенец (ит.).

35

Собор (ит.).

36

Церковь Благовещения (ит.).

37

Празднество (ит.).

38

Неважно (ит.).

39

Большой зал (ит.).

40

Сборник рассказов Ч. Диккенса и У. Коллинза «Праздная прогулка двух сибаристов», гл. 4.

41

Барклай Аллардис Роберт (1779–1854) — член общества пешеходов, преодолел 1000 миль пешком за 41 день и 16 часов и стал культовой фигурой в Англии. — Примеч. ред.

42

Имеется в виду призыв Гамлета к королеве: «Как маску, на себя наденьте добродетель» (Шекспир У. Гамлет. Акт III, сц. 4, пер. В. Рапопорта).

43

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 14.

44

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 49.

45

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 11.

46

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 29.

47

«Жизнь и приключения Николаса Никльби», гл. 6.

48

Нимрод — легендарный халдейский царь, имя которого стало нарицательным. В библии Нимрод назван искуснейшим охотником.

Content

Чарльз Диккенс
Комната с привидениями
(сборник)

Рождественская песнь в прозе Святочный рассказ

Строфа первая

Строфа вторая. Первый из трех Духов

Строфа третья. Второй из трех Духов

Строфа четвертая. Последний из Духов

Строфа пятая. Заключение

Одержимый, или Сделка с призраком

Глава 1. Дар принят

Глава 2. Дар разделен

Глава 3. Дар возвращен

Дом с привидениями

Смертные в доме

Призрак комнаты с часами

Призрак двойной комнаты

Призрак комнаты с картинами

Призрак буфетной

Призрак комнаты мастера Б

Призрак садовой комнаты

Призрак угловой комнаты

Судебный процесс по делу об убийстве

Сигнальщик

Рождественская елка

Капитан Изувер и сделка с дьяволом Нянюшкины сказки

Гость господина Завещателя

Знаки с того света

Сон мальчика о звезде

Для чтения у камелька

Комната с привидениями

Приключение торгового агента

История дяди торгового агента

Заметки сумасшедшего

Как подземные духи похитили пономаря

Барон из Грогзвига

Примечания