Дороти Иден

Темные воды

1

Когда улетучился клубящийся дым паровоза, в памяти Фанни навеки запечатлелась эта маленькая группа — необычная фигура китаянки в ее черных брюках и блузке с высоким воротником и двое детей в причудливо старомодной одежде: девочка с черными волосами, тонкие ноги которой виднелись из-под панталон, а глаза напряженно всматривались в Фанни, и мальчик помладше, неожиданно белокурый, с мечтательными и растерянными глазами.

Дым все еще клубился, затем исчез совсем, и стала заметна высокая темная фигура мужчины.

Она сразу поняла, что этот человек имеет к ним прямое отношение, хотя он стоял несколько поодаль. Он смотрел на нее очень пристально, отметив эффект, который на молодую леди, очевидно богатую и хорошо одетую, произвели морщинистое чужестранное лицо няни и двое похожих на сирот детей.

На мгновение в ее памяти, как изображение внутри пузыря, яркое, но неустойчивое, возник образ Даркуотера: потускневший розовый дом со множеством дымовых труб, подстриженный газон, деревья, тяжелые от летней зелени, бродящие по саду павлины, отдаленный блеск озера. Это маленькое трио не укладывалось в общую картину. Инстинктивно она поняла, что они всегда будут там чужими и нежеланными.

И все же Фанни почувствовала мгновенный порыв схватить детей в свои объятия и сказать: «Не бойтесь. Со мной вы в безопасности»

В безопасности… Было ясно, что прохладный серый летний день, шипение пара, суета оживленного лондонского железнодорожного вокзала и постоянные клубы дыма таили в себе неясную угрозу для детей, только что прибывших из другого мира.

Она не могла с уверенностью определить, был ли наблюдавший за ними мужчина частью этой угрозы.

Расстроенная, ощущая одновременно гнев и огорчение, она поняла лишь, что, начиная с этой минуты, ее жизнь должна измениться и что ей придется следовать курсом, совершенно отличным от того, который она с такой надеждой намечала, когда укладывала свой чемодан в Даркуотере.

2

На дно чемодана Фанни положила свои скромные украшения и серебряный медальон, который открывался, чтобы хранить в нем миниатюрный портрет или локон любимых волос. Он был пуст, и Фанни едва ли знала, зачем она его хранила, так как было маловероятно, что он когда-нибудь будет что-нибудь содержать. У нее осталось лишь ожерелье из искусственно выращенного жемчуга, колечко с такими же жемчужинами и гранатами и золотая брошь, принадлежавшая ее матери. Фанни не знала, что случилось с ее остальными драгоценностями, если, конечно, мать не была слишком бедна, чтобы иметь их.

Ее мать приехала из Ирландии, а ирландцы не славятся своим богатством. Говорили, что она была красива, но для отца это был неразумный брак. Ему следовало жениться на богатой наследнице. Она же не только была бедной, но еще и слишком хрупкой, чтобы пережить рождение ребенка. Ее звали Франческа. Это имя перешло от нее к Фанни вместе с голубыми глазами и черными волосами. И ее жизнью. Этот бесценный дар и был главной причиной тайных планов, которые строила Фанни в настоящее время. Она должна была использовать с максимальной пользой то, что досталось ей такой дорогой ценой.

Поверх потертого сафьянового футляра для бижутерии она положила свое белье, два полных комплекта.

Конечно, уложить для нее чемодан могла бы и Дора, но в доме не поощрялось, чтобы Фанни отдавала распоряжения слугам. На этот счет существовало молчаливое соглашение между тетей Луизой и ею. Хотя Дора, которая только недавно была допущена в комнаты верхнего этажа, обожала мисс Фанни и выполнила бы любую ее просьбу, даже рискуя вызвать неодобрение Ханны.

Однако в данном случае Фанни предпочитала выполнить эту работу сама. Она не могла позволить даже верной Доре увидеть, что для однодневной поездки в Лондон она берет по два комплекта всего белья, а также и летнее, и зимнее платья.

Девушка вся пылала от возбуждения. С тех пор как ее кузен Джордж вернулся после ранения домой из Крыма, она с нетерпением ждала этой возможности. Она строила и отбрасывала множество планов, но этот шанс появился совершенно неожиданно. Она просто обязана была его использовать.

Ей буквально кусок в горло не лез за завтраком этим утром, и пришлось объявить, что предстоящее путешествие на поезде и визит в Лондон были для нее таким большим приключением, не говоря уже о встрече новых кузенов, бедных малышей, которые приехали с самого края света. Так что остальным членам семьи пришлось без нее с удовольствием взяться за блюда, стоящие на буфете.

Дядя Эдгар снисходительно улыбнулся ее словам, но тетя Луиза поджала губы, не из презрения к наивному возбуждению Фанни, а при мысли о вновь прибывающих. Тетя Луиза никогда не любила детей, которые не были ее собственными. Сама Фанни сделала это открытие в самом нежном и уязвимом возрасте, в три года.

В основном за столом говорил Джордж.

— Фанни выглядит чертовски хорошенькой, когда она возбуждена, — громогласно объявил он. — Не так ли? Чертовски хорошенькой.

Его глаза, обычно почти отсутствующие, были прикованы к ее лицу достаточно долго, чтобы смутить девушку.

Тетя Луиза резко сказала:

— Не забудь о времени, Джордж. Мистер Маггс придет в девять, чтобы заняться твоим лечением.

— Да, мама, — мягко ответил Джордж, не сводя горящих глаз с Фанни.

Доктора говорили, что от ранения в голову, полученного им при Балаклаве, он в конце концов оправится. Возможно, они просто не решались сказать его родителям что-либо иное. Все, что Фанни знала, так это то, что высокомерное презрение, с которым он прежде относился к ней, и мелкие садистские выходки, которые он позволял себе раньше, после его возвращения превратились в приставания, вызывающие у нее боль и замешательство. Если когда-то она игнорировала его, то теперь слегка боялась.

Это была еще одна причина, вызвавшая у нее желание сбежать отсюда. Еще очень давно она просила дядю Эдгара позволить ей взяться за какую-нибудь работу, она была молодой и деятельной девушкой, у нее не было шансов Амелии удачно выйти замуж, если ей это вообще могло удастся, и, самое главное, она скучала. Фанни отказывалась быть довольной жизнью, полной банальностей и надуманных занятий.

Дядя Эдгар был шокирован этой просьбой и стал тверже алмаза. Чтобы кто-то из семейства Давенпорт пошел в услужение? Но, самое главное, она была его подопечной, сироткой, доверенной ему бедным кузеном Эдуардом. Он принял на себя эту святую обязанность и будет ее выполнять до самого своего смертного часа.

— В этом доме вам тоже будет чем заняться, — решительно сказал он.

Фанни это знала. Бегать, выполняя поручения тети Луизы и Амелии, шить белье вместе с Ханной, потому что шила она достаточно аккуратно, читать старой леди Арабелле, кормить крикливых павлинов, играть и петь для дяди Эдгара в те вечера, когда ему хотелось немного музыки. В этом доме она была марионеткой, которую дергали и так и этак. Марионеткой, вечно зависимой, вечно благодарной…

Благодарность может обернуться горечью, подумала Фанни, укладывая последний предмет одежды. На самом же деле она отличалась от других настолько, что вовсе не чувствовала никакой благодарности. Не ее виной было, что мать умерла при ее рождении, а отец заболел чахоткой, которая унесла его прежде, чем ей исполнилось три года. А у дяди Эдгара и тети Луизы было так много всего. Огромный дом, сады, озеро и парк, а вдобавок к этому, еще и маленькая деревня, где все с уважением снимали перед ними шапки, церковь и даже священник.

Однако маленькая испуганная девочка, приехавшая сюда после жаркого солнца итальянской Ривьеры, куда уехал умирать ее отец, не выказывала им особой благодарности.

Возможно, именно эта ее вызывающая независимость более всего определила враждебность тети Луизы. Фанни посмотрела на свое отражение в наклонном зеркале на туалетном столике. В этот момент возбуждение придало ей румянец и ее темно-голубые глаза заблестели. Несмотря на невзрачность серого поплинового платья, она выглядела просто прелестной. У нее была высокая стройная шея и талия, которой горько завидовала Амелия. Ее иссиня-черные волосы, гладкие и роскошные, придавали ей, как говорила Амелия, «иностранный вид». Английские же мужчины любят исключительно светловолосых женщин. И тетя Луиза полагала, что Фанни смотрела на всех них чересчур смело и прямо. В отличие от нее Амелия знала, как красиво опустить свои длинные светлые ресницы. Не то чтобы у Фанни не было своих длинных ресниц. Но домочадцы полагали, что пользоваться ими она должна с подобающей приживалке скромностью. Ей следовало помнить о своем положении…

Впрочем, до тех пор, пока она оставалась в Даркуотере, она никогда не смогла бы забыть о своем положении. Но она продолжала смотреть на людей прямо. У нее не было желания ни с кем заниматься флиртом, хотя она и пользовалась успехом рядом с вечно хихикающей Амелией. Иногда это ей было даже приятно, но, в конце концов, молодые люди открывали для себя, что наследницей имения была все же пухленькая Амелия, и в их отношении к Фанни появлялась многозначительная прохлада.

Фанни презирала их всех. Когда-нибудь она встретит мужчину, для которого деньги имеют второстепенное значение. Но нет, подсказывала ей интуиция, пока она остается в Даркуотере…

Раздался стук в дверь, и, прежде чем она успела что-нибудь сказать, в комнату ворвалась Амелия.

— Послушайте, Фанни, — затараторила она громко, — вы уже закончили собираться? Папа хочет поговорить с вами в библиотеке, когда вы будете готовы. Я в самом деле думаю, что ему следовало бы разрешить мне поехать с вами.

— Может быть, вам хотелось бы поехать вместо меня? — холодно осведомилась Фанни.

Амелия, надувшись, бросилась в кресло.

— Вот еще! И нянчиться с двумя маленькими сопляками?

— Да, именно этим я и собираюсь заняться. Круглое, розовое с белым лицо Амелии, слишком полное и уже чем-то похожее на лицо отца, осталось беззаботным. Ее в этой жизни никогда не интересовала ничья точка зрения, кроме ее собственной.

— О, это же другое дело, не так ли? Но вы могли бы заодно сделать кое-какие покупки для дома. В любом случае, привезите мне французскую ленту. Ладно? Чтобы она подходила к моей розовой шляпке.

— Если у меня будет на это время и вы дадите мне денег.

— О, дорогая моя, но я уже истратила все свои карманные деньги, — с немым укором во взгляде воскликнула Амелия.

— Увы, — ответила Фанни, — у меня таковых и вовсе никогда не было.

— Надо будет попросить у паны, — мрачно решила Амелия. — То-то он опять разворчится.

— Он не откажет вам.

— Ну что же, в конце концов, на то он и мой папа, — отметила Амелия. — Если бы ваш был жив, я думаю, он тоже был бы рад купить вам французские ленты и обеспечить вам достойное приданое. Фанни, как вы думаете, кто женится на вас?

Вопрос этот больно уколол девушку.

— Тот, кто полюбит меня, — спокойно ответила Фанни.

— Да, но кто это будет? Я имею в виду, без приданого…

— Я не собираюсь продавать себя.

Амелия вскочила, ее щеки порозовели.

— Фи, как вам не стыдно говорить гадости. Вы имеете в виду, что мужчины предпочитают меня вам только потому, что я богата. Другими словами, что я продаю себя.

Фанни, ничего не говоря, прямо посмотрела на нее. Глаза Амелии засверкали от гнева и оскорбленной гордости.

— Очень хорошо, можете гордиться тем, что у вас объем талии восемнадцать дюймов, но мама говорит, что мужчины предпочитают, чтобы женщины не были слишком худыми. — Ее глаза прошлись но чудесным очертаниям груди Фанни и снова опустились. Она по-детски топнула ногой.

— Фанни, вы обиделись. Очень хорошо. Извините, что я спросила, кто на вас женится. Этот вопрос, конечно, может ранить. Но вы не в силах изменить общественных предрассудков, а иметь приданое очень важно, что бы вы ни говорили. Впрочем, я уверена, когда-нибудь вы найдете себе подходящую пару. Только осталось не так много времени, не так ли?

Этим Амелия намекнула на то, что Фанни шел двадцать первый год. Фанни предпочла неправильно понять ее.

— Совершенно верно. Его почти уже не осталось, и мне нужно увидеть дядю Эдгара в библиотеке, прежде чем я уеду.

— Я имею в виду другое время, но суть не в этом. — К Амелии вернулось ее добродушие. — Как вы думаете, что-нибудь серьезно изменится оттого, что эти дети будут находиться в доме? Мама говорит, что да, но папа считает, что, если они не будут у всех на виду, то мы едва ли заметим, что они здесь. И, в любом случае, как он мог отказаться принять детей своего брата? Это ужасно хорошо, что папа так великодушен, не так ли? Сначала получить в качестве подопечной вас, а теперь этих двоих. И они едут из такой дали, из самого Китая. Мама боится…

— Боится чего? — спросила Фанни, так как Амелия колебалась.

— Мы просто не знаем, на ком дядя Оливер женился в Шанхае. Разве это не было бы ужасно…

— Если бы дети оказались китайцами? Глаза Амелии стали круглыми от возмущения.

— Они не могут быть ими совсем, так как дядя Оливер не китаец. Но они могут быть… э-э-э… полукровками, и, даже если это так, мама и пана настаивают, что они будут по воскресеньям вместе с нами ходить в церковь. Представьте себе нас — рядом с кузенами цвета слоновой кости!

Амелия начала хихикать, но все еще была взволнована. Прочитать ее мысли было достаточно легко. Она размышляла, способно ли даже значительное приданое оградить ее от такого скандала.

— Мама полагает, что дядя Оливер и его жена создали нам целую кучу неудобств, когда умерли из-за этой эпидемии тифа, — продолжала Амелия. — Но дяде Оливеру всегда не везло, и я думаю, что это, так сказать, самая высшая точка.

— Ваш отец должен был быть рад, когда он решил уехать на Восток двадцать лет тому назад и не вернулся обратно.

— Должен был, — искренним голосом сказала Амелия. — Дорогой папа, он такой респектабельный. Я полагаю, что в случае с дядей Оливером дело было не только в деньгах, но и, — она понизила голос, — в женщинах! Вот почему мама говорит, что эти дети могут оказаться кем угодно.

Фанни пыталась вспомнить этот далекий день, когда она, совсем еще ребенком, совершила долгое и страшное путешествие в Даркуотер. Она помнила темные окутавшие ее складки одеяла, а позднее — странные пронзительные звуки, вызвавшие у нее волну слез, но они оказались всего лишь криками элегантных и высокомерных павлинов на лужайке. Ведь и она тоже могла оказаться «кем угодно».

— Они ваша собственная плоть и кровь, Амелия, — с упреком сказала она. — Ваш отец это прекрасно осознает. Как мне кажется, он единственный человек, который понимает это.

Амелия рывком двинулась по комнате. Ей не мешало бы научиться ходить грациозно.

— О, Фанни, не будьте такой праведной. Я знаю, в чем состоит мой долг, так же, как и папа, так же, как и вы. Но ведь это же будет жуткая тоска, придется всем-всем вокруг миллион раз рассказывать о бедных сиротках-кузенах и об их прибытии из Китая. «Как из Китая? Из самого Китая? Да-да, из самого что ни на есть раскитайского Китая!» — Она моментально разыграла эту воображаемую сценку. — И если у них окажутся косые глаза — что же, для меня это не так уж важно. Я не собираюсь позволять им ломать мою жизнь.

Бедные малыши, думала Фанни. Никому они не нужны. На самом деле, даже дяде Эдгару. И она бессердечно собирается сбежать и заставить Ханну, которая должна сопровождать ее в Лондон, привезти их домой.

Но нет, она должна, просто обязана воспользоваться этой возможностью! Если она не сделает это теперь, война в Крыму закончится, мисс Найтингейл[1] уже не будут нужны помощницы, и у нее не будет другого выхода, как искать место гувернантки или компаньонки, причем оба эти места невозможно найти без рекомендаций, а уже одна мысль о том, что придется к кому-то обратиться за этим, вызывала отвращение. В Крыму она, по крайней мере, сможет выполнять достойную работу, и, возможно, встретит, наконец, человека, для которого чистота, горячее сердце, а также и немного красоты значат больше, чем земельная собственность, капитал и ценные бумаги.

А дети ехали сюда со своей китайской няней, которой предстояло остаться с ними. О них следовало бы соответствующим образом позаботиться.

— Фанни, вы даже не слушаете меня! — с обидой сказала Амелия.

— Я слушала, и даже очень внимательно. Я просто подумала, как все мы пытаемся защитить нашу собственную жизнь.

Бледно-голубые глаза Амелии, немного выпуклые, как у ее отца, расширились.

— Но что именно нужно защищать вам?

— Мое сердце бьется так же, как и ваше, — сухо сказала Фанни. Затем, так как ей все же нравилась Амелия, которая, хотя была и эгоистичной, и безразличной, и весьма пустоголовой, но у нее, но крайней мере, не было садистских наклонностей ее брата, она сказала успокаивающе:

— Я уверена, что вы напрасно беспокоитесь. Дети будут оставаться наверху, в детской или в классной комнате. И вы едва ли будете видеть их.

Амелия пожала плечами:

— Да, я думаю, что все будет именно так. В конце концов, для чего существуют слуги? Но не оставайтесь в Лондоне ни минуты дольше, чем это будет необходимо. Пока вас не будет, мне придется читать бабушке. Вы же знаете, насколько я не выношу этого.

И тетя Луиза, и дядя Эдгар были в библиотеке. Тетя Луиза ходила взад и вперед, словно после спора, в котором она, как обычно, потерпела поражение, так как ее губы были поджаты, а кончик крупного носа покраснел. Дядя Эдгар благожелательно смотрел на нее. Семейные споры, казалось, скорее забавляли его, чем вызывали гнев. Он редко выходил из себя, что приводило его жену в бешенство. Она сумела бы одержать верх над раздраженным человеком, но не могла справиться с несгибаемой и неподдающейся сталью, скрывающейся под мягким, приятным, шутливым и добродушным внешним видом ее мужа.

Когда Фанни вошла, они оба повернулись.

Дядя Эдгар сразу удивленно сказал:

— Мое дорогое дитя, почему вы выглядите так неряшливо? Мы не думали, что вы можете отправиться в путешествие в этой одежде.

Фанни скрупулезно решила оставить дома свое отделанное мехом пальто, шелковое платье в полоску и темно-синюю шляпку с бархатными лентами. Это были лучшие предметы ее скудного гардероба, не хуже того, что носили Амелия или тетя Луиза. Она считала, что они все еще принадлежали дяде Эдгару, и в любом случае, в ее новых обстоятельствах она не смогла бы ими пользоваться.

— Я думала, что для путешествия поездом, в пыли и грязи… — робко промямлила она.

— Что ж очень разумно и предусмотрительно, — сказала тетя Луиза.

Дядя Эдгар покачал головой.

— Напротив, Луиза, дорогая моя, это совершенно неправильно. Фанни в дороге представляет меня. А значит должна выглядеть самым лучшим образом, во всяком случае, мы всегда хотели, чтобы она хорошо выглядела.

Хотели, когда замечали ее, подумала Фанни. У него была любопытная манера видеть ее, а, вероятно, также и всех членов своей семьи, глазами посторонних. Свое выцветшее и потрепанное домашнее платье она могла носить целую неделю без замечаний, но если только ожидались посетители или, еще существеннее, она следовала за семейной процессией в церковь воскресным утром, на ней должна была быть дорогая и модная одежда. И все это для того, чтобы люди могли сказать, что Эдгар Давенпорт чрезвычайно щедр но отношению к своей бедной племяннице.

Правда, только в самые мрачные моменты жизни Фанни действительно верила в это последнее утверждение. Дядя Эдгар на самом деле был справедливым и добрым человеком, просто дома он был чрезмерно рассеянным. Он на самом деле не замечал, что члены его семьи делали или носили, если только они не привлекали к себе внимание. Большую часть дня он проводил в библиотеке со своей коллекцией марок, со своими учеными книгами, своей перепиской по благотворительным делам, за которой он пунктуально следил лично, и со своими комитетами. Он выглядел несколько эксцентричным со своей куполообразной лысеющей головой и остатками волос, которые когда-нибудь будут похожи на сверкающий серебром нимб, с его мягкими голубыми выпуклыми глазами и пухлогубым ртом. Дома он любил носить потертый бархатный смокинг винного цвета и экстравагантные жилеты. Поперек груди лежала тяжелая золотая цепочка от спрятанных в карманчике часов с музыкой. Иногда, когда он был настроен добродушно, он показывал детям, как они играют мелодию. Это нередко останавливало слезы и приступы раздражения. Фанни размышляла, 6удет ли их магическое действие использоваться в обращении с новыми детьми. Она надеялась, что да, так как если дядя Эдгар не будет добрым к ним, то кто же еще?

— Пойдите наверх и переоденьтесь, — говорил в это время дядя Эдгар. — У вас достаточно времени. Карета заказана на половину двенадцатого. Поезд отправляется в двенадцать. Теперь точно повторите мне снова, что вы должны сделать.

— Хорошо, дядя Эдгар, я должна взять кэб от станции до конторы пароходной компании и там осведомиться, прибыл ли корабль «Чайна Стар», как ожидалось, и с каким поездом приедут дети. Я должна также спросить, послан ли представитель компании встретить их и проводить до Лондона, а позднее соответственно вознаградить его.

— Что значит соответственно?

— Одну гинею, как вы предложили, дядя Эдгар.

— Правильно, моя дорогая. Что дальше?

— После того, как мы побываем в конторе и удостоверимся в правильности расписания, Ханна и я должны будем поехать в гостиницу и ждать.

— Тоже правильно. Вот видите, Луиза, Фанни вполне способна справиться с этим делом. Это избавит вас от поездки, которая, я уверен, вам не но душе, а для меня ехать сейчас в Лондон совершенно невозможно. Я чересчур занят. У меня так много дел.

— Слишком много, — едко сказала тетя Луиза. — Если бы вы проявляли чуть больше интереса к своему брату, когда вы оба были молодыми, мы сейчас не оказались бы в таком положении.

— Я не думаю, что мое влияние могло бы остановить Оливера на пути порока, — серьезно сказал дядя Эдгар. — Он всегда был неуправляемым, даже будучи маленьким мальчиком. В любом случае я бы не стал рассматривать это дело как особую неприятность. Просто наша семья станет немного больше. Что из того? В этом доме достаточно пустых комнат. Это заставит прислугу держаться на должной высоте.

— Детей нужно будет учить.

— О, да. Вы имеете в виду проблему гувернантки. — Глаза дяди Эдгара мельком коснулись Фанни — так быстро, что она не была уверена, действительно ли он посмотрел на нее. — Что же, не нужно брать все барьеры сразу. И, в любом случае, моя дорогая, мы уже достаточно обсуждали этот вопрос. Оливер поручил детей моему попечению. У меня нет альтернативы, не так ли, даже если я бы хотел ее. А я, естественно, не хочу. Я буду рад этим бедняжкам.

Он широко улыбнулся жене. И Фанни поняла, что он хотел видеть здесь этих незнакомых ему детей не более, чем хотел ее присутствия семнадцать лет тому назад. Но он был человеком принципов, и его беспокоило, что у него могут появиться мысли, далекие от милосердия и добродетели. Он старательно убеждал себя и жену в отсутствии их.

Тетя Луиза встала в своей нервной властной манере.

— Я не потерплю, чтобы надежды Амелни были разрушены.

— Дорогая моя, что вы имеете в виду?

— Вы обещали ей десять тысяч приданого.

— Разве я предлагал уменьшить его?

— Нет, но вы теперь так часто говорите о недостатке денег, а отныне появятся дополнительные расходы. Вы не можете отрицать этого. И еще одно, — тетя Луиза колебалась, прикусив губу, — стоит ли сообщать всем о прибытии детей, пока мы не увидим, на кого они похожи. Я имею в виду, предположим…

Дядя Эдгар откинул назад голову и от души рассмеялся.

— Вы имеете в виду, что малыши могут быть косоглазыми? Ну нет, не надейтесь на это нет ни малейшего шанса. Оливер, конечно, был дураком, но все же не до такой степени.

— Откуда вы знаете? — едко спросила тетя Луиза.

— Да потому, дьявол всё побери, что он урожденный Давенпорт!

Рука дяди Эдгара коснулась грудного кармана. Выражение его лица изменилось. Распущенная жизнь его брата Оливера и неудачная догадка вылетели из головы, и он улыбался, предвкушая удовольствие.

— Подойдите сюда, Фанни. Мы с вашей тетей хотели бы сделать вам небольшой подарок. Вы были с нами долroe время и оказали нам огромную помощь, не говоря уже об удовольствии быть с вами рядом.

Фанни быстро взглянула на них. Выражение лица тети Луизы не изменилось. Она все еще раздраженно думала о неудобствах, связанных с необходимостью приютить этих незнакомых детей, прибывающих из Шанхая — или же она думала о неуместности каких-либо подарков для приживалки?

Но дядя Эдгар улыбался и ждал реакции Фанни.

Она прикусила губу. Каким бы ни был подарок, она не была уверена, что сможет принять его с радостью.

— Посмотрите, — сказал дядя Эдгар, открывая маленькую красную сафьяновую коробочку.

Драгоценность мерцала на красном бархате. Самообладание Фанни оставило ее, и она ахнула.

— Но, дядя Эдгар! Тетя Луиза! Это слишком дорогая вещь!

Дядя Эдгар взял кулон и качнул его на толстом указательном пальце. Это был голубой сапфир с бриллиантами на золотой филиграни.

— Он принадлежал моей тете, — сказал дядя Эдгар. — Вашей двоюродной бабушке. Поэтому вы имеете на него такое же право, как и Амелия. Ведь вы думаете именно об этом, не так ли?

Фанни снова молча посмотрела на тетю Луизу. Тетя Луиза произнесла своим резким голосом:

— Не благодарите меня. Я лично считаю, что дядя портит вас. И только потому, что вы отправляетесь в короткое путешествие, представляющее для вас, без сомнения, огромное удовольствие и приятное волнение.

Итак, все ожидают, что она возьмет на себя заботу о детях, когда они устроятся в Даркуотере. Тетя Луиза не могла сказать это более ясно. Она была полна негодования и смущения, так как ни в коем случае не собиралась возвращаться назад из Лондона. Поэтому как могла она принять такой ценный подарок?

Фанни унаследовала от своей ирландской матери не только роскошные темные волосы, но и подвижный рот, верхняя губа которого выступала, когда была обижена или рассержена. Эта черта управлению не поддавалась.

— Почему вы дарите его мне, дядя Эдгар? — настойчиво спросила она.

Выражение дяди Эдгара оставалось насмешливым, доброжелательным, а отчасти загадочным.

— Потому что мне это приятно. Вот так, просто. Ваша тетя думала, что следует подождать, пока вам не исполнится двадцать один год. Она не соглашалась с тем, что сейчас подходящий случай для такого подарка. Почему бы и нет? — сказал я — Фанни нам как дочь. Мы должны сделать для нее все, что можем. В конце концов, у нее нет ничего, кроме приятной внешности, чтобы найти себе мужа. Я не сомневаюсь, что этого вполне достаточно, но одна или две безделушки не помешают. Подойдите сюда, моя дорогая. Разрешите мне надеть его на вас.

Некоторые люди рождены, подумала Фанни, чтобы давать, а другие — чтобы брать. Они не понимают друг друга. Она должна принять подарок с радостью, хотя худшего времени для этого нельзя было придумать. Момент для того, чтобы начать чувствовать благодарность, был неподходящим, так как ее целеустремленность могла ослабнуть. В любом случае, она могла оставить драгоценность здесь. Амелия с жадностью захватит ее и будет считать своей собственностью.

Прикосновение пухлых, очень мягких рук дяди Эдгара к ее затылку вызвали ощущение мурашек на коже. Однажды, давным-давно, она почувствовала его руки на шее. Это было еще в очень раннем детстве. Она была насквозь мокрой после падения в озеро, и он, успокаивая ее, погладил ее кожу чуть пониже промокших волос. Она помнила, как задрожала тогда от страха и шока.

Сапфир лег на ее горло, как прикосновение холодного кончика пальца.

Тетя Луиза достаточно оттаяла, чтобы холодно улыбнуться и сказать:

— Он очень идет вам, Фанни. Вы должны надеть его на бал в честь Амелии.

— Да, тетя Луиза. Большое спасибо. Спасибо, дядя Эдгар.

(А люди будут говорить: «Откуда у вас этот великолепный кулон? Ваш дядя? Ну разве он не самый щедрый человек в мире!»…) Но ее там не будет. Она будет далеко-далеко отсюда, в Крыму, в настоящем мире, где она сможет найти себя. Ресницы Фанни затрепетали, и дядя Эдгар радостно вскричал:

— Смотрите! Она выглядит восхитительно. Разве не так, любовь моя?

Он издал свой горловой смешок и потрепал жену по щеке.

— Я надеюсь, что вы будете выглядеть так же великолепно, когда я в следующий раз подарю вам какую-нибудь драгоценность. А, моя дражайшая? — У него был игривый тон, который означал, что он в очень хорошем настроении. — Ну конечно же. Вы всегда хорошо выглядите в подобных случаях. Это одна из наиболее очаровательных и предсказуемых черт прекрасного пола. А теперь, Фанни, — его голос изменился и стал сугубо деловым. — У вас только пятнадцать минут, чтобы переодеться, прежде чем Трамбл будет ждать. Поэтому бегите и посмотрите, готова ли также и Ханна.

3

Даркуотер… Это название произошло из-за особо темного цвета воды во рву, который окружал дом в прошлом веке. Коричневая почва и низкое серое небо заставляли воду казаться черной. Теперь ров был осушен и лужайка на склоне стала зеленой и невинной, но озеро, блестевшее за тисами и каштанами, имело ту же склонность в пасмурный день превращаться в черный мрамор. Подъемный мост исчез, но фасад из потемневшего кирпича времен Елизаветы, стрельчатые окна и витые дымовые трубы остались. В начале века была проведена основательная реставрация, в доме же еще сохранились огромные печи, винтовые лестницы, великолепные резные дубовые потолки, потемневшие от времени, и небольшие хоры для оркестра, нависшие над длинной столовой.

Всего в доме было двадцать спален, не считая помещений для слуг в мансарде. Дом и парк лежали в плавном углублении между холмами. Только из верхних окон были видны заросли вереска. Ветер поверх них дул в дом, который всегда был полон сквозняков и старинных скрипучих звуков.

Только в летнее время место выглядело привлекательным. Тогда побитые и искривленные дубы были покрыты зелеными листьями, желтые ирисы качались у берега озера и в воде отражались проходящие облака. Солнце светило через стрельчатые окна дома, и голос ветра терял воющие отзвуки. В комнатах первого этажа стоял старый-старый запах, пропитавший стены, запах ароматической смеси, пчелиного воска, древесного дыма и роз. Тепло солнца усиливало его.

Летом Даркуотер был красив. Казалось, что тогда в нем жили более счастливые духи, возможно, именно летние духи.

Зимой картина менялась. Сады и парк были безжизненными, голыми и сраженными. Тучи и туман висели около земли. Китайский павильон у озера, построенный тем же Давенпортом, который реставрировал дом — красная и золотая краска его облупилась и потускнела с годами, — выглядел варварским и совершенно чужим. Ветер бил в окна, и тяжелые шторы все время медленно колыхались. В большом камине холла бревна горели день и ночь, и нужно было поддерживать огонь в жилых комнатах и спальнях. С опущенными шторами и зажженными лампами комнаты приобретали уют, который обманывал всех, кроме наиболее чувствительных. Нервные служанки могли пролить воду или рассыпать уголь в коридоре из-за вздувшейся шторы или послышавшегося крика. А иногда это были дети, которые в сумерках боялись длинных коридоров и вскрикивали, если сквозняк тушил свечу. Амелия обычно цеплялась за юбки Фанни. Сама Фанни вспоминала, как когда-то она сделала неправильный поворот и, вместо того чтобы открыть дверь своей спальни, оказалась в совершенно незнакомой комнате с четырьмя столбами, пологом над кроватью и чем-то темным в постели.

Она всхлипывала от страха, когда служанка нашла ее.

— Это ваша вина, мисс Фанни! Нельзя так убегать вперед, думая что вы умнее всех.

— Там есть кто-то в… в постели, — заикаясь, проговорила Фанни.

Служанка высоко подняла свечу. Ее мерцающий свет упал на пышное покрывало и длинную подушку. Постель была пуста.

— Вы видите! Там никого нет. Эту комнату уже целую вечность не использовали. По крайней мере, с тех пор как я здесь. Надо быть совершенно глупой девочкой, чтобы так испугаться.

Но маленькая служанка, ростом лишь немного выше Фанни, и сама была испугана. Фанни поняла это по тому, как дрожал подсвечник в ее руке. Они заторопились назад по коридору, с правильным поворотом к комнате Фанни. Маленькая и узкая, она расположилась рядом с комнатой Амелии и детской.

Именно тогда Фанни начала в шуме ветра слышать посторонние звуки, голоса, смех, иногда даже шаги.

Отчасти это была вина леди Арабеллы, которая нередко рассказывала детям перед сном неподходящие истории. Обычно она начинала невинную волшебную сказку, а затем, когда внимание троих детей уже было захвачено, рассказ понемногу становился неописуемо зловещим, тем более что сама леди Арабелла оставалась такой же полной и уютной на вид. Только в ее глазах было заметно непонятное ликование. Это были волчьи глаза, высматривающие подходящую голову овечки.

Амелия обычно начинала хныкать, и ее приходилось утешать леденцами. Фанни никогда не плакала. Однажды она просто закрыла уши пальцами, и леди Арабелла засмеялась с чем-то вроде легкого удовлетворения. Но большей частью Фанни увлекалась и зачарованно слушала. Она не всегда могла съесть после этого свой леденец и клала его в карман передника, чтобы насладиться им в более спокойное время. Конечно, Джордж, как старший и мальчик, никогда не показывал нервности или страха, но было примечательно, что теперь, в расстроенном состоянии здоровья, ночью у него бывали кошмары, он кричал, но ему чудилось не нападение казаков, а человеческая голова под невинной коркой пирога или выходящая из гардероба и разгуливающая в сумерках одежда.

Джордж теперь был чересчур взрослым, чтобы его можно было утешить леденцами. Вместо этого он держал около своей постели бутылку бренди. По рекомендации врачей.

Когда Эдгар Давенпорт купил Даркуотер, примерно три года спустя после своей свадьбы, леди Арабелла приехала, чтобы сделать этот дом также и своим. Она не была заинтересована в том, чтобы разделить с молодой парой весьма скромное поместье в Дорсете, и резко возражала против выхода ее дочери замуж за молодого человека, который, по ее мнению, ничего собой не представлял. Сама она была дочерью графа и думала, что Луиза могла бы добиться в жизни гораздо большего. Но дочь была не очень красива, и, так как муж леди Арабеллы промотал ее состояние, а затем пил до самой смерти, шансы Луизы на удачное замужество значительно снизились. В двадцать три года она была счастлива выйти за Эдгара, так как это, скорее всего, была ее единственная возможность создать семью. И, в любом случае, пусть он был скромным и не обладал яркой внешностью, все же Эдгар был приятным и милым молодым человеком без свойственной его младшему брату склонности к безрассудствам. Как выяснилось, этот выбор был очень удачен, так как, когда в Девоне умер его старый двоюродный дед и Даркуотер был выставлен на продажу, у Эдгара оказалось больше средств, чем можно было себе представить.

«Даркуотер, — сказал он, — не должен уйти из семьи». Он обязан купить его, даже если придется экономить несколько лет. Его жена возражала, она впервые увидела Даркуотер поздней осенью, и он привел ее в уныние и отчасти испугал.

Листья падали, и тучи висели низко. Внутри дом был запущен, как этого и можно было ожидать после того, как в течение восьмидесяти лет в нем жил одинокий педантичный холостяк. Дом вогнал Луизу в дрожь. А, возможно, это было просто потому, что в это время она ожидала Амелию и не очень хорошо переносила беременность.

Но Эдгар не собирался интересоваться мнением жены. Он был хозяином и сам принимал решения. Для него вопрос был решен в тот момент, когда он услышал о смерти двоюродного деда.

Поэтому как раз перед рождением Амелии семья переехала в Девон, и леди Арабелла последовала за ними. Она сказала, что в такое время матери необходимо быть около дочери. Ее невинные близорукие глаза не сказали больше ничего, но с самого начала было ясно, что она считала Даркуотер подходящей резиденцией для себя как наследницы благородной семьи. Она рассчитывала провести здесь остаток своей жизни.

Она не могла терпеть причуды Луизы но отношению к этому поместью. В любом случае, кровь Луизы стала более разбавленной из-за ее неудачника-отца, и трудно было ожидать, что она легко приспособится к новой обстановке.

Эдгар мгновенно вошел в роль лорда поместья, в конюшню были поставлены хорошие охотничьи лошади, в доме появилось множество слуг, его арендаторы с радостью приветствовали владельца, который был заинтересован в их благосостоянии, деревенская церковь — не менее, так как ей требовался ремонт и новый викарий, не такой старый и дряхлый, а скудной общественной жизни местности отчаянно требовался прилив свежей крови. Леди Арабелле в Даркуотере понравилась странная смесь очарования и запустения. Она обнаружила, что он соответствует ее темпераменту. Густой туман приводил ее в возбуждение, она обожала окаменевшие от ветра голые деревья, а если сквозняки были слишком сильными, она просто набрасывала еще одну шаль.

Она выбрала себе две большие комнаты на втором этаже и полностью присвоила их. С течением лет комнаты становились теснее, так как заполнялись ее приобретениями. В их числе была мраморная статуя ее матери, графини Дальстон, в натуральную величину в греческой одежде, которая торжественно стояла в углу. В сумерках, прежде чем служанки приносили лампы, она была ужасно похожа на еще одного человека в комнате. Сходство было особенно сильным, когда леди Арабелла небрежно набрасывала на нее одну из своих шалей, а также и садовую шляпу. Но это была ее личная привилегия. Ни слугам, ни детям такие вольности не позволялись.

В остальном было бесчисленное количество маленьких столиков, безделушек, картин, низких стульев с неудобными наклонными спинками, удивительное сооружение из морских раковин и рыб под стеклянным колпаком, огромный глобус, на котором она заставляла детей искать все страны Британской Империи, птичья клетка, пустая и немного пугающая после смерти попугая, тяжелые плюшевые шторы, обильно украшенные кружевами, зеркала в золоченых рамах, шкафы, переполненные всякой мелочью, а в центре комнаты стояло кресло, в котором леди Арабелла проводила большую часть своего времени, вышивая или занимаясь тем, что она называла историческим чтением. Она серьезно интересовалась историей и фольклором, особенно той части страны, в которой жила. Или она просто сидела с котом Людвигом на коленях.

— Вы знаете, почему его зовут Людвигом? — спрашивала она обычно у невольно захваченных ее рассказом детей. — Потому что когда-то я была влюблена в человека, по имени Людвиг. О, да, смотрите на это, как хотите, но это правда. Он был германским принцем. У него были такие усы! — Леди Арабелла надувала щеки и поглаживала воображаемые усы. Она была прирожденным рассказчиком. — Но его родители, а, может быть, придворный протокол, называйте это как хотите, не позволили ему ответить на любовь вашей бабушки. И к тому же, мне было только шестнадцать, я была слишком молодой даже для того времени, когда все мы носили муслиновые платья, похожие на ночные рубашки, и притворялись, что боимся Наполеона Бонапарта. Так что теперь только кот любит меня, если, конечно, случайно не кто-нибудь из вас.

Она смотрела на них так сурово своими круглыми близорукими глазами, что они шептали что-то утвердительное, а Амелия даже доходила до того, что плакала:

— Я люблю, бабушка, я люблю.

Особенно леди Арабелла ждала проявления чувства от Джорджа, ее любимца.

Но только Людвиг, черный большой, толстый кот с равнодушной мордочкой, сидел на ее коленях и вкрадчиво терся своей головой. Фанни была уверена, что он представлял собой перевоплощение германского принца.

Те две комнаты были отдельным маленьким миром. Ребенком для Фанни визит к леди Арабелле был изматывающим нервы путешествием. Только когда она выросла и стала ежедневно читать леди Арабелле, она потеряла свой страх перед старой леди. Или, по крайней мере, так она думала.

Луиза все время ворчала после переезда в Даркуотер. Наконец, ее муж, несмотря на постоянные разговоры об экономии, нашел достаточно денег, чтобы купить ей элегантную соболью пелерину и муфту. Таким образом Луиза сделала открытие, что дорогой подарок может сделать очень многое для приведения в порядок расстроенных чувств. С тех пор она никогда не позволяла мужу забыть об этом.

Когда появилась Фанни, этот трудный, слишком быстро развивающийся трехлетний ребенок, причем уже тогда было видно, что она будет намного симпатичнее, чем Амелия, Луиза обнаружила, что бриллиантовая брошь сделала ее более терпимой к девочке. В течение многих лет различные кризисы были соответствующим образом отмечены безделушками, новой шляпкой, шелком на платье. Эдгар Давенпорт был покладистым мужем. Или, может быть, он просто любил мир в семье.

Нет необходимости подчеркивать, что Луиза уже задумывалась о цене сирот из Шанхая. Она могла быть довольно высокой, так как ситуация становилась просто смешной. Родственники Эдгара, казалось, приобрели привычку вымирать, как мухи, и оставлять своих отпрысков его преданной заботе. Получить в течение одной супружеской жизни сразу троих сирот на свою шею — такая участь ни для кого не была бы забавой. Не говоря уж о том, что от Фанни до сей поры не было особой пользы, пока она занимала прежнее положение. Учитывая заботу о здоровье Джорджа и необходимость вывода Амелии в светское общество, в жизни Луизы Давенпорт не было ни места, ни времени для двух маленьких чужих детей.

Когда Фанни, на этот раз одетая во все лучшее, спускалась вниз, Джордж ждал ее на повороте лестницы. Он подскочил к ней и схватил за руку. Она испугалась, так как не заметила его в тени. Он постоянно теперь делал подобные вещи, подстерегая ее, и затем разражался неумеренным смехом, особенно, если она вскрикивала.

Сегодня он не смеялся. Вместо этого он приложил ее руку к своим губам и запечатлел на ней страстный поцелуй.

Фанни пыталась вырвать руку, но не могла, пока он не отпустил ее. У него была ужасно сильная хватка.

— Я не хочу, чтобы вы делали так, Джордж. Это нелепо и не нравится мне.

— Нелепо? — проговорил он, запинаясь. Джордж был обижен, его уверенность в себе уменьшилась. Он был симпатичным молодым человеком, высоким, широкоплечим, с румянцем на щеках. Когда он вступил в 27-ой Уланский полк, он был таким гордым и высокомерным в своем новеньком мундире. Но теперь, хотя физически он не пострадал, его длинное тело приобрело неуклюжий вид, выражение его глаз слишком быстро менялось от неуверенности и обиды до чрезмерного возбуждения. Его действия тоже были непредсказуемы. Он в полночь мог потребовать, чтобы конюх оседлал его лошадь лишь затем, чтобы проскакать взад-вперед но пустоши; он мог часами бродить ночью по дому, тихо обращаясь к тем, кто еще не спит, чтобы они поговорили с ним.

Все врачи говорили, что для него важен длительный период отдыха и спокойствия. После этого он будет способен вести нормальную жизнь, может быть, не слишком напряженную. Его военная карьера, разумеется, была окончена. Но не было никаких причин, которые могли бы помешать ему впоследствии жениться.

— Джордж! — Это был голос его матери с нижней части лестницы. Он был резким. Хотя она обращалась к Джорджу, резкость предназначалась Фанни. Ей была неприятна привязанность сына к Фанни, и она винила в этом девушку. Она полагала, что было достаточно легко охладить рвение молодого человека, если только захотеть. Очевидно, Фанни не хотела этого. Так или иначе Джордж для любой охотницы за мужьями был выгодной партией.

— Джордж, Томкинс прогуливается взад и вперед с вашей лошадью уже полчаса. Он сказал, что вы велели подать ее к одиннадцати. Не заставляйте бедное животное ждать еще больше.

— О Боже, я забыл. — Джордж вмиг стал смущенным школьником, а страстный влюбленный исчез, словно его и не было. — Хорошо, до свидания, Фанни. Желаю приятно провести время. Не задерживайтесь, слишком долго. Нам будет не хватать вас.

Что же, может быть, она последний раз видит его! Сознание этого охватило Фанни, заставив ее забыть недавно появившиеся беспокойные привычки и помнить только то, что он всегда считался ее братом.

— До свидания, Джордж, — от души сказала она. — Берегите себя.

Джордж повернулся, чтобы благодарно махнуть рукой. Его мать едко произнесла:

— Фанни, поскольку вы уезжаете не больше чем на два дня, за это время ничего не может случиться ни с Джорджем, ни с кем-либо из нас.

— Многое может случиться с людьми в любое время, — леди Арабелла двигалась по коридору из своей комнаты. — Мне показалось, что я слышала птицу прошлой ночью.

Раз, один только раз, очень давно, когда ей не было и десяти лет, Фанни тоже слышала эту птицу. Она лежала окаменевшая не один час после того, как этот шум прекратился. Считалось, что эта легендарная птица запуталась в одной из многих дымовых труб, хотя в какой именно, никто не мог сказать с уверенностью. Как утверждала легенда, это была белая птица, хотя когда, обессиленная, она упала в очаг, птица была покрыта сажей. Люди говорили, что это была белая амбарная сова или голубь. Существовала фантастическая история, что это была белая цапля, длинные ноги которой безнадежно запутались в узком пространстве. Именно поэтому трепет и пронзительные крики были такими громкими. Ее заточение в то время совпало со смертью молодой хозяйки Даркуотера. Когда растрепанное существо упало в очаг, юное лицо хозяйки лежало па подушке, белое как снег. С течением лет и веков страдающую птицу слышали снова и снова. Она всегда приносила несчастье.

— Мама, прошлой ночью бушевал ветер, — сказала тетя Луиза. — Это все, что вы слышали.

— Так вы хотели бы думать, — многозначительно сказала старая леди. — Но вспомните, когда я слышала ее последний раз. Вскоре после этого мы получили известие о Джордже.

Тетя Луиза нетерпеливо закудахтала.

— Боже мой, как хорошо, что не у всех нас ваше воображение. Если бы я прислушивалась ко всем вашим предсказаниям, я была бы напугана до смерти много лет назад. Смотрите на ступеньки. Куда вы идете?

Старая леди приподняла свои пышные юбки на дюйм или два и близоруко всматривалась в лестницу.

— Конечно, сказать Фанни «до свидания». Разве я не могу попрощаться?

— Сначала Джордж, теперь вы. Можно подумать, что Фанни отправляется в долгое путешествие и не вернется назад.

Леди Арабелла подошла к Фанни. Она запыхалась и тяжело дышала. Она сунула в руку Фанни смятый пакет.

— Моя дорогая, это леденцы вам на дорогу. Оставьте один или два для детей. Они могут утешить их. Вы же помните, вам они всегда помогали.

— Да, бабушка Арабелла. Большое спасибо.

Глаза Фанни наполнились слезами. Хорошо, что старая леди была чересчур близорука, чтобы видеть их. К тому же она повернулась, чтобы снова подняться но лестнице. На ее плечах были две шерстяные шали. Ее голова в слегка косо сидящем кружевном чепчике уютно утонула в них. С ее невысокой широкой комплекцией и юбками, похожими на кринолин, было совершенно невозможно пройти мимо нее по лестнице. Она была скорее комичной, чем зловещей старухой. Конечно же, она совсем не была зловещей. Все ее страхи рождало лишь детское воображение в затемненной сумерками комнате.

Сейчас она была доброй, а Фанни страстно желала, чтобы этого не было. Сначала это была Амелия с просьбой о французской ленте, затем Джордж, призывающий ее поторопиться обратно, а теперь леди Арабелла с конфетами на дорогу.

Но она не должна позволить таким вещам поколебать ее решимость. Она не должна возвращаться в Даркуотер. Никогда…

Появилась Ханна с вещами, и дядя Эдгар проворно зашел сказать, что карета уже у дверей.

— Так-то лучше, — сказал он, глядя на нарядный вид Фанни. Ее отделанное мехом пальто, модные блестящие ботинки, видные из-под шелковых юбок, шляпка, подвязанная бархатной лентой, — все отмечало ее как изящную молодую леди с самым изысканным вкусом.

— Вы должны выглядеть самым лучшим образом, моя дорогая, не то всегда найдутся люди, пытающиеся одержать верх над вами. Ханна!

Пожилая служанка в скромной темной одежде вышла вперед.

— Да, сэр?

— Я надеюсь, что вы хорошо позаботитесь о мисс Фанни. Не позволяйте ей сделать каких-нибудь глупостей.

Губы Ханны сжались. Ей было нелегко сказать, что хозяин должен знать, какой непредсказуемой может иногда быть мисс Фанни. Разве он не помнит бури и приступы раздражения в прошлом? Но необходимо признать, что в эту минуту она выглядела хорошо воспитанной и вполне прилично ведущей себя молодой леди, так что все могло пройти отлично. Лично она желала лишь, чтобы это действующее на нервы путешествие в одном из быстрых дымных поездов скорее закончилось, все опасности Лондона были благополучно пройдены и чтобы все они снова были дома в мире и тишине Даркуотера.

— Фанни, Фанни! — Амелия летела вниз по лестнице с развевающимися юбками. — Вот деньги на ленту. Папа дал их мне. Не забудьте, что она должна быть в полоску. И если не будет точного оттенка, возьмите ближайший из имеющихся.

Щеки Амелии были такими же розовыми, как лента, которую, как она надеялась, Фанни должна будет привезти из Лондона. Она была глупым, маленьким, нежным созданием, и ее не хотелось разочаровывать… Неохотно Фанни протянула руку за деньгами. Ханна сможет привезти ленту обратно. Дядя Эдгар снисходительно улыбался. Тетя Луиза сказала:

— Амелия, в самом деле. Только безделушки. Я надеюсь, вы не будете пренебрегать серьезным чтением, которое каждый день рекомендует мисс Фергюсон. Идите же, Фанни. Трамбл не может ждать так долго.

Даркуотер… Весь путь по извилистой дороге голова Фанни была высунута из кареты, чтобы можно было смотреть назад. Солнце вышло из-за облаков, и дом выглядел так, как она любила его больше всего. Теплый красный цвет, блестящие окна, дым из витых труб. Он напоминал драгоценный камень на фоне нежной зелени холма. Яркий алый цвет рододендронов отмечал дорожку к озеру. Лужайки казались бархатными. Павлин и пава важно шествовали около розария. Грачи кричали на качающихся вязах.

— Мисс Фанни, пожалуйста, уберите голову внутрь.

Фанни нашла свой носовой платок. Она не могла позволить Ханне видеть слезы на своих щеках. Именно Ханна много лет тому назад рассказала детям и жадно заинтересованной леди Арабелле легенду о птице в дымоходе. Она услышала ее от прежней экономки, которая прослужила в поместье сорок лет. А к той легенда пришла от другой суеверной и нервной служанки.

Это была только легенда. Никто на самом деле не верил в нее, даже леди Арабелла, хотя ей нравилось делать потрясающие заявления.

Разумеется, птицы часто могли запутываться в частоколе множества труб, это могли быть какие-нибудь стрижи или скворцы. Но вовсе не та белая зловещая птица, которая стала дурным предзнаменованием.

Все же Фанни иногда находила сходство между собой и тем несчастным созданием. Она тоже была в сетях своей бедности, сиротства и неспособности жить свободно и без помех, поскольку для молодой беззащитной женщины в мире было так мало места.

Вот почему она решилась бежать, прежде чем, как та птица, она задохнется в этой душной атмосфере.

Но сегодня она любила Даркуотер. Если бы утро было темным и мрачным, облака висели низко, выл ветер, она бы так не переживала. Но солнце ярко светило, и она чувствовала родство с этим большим потускневшим розово-красным домом, стоящим па склоне холма. Как будто она знала его не только в течение своих коротких 17 лет, а словно жила здесь несколько столетий. Теперь она будет горько сожалеть о нем, как если бы оставила позади часть своего сердца.

Ветка больно ударила ее но лицу. Она отпрянула назад, теперь у нее появилась причина для слез.

— Ну вот, я же говорила вам, — сказала Ханна. — Высовываться из окна, как будто вы большой переросший ребенок. Вы чрезвычайно подходите для того, чтобы привезти домой детей без происшествий.

Фанни провела платком по покрасневшей щеке.

— Извините, Ханна. Я делаю глупости.

— Нет необходимости говорить это мне, мисс Фанни. — Ханна жила в Даркуотере уже пятьдесят лет. Она приехала из деревни, где вместе с семью братьями и сестрами они спали, как горошины в стручке, в спальне двухкомнатного дома. Ее отец был работником в поместье, а ее мать между периодами, когда она находилась в постели с новым ребенком, помогала на кухне в большом доме. Позднее остались только два брата и одна сестра. Остальные, один за другим, умерли от лихорадки. Только четверым в большой постели было одиноко. Ханна была рада начать работу в большом доме в возрасте двенадцати лет. Теперь ей было шестьдесят два, и она заслужила право говорить то, что думала. — Я вижу, мне придется заботиться обо всех троих.

— Нет Ханна, не придется. Я буду вести себя совершенно разумно.

Ханна протянула руку, плотно затянутую в перчатку, чтобы погладить руку Фанни. То, что она была старшей из восьми детей, придало ей материнское чувство, которое она никогда не смогла утратить. Ее аккуратное лицо с похожими на яблоки щеками под степенным ободком шляпки было полно доброты.

— Разумеется, моя радость. Вы все сможете, когда захотите. Но не смотрите так, как будто это будет для вас такой неприятностью. Или вы уже чувствуете тоску по дому? Глупый ребенок. Вы же покидаете Даркуотер не навсегда.

4

Все шло в соответствии с планом. Фанни и Ханна благополучно прибыли в Лондон и узнали, что дети с корабля, прибывшего в Тильбюри, должны приехать к середине следующего дня. Фанни достаточно сдерживала возбуждение, связанное с ее собственными планами, чтобы поехать купить ленту для Амелии. Она намеревалась поехать вместе с Ханной встретить детей, отвезти их на кэбе в Паддингтон, посадить па поезд в Девон, а затем отозвать Ханну в сторону и попрощаться с ней.

Ханна будет ужасно расстроена, она может даже рассердиться, но она служанка и должна делать то, что ей приказано. Она была вполне способна благополучно доставить детей в Даркуотер и сообщить новость о бегстве Фанни.

Бегство? Странно, именно это слово пришло ей в голову.

Конечно, она не имела в виду сказать Ханне, куда она должна была уехать. Это могло кончиться тем, что вскипятившийся и взволнованный дядя Эдгар кинется в Лондон, чтобы настоять на ее возвращении домой. Она просто скажет Ханне, что нашла себе место и должна занять его, начиная с этого дня.

Все казалось таким простым. Она не учла только одного — собственной эмоциональной реакции но отношению к вновь прибывшим.

Она не подумала, что они будут выглядеть такими маленькими, ужасно замкнутыми и растерянными. Она не могла предвидеть, что увидит в них себя самое семнадцать лет тому назад, такую же испуганную и растерянную, так же ждущую ласковых слов.

Но они были именно такими, это странное маленькое трио, прикованное к земле опасениями. Мисс Найтингейл, ее сестры, гордость от выполнения достойной работы, возможность встретить молодого человека, который женится на ней но любви, все это вылетело из головы Фанни. Она упала на колени на пыльную и грязную землю, чтобы обнять детей своими руками.

Няня низко поклонилась ей. Позади нее этот странный человек сказал:

— Я полагаю, вы — мисс Давенпорт?

Фанни выпрямилась. Маленькая девочка, которую она обнимала, стояла в стороне, ее черные глаза все еще смотрели с опаской, но холодная рука мальчика уже скользнула в ее собственную.

— Да. А вы джентльмен из судоходной компании, который был так добр, что встретил моих маленьких кузенов.

Он церемонно поклонился.

— Мое имя Адам Марш.

Ей не было необходимости знать его имя. Она размышляла, как лучше с достоинством вручить ему гинею и попрощаться с ним. Она подумала, что для простого служащего судоходной компании он вел себя несколько фамильярно. Он действительно внимательно смотрел на нее. Его глаза были темно-карими, почти черными.

— Спасибо, мистер Марш, за вашу помощь. Мой дядя, без сомнения, напишет вам. Тем временем, он просил меня вручить вам вот это.

Она протянула ему затянутую в перчатку руку с гинеей. Мгновение мистер Марш выглядел удивленным, что было вполне естественно. Он едва ли мог ожидать денег от молодой женщины. Но очень скоро это мимолетное выражение удивления исчезло. Казалось, это развеселило его, и он с новым поклоном взял монету. Она заметила, что он был хорошо одет, так как его сюртук был превосходного покроя, а белье безупречно.

— Передайте мою благодарность вашему дяде, мисс Давенпорт. Но, конечно, мы еще не расстаемся. Я полагаю, что должен проводить вас и посадить на поезд в Девон.

— В этом нет никакой необходимости. У той стороны барьера меня ждет служанка. Мы заказали кэб. — Она взглянула па ожидающего молодого человека. Что-то заставило ее добавить, — Хотя я была бы благодарна, если бы вы проводили нас до кэба и нашли носильщика для багажа…

— Носильщик ждет. А в кэбе мы проведем представление. Мне кажется, вы еще не знаете имена детей.

Он был очень самоуверен. Едва ли было делом совершенно незнакомого человека знакомить ее с собственными кузенами.

Но она не могла не почувствовать облегчения, оттого, что о ней заботятся. Старая китаянка выглядела такой далекой и неприступной, а дети, казалось, были готовы залиться слезами в любую минуту. Было приятно видеть, как Адам Марш взял на руки мальчика и сказал девочке взять за руку мисс Давенпорт. Это превратило их на проходе через ворота в маленькую семью, причем няня тихо держалась в нескольких шагах позади.

Кэб уже ждал. Багаж был погружен наверх, и дети, затем Фанни и, наконец, няня, которая явно была напугана новым видом транспорта, забрались внутрь. Ханна, с облегчением убедившись, что все идет благополучно, вошла вслед за ними, и мистер Марш сказал кучеру, чтобы он отвез их на вокзал Паддингтон.

В то время как Фанни выглянула, чтобы еще раз выразить ему благодарность, он поставил на ступеньку свою длинную ногу.

— Внутри найдется место для меня? Думаю, да. Нолли, Маркус и Чинг Мей вместе занимают место одного маленького человека. Маркус может сесть ко мне на колени.

Он удобно уселся, его колени почти касались коленей Фанни.

— Но, мистер Марш…

— Ни слова, мисс Давенпорт. Для меня это вовсе не трудно. Кроме того, — он провел по своему карману, и, конечно, серьезность лица не могла скрыть его неуместное веселье, — мне хорошо заплатили. Теперь разрешите мне с удовольствием представить вам ваших кузенов. Это, — он взял руку маленькой девочки, — Оливия, но я понял, что обычно ее зовут Нолли. А этот молодой человек — Маркус. Подайте руки вашей кузине… — он вопросительно остановился.

— Фанни, — неохотно сказала Фанни, только ради детей. Этот незнакомец слишком много брал на себя. Ханна неодобрительно поглядывала на пего. Ей тоже следовало бы так же относиться к нему. И все же ей не могло не понравиться, как легко он держал на колене малыша. Он явно не мог быть простым клерком компании. Возможно, он был сыном ее владельца, изучающим дело с самого основания, как это делали некоторые молодые люди.

— Вашей кузине Фанни, — сказал он, подталкивая детей, которые неохотно протянули ей свои влажные холодные руки.

Девочка заговорила в первый раз.

— Вы будете жить с нами?

Явно враждебный и сдержанный голос заставил Фанни внезапно понять, чему позволила она случиться. В мгновение волнения, жалости и симпатии она пожертвовала своими шансами на счастье, которое для нее заключалось в том, чтобы начать жить независимо и достойно. Она упала на колени на пыльной и грязной железнодорожной станции и обещала двум незнакомым детям, что с ней они будут в безопасности.

Она никогда не нарушала своих обещаний. Особенно сделанных доверчивому ребенку. Но в тесноте кэба странная атмосфера растерянности и опасности, казалось, нависшая над детьми, рассеялась, и они стали просто двумя детьми, как любые другие, девочка со своим холодным враждебным взглядом и мальчик, почти еще младенец, у которого нос требовал внимания, а глаза начинали слипаться.

У них в Даркуотере все будет в порядке с Ханной, Дорой и этой маленькой няней с чужестранным лицом, до сих пор не сказавшей ни одного слова.

Но теперь она уже пообещала, и они или, по крайней мере, девочка, маленькое, странное, преждевременно развившееся создание, смотрели на нее с надеждой. К тому же этот назойливый Адам Марш, очевидно, намеревался оставаться до момента отхода поезда с ними в вагоне. Это не было его делом. Он явно превысил свои обязанности. Но, нужно думать, у него были хорошие побуждения.

Недовольство Фанни из-за детей было понятно и ему. Неужели он мог подумать, что она удовлетворится тем, что всю жизнь будет на заднем плане?

Но что он мог знать об этом? Она была племянницей богатого человека. Вероятно, он считал, что ее жизнь проходит в праздности и удовольствиях. Дядя Эдгар всегда хотел, чтобы посторонние видели именно это.

Фанни нетерпеливо расстегнула свое отделанное мехом пальто. В кэбе было жарко. Она чувствовала, что ее щеки покраснели. Она остро ощущала, что Адам Марш все еще подвергает ее задумчивому изучению, в то время как Нолли снова терпеливо спросила:

— Мы будем жить с вами, кузина Фанни?

С вашими дядей и тетей, вашими кузенами Амелией п Джорджем, да и со мной тоже, — объяснила она.

— И с ней? — Она указала на Ханну.

— Да, с Ханной и другими слугами.

— Это очень много людей, — без выражения сказала Нолли. — Я не думаю, что Маркусу это понравится. Он очень робкий. — Внезапно она повернулась к китаянке и начала поток слов на незнакомом языке.

Женщина резко ответила. Отрывистый разговор окончился через мгновение. Фанни заметила с некоторым изумлением, что яркие узкие глаза няни через голову Нолли повернулись почти с мольбой к Адаму Маршу. Она прошептала что-то еще, и он кивнул, как если бы понял.

— Что вы говорите? Что все говорят? Адам спокойно ответил:

— Я думаю, что Нолли просила взять ее обратно в Шанхай, и, конечно, Чинг Мей объяснила, что это совершенно невозможно.

— Вы говорите по-китайски?

— Немного. Я путешествовал но Дальнему Востоку, когда был мальчишкой.

— О, — удовлетворенно сказала Фанни. — Так вот почему именно вас выбрали, чтобы встретить этот корабль. Это очень разумно со стороны судоходной компании, сделать так, чтобы все могли чувствовать себя как дома. Очень мило, что вы проявили свой личный интерес, мистер Марш.

— Кажется, я не говорил о Чинг Мей с вами, мисс Давенпорт. Она принесла огромную жертву, согласившись покинуть свою страну, чтобы благополучно привезти детей сюда. Кажется, она обещала их матери сделать это. Вы же понимаете, насколько это грандиозное предприятие для человека, который никогда не путешествовал раньше и почти не говорит по-английски.

У Фанни было чересчур доброе сердце, чтобы позволить собственному разочарованию взять верх. Она сочувственно повернулась к няне в ее черном халате с высоким воротником и порывисто коснулась одной из ее спокойно сложенных морщинистых желтых рук.

— О вас тоже позаботятся, Чинг Мей. Мой дядя очень великодушный человек с добрым сердцем.

Узкие глаза на маленьком чужом лице смотрели на нее непонимающе.

— Она не понимает вас, — сказал Адам Марш. — Но разрешите сказать вам, мисс Давенпорт, что если ваш дядя найдет возможность отправить ее домой, когда дети будут устроены, это будет очень достойно с его стороны.

Она не могла обсуждать этот вопрос с Адамом Маршем. Дядя Эдгар должен будет сам решить, не слишком ли велика цена возврата на родину старой китаянки. Но Фанни кивнула, и неожиданно своим высоким незнакомым голосом Чинг Мей сказала:

— Осень холосо.

Кэб тащился но грязным узким улицам, ведущим к железнодорожной станции Паддингтон. Еще через несколько минут они будут там. Если бы они смогли найти свободное купе, детей можно было бы уложить на сиденья и убедить уснуть. Так как она не собиралась совершить долгий обратный путь домой, Фанни теперь страшилась его.

Без всякой причины она подумала о кулоне с сапфиром, закрытом в ее шкатулке с драгоценностями. Она намеренно оставила кулон дома, отказываясь от права собственности на него. Теперь ей придется надеть его на балу в честь Амелии. Это будет свидетельствовать о том, что она тоже член семьи, а, по ее мнению, это было бы соучастием во лжи. Она была не более членом семьи, чем будут эти дети.

Она вспомнила, что даже не обратила внимания на то, что их кожа была такой же белой, как и ее собственная. Она не думала, что ее сильно обеспокоило бы, если бы это было и не так, но, по крайней мере, для Амелии это будет намного приятнее.

Мистер Марш нашел им пустое купе в вагоне почти рядом с вагоном-рестораном. Он был умелым до конца, помог им всем подняться в вагон. Чинг Мей, на вежливом морщинистом лице которой ничего не отразилось, хотя для нее это должно было быть страшным испытанием, поднялась последней. Фанни помогла Ханне усадить детей, затем вышла в коридор, в котором китаянка стояла с внимательным лицом, обращенным к Адаму Маршу. Он только что закончил что-то говорить ей. Она еле заметно кивнула, затем аккуратным молчаливым движением остановила его, и он взглянул на Фанни.

— Что вы говорили Чинг Мей?

Он слегка улыбнулся.

— Вы наблюдательны, мисс Давенпорт.

— Может быть. Эти люди теперь на моем попечении. Ваши обязанности закончились. В последних наставлениях нет необходимости.

Он улыбнулся более широко.

— Последние наставления, как вы их называете, это просто попытка успокоить ее. Вы ведь понимаете, что это бедное маленькое создание напугано до смерти.

— Я не понимаю, что может быть ужасного в Ханне или во мне, — холодно сказала Фанни. — Почему она так же не боится и вас? Потому, что вы говорите на ее языке?

— Она боится не вас, мисс Давенпорт, а этого огромного чудовища. — Он указал на шумный, дымящийся паровоз. — Боится путешествия, незнакомого языка, будущего.

— Вы так беспокоитесь об этой старой китаянке. Но почему не о детях? Для них ведь тоже все тут ново.

Она почувствовала, как его серьезный внимательный взгляд остановился на ее лице.

— У детей есть будущее. У них будете вы.

— Вы оценили ситуацию за очень короткое время, мистер Марш.

Он был чересчур наблюдателен. Он уловил резкость или, может быть, оттенок обиды в ее голосе.

— Вы говорите так, как будто положение вам не совсем но душе.

Фанни подняла голову. Мгновенный импульс довериться ему был таким сильным и таким удивительным, что ей пришлось выразиться весьма резко.

— Насколько это в моей власти, дети будут счастливы. Вам не нужно чувствовать такую озабоченность о людях, с которыми ваша дорога пересеклась на такое короткое время и только по делу. Он полностью игнорировал ее упрек и мягко произнес:

— Я думаю, что вы можете сделать счастливым кого угодно, мисс Фанни.

К смятению Фанни, на ее щеках выступил румянец. Она была права в своем первоначальном мнении. Этот молодой человек превысил свои обязанности самым отчаянным образом. Он присвоил себе слишком хозяйское отношение к незнакомой семье, и теперь спокойно назвал ее по имени. Не говоря уже об интимности его замечания. И все же…

— Мне кажется, что сейчас будет свисток, мистер Марш. Не пора ли вам сойти с поезда?

— Одну секунду. Возможно, что однажды мы снова встретимся.

— Я думаю, что это крайне маловероятно.

— Наша сегодняшняя встреча тоже была маловероятной. Кто знает? Мне очень нравятся вересковые пустоши Девоншира.

С этим замечанием он сошел с поезда. Фанни пошла прочь, чтобы вернуться в купе к детям. Она услышала, что кто-то из них начал плакать. Но на мгновение она почувствовала, непонятно почему, прилив надежды.

Возможно, в ее жизни, в конце концов, что-нибудь должно произойти.

Потому что клерк судоходной компании, из тех, кого тетя Луиза назвала бы просто ничтожеством, признался в любви к пустошам?

Но, если ей и суждено найти себе мужа, вряд ли стоит надеяться, что он будет более чем ничтожеством. Если, конечно, кто-то не будет настолько сражен ее красотой и нежностью, что забудет обо всех других соображениях…

Мистер Адам Марш, стоя на платформе, смотрел на нее так внимательно, что можно было представить, что с ним это могло случиться.

Сердце Фанни билось неуправляемо быстро. Затем внезапно расправив складки дорогого материала своего пальто, она поняла, что выглядела в его глазах тем, кем на самом деле не была — богатой молодой женщиной. Разумеется, богатой по стандартам корабельного клерка.

Он что-то кричал ей.

— Вспомните…

Пар с шумом выходил из двигателя. Она наклонилась вперед.

— Что вы сказали?

— Вспомните обо мне, когда мы встретимся снова!

Слова эти с их прекрасным значением пробились сквозь смятение посторонних звуков. Затем клубы дыма заволокли платформу, а когда дым рассеялся, прозвучал свисток и поезд тронулся. Уже не было возможности видеть выражение на лице Адама Марша. Еще была видна его высокая фигура с прощально поднятой рукой. Он становился все меньше и меньше по мере увеличения расстояния, и вскоре Ханна уже оказалась около Фанни, сурово выговаривая ей:

— Мисс Фанни, войдите внутрь, пожалуйста. Весь этот грязный дым сядет на вашу одежду. И кстати, если вас интересует мое мнение, этот молодой человек наговорил тут слишком много для особы его положения.

Все это было правдой. Но на этот раз Фанни не хотелось быть логичной.

— О, я так не думаю. Он говорил с большим смыслом. Где бы мы были без него?

— Конечно, там же, где и сейчас, — едко ответила Ханна. — И так как мальчик плачет, а эта китаянка сидит как этот китайский идол, то я заявляю, что не знаю, чем кончится это путешествие.

«Хаина, я думаю…я почти думаю, что влюбилась».

Фанни сжала губы, сдерживая неожиданное признание. Но она не могла уничтожить румянец на своих щеках и прилив веселости. Теперь она была рада возвращению назад в Даркуотер. Потому что, если Адам Марш любит вересковые пустоши, он обязательно побывает на них, когда у него будет возможность. А он, разумеется, был человеком, умеющим создавать себе возможности. У его компании мог быть корабль, отплывающий из Плимута, а значит, он мог найти время нанести визит в Даркуотер, чтобы увидеть, как устроились пассажиры, к которым он проявил такой интерес.

Или же он мог сам изобрести какой-нибудь другой повод. У нее не было сомнений в его находчивости. И теперь его интерес к детям и китайской няне более не удивлял ее. Он появился, конечно же, немедленно после его первого взгляда на нее.

— Мисс Фанни…

— Я иду, Ханна. Почему вы так беспокоитесь? — голос Фанни был веселым. — Нам предстоит вполне приятное путешествие.

Дети сидели совершенно прямо. Нолли отказалась прилечь, поэтому Маркус сделал то же самое. Он часто, как подозревала Фанни, проявлял склонность к подражанию. На его щеках еще не просохли слезы, а темно-голубые глаза были мрачными.

Однако Нолли не показывала отчаяния. Она сидела с натянутым видом, скрестив ноги в блестящих застегнутых ботинках, с руками, сжатыми на коленях. В ней было что-то от спокойствия их пожилой няни, от очень рано усвоенной дисциплины, скрывающей, как догадывалась Фанни, затаившийся вулкан. Черные глаза смотрели с недетским вызовом. Не удивительно, что такая сестра подавляла Маркуса.

— Они совсем не похожи на детей, — Ханна вполголоса сказала Фанни.

— О, я так не думаю, — сказала Фанни. — Полагаю, они не хотят спать, потому что проголодались. Откройте эту корзинку, Ханна, и мы устроим небольшой ленч. Тогда настроение у всех станет лучше.

Однако полного успеха не получилось. Маркус ограничился кружкой молока, а его сестра начала сандвич с курицей, который вдруг отложила с вежливым замечанием, что ей не нравится его вкус. Ханна поджала губы, но Фанни только добродушно сказала:

— Тогда попробуй один из этих бисквитов. Уверяю тебя, они очень вкусны.

Нолли внимательно посмотрела на бисквит.

— А Маркус тоже может не есть свой сандвич?

— Поездки в поезде, — сказала Фанни, — это как раз такой случай, когда никого не принуждают есть то, что ему не правится. Естественно, дома все может быть по-другому. Но мы еще не дома, не так ли?

— Дома? — с надеждой отозвался Маркус.

— Не будь глупеньким, — сказала его сестра. — Мы уже никогда не попадем домой. Ты знаешь, что мама и папа перенеслись на небеса, и у нас больше нет дома.

— А вот этого, — сказала Фанни, — я никогда больше не хочу слышать. Ханна и я проехали сотни миль, чтобы встретить вас и отвезти домой. Какая же ты глупая девочка. А теперь попроси, пожалуйста, Чинг Мей, чтобы она взяла еще один бутерброд.

Нолли смотрела беспокойным пристальным взглядом. У нее был маленький слегка вздернутый нос, а рот был мягким и детским. Темные локоны свисали из-под ее шапочки. Было видно, что она еще ребенок, если только не учитывать ее вызывающее тревогу самообладание.

— Я не думаю, что мы испытываем к вам любовь, кузина Фанни.

— Сожалею об этом.

— А вы любите нас?

— В настоящий момент только умеренно.

— Тогда у нас нет друзей.

— Не будь глупенькой, — раздраженно сказала Фанни. — Я ваш друг. Так же как и Ханна. Так же, как ваша кузина Амелия, тетя Луиза и дядя Эдгар. — Она говорила твердо, стараясь сделать свои слова убедительными. Но Нолли пристально смотрела на нее, не веря. Возможно, боясь поверить. — Это правда, — сказала Фанни. — А теперь сделай, пожалуйста, как я прошу. Передай сандвич Чинг Мей.

Китаянка внезапно заговорила своим высоким голосом. Нолли нахмурилась, затем недовольно выполнила просьбу Фанни.

— С нею у нас будут трудности, — Ханна прошептала Фанни. — Нельзя допустить, чтобы она выполняла приказы только этой китаянки.

— Приказы Чинг Мей, Ханна. У нее есть имя. И Нолли привыкла повиноваться ей. Она привыкнет слушаться и нас.

— У нее будут вспышки раздражения, — мрачно сказала Ханна. — Может быть, даже хуже, чем были у вас, мисс Фанни.

— Нужно попытаться добиться взаимопонимания, — сказала Фанни.

Потому что она знала, что Нолли повторяла ее самое. Вырванная с корнем, несчастная, возмущенная, сбитая с толку, принужденная биться с драконами, которых не было видно… Девочка уже нашла место в ее сердце.

Ее собственный бунт уже кончился. Или, возможно, он просто принял другую форму. Начиная с настоящего времени она будет защитницей этих двух сирот и сделает все от нее зависящее, чтобы они были счастливы в неприветливом доме. В этом будет заключаться цель ее жизни. В этом и, может быть, в визите Адама Марша к вересковым пустошам.

— Я не знаю, что случилось с вами, мисс Фанни, — прошептала Ханна. — Вы разговариваете, как старая женщина. И еще вы покраснели, как будто у вас лихорадка. Вы хорошо себя чувствуете?

— Я никогда не чувствовала себя так хорошо, — честно ответила Фанни.

5

В конце дня прибыли письма для Эдгара Давенпорта. Одно было с иностранной почтовой маркой, другое пришло из Лондона.

Эдгар узнал почерк на каждом. Сначала он открыл письмо с китайской почтовой маркой. Он был твердо убежден в том, что плохие новости нужно узнавать в первую очередь.

Оно было, как он подозревал, от Хамиша Барлоу, того самого адвоката, который первым написал ему о смерти Оливера и о порученной ему опеке над двумя детьми. Он явно ожидал, что оно содержит список долгов брата. Однако это было не так. Хотя долги, несомненно, существовали, мистер Хамиш Барлоу, что достаточно удивительно, хотел лично ознакомить Эдгара с ними.

«К тому времени, когда вы получите это письмо, я уже буду на пути в Англию. Я отплываю на чайном клипере „Верити“, который, если все будет хорошо, должен затратить на путешествие примерно двенадцать недель. Поэтому вы можете ожидать меня в конце августа или начале сентября. Я буду заниматься различными делами, но, не буду обманывать вас, главная цель путешествия — это завершить дела с имуществом вашего брата. В нем есть такие аспекты, с которыми я хотел бы ознакомить вас лично.

Также, я дал обещание вашему брату и его очаровательной жене, так трагически ушедшим от нас, что я должен лично удостовериться в благополучном прибытии детей, которые уже будут с вами к моменту получения данного письма.

Я искренне верю, что их путешествие завершилось без происшествий. Эта китаянка, Чинг Мей — человек высочайшей честности и ума.

Мне будет очень приятно, дорогой мистер Давенпорт, познакомиться с вами, и я предполагаю сделать это насколько возможно быстро после моего прибытия в Лондон. Я извещу вас об этом сразу по приезде».

— Гм…м, — пробормотал Эдгар, отбрасывая письмо. Он открыл второе письмо. Оно было от его брокера и информировало его, что, к сожалению автора, банкирская компания «Максим», в которую Эдгар вложил существенную сумму денег, вместо выплаты дивидендов, вероятно, покажет в годовом отчете значительные убытки. Автор рекомендовал немедленно спасти максимально возможное, так как предвидел панику среди держателей акций.

«Мне очень жаль сообщить, что ваши потери составят примерно семьдесят пять процентов или даже больше», — говорилось в конце письма.

Наверху Луиза Давенпорт одевалась к обеду. Так как Ханна еще не вернулась из Лондона, Дора, новая горничная, была призвана на помощь. Она была медленной, неловкой и ужасно нервной девушкой. Луиза еле терпела ее неопытность. Она еще более усиливала смятение девушки, давая ей сразу слишком много указаний.

— Достаньте мое серое шелковое платье. Нет, не это. Это голубое. Где ваши глаза? Кринолин. Положите его на кровать. Теперь подойдите и зашнуруйте меня. У вас хватит силы?

Дора посмотрела на свои худые руки. Она была низкого роста, некрасивая, с кривыми зубами, и ей было всего четырнадцать лет. Она только недавно была произведена в горничные после двух лет мытья посуды и выполнения мелких поручений кухарки. Хозяйка спросила ее, любит ли она детей, и она ответила, что любит. В любом случае это было правдой. В их доме на пустоши было десять братьев и сестер, и ей их до боли не хватало, когда она пришла в большой дом. Она была очень обрадована и взволнована, когда ей сказали, что, если она желает, то может переместиться наверх и помогать заботиться о вновь прибывающих из далекого Китая детях.

Но она не знала, что ей придется делать что-нибудь настолько страшное, как зашнуровывать хозяйку.

— Я очень жилистая, мэм, — нервно сказала она. Луиза обнаружила, что новая мода на кринолины очень нравится ей. Единственное неудобство заключалось в необходимости узкой талии, которой у нее не было.

— Г…мм, — скептически сказала она Доре, — посмотрим. Возьмите за эти два конца и тяните. О, боже милостивый, девочка, у вас нет силы даже мухи. Амелия, это вы? — послышался стук в дверь. — Подойдите и помогите этому бестолковому созданию.

Амелия ворвалась внутрь и сразу начала смеяться.

— Для дерзости нет никаких оснований, мисс.

— Извините, мама, но вы выглядите такой смешной. Вы и в самом деле хотите так сильно затянуться? А вы знаете, что от этого лицо краснеет?

— У меня за обедом будет всего шесть блюд, — сказала ее мать. — Так что мне будет совершенно удобно. Вы знаете, приедут сэр Джайлс и леди Моуэтт.

— Они такие скучные, — пожаловалась Амелия. — Начальник тюрьмы. Ох!

— Сэр Джайлс человек с солидным положением. Он нравится вашему отцу.

— Папа! А когда приедет кто-нибудь, кто мог бы понравиться мне? Какие-нибудь молодые люди. Разве папа не понимает, что я уже взрослая.

— Конечно, понимает. Не будьте такой глупой.

— Он никогда не замечал, что Фанни тоже взрослая. Он ничего не сделал для нее. А теперь она стареет.

— Дора, — сказала Луиза, — дайте мне эту щетку для волос. Я приведу в порядок свою прическу. Мисс Амелия поможет мне. Вы можете идти. Дора с благодарностью присела и удалилась. Луиза раздраженно повернулась к своей дочери.

— Разве я не говорила вам, что не следует обсуждать семейные дела в присутствии прислуги?

— О, Дора, — сказала Амелия. — Она не будет сплетничать, потому что никто ее не слушает. И, мама, то, что я сказала, правда. Фанни за все годы своей жизни здесь едва ли могла встретить хотя бы одного молодого человека, а теперь мне семнадцать, и я не хочу, чтобы это же случилось со мной.

Луиза посмотрела на дочь со смешанным чувством: и снисходительно, и критически. Жаль, конечно, что она не была красивой. Но у нее была хорошая кожа, и ей была присуща приятная живость. Она никогда не будет сидеть молча в углу. Ее светлые волосы с локонами, подвязанными на каждой стороне лица, были очаровательны. То, что она была немного полновата, соответствовало ее стилю. Она была вполне привлекательной девушкой. Существовала только одна трудность, которую ее отец отказывался видеть или понимать. Ее внешность выглядела настолько незначительной рядом с Фанни. В возбужденном состоянии Фанни была просто блестящей. В ее присутствии болтовня, улыбки и трепет ресниц Амелии превращались в неловкие шалости школьницы.

Это было очень хорошо для Эдгара, с его преувеличенным чувством справедливости и ответственности, настаивать, чтобы к обеим девушкам относились, как к сестрам. Но Эдгар был мужчиной, а мужчины слепы в более тонких вопросах женского поведения. Его нужно было заставить понять, что нынешний год — год Амелии, а Фанни место на заднем плане.

Например, этот экстравагантный чрезмерный подарок Фанни в виде кулона с сапфиром был ошибкой особой важности. Он мог подчеркнуть красоту девушки еще больше. Эдгар отказывался видеть это. Но Эдгар всегда был настолько недалеким… «Глупый, глупый, глупый», — подумала Луиза. Расческа сломалась пополам в ее стиснутых руках. Амелия подбежала к ней.

— Мама, вы не поранили себя?

— Конечно, нет. — Луиза спокойно положила сломанную расческу. — Я только удивляюсь, почему вы сравниваете себя с Фанни. Обстоятельства у вас совершенно другие. Ваш отец и я, мы сделаем все возможное, чтобы вы могли встретить достаточно молодых людей, если не здесь, так в Лондоне.

— В Лондоне, мама!

— Мне пришло в голову, что ради вашего бала мы могли бы открыть там наш дом. Но это будет зависеть от вашего отца.

Амелия всплеснула своими пухлыми, маленькими, очень белыми руками. (Когда-нибудь, кто-нибудь скажет ей: «У вас очень маленькие руки, как белые лилии, смотрите, они только раскрываются». И затем он наклонит голову и поцелует ее ладонь.)

— Папа сделает для меня все, что угодно.

— Сделает ли? Вы знаете, я не разрешу ему испортить вас. И не будьте так уверены. Теперь у нас так много беспокойства с Джорджем, и прибытие этих несчастных детей — еще одна проблема.

— Фанни присмотрит за ними, — весело сказала Амелия. — А Джордж поможет ей. Он полюбит это. Он обожает Фанни!

Луиза нахмурилась.

— Не говорите так. Я не хочу поощрять эту глупую влюбленность Джорджа. Это не что другое, как проявление его болезни. Я хотела бы чтобы вы помнили, Амелия, что вы не единственный человек в мире, о счастье которого нужно беспокоиться.

— О, мама! Мне для счастья нужно так немного. Только бал в Лондоне и муж, которого бы я по-настоящему любила, и еще драгоценности, и карета, и…

Амелия прижала свое лицо к окну. Пустоши, одна темная складка за другой, тянулись до края земли. Небо было бесцветным, как речная вода. Вдалеке послышался птичий крик. Может быть, цапля на озере или сова. Или запертая птица в дымоходе, о которой всегда говорила бабушка.

Внезапно Амелия задрожала. Она ненавидела пустоши в сумерках, ненавидела мысль о мрачной серой тюрьме в десяти милях отсюда и ее мрачном окружении. Она не была бы настолько против, если бы заключенные были французами. Это было бы романтично. Она представила их ноющими «марсельезу» и готовыми умереть за свою страну. Но теперь холодные сырые камеры были заполнены отбросами с улиц Лондона и Ливерпуля, ворами, фальшивомонетчиками, убийцами… Иногда кто-нибудь убегал, и вся округа была в ужасе, собаки лаяли по ночам в тумане, так как беглецы всегда выбирали время густых туманов, когда поймать их было вдвойне трудно. Амелия представила себе, как она увидела бы в окне бородатое отчаянное лицо и разрывалась бы между ужасом и ужасным влечением. Если когда-нибудь случится, что беглец появится в ее окне, закричит ли она или спрячет его под своей кроватью и некоторое время будет держать это отчаянное существо в своей милости? Она не знала, почему такие мысли приходили ей в голову. Знала только, что они заставляли ее желать уехать отсюда. Она вышла бы замуж, имела бы шестерых детей и жила бы в Лондоне, где можно ездить в театры или на вечера ежедневно. И где всегда будут огни, и не будет ночного ветра в одиночестве.

— Мама! — она медленно повернулась, ее голос стал настойчивым. — Я бы сделала все, чтобы добиться этого.

Ее мать застегивала вокруг своей пухлой шеи топазовое ожерелье, достаточно роскошное для того, чтобы сразить начальника дартмурской тюрьмы.

— Какая женщина не хотела бы! Это вечная цель в нашей жизни — хороший муж и благополучие.

— Вот вы получили их, мама. Вы должны быть очень счастливы.

У Луизы опустились уголки рта. Счастье не состояло в доме, полном прислуги, гардеробе, переполненном дорогостоящей одеждой, теплой постели и муже около нее, который иногда, но теперь уже не так часто, просыпался, чтобы наведаться под ее ночную рубашку. Нет, она понимала, что это не было счастьем. Но так же, как ее мать не указала ей на этот факт, у нее не было намерения рассказывать об этом своей дочери.

— Конечно, я счастлива. Не будьте такой озабоченной, дитя мое. Вы получите все эти веши. Но усилия будут настолько же моими, насколько и вашими. У меня еще остались связи, хотя я слишком долго была погребена среди этих вересковых пустошей. Я сделаю что смогу с вашим отцом. Теперь бегите и посмотрите, готова ли бабушка спуститься вниз к обеду. Если готова, посмотрите, чтобы она надела свою кашемировую шаль и чтобы ее прическа была в порядке. Иногда мне кажется, что она намеренно делает себя похожей на пугало.

Амелия, настроение которой улучшилось, засмеялась:

— Разумеется. Она же вредная. Только Джордж может заставить ее сделать что-нибудь хорошее.

Луиза снова нахмурилась, вспомнив множество случаев, когда ее мать портила своего красивого внука. Но она только резко сказала:

— Амелия, не выбегайте так быстро из комнаты. Учитесь двигаться спокойно и грациозно.

Амелия остановилась.

— Как Фанни, мама?

— Ничего подобного! Я никогда не советовала вам брать Фанни за образец.

— Я никогда этого и не делала, — весело сказала Амелия. — К тому же Фанни тоже может метнуться, когда она взволнована. Вам следовало бы видеть ее в этот момент. О, папа — я как раз ухожу.

Эдгар вошел в комнату, едва ли заметив уход Амелии. Он был погружен в раздумья.

— Мой дорогой, вы еще не начали одеваться. Вы должны поторопиться. Вы же знаете, насколько пунктуален сэр Джайлс. Полагаю, что это следствие руководства тюрьмой…

— Луиза, не болтай! Могу я получить хоть минуту покоя?

Луиза удивленно посмотрела на него. Обыкновенно он был добродушным и мирным человеком.

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

— Только пустяковое, но несколько тревожное дело. Адвокат моего брата из Шанхая считает уместным нанести нам визит. Должен сказать, что я рассматриваю это, как попытку сунуть нос в наши дела. Вероятно, он представляет меня таким же непредусмотрительным, как Оливера. Но если бы это было и так, он ничего не сможет поделать. Поручения моего покойного брата должны быть выполнены.

— Сколько ему лет?

Эдгар посмотрел па жену с удивлением. Он никогда не был способен понять, как работает женский ум, и отбросил весь этот процесс, как недостойный серьезного внимания.

— Какое отношение имеет его возраст ко всему этому?

— Женат ли он? Или, может быть, едет без жены?

— Что у вас на уме?

— То, о чем следовало бы подумать и вам, моя любовь. Вы забыли, что у Амелии выход в свет в этом году. Мы должны подумать о каждом подходящем молодом человеке, если хотим, чтобы наши вечера были успешными. Мужчины никогда не думают о таких вещах.

— А думают ли женщины о чем-нибудь, кроме этого?

— Эдгар, пожалуйста, не раздражайтесь. Амелия ваша дочь, и вы должны сделать для нее все возможное.

— Черт побери, я обещал ей очень щедрое приданое.

— Обещали, любовь моя, — Луиза небрежно погладила его рукой. — Но от приданого мало пользы без мужа. Па самом деле я думаю, что мы должны открыть лондонский дом…

— Нет, об этом не может быть и речи.

— Но, Эдгар…

— Не спорь со мной. Я сказал, что это исключено.

— О, дорогой, Амелия будет так разочарована.

— Вы обсуждали это с Амелией? Не поговорив со мной?

Полные веки его жены лукаво поникли.

— Я боюсь, вас нужно будет еще убеждать в том, какие преимущества даст бал в Лондоне.

— В лондонском доме никто не жил уже несколько лет. Вы увидите, что все там требует повой отделки и новой мебели. Сейчас в нем живет Мерчисон и держит для меня в порядке пару комнат, и это все, что необходимо. Преимущества! Моя дорогая Луиза, чтобы устроить бал в Лондоне, потребуется дополнительно несколько тысяч фунтов.

— Тогда, — мгновенно среагировала Луиза, — Амелия и я ожидаем более щедрых ассигнований на наш гардероб. Амелии потребуется несколько новых платьев, а что касается меня…

— Остановитесь, — хрипло сказал ее муж. .

— Остановиться! Пожалуйста, не говорите так со мной! Я прошу только один маленький меховой палантин, — Луиза с упреком надула губы. — Только это должен быть белый горностай. У леди Моуэтт есть что-то подобное, но из ондатры. Горностай — намного более благородный мех. Господи, устроили же вы мне лето, с этими чужими детьми, навязанными нам — а я ведь так легко примирилась с ними, даже не могу себе представить, — и затем все заботы о выходе Амелии в свет. Но больше всего меня беспокоят эти дети. Это, в конце концов, ваш брат, и едва ли моя вина, что он оказался таким никудышным человеком. Я не вижу, почему я, или Амелия, или любой из нас должен страдать из-за этого!..

Снова Эдгар поднял руку, чтобы прервать ее. Оп уловил знакомую обиду в голосе жены. Он знал, что палантин из горностая, естественно, удлинится до шубки, стоящей намного больше, чем ему хотелось бы думать. Он знал и то, что жизнь его в этом доме не войдет в нормальное русло, пока эта треклятая шубка не будет висеть в и без того хорошо заполненном гардеробе Луизы.

— Моя дорогая Луиза, вы не послушаете меня минутку? Когда я сказал, что сейчас не может быть и речи о том, чтобы заново отделать дом в Лондоне, я имел в виду следующее: сейчас у меня мало денег. В последнее время я сделал одно или два неудачных вложения, и мне не хватает наличных.

Луиза встревожилась.

— Эдгар, надеюсь, ничего серьезного? Он легко засмеялся.

— Боже милостивый, разумеется, нет. Со временем все выправится. Что-нибудь еще подвернется. Но тем временем я был бы рад, если бы вы немного экономили в своих расходах по дому.

Это вовсе не было забавно. Луиза снова надулась.

— Это будет не легко, имея в доме два лишних рта, которые надо кормить, и дополнительную прислугу. Хотя Фанни, но меньшей мере, могла бы оказать некоторую помощь. Я надеюсь, вы поговорите с ней, Эдгар. И еще я должна сказать, что вы выбрали крайне неудачное время делать ей дорогие подарки. Ведь этого сапфира было бы достаточно, чтобы содержать детей целый год, или…

— Или купить тебе палантин из горностая? — заметил Эдгар. — А я говорю, что это было самое подходящее время подарить его Фанни, если мы хотим ее помощи. Кроме того, девочка заслужила подарок. Вспомните, у нее не было и никогда не будет такого бала, какой будет у Амелии.

— Она разделит его с Амелией. Она не может ожидать ничего большего.

— Тут очень большая разница, моя дорогая. И Фанни первая поймет это. Что же, полагаю, мне пора одеваться.

Тем не менее он тяжело сидел на краю кровати, не пытаясь пойти в туалетную комнату, и был погружен в раздумья.

— Эдгар, что расстроило вас в этом человеке из Китая? — проницательно спросила его жена.

— Что? О чем вы говорите?

— Что-то беспокоит вас, и я знаю, что весь этот разговор о деньгах только притворство.

— О, вы знаете, неужели?

Эдгар внимательно посмотрел на жену. Она была затянута в корсет, ее кринолин плотно застегнут. Корсаж с низким вырезом показывал чересчур щедрое количество белой плоти. Стиль ее прически с тугими завитками, заметно усыпанными сединой, более подходил Фанни или Амелии, чем матроне средних лет. Ее щеки покраснели, а крупный кончик носа походил на луковицу. Она уже придала своему лицу оживленное выражение, которое будет держаться до разъезда гостей. После этого вернутся надутые губы и недовольный взгляд.

Когда ему было немногим больше двадцати, Эдгар глубоко влюбился в нежную, похожую на нимфу девушку, которую звали Марианной. Оп положил свое сердце к ее ногам, но она посмеялась над ним. Своим ясным, смеющимся, ледяным голосом она сказала:

— Но, мистер Давенпорт, вы же выглядите совершенно как лягушка!

Семь лет спустя он встретил Луизу, которая не смеялась над ним. Она не была бледной и не походила на нимфу, зато являлась внучкой графа. Эдгар решил, что честолюбие в семейных делах более важно, чем любовь. Кроме того, можно было ожидать, что обильная плоть молодой Луизы будет ему приятной. Так это и было, даже если она отдавалась неохотно. Вместе с тем она хорошо вела дом, и, при всей ее склонности к болтовне, была достаточно проницательна. Она заслужила свои бриллиантовые сережки и, может быть, горностаевый палантин. Не ее виной было, что он всегда видел за ней бледную тень Марианны и слышал этот жестокий смех.

— Если вы хотите знать, — сказал он, — я ожидаю, что Хамиш Барлоу приедет с длинным списком долгов моего брата. Лишь что-то очень серьезное могло привести его так далеко. Говоря по чести, я должен попытаться уладить дело с ним.

— Как это печально, — вскрикнула Луиза. — Неужели ваш брат не мог там заработать немного денег. Я полагаю, что в Китае многие сколотили себе состояние.

— Только не Оливер, можете быть уверены.

— Хорошо, не надо беспокоиться об этом сейчас, — живо сказала Луиза. — Уже поздно, и мы должны спуститься вниз. Почему бы нам не послушать сегодня немного музыки? Она всегда поднимает твое настроение. Амелия сыграет на пианино. А в следующем месяце Амелия и я должны, мы просто обязаны, на несколько дней поехать в Лондон за покупками. Нужно найти какую-нибудь надежную женщину, чтобы сшить ей бальное платье. Ей потребуется очень много вещей, — Луиза поднялась, чтобы поцеловать макушку головы мужа, — кстати, мы сможем посмотреть и меха тоже.

— Вы не слышали ни одного слова из того, что я сказал.

— Слышала, и даже слишком много.

Эдгар поспешно одевался, надеясь побыть десять минут в гостиной в одиночестве с бокалом хереса до прибытия гостей.

В этом он тоже был разочарован, так как обнаружил там леди Арабеллу, удобно устроившуюся в своем любимом кресле. Упакованная в свою пушистую белую шаль и распростертые вокруг нее жесткие черные юбки, она казалась уютной, кроткой и наполовину спала.

— Итак, Эдгар, — сказала она своим хриплым голосом.

— Добрый вечер, мама. — Его голос был легким и сердечным. Он быстро преодолел раздражение от того, что обнаружил ее в своем кресле, и отдохнуть ему теперь не удастся.

— Тут было очень холодно. Я попросила зажечь огонь. Лето, как всегда, запаздывает.

— Хорошая мысль. Теперь тут приятно и весело. Вы обедаете с нами сегодня?

— Думаю, что с вами. Мне не хватает Фанни. Она обычно читает мне.

— А Амелия вам не сможет почитать?

— О, Амелия. Это легкомысленное создание. — Голос старой леди был снисходителен. — Я жду новых детей. Они помогут мне коротать время. Только представьте себе, Эдгар! Такие тайны в вашей семье.

— Едва ли тайны, мама. Я допускаю, что у моего брата было прошлое. Но это не касается детей. Нам не нужна вся эта чепуха о грехах отца. Я человек с широкими взглядами.

— И умный, и терпимый, — одобрила леди Арабелла. — Знаете, когда-то я думала, что моя дочь сделала ошибку, выйдя за вас замуж. Но вы удивили меня.

— Спасибо, мама. Надеюсь, что я был ей хорошим мужем.

Старая леди мягко улыбнулась. Ее близорукие глаза смотрели на огонь.

— К тому же, вы дали ей этот великолепный дом. Знаете, я нашла новый способ проводить время с тех пор, как дети стали чересчур взрослыми для страшных рассказов. Я занимаюсь историей Даркуотера. Если бы я была мужчиной, мне следовало бы стать историком. Эти старинные происшествия восхищают меня. Понимаете, у Даркуотера такая история…

Эдгар поднял было графин с хересом, но снова поставил его, внимательно слушая.

— Она есть у всех старых домов, — сказал он. — Полагаю, вы имеете в виду эту легендарную птицу. Предвестника несчастья, да?

— Не только несчастья, — с оживлением сказала леди Арабелла. — Смерти.

— Послушайте, мама! Как же вы любите уныние.

— О, да, уныние. А также вопросы наследования. Родословное древо. Все эти фруктовые деревья с детьми на ветвях. Как красиво.

Эдгар снисходительно улыбнулся.

— Где вы находите все эти материалы?

— О, все они здесь, в доме. Некоторые из Давенпортов вели аккуратные записи.

Улыбка Эдгара исчезла.

— Библиотека — это мой заповедник. Я не хочу, чтобы вы копались там, мама.

— Там столько книг, и за эти годы никто не позаботился даже открыть их, — печально сказала леди Арабелла. — Очень жаль, что Джордж и Амелия не унаследовали мои литературные вкусы. Нужно развивать свой ум. Вы не должны запрещать мне мое маленькое хобби, Эдгар. Кроме того, я не думала, что Давенпорты были такой интересной семьей. Этот дом видел всякие времена.

Эдгар внимательно смотрел на нее. Ее лицо было вежливым, невинным и погруженным в мысли. Она могла бы рассказывать такие вещи кому угодно. Они не были направлены специально на него. Или все-таки были?

Никто не позвонил, чтобы принесли лампы, и в комнате царили сумерки. Утонувшая в кресле с подлокотниками, с перемежающимся отблеском огня на ее широких черных юбках и белом кружевном чепце, леди Арабелла выглядела, как чудовищная моль. Именно ею она и была, терпеливо копаясь в старых книгах и дневниках, всех этих заплесневелых принадлежностях старого дома, раскрывая секреты и давая им возможность бродить внутри нее. У нее была опасная привычка приукрашивать и преувеличивать. Не то чтобы имело большое значение, какие скандалы могли возникнуть в отношении мертвых и давно ушедших Давенпортов. Все равно, ему давно следовало бы ознакомиться с этими старыми книгами самому.

— Все старые дома видели интересные времена, — сказал он, затем вспомнил, что уже сделал это плоское замечание прежде, и добавил, — он не увидит их больше, пока я живу здесь.

— Но как вы можете быть уверены? — энергично сказала леди Арабелла. Она взялась за свою любимую тему. — События принуждают нас. Например, прибытие этих незнакомых детей. Они изменят обстановку, а это может вызвать дальнейшие изменения. Затем рана Джорджа на войне. Вы не можете отрицать, что она сделала его почти чужим. Мы должны знакомиться с ним снова. И еще — вы не забыли, что в этом году Амелия выходит в свет, а Фанни станет совершеннолетней? Все это семена будущей драмы.

Голос леди Арабеллы стал глубоким и звучным, как это происходило, когда она подходила к страшной части волшебной сказки, моменту, когда она намеренно хотела поразить и удивить свою аудиторию.

— Вы сами всё увидите, Эдгар, — многозначительно сказала она.

— Послушайте, мама, — шутливо сказал Эдгар. — Вы как ребенок, пытающийся взболтать мутную воду, чтобы посмотреть, что лежит внизу.

Старая леди словно ждала этих слов, чтобы наброситься.

— Но почему вода мутная?

Эдгар налил себе бокал хереса, поднял его и сделал большой глоток.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Надеюсь, вы будете воздерживаться от таких таинственных разговоров за обедом.

— Но… почему же? Это может сделать жизнь веселее. Люди наслаждаются, слушая о скандалах у других.

— О скандалах! — Брови Эдгара удивленно поднялись. — Что именно вы имеете в виду?

Леди Арабелла сонно закрыла глаза.

— До чего же я обожаю читать чужие письма. Они так много открывают. Ваш двоюродный дед очень талантливо писал. Я боюсь, что в нашей семье это умирающее искусство. Можете ли вы представить, что Джордж или Амелия пишут по-настоящему художественные письма. Разумеется, Фанни может. Она могла унаследовать ирландскую склонность к поэзии.

— Я все же не понимаю, о чем вы говорите, — добродушно сказал Эдгар. — Письма моего деда должны быть у адресатов, а не здесь.

— И я так же думаю. Вы понимаете, ведь еще существуют и ответы. Оказалось, что у меня есть сноровка обращения с потайными ящиками в столах. Я могла бы стать настоящим взломщиком. Возможно все-таки, — хихикнула старая леди, — я не спущусь вниз к обеду в честь вашего друга, сэра Джайлса Моуэтта.

Эдгар наклонился над ней.

— Что вы нашли?

— В следующий раз я буду искать потайные места в стенах. Не могу представить, почему я раньше не подумала о столь восхитительном времяпрепровождении.

— Что вы нашли?

— Эдгар, не дышите на меня так. Я уже сказала вам, что нашла. Только старые семейные письма. К сожалению, никакого тайного клада соверенов.

— Покажите их мне.

— Ну, разумеется, я покажу их, когда найду.

— Вы сказали, что уже нашли их.

— С тех пор я опять их потеряла. Это очень обидно — я стала такой забывчивой. Но они снова попадутся, и тогда, конечно же, вы увидите их.

— От кого они были? Это, по крайней мере, вы помните?

— От кого-то по имени Филипп. Это родственник вашего двоюродного деда. Вы никогда не рассказывали мне обо всех разветвлениях вашей семьи. Но он кажется человеком заметного литературного таланта. Действительно жаль, что ваши дети не унаследовали его. Но у них есть другие достоинства. Амелия хорошо владеет иголкой, а Джордж, несмотря на свою болезнь, превосходный наездник. И, кстати, Эдгар, мальчику очень нужна новая лошадь.

Их глаза встретились: у Эдгара спокойные и бдительные, у леди Арабеллы молочно-замутненные. Наконец, Эдгар сказал:

— У Джорджа есть собственный язык. Если ему что-нибудь нужно, он должен попросить об этом сам.

Леди Арабелла медленно покачала головой. Ее вьющиеся седые волосы, как морозное сияние, окаймляли кружевной чепец. Она выглядела тихой и кроткой, как будто ее не очень интересовал разговор.

— Он сам не будет просить, Эдгар. Со времени своей болезни он, кажется, немного боится вас. Не странно ли это? — Леди Арабелла взяла свою трость и шутливо ткнула ею в плавно округленный живот Эдгара. — У вас такая прекрасная мужская фигура. Я говорила Луизе, прежде чем она вышла за вас замуж, что вы не производите благоприятного впечатления, но, возможно, можете улучшиться к среднему возрасту. Так и случилось, мой дорогой. Эта ваша цепочка от часов — она должна была стоить немалых денег.

— Мама, давайте ближе к делу. Вы сказали, что Джорджу нужна новая лошадь, но что у него самого не хватает храбрости попросить меня об этом.

— Бедный мальчик. Он не привык быть таким. Это страшная трагедия. Вы должны сделать его жизнь более приятной, пока не восстановится его здоровье.

— Это не значит, что его нужно баловать. Вы знаете, сколько стоит чистокровная охотничья лошадь? По меньшей мере сотню гиней. — Эдгар, заметно смущенный, начал ходить взад и вперед. Что он представляет собой для них — неистощимый кошелек, из которого вся семья может черпать деньги целыми пригоршнями? Пруд, в котором можно ловить рыбку? Мутный пруд, как злословит леди Арабелла. Дьявол побрал бы ее. К чему клонит это хитрое старое создание? Он не мог недооценивать свою тещу. Но он никогда даже отдаленно не считал ее равной себе. Сама идея была смешной.

В любом случае, было бы очень хорошо завладеть этими письмами. Если они, конечно, вообще существуют… Она была вполне способна сделать воображаемое более опасным, чем реальность. Из всего этого могло получиться только то, что ее непомерная любовь к внуку погубит его.

Раздражение Эдгара вырвалось наружу.

— Амелии требуются бальные платья, моей жене кажется, что она замерзнет до смерти без новых мехов, ко мне прибывают два не имеющих средств ребенка, к рождению которых я не имею никакого отношения, но которых надо содержать, а теперь вы от имени моего безголосого сына находите уместным просить новую лошадь, которая, вероятно, сломает ему шею! Что я такое для вас, мама? Просто счет в банке?

— Как забавно! — Леди Арабелла восторженно хлопнула руками. — Очень подходящее описание. Только вы могли подумать об этом, дорогой мой. Но это относится к большинству людей, не так ли? В основном к мужчинам, но иногда и к женщинам, если у них хватило ума держать деньги вне досягаемости их мужей. Ах, мужчины — до чего же вы хищные существа! Вы должны признать, Эдгар, что новое бальное платье или золотая безделушка — это пустяк но сравнению с тем, чего может пожелать мужчина.

— И что же это, мама? — послышался от двери голос Луизы.

Леди Арабелла близоруко моргала, смотря на свою дочь.

— Боже милостивый, Луиза, вы великолепно выглядите. Я должна сказать, что Эдгар превосходно одевает вас.

— Что вы имеете в виду, мама, — раздраженно сказала Луиза. — Я надевала это платье уже десяток раз. Я только что говорила Эдгару, что нам с Амелией нужно сделать множество покупок. Но почему вы сидите в темноте? — Луиза потянула за шнур звонка. — Почему этот дом всегда такой темный и холодный? Даже в летний вечер.

Эдгар почувствовал семейную тактику. Они будут продолжать его клевать до тех нор, пока эти чёртовы новые меха не будут куплены. Его семья — это просто пиявки, подумал он с холодной ясностью. Только Фанни никогда и ничего у него не просила. Иногда он даже хотел, чтобы она тоже делала это, и тогда у него появился бы повод сердиться и на нее.

— Так скажем ли мы сегодня Джорджу о его новой лошади? — сонно сказала леди Арабелла. — Милый мой мальчик. Он заслуживает этого. Он едва не умер за свою страну.

6

Трамбл ждал их на крошечной станционной платформе. Ханна несла уснувшего Маркуса, Фанни попыталась взять Нолли за руку, но девочка решительно отдернула ее. Она шла около Чинг Мей, маленькая, прямая и независимая. Уже было больше восьми часов, и она должна была падать от усталости. И на самом деле ее лицо было бледным, но глаза смотрели все так же ярко.

Фанни обратила внимание на то, как Трамбл разинув рот смотрит на их приближение. Косичка Чинг Мей и ее брюки поразили его. Он, конечно, ожидал китаянку, но в обычной одежде из верхней и нижних юбок.

В воздухе стоял туман. Ветер был прохладным и свежим, как холодная вода. Фанни глубоко дышала, чувствуя знакомый приятный запах сырой земли и вереска. Возможно, она тосковала бы и томилась по этому запаху и ветру с пустошей, если бы уехала за границу или осталась в Лондоне.

Наконец Трамбл пришел в себя, сиял шапку и двинулся вперед, чтобы помочь с багажом. В то время как они были готовы забраться в карету, внимание Фанни было привлечено другой маленькой группой, также сошедшей с поезда. Она смотрела на них с жалостью и ужасом. Это был человек в наручниках между двух охранников. Он был на пути в тюрьму. Фанни уловила только очертания его худого бородатого лица при ярком свете станционных ламп, прежде чем его увели.

Она вздрогнула. Заключение — это ужасно. У него столько разных форм. Лицо заключенного было невыразительным, как у Чинг Мей. Как временами должно было выглядеть и ее собственное лицо.

К счастью, никто больше, казалось, не заметил этого эпизода. И в карете, когда Маркус проснулся и начал плакать, Фанни вдруг вспомнила о леденцах, которые дала ей леди Арабелла. Они остались нетронутыми в ее сумочке. Она достала маленький коричневый бумажный пакет и раздала липкие конфеты.

— Вот так, — сказала она. — Мы будем дома меньше чем через час. Она снова помимо своей воли подумала о заключенном, когда карета остановилась около входной двери, и Трамбл помогал всем им выйти.

Либо случайно, либо намеренно шторы в окнах гостиной не были опущены и при ярком свете ламп сцена внутри была видна во всех деталях.

Леди Арабелла дремала в своем высоком кресле у огня. Напротив нее на софе тетя Луиза, топазовое ожерелье которой блестело в лучах света, была глубоко погружена в оживленный разговор с леди Моуэтт. Дядя Эдгар стоял, куря сигару, и разговаривал с сэром Джайлсом. На лице дяди Эдгара было самое благожелательное выражение. Он выглядел сытым и довольным, абсолютно беззаботным человеком. Сэр Джайлс только что сказал ему что-то приятное, так как он сделал укоризненный жест своей сигарой. У сэра Джайлса, в отличие от несчастных существ, находящихся на его попечении, было румяное веселое лицо, наводившее на мысль, что он обычно хорошо обедает, а его винный погребок не хуже, чем у дяди Эдгара. Его жена была скромно одетым, спокойным существом. Тетя Луиза, с ее ожерельем медового оттенка и массивным кринолином выглядела по контрасту чрезмерно пышной. В стороне от них Амелия и Джордж сидели за карточным столом и играли в карты. Джордж выглядел весьма красивым молодым человеком. С этого расстояния на его лбу не были видны морщины от тяжкой концентрации мысли, перемежающиеся с моментами, когда взгляд его принимал отсутствующее выражение. На Амелии было муслиновое платье с узором в виде веточек и синий бархатный пояс. Ее волосы были высоко заколоты во взрослой манере, и сама она выглядела вполне взрослой и уверенной в себе любимой дочерью богатых родителей.

Это была приятная картина. Никто другой на этой сцене уже не был нужен.

Снова Фанни испытала это подавляющее чувство, что для нее нет настоящего места в этой семье. Ветер дул резкими порывами, снова заставляя ее дрожать. Лошади беспокойно двигались по камням дорожки. Ханна сказала:

— Теперь такой большой мальчик, как вы, уже может идти, — и опустила Маркуса вниз. Внезапно Фанни поняла, что эти чужие дети, Нолли и Маркус, тоже видели всю эту теплую комнату. Она почувствовала, что в ее руку проскользнула маленькая, очень холодная рука. Она посмотрела вниз. Около нее была Нолли. Девочка не смотрела вверх, не издала ни звука. Ее лицо скрывала шляпка. Только ее холодные пальцы говорили. Фанни протянула другую руку Маркусу, и некоторое время все трое стояли там, безвозвратно связанные друг с другом.

Она поняла, что другого пути для нее не было. Теперь она полностью объединилась с ними. Она не жалела, что вернулась назад.

Затем тяжелые дубовые двери распахнулись, свет хлынул на камни, и Паркер уже стоял в дверях, приглашая их войти после холода улицы. Семья в гостиной услышала шум, и послышался глубокий добродушный голос дяди Эдгара, произносивший с приятным возбуждением:

— Кажется, приехали дети. Пойдемте и встретим их. Леди Моуэтт, вам будет интересно увидеть детей моего бедного брата? Луиза, любовь моя…

Действительно, казалось, что здесь им все рады.

Они вошли внутрь. Ханна потихоньку увела Чинг Мей вверх но лестнице. Фанни стояла с льнущими к ней детьми.

— Итак, — сказал дядя Эдгар, подводя палец к подбородку Нолли и мягко поднимая его. — Это должна быть Оливия. Я твой дядя, девочка, Я надеюсь, что ты полюбишь меня. А это мальчик. Ш-ш, ш-ш, слезы не годятся. У меня есть что-то такое, что заинтересует вас. Вы хотите посмотреть мои часы? Ручаюсь, что у вашего папы таких не было. Они играют мелодию.

— Эдгар, не сегодня. Завтра. — сказала тетя Луиза.

— Мама! — Это была Амелия, от облегчения ее голос был громче, чем она хотела. — Они совсем белые!

— Я думаю, это от усталости, — сказала тетя Луиза, и только Фанни заметила брошенный ею сердитый взгляд на неосторожную дочь. — И бледные, и немного грязные после долгого путешествия в поезде.

— О, господи, — сказал сэр Джайлс, опуская бокал портвейна. — Давенпорт, они в весьма нежном возрасте. Должен сказать, что я восхищен вашим великодушием.

— Напротив, — сказал дядя Эдгар, — это будет удовольствием для меня. В конце концов, кто не знает, что я неминуемо должен потерять своих собственных детей. Амелия не делает секрета из того, что уже поглядывает вокруг в поисках мужа…

— Папа! — вскрикнула Амелия.

— И Фанни достаточно красива, чтобы присоединиться к ней в любой момент. Так что, видите, у меня есть двое, чтобы занять их место. Послушай, моя куколка, — он снова коснулся подбородка Нолли, — ты не хочешь поговорить со своим дядей?

— Они очень устали, дядя Эдгар, — сказала Фанни.

— Она симпатична, — сказал дядя Эдгар с большим удовольствием. — Кажется, она немного похожа на своего отца. Ему досталась вся красота нашей семьи.

— И смотрите, куда она завела его, — послышался хриплый голос леди Арабеллы.

— В раннюю могилу, — печально сказал дядя Эдгар с превосходным присутствием духа.

— Фанни, — повелительно заговорила тетя Луиза. — Возьмите детей наверх. Они выглядят совершенно измученными. Эдгар, не вмешивайся. Они смогут посмотреть на твои часы завтра. Бедные маленькие создания. Сейчас они не в состоянии ничего понять.

Фанни сделала реверанс компании и увела детей по лестнице. Ей пришлось взять Маркуса на руки и нести его, так как от усталости он отчаянно спотыкался. Нолли молча шла следом.

На углу лестницы она услышала, как сэр Джайлс Моуэтт снова сказал:

— Господи, Давенпорт, я восхищен вами. Вы еще спасаете других в вашем и без того нелегком положении.

— Что же, мои милые подопечные не совсем лишены свободы, в отличие от ваших, — сказал дядя Эдгар, и раздался взрыв смеха.

— Они действительно очень милые, — сказала Амелия своим высоким голосом. — Они кажутся такими невинными.

— О, да. Невинность — драгоценное качество, которое мне не часто встречается. Боюсь, что нам пора ехать. Я тоже ожидал прибытия вечернего поезда.

— О, бедняга! — вскрикнула Амелия. — Что он сделал?

— А, вы его видели? Боюсь, что он сбежал из Уондсвортской тюрьмы, где отбывал наказание за воровство. Говорят, он отчаянный человек, но я гарантирую, что из Дартмура он не убежит.

Чинг Мей стояла в центре комнаты, в которой должны были спать дети. Вероятно, это была первая английская спальня, которую она увидела. Ошеломленная, она просто стояла неподвижно, со сложенными руками и немигающими узкими глазами.

Дора также застыла у двери с выпученными глазами. Ханна выбежала из комнаты, бормоча:

— Ох уж эта язычница, что с нею делать? От нее никакой пользы. Ничего не распаковано, а что касается укладывания детей в постель…

Фанни втолкнула детей в комнату и резко сказала:

— Дора, вам бы понравилось, если бы так уставились на вас? Идите сейчас же на кухню и попросите Кук приготовить хлеба и молока. Ханна, вы приготовили постель в соседней комнате?

Ханна с удивлением посмотрела на нее.

— Для вас, мисс Фанни? Но она даже не проветрена. Эту комнату не использовали после праздничного вечера в ноябре прошлого года. В ней все отсырело.

— Делайте то, что я прошу вас, Ханна. Можете положить в постель грелку.

Ханна медленно кивнула. Она понизила свой голос.

— Я понимаю, мисс Фанни. Вы не доверяете этой китаянке. — Ханна отказывалась называть ее заморским именем.

— Только потому, что она тоже может нервничать в чужом доме.

— Но ведь мы все наверху, мисс Фанни. Только чуть выше.

— И кто из вас проснется, если ребенок заплачет? — скептически спросила Фанни. — Кроме того, Дора боится собственной тени, так же как и Лиззи, а Кук скажет, что это не ее дело, так что никто не поможет китаянке. Не так ли?

— Мисс Фанни, вы говорите такие вещи…

— Кроме того, я хочу быть около детей. Завтра же все мои вещи будут перенесены сюда.

— И вы хотите быть здесь постоянно, мисс Фанни?

— Постоянно.

Ханна смотрела на Фанни своими усталыми старческими глазами. Фанни заметила:

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, Ханна. Начните с плохой привычки, и она останется навсегда.

— Нет, не это, мисс Фанни. Я хотела сказать, благослови господь ваше доброе сердце.

В другой комнате дети оживленно болтали, но когда вошла Фанни, они замолкли, как испуганные птицы. Тем не менее их лица и руки были вымыты, они были одеты в ночные рубашки и готовы лечь в постель. Очевидно, когда на нее не были направлены чужие глаза, Чинг Мей работала быстро и эффективно. Она даже открыла один из чемоданов, чтобы достать детскую ночную одежду. Теперь она снова стояла в знакомой скромной позе, со сложенными руками и опущенными глазами.

— Великолепно, Чинг Мей, — сказала Фанни. — Как быстро все у вас получается. Дора принесет хлеб и молоко. Попытайтесь уговорить детей поесть.

Китаянка поклонилась. Фанни озабоченно спросила:

— Насколько хорошо вы понимаете по-английски? Ведь вы должны были говорить на английском в доме моего кузена Оливера в Шанхае.

Чинг Мей молча смотрела.

— Она не говорит? — обратилась Фанни к Нолли.

— Не очень, — ответила Нолли. — Она только начинала учить, когда…когда… — Она сжала губы вместе, чтобы они не дрожали. — Когда мы уехали, — глухо закончила она. — После этого мы говорили только по-китайски.

— Разговоров по-китайски больше не будет, — твердо сказала Фаппи. — Это всем понятно?

Чинг Мей снова поклонилась.

— Буду осень плобовать, мисси.

Фанни почувствовала комок в горле. Если кому-нибудь нужен был урок самопожертвования и лояльности, то все это было в этой незнакомой женщине с ее печальным морщинистым лицом и невыразительными глазами. Завтра она должна будет сказать дяде Эдгару о словах Адама Марша. Когда дети будут устроены, нужно будет найти какой-то способ отправить Чинг Мей обратно на родину. Нельзя позволить ей умереть от тоски по дому.

Мысль об Адаме Марше вызвала прилив тепла в сердце Фанни. Внезапно ей захотелось побыть одной, чтобы подумать и помечтать. Она быстро поцеловала детей.

— Это ваша постель, Чинг Мей, — сказала она, показывая на узкую кровать, поставленную в ногах у детей, и была вознаграждена неожиданным смехом Чинг Мей, означавшим, что она поняла. Но Чинг Мей показала жестом, что предпочитает спать на полу.

Фанни кивнула.

— Делайте, как хотите. Я буду в комнате рядом, если потребуюсь вам ночью.

— Мы не малыши, чтобы тревожить людей ночью, — сказала Нолли.

Фанни встретила ее обидчивый взгляд.

— Я и не думала, что вы малыши. Такая путешествующая молодая леди, как ты, не может оставаться ребенком. На самом деле я удивлена, что ты до сих нор не нашла себе мужа.

Нолли снова сжала губы вместе, на этот раз чтобы с трудом удержаться от смеха. Ее волосы были заплетены в косички. Фанни заметила, что она прятала под одеялом куклу, так как теперь были видны ее румяное китайское лицо и черные волосы. В конце концов, она была только ребенком. Слава богу, ведь ее преждевременное развитие могло вызвать тревогу.

Только ребенок… ибо ночью холодные пальцы коснулись лица Фанни.

— Кузина Фанни! Кузина Фанни! Маркус испугался. Фанни встала, нащупала свечу около кровати. Она быстро чиркнула спичкой, и слабый свет показал ей фигуру Нолли в ночной рубашке. Она сжимала китайскую куклу в ярком красном кимоно, а ее глаза были расширены.

— В чем дело, Нолли? Почему ты испугалась?

— Маркус испугался, — прошептала Нолли. — Ему кажется, что он слышал что-то.

Фанни подумала, не мог ли снаружи прогуливаться Джордж, который иногда делал это и после полуночи. Дом, когда она прислушалась, был таким же тихим, как и всегда. Она так привыкла к мельчайшим скрипам и шорохам, что едва ли замечала их.

— Тогда пойдем и посмотрим на Маркуса, — сказала она, поднимая свечу и беря Нолли за руку.

Если Маркус и испугался, то он делал это чересчур молча. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что мальчик крепко спал. Чинг Мей, лежащая внизу и завернутая в одеяло, тоже не казалась встревоженной.

Фанни начинала понимать тактику Нолли. Маркус был сразу и козлом отпущения и ее собственностью.

— Послушай, Нолли, так что же ты слышала?

Девочка со страхом огляделась кругом. Колеблющийся свет свечи отбрасывал движущиеся тени на высокий потолок и панели стен. Две их фигуры в ночных рубашках отразились в зеркале гардероба, Фанни с ее темными волосами на плечах, Нолли с ее косичками и очень строгим лицом, выглядевшая как несчастный ребенок из старинной сказки. Дыхание спящих создавало легкий шелест. Больше не было слышно ни звука.

— Что-то в дымоходе, — прошептала Нолли. Она указала на темное отверстие печи. — Там, наверху.

Холодок пробежал вниз по спине Фанни.

— Какой именно шум?

— Какой-то трепет, и что-то упало вниз. — Ее пальцы сжали руку Фанни. — Что-нибудь падало вниз?

Фанни решительно осветила свечой очаг и обширный дымоход. На плитах было много сажи, но ничего больше.

— Посмотри, вот и все, — сказала она. — Там накопилась сажа. Она отрывается и внезапно падает. Это то, что ты слышала.

Нолли молча смотрела. Наконец, она сказала:

— Это грязь.

— Да. Дора уберет утром. А теперь забирайся в постель.

Вполне охотно Нолли направилась обратно к своей постели.

— Хорошо, что Маркус ничего не слышал, — сказала она. — Он бы испугался.

И няня вдруг встала, бормоча по-китайски. Она моргала. Свет, казалось, ослепил ее.

— Неплиятность, мисс Фанни? — в первый раз произнесла она имя Фанни с радующей старательностью.

— Пустяки, Чинг Мей. Вы обе ложитесь спать.

Утром, которое выдалось серым и холодным, с поднявшимся ветром и высокими вершинами холмов на фоне неба, Дора никак не могла развести огонь. Она сказала, что дрова должны быть сырыми, и что вниз упало много сажи. Возможно, требовалась чистка дымохода. На глазах у взволнованных детей она засунула в трубу длинную кочергу, и что-то сразу упало в очаг.

Нолли вскрикнула. Фанни поспешила и увидела легкий, как бумага, скелет птицы с распростертыми крыльями в напрасной попытке добиться свободы.

— Это скворец, — деловито сказала она. — Бедняжка, он запутался там прошлым летом и никто даже не слышал.

— Я слышала, — сказала Нолли. — Я слышала это ночью. Ты не слышал, Маркус?

— Я слышал, — ответил Маркус. — Я тоже слышал.

— Никто из вас не мог этого слышать, — сказала Фанни. — Эта птица, бедняжка, мертва уже долгое время. Уберите ее, Дора. А потом в саду я покажу вам живых скворцов. Они угольно-черные, но их перья блестят на солнце, как бриллианты. Дора, чего вы ждете?

— Лучше я не буду показывать ее леди Арабелле, мисс Фанни. Она рассказывает, что птица белая, а это будет значить…

— Дора!

— Да, мисс Фанни, — промямлила Дора, держа на совке легкую запачканную ношу, и поспешила прочь.

Предзнаменования, нетерпеливо подумала Фанни, все это сказки для невежественных людей. Ничего такого не бывает. Есть интуиция, возможно, некоторое предчувствие. Но не предзнаменования. Все это выдумки темных и по-глупому суеверных старух.

— Кузина Фанни, почему птица была в дымоходе? — Ясный четкий голос Нолли требовал ответа.

— Возможно, она строила себе гнездо. А может быть, просто упала.

— А почему она не улетела снова?

— Полагаю, что не могла. Дымоход темный и узкий, как туннель. Она не могла расправить крылья.

Да всё было именно так. Не могла расправить крылья… Она всегда так думала, с тех пор, как поняла, что она-то и есть та самая воображаемая белая птица леди Арабеллы.

— Тогда ей нужно было хлопать крыльями и кричать, пока кто-нибудь не пришел бы и не освободил ее, — сказала Нолли с нервным огорчением.

— Да, дорогая.

— Но, предположим, что никто бы не выручил ее?

— Достаточно об этой бедной птице. Посмотри, теперь огонь горит превосходно.

Она наклонилась, чтобы подержать руки у огня. Для середины мая было абсурдно прохладно. Она чувствовала сильный холод.

Ей нужно было спуститься вниз в ее собственную комнату, убрать в гардероб вчерашний наряд и достать поплиновое дневное платье, полинявшее от многих стирок. Амелия услышала ее и ворвалась в ее комнату в своей обычной бесцеремонной манере.

— Фанни, что вы скажете? Папа покупает Джорджу новую лошадь!

— В самом деле?

— Вы не кажетесь ни удивленной, ни возмущенной.

— А почему я должна возмущаться?

— Да потому, что у Джорджа уже есть превосходная лошадь, и он знает, что может пользоваться любой из лошадей папы. Может скакать даже на моей Джинни, если захочет. Но нет, теперь он должен получить чистокровную охотничью лошадь, а мне достается только ничтожный кусок французской ленты. Вы, кстати, не забыли купить мне ленту, не так ли?

— Нет, не забыла. Сейчас я достану ее.

Амелия опустилась в кресло, ее юбки взметнулись. Она все еще дулась и выглядела как школьница.

— Мама сказала, что папа все время говорит об экономии, но когда Джордж попросит о чем-нибудь, или если бабушка попросит за него, как сказала мама, то отказа быть не может. Фанни, как вы думаете, почему папа боится отказать бабушке?

Фанни засмеялась.

— Не будьте глупой, Амелия. Ваш отец не боится никого!

— Нет, я не думаю, что он ее боится. Но это ужасно несправедливо. Считается, что этот год должен быть моим.

— Думаю, в конце концов, вы получите все, что хотите, — сказала Фанни, причесывая свои шелковистые волосы. — А Джордж, все-таки…

— Хватит, хватит сто раз уже слышала! Знаю, что он чуть не умер за свою страну. Но это было просто случайностью войны. Тем не менее, он превосходно проводил время в своем полку до этого и очень хотел идти в армию. О, полагаю, что я стала в ваших глазах низкой и эгоистичной особой, если говорю так. В самом деле, Фанни?

— И тщеславной, — ответила Фанни.

— О, пусть так. Фанни, от вас не дождаться сочувствия. А почему вы спали наверху прошлой ночью?

— Отныне я собираюсь спать именно там, — спокойно сказала Фанни. — Сегодня Дора перенесет туда мои вещи.

Негодование Амелии стало еще сильнее.

— Но если вы будете нужны мне?

— Один лестничный пролет не означает, что я живу на Луне.

Амелия неохотно рассмеялась.

— Фанни, сегодня вы в плохом настроении. Я знаю, что мама думает, что будет чудесно, если вы проявите интерес к детям, но это не должно означать, что у вас совсем не будет времени для меня. Я должна признать, малыши выглядели весьма милыми вчера вечером. Папе очень понравилась девочка. И по крайней мере, как ужасно я проговорилась, они правильного цвета, так что все опасения кончились. Я могла бы сегодня зайти в детскую и посмотреть на них.

— Могли бы, в самом деле? Это ведь ваши кузены, и приятно, что вам пришло в голову посетить их.

— О, я не это имела в виду. Фанни, вы все переворачиваете. Вы как-то изменились со времени вашей поездки в Лондон. Повернитесь и посмотрите на меня.

Фанни кончила закалывать свои волосы. Она неторопливо повернулась.

— Что же, пожалуйста. Что вы видите? Отпечаток великой столицы на моем лице?

— Не-ет. Но ваши глаза стали такими яркими. Если бы это не было невозможно, я бы сказала, что вы влюбились.

— Невозможно? — холодно спросила Фанни.

— Хорошо, но как бы вы могли это сделать с Ханной на шее, а затем с этими бедными сиротами. И кроме того, кого вы могли встретить в поезде? — Амелия вдруг вскочила. Ее голос понизился до шопота. — Фанни, вы встретились… с ним?

Фанни почувствовала, что краснеет. Как Амелия могла узнать? Неужели ее секрет так явно написан на лице?

— Если вы имеете в виду клерка судоходной компании…

— О, нет, не его, разумеется Я говорю о новом заключенном, о прибытии которого говорил сэр Джайлс. Фанни, вы на самом деле видели его?

Голос Фанни от облегчения стал небрежным. Амелии было опасно доверять секреты, она могла разболтать их, исказить…

— Видела только на мгновение.

Амелия сжала свои руки вместе:

— Он выглядел очень голодным и отчаянным?

— Я этого не заметила. На самом деле. Амелия, мне кажется, вы считаете, что дартмурская тюрьма полна запертых тигров и пантер с когтями и горящими глазами.

Амелия подошла посмотреть в окно. У нее была невысокая округлая фигура с уютной домашней внешностью. Человек мог бы обнять эту мягкую полноватую талию и думать о теплых очагах, хорошо накрытых столах и заполненных колыбельках. Он не подумал бы, что в этой молодой женщине может быть что-нибудь еще.

— Я не знаю, почему у меня такое желание увидеть одного из них, — прошептала она. — Я могла бы ужаснуться, и все же… Ведь они тоже человеческие существа, не так ли, которых когда-то любила мать. Полагаю, что они давно забыли о любви…

Фанни ухитрилась не покраснеть, когда во время завтрака дядя Эдгар спросил ее о молодом человеке из судоходной компании.

— У нас не было возможности поговорить вчера вечером. Но я понял, что все было сделано как нужно. Компания послала надежного человека?

— Очень надежного, дядя Эдгар.

— Великолепно, я пошлю им письмо с благодарностью. Я полагаю…

— Я отдала ему гинею, дядя Эдгар. — Фанни опустила голову, так как на этот раз почувствовала румянец на щеках. Она была все более и более уверена, что Адам Марш положил в карман гинею только для того, чтобы выручить ее из трудного положения, что он совершенно не привык получать деньги от дам. Она была почти уверена, что они в будущем будут смеяться над этим случаем.

— Фанни хорошо выглядит, не так ли, Луиза, — прогудел дядя Эдгар. — Это маленькое развлечение пошло ей на пользу.

— Я сказала, что она влюбилась, — смело заявила Амелия, а затем разразилась безудержным смехом.

— В кого? В кого, черт побери? — зарычал Джордж.

— Джордж!

Реплика его матери была такой резкой, что Джордж упал обратно на свое место. Он начал растерянно хмуриться, а сильный румянец гнева стал исчезать.

— Это неправда, Фанни, не так ли? Амелия дразнит, как обычно?

— Разумеется, — ответила Фанни, так как в этот момент больше нечего было сказать.

Она посмотрела вокруг. Тетя Луиза была за блестящими серебряными чайником и кофейником на одном конце стола, внимание дяди Эдгара с засунутой за жилет салфеткой было целиком поглощено его пищей. Амелия в своем свежем голубом утреннем платье опустила ресницы, чтобы спрятать коварный блеск, который возбудила ее выходка, и Джордж на своем месте, мгновенно забывший о еде, смотрел на Фанни так, что прежний Джордж нашел бы это неприличным и неловким.

Кто мог бы подумать, что эта сцена была чем-либо другим, помимо приятного дружеского семейного завтрака? В центре стола была ваза с только что срезанными розами, еще хранящими ночную росу. Мебель блестела от ежедневной полировки, сделанной перед завтраком. В комнате царил приятный теплый аромат хорошо приготовленной пищи, пчелиного воска и роз, запах, такой же старый, как и дом. Лиззи принесла еще горячей воды, и тетя Луиза, подняв чайник рукой, украшенной кольцами, спрашивала:

— Еще чая, Амелия? Фанни? А как вам, любовь моя? Лиззи, принеси чашку мистера Давенпорта.

И никто бы не догадался, что только что она яростно ненавидела Фанни. Она всегда могла только терпеть ее, но ребенком она была достаточно безвредна, даже полезна, как подруга для Амелии в классной комнате и во многих других случаях. Она могла бы относиться к ней терпимо, если бы не ее вызывающая тревогу восхитительная внешность, которая, как не мог заметить только слепой или чересчур занятый человек, полностью затмила Амелию, да еще эта неразумная влюбленность в нее Джорджа.

Фанни знала все это. Но, хотя она понимала, что терпимость тети Луизы превратилась в ненависть, она ничего не знала об отношении к ней дяди Эдгара. Он был мужчиной. Он должен был иметь естественную нежность к женщине, даже если она представляла собой угрозу для его собственных детей.

Амелия была молодой, глупой и нежной. Но на нее было легко влиять, и мать могла и ее сделать чужой.

Джордж — что будет, если его любовь не встретит отклика? Это был темный вопрос, на который она не могла ответить.

Но все эти вопросы находились вне приятного спокойного комфорта семейного завтрака. И она все же не жалела, что вернулась в Даркуотер.

— Что же, — сказал шутливо настроенный дядя Эдгар, — если Фанни не потеряла свое сердце во время этого путешествия, может быть, она способна направить свои мысли на более практические вещи. Моя дорогая, — он повернулся к Фанни, — как только мои маленькие племянник и племянница будут в надлежащем виде, не будете ли настолько добры, чтобы привести их ко мне в библиотеку. Я должен познакомиться с ними. Думаю, что они выглядят многообещающей парой. Да, и няню тоже. Она может рассказать мне кое-что о моем бедном брате и о матери детей.

— Она очень плохо говорит по-английски, дядя Эдгар.

— Чепуха! Она должна была говорить по-английски у моего брата в Шанхае.

— Она говорит, что нет.

— Значит, она не говорит правду. Эти китайцы хитрая раса, сплошные поклоны и улыбки скрывают их подлинные чувства. Мне жаль тратить время на них. Как и на французов или греков. Даже на американцев. У них хватает наглости вытеснять нас из их страны.

— Может быть, на всех, кроме англичан, папа? — лукаво спросила Амелия.

— Совершенно верно, моя дорогая, совершенно верно. О, я допускаю, что от других народов может быть какая-то польза, хотя я никогда не понимал, какая именно. Из итальянцев получаются хорошие слуги. И я помню, как покупал чертовски хорошие перчатки в Вене. Но китаянка должна заговорить. Я ее заставлю. Приведите ее вниз, Фанни.

7

Детской стала все та же старая классная комната, где Фанни и Амелия, и Джордж тоже, пока не уехал в закрытую школу, перенесли столько лет правления мисс Фергюсон. Там по-прежнему была классная доска в углу и возвышение, на котором обычно сидела мисс Фергюсон, чтобы иметь возможность наблюдать сверху за своими очень быстро растущими «юными леди».

Для новых детей тетя Луиза не стала производить никаких внешних изменений. На камин снова установили старую каминную решетку для детской, и принесли несколько низеньких стульчиков. Фанни перерыла шкафы и достала те игрушки и игры, которые уцелели после грубого обращения Джорджа. Там был потрепанный кукольный домик для Нолли и несколько игрушечных солдатиков для Маркуса.

Но у детей еще не появилось интереса к европейским игрушкам, так как, когда Фанни, следуя инструкциям дяди Эдгара, поднялась за ними, она обнаружила две маленькие диковинные фигурки в состоянии дикого возбуждения.

Их чемоданы стояли открытыми, содержимое было разбросано вокруг. Нолли была одета в алое кимоно, украшенное черными и золотыми драконами, Маркус — в шелковые штанишки и рубашку. На Нолли были не только туфли на высоком каблуке, слишком большие для нее, но в ушах у нее к тому же ненадежно висели сережки, а на пальцах она с трудом удерживала кольца. Чинг Мей яростно и сердито смотрела на них, она, очевидно, потеряла контроль над ситуацией.

— Мисс Нолли осень плохая, — сказала она Фанни.

— Маркус тоже, — заявила Нолли. — Он захотел надеть свою китайскую одежду. Это была его идея.

Маркус прекратил дурачиться, чтобы уставиться на Нолли с открытым ртом. Его рабское подражание сестре принесло свой ошеломляющий результат. Но уже через мгновение он счастливо улыбался и говорил, что они китайские дети.

— Это очень приятно, — сказала Фанни. — Но сейчас ваш дядя хочет видеть вас внизу. Так что быстро одевайтесь как следует.

Нолли отступила в угол.

— Нет, — сказала она. — Мы не хотим. Мы хотим быть китайскими детьми.

Ее черные глаза смотрели мрачно и сурово, на щеках горели яркие пятна румянца. Но в своих фальшивых драгоценностях и криво сидящих туфлях она выглядела слишком комичной, чтобы относиться к ней всерьез.

— Тогда мне придется снова превратить тебя в английского ребенка, — весело сказала Фанни. — Для начала сними эти нелепые туфли.

— Они не нелепые, — сказала Нолли тихо. — Они мамины.

Фанни посмотрела на серебряные слегка потускневшие парчовые туфли, слишком большие для Нолли, но маленькие для взрослой женщины. Она почувствовала острую болезненную жалость, думая о мертвой женщине с маленькими ногами и любовью к слишком ярким драгоценностям. Потому что на Нолли были надеты большие матовые зеленые камни, совсем не похожие на неброский жемчуг и гранаты, которые носили английские женщины.

— Мисс Нолли осень плохая, — снова беспомощно сказала Чинг Мей.

Фанни кивнула с несколько отсутствующим видом. Чувство жалости напомнило ей о почти забытых сценах, которые она сама когда-то разыгрывала. Она вспомнила, как яростно трясла Амелию в ее колыбели через несколько мгновений после того, как ее мать ласково поцеловала ее на ночь. После этого был большой шум и мисс Фанни не позволялось подходить близко к малышке в течение нескольких недель. Были вспышки раздражения в классной комнате, когда новоприбывшей мисс Фергюсон объяснили, что мисс Амелия — дочь хозяина дома, а мисс Фанни — всего-навсего кузина. Она всегда ненавидела дни рождения и даже Рождество.

Теперь маленькая девочка, злобно отступившая в угол, уже не казалась настолько чужой.

Фанни была заинтересована не в том, чтобы выиграть сражение, а в том, чтобы сделать девочку счастливой.

Она внезапно приняла решение.

— Нолли, дорогая малышка, ты не сможешь пойти вниз в этих туфлях. Ты сразу их потеряешь. Поэтому надень свои, и ты можешь пойти к дяде Эдгару в своем кимоно.

Нолли посмотрела изумленно.

— Он не рассердится?

— Он очень добрый. Разве ты не помнишь, как вчера вечером он обещал показать тебе свои часы, которые играют мелодию?

Дядя Эдгар был действительно добрым. Она рассчитывала на это. Но если бы он стал возражать против того, как дети себя вели, Фанни собиралась сражаться на их стороне. Неужели он не знает, каково быть таким маленьким и одиноким в незнакомом месте… Но, конечно же, он не знает. Он никогда не был в этой ситуации. Она должна полагаться только на его доброту.

Она не рассчитывала вызвать в нем веселье. Когда он увидел двоих странно одетых детей, он разразился взрывом хохота.

— Э-э, что это? Шарада? Маскарад? Неужели это вся одежда, которую вы привезли с собой из Китая? Неужели это все было в тех чемоданах?

Последний вопрос был адресован Чинг Мей, стоявшей в своей обычной позе, с опущенной головой и сложенными руками.

— Дядя Эдгар, она не понимает, — встревожено сказала Фанни.

Но внезапно дядя Эдгар перестал слушать. Он уставился на Нолли. Он подошел к ней, и снова взял ее пальцами под подбородком, поднимая ее лицо.

— Ого, что это за штуковины ты на себя надела, дитя? Немного не по возрасту для тебя, не так ли? — он мягко рассмеялся. — Ей-богу, и кольца. Какая женщина не любит драгоценностей. Разреши мне посмотреть на кольца. Дай их мне.

Нолли резко отодвинулась назад, крепко сжав руки.

— Нет, — сказала она.

— Послушай, дитя, я только хочу посмотреть. У меня нет никаких замыслов по отношению к твоим фальшивым драгоценностям.

Глаза Нолли сверкнули.

— Не смейте касаться их! Это мамины драгоценности! Дядя Эдгар слегка покраснел, хотя все еще улыбался.

— Фанни, эту маленькую девочку необходимо учить манерам. Мы не собираемся потворствовать такой вульгарной вещи, как непослушание. Возьмите ее наверх и отошлите в ее комнату. Мальчик… — но Маркус, чувствуя беду, опустил нижнюю губу и начинал всхлипывать.

— О малыш, малыш! — сказал дядя Эдгар. — Наши отношения едва ли улучшаются. Возьмите также и мальчика, Фанни. — Он повелительно указал на няню: — Вы останьтесь.

— Дядя Эдгар, Чинг Мей…

— Моя дорогая Фанни, я не глухой. Вы уже несколько раз объяснили, что эта женщина не понимает по-английски. Разрешите мне судить об этом самому, Бога ради, — нетерпеливо закончил он. — И вообще, почему плачет этот мальчик? Надеюсь, он не будет плаксой?

— Он надеялся увидеть ваши часы, дядя Эдгар.

— Неужели он и его сестра думают, что их поведение заслуживает этого? О нет, им придется подождать до другого случая.

За ленчем дядя Эдгар полностью восстановил свое добродушие. Он провел некоторое время, в деталях описывая особенно памятную охоту, это напомнило ему об охотничьей лошади, которую он обещал Джорджу. Когда Амелия, со скромно опущенными глазами, сказала:

— Папа, если Джордж получит лошадь…, — он добродушно прервал ее:

— То есть, вы думаете, что вам тоже что-нибудь полагается.

— Я думаю только, что мне тоже нужно очень много вещей, папа, — искрение сказала Амелия.

— Это относится ко всем, моя дорогая. Или мы все так думаем. Кстати, Фанни, — было похоже, что он только что заметил ее, — вам удалось добиться, чтобы настроение ваших подопечных улучшилось?

— Моих подопечных, дядя Эдгар? — подбородок Фанни приподнялся, ее голос звучал прохладно. Она все еще была расстроена после ужасного и тревожного утра.

Дядя Эдгар громко засмеялся и продолжал говорить, следуя каким-то своим вызывающим веселье мыслям.

— Маленькие чужестранные дьяволята, а? Хотя у девочки есть характер. Жаль, что не у мальчика. Он кажется несколько изнеженным. Кстати, Фанни, тетя просмотрит чемоданы, которые они привезли. Возможно, там есть какие-нибудь личные бумаги. Я не хочу, чтобы слуги прикасались к чему-нибудь.

— Это Чинг Мей сказала вам? — удивленно спросила Фанни. — Но я не думала, что она может…

— Говорить по-английски? Ее словарь, конечно, не велик. Но я ухитряюсь понимать ее. Лично я думаю, что эта женщина скрывает свои способности.

— Она такая странная и так тоскует но дому, — порывисто сказала Фанни. — Адам Марш думает, что с вашей стороны было бы очень великодушно, если бы вы отправили ее обратно в Китай.

— А кто такой Адам Марш? — с интересом спросил дядя Эдгар.

— Как же, джентльмен из судоходной компании. Он был очень добрым и внимательным к ним.

— А не мог бы он заниматься своими собственными делами?

— О, он не имел это в виду. Он просто выразил свою озабоченность о ней.

— Вероятно, он полагает, что в английском доме ее подстерегает смертельная опасность? А вдруг мы собираемся вернуть китаянку ее любящей семье, пальчик за пальчиком?

Амелия в ужасе вскрикнула. Дядя Эдгар эмоционально объяснил:

— Я слышал, что у китайских бандитов есть такой очаровательный обычай. Нет, не беспокойтесь, Фанни, Чинг Мей в полной безопасности у нас. Мне решать, когда она покинет нас, — в его голосе появилась некоторая твердость. — И никому больше.

Она была еще раз поставлена на свое место. Это было очевидно по отношению тети Луизы, когда она пришла осматривать чемоданы.

— Уведите детей в сад, Фанни. Я не хочу, чтобы тут начался шум и вопли протеста. Кстати, я вижу, вы решили переехать в другую комнату.

— Да, тетя Луиза. Если это будет удобно.

— Не поздновато ли спрашивать об этом, когда Дора уже перенесла ваши вещи? Мне кажется, что эта комната была одной из самых больших комнат для гостей.

— Но полагаю, тетя Луиза, вы бы не захотели размещать гостей около детской.

— Я имела в виду не это, — сердито сказала тетя Луиза. Ее нос приобрел оттенок, напоминающий цвет виноградной кисти, который он принимал всегда, когда она была возбуждена или расстроена. Она уже склонилась над побитыми чемоданами, похожая на большой отцветающий георгин в своем темно-красном платье с широкой юбкой. У тети Луизы была склонность к пышности в одежде. В дополнение она могла бы надеть зеленые сережки в разукрашенной золотой оправе, в том случае, разумеется, если можно было доказать, что камни но крайней мере полудрагоценные.

— Я всего лишь имею в виду, — продолжала она, — что вы могли, хотя бы из вежливости, проконсультироваться со мной но поводу вашего нового размещения.

— Но я считала само собой разумеющимся, что дети будут на моем попечении.

Тетя Луиза заметила знакомый блеск мятежа в глазах Фанни. Никогда нельзя было угадать, о чем думает эта несносная девчонка. И что больше всего раздражало, так это то, что она выглядела наиболее хорошенькой, когда была в одном из своих противных настроений.

— Естественно, мистер Давенпорт и я считаем, что было бы очень кстати, если бы вы проявили интерес к этим детям. И, я согласна, спать рядом с ними — дополнительное преимущество. Но вам следовало просто спросить моего разрешения. Я все же думаю, что доверие, которое проявил к вам мистер Давенпорт, послав вас в Лондон, ударило вам в голову. Вы должны попытаться подавить это высокомерие в своем характере. Это не приличествует молодой женщине.

— Что вы собираетесь делать с этими вещами? — спросила Фанни не менее агрессивным тоном.

Тетя Луиза собиралась дать ей резкую отповедь, по ее внимание переключилось на кипы одежды, в беспорядке разбросанные вокруг после того, как дети утром дико перерыли чемоданы. Она с отвращением и замешательством нахмурилась.

— Я думаю, сжечь большую часть. Вероятно, они полны паразитов.

— Но что, если что-то из вещей имеет ценность?

— Если вы думаете о тех варварских драгоценностях, что надела Нолли, то если что-то из них имеет какую-то ценность (что в высшей степени маловероятно, имея в виду постоянное безденежье моего несчастного деверя), это будет надежно положено в банк до совершеннолетия детей. Это удовлетворит вас, мисс? Почему же, вы думаете, я сама взялась за эту неприятную работу, вместо того, чтобы поручить ее слугам?

Фанни решительно отбросила свои неясные и недостойные подозрения.

— Простите, тетя Луиза. Мне не следовало этого говорить.

— Вы всегда торопитесь что-то сболтнуть — это еще один из ваших недостатков. Сколько раз я говорила вам об этом? Но не будем больше говорить на эту тему, однако, хотя ваш дядя и я возлагаем на вас дополнительную ответственность, мы ожидаем, что у вас все же будет время для своих обычных обязанностей. Я уверена, что не стала бы успокаивать ни мою мать, ни Амелию, если бы вы пренебрегли ими. И что же, интересно, это должно быть?

Она держала некое одеяние из яркого шелка неопределимой формы.

— Не чонгзам ли это, тетя Луиза? Одежда, которую носят китайские леди.

— Такое тесное, — пробормотала тетя Луиза. — И юбка с разрезом. Уверена, что женщина не могла носить нечто столь неприличное. Но, я полагаю, от них можно было бы ожидать чего угодно… Ну, зачем же вы здесь стоите, Фанни? Я ведь просила вас увести детей в сад. И помните, что вам очень повезло. Вы знаете, скука может быть хуже несчастья. Поэтому мы должны как можно скорее выдать мою праздную дочь замуж.

Оказавшись в саду, Фанни не стала завидовать праздности Амелии. День был прохладный и ветреный, тени облаков мчались по земле, а когда выглядывало солнце, отдаленное озеро отбрасывало сверкающие вспышки. На лужайке напротив медного бука расправлял свой хвост павлин, как если бы он сознательно старался создать яркий сверкающий фон. Его подруга рылась в траве рядом, не обращая внимания на царственное великолепие своего спутника. Но все же у него была восхищенная аудитория в лице Нолли, Маркуса и маленькой восточной няни.

Подошел старый Уильям, старший садовник, и дотронулся до своей шапки, искоса поглядывая на китаянку.

Он сказал, что в огороде созрела клубника, так что если бы малыши заинтересовались несколькими ягодами…

После этого они спустились к пагоде у озера. Нолли, с перемазанным клубничным соком ртом, неожиданно превратилась в обыкновенную маленькую девочку, возбужденную и счастливую. Она радостно бегала вокруг пагоды, желая знать, для чего предназначены стол, и стулья, и бамбуковые экраны.

Фанни объяснила, что, если на берег озера приносили чай и начинался дождь, как это часто случалось, можно было перейти и укрыться в пагоде.

— Так мы можем устроить пикник? — воскликнула Нолли. — Чинг Мей, разве не замечательно получилось бы, если бы мы здесь наверху повесили воздушные колокольчики. Посмотри, ветер задувает со всех сторон. Они звенели бы все время.

— Воздушные колокольчики? — сказала Фанни. — Как очаровательно. Мы сделаем это завтра.

Маркус хотел окунуть ноги в озеро. Ему казалось, что можно безопасно пройти там, где так густо растут водяные лилии.

— Нет, нет! — воскликнула Фанни. — Только птицы могут ходить но листьям. Ты никогда не должен пробовать делать это. А то ты провалишься и утонешь.

— Утонешь? Это как? — спросил Маркус, поднимая свои глаза цвета луговых колокольчиков на Фанни.

— Это значит, что вода пройдет вниз по твоему горлу и задушит тебя, — грубо сказала Нолли. — Вы когда-нибудь тонули, кузина Фанни?

Всегда, с того самого долгого дня, озеро вызывало у Фанни холодное чувство беды. Когда его освещало солнце, озеро выглядело достаточно привлекательно. Но она никогда не ступала в лодку без вызывающих стыд опасений. Она никогда не смогла бы забыть руки дяди Эдгара вокруг своего горла, когда он вытаскивал ее. И еще кто-то где-то безудержно кричал. Это была одна из служанок на берегу. У глупой женщины случилась истерика, а дядя Эдгар разозлился, так как ей следовало бы быстро унести Фанни домой, чтобы принять горячую ванну и сменить одежду на сухую. Вместо этого ее пришлось нести тете Луизе. И мало того, что Фанни была до смерти напугана, ей еще дали понять, что она всем испортила день. Выпасть из лодки — это так неуклюже! Другие могут достать водяную лилию, не падая при этом за борт.

Даже кремовые водяные лилии с того дня были ей неприятны.

Хрипло прокричал павлин, и Нолли подлетела к Фанни.

— Что это было?

— Всего лишь павлин. Вы должны привыкнуть к странным звукам. К озеру приходят и другие птицы, и у них всех разные голоса.

— Фанни! Фанни! — это Джордж стоял на склоне лужайки и повелительно звал ее. — Идите сюда. Я хочу поговорить с вами.

За каждую руку Фанни держалось по одному ребенку. Девушка медленно и неохотно пошла к нему. В то же время на верхнем этаже открылось окно и высунулась голова леди Арабеллы в белом чепчике.

— Фанни, это вы? — Ее скрипучий голос был хорошо слышен через лужайку. — Ни у кого не хватило вежливости привести детей ко мне. Пошлите их наверх сейчас же.

— Кто это? — спросила Нолли, съежившись рядом с Фанни.

— Ваша двоюродная бабушка Арабелла. Вы должны зайти к ней на несколько минут. Дора отведет вас.

— Она похожа на ведьму.

Глаза Маркуса необыкновенно увеличились. Фанни резко сказала:

— Ты испугалась, Нолли?

— Испугалась? — сказала Нолли презрительно. — Я?

— Тогда не пугай своего брата. Скажешь ведь, ведьма! Чинг Мей, попросите Дору проводить детей к леди Арабелле. К леди Арабелле. Вы понимаете?

Чинг Мей поклонилась. Рука Маркуса дрогнула в ладони Фанни.

— У бабушки Арабеллы есть леденцы, — пробормотала Фанни. — Сбегай и посмотри.

Она проследила, как они ушли. У нее уже было это абсурдное чувство, что ей не следует выпускать их из виду. Отчего бы ей испытывать такое чувство? Это озеро и ожившая память о том, как она чуть не утонула, расстроили ее.

Джордж, хмурясь, неторопливо шел ей навстречу.

— Неужели я теперь не буду видеть вас без этих отродий?

— Джордж! Не говорите так о ваших кузенах.

— Разве это неправда? Они ходят за вами по пятам с тех пор, как вы привезли их домой. А мама серьезно настроена сделать из вас служанку. Вы ведь знаете об этом, не правда ли?

— Я уже люблю этих детей, — пробормотала Фанни, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом. Его лоб был слегка нахмурен, а карие глаза были слишком яркими, почти лихорадочными.

— Пойдемте погуляем. Давайте пойдем лесом на другую сторону озера.

— Не сейчас, Джордж.

— Но следующего раза уже никогда не будет. Я почти не вижу вас. Вы такая хорошенькая, Фанни. Я бы хотел… — его пальцы были на вороте ее платья.

— Джордж! — она рванулась назад. — Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне!

Он тут же раскаялся. Теперь его глаза стали тусклыми. Он вдруг стал выглядеть на годы моложе, настоящим школьником-переростком.

— Я сожалею. Я не хотел сделать вам больно. Но Амелия сказала, что вы ведете себя так, как если бы влюбились за время своего путешествия в Лондон.

— Амелия дразнит вас, — возмущенно сказала Фанни.

— Да? Да, я так и подумал. — Джордж провел рукой по лбу. — Вы должны любить только меня, Фанни. Я не позволил бы… не позволил бы…

— Джордж, дорогой, разве вам не нора отдохнуть? Вы же знаете, доктор сказал, что вы должны отдыхать после полудня каждый день.

— Да, полагаю, пора. У меня начала болеть голова. Разрешите мне пройти рядом с вами, Фанни. Я обещаю не прикасаться к вам. Но не позволяйте этим отродьям занимать все ваше время. Если они будут делать это…

— Что тогда произойдет? — спросила, улыбаясь, Фанни.

— Вы знаете, как я получил эту рану? Этот казак размахивал своей саблей, как дьявол. Но я мог пользоваться шпагой. Я и сейчас могу. Моя правая рука не повреждена. Я был лучшим фехтовальщиком в полку, вы знали об этом? Вы такая хорошенькая, Фанни. Никто из девушек, бывавших на полковых балах, не годится вам и в подметки.

— Входите, — сказала Фанни с неловкостью. — Жаркое солнце…

— Да, да, я иду. Когда у меня прекратятся эти ночные кошмары, я буду в полном порядке. Вы будете терпеливы, не так ли, Фанни?

— Конечно, — пообещала Фанни. Что еще можно было сказать?

В комнате леди Арабеллы шторы были задернуты от солнца, так как почтенная дама любила теплый подводный сумрак. Нолли стояла, завороженно разглядывая пустую птичью клетку.

Маркус удовлетворенно запихивал сладости в рот, но Нолли держала свои в руке нетронутыми.

— Где птица? — страстно допытывалась она.

— Она умерла, моя дорогая малышка. Я говорила тебе. Кажется, ей было девяносто пять лет. И у нее был такой плохой характер. Хотя я была ужасно расстроена, я также испытала некоторое облегчение, найдя ее однажды утром лежащей на дне клетки. Фанни, эти дети очаровательны. Мальчик еще крошка, но эта, ее вопросы… — леди Арабелла с удовольствием покачала головой. — О, я буду иногда проводить с ней время. Посмотрите на эти ясные глаза. Они собираются подмечать все.

— Вы солгали мне, — сказала Нолли, поворачиваясь к ней. — Эта птица умерла не в своей клетке. Она была в дымоходе.

Леди Арабелла поморгала и изумленно уставилась на нее.

— О, нет, любовь моя. Ты говоришь о белой птице, которая все мечется, мечется и не может вырваться. Не о моем неряшливом Бонн. Он-то был здесь, это уж точно. Он не стал бы лазить вверх и вниз но дымоходам. У него было слишком много здравого смысла. Нет, это была белая…

— Бабушка Арабелла! — резко прервала Фанни. — Не надо!

— Не надо! — Глаза с тяжелыми веками с изумлением посмотрели на Фанни. — Вы предполагаете, что я не могу рассказать этому ребенку историю?

— Не эту.

— Потому что эта птица сегодня утром упала вниз из дымохода, — категорично заявила Нолли. — Дора вынесла ее прочь на совке.

Леди Арабелла наклонилась вперед, ее щеки порозовели.

— Нет! Белая? В вашей комнате? Но что это означает?

— Это был скворец, — сказала Фанни. — Он был черный. Дора столкнула его вниз, когда пыталась разжечь огонь. Он, должно быть, попал там в ловушку зимой. Это ничего не значит. И я действительно не хочу, чтобы вы рассказывали детям такие вещи.

— Так вот почему я не должна рассказывать им истории. Вам я много их рассказывала, когда вы были в таком возрасте, не так ли? И вам они правились. Вам хотелось еще. Кроме того, что это за новости? Неужели вы теперь устанавливаете в этом доме порядки?

— Конечно же нет, бабушка. Но Нолли уже… Фанни посмотрела на пылающее оскорбленное лицо леди Арабеллы и подумала, к чему же все это привело. Рассказывать истории было слабостью старой леди, ее нельзя было останавливать. А в Нолли уже были посеяны семена страха. Она теперь мрачно размышляла над пустой птичьей клеткой и воображала, что слышала что-то ночью.

Однако то, что она слышала ночью, произошло до того, как она услышала эту утомительную жуткую легенду.

— Не могли бы они поиграть с Людвигом? — предложила Фанни.

— Людвиг! В его-то возрасте! Какой ему интерес возиться с детьми? Он скрипит от ревматизма, так же как и я. Но я придумала! — леди Арабелла внезапно хлопнула своими пухлыми руками. — Мы будем играть в «спрячь наперсток». По крайней мере в эту игру мы можем играть все вместе. Кто будет первым? Маркус, конечно. Он самый маленький. А мы, девочки, уходим в спальню, пока он не найдет подходящее место, чтобы спрятать его. Ты понял, дорогой? — старая леди вложила серебряный наперсток в липкую ручку Маркуса. — Малыш, малыш, ты уже весь в сахаре. Мы будем очень умными и выследим тебя. Теперь я открою тебе один секрет. Все смотрят под часами, по никто не ищет в моей рабочей корзинке. Позови нас, когда будешь готов. Поторопись.

Начиная улыбаться, Маркус лукаво оглядел комнату. Леди Арабелла поступила умно, придумав нечто, что он мог делать сам, чтобы Нолли не захватывала лидерство. Без сомнения, она и сама могла становиться большим ребенком и с головой погружаться в любую игру. По крайней мере, в этой игре не было ловушек или неожиданных потрясений.

Нолли была слегка обескуражена тем, что не ее выбрали первой прятать наперсток, но, когда Маркус позвал, она позабыла о том, что собиралась дуться и с готовностью кинулась в комнату.

Это была такая беспорядочная комната, было почти невозможно найти в ней что-нибудь, если это было хорошо спрятано. Диванные подушки были разбросаны, скатерти подняты, вазы перевернуты вверх дном. Нолли опустошила коробочку для шпилек леди Арабеллы, обнаружив завораживающую коллекцию пуговиц, клочков фальшивых волос, булавок и разрозненных бусинок. Леди Арабелла была убеждена, что Людвиг, выглядевший очень обеспокоенным, сидит на наперстке, а Маркус взрывался смехом на ее гримасы. Нолли поднимала ковры и трясла занавески.

— Он слишком умен, твой маленький братец, — прохрипела леди Арабелла. — Я думаю, он волшебник. Ну так во что же превращен этот наперсток? Как я буду шить сегодня вечером? — Она суетилась кругом, заглядывала в одни и те же места но два раза, опускалась па четвереньки, чтобы заглянуть под софу и кресла.

— Он выше, — задыхаясь, проговорил Маркус. — Он не на полу, бабушка Арабелла.

— Тогда он па столе. Или на бюро. Или на каминной полке. Фанни, что вы делаете? Положите это!

Фанни остановилась в удивлении, с подушечкой для иголок и булавок в руках. Она подумала, что подбитая верхняя часть ее поднимается и открывает, возможно, маленькую рабочую шкатулку. Но переход от веселья в голосе леди Арабеллы к резкой команде заставил ее замереть.

— Она полна булавок, вы только уколетесь. — Леди Арабелла наблюдала, как Фанни, несколько ошеломленно, поставила подушечку для булавок обратно на маленький столик в углу. Затем она сказала изменившимся, усталым голосом: — Ну что же, Маркус, ты слишком умен для нас. Мы сдаемся. Где же тайник?

— Вот он, бабушка Арабелла! — торжествующе крикнул малыш, доставая наперсток из кармана своей курточки.

— Ты играл нечестно, нечестно! — закричала Нолли. — Тебе нельзя было прятать его на себе. Правда, он играл нечестно, бабушка Арабелла?

— Он еще очень маленький, — сказал старая леди. — А я вдруг почувствовала, что очень устала. Приходите ко мне завтра снова. А теперь уходите!

Утром, когда из деревенского почтового отделения, как обычно, принесли почту, дядя Эдгар послал за Фанни, велев прийти к нему в библиотеку.

В руках он держал письмо. Он выглядел изумленным и, как подумала Фанни, обеспокоенным.

— Фанни, этот молодой человек, который сопровождал детей из Тильбюри — как, вы говорили, его зовут?

Сердце Фанни сделало резкий скачок. Неужели Адам написал, чтобы сообщить, что он собирается приехать па пустоши? Написал самому дяде Эдгару? Или, может быть, чтобы разузнать о детях и Чинг Мей?

— Его звали Адам Марш, дядя Эдгар.

— И он действительно был респектабельным молодым человеком?

— Да, в самом деле. Я могла бы поклясться в этом, и Ханна тоже. Почему вы спрашиваете, что случилось?

Дядя Эдгар дотронулся до письма.

— Потому что судоходная компания прислала письмо, они глубоко сожалеют, что их человек не смог встретиться с детьми. Он доложил, что не нашел никаких признаков этих детей и совершил бесполезное путешествие.

— Но этого не может быть! Ведь мистер Марш, казалось, знает о них… он даже… — благие небеса, Подумала Фанни в ужасе, он даже взял у нее гинею!

— Значит, это самозванец.

— Самозванец? Как это могло случиться?

— Почему это могло случиться? Вот на что я хотел бы получить ответ. Что нужно было этому молодому человеку?

8

Загадка, связанная с Адамом Маршем, оставалась неразрешенной. Конечно, он не давал ей никакого адреса, возмущенно сказала Фанни в ответ на вопросы дяди Эдгара. Чинг Мей со своим ограниченным знанием английского не могла дать никакой информации, кроме того, что этот человек был там и предложил свою помощь. «Его осень доблый», — просто сказал она, и ее плоское желтое лицо осталось невыразительным. Было невозможно сказать, была ли она изумлена действиями совершенно незнакомого человека или просто не поняла того, что пытались ей объяснить. И все же Фанни неожиданно вспомнила, как Адам Марш остановился, чтобы сказать несколько слов Чинг Мей. Было ли это случайностью, как тогда казалось?

— Он говорил по-китайски, — невольно сказала она, и дядя Эдгар остро взглянул на нее.

— Раньше вы мне этого не говорили.

— Я только сейчас вспомнила.

Нолли и Маркусу тоже задавали вопросы. Девочка сказала своим бесстрастным голосом:

— Он нам понравился. Он понравился Маркусу. Маркус, которого заставили заговорить, просто повторил, как марионетка, сказанное его сестрой:

— Он нам понравился, — не имея, очевидно, ни малейшего понятия, о ком шла речь.

— Он приезжает навестить нас? — тут же спросила Нолли.

— Нет, насколько мне известно, — сказал дядя Эдгар. — Хотя теперь я начинаю сомневаться. Возможно, этот таинственный джентльмен и объявится.

Фанни попыталась сделать свое лицо таким же невыразительным, как лицо Чинг Мей. Она знала, что это бесполезная попытка. Ее рот, ее глаза всегда предательски выдавали ее чувства.

Адам Марш сказал, что любит вересковые пустоши — не то чтобы вересковые пустоши могли быть поводом, чтобы снова приехать из Китая повидать эту семью.

Он интересовался детьми, а вовсе не ею. Как могла она удержать это опустошающее открытие вне своих глаз?

В павильоне у озера были подвешены китайские воздушные колокольчики, и их нежное звяканье казалось голосом летних дней. Солнце светило целую неделю.

Затем ветер переменился, и снова накатил туман. Но это случилось не раньше вечера. А днем они устроили свой первый летний пикник у озера. Это предложил дядя Эдгар за завтраком. К чаю должны были прийти Хэдлоу из Грэндж Парк, и, поскольку день был таким прекрасным, они, конечно, предпочли бы пикник душным комнатам.

Его глаза поблескивали тяжеловесной шутливостью, когда он добавил, что Амелия, конечно, должна быть рада возможности повести Роберта гулять в лес.

Амелия возмущенно покраснела.

— Папа, он же всего только школьник!

— На три месяца младше вас, если быть точным. Уверяю вас, молодому человеку недостаточно просто зачесать свои волосы наверх, чтобы убедить мир в том, что он взрослый. Но он повзрослеет, моя дорогая, он повзрослеет.

Амелия надулась, однако не стала высказывать другие возникшие у нее мысли. По крайней мере, Роберт был слишком молод, чтобы заинтересовать Фанни. В прошлом молодые люди демонстрировали приводящую в ярость склонность покидать ее общество ради общества Фанни, и Фанни откровенно поощряла их, а ее глаза при этом коварно блестели. Ей не было до них никакого дела, ей просто нравилось пользоваться своей властью над ними.

Теперь, когда она выросла, подумала Амелия, встряхивая своими локонами, она хотела бы доказать, что является достойной соперницей Фанни. Например, этот таинственный Адам Марш, к тому же Фанни все время с самой своей поездки в Лондон выглядит такой рассеянной. Если бы этот джентльмен появился, а папа, кажется, думает, что это возможно, она собиралась яростно флиртовать с ним, а может быть, даже влюбиться в него, поскольку он должен был оказаться очень привлекательным. Она собиралась одержать верх над мисс Фанни.

Затем мистер Хэмиш Барлоу, адвокат, прибывающий из Шанхая. Он должен приехать к ее балу. Можно было надеяться, что он тоже окажется привлекательным и интересным мужчиной, с романтическим ореолом дальних стран. И, кроме того, он должен быть холостяком. Если у него была жена, все это было бы совершенно бесполезно. В общем, с удовольствием решила Амелия, это лето обещало быть захватывающим. Она могла бы даже пококетничать с Робертом Хэдлоу сегодня, просто так, чтобы немного попрактиковаться.

Она медлила в своей комнате, наряжаясь перед зеркалом до тех пор, пока Хэдлоу не прибыли и их экипаж не был поставлен в конюшню. Она намеревалась не спеша, лениво спуститься к озеру последней, так, чтобы все глаза были обращены на нее. Вместо того, чтобы надеть шляпку, она возьмет свой зонтик от солнца. Каждый должен был подумать, какую очаровательную картину она собой представляет, мисс Амелия Давенпорт в своем сиреневом муслине, неторопливо идущая вдоль озера летним днем.

Как оказалось, она не была последней, кто собирался спуститься в павильон, так как, когда она покинула свою комнату и понеслась по коридору — ее грациозное прибытие можно было приберечь до тех пор, когда будет кому смотреть на нее — она почти врезалась в своего отца, выходившего из комнаты леди Арабеллы.

— О, папа! Разве бабушка не идет на пикник? День был теплым.

Папино лицо слегка блестело от пота. Он с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Она недавно спустилась, — сказал он коротко. — А почему вы не развлекаете ваших гостей?

— А вы почему, папа? — передразнила Амелия. Она всегда была способна шутить со своим отцом, но теперь она выбрала неудачный момент.

— Потому что я занятый человек и не могу бегать за каждым по его желанию, — рявкнул Эдгар. — Где слуги? Ни один не отозвался на звонок, когда я хотел послать кого-нибудь наверх присмотреть за этим гнусным котом. Ваша бабушка каким-то образом заперла его в гардеробе.

— Разве он кричал, папа? Я не слышала.

— Я думаю, вы были слишком заняты выслушиванием собственных мыслей. — Папа с трудом восстанавливал свое обычное хорошее настроение. Он ущипнул ее за щеку. — Вы выглядите очень хорошенькой. Для кого этот наряд? Роберт?

— Я собираюсь только попрактиковаться на нем, — призналась Амелия, и, наконец, папа рассмеялся.

— Ах вы кокетка. В таком случае давайте спустимся. Не говорите бабушке ничего про этого кота. Она только захочет подняться и удостовериться, что с ним все в порядке. Мы не хотим, чтобы пикник был испорчен.

Тем не менее он по-прежнему выглядел странно отсутствующим, и ей приходилось делать одно и то же замечание дважды, прежде чем он слышал ее. К тому же он помешал ее планам впечатляющего одинокого приближения. Но, несмотря ни на что, пикник удался.

Три горничных, с развевающимися лентами чепчиков, несли и несли подносы с горячими булочками и лепешками, клубничным джемом, чашками густых желтых девонских сливок и для центра стола огромный фруктовый торт. Мама наливала чай из серебряного чайного сервиза королевы Анны в зеленые с золотом дрезденские чашки. Хэдлоу — миссис Хэдлоу, Анна и Роберт — сидели в легких бамбуковых креслах, но леди Арабелла, не доверяя их упругости, велела принести вниз свое крепкое высокое кресло. Китайские колокольчики звякали с тонким стеклянным нездешним звуком. Фанни сидела на траве на диванной подушке, немного в стороне от остальных, впервые не беспокоясь о том, чтобы околдовать Роберта Хэдлоу, который выглядел более взрослым и почти симпатичным. Дети тихо сидели рядом с ней. Нолли держала в руках свою совершенно уродливую китайскую куклу. Чинг Мей стояла невдалеке. Джордж наблюдал, прислонившись к дереву. Наблюдал в основном за Фанни, но временами его быстрый взгляд останавливался на каждом из них. Он не пытался разговаривать. Теперь он вел себя в точности так, как ему нравилось. Если вежливый разговор казался ему скучным, он молчал. Иногда Амелия задумывалась над тем, насколько проницательно он пользовался своей болезнью.

Солнце сияло. Над мерцающей водой носились стрекозы. Деревья мягко шелестели, колокольчики звякали. Это была идиллическая картина английского летнего дня. После прибытия папы слегка принужденная атмосфера покинула компанию и было много смеха. Папа обожал пикники и был так хорош на них. Пикник действительно был в точности таким же, как обычно. Даже маленькая тонкая фигурка китаянки перестала казаться такой нездешней и варварской и, во всяком случае, была настолько незаметной в тени деревьев, что можно было почти забыть о ее присутствии. Роберт Хэдлоу делал вид, что считает ее привезенной специально для того, чтобы гармонировать с погодой.

— Неужели она настоящая? Давайте воткнем в нее иголку и проверим?

Правда, Роберт становится очень приятным. Но все же… человек постарше, лучше знающий жизнь… некто, кто целовал бы ее руку… Амелия мечтала, а тени становились длиннее, и первый намек на поднимающийся туман заставил потускнеть солнечный свет.

Уже было прохладно, женщины доставали свои шали и собирались идти в дом.

— Ну что же, дети, — Амелия наблюдала, как ее отец достал свои массивные золотые часы, — вы были тихими, как две полевые мышки. Поэтому давайте теперь послушаем, может ли это звучать лучше, чем эти тренькающие колокольчики. Он завел часы и протянул их, улыбаясь при виде их сосредоточенных лиц. Прозвучала короткая однообразная мелодия.

— О! — прошептала Нолли. — Как мило. — Маркус осторожно поставил коротенький пальчик на выпуклую поверхность часов. Чинг Мей рассмеялась звенящим звуком, напоминающим воздушные колокольчики, звуком чистого удовольствия.

Туман накатил так быстро, что уже вползал в открытые окна, когда они вернулись к дому. Солнце совершенно исчезло, и казалось, что наступил уже другой день, серый, прохладный и наполненный звуком поднимающегося ветра. После продолжительной беготни туда-сюда окна были закрыты, потревоженные занавески успокоены, лампы зажжены. Туманы над пустошами были естественной частью зимы, но летние туманы, которые накатывались, похищая свет и тепло с угрожающей быстротой, не любил никто.

Фанни оставила детей на попечении Чинг Мей и Доры и пошла переодеться к обеду. Сегодня она чувствовала себя более счастливой, потому что дети вели себя шумно и совершенно по-детски, и даже Чинг Мей, чувствовавшая, казалось, странную робость по отношению к дяде Эдгару и тете Луизе, но больше но отношению к дяде Эдгару, расслабилась достаточно, чтобы рассмеяться. Все остальные дни она замыкалась в молчании. Однажды она захотела написать несколько писем своей семье, и Нолли, уже демонстрировавшая хорошее не по годам знание грамоты, старательно показала ей, как правильно подписать конверт. Она написала имя своего брата похожими на пауков китайскими значками, а адрес — Шанхай, Китай — по-английски. Фанни разрешила ей сходить в деревню, чтобы отправить письма, так как это была приятная прогулка для нее и детей. Это был единственный случай, когда она покидала дом.

Спустившись вниз, Фанни услышала собачий лай. Он доносился издалека, неясно и меланхолично. Этот звук заставил ее подумать о мокрой вересковой пустоши и несущихся облаках, и о чувстве страха. Однажды она, Амелия и Джордж следовали за охотой на своих пони и увидели разорванную на куски гончими лисицу. Больше она никогда не ездила на охоту.

Охотничий сезон давно окончился, и она задумалась о том, чьи это гончие были спущены. Лай доносился настолько издалека, что она, кажется, могла просто вообразить его. Но колючее чувство опасности не было воображаемым. Оно осталось с ней, когда звук гончих пропал.

Леди Арабелла, тяжело дыша, спустилась позади нее по ступенькам.

— Фанни, с вашей стороны нехорошо разрешать детям играть в моих комнатах в мое отсутствие.

Фанни в удивлении повернулась.

— Но они ни в коем случае не были в ваших комнатах!

— А тем более играть там в «спрячь наперсток», — продолжала ворчать леди Арабелла. — Все вещи перевернуты вверх дном. Бедный Людвиг прячется в моей спальне.

— Когда это произошло?

— Думаю, когда я была внизу, на озере. Меня не было только в это время.

— Но дети тоже были там, — сказала Фанни. — Они были со мной. Во всяком случае, я уверена, чтоони не войдут в ваши комнаты без приглашения. Они слишком… — она остановилась. Она не хотела говорить, что они ужасно напуганы. Нолли часто думала о пустой птичьей клетке, а Маркус побаивался самой старой леди.

Достаточно удивительно, но теперь леди Арабелла начала хрипло хихикать.

— Так вот оно что, как интересно, не правда ли? — сказала она себе. — Конечно, мне следовало догадаться. Мы больше не будем говорить о детях.

— О чем вы говорите, бабушка Арабелла?

Старая леди покачала пухлым указательным пальцем.

— Фи, фай, фо, фам, чую, английским духом пахнет, — процитировала она с удовольствием. — Я наблюдала, как поднимается туман. Разве вас не впечатляет, как он окутывает все вокруг, все стирает, сглаживает? Мне показалось, я слышала недавно собачий лай.

— Я тоже слышала, — сказала Фанни с беспокойством. — Но я не люблю туман так, как вы. Он слишком многое скрывает.

Но только когда они все собирались к обеду, ворвался Джордж, его глаза сияли возбуждением.

— Из тюрьмы сбежал заключенный! Выпустили ищеек. Вы слышали их?

Амелия вскрикнула.

— О, я знала, что что-то должно было случиться. Я знала об этом весь день!

— Это из-за тумана, — сказал Джордж. — Они всегда пытаются бежать в тумане. Если погоня пройдет здесь, я предложу им свою помощь.

— Вы не сделаете ничего подобного, — резко сказала его мать. — Вы инвалид.

— Но я все же могу стрелять из ружья и работать шпагой, — возмущенно сказал Джордж. — Черт побери, я не собираюсь пропустить это развлечение.

— Охоту за беглецом едва ли можно назвать развлечением, — спокойно сказал дядя Эдгар. — И обычно беднягу не подстреливают. В любом случае, если этот парень был достаточно умен, чтобы сбежать, он сейчас находится далеко отсюда. Я предлагаю не позволять ему портить наш обед. Пойдемте, Амелия, дорогая. — Дядя Эдгар издал характерный для него тихий смешок удовольствия. — Вы выглядите так, как будто воображаете, чтоон уже скрывается под вашей кроватью.

— О, папа! — слабо сказала Амелия. — Как вы можете шутить с этим?

— Я не шучу. Я уважаю дух авантюризма в этом бедняге. Кто не попытался бы добыть свободу в подобных обстоятельствах?

— Он может быть опасен, — запротестовала тетя Луиза. — В самом деле, Эдгар, вы иногда заводите свою филантропию слишком далеко.

Дядя Эдгар снова хохотнул и слегка покраснел. Он выглядел так, словно не раз за сегодняшний день навещал графинчик с виски. Спиртное часто смягчало его, но никогда не овладевало им полностью.

— Не беспокойтесь, любовь моя. Мне бы следовало, конечно, выдать его властям, если бы я, например, наткнулся на него в темноте. Но давайте признаем, что все мы испытываем к нему тайное сочувствие. Фанни, разве это неправда?

Фанни вспоминала опустошенное лицо и худую молчаливую фигуру заключенного, которого она видела на железнодорожной станции прошлой ночью. Она могла теперь представить себе его, ползущего, едва дыша, по мокрому папоротнику, молящегося, чтобы ищейки побежали в другую сторону. Он был чужим человеком, но на мгновение прикоснулся к ее жизни, прикоснулся к жизням всех этих людей…

— Охотиться за ним, как за лисицей, — сказал Джордж, лицо которого горело возбуждением.

У буфета раздался звон, это у одной из служанок выскользнуло блюдо. Окна были задернуты шторами, на длинном столе горела дюжина свечей. В этой комнате было тепло и безопасно. Никто здесь ни от кого не скрывался, не был объектом охоты, или отчаянно голоден, или испуган…

После обеда верхом приехал сэр Джайлс Моуэтт. Он остановился, чтобы торопливо выпить стакан портвейна и предупредить их, что, по его мнению, заключенный скрывается где-то по соседству.

— Но, если мы не поймаем его, он выберется на возвышенность и попытается пройти через вересковые пустоши в Оукхемптон. Так что вам, леди, не стоит беспокоиться.

— Не тот ли это человек, который приехал вчера из Лондона? — спросила Фанни.

— Да, тот самый негодяй. В тумане он сделал пролом и перебрался через стену. Мерзавец скользкий, как уж. Но мы его схватим, не бойтесь.

— Разве удача никогда не сопутствует преступнику? — задумчиво спросил дядя Эдгар.

— Только тем из них, которых не разоблачили в их преступлениях. А мы надеемся, что таких немного. Но это едва ли тема для разговора при дамах. И к тому же мне пора. Я пришлю словечко, когда мы поймаем его. Всем доброй ночи.

Тетя Луиза позвонила Баркеру и велела обойти дом и проверить, все ли окна и двери заперты. Вздрогнув, она запахнула шаль на своих обширных плечах.

— Я всегда ненавидела эти вересковые пустоши. Кому еще приходится жить в такой опасности?

— Боже правый, любовь моя, но ведь этот человек всею лишь вор, а не головорез.

— Откуда вы знаете, во что он может превратиться в отчаянном положении? Да, Дора, в чем дело?

Дора робко постучала у открытой двери и теперь стояла, беспокойно сжимая пальцы.

— Пожалуйста, мадам, дети расстроены. Мастер Маркус плачет, а мисс Нолли волнуется по поводу своей куклы. Не могла бы мисс Фанни…

— Неужели китаянка не может управиться с ними? В самом деле, Эдгар, зачем мы держим ее здесь, если она не может держать в порядке двух маленьких детей?

— Но она ушла искать куклу мисс Нолли, — вставила Дора. — Ее оставили внизу у озера, и она действительно не хочет ложиться спать без нее. Это единственная вещь, из-за которой она поднимает шум. — Дора огляделась, прислушиваясь. — Но Чинг Мей ушла за этой куклой уже ужасно давно, — сказала она тревожно.

Фанни вскочила.

— Я думаю, она заблудилась в тумане. Я пойду и найду ее.

Дядя Эдгар шагнул вперед, задерживая ее.

— Нет, вы не пойдете. Из-за тумана, а еще больше из-за этого заключенного.

— Я бы сказал, что вам наверняка не надо идти, — энергично сказал Джордж. — Пойду я. Я возьму свое ружье.

— О, не застрелите кого-нибудь! — попросила Амелия.

— Пойдем Баркер и я, — сказал дядя Эдгар. — Мы, вероятно, встретим эту глупую женщину у порога. Как она собиралась искать куклу в такой кромешной тьме?

— Она должна была быть в пагоде, — объяснила Дора. — У нее была свеча, чтобы зажечь на месте. Мисс Фанни…

— Да, я иду наверх, — сказала Фанни. Ей хотелось броситься к расстроенным детям, но еще больше ей хотелось выйти наружу и найти Чинг Мей. Она не знала, как объяснить это чувство необходимости, разве только тем, что она могла поклясться, что кукла была у Нолли, когда они вернулись с пикника. Дядя Эдгар, в хорошем настроении после успеха с музыкальными часами, донес Маркуса до дома на своем плече, а Нолли цеплялась за его руку. Звучали взрывы возбужденного хохота. Можно было бы догадаться, что позже они обернутся слезами. Но на счету дяди Эдгара был в самом деле очень большой успех, если он сумел заставить Нолли позабыть о своей возлюбленной кукле.

Она думала о внушающем суеверный страх звяканье воздушных колокольчиков в тумане и о беспомощности слабого света одной свечи в целом мире темноты. Туман всегда плотно собирался над озером, скрывая воду так же надежно, как это делали водяные лилии. А вдруг Чинг Мей, не знакомая с тропинками, оступилась…

— Как давно она ушла? — спросила Фанни, следуя за маленькой стремительной фигуркой Доры вверх по лестнице.

— О, я не могу сказать, мисс. До того, как дети принялись за свой хлеб с молоком, а с тех пор я еще искупала их.

— Но, Дора, это должно быть около часа назад!

— Я не могла бы сказать, мисс. Я не думала об этом до тех пор, пока мисс Нолли не отказалась ложиться спать без своей куклы. Затем я забылась и сказала, что, должно быть, глупая женщина свалилась в озеро, и мастер Маркус начал реветь.

Маркус все еще плакал, хотя и менее бурно, когда они добрались до детской. Он утомился настолько, что испускал только беззвучные сдавленные рыдания. На щеках Нолли не было слез. Она стояла у окна, отодвинув занавеску, и смотрела во тьму. Когда Фанни вошла, она обернулась, и Фанни увидела ее белое, как ночная сорочка, лицо и сердитые обвиняющие глаза.

— Что вы все сделали с Чинг Мей, кузина Фанни?

— Мы все, как ты говоришь, не сделали с ней ничего. Она, должно быть, потеряла дорогу в тумане. Дядя Эдгар ушел искать ее. Сейчас она будет здесь. Теперь я хочу, чтобы вы оба, дети, легли спать.

—Тогда вы поцелуете нас на ночь, кузина Фанни? — утомленно спросил Маркус.

— Конечно, поцелую. Разве я не делаю это всегда? Идем, Нолли. В постель. Ты получишь свою куклу, когда придет Чинг Мей.

— Вы посмотрите, не идет ли она, кузина Фанни?

— Никто не может ничего увидеть в таком тумане. — Фанни торопливо задернула оконную штору. — Дора, добавьте немного угля в камин. Я посижу около него, пока дети не заснут.

— Неужели вы задуете наши свечи, кузина Фанни? — Нолли нерешительно пошла к кровати.

— Когда вы заснете. Не раньше. Я обещаю.

— А Чинг Мей не испугается в темноте?

Фанни запихивала Маркуса в постель. Она сказала:

— Чинг Мей поступила очень храбро, приехав с вами в Англию. Я не думаю, что она испугается небольшой темноты. — Как бы между прочим она добавила: — Нолли, ты помнишь, что оставила свою куклу в пагоде?

— Нет, я не оставляла ее там. Я все время держала ее под мышкой. Потом мы побежали к дому По крайней мере, я думаю, что она была у меня.

— Так что ты не уверена, значит, она там, внизу. Ну что же, скоро ее спасут. Дора, вы можете идти. Я побуду здесь, пока не вернется Чинг Мей.

Маркус заснул почти сразу же. Еще через пятнадцать минут, как раз когда Фанни уже собиралась задуть свечи, Нолли сонно сказала:

— Я надеюсь, что те собаки не утащили мою куклу.

— Собаки?

— Те, лай которых мы слышали. Маркус сказал, что это волки. Вот какой глупый! Волки!

Нолли тоже спала, ее длинные темные ресницы лежали на белых щеках. Никто из детей не пошевелился, когда тетя Луиза подошла к двери и скрипуче прошептала:

— Фанни! Ваш дядя говорит, что бесполезно пытаться дальше искать в темноте. Он говорит, что или женщина вернется, или она сбежала.

— Сбежала! — воскликнула изумленно Фанни. — Она бы и не подумала о таком!

Тетя Луиза была тенью в дверном проеме, огромной, подавляющей начальственной тенью.

— Я не понимаю, как вы можете утверждать, что больше остальных знаете, Фанни, как работают мозги у этих азиатов. Я лично никогда не доверяла этой женщине. Я совершенно уверена, что она понимала каждое наше слово. И ваш дядя тоже уверен в этом. А теперь, прошу, не мешайте детям, не сидите здесь всю ночь.

Фанни поднялась.

— Но неужели это все, что можно сделать для Чинг Мей? Да еще с этим заключенным, к тому же.

— Моя дорогая девочка, что вы предлагаете? Чтобы мы начали искать в озере в кромешной темноте? Вы можете сидеть здесь и пытаться услышать ее, если хотите. Что касается меня, то я иду спать.

Вероятно, тетя Луиза не хотела быть бессердечной. Она просто не придавала большого значения безопасности одной маленькой молчаливой подозрительной иностранки, к тому же служанки. Дядя Эдгар, доброта которого всегда имела практический характер, отнесся бы к этому так же. Джордж думал бы только о том, чтобы разрядить свое ружье в любую тень. Так что Фанни оставалось только надеть плащ и уличные туфли, пробраться через террасу, миновать розовый сад и пойти вниз по тропинке к озеру.

Ветер утих. Не было слышно ни звука до тех пор, пока внезапно высокий нездешний силуэт пагоды не проявился сквозь густой туман и не послышалось тонкое прерывистое звяканье едва качающихся колокольчиков.

Она принесла с собой спички. Она стала зажигать их одну за другой, вошла в пагоду и увидела бамбуковые кресла и стол, где они так давно были на легкомысленном пикнике.

Она мягко позвала:

— Чинг Мей! Это я, Фанни. Ответьте мне, если можете.

Туман образовывал ореол вокруг слабого пламени спички. На озере что-то приглушенно плеснуло. Колокольчики снова звякнули, очень слабо. Кроме этого, не было ни движения, ни звука.

Дядя Эдгар был прав. Бесполезно пытаться искать в темноте. Чинг Мей, очевидно, сбилась с дороги и должна была укрыться до наступления дня в кустарнике. Было холодно, но не настолько, чтобы это было опасно. Она не должна была пострадать.

Успокаивая себя этими мыслями, Фанни пошла но направлению к дому. Как раз напротив рододендронов кто-то прыгнул на нее и яростно вцепился.

— Вот ты где наконец, иностранная чертовка!

— Джордж! Джордж, отпустите меня сейчас же! Удивительно сильные руки Джорджа наклонили ее голову назад. Он пытался рассмотреть ее лицо.

— Джордж, это я! Фанни! — еще хорошо, что она узнала его голос, или она сошла бы с ума от страха.

— Фанни! — он ослабил свою хватку. Твердый предмет, давивший ей в бок, оказался его шпагой, слава богу, она была в ножнах. Если бы у него в руке был обнаженный клинок, он мог бы проткнуть ее насквозь.

— Я думал, что вы одна из этих проклятых иностранцев.

— Проклятых иностранцев?

— Русские, китайцы, какая разница? Разве вы не знаете, что в темноте ходить небезопасно?

— Я выходила поискать Чинг Мей. Я не смогла найти ее. Отведите меня обратно в дом.

— Подождите немного, Фанни. — Его рука снова сжалась вокруг нее. Он отвел назад капюшон ее плаща. — У меня никогда не бывает возможности встретиться с вами наедине, как сейчас.

Он поцеловал ее, прежде чем она успела отвернуть лицо, поцеловал грубым царапающим жадным поцелуем, который наполнил ее сначала отвращением, а затем яростной злостью. Ее поцеловали впервые. Первый в жизни поцелуй — и он должен был оказаться именно таким! Ее глаза наполнились злыми слезами. Она вырвалась, и, преодолевая желание бить и царапать Джорджа, заставила себя стоять спокойно лицом к лицу с ним в темноте.

— Джордж Давенпорт, если вы когда-нибудь посмеете еще раз сделать это, если вы посмеете…

— Я же говорил вам, что темнота небезопасна, — пробормотал Джордж, однако страсть уже ушла из его голоса. И неизбежно злость Фанни тоже умерла. Она знала, каким увидела бы его, если бы могла рассмотреть — робким, ошеломленным, неповоротливым, пытающимся понять своим угнетенным умом проявившуюся в нем ярость.

Он небезопасен, беспокойно подумала Фанни. И все же неизбежная жалость наполняла ее. Это не его вина, что он стал таким. Как-то нужно набраться терпения, пока его состояние не улучшится.

— Простите, если я причинил вам боль, Фанни. Правда, Фанни, я не хотел сделать вам больно.

— Я говорю вам, Джордж, если вы когда-нибудь сделаете это снова, я думаю, что могла бы почти убить вас.

— Но вы бы не стали, не так ли, Фанни. Вы убиваете только врагов, не друзей. Так что оставайтесь моим другом, Фанни, и вы будете в безопасности.

Оказавшись в своей комнате, Фанни увидела китайскую куклу Нолли, лежащую вниз лицом на ее кровати. Она остолбенело уставилась на нее. Неужели она сама в рассеянности положила ее сюда? Или Нолли в забывчивости обронила ее? Во всяком случае она была здесь, причина всех неприятностей.

Это была очень маленькая и невинная игрушка, но она послужила причиной смерти старой китаянки.

9

Мальчишка садовника нашел ее утром. Она лежала в пруду среди водяных лилий на глубине едва ли восемнадцати дюймов. Ее сильно ударили по голове. Утонула ли она, или умерла от этих жестоких ударов, сказать было невозможно.

Но было ясно, что смерть ее не была несчастным случаем. Казалось, не было сомнений в том, что произошло. В поисках куклы Нолли она наткнулась на бежавшего заключенного. Он, по свидетельству сэра Джайлса Моуэтта, был отчаянным и опасным человеком. Он не мог рисковать, ведь могла подняться тревога, и жестоко напал на обнаружившего его невинного человека. Более сильный человек мог бы перенести его удары, но Чинг Мей была маленькой пожилой женщиной с хрупкими костями. У нее не было никаких шансов выжить.

Все это было очень печально, и поиски беглеца продолжались с удвоенной интенсивностью. Все эти приходы и уходы, верховые и пешие, держали Нолли и Маркуса у окон. Они были полны интереса, и, казалось, даже поверили придуманной Фанни истории, что Чинг Мей внезапно так затосковала по дому, что не смогла остаться с ними. Она тихонько выбралась из дома прошлой ночью, чтобы сесть на поезд в Лондон и потом на клипер, идущий в Китай.

— Она напишет нам? — спросила Нолли. — Она умеет. Я научила ее, как надо писать письма.

— Тогда она, возможно, напишет, но попозже.

— Это значит, через годы и годы, — бесстрастно сказала Нолли, прижав свой нос к стеклу. — О, Маркус, посмотри на эту собаку с белым хвостом. Это будет моя. А ты можешь взять себе черную.

— Нет, я хочу ту, которая с белым хвостом.

— Ты глупый малыш, хочешь ее только потому, что она моя. Ты можешь взять черную.

— Я хочу белую!

— Тогда очень хорошо, ты можешь взять белую, а у нее огромные большие зубы, и она перекусит тебя пополам!

— Нолли! — воскликнула Фанни, когда Маркус взорвался неизбежными громкими рыданиями. — Это было очень нехорошо с твоей стороны. Скажи Маркусу, что ты просишь прощения.

— Почему я должна просить у него прощения? Он всегда хочет мои вещи. Папа всегда говорит, что ему придется быть поосторожнее или у него уже никогда не будет своего ума.

Было достаточно легко понять, что причиной задиристого настроения Нолли были взвинченные нервы, но это не делало задачу восстановления мира сколько-нибудь более простой. Этот ребенок многое бесхитростно интуитивно чувствовал. Насколько о многом она догадывается, или знает? Ее следующий вопрос заморозил всю кровь Фанни.

— Кузина Фанни, почему Чинг Мей не взяла свои сандалии?

— Я думаю, что она взяла.

— Она не взяла. По крайней мере, лучшие сандалии. Они в гардеробе, завернуты в шелковую бумагу. Она хранила их для праздничных дней и дальних путешествий. Поэтому я знаю, что она ушла не в далекое путешествие.

Фанни подумала об одиноком путешествии Чинг Мей, и все, что она смогла сделать, это ответить тихо:

— Тогда, возможно, она однажды вернется. А до этого никто из вас не должен беспокоиться, так как я о вас позабочусь.

Она думала, что этот ужасный день никогда не кончится. Туман обернулся дождем, и это уничтожило все следы, которые мог оставить беглец.

Если он был здесь… Фанни старалась изо всех сил изгнать из своего сознания эпизод встречи с Джорджем прошлой ночью в темном саду. Была ли она первой беззащитной женщиной, на которую он кинулся со своей одержимостью идеей иностранных врагов?

Нет, конечно, то, что говорили дядя Эдгар, полиция и сэр Джайлс Моуэтт, было правдой. Заключенный был отчаянным человеком. В своем предыдущем побеге из Уондсворта он связал домохозяйку в ее собственной кухне, заткнул ей рот кляпом и украл хлеб и половину бараньей ноги. Очень возможно, по одиноким жилищам среди пустошей прокатится целая волна насилия, и так будет до тех пор, пока его снова не поймают.

Приходилось верить, что именно преступник был причиной гибели Чинг Мей.

Фанни еще сильнее почувствовала это после того, как нашла Джорджа в биллиардной, в одном из его тихих и уравновешенных настроений.

— Привет, Фанни. Вы пришли, чтобы сыграть со мной?

— Нет, у меня нет времени. Я должна быть с детьми.

— Разве слуги не могут заменить вас? Как насчет этой китаян… о, с ней случился несчастный случай, не так ли? На мгновение я забыл.

Действительно ли слуги настолько не имели для него значения как человеческие существа, или в его сознание не проникло то, что Чинг Мей мертва? Наблюдая, как он умело расставляет шары, с полностью сосредоточенным симпатичным лицом, Фанни была искренне ошеломлена.

— Джордж, вы ведь помните, что были в саду прошлой ночью?

— Когда я наткнулся на вас? Простите, если я напугал вас. Я просто шутил.

— Шутили!

— О боже, Фанни, вы же всерьез не думаете, что я мог бы убить женщину, не правда ли? Я подумал, что вы беглый преступник, пока не дотронулся до вас руками. Тогда понял, что вы женщина — юбки и все такое.

— Джордж! — выдохнула Фании. — Чинг Мей носила брюки.

— Какое это имеет отношение к данному случаю? Бросьте, Фанни, вы же не думаете, что я брожу по округе в поисках азиатов!

Ужас в его голосе звучал убедительно. Он выглядел настолько оскорбленным, что Фании нашла ситуацию почти комической. Она сжала губы. Она обнаружила, что ее тянет смеяться, легкомысленно, беззаботно, над чем угодно. Смех показался очень далеким.

— Нет, вы приберегаете свою благосклонность для английских женщин, — резко сказала она. — А я не приму ее, Джордж. Я сказала вам это вчера ночью.

Джордж выглядел сконфуженным.

— Простите, — пробормотал он. — Потерял голову. Думаю, что такой возможности больше не должно представиться. Если же да — то не могу обещать…

В этот момент было невозможно представить Джорджа в роли убийцы, он был просто влюбленным и беспокойным. Но его настроения менялись, и он, возможно, очень кстати, не способен был помнить ни хорошего ни дурного. Иногда он по-прежнему преследовал русских. Задавать ему вопросы было совершенно бесполезно.

Для Амелии этот день был невыносимым. Ей пришлось провести большую его часть в одиночестве, так как мама была с папой, они разговаривали сперва с доктором Бейтсом, а потом со спешно вызванными полицейскими. Встреч с бабушкой в подобной ситуации лучше было избегать. Она обязательно начала бы разговор о приметах и дурных предзнаменованиях и, вероятно, об этой зловещей птице в дымоходе. А Фанни не разрешила бы Амелии прийти в детскую, потому что она глупо плакала (не об этой странной китаянке, но от потрясения, депрессии и от странного напряженного состояния ожидания), и глаза ее до сих пор были красными.

— Я бы не хотела расстраивать детей, — сказала Фанни. — Они думают, что няня уехала обратно в Китай, но они достаточно быстро обо всем догадываются. А почему вы плачете?

Амелия шмыгнула носом и вытерла свои глаза.

— Фанни, вы начинаете слишком много тут распоряжаться. Мама тоже так говорит. И почему вы должны проводить весь день с детьми? Мне тоже нужна компания.

— Но, Амелия, они такие маленькие!

Амелия надулась.

— Значит, они не понимают этого ужаса. А я понимаю. Я не могу выносить одиночество. Я все время думаю…

— Думаете о чем? — с любопытством спросила Фанни, видя уклончивые напуганные глаза Амелии.

— О том, что этот ужасный человек мог бы ворваться в дом. Вы знаете — вдруг откинется штора, и он окажется там.

— О, Амелия, дорогая! Люди, за которыми охотятся, как за ним, не входят в дома. Они скрываются на пустошах, в пещерах, под живыми изгородями. И вообще он, должно быть, уже далеко. Так говорит сэр Джайлс.

— Интересно, где именно, — со страхом сказала Амелия.

Этот ужасный день, конечно, все же кончился. Даже обед уже прошел. Лишь после этого Амелия и леди Арабелла остались внизу. Леди Арабелла уснула у огня, а Амелия, будучи не в состоянии подумать о своей пустой спальне, сидела у пианино, наигрывала мелодии, напевала, но все это несколько нерешительно. Чтобы немного подбодрить себя, она надела свое лучшее голубое шелковое платье и повязала голубые ленты в волосы. Она ожидала, что мама пожурит ее за это, однако никто, и даже папа, не сделал никаких замечаний, и, казалось, даже не заметил ее. Это был кошмарный день, и слава небесам, что он уже почти кончился.

В большом камине с приглушенным треском упало полено. Леди Арабелла не проснулась. Амелия вскрикнула от раздражения и плохого настроения. Она опустила пальцы на клавиши в гулком аккорде, но бабушка по-прежнему была глубоко погружена в дремоту и не проснулась. Из окна сзади нее послышался звук, похожий на удары клювом. Птица? Росток увивающей стены глицинии? Амелия обернулась и заворожено уставилась на задернутые шторы.

На самом деле они не были задернуты до конца. Между ними был промежуток в два дюйма, через который было видно темное оконное стекло — и неужели там что-то двигалось?

Руки Амелии взлетели к горлу. Стук настойчиво прозвучал снова.

Она не знала, откуда взялась храбрость, толкнувшая ее к окну. На самом деле ей хотелось кричать до тех пор, пока не прибежит папа, или Джордж, или Баркер. Вместо этого она уже отодвигала штору и вглядывалась в дикие сверкающие глаза человека снаружи.

Он делал повелительные движения, прося ее открыть окно.

Снова она не знала, что за гипнотизм заставил ее повиноваться. Однако в одно мгновение окно было открыто, в лицо ей дул холодный ветер, и человек этот, прижавшись к стене под прикрытием зарослей глицинии, хрипло прошептал:

— Принесите мне что-нибудь поесть! Я голодаю. Вы похожи на ангела.

— Вы п-преступник! — задохнулась Амелия.

— Не важно, кто я такой. Закройте окно и принесите мне поесть. Быстро! Не разбудите ее.

Он кивнул в сторону леди Арабеллы, которая все еще спала, ее чепец сбился на бок, подбородок упал на пухлую грудь.

Амелия подавила истеричный смешок.

— Ничто не в состоянии разбудить бабушку.

— Тогда поторопитесь! Вы же не допустите, чтобы человек умер с голоду.

Всего на одно ужасающее, вгоняющее в дрожь мгновение его пальцы, холодные и жесткие, дотронулись до ее пальцев. Амелия выдернула руку и сжала ее в другой ладони, как будто она была ранена.

— Вы обещаете мне не входить в дом?

— Да, да, я обещаю. Закройте окно. Опять задерните шторы. Я буду здесь. Но поторопитесь.

Внезапно Амелия поняла, что ее испуг на самом деле был просто сильным возбуждением. Она сделала, как он велел, мягко прикрыла окно и задернула шторы. Затем выбежала из комнаты и побежала вниз по лестнице в кухню, где были зажжены лампы и в большой печи уютно горел огонь. Лиззи мыла тарелки, а Кук сидела за длинным вытертым столом, заканчивая свой ужин.

Кухня для Амелии была знакомым и удобным местом. Ее полнота в значительной степени происходила оттого, что в течение дня она не раз любила заходить сюда, где ее баловали слуги, и уничтожать свежеиспеченные бисквиты и горячую сдобу.

— Кук, сделайте мне, пожалуйста, сандвич. Большой.

Кук, которая также считала еду главным удовольствием в жизни, откинула голову и громко рассмеялась.

— Мисс Амелия, таким образом вы никогда не получите талию в восемнадцать дюймов, богом клянусь.

— Пожалуйста, Кук. Холодное мясо, если есть, и кусок кекса с изюмом. Честно говоря, я не смогла съесть ни кусочка за обедом. Все были такие тихие и мрачные, как будто умер кто-то из нас. (И неужели там, в зарослях глицинии, притаился убийца, доверчиво ожидая ее возвращения?) Кук качала своей массивной головой.

— Мы не могли ничего добиться от этого языческого идола. Сказать правду, она вгоняла нас в дрожь. Хорошо, мисс Амелия, не нервничайте так. Я приготовлю вам сандвич. Лиззи, достань мне то холодное мясо из кладовки. И хлеб. Лиззи принесет его к вам наверх, мисс Амелия.

— Нет, я подожду и возьму его сама. Но поторопитесь. Я так устала, что вот-вот помру с голоду.

Она убедительно зевнула. Она надеялась, что румянец на ее щеках будет отнесен Кук и любопытной Лиззи на счет переутомления. Они, казалось, тратили так много лишнего времени, отрезая хлеб и намазывая его маслом, что Амелия могла закричать от нетерпения. Но, наконец, все было готово, и Кук покашливала от удовольствия при мысли о ненасытности Амелии.

Прижимая к себе тарелку, молясь, чтобы никого не встретить и чтобы не проснулась бабушка, она поспешила обратно в гостиную.

Все осталось по-прежнему, открытые ноты лежали на пианино, огонь потрескивал, леди Арабелла мягко похрапывала. Это была такая невинная сцена. Она едва верила, что стоило ей раздвинуть шторы и открыть окно, как должна будет появиться голодная рука и схватить еду.

В самом деле, минуту, когда она откинула крючок, снаружи не было ни движения. У нее появилось сумасшедшее чувство, что все это было сном. Она была ужасно разочарована.

Затем листья зашелестели и появилась копна темных волос и худое лицо.

Он не вцепился в еду. Вместо этого он прямо посмотрел в лицо Амелии.

— Я думаю, что никогда в жизни не видел ни одной женщины красивее вас, — сказал он.

Амелия почувствовала, как горячая волна изумления и удовольствия прошла по всему ее телу.

— Вот ваша еда. Возьмите и уходите.

Он быстро опустошил тарелку, осторожно положил сандвичи и кекс в свой карман. Затем, хотя она очень хотела, чтобы он ушел, испытывая от него пугающее возбуждение, Амелия задержала его.

— Вы весь день скрывались здесь поблизости? Как случилось, что собаки вас не нашли?

— Потому что меня здесь не было. Прошлой ночью я пошел в другом направлении, затем в середине дня вернулся обратно по своим следам, чтобы обмануть их. Я пробираюсь в Плимут. Сяду там на корабль — и поминай как звали.

— Вы… вы не были в здешних окрестностях прошлой ночью?

Он ухмыльнулся, показывая замечательно крепкие белые зубы.

— Конечно, не был. Я спал под валуном, и от меня воняло овцами.

— Почему вы доверяете мне? — прошептала Амелия.

— Потому что, когда я увидел, как вы сидите там за пианино и ваши волосы светятся, я понял, что вы не что иное как ангел. Я никогда не забуду вас. Теперь я ухожу. Господь да благословит вас.

Листья очень слабо зашуршали, и он исчез. Он двигался быстро и тихо, как лисица. Амелия не сомневалась, что он доберется до Плимута и благополучно сядет на судно, отплывающее во Францию или Голландию, или, может быть, в одну из Америк. Она была рада, что помогла ему, рада! Она никогда не проронит ни единого словечка о том, что он был здесь. Если потребуется, она будет лгать до самой своей смерти. Потому что он сделал для нее то, чего не делал до сих пор ни один мужчина. Он дал ей возможность почувствовать себя красивой и желанной, почувствовать себя женщиной. Она не думала, что сможет когда-нибудь снова кокетничать со школьниками, вроде Роберта Хэдлоу.

Когда она мягко закрыла окно, проснулась леди Арабелла.

— Ух! — воскликнула она, вздрогнув. — Холодно. В комнате ветер. Что вы делаете у окна?

— Просто смотрю, ясная ли ночь, — сказала Амелия.

— И как?

— Да, светит луна.

— Тогда они, скорее всего, поймают этого несчастного. У него больше не будет возможности скрыться в тумане. Ух! — она снова вздрогнула. — Холодно. Я чувствую себя так, словно в моих жилах течет кровь этой мертвой женщины. Что такое, дитя мое? Почему вы выглядите такой испуганной?

Амелия прижала руки к своему сильно бьющемуся сердцу. Она только что осознала ужасную вещь. Она одна знала, что беглый преступник не убивал Чинг Мей, но, если она будет хранить свой секрет, то больше не будет предприниматься попыток найти настоящего виновника. И кто это был? Кто?

10

Погоня двинулась по другому пути, к Оукхемптону, Эшбертону и границе с Сомерсетом. Обыскивали поезда, идущие в Лондон, и предупреждали, чтобы лавочники в маленьких деревушках были внимательны. Однако казалось, что попытка заключенного обрести свободу могла обернуться успехом.

Этот случай пронесся над Даркуотером как разрушительный шторм. Деревенские, прежде относившиеся к маленькой иностранке враждебно и недружелюбно, теперь запоздало сочувствовали ей и испытывали потрясение. Было решено, что ее следует похоронить на церковном дворе между могилами честного Джозефа Бриггса, кузнеца, и старой Марты Терл, дожившей до ста лет и умершей несколькими неделями раньше. Теперь она в уважаемом обществе, говорили люди с удовлетворением, но Фанни продолжала думать, как Чинг Мей, китаянке до мозга костей, должно было не хватать бумажного домика, еды и кухонных принадлежностей, которые могли потребоваться ей в долгом путешествии. Даже ее праздничные сандалии, которые Ханна торопливо связала в узел с остальными ее скромными вещами, унесли, чтобы потом уничтожить.

Невозможно было написать в Шанхай ее родственникам, потому что никто не знал, кто они. Приходилось ждать приезда Хэмиша Барлоу, чтобы узнать, известно ли ему что-нибудь о них. У Фанни было странное подозрение, что Адам Марш тоже, возможно, был бы в состоянии пролить некоторый свет на этот предмет.

Но Адам Марш оставался такой же большой загадкой, как и китайские родственники Чинг Мей, и трудно было разогнать мрак, окутавший теперь ее жизнь.

Достаточно странно, но Амелию, казалось, это тоже затронуло. Она была беспокойна и рассеянна. Амелия без своей шумной разговорчивости была другим человеком. Леди Арабелла заметила перемену в обеих девушках и, хотя она одобряла их обостренную чувствительность — тонко воспитанная молодая женщина должна, естественно, быть глубоко потрясена насильственной смертью, пусть даже служанки, — но ей, в конце концов, это надоело.

— Луиза, эти девушки нуждаются или в хорошей дозе настойки из ревеня, или в какой-то перемене обстановки. Почему бы вам не отвезти их на неделю или две в Лондон? Если хотите, я поговорю с Эдгаром.

— Спасибо, мама, но я вполне способна сама поговорить со своим мужем. Почему он должен прислушиваться к вам больше, чем ко мне?

Леди Арабелла покачалась туда-сюда в своем кресле-качалке, мягко улыбаясь.

— Вероятно, потому, что у него есть уважение к старости.

Луиза с подозрением посмотрела на мать. Это замечание было слишком невинным. Она не замечала, чтобы уважение к чьей-либо старости побуждало ее мужа к какому-нибудь великодушию. Хотя было дело с новой охотничьей лошадью для Джорджа, которую мама у него выпросила.

— Так или иначе, разговаривать с ним нет необходимости. Он согласился, чтобы мы поехали в Плимут и сделали покупки, в основном для Амелии. В конце концов, это ее год. Эдгар был очень великодушен.

Конечно, он был великодушен. Прошлой ночью он швырнул на кровать стоику соверенов и сказал небрежно:

— Посмотрите, что можно извлечь из этой суммы. Я не ожидаю от вас дикой расточительности, но заставьте Амелию — и Фанни, конечно, — выглядеть так, как им подобает. Да, любовь моя?

Затем он поцеловал ее в щеку.

— Вы видите, я, в конце концов, не такой уж плохой муж.

Луза не нашла слов для ответа, что с ней случалось редко. В этот момент его представительная фигура казалась ей впечатляющей и привлекательной, а его глаза не просто терпеливыми и слегка игривыми, но любящими.

— Вы преодолели свои финансовые трудности? — спросила она.

— Да, теперь положение выглядит более оптимистично. Еще есть кое-какие проблемы, но я надеюсь и рассчитываю с ними справиться.

— Я уверена, вы справитесь. Вам всегда это удавалось.

— А затем вы начнете думать о ваших врагах? — В его глазах блеснула та доброта, которую он мог показывать по отношению к столь многим людям, сиротам, обедневшим крестьянам, людям, потерпевшим неудачу, но не всегда, вынуждена была признать Луиза, по отношению к ней. Тем не менее, в этот момент он выказывал ее по отношению к ней. Она была настроена скептически, но обрадовалась.

— Эдгар, иногда я верю, что вы и вправду хороший человек.

Это замечание почему-то показалось ему забавным. Его тяжелые подбородки и живот затряслись от его рокочущего хохота.

— Тогда давайте договоримся. Иногда я хороший, а иногда вы терпеливы. Но я должен признать, — он положил руку на ее плечо, — вы стоите того, чтобы вас одевать. Я думаю, что вы и моя дочь сделаете мне честь на этом балу.

— Фанни тоже поедет в Плимут? — спросила леди Арабелла.

— Если захочет, — коротко ответила Луиза.

Но Фанни не захотела поехать за покупками. Она не могла заставить себя покинуть детей. Она не знала, почему испытывает этот смутный страх, что трагедия Чинг Мей может распространиться и на них…

Поэтому Луиза и Амелия, с Трамблом на месте кучера, поехали и вернулись домой уже в темноте, нагруженные шелками и парчой, батистом и полосатой тафтой, а также украшениями для шляпок, лентами и тесьмой, и очаровательной белой меховой муфточкой и такой же шляпкой для Амелии. Дети тоже не были забыты. Дядя Эдгар особо просил, чтобы они были одеты, как приличествовало при их новом положении в жизни, поэтому там был клетчатый плащ и шляпка для Нолли, панталоны с оборками и нижние юбки, и сверкающие ботинки с черными пуговицами, а для Маркуса матросская шапка и костюм, и еще шнурок с висящим на нем свистком.

Там был даже отрез нового фулярового шелка для Фанни. Это для ее бального наряда, объяснила Амелия. Амелия совершенно пришла в себя и болтала без умолку.

— Мы действительно надеемся, что вам понравится этот шелк, Фанни. Мы с мамой очень долго выбирали его. И в следующий раз, когда мы поедем в Плимут, вы тоже должны поехать с нами и зайти к мисс Эгхэм, чтобы она сняла с вас мерку. Она будет шить все наши наряды. Леди Моуэтт говорит, что она ужасно умная, и шьет вещи даже для герцогини Девонширской. Разве это не замечательно, ведь это означает несколько поездок в Плимут, и хоть это и не Лондон, по все же лучше, чем сидеть здесь взаперти. Мисс Эгхэм разрешила нам взять домой некоторые из своих модных журналов. Вы хотите посмотреть их?

— Позже, — отсутствующим тоном сказала Фанни.

Она была вынуждена признать, что тетя Луиза и Амелия сделали удачный выбор для ее бального наряда. Шелк был глубокого розового цвета вместо пастельных цветов, которые были больше приняты, и он должен был очень хорошо оттенять ее черные волосы и яркую внешность.

Но им приходилось выбирать очень тщательно, так как бал Амелии должен был стать большим и важным событием, и все, имеющие отношение к семье, должны отдать ей должное.

Фанни ненавидела себя за эти мысли. Она ненавидела одевать детей в их новую одежду и говорить им, что эта одежда только для воскресных дней, когда они будут ходить в церковь. После этого ее нужно снять и аккуратно повесить до следующего воскресенья.

— Я не думаю, что Маркусу нравится его одежда, — сказала Нолли.

Маркус безропотно стоял в своем матросском костюме. На самом деле на его лице было невинное выражение удовольствия.

— А я думаю, что она ему очень правится, — сказала Фанни.

— Тогда не понравится Чинг Мей, когда она вернется. Ей не правится, когда мы в какой-нибудь одежде кроме той, что она для нас приготовила.

Это было правдой. Чинг Мей была очень тщеславна, когда речь шла о ее стирке и отглаживании детской одежды. Но как можно объяснить очень подозрительной маленькой девочке, что время не стоит на месте, что одежда изнашивается и что новую одежду приходится готовить другим рукам. А также, что Чинг Мей никогда не вернется…

Казалось невозможным, чтобы Нолли, которой было шесть с половиной лет, могла понять, что произошло, и оставить это знание при себе. И все же на ее лице был этот взгляд сурового понимания, и она никогда не плакала.

Вместо этого она устраивала сцены. Она устроила такую сцену, когда не смогла найти стеклянные шарики.

— Какие стеклянные шарики? — терпеливо спрашивала Фанни. — Дора, вы знаете что-нибудь о стеклянных шариках мисс Нолли?

— Я никогда их не видела, мисс.

— Но вы должны знать о них. Все о них знают! — Нолли топнула ногой, ее глаза метали искры. — Они были в маленькой сумочке, которую Чинг Мей сшила для нас, и Маркус и я всегда играли с ними. Разве не так, Маркус?

— Что? — сказал Маркус.

— Играли нашими стеклянными шариками, глупый!

— Мы давно не играли, — сказал Маркус. — Где наши шарики?

— Разве ты не понимаешь, что я именно об этом спрашиваю кузину Фанни! — потеря стеклянных шариков, чем бы они ни были, не была настолько серьезна, чтобы вызвать на лице Нолли такое страдальческое выражение.

Фанни предотвратила настоящую вспышку раздражения, предложив пойти погулять.

— Мы пойдем в деревню и я покажу вам церковь, в которую вы будете надевать ваши новые костюмы но воскресеньям.

Близился вечер, и солнце покинуло длинные окна над алтарем. Церковь была слабо освещена. Фанни медленно пошла по боковому приделу, дети на цыпочках двинулись за ней.

— Что это? — прошептал Маркус. — Что это, кузина Фанни?

Фанни огляделась. Он указывал на гробницу давнего Давенпорта, того самого, которому приписывали строительство дома в Даркуотере. Хьюго Давенпорт, родился в 1521, умер в 1599. На камне саркофага были с большим мастерством сделаны два изваяния. Сэр Хьюго лежал, высокий и стройный, высеченный из камня кремового цвета, на нем были узкие и остроконечные туфли, борода его была аккуратно подстрижена, а длинный нос стерся до плоского состояния с течением столетий. Жена его, Элизабет, лежала рядом с ним, елизаветинский жесткий плоёный воротник жестко держал ее маленький четкий подбородок. Их ноги доставали до борзой, которая смиренно и верно свернулась клубком, не покинув их в смерти.

Именно эта собака заворожила Маркуса.

— Я бы хотел ее, — сказал он.

— Ты не можешь взять ее, она закреплена здесь, — сказала Нолли.

— Это памятник, — объяснила Фанни. — Поэтому люди всегда будут знать, что когда-то жил человек, которого звали Хьюго Давенпорт и женщина, которую звали Элизабет, и у них была верная борзая. Что бы вы хотели положить у себя в ногах?

— Когда мы умрем?! — в изумлении сказала Нолли.

Такого не могло произойти с маленькой девочкой шести лет. Это едва ли могло произойти с кем-то, кому почти исполнилось двадцать один. Однако это произошло с тоскующей но дому, чужой всем китаянкой, верной, как борзая Давенпортов. Это могло произойти с кем угодно.

— Думаю, что я бы выбрала голубя, — сказала Фанни.

— Я бы взял павлина! — сказал Маркус.

— А как ты, Нолли?

Нолли подняла свой маленький подбородок. Он был замечательно похож на подбородок Элизабет. Он не нуждался в поддержке жесткого плоёного воротника.

— Но я не собираюсь умирать! — с возмущением воскликнула она.

Кто-то открыл дверь церкви. Она скрипнула, и на каменные плиты упал солнечный свет. Затем дверь мягко закрылась, и человек остановился внутри.

Его лицо было в тени. В его манере держаться было что-то знакомое. Почему он просто стоял там, как будто надеялся остаться незамеченным? Маркус слабо хныкнул, когда ее пальцы сильно сжали его руку. Нолли сказала своим чистым тихим голосом:

— Кузина Фанни, там какой-то человек наблюдает за нами.

Фанни торопливо шагнула в придел, с детьми по обе стороны. Она надеялась добраться до двери, пока ее трепещущее сердце не сделает ее неспособной говорить. Она была почти уверена… Она действительно была уверена…

Она протянула свою руку с непринужденной грацией.

— О, мистер Марш! Так вы все же приехали погостить па вересковых пустошах.

Она думала, что запомнила каждую деталь его лица, но теперь обнаружила, что забыла квадратные очертания и силу его подбородка, легкую, внушающую беспокойство сумрачность его глаз, перед тем, как они оставили ее лицо и обратились на детей со взглядом нарочитого удивления и радости.

А в ее голове промелькнула непрошенная мысль — насколько долго пробыл он в этих местах, не раскрывая своего присутствия?

— Мисс Давенпорт! — ее рука была почти раздавлена в его пожатии. — И мисс Оливия и мастер Маркус! Я надеялся встретить вас где-нибудь здесь. Мне показалось, что я видел, как вы входили в церковь.

— Мы смотрели на мертвую леди, — сказал Маркус.

— Мертвую леди? — спросил мистер Марш, а Фанни попыталась дать ему знак, чтобы он не произносил имя Чинг Мей, если слышал ее историю.

— Ту, которая там, на ящике, — сказал Маркус. — Она давит ногами на собаку.

— Она не давит на нее, Маркус, — серьезно сказала Нолли. — Она просто положила на нее свои ноги. Во всяком случае, ей это нравится. Это верная и честная собака. Вы хотели бы увидеть ее, мистер Марш?

— Очень.

Так маленькая процессия прошла обратно к гробнице, и, в то время как дети, оживленные его внезапным появлением, бросились вперед, чтобы приласкать холодные собачьи уши и провести рукой но ее каменному телу, Фанни сказала мягко и торопливо:

— Чинг Мей… та китаянка… я не знаю, помните ли вы ее, она умерла…. — к своему ужасу она заметила, что ее голос дрожит. Запоздало, к тому же в этот совсем неподходящий момент, она почувствовала, что готова заплакать по терпеливой, молчаливой и верной женщине, которой тоже следовало бы свернуться в ногах ее хозяина и хозяйки в знак вечной преданности.

— Я знаю. Мне сказали в деревне. Я остановился в «Даркуотер Арме».

Его пальцы слегка коснулись ее пальцев, прежде чем дети оглянулись, требуя внимания. Но этот жест согрел ее до самого сердца, и более, чем когда-либо, ей было трудно сдержать слезы.

— Мистер Марш, не собираетесь ли вы навестить нас? — это Нолли вспомнила свои манеры и свое достоинство. — Чинг Мей, к нашему сожалению, оставила нас, но у нас есть новая одежда и очень много игрушек, с которыми можно играть.

Мистер Марш поклонился.

— Я надеюсь навестить вас, мисс Оливия. Я намеревался возобновить свое знакомство с того самого дня, как мы расстались в Лондоне. Разве это не был счастливый случай, мисс Давенпорт, что я оказался в состоянии помочь этим маленьким путешественникам, когда они в таком ошеломлении прибыли в чужую страну.

Он понимал, что к этому моменту она должна была уже знать, что он не был служащим судоходной компании, и что объяснение было необходимо. Однако оно несколько запоздало. Почему он не мог сказать ей об этом вовремя и избавить ее от смятения, связанного с тем, что она дала ему гинею на чай? При мысли об этом Фанни сердито покраснела.

— Это было очень великодушно с вашей стороны, мистер Марш, — сказала она зажатым голосом. — Но в результате мой дядя и я тоже остались в некотором недоумении. Возможно, вы могли бы объяснить свое положение немного раньше.

— Мое положение? — он улыбался. Неужели ей почудилась та первоначальная мрачность в его глазах? Теперь в них, казалось, не было ничего, кроме мягкого веселья. — Вас интересует, кто я такой? Давайте скажем так, путешественник в поисках дома. Такой же, как Оливия и Маркус. Возможно, именно поэтому я посочувствовал их положению. Я приношу глубокие извинения за любое непонимание, возникшее по моей вине. Позже я принесу свои извинения лично мистеру Давенпорту.

— Позже? — она была в ярости, оттого что в ее голосе можно было различить радостное ожидание.

— Я говорил вам, что мне нравятся вересковые пустоши. Я рассчитываю провести здесь несколько недель. Возможно, и больше, если найду подходящее жилище.

— Вы хотели бы… жить здесь?

— Я ведь уже объяснил, мисс Фанни, что я… путешественник в поисках дома. В юности я слишком много скитался, но сейчас я собираюсь осесть на месте. В самом деле, ваш дядя мог бы дать мне хороший совет. Как вы думаете, если я представлюсь ему завтра днем, это подойдет?

— Я думаю… да, я уверена, это подойдет. — Фанни почувствовала, что ведет себя как школьница, еще больше, чем Амелия. — Он будет ждать, чтобы разъяснилась загадка путешественника в поезде. Она поразила нас всех.

(А вас в особенности? — спрашивал его настойчивый взгляд.)

— А сейчас, возможно, я могу проводить вас часть пути до дома?

— О, нет. Пожалуйста, не надо. Я думаю, было бы лучше… я имею в виду, если бы вы официально нанесли визит…

— Как вам угодно, мисс Фанни. Мы встретимся, конечно. И поговорим о том, что произошло.

Теперь он подразумевал смерть Чинг Мей. Естественно, он должен был хотеть поговорить об этом, поскольку он интересовался ее благополучием и разговаривал с ней на ее родном языке. Но было ли странным совпадением, что его прибытие имело место вскоре после ее смерти?

— Интересно, что привело его сюда именно сейчас. Она осознала, что произнесла это вслух, когда вместе с детьми шла но узкой аллее, между высокими живыми изгородями из боярышника.

— Я написала ему письмо, — сказала Молли, дергая свои кудряшки.

Фанни резко остановилась.

— Нолли, что ты говоришь?

Нолли отвела взгляд своих блестящих черных глаз.

— Я умею и говорить, и писать.

— Но ты не писала и не посылала письмо. Куда бы ты послала его? Ты говоришь неправду, Нолли.

— Маркус послал его. Он запихнул его в ящик.

— Маркус, это правда?

Широко открытые невинные глаза были полны негодования.

— Это было письмо Чинг Мей в Китай. Нолли, ты говоришь неправду.

Нолли взорвалась громкими рыданиями.

— Я ненавижу тебя! Я ненавижу вас обоих! Вы говорите, что я лгу!

— Нолли, дорогая! — Нолли впервые плакала таким образом. Фанни решила, что это разрядка от затаенного горя из-за исчезновения Чинг Мей. Она была рада этим слезам, хотя Нолли плакала шумно и беспорядочно. — Нолли, милая моя, иди сюда. Разреши мне вытереть твои глазки. Никто с тобой не спорит. Мы любим тебя. Разве это неправда, Маркус? И ты видишь, даже без письма мистер Марш приехал. Так что все хорошо, не так ли?

Только когда они пришли домой, и Фанни оставила детей с Дорой и оказалась в своей комнате, думая, что у нее всего десять минут, чтобы переодеться к обеду, она осознала, в каком была виде. Ее поплиновое платье было заштопано в двух местах, плащ, наброшенный на плечи, был потрепан, и это был самый старый из всех плащей, какие у нее были. Вокруг головы у нее был повязан шарф. Определенно, на этот раз она своим видом совершенно не напоминала настоящую леди. Она, должно быть, выглядела, как служанка.

Глядя в зеркало на свои вспыхнувшие щеки, Фанни засмеялась. Таким образом, она была избавлена от необходимости объяснять мистеру Маршу тонкости своего общественного положения. Он теперь должен быть в таком же недоумении относительно нее, в каком она была относительно него!

11

Однако на следующее утро эта ситуация уже не казалась настолько приятной.

У Маркуса ночью началась легкая лихорадка, и его пришлось держать в постели. Он был капризным и беспокойным, и плакал каждый раз, стоило Фанни отойти от его постели.

— Кузина Фанни, вы тоже собираетесь в путешествие? — плача спрашивал он.

Исчезновение Чинг Мей потрясло его так же сильно, как и Нолли. Он прекрасно помнил исчезновение своей матери и своего отца и никому в этом мире не доверял.

Фанни едва смогла улучить момент, чтобы одеться и причесать волосы. Когда поздним утром Лиззи поднялась наверх с сообщением, что хозяин хочет видеть ее в библиотеке, у нее возникло желание послать ответное сообщение, что она не сможет прийти. Затем у нее неожиданно возникла мысль, что, возможно, дядя Эдгар случайно услышал о присутствии мистера Марша в деревне и хочет поговорить с ней об этом.

Она заторопилась вниз прямо от постели Маркуса. Ее длинные черные волосы рассыпались из-под торопливо воткнутых шпилек, и из-за своих обязанностей сиделки она надела свое самое старое платье.

Голоса в библиотеке должны были предупредить ее. Она настолько торопилась закончить этот разговор и бежать назад к Маркусу, что не смогла осознать, что там звучали голоса не только дяди Эдгара и Амелии.

Она увидела, что он стоит у окна, сразу же, как только вошла в комнату. Он разговаривал с Амелией, слегка внимательно наклонившись к ней. Амелия, чьи тщательно расчесанные блестящие светлые волосы были перевязаны черными бархатными бантами, а на хорошенькое голубое утреннее платье была наброшена муслиновая косынка без единого пятнышка, выглядела очаровательной, оживленной и восхитительно юной. Контраст между ней и Фанни в этот момент не мог не броситься в глаза.

Он отразился в глазах Адама Марша, когда он обернулся и увидел ее. Она почувствовала, что какое-то мгновение он пристально оценивающе разглядывал ее, прежде чем поклонился и улыбнулся.

— Мисс Фанни! Мы снова встретились.

Дядя Эдгар, со своим самым доброжелательным выражением, вышел вперед.

— Фанни, моя дорогая, почему вы не сказали нам, что разговаривали вчера с мистером Маршем и что мы можем ожидать сегодня его визита?

— Ну, я… — почему же она хотела сохранить их встречу в секрете? Неужели потому что ожидала, что так и случится, что он будет так внимательно склоняться к Амелии?

Нет, нет, Амелия всего лишь неуклюжая школьница. Или была такой совсем недавно. Невозможно было точно определить, когда именно за последние одну или две недели она неожиданно обрела достоинство и какую-то загадочность. Не началось ли это с того чая в пагоде, когда она столь оживленно болтала с Робертом Хэдлоу? Она не так много хихикала, она стала чаще задумываться, и сейчас, окруженная вниманием привлекательного мужчины, была по-настоящему хорошенькой.

Они все ждали, чтобы Фанни закончила начатую фразу. Здесь была и тетя Луиза, и Джордж. У всех были бокалы с мадерой и бисквиты, по отношению к гостю демонстрировалось гостеприимство, хотя им и хотелось, должно быть, побольше узнать о нем.

— У Маркуса началась лихорадка, — сказала она. — Я ни о чем не думала, кроме него. Во всяком случае, у меня создалось впечатление, что мистер Марш сказал, что собирается нанести визит после полудня.

— Маркус болен, — воскликнул мистер Марш. — Мне очень жаль слышать это.

— Это только легкая лихорадка…

— Мы должны позвать доктора Бейтса, — прервал дядя Эдгар. — Почему этого до сих пор не сделано?

Нос тети Луизы, но причине ли мадеры, или от удовольствия принимать симпатичного и, вероятно, неженатого молодого человека, а может быть, от косвенного упрека мужа, приобрел знакомый цвет виноградной кисти.

— Фанни сказала, что лихорадка легкая. А вы сами видите, мистер Марш, Фанни практичная молодая женщина, к тому же очень привязанная к детям. Моей собственной дочери, боюсь, еще только предстоит узнать практическую сторону жизни.

Под снисходительным тоном матери Амелия опустила ресницы на свои розовые щечки. Она выглядела невыносимо самодовольной. И вдруг Фанни возненавидела их всех за то, что они только что с ней сделали, позволив ей войти неподготовленной в комнату, в таком виде, чтобы сравнение ее с Амелией было неизбежным.

Они намеренно сделали это. Ей страстно захотелось, чтобы она убежала все же в тот день в Лондоне. Затем она вспомнила детей наверху, полностью зависящих от нее, и устыдилась собственного эгоизма. Однако в глазах ее и в надутых губах остался гнев. Пусть Амелия кокетливо улыбается. Она будет сама собой, она откажется быть слабой и униженной.

— Фанни, мистер Марш рассказывал нам, как случилось, что в тот день он оказал детям в поезде такую неоценимую помощь. Служащий компании опаздывал. Мистер Марш обнаружил расстроенную Чинг Мей. Будучи в состоянии говорить по-китайски, он вскоре прояснил для себя факты. Я правильно рассказываю, мистер Марш?

— Мисс Фанни выразила удивление тем, что я говорил на языке Чинг Мей, — глаза мистера Марша снова смотрели на Фанни, на этот раз с иронией. — Я не объяснил ей, как объяснил вам, что мой отец был хорошо известным коллекционером китайского фарфора и нефрита. Он совершил несколько путешествий на Восток, и в двух из них я сопровождал его. Мне следовало добавить, что в тот день я был в Тильбюри, потому что «Чайна Стар» привезла несколько новых образцов для коллекции, которой теперь владею я.

— И он подыскивает дом, в котором можно было бы хранить ее, — воскликнула Амелия, не в состоянии больше молчать. — И в котором можно было бы жить самому, конечно. Мистер Марш, если бы это оказалось где-нибудь здесь но соседству, я была бы рада я имею в виду, мы все были бы рады.

Она вспыхнула из-за своей откровенности, а Адам Марш улыбнулся.

— Это очаровательно с вашей стороны, мисс Амелия.

Забавно, подумала Фанни, когда он смотрел на Амелию, это почти мрачное выражение оставляло его, и он выглядел легкомысленным и веселым. Он не анализировал ее, как анализировал Фанни. Но ведь Амелию и не нужно было анализировать. Она не выглядела в разные дни то как дочь лорда, то как служанка.

— Да, я устал от скитаний, — продолжал он, — и собираюсь осесть на месте. Как я уже говорил мисс Фанни, я испытываю сильную привязанность к этой части Англии. Наша встреча была совершенной случайностью, не так ли?

— Счастливой случайностью, мистер Марш, — тепло сказала тетя Луиза. — Я надеюсь, мы сможем убедить вас посетить некоторые из наших увеселений в этом году. Позже мы даем бал в честь Амелии.

— И, ей-богу, адвокат моего брата из Шанхая тоже будет здесь, — сказал дядя Эдгар. — Некий мистер Хэмиш Барлоу. Я полагаю, вы не слышали о нем?

Действительно ли что-то сверкнуло в этих темно-карих глазах? Это были непроницаемые глаза, решила Фанни с самого начала. Амелия могла бы утонуть в них целиком. Так же, кстати сказать, могла и она.

— Боюсь, что мое знакомство с Китаем сосредоточено в основном на Пекине. Но мне будет интересно встретиться с мистером Барлоу.

— Я неожиданно вспомнила! — крикнула Амелия. — Вчера Роберт Хэдлоу сказал, что Херонсхолл скоро будет выставлен на продажу. Старый мистер Фаркуарсон собирается постоянно жить в Лондоне. Это едва в десяти милях отсюда. Это дом в георгианском стиле, мистер Марш, с прелестными светлыми комнатами. Совсем не такой темный и мрачный как наш.

— Но этот дом по-настоящему красив, — возразил мистер Марш.

Фанни обнаружила, что не в состоянии стоять там, в то время как Амелия возбужденно устраивает будущее этого постороннего человека. Конечно, ему не следовало позволять ей делать это! Хотя, если он говорил правду и действительно хотел купить дом, Херонсхолл чрезвычайно для этого подходил. Высокие окна замечательно демонстрировали бы его коллекцию китайского фарфора — если она, конечно, существовала…

Она прервала беседу, сказав совершенно спокойным тоном.

— Если вы меня извините, я бы хотела вернуться к Маркусу.

— Конечно, моя дорогая, — сказал дядя Эдгар. — Но не превращайте себя в пленницу в комнате больного. Вы знаете, что в этом нет нужды.

— Фанни всегда считала, что ее призвание ухаживать за больными, — сказала тетя Луиза извиняющимся тоном. — Затем, позже она начала говорить о монастырях. Я думаю, она всегда воображала, что в ней есть что-то от мученицы. Полагаю, это от ее кельтских предков.

— Она слишком привлекательна для монастырей и больниц, — прогудел дядя Эдгар. — И, в добавление к праздникам этого года, мистер Марш, Фанни исполняется двадцать один год, что, естественно, будет отпраздновано подобающим образом.

Как умны они были — тетя Луиза со своим предположением, что склонность к мученичеству удерживает ее в комнате больного Маркуса и заставляет носить самую старую одежду, дядя Эдгар со своим намеком, что двадцать один это значительно больше, чем нежная свежесть семнадцати.

Или она просто навоображала себе эти вещи, потому что влюбилась и все ее чувства невыносимо обострились? Она знала, что ей не суждено легкой доли, и для того, чтобы достичь счастья, ей придется пройти по туго натянутому канату. Более вероятно, что ей суждено было упасть и непоправимо пораниться.

Она выбралась из комнаты и только хотела бежать к детям, ее союзникам, а теперь еще добрым и нежным друзьям, не критикующим и не задающим лишних вопросов, как в смятении услышала у двери голос Адама.

— Я очень привязался к детям. Я обещал им прийти. Я не помешаю, если зайду в комнату больного на две минуты?

— Как это внимательно с вашей стороны, мистер Марш, — голос тети Луизы выражал согласие, как того требовала вежливость, но звучал все же слегка ошеломленно — тетя Луиза была слегка выведена из себя.

— Это может оказаться корь, мистер Марш. Умоляю, не заразитесь. — Амелия рассмеялась, но она тоже была слегка выведена из себя.

Фанни заторопилась вверх по лестнице, ни о чем не думая. Она не хотела, чтобы он приходил в детскую. Он уже был с ней слишком официален, слишком подавлял ее. Он уже дал семейству Давенпортов все приемлемые объяснения и пошел своим путем. Вероятно, он разбивал сердца направо и налево. Она не должна была позволить, чтобы Нолли и Маркус волновались из-за него.

— Мисс Фанни!

Они были у поворота на второй пролет лестницы. Рядом никого не было. Из детской Фанни могла расслышать хныканье Маркуса.

— Мне рассказали, как умерла Чинг Мей. Это правда? Она была вынуждена повернуться и посмотреть на него.

— Вы полагаете, это могло быть неправдой? — медленно спросила она.

— Я имею в виду, не было никакой другой причины ее смерти?

— Насколько мне известно, никакой. Мой кузен Джордж — вы, должно быть, заметили, в каком он состоянии. Он до сих нор не оправился от полученного на войне ранения. Но его учили убивать шпагой, а не… не голыми руками.

— Так что это был сбежавший заключенный?

— Должен был быть. На дознании коронер решил именно так. — Она посмотрела в его внимательные глаза. — Почему вам это небезразлично?

— Потому что в этой загадке я вижу вызов. Очень серьезный вызов.

— Вы так смотрите на меня, — сказала Фанни. Она дотронулась руками до своих волос неизбежным женским движением, пытаясь привести их в порядок. — Что-нибудь не в порядке?

— Всё.

— В таком случае, вам лучше вернуться и поговорить с моей кузиной Амелией. У нее сегодня утром было достаточно времени для туалета.

Он засмеялся, как будто ее язвительность позабавила его, затем остановился и задумчиво сказал:

— Да, ваша кузина Амелия очаровательное создание. Мне кажется, мы будем проводить много времени вместе. Если бы я знал, то приехал бы значительно раньше.

— Знали что?

— Ну, что вересковые пустоши могут быть настолько завораживающими. Возбуждающими, темными, непредсказуемыми, штормовыми, трагическими. И еще теплыми и блестящими, как летний день, полными света, невинными, неотразимыми.

Он говорил о вересковых пустошах. Но в его устах это звучало так, как если бы он говорил о женщине.

12

Леди Арабелла была потрясена, когда осознала, что вокруг происходит нечто, о чем она ничего не знает. Это произошло уже вчера вечером, когда она открыла глаза и обнаружила Амелию у окна, а комнату, полной холодного воздуха. Она так и не выяснила, что делала Амелия, что еще усугубляло ситуацию. Она не собиралась оставаться в стороне от того, что сейчас происходило наверху, где истерично смеялась Нолли и звучал глубокий мужской голос.

Или это послали за доктором Бейтсом, чтобы он посмотрел Маркуса? Но доктор Бейтс был пожилым человеком, простым и серьезным, и очень маловероятно, чтобы он смог так рассмешить ребенка.

Не без вздохов и внутренней борьбы леди Арабелла извлекла себя из своего низкого кресла, поправила свой чепчик и заковыляла к своему наблюдательному пункту на верху лестницы. Оконный проем был задрапирован тяжелыми бархатными шторами. Удивительно, как часто сиживала она здесь тихо в своем черном платье, и ее никогда не замечали, хотя время от времени испуганная служанка роняла свою ношу из рук и вскрикивала в смущении. Оттуда она слышала множество интригующих отрывков разговоров, и, если даже они не всегда были правильно истолкованы, это делало занятие еще более интересным. Леди Арабелла всей душой ратовала за некоторое приукрашивание правды.

Ее невинная хитрость на этот раз принесла богатые плоды, поскольку не успела она усесться, как дверь детской на втором этаже отворилась и шаги начали приближаться к ней по лестнице.

Фанни шла впереди, за ней следовал какой-то незнакомец, который, казалось, был с ней в достаточно близких отношениях, поскольку говорил тихим, почти заговорщическим голосом:

— Я буду приходить еще, надеюсь, часто. Я привязался к детям. Я заинтересован в их будущем.

Фанни, благослови ее Господь, никогда не жеманничала.

— Если у вас так сильны отцовские чувства, мистер Марш, почему бы вам не завести своих, вместо того, чтобы заниматься чужими детьми.

— Возможно, я так и собираюсь поступить. Должно быть, Амелия притаилась внизу у лестницы, потому что позвала в этот момент своим высоким уверенным юным голосом — теперь она быстро усваивала те хитрости, сентиментальность и пустую болтовню, которые Фанни презирала:

— Что вы намереваетесь делать, мистер Марш?

— Он намеревается подыскать себе жену, — ответила Фанни.

— Как интересно, — голос Амелии журчал любопытством. — Мы желаем вам удачи, мистер Марш. Разве не так, Фанни?

Как и ожидала леди Арабелла, никто не заметил, что она тихо сидела в тени, однако она смогла бросить беглый взгляд на Фанни с ее вспыхнувшими до цвета герани щеками и растрепанными волосами (эта девушка была бы красива и в дерюге, в родах, в глубокой старости) и значительно более долгий на ее спутника. Она заметила твердый подбородок и широкие умные брови. Она также заметила или интуитивно угадала взгляд сосредоточенного размышления в его почти черных глазах. Он, однако, исчез, как только мужчина заметил Амелию внизу в холле. Он приостановился на мгновение, глядя вниз с улыбкой и спокойным лицом. Он мог изменять его выражение, как хороший актер. Этот молодой человек стоил того, чтобы за ним понаблюдать. Леди Арабелла попыталась проницательно разгадать его мысли. Из двух девушек Фанни, конечно, посимпатичнее, но Амелия побогаче. Дети наверху? Они просто обеспечивали оригинальный и убедительный предлог для того, чтобы утвердиться в доме. Леди Арабелла испытывала зуд любопытства. Кто он такой?

Ей пришлось подождать до стакана мадеры перед ленчем, когда ее зять удовлетворил ее любопытство. Эдгар, также прихлебывая мадеру, не меньше хотел поговорить о своем незваном госте, чем леди Арабелла хотела о нем услышать.

— Ну что же, это прояснило загадку человека в поезде. История этого парня кажется достоверной. При его контактах с Китаем, китайская няня, естественно, привлекла его внимание. Любой джентльмен сделал бы то же самое.

— Включая даже дорогу до самого Девона? — пробормотала леди Арабелла.

Эдгар задумчиво прошелся туда-обратно.

— Кажется, он хочет поселиться в этих местах. Назовите это совпадением, если хотите. Если он покупает собственность, мы не можем сомневаться в его честности.

— А вы сомневаетесь теперь?

— Что? Подвергать сомнению слово джентльмена? Я бы надеялся, нет.

— О чем вы беспокоитесь, Эдгар? Что он убежит с Фанни?

— С Фанни?!

— А вам не приходило в голову, что именно Фанни могла привлечь его в эти места? — осведомилась милая старушка. Было очевидно, что такая мысль не возникала у Эдгара. Его лоб разгладился, и он издал свой обычный гулкий смешок.

— Да, теперь я вижу; я, должно быть, ослеп, что не заметил этого. Конечно, Фанни привлекательная молодая женщина. Но, я боюсь, это не понравится моим жене и дочери. Они сами рассчитывают прибрать мистера Марша к рукам. Я сказал, что они должны подождать, пока мы не узнаем побольше об этом джентльмене, но вы знаете, каковы женщины. Луиза смотрит па него как на непременную принадлежность наших развлечений этого лета, а Амелия… — Эдгар пожал плечами с терпеливым удовольствием, — вы могли заметить, что если эта юная леди чего-то хочет, то она твердо намеревается этим завладеть.

— Я заметила, — сказала леди Арабелла. — Я также заметила, что Фанни тоже не совсем лишена собственной воли. Конечно, у нее нет имущественных достоинств Амелии. Это позволит проверить характер мистера Марша. Такое соперничество обещает быть необыкновенно интересным, вы не думаете?

— Необыкновенно, — коротко сказал Эдгар.

Леди Арабелла наблюдала за ним из-под опущенных век.

— Я замечаю, что теперь, когда вы поняли, что интерес этого молодого человека имеет только сердечный характер, вы меньше беспокоитесь на его счет.

Эдгар бросил на нее быстрый взгляд.

— Какую же иную цель его приезда сюда вы себе вообразили? — пробормотала леди Арабелла. Она всплеснула своими маленькими белыми ручками. — Нет, не беспокойтесь придумывать ответ, потому что я знаю, вы сейчас можете только солгать. Но я бы па вашем месте не стала недооценивать даже этого романтически настроенного джентльмена.

— Вы бы не стали? — резко сказал Эдгар.

— Он силен. Очень силен. Я чувствую это. Я чувствую — нет, не важно. Я вижу, что вы презираете мои старушечьи фантазии. И, во всяком случае, раз вы говорите, что Луиза собирается устроить праздник в честь этого молодого человека, а Амелия решила завоевать его, то мы с вами, далее если мы считаем его опасным, в этом вопросе бессильны.

— В самом деле, мама, вы способны превратить в угрозу даже деревенского увальня, любого болвана, — Эдгар сердито и обвиняюще уставился на нее. — Вы делаете это для собственного удовольствия.

— О да, мой дорогой, я вечно придумываю какие-нибудь истории. Я превращаю лягушку в принца, или наоборот. Это безвредное занятие. Как мои маленькие экскурсии в историю этих мест. Между прочим, разве это не странно, что то письмо, о котором я вам говорила, исчезло, и никто из нас не может его найти?

Она подняла веки, позволяя ему встретить ее открытый невинный взгляд. Он взглянул на нее в ответ, надувая щеки в злом разочаровании.

— Каким бы ни было это письмо, если оно существует, то оно не имеет отношения ко мне. И я лишь из лучших своих побуждений собираюсь приобрести Джорджу новую охотничью лошадь. Это вас удовлетворит?

— Пока, — сказала леди Арабелла кротко. Эдгар придал своему голосу искренность.

— Чего же вы еще хотите, старая колдунья?

— Чего еще? Только счастья Джорджа. Вплоть до его женитьбы на Фанни, если он будет настаивать.

— Женитьбы на Фанни! — взорвался Эдгар. — Какая чепуха! Я не хочу даже слышать об этом. И его мать также.

— Эдгар, ваше лицо краснеет. Разве ваше здоровье так хорошо, как следовало бы? Я сделала это замечание только потому, что я не думаю, что из привязанности Фанни и мистера Марша что-нибудь получится. Джордж этого не допустит.

— Джордж, Джордж, Джордж! Разве он должен распоряжаться в этом доме?

— Однажды, мы надеемся, будет. — Старая леди одарила Эдгара своим взглядом из-под тяжелых век, лукавым загадочным взглядом, который она приглашала его разделить. — Если дела пойдут так, как, я подозреваю, должен.

— Я здесь хозяин!

Казалось, леди Арабелла погружается в одну из своих внезапных дремот. Она ничем не показала, что заметила его изменившееся яростное лицо.

За окном, на покатой лужайке, павлин внезапно издал свой хриплый всюду проникающий пронзительный крик.

Леди Арабелла открыла глаза.

— Я никогда не оспаривала это, Эдгар. Но даже вы не будете жить вечно. Хотя и проживете, возможно, дольше, чем некоторые. И если вы хозяин, не могли бы вы выяснить, почему гонг к ленчу запаздывает на две минуты. Я, например, умираю с голода.

Это было правдой, что Амелия уже твердо решила проводить в компании мистера Марша так много времени, как только возможно. Ее мать была более осторожна, заметив, что, хотя Адам и кажется настоящим джентльменом, они ничего не знают о нем.

— Ваш папа наведет справки, — повторяла она.

— О, мама, кто он такой, это совершенно очевидно по его лицу и манерам. Я считаю просто нелепым даже думать о том, чтобы наводить о нем справки. Во всяком случае, что бы ни выяснилось, я хочу, чтобы он проводил здесь много времени.

— Прекратите ненужную болтовню, мисс.

— Я ему нравлюсь, — сказала Амелия. — Он поможет мне забыть.

Ее мать изумленно обернулась.

— Забыть что, Бога ради?

— Не все лица так легко читаются, как лицо мистера Марша.

— Амелия, о чем вы говорите?

Амелия страстно обхватила мать руками.

— О мама, я хочу доброго безопасного мужа. Я не хочу, чтобы меня… мучили.

— Боже правый, дитя мое! Каких это книг вы начитались, что у вас появились такие идеи? Мучили, скажет ведь! Как будто ваш папа и я позволили бы вам встретить человека такого сорта.

Амелия издала слабый глухой смешок.

— Нет, я знаю, вы бы не позволили, если бы смогли помешать.

— Я все равно не знаю, о чем вы говорите, — сказала ее мать, теряя терпение. — Вы очень счастливая девушка. Вы живете под такой защитой.

— Да, мама, — прошептала Амелия, ее глаза потемнели. — Я знаю.

Предсказания Амелии относительно болезни Маркуса сбылись — у него действительно оказалась корь, и к концу недели Нолли тоже слегла с ней. Поэтому дети не смогли надеть свою новую одежду в воскресенье в церковь. Постоянное место Давенпортов было занято дядей Эдгаром, тетей Луизой, Амелией и Джорджем. То, что Фанни должна была остаться в комнате больных, было воспринято как само собой разумеющееся, раз уж она сама своим поведением сделала детей настолько зависимыми от себя, что в ее отсутствие они становились просто неуправляемыми. Казалось, больше никто не понимал, что два таких маленьких ребенка, потерявшие сначала родителей, а потом и верную няню, должны были иметь в своей жизни хоть что-то надежное.

Хотя, возможно, леди Арабелла понимала их до некоторой степени. Она взяла себе в привычку приходить и подолгу сидеть в комнате больных, иногда она приносила с собой Людвига, чтобы он сидел на ее объемистых коленях, иногда свою разноцветную шерсть и вышивание. Она настояла, чтобы Фанни гуляла в саду, чтобы не потерять свой румянец. Сначала Фанни не хотела делать этого, зная склонность леди Арабеллы пугать детей. Но она стала настолько тихой и мягкой, что Нолли и Маркусу, казалось, нравилось, когда она сидела в своем большом кресле, такая же сонная, как кот на ее коленях. И только через день или два, когда им стало легче и они стали беспокойными, она начала рассказывать им истории.

Результатом этого было то, что, когда Амелия забежала наверх в детскую после церкви, Нолли разразилась громкими истеричными воплями.

Никто не мог сказать, в чем дело. День был тусклым и дождливым, и Амелия воспользовалась случаем надеть свою новую меховую шляпку и муфточку. Оказалось, в конце концов, что при первом взгляде на муфточку Нолли подумала, что это белая птица. Фанни обернулась к леди Арабелле.

— Вы снова рассказывали им о той птице!

— Нет, я не рассказывала, дорогая моя. — Глаза леди Арабеллы были туманными и невинными. — Я только указала этому ребенку, что она была белая, а не тот несчастный черный скелет, который она нашла на следующий день после их приезда. Белая птица. Красивое чистое создание. И в этот день умрет хозяйка дома.

Амелия презрительно сказала:

— Бабушка, вы не сможете теперь испугать нас этой старой легендой. Во всяком случае, это неправда. Неужели вы думаете, что глупая старая птица собирается предупредить маму, когда ей следует умереть!

— Разве это обязательно должна быть ваша мать? — мягко спросила леди Арабелла.

— Ну, кто же еще, если это должна быть хозяйка дома? Не обращай внимания, Нолли. Смотри, я сниму свою шляпку, и ты можешь потрогать ее. Это всего лишь белый мех, такой мягкий. Но Нолли невозможно было убедить прикоснуться к меху. Она отпрянула прочь, прячась между простынями, и, хотя позже она громко отрицала свой испуг, Фанни знала, что этот страх глубоко въелся в ее сознание, и потребуется много времени, прежде чем он перестанет преследовать ее.

Именно тогда ей пришло в голову, что леди Арабелла может быть не просто глупой вредной старухой с богатым воображением. В своем желании поразить и в своем желании обладать властью она могла быть опасна.

Но почему она почувствовала это, Фанни не могла бы сказать. Она становилась такой же нервной, как Нолли. Возможно, бедные старые женщины счастливее богатых. Они могут быть утомлены до предела стиркой и отглаживанием огромных корзин белья, уборкой и чисткой, обработкой грядок картофеля или уходом за выводком внучат, но они никогда не бывают так безнадежно измучены своей незанятостью и бесполезностью, чтобы сплетать в своих головах странные планы.

Оказалось, что Амелия кинулась наверх в детскую после возвращения из церкви, специально чтобы рассказать Фанни, что она разговаривала с Адамом Маршем. Ей пришлось подождать, пока Фанни спустилась вниз на свою прогулку, и перехватить ее там, чтобы сказать:

— Разве вы не хотите послушать о мистере Марше? Он выглядел так элегантно, и все говорили с ним. И, что вы думаете, сэр Джайлс Моуэтт слышал о его отце и о его знаменитой коллекции китайской керамики. Так что папе пришлось признать теперь, что все его действия были совершенно невинны.

— Невинны? — сказала Фанни.

— Мама и я поверили ему по внешнему виду, но, я полагаю, отцам дочерей на выданье приходится быть осторожными и даже подозрительными.

— Но как вы можете быть такой самодовольной? — страстно выдохнула Фанни.

Амелия широко раскрыла глаза.

— Самодовольной? Но почему? Мистер Марш не женат, и мы ожидаем часто видеть его этим летом — кстати, он собирался осмотреть Херонсхолл — и, в конце концов, меня считают завидной добычей. Это не значит быть самодовольной, Фанни. Это значит просто рассматривать вещи такими, какие они есть.

Фанни плотнее запахнула шаль на своих плечах. Ветер был прохладным. Из-за нее Адам приехал сюда! Не из-за этой яркоглазой девочки, ее кузины, этого пухлого наивного создания, едва покинувшего классную комнату.

Но тогда в Лондоне он еще не знал об Амелии. Он представлял себе в мечтах ее, Фанни, избалованной дочкой богатого семейства… Как сказала Амелия, приходится рассматривать вещи такими, какие они есть.

— Будьте же немного более сочувственной, Фанни. Иначе я буду не в состоянии рассказывать вам о своих сердечных делах.

Фанни открыто и громко рассмеялась.

— Надо же, сердечные дела! Вы еще только ребенок.

Амелия возмущенно вспыхнула:

— Мистер Марш так не думает. Он сделал мне комплимент по поводу того, как я выглядела. Вы бы только видели выражение его глаз. — Она уже позабыла свой гнев на Фанни и унеслась прочь в своих счастливых воспоминаниях. — Он такой мужественный. Он заставляет меня на самом деле чувствовать себя взрослой женщиной. Только один другой… человек когда-либо вызывал у меня такое чувство. — Глаза Амелии внезапно обратились внутрь нее и смотрели странно. — Вы знаете, — сказала она торопливо, — все время в церкви я думала о той несчастной китаянке, похороненной снаружи. Иногда я боюсь…

Фанни уставилась на нее.

— Почему? Потому что беглый заключенный может вернуться?

Амелия покачала головой.

— Сэр Джайлс говорит, он боится, что он окончательно сбежал. Во Францию, в Бельгию или в Голландию. — Ее следующие слова были едва слышны, — Я думаю, что боюсь именно поэтому…

Джордж, похлопывая хлыстиком по ноге, сказал Фанни:

— Вы ведь не потеряли тоже голову из-за этого парня, Марша, не так ли?

— Я думаю, что моя голова достаточно надежно прикреплена.

— Мама и Амелия ведут себя так, будто никогда раньше не видели человека из города. Он, должно быть, смеется над ними. — Глаза Джорджа, с их выражением лихорадочного возбуждения, смотрели на Фанни с настойчивостью, которой она начинала бояться. — Вы не позволите ему смеяться над вами, правда?

— Я не думаю, что он над кем-нибудь смеется.

— Я видел, как вы смотрели на него вчера. Не делайте так больше, Фанни. — Его голос звучал очень мягко. — Я не хочу, чтобы вы так смотрели на другого мужчину.

— О, Джордж, оставьте меня одну! Я не могу вынести это ваше хозяйское отношение. Оно душит меня. Вы привыкли дразнить и презирать меня. Будьте снова таким. Пожалуйста!

— Никогда! — сказал Джордж. — Никогда!

— Вы будете таким, когда выздоровеете.

— Я люблю вас, Фанни. Выздоровление этого не изменит.

Фанни была близка к слезам от гнева, усталости и напряжения.

— Тогда, если вам необходимо любить меня, значит любите. Но, пожалуйста, не преследуйте меня, или мне придется сказать вашему отцу.

Неописуемо хитрое выражение появилось в глазах Джорджа.

— Это не принесло бы большой пользы, вы знаете. По крайней мере с бедным старым папой.

Затем он повернулся и оставил ее, когда-то красивый молодой лейтенант 27-го Уланского, который без стыда флиртовал с каждой хорошенькой девчонкой, теперь молодой человек с неровной походкой, чья когда-то безукоризненная одежда теперь всегда была в легком беспорядке, а дыхание частенько несло в себе пары бренди.

Джордж был трагедией. Но надолго ли может хватить терпения и выдержки при трагедии такого рода! Как долго можно было без опасности поступать так? Фанни не могла постоянно не думать о смерти Чинг Мей и о том, как удобно было обвинить в ней бежавшего преступника. Видел ли еще кто-нибудь Джорджа той ночью в саду? Дядя Эдгар? Иначе почему Джордж начал говорить о своем отце с жалостью и презрением? Бедный старый папа…

В конце концов, не похоже было, чтобы Адам Марш смеялся над Амелией, видя насколько она восхищена им. Потому что в скором времени он и в самом деле пригласил ее осмотреть его будущую собственность, Херонсхолл. Они поехали верхом через вересковые пустоши. Амелия ездила верхом почти так же хорошо, как Джордж. На своей кобыле, Джинни, она отбрасывала свою хандру и кокетливость и представляла собой картину, на которую стоило посмотреть. Они представляли собой прекрасную пару, когда уезжали верхом. Фанни едва могла смотреть, как они едут.

Позади нее раздался шаркающий звук.

— Очень подходящая пара, — произнес хриплый голос леди Арабеллы. — Вы не согласны?

— Амелия едва достает ему до плеча.

— Она как раз на уровне его сердца В дни моей молодости это было обычным делом. Разве теперь у девушек нет этих романтических представлений?

— Вы знаете, что у Амелии вся голова забита романтическими мечтами, — раздраженно сказала Фанни.

— А вы? Вы слишком практичны для подобных вещей?

Фанни отвернулась.

— Вы ведь знаете, что нет, — сказала она негромко, как будто слова из нее вытягивали силой.

Леди Арабелла похлопала ее по руке.

— Ваш черед придет, моя дорогая. Не отчаивайтесь.

Фанни отняла свою руку. Доброта старой леди показалась ей более невыносимой, чем ее сарказм. Как она могла не отчаиваться, когда Амелия и Адам ехали вдвоем через медовую сладость воздуха над вереском, разговаривая, возможно откровенно, возможно касаясь друг друга руками. Было бесполезно гадать, что Адам Марш увидел в такой пустоголовой трещотке, как Амелия. Он должен был обнаружить, что у нее красивые маленькие белые руки, что ее желтые кудри падают поперек ее горла, когда их растреплет ветер. В подобной ситуации мужчина не ищет высокого интеллекта.

Они вернулись обратно ближе к вечеру. Амелия взлетела по ступенькам наверх, крича:

— Фанни! У мистера Марша есть кое-что для детей. Они достаточно хорошо себя чувствуют, чтобы встретиться с ним? О, и вам следовало бы посмотреть на этот божественный дом. Вещи мистера Фаркуарсона уже увезли, и комнаты стоят пустые, но можно точно представить себе, что там необходимо. У мистера Марша есть замечательный арабский ковер, который, он говорит, как раз подойдет в гостиную. По обеим сторонам лестницы должны быть портреты. Она такая легкая и просторная но сравнению с темными лестницами в этом доме. А из спальни хозяев открывается самый красивый вид на вересковые пустоши.

— Вы и ее тоже обставили?

— Фанни! Какие вещи вы говорите! Мы просто обсуждали, что можно было бы сделать. И все это было совершенно пристойно, так как экономка мистера Фаркуарсона все еще там. Иначе мама, естественно, не разрешила бы мне поехать. Так можно мистеру Маршу подняться?

Фанни хотелось отказать ей, чтобы не видеть Адама в детской, но это должно было доставить удовольствие детям. Она сказала, что он может зайти на пять минут, не больше.

Ветер вызвал румянец на его бледной коже. Хотя он улыбался, но выглядел странно серьезным. Он принес имбирное печенье, купленное утром в деревне у старой миссис Поттер.

— Это нашим инвалидам, — сказал он. — Надеюсь, они быстро поправляются. Видите, миссис Поттер сделала пятнышки и на пряничных человечках.

Дети рассматривали фигурки, щедро побрызганные цветным сахаром, и смеялись от радости.

— Маркус первый заболел корью, мистер Марш, но пятнышек у меня было больше, — заявила Нолли.

— У меня было больше пятнышек, — сказал Маркус.

— Не у тебя, кузина Фанни сказала, что у меня было больше. И, по крайней мере, на моем пряничном человечке пятнышек больше, чем на твоем.

— Нет, не на твоем. На моем больше.

— Тогда посчитай их. Иди сюда, я научу тебя считать. Пока они пререкались, Адам повернулся к Фанни.

— Мисс Амелия много рассказывала мне о вас.

— Обо мне! — в изумлении воскликнула Фанни. Она едва могла поверить, что во время этой долгой поездки через вересковые пустоши они не могли найти другой темы для разговора, кроме нее. Она не смогла сдержать моментальной улыбки и появления ямочек на щеках. — Амелия обычно считает самым захватывающим предметом самое себя.

— Возможно, это потому, что я задавал ей вопросы.

— Вопросы какого рода? — лицо Фанни отвердело.

— Ну, как вы оказались в этом положении.

— Да, я полагаю, вы обнаружили, что оно очень отличается от того, что вы себе вообразили, когда мы встретились в Лондоне.

— Амелия говорит, что ваши родители умерли, когда вы были совсем маленькой. Ваша мать… ваш отец… расскажите мне, что вы о них знаете.

— Я знаю так мало. Мой отец умер от чахотки. Мне кажется, он был художником. Я совсем не могу его вспомнить. — Фанни нахмурилась, чувствуя давно знакомое разочарование. — Моя мать была ирландка, из настоящего, но бедного дворянства, так мне говорил дядя Эдгар. Ее звали Франческа, как меня. Я пытаюсь вообразить, какой она была, но знаю о ней так мало. Я чувствую себя так, как будто с неба свалилась. Что я точно знаю, — закончила она торопливо, — это то, что на папину болезнь ушли все его деньги. Именно поэтому он оставил меня на попечение дяди. Если говорить совсем точно, дядя Эдгар мне не дядя, а троюродный брат.

Она вдруг, совершенно внезапно, осознала его интерес и была поражена и слегка обеспокоена.

— Почему вы спрашиваете меня об этом?

— У меня любознательный характер, — приятным голосом ответил он.

Фанни снова нахмурилась.

— Знаете, ваш, как вы это называете, любознательный характер кажется мне слегка самонадеянным. Теперь вы знаете без всяких сомнений, что я бедная родственница. Можете ли вы предложить мне лучшее положение?

— Кузина Фанни, кузина Фанни! Маркус съел все свое печенье.

В их маленькую дуэль ворвался требовательный голос Нолли. Ибо это была настоящая дуэль, и Адам, кажется, был рад вмешательству. Он отошел, чтобы посидеть у постели Нолли.

— Когда вы совсем поправитесь, как бы вы отнеслись к пикнику на вересковой пустоши? Мы могли бы взять корзину с едой. Вы видели местных пони? Они приходят за коркой хлеба.

— Они едят сандвичи, как мы? — спросила Нолли.

— Да, конечно. У них очень развитые вкусы. Но все они нуждаются в том, чтобы щетка и скребница прошлись по их гривам и шкурам.

Нолли радостно рассмеялась. Маркус шумно потребовал:

— Я тоже. Я тоже поеду.

— Естественно. И, конечно, кузина Фанни. Выберем день, чтобы ярко светило солнце.

У него есть способность вызывать у людей обожание к себе, холодно подумала Фанни. Не только у детей, но и у взрослых, таких как Амелия. Даже у тети Луизы. Но этот странный разговор, который только что произошел между ними, подтвердил ее подозрения относительно него. Теперь она знала, что ему нужно.

Он смотрел на нее, чтобы узнать, разделяет ли она энтузиазм детей по поводу предложенного пикника.

— Мне жаль, если вы разочарованы тем, что я не наследница, — сказала она. — Боюсь, никакие сомнительные предположения не смогут этого изменить. — Она собиралась продолжить и сказать, что ему придется удовлетвориться Амелией, пойти на компромисс, который, казалось, не был ему неприятен.

Она не была готова к его грозному гневу.

— Я должен был быть очень бестактным, чтобы заслужить подобное замечание. Уверяю вас…

Но в этот момент ворвалась Амелия.

— Мистер Марш, мама настаивает, чтобы вы остались к обеду. Мы не собираемся переодеваться. Скажите, что вы останетесь.

Он утвердительно наклонил голову.

— Ваша мать очень добра.

— Тогда пойдемте вниз. — Она как собственница взяла его за руку. Терпеливые наставления мисс Фергюсон об этикете и скромности, казалось, улетучились из ее маленькой взбалмошной головки. — Я думаю, это прелестно, что вы так заинтересовались моими маленькими кузенами, — услышала Фанни ее слова, когда они уходили. — Но вы не должны позволять им захватывать вас полностью.

Именно в этот момент Фанни решила: он никогда не должен получить удовлетворение от сознания того, что он с ней сделал.

Вопреки вежливому приказу Амелии, что никому не следует переодеваться, поскольку Адам был в костюме для верховой езды, Фанни в этот вечер затратила много сил на свой внешний вид. Она была в своем платье из серой тафты, конечно не новом, но она позволила линии ворота упасть на ее плечи как можно ниже, и она решила, после размышлений, надеть сапфировый кулон, который подарил ей дядя Эдгар. Больше всего она не хотела, чтобы Адам Марш испытывал к ней жалость. Она расчесала свои волосы до состояния бархатной мягкости и, вместо того, чтобы завить их колечками, что было всеобщим повальным увлечением, она сплела их низко, на уровне шеи, так что ее уши и весь ее округлый белый лоб оказались видны.

Она спустилась поздно, так поздно, что гонг уже прозвенел, и все как раз собирались пройти в столовую. Все посмотрели на нее. Тетя Луиза собиралась поворчать, когда дядя Эдгар увидел сапфир и просиял от удовольствия.

— И он очень хорошо смотрится на этой хорошенькой шейке, — прошептал он таинственно, но так, тем не менее, чтобы слова его вполне можно было расслышать.

— Мне пришло в голову надеть его, — пробормотала Фанни. — Почему-то я почувствовала себя счастливой. Дети поправились, и стоит лето, и все так красиво.

Она неопределенно взглянула в окно, относя свое замечание о красоте к саду и к деревьям с тяжелой листвой середины лета. Однако ее медлительный взгляд обошел комнату.

— Можно, я спою вам попозже, дядя Эдгар. Сегодняшний вечер, кажется, специально предназначен для пения, я едва ли знаю почему.

— Конечно, можно, моя дорогая.

— У Фанни очень приятный голос, мистер Марш, — сдержанно сказала тетя Луиза.

— Лучше мы выйдем наружу и, может быть, услышим соловья, — сказала Амелия. — Вы любите слушать соловья, мистер Марш?

Вот теперь он оказался в ловушке между ними двумя. Фанни обнаружила, что ожидает его ответа скорее с удовлетворением, чем с болью. Боль должна была прийти позже, когда он исчезнет в теплом, темном, благоухающем саду с Амелией, как он неизбежно должен был поступить, в то время как она будет петь для дяди Эдгара, или леди Арабеллы, дремлющей в своем кресле, или для Джорджа с его обожающими глазами… или для безразличной луны.

— Возможно, если открыть окна, мы услышали бы обоих соловьев.

— Браво, мистер Марш! Ответ, достойный дипломата, — зааплодировала леди Арабелла.

— Вы трус, мистер Марш! — пробормотала Фанни.

Глаза Адама встретились с ее глазами над завитой золотистой головкой Амелии. В них был странный сосредоточенный блеск, который разбил всю ее решимость и заставил ее молчать весь остаток трапезы.

Но позже, на середине песни, когда ветер из открытого окна заставлял оплывать горящие свечи, она осознала, что он и Амелия исчезли.

— Не останавливайтесь, дорогая, — сказал дядя Эдгар. Он был призрачной объемистой фигурой в кресле с подголовником. — Но, возможно, вы изобразите нам что-нибудь… э-э-э … более веселое.

Руки Фанни опустились на клавиши с резким диссонирующим аккордом. Она увидела, что комната была пуста, за исключением леди Арабеллы, погруженной в свою обычную мягкую послеобеденную дремоту, и дяди Эдгара. Даже Джордж не остался. Но Джордж был равнодушен к музыке. Его можно было простить. Никого другого нельзя было.

— Большинство песен печальные, — сказала она.

— Однако не во всех поется о смерти. Хотя, конечно, — дядя Эдгар пил свой второй бокал портвейна, — мы должны быть реалистами и осознавать свою неминуемую участь. И это напоминает мне, что теперь, когда вам почти исполнилось двадцать один, Фанни, дорогая, вы должны написать завещание.

— Завещание! Но мне нечего оставить кому бы то ни было.

— Составить его требуют приличия. В конце концов, где бы оказались вы сами, и, конечно, где оказались бы Оливия и Маркус, если бы ваши разные отцы не оставили распоряжений относительно вас. Правда, у вас нет детей. Нет и состояния. Но у вас все же есть кое-какие украшения, моя дорогая, некоторые из которых представляют определенную ценность. И ваша тетя и я рассчитываем увеличить их число. Так что однажды что-нибудь и наберется. Простите, то, что я говорю, звучит отвратительно. Некоторые думают, что, подписывая завещание, слышат стук молотков, забивающих гвозди в их гроб. Джордж составил свое перед тем, как отправиться в Крым, и, естественно, Амелия тоже сделает это позже. После того, как было написано мое собственное завещание, я прожил уже тридцать лет, и посмотрите на меня! Никаких гвоздей в мой гроб.

Фанни была ошеломлена, испытывая скорее удивление, чем отвращение.

— Что заставило вас подумать о таких вещах именно сейчас?

— Ваша песня о смерти. И то, что вы надели этот сапфир сегодня вечером. Вам, естественно, захочется самой выбрать человека, к которому он перейдет.

В этом была ирония, жуть, веселье, даже некоторая лесть, поскольку это показывало, что она не совсем была лишена собственности. Она спустилась вниз с намерением быть такой веселой, захватить все вечера в свои руки, и вот что получилось. Между ней и дядей Эдгаром состоялась захватывающая беседа о смерти!

Амелия и Адам вошли как раз в тот момент, когда она смеялась с неподдельным весельем.

— Что здесь случилось? — требовательно спросила Амелия. Весь вечер она краснела и слегка надувалась, зная способность Фанни незаметно перехватывать инициативу. — Я только успела повести Адама в сад, чтобы заставить его понюхать эту новую красную розу, которой так гордится Уильям, и, стоило нам уйти, вы с папой начинаете шутить втайне от других.

— О смерти, — сказала Фанни. — Очень веселая тема. Хотя я не думаю, что Чинг Мей нашла ее таковой. Едва ли я… — она замолчала — и что же она собиралась сказать? Ветер из раскрытого окна заставил ее сильно задрожать, и это вышибло у нее все мысли. Погасла одна из свечей, стоявших на пианино. Комната показалась слишком темной, все лица слишком сосредоточенно смотрели на нее.

Джордж и тетя Луиза тоже вернулись в комнату и собирались спросить, что происходит, но слова замерли у них на губах. Это был странный застывший момент, без всякого смысла и причины. Почувствовал ли кто-нибудь, кроме нее, что совершенно неожиданно Даркуотер предательски превратился в проклятое место?

Кто-то был рядом, человек, который слишком много думал о смерти. Неужели это имя, Чинг Мей, было причиной молчания?

13

Бал Амелии должен был состояться всего через шесть недель, а Хэмиш Барлоу, адвокат из Шанхая, прибывал примерно через месяц. Все, казалось, были на грани. Дядя Эдгар, вероятно, обдумывал, как он собирается объяснять мистеру Барлоу смерть Чинг Мей, а тетя Луиза постоянно суетилась с приготовлениями к балу.

Наконец, вместо того, чтобы совершать частые наезды в Плимут, портниху, мисс Эгхэм поселили в доме, и теперь Амелия делила свое время между примерками, поездками верхом в обществе Джорджа или в одиночестве (были ли у нее назначены свидания, когда она уезжала одна?) и прогулками вокруг с мечтательным выражением на лице.

Адам Марш сдержал свое слово по поводу детского пикника, и Амелия, которая до сих пор считала Маркуса и Нолли скорее помехой, внезапно обнаружила, что не может упустить такую приятную поездку, и была уверена, что и для нее найдется местечко в рессорной двуколке, запряженной пони.

Фанни показалось, что Адам был несколько обескуражен, встретив их на перекрестке дорог. Но если это и было так, его плохое настроение мгновенно исчезло, и он приветствовал их сообщением, что если они проедут по ведущей вверх дороге, то немного дальше он обнаружил подходящее местечко, укрытое от ветра. Под прикрытием скального выступа они разостлали на траве свои пледы и приготовились погреться на солнышке. Амелия захватила с собой зонтик от солнца, легкомысленную штучку из лиловых кружев. Она сказала, что Фанни должна быть счастлива иметь такой цвет лица, которому не вредит солнце, она могла даже сбросить свою широкополую шляпу. Ее собственная кожа была настолько нежной, что без защиты сгорела бы дотла, а поскольку приближался ее бал, то мама постоянно выговаривала ей по поводу ее внешнего вида.

— Как ужасно быть женщиной, — сказала она, глубоко вздыхая.

— Конечно, какая жалость, когда приходится сидеть прямо под зонтиком на пикнике, — серьезно согласился Адам, а затем сказал, что поведет детей поискать пони, живущих на пустошах. Возможно, Фанни не сочла бы за труд пойти, раз уж Амелии приходится защищать свой цвет лица?

Фанни отказалась от приглашения и одновременно преодолела желание рассмеяться. Она сказала, что будет занята распаковкой корзины с ленчем. Она намеревалась держать мистера Адама Марша на расстоянии вытянутой руки, и все-таки Амелия выглядела бы такой покинутой, если бы осталась сидеть прямо под зонтиком, изображая леди, когда ей все время хотелось швырнуть все свое достоинство по ветру и поскакать вслед за детьми.

— Я думаю, он смеялся надо мной, — возмущенно заявила Амелия.

— Иногда я думаю, что он смеется над всеми нами, — сказала Фанни.

— Почему? Что в нас смешного?

— Возможно, я употребила не очень подходящее слово. Возможно, «изучает» было бы точнее.

— Он действительно задает огромное количество вопросов, — признала Амелия. — Он говорит, что интересуется человеческой природой. Я думаю, Фанни, не любитель ли он искусства. — Глаза Амелии сияли. — Признаюсь, я сочла бы это неотразимым.

— Это разбило бы вам сердце? — сухо спросила Фанни.

— О, этого я бы не допустила. Но он действительно заставляет остальных мужчин, которых мы знаем, казаться ужасно скучными. Вы знаете, — закончила она в порыве откровенности, — моя главная цель — этим летом заставить его влюбиться в меня. Если он еще не влюбился, — добавила она мечтательно.

— Я думаю, что вы глупая маленькая девочка, — сказала Фанни.

Она и была такой, сидя в своем слишком замысловатом наряде, и ее нелепый зонтик выделялся на фоне дикой красоты ландшафта.

Но ее глупость нельзя было совсем не принимать во внимание. У нее было наследство, а это, несомненно, весьма привлекательная черта, которая с лихвой могла бы компенсировать смешное жеманство Амелии, ее постоянную болтовню и порывы детского энтузиазма. И она должна была со временем обрести равновесие. На самом деле, у нее уже были его тревожащие проблески, когда можно было чересчур преждевременно увидеть в ней женщину. Она раздражала и внушала к себе привязанность, и Фанни полюбила бы ее, если бы только она влюбилась в Роберта Хэдлоу или в какого-нибудь другого безразличного ей молодого человека.

Но теперь она должна была быть врагом, потому что бессознательно демонстрировала всем слабости Адама. Или то, что можно было принять за его слабость…

Дети вернулись с горящими щеками и счастливым смехом.

— Кузина Фанни, Маркус думал, что тот пони собирается его укусить. Он взял его за рукав, вот так! — Нолли провела носом по куртке Маркуса, а он со смехом завопил.

— У него большие зубы, кузина Фанни. Мистер Марш сказал, что он использует их, чтобы щелкать зубами на своих врагов.

— Там были сотни пони, кузина Фании. И Маркус голоден. Можно дать ему что-нибудь поесть?

Кем бы ни был этот человек, он знал, как сделать детей счастливыми.

— Давайте присядем и поедим, — спокойно сказала Фанни. — Адам — вы тоже сильно проголодались?

От него не укрылось, что она назвала его по имени. Он посмотрел на нее своим спокойным неулыбчивым взглядом.

— Я не знаю, что выглядит более съедобным, эта еда или эти юные леди.

Нолли дико хихикнула.

— Умоляю вас, не ешьте их, мистер Марш! По крайней мере, кузину Фанни. Она укладывает нас спать и выслушивает наши молитвы.

— Я оставлю ее глаза напоследок, — сказал Адам. — Потому что они небесного цвета.

— Это там, где сейчас мама и папа, — сказал в удивлении Маркус.

Нолли нервно вцепилась в рукав Адама.

— На самом деле вы же не сделаете этого? Правда, мистер Марш?

— Я неудачно пошутил. Я заслуживаю того, чтобы меня оставили совсем без еды.

— Этот ребенок испугался бы и мыши, — вставила Амелия с некоторым раздражением. Ее не интересовал этот разговор.

— И вы тоже, не сомневаюсь, — отпарировал Адам. — Идем, Нолли. Ты будешь мышкой и спугнешь кузину Амелию из-под ее симпатичного зонтика.

Амелия дико вскрикнула, забывая быть леди, когда ее плоеные накрахмаленные юбки оказались в опасности. А Фанни обнаружила, что откладывает в памяти слова Адама, которые он произнес своим легкомысленным голосом.

В конце дня Адам сказал с таким видом, как будто бросил им пустяковое замечание, что договорился с мистером Фаркуарсоном об аренде Херонсхолла сроком на год, и что вскоре должна прибыть его тетушка Марта, чтобы помочь ему организовать дом.

— Если к концу года я захочу купить его, я так и сделаю, — сказал он. — Но пока это место, которое можно назвать домом. Я путешествовал так долго, что едва ли могу вспомнить, каково это иметь дом.

Амелия была возбуждена и слишком безыскусна, чтобы скрыть свое ликование.

— Как замечательно! Я верю, что вы сделали это именно в этом году специально для меня — ведь это год моего выезда в свет. По крайней мере, мне приятно думать именно так.

Адам поклонился.

— Если вам приятно, мисс Амелия, тогда это, конечно, правда.

— Ваша тетя Марта? — невольно спросила Фанни. Эта последняя информация наверняка доказывала, что он совершенно честный человек.

— Да, вы должны познакомиться с ней. Она рада, что я, кажется, решил наконец остепениться. Особенно она любит детей, так что однажды я пришлю этим двоим приглашение на чай.

— Конечно, вы будете устраивать не только чай для детей, — сказала Амелия, надувая губки.

— Наверняка, если у мисс Амелии Давенпорт найдется время, свободное от ее многочисленных общественных занятий.

Амелия прыснула.

— Большая часть того, чем я занимаюсь в настоящее время, это стояние перед зеркалом в то время как мисс Эгхэм толкает меня, поворачивает и втыкает в меня булавки. Правда, вы не имеете понятия о том, каково быть женщиной.

Голос Амелии, занятый легкой болтовней, продолжал литься, но Фанни больше не слышала, о чем она говорит. Потому что ее собственное первое ошеломляющее чувство радости от новостей Адама исчезло. Почему он берет Херонсхолл только в аренду? Высказанная им причина, конечно, звучала достаточно правдоподобно. Но не было ли настоящей причиной этого то, что он не мог выложить деньги за дом, что он должен был сперва выгодно жениться? И не была ли его тетушка Марта, звучащая так респектабельно, активным участником заговора с этой целью?

Амелия, с ее легковесным умом, поняла бы это последней. Но какое это имело бы значение, если бы она вышла замуж за человека, которого пылко любила? К несчастью, Фанни знала, что никакого. Она и сама поступила бы точно так же. Только у нее никогда, никогда не могло быть такой возможности.

Когда Трамбл увел запряженную пони двуколку прочь и они вошли в дом, появился Джордж и взял Фанни за руку. Он ничего не сказал, но просто приветствовал ее в своей хозяйской манере, как если бы она уже была его женой.

Фанни стряхнула его руку, пытаясь сдержать раздражение.

— Я должна отвести детей наверх.

— Я бы пока не ходил наверх. Там доктор.

— Доктор?

— Доктор! — эхом повторила Амелия. — Кто же болен?

— Бабушка упала. Я думаю, ничего серьезного.

— Но как же она упала? — спросила Фанни.

— Она споткнулась о Людвига. Бедный Людвиг. — Джордж пронзительно хихикнул. — Удивительно, что он уцелел.

Амелия и Фанни бросились наверх. Они встретили тетю Луизу, выходящую из комнаты леди Арабеллы. Она выглядела встревоженной и обеспокоенной.

— О, вот наконец и вы. Бабушка упала. Доктор Бейтс собирается пустить ей кровь.

— Так это все-таки серьезно! — воскликнула Фанни.

— Он так не думает, однако сейчас, пока она в шоке, он не может быть уверен, — тетя Луиза понизила свой голос, — что это не легкий апоплексический удар. Она говорит, что споткнулась о диванную подушку, лежавшую на полу, но, конечно, это должен был быть кот. Бедная мама так плохо видит. Она разбила свои очки, — продолжала тетя Луиза, — так что теперь она совсем не может ничего видеть. О, дорогая, как это некстати, именно в такое время. Мы можем только надеяться, что она не проболеет долго. И, Амелия, вас искала мисс Эгхэм. Она не может продолжить работу над крахмальной кисеей без еще одной примерки. Я все же думала, что вы могли бы вернуться немного пораньше. Покажите мне свое лицо, дитя! — голос тети Луизы поднялся до новой тревожной высоты. — О, я все же заявляю, что ваш нос обгорел! Ну как вы могли быть так беззаботны?

Фанни почувствовала, как что-то потерлось об ее юбки, посмотрела вниз и увидела пытающегося приласкаться Людвига, толстого полосатого кота. Без сомнения, он пропустил свой чай, поскольку леди Арабелла была в постели. Обычно он съедал небольшое блюдечко сливок и сардинку. По нему не было заметно, что об него споткнулся кто-то очень тяжелый.

— Почему бабушка Арабелла такая злая? — спросила Нолли.

— Злая?

— Так наступить на бедного Людвига. Как на жука. — Она громко топнула ногой, чтобы утвердить свою точку зрения.

— Это был несчастный случай. Она ведь не делала этого намеренно.

— Людвиг не дает мне наступать на него. Он слишком быстро убегает.

Было жутко, что у ребенка возникли такие же мысли, как у нее самой. Фанни резко сказала:

— Перестань так шуметь. Тебя слышно по всему дому.

Нолли демонстративно не обратила на нее внимания.

— Идем, Маркус. Наступай на жуков. Вот так.

Маркусу требовался совсем небольшой повод, чтобы принять участие в такой оригинальной игре. Фанни пришлось схватить их обоих и крепко держать.

— Что за поведение!

— Чинг Мей разрешила бы нам играть в эту игру.

— Чинг Мей разрешила бы, — вторил Маркус. Впервые за несколько дней было упомянуто имя Чинг Мей. Глаза Нолли были настойчивыми, суровыми и яркими.

— Бабушка Арабелла собирается умереть?

— Нет, она не собирается, глупышка. Поцелуй меня, и будь хорошей девочкой.

Когда Фанни осторожно постучала к леди Арабелле и попросила разрешения войти, с ней сидела Ханна.

— Пойдите и отдохните немного, Ханна, — прошептала она. — Я побуду здесь.

— Но как же ваш обед, мисс Фанни?

— Лиззи может принести мне что-нибудь па подносе попозже.

— Господь благословит ваше доброе сердце, — сказала Ханна. — Мисс Амелия, я думаю, слишком поглощена своими безделушками, чтобы найти время прийти и повидать свою старую бабушку.

Ханна, давно служившая в доме, становилась чересчур откровенной. С самого путешествия в Лондон и прибытия детей, затронувших какую-то струну в ее мягком сердце, она всегда была союзником Фанни.

— Не думайте о мисс Амелии, Ханна. Как леди Арабелла?

— Очень плохо понимает, мисс Фанни, но это больше от усилий доктора успокоить ее, чем от падения.

— Кто нашел ее?

— Лиззи, когда принесла наверх ее чайный поднос. Она испустила такой пронзительный крик, что можно было подумать, что в дом забрались павлины. А затем хозяину и Баркеру пришлось поднимать ее на кровать. Вот это была задача.

Фанни взглянула вниз на неподвижное тело на кровати с пологом. Погруженная в пуховую перину, леди Арабелла выглядела неожиданно маленькой. Ее завитые седые волосы выбились из-под ночного чепчика, ее щеки были бело-розовыми, как у ребенка. Да и взгляд ее глаз, когда она раскрыла их, был удивительно по-детски невинным. Это потому, конечно, что они были без обычных очков, и близоруки почти до слепоты.

Она уставилась вверх, на то, что должно было выглядеть как очень расплывчатый силуэт у ее изголовья, и сказала брюзгливо:

— Кто это? Разве не можете подойти ближе?

— Это я, бабушка Арабелла. Фанни.

— Наклонитесь поближе. Дайте мне посмотреть. Когда Фанни повиновалась, старая леди схватила ее за плечи с неожиданной силой и притянула так близко, что бледные широко открытые близорукие глаза оказались в нескольких дюймах от глаз Фанни. Щека Фанни чувствовала ее дыхание.

— Должна убедиться, — пробормотала она. — Никому не могу доверять. Они сказали, что я споткнулась об Людвига. Чушь и чепуха. Кто говорит такую ложь? Это была диванная подушка, которую положили там специально, чтобы поймать меня в ловушку. Они подобрали ее, конечно.

— Кто они?

— Ну откуда я могла бы знать? — сказала старая леди своим хриплым раздраженным голосом. — Надо понимать, кто-то сообразительный. В этом доме есть сообразительные люди. Но мой бедный Людвиг. Он никогда не попадался под мои неуклюжие ноги. Принесите его ко мне, Фанни. Мой принц.

Фанни сделала то, о чем ее попросили, поскольку леди Арабелла, казалось, была не в том настроении, чтобы спокойно сносить возражения. Она определенно слегка заговаривалась и была очень раздражительной.

Старый кот удобно устроился на постели, и полная рука с кольцами погладила его по голове.

— Мой принц. Он носил небесно-голубую форму. У него были такие элегантные усы. И его манеры. Он щелкнул бы своими каблуками, поклонился, поцеловал бы мне руку и сказал, что я восхитительна. Я и была такой, — добавила леди Арабелла резко. — Вы можете мне не верить, я знаю, так оно и есть. Моя кожа, мои глаза — ах да! — к тому же у меня была такая фигура. Луиза унаследовала все худшие черты моего мужа. Именно поэтому она была вынуждена выйти замуж за простого человека, такого как Эдгар Давенпорт. И все же, — на губах ее была лукавая улыбка, — он доказал, что он настоящий мужчина. Фанни, принесите мне мое вышивание.

— Сейчас, бабушка Арабелла? Но вы больны.

— Чушь и чепуха. Я в таком состоянии только потому, что этот смехотворный доктор поставил на мою шею пиявки, пока я была без сознания. Сказал, что, вероятно, не было ни подушки, ни кота, а у меня был удар. О, да, я слышала его. Я очень многое слышала, пока они думали, что я все еще без сознания. Но принесите же мне мою рабочую корзинку, как я вам сказала. Мои ножницы, мой гобелен, все.

Фанни повиновалась, зная, что без своих очков леди Арабелла не сможет разглядеть стежок.

— И мою подушечку для булавок, — прозвучал ей вслед властный голос. — Принесите все это и положите рядом со мной.

Когда Фанни сделала это, старая леди ощупала все предметы, чтобы убедиться, что плетеная корзинка, переполненная цветной шерстью, толстой шарообразной подушечкой для булавок и наполовину законченным гобеленом, была здесь.

Затем она упала на постель со странным вздохом облегчения.

— Со мной не случилось ничего такого, чего не могла бы исправить новая пара очков, — сказала она своим глухим хриплым голосом. — Но я нахожу, что быть инвалидом весьма приятно. — Ее веки закрывались. Успокаивающее лекарство доктора Бейтса начинало действовать. — Пошлите ко мне Джорджа, — пробормотала она. Однако она уже спала.

Когда через несколько часов вернулась Ханна, Фанни и сама почти заснула. Она впала в дремоту, которая была наполовину кошмаром. Она знала, что и тетя Луиза, и дядя Эдгар осторожно подходили к постели, чтобы убедиться, что больной ничего не потребуется до утра, но это, казалось, было так давно. Мягко задувал ветер, и едва качающиеся шторы, и тень полога над постелью, движущаяся по потолку в колеблющемся свете свечи, и мягкое похрапывание леди Арабеллы — все это убаюкивало. Ей приходилось бороться, чтобы не заснуть, и радоваться знакомым, а иногда и незнакомым поскрипываниям и бормотаниям старого дома. Даже внезапное движение в дымоходе и затем падение сажи, которую тут же поднял своенравный ветер, не столько испугали ее, сколько были восприняты как еще одно средство удержать открытыми тяжелые глаза.

— Сколько времени, Ханна?

— Полночь, мисс Фанни, и вы должны немного поспать.

Ханна была закутана в алый фланелевый халат. Она тоже казалась другим человеком, дружественным помощником во враждебном мире ночи и страдания.

— Она не двигалась с восьми часов. Я не думаю, что есть повод волноваться.

Фанни взяла свечу, протянутую ей Ханной. Она слегка спотыкалась от усталости, когда прошла в гостиную леди Арабеллы. Она заметила, что Людвиг снова был на своем любимом месте в кресле с высокой спинкой. Кушетка была завалена подушками, и казалось весьма вероятным, что леди Арабелла, поднимаясь после своей послеобеденной дремоты, сбросила одну из них, не заметив, а затем споткнулась об нее. В суматохе, имевшей место после того, как ее нашли лежащей без сознания, кто-то, должно быть, подобрал подушку и тут же забыл об этом.

Разве имело значение, обо что она споткнулась, если вообще она спотыкалась обо что-то, если ее падение было случайным? Так почему же так настойчиво во всем обвиняли Людвига?

14

Леди Арабелла до некоторой степени пришла в себя. Она утверждала, однако, что ее ноги сдали и что она не может ходить без посторонней помощи. Она отказалась быть пленницей в доме и сказала, что у нее должно быть кресло на колесах. Когда эта хитрая штуковина прибыла, Доре приказали возить ее. Леди Арабелла выбрала Дору из соображений, что девушка была робкой и не должна была поддаться искушению бегать слишком быстро вниз но склону пли столкнуть кресло вместе с его обитательницей в озеро.

Внутри семейства было решено, что бедная бабушка слегка тронулась умом. Дядя Эдгар сказал, что мания преследования встречается нередко. Все эти разговоры об опасных диванных подушках (например, леди Арабелла отказалась теперь иметь хоть одну из них в своей комнате), к тому же она не подпускала к себе никого, кому бы она не доверяла. В пользу этого говорило и ее настойчивое желание держать свое вышивание, свою шерсть, свою рабочую шкатулку все время рядом, хотя ее полные праздные пальцы никогда не прикасались к ним. У нее может возникнуть желание поработать, говорила она. Так что теперь она целыми днями дремала в кресле, с кашемировой шалью на плечах, кивая всему миру отделанным черным янтарем чепчиком, и над ней возвышался зонтик от солнца. Амелия хихикала, говоря, что она похожа на какого-то восточного владыку на прогулке. Она быстро разобралась в механизме кресла и внутри дома могла управлять им сама, получая удовольствие от того, что подъезжала тихонько сзади к людям и ждала, чтобы они заметили ее. Фанни подозревала, что кресло на колесах было не более, чем притворством, что леди Арабелла вполне смогла бы ходить, если бы попыталась, однако она оставляла эту мысль при себе, потому что старая леди была добра к детям и иногда разрешала им прокатиться вместе с ней, и они все трое вопили от радости, когда преодолевали склоны или пугали садовников за работой.

Иногда Джордж находил время между поездками верхом и биллиардом, чтобы повозить бабушку. Он был единственным человеком, кому еще позволялось возить кресло.

Лето продолжалось, отцвели розы, георгины и астры. Горячее марево лежало над вересковыми пустошами. Выводок поганок на озере подрос до размера взрослых птиц, клубника закончилась, и черные дрозды получили свою долю покрасневшей на солнце вишни. Экипаж, проезжавший поворот длинной дороги, оставлял за собой хвост красноватой пыли. Это было жаркое лето, и Амелия молилась, чтобы такая погода простояла до вечера ее бала. Это было бы так романтично, если бы парочки могли выходить на террасу подышать воздухом или даже отважно пускаться в странствие по лужайке, освещенной огнями бального зала.

— Вас когда-нибудь целовали? — спросила она Фанни. Она не ожидала ответа. Она была совершенно уверена, что он был бы отрицательным. Ибо только человеку с серьезными намерениями можно было целовать девушку, и только ветреная девушка позволила бы поцеловать себя при любых других обстоятельствах. Амелия поджала свои алые губки и твердо решила, что ее должны поцеловать в ночь бала. Она также знала, кто должен был поцеловать ее. Теперь она проводила много времени перед зеркалом, изучая свое отражение под разными углами. Она становилась тщеславной. Она никак не могла забыть слова того дикого и затравленного человека: «Я думаю, что никогда в жизни не видел ни одной женщины красивее вас», — и иногда, при свете свечей, когда ее лицо выглядело старше, более хрупким и таинственным, она явственно различала, что он имел в виду. Она рассчитывала, что Адам должен увидеть ее такой, в полумраке у фонтана, в ночь бала.

Но, когда он склонится над ней, не увидит ли она за его плечом то, другое лицо, безжалостное, полуголодное, отчаянное… Амелия прижала руки к своему лицу, испугавшись смотреть дальше, испугавшись неведомого в ней самой…

На ночь приехал незнакомец, некий мистер Соломон, низенький, плотно сбитый, с маленькими блестящими черными глазками. У него было какое-то дело к дяде Эдгару. Тетя Луиза была о нем, очевидно, не слишком высокого мнения. За обедом она держалась с ним холодно и отстраненно, а позже, когда дядя Эдгар увел его в библиотеку, она вздохнула с облегчением и сказала Амелии и Фанни:

— Вам, девушки, не стоит ждать наверху и занимать мистера Соломона. Папа должен обсудить с ним дела.

Мистер Соломон отбыл сразу же после завтрака на следующее утро. Должно быть, дело было завершено к обоюдному удовлетворению, так как он и дядя Эдгар обменялись сердечным рукопожатием.

— Помните, мистер Давенпорт, я счастлив быть к вашим услугам в любое время.

На присутствовавших в доме женщин он едва ли обратил внимание. Фанни, которая часто предпочитала, чтобы ее не замечали, и Амелии, открывшей удовольствие мужского внимания, показалось странным встретить мужчину, который был гораздо более глубоко заинтересован в чем-то кроме них.

— Кто он, папа? — требовательно спросила Амелия. — Чем он занимается?

— Сплетница! — сказал дядя Эдгар, нежно взлохмачивая ее волосы. — Если вам так уж надо знать, он торговец бриллиантами из Хэттон Гарденс из Лондона.

Глаза Амелии округлились.

— А теперь вы можете задавать вопросы, пока не потеряете голос, но в настоящее время вы не получите никаких ответов. — Он ушел, улыбаясь своим мыслям, в очень хорошем настроении.

Так же напрасно Амелия преследовала вопросами и свою мать, так как тетя Луиза заявила, что совершенно ничего об этом не знает. Хотя Фанни показалось, что в ее поведении была какая-то рассеянность, а в глазах почти смущенное выражение.

Следующим гостем был Хэмиш Барлоу. Трамбл встретил его на станции и привез в дом перед ленчем. Амелия, всегда с интересом встречавшаяся с новыми людьми, спустилась вниз пораньше. Фанни опоздала. Она не собиралась этого делать, так как не хотела, чтобы на нее обращали внимание. Но Маркус плохо вел себя за ленчем, и она осталась, чтобы помочь Доре привести его в лучшее настроение. Так получилось, что она без всякой солидности сбежала по лестнице как раз в тот момент, когда все входили в столовую.

Она заметила лицо незнакомца, глядевшего на нее снизу вверх с неожиданным сосредоточенным интересом. Это было узкое бледное лицо с красноватыми глазами, аккуратными рыжими бровями и маленькими рыжими усиками. Хэмиш Барлоу был тщательно одет в черный сюртук и темно-серые брюки с украшенными тесьмой боковыми швами. Он выглядел джентльменом. Но в его поведении была какая-то настороженность, заставившая Фанни сразу же подумать о лисице.

— А эта опоздавшая, — говорил дядя Эдгар, — моя племянница Фанни. Она полностью взяла детей под свое крыло. Вы должны поговорить с ней о детях. Фанни, это мистер Барлоу.

Он напыщенно поклонился, как голубь своей подруге, подумала Фанни, сильно опустил голову, полы его сюртука поднялись в воздух. Невольно она улыбнулась глупым мыслям, пришедшим ей в голову. Лисицы, голуби… был ли мистер Барлоу животным, или птицей, пли просто человеком, по какой-то причине он очень желал произвести хорошее впечатление.

Было достаточно приятно принимать гостя с другой стороны света, который интересно рассказывал о Китае и о своих путешествиях по Востоку. Фанни рассчитывала, что он удовлетворит ее любопытство но поводу родителей детей, особенно но поводу их матери, позже, когда, возможно, они ненадолго окажутся наедине. Хотя она не была уверена, что действительно хочет этого свидания наедине, так как по мистеру Барлоу было видно, что он из rex мужчин, которые не способны оторвать от нее взгляд. Он не обращал внимания на Амелию, и только хорошие манеры заставляли его изредка поворачиваться к тете Луизе.

— Чудеса древней китайской цивилизации, — сказал он, обращаясь непосредственно к Фанни, — невозможно сосчитать, однако против них можно выставить их примитивные и варварские обычаи. Они перевязывают женщинам ноги, хладнокровно убивают младенцев женского пола или продают своих нежеланных дочерей в рабство. Когда речь идет о стране для женщины, мисс Фанни… мисс Амелия, — запоздало добавил он, — вы должны быть вполне удовлетворены своей собственной.

Фанни размышляла о том, что существуют другие утонченные формы рабства, когда Джордж неожиданно наклонился вперед.

— Почему вы все время смотрите на Фанни, мистер Барлоу?

Никто не мог предупредить мистера Барлоу о странностях Джорджа. Для него должно было быть потрясением, что этот симпатичный взрослый молодой человек задает вопрос, приличествующий только плохо воспитанному ревнивому ребенку.

Тетя Луиза быстро сказала:

— Джордж, не говорите чепухи. Мистер Барлоу рассказывает всем нам, и очень интересно.

— Возможно, — спокойно сказал мистер Барлоу, поворачиваясь к Джорджу, — потому что английская женщина кажется мне очень приятным зрелищем после стольких лет, наполненных лицами лимонно-желтого цвета.

Он был умен и быстр на язык. Но Джордж тоже был умен, в своей неуклюжей интуитивной манере. Он видел, что происходит. Фанни заметила, что глаза дяди Эдгара задумчиво сузились. На его лице было вежливое выражение. Только ее собственное сердце билось быстрее от волнения и разочарования. Хэмиш Барлоу. Она инстинктивно невзлюбила его с первого взгляда.

Однако ей приходилось быть с ним вежливой, поскольку он был гостем в доме и поскольку она хотела как следует поговорить с ним о родителях детей.

Нолли и Маркус его не помнили.

— А мисс Оливия стала такой юной леди, — сказал мистер Барлоу одобрительно. — Она была только вот такая ростом, когда я видел ее в последний раз. — Бледная кожа на его разведенных в стороны руках была усыпана большими веснушками кофейного цвета. — А Маркус был в своей колыбели. Это было, когда я навещал ваших маму и папу в Шанхае, но вы не должны помнить это.

Нолли не хотела иметь с ним никакого дела. Она забыла про свои манеры и снова повисла на Фанни, злобно озираясь. Но она никогда не была любезна с незнакомцами. Только это было не в порядке. Адам был единственным незнакомцем, который знал путь через колючие барьеры ее настороженности. Маркус был доволен уже тем, что его заметили, и отвечал, как мог, на вопросы мистера Барлоу.

— Чинг Мей уехала, — сказал он совершенно счастливо. — Она оставила свои сандалии. Теперь за нами смотрит кузина Фанни.

— И вам очень повезло, дети.

— Да, правда. У меня есть новый костюм. Из красного бархата. Это чтобы надеть на бал. А у Нолли на платье розовые ленты. Вы не хотели бы посмотреть на моих игрушечных солдатиков, мистер Барлоу?

Нолли резко одернула его.

— Ты рисуешься, Маркус.

— Интересно, что собирается кузина Фанни надеть на бал, — мягко сказал мистер Барлоу.

Рука Нолли сжала руку Фанни. Казалось, она поняла намек на непрошенную близость так же хорошо, как Фанни.

Но нужно было задать вопросы. Она вынуждена была держаться приятно. Она не хотела, чтобы Нолли всю свою жизнь гадала, какой женщиной была ее мать, и цеплялась за обрывки воспоминаний.

— Я не расслышала ваших планов, мистер Барлоу. Собираетесь ли вы остаться до бала моей кузины?

— Ваша тетя была так добра, что пригласила меня. Я с величайшей радостью ожидаю его. Вы не можете себе представить, что это для меня означает, после стольких лет в изгнании, любезный дом, этот настоящий английский сад с его древними дубами и кедрами, замечательное гостеприимство, которое оказывают мне ваши тетя и дядя, и теперь красивые женщины на балу. Мне было всего девятнадцать лет, когда я покинул Англию, и я пробыл за границей семнадцать лет. Я снова чувствую себя почти как тот девятнадцатилетний молодой человек, полным надежд и мечтаний. Это звучит для вас глупо, мисс Фанни?

Он говорил прочувствованно и очень трогательно. Нельзя было предположить, что за его узким и расчетливым лицом скрываются такие эмоции. Или он только изображал их, чтобы возбудить ее симпатию?

— Так вы были изгнанником не по своей воле, мистер Барлоу. Интересно, почему.

— Нет, вы не должны понять меня неправильно. Восток околдовал меня, так же, как отца этих детей. Я собираюсь вернуться туда, как только завершу свои дела здесь. Но, кроме того, чтобы завершить дела покойного мистера Давенпорта и убедиться в том, что его дети счастливы, как я ему обещал — это было мое последнее обещание ему, бедняге, — этот промежуточный эпизод делает меня нелепо сентиментальным.

Фанни никак не ответила на это. Она хотела бы, чтобы он не разглядывал ее так откровенно.

— Но я должен как-нибудь поговорить с вами наедине, мисс Фанни.

— Почему? — непонятливо спросила она.

— По многим причинам. Я надеюсь, вы дадите мне такую возможность.

Амелия безжалостно поддразнивала ее.

— Я думаю, вы завоевали его, Фанни. Как он смотрит на вас. Это почти неприлично, но я полагаю, что бедняга ничего не может сделать, если он так охвачен страстью.

— Амелия, успокойтесь!

Амелия хихикнула.

— Но это правда. Я даже сообщила об этом мистеру Маршу.

Лицо Фанни отвердело.

— И что вам ответил мистер Марш?

— Ну, что вы заслуживаете хорошего мужа.

На Фанни нахлынула такая ярость, что она едва смогла связно ответить.

— Он смеет такое говорить! Он смеет опекать меня! Я не приняла бы этого. И я не хочу, чтобы вы, Амелия, бегали к нему со всякими пустяками. Что он должен о вас подумать? Что вы пустоголовая сплетница и маленькая глупая трещотка.

Но Амелия не хотела, чтобы ей указывали.

— Я точно знаю, что мистер Марш думает обо мне, — заявила она самодовольно. — И правда, Фанни, если вы так реагируете на простое замечание, значит, вы действительно питаете какие-то чувства по отношению к мистеру Барлоу.

Казалось, что всем остальным этот человек нравится, и, без сомнения, он старался быть занимательным. Тетя Луиза уделяла даже больше внимания, чем обычно, своему туалету, и, спускаясь вниз но вечерам, имела вид богатой и хорошо воспитанной матроны, какой она и была на самом деле. Дядя Эдгар часто бывал в компании мистера Барлоу, показывал ему поместье или запирался с ним в библиотеке, где они, без сомнения, обсудили все аспекты дел несчастного Оливера.

Однажды в двери случайно была оставлена небольшая щель, и Фанни, проходя мимо, услышала, как дядя Эдгар произнес слово «Пустяки!» удовлетворенным и слегка сожалеющим тоном.

— Вы абсолютно уверены, мистер Давенпорт?

— Ну конечно. Я проверил их. Если бы было что-нибудь еще, китаянка должна была сама распорядиться ими. Скажите, вы можете доверять этим китайцам? Вы достаточно долго прожили среди них, чтобы знать. Мне кажется, что все они говорят одно, а делают другое. Они похожи на айсберги, их слова — то, что на поверхности, а их мысли — о, очень глубоко. — Он радостно рассмеялся над своей метафорой.

Мистер Барлоу тоже рассмеялся, согласился, и добавил :

— Мне жаль, что после уплаты долгов совсем не осталось наличных. Но вы должны были этого ожидать.

Слабый шипящий звук позади заставил Фанни обернуться и увидеть, как леди Арабелла умело катила свое кресло на колесах прочь по полированному полу.

— Там нет ничего нового, моя девочка, — сказала она через плечо и затем хрипло рассмеялась. — Идите и помогите мне подняться наверх.

Когда Фанни подняла из кресла большое мягкое тело, не тяжелее мешка, набитого шерстью, она снова была уверена, что леди Арабелла гораздо увереннее держится на ногах, чем она дает всем понять.

— Я подслушивала у дверей всю свою жизнь и до сих пор не узнала ничего приятного. Это вовсе не самая похвальная привычка.

Фанни вспыхнула, но не стала извиняться.

— Я думала о Чинг Мей. Я надеялась, что мистер Барлоу может оказаться ее другом.

Леди Арабелла одарила Фанни своим тусклым пристальным непроницаемым взглядом. Наконец она сказала:

— Чинг Мей теперь не нуждается в друзьях, — и, тяжело опершись на руку Фанни, начала с трудом подниматься но лестнице.

Оказалось, однако, что Чинг Мей присутствовала и в мыслях Хэмиша Барлоу, так как днем или двумя позже он присоединился к Фанни и детям в павильоне у озера.

Он был достаточно умен, чтобы догадаться, что лучшим способом справиться с враждебностью Нолли было не замечать ее. Видя, что дети погружены в строительство дома из игрушечных кирпичиков и палочек, он тихо спросил, можно ли ему посидеть рядом с Фанни и поговорить с ней. Он похвалил звякающие ветряные колокольчики, сказав, что они заставляют его почти тосковать, а затем с внезапностью, заставившей Фанни резко втянуть в себя воздух, спросил, какова ее версия смерти Чинг Мей.

Адам Марш, вспомнила она, задавал такой же вопрос. Адама интересовала Чинг Мей как человек, а этот вопрос преследовал собой какую-то другую цель.

— Ну, это, конечно, был несчастный случай.

— Вы очень умная молодая женщина, мисс Фанни. Вы действительно этому верите?

— Чему еще я могла бы поверить? Разве мой дядя не рассказал вам всю эту историю? Той ночью был густой туман, и этот беглый преступник, отчаянно боявшийся, что его увидят. Если бы его поймали…

— Я все это понимаю. Законы достаточно суровы в отношении заключенных. В таком случае, если вы в это верите, я принимаю эту версию.

Фанни нахмурилась.

— Вы имеете в виду, что принимаете то, что я говорю, в то время как сомневаетесь… в мнении других людей? — Она не собиралась обсуждать с чужаком своего кузена Джорджа.

— Я повторяю, я уважаю ваш ум.

Фанни опустила глаза под его настойчивым взглядом.

— Конечно, вы считаете себя обязанным провести это расследование.

— Естественно. Я воспринимаю возложенный на меня долг очень серьезно. Разве это удивляет вас?

Она могла бы с ним разговаривать лишь в том случае, если бы он оставил личную ноту вне этого разговора.

— Мистер Барлоу, я так мало слышала о жене Оливера Давенпорта. Когда-нибудь Нолли спросит меня, какой была ее мать, и никто не сможет ей ответить. Я понимаю это, так как я тоже очень рано осиротела. Вы не расскажете мне о ней?

— Я очень мало знал о ее прошлом. Ее семья после ее замужества вернулась в Англию. Мне кажется, что они просто путешествовали по Востоку, когда она встретила и полюбила Оливера. Она была юна и красива…

— Кто был юной и красивой? — спросил голос Нолли, чьи уши насторожились в самый неподходящий момент.

Мистер Барлоу вскочил.

— Я вижу, к причалу привязана лодка. Вы не хотите выехать на озеро, мисс Фанни? Дети полностью поглощены своими собственными делами.

Хотя позже это казалось ей необыкновенным, Фанни забыла свою нелюбовь к воде и с готовностью согласилась. На озере они вне сомнения будут вне поля слышимости детей, и она сможет узнать побольше о женщине, носившей те кричащие зеленые серьги и вечерние туфли-лодочки на высоких каблуках.

Она позволила мистеру Барлоу проводить ее в лодку и ловко оттолкнуться от причала. Приятно пригревало солнце, ее лицо обдувал летний ветерок. Отражения желтых ирисов висели в воде, как лампы. В бликах солнечного света скользили стрекозы. Вокруг не было слышно ни звука, кроме отдаленного щебетания и болтовни детей, смешанных с птичьими криками.

Мистер Барлоу сильным гребком послал лодку вперед.

— Наконец, — сказал он, — вы со мной. Единственный путь избавиться от меня это прыгнуть за борт, а лично я терпеть не могу водоросли. Они могут утянуть человека вниз.

В конце концов солнце было не таким уж теплым. Но глупо было чувствовать этот холодок. Он просто шутил.

— Однажды, когда я была ребенком, — сказала Фанни, — я действительно упала в воду. Дядя Эдгар спас меня. А почему вы думаете, что я хочу избавиться от вас, мистер Барлоу?

— Я не прав? У меня было впечатление, что мисс Фанни полностью поглощена детьми, или чтением для своей бабушки, или, возможно, каким-то очень важным шитьем. Когда я подходил, мне всегда удавалось увидеть только краешек ее юбки за углом. Только за обеденным столом, конечно, а там она вынуждена была держаться вежливо.

— Я веду занятую жизнь, — холодно сказала Фанни, — как вы уже заметили. А теперь я думаю, что мы приехали сюда, чтобы поговорить о матери Нолли и Маркуса. Вы сказали, она была красива?

— Однако и наполовину не так красива, как вы.

Фанни издала нетерпеливое восклицание.

— Мистер Барлоу, пожалуйста, будьте серьезны, или мне придется попросить вас отвезти меня к берегу.

— Но я серьезен. Никогда не был серьезнее. Вы самая красивая женщина, какую я когда-либо видел. Я понял это в тот момент, когда увидел вас.

— Мистер Барлоу…

— Нет, пожалуйста, послушайте. — Его лицо было очень бледным. На лбу блестел пот. Нельзя было сомневаться во владевшем им напряжении. — Я знаю ваши обстоятельства. Все это мне совершенно безразлично. Я хочу жениться на вас. Я хочу увезти вас с собой обратно в Китай. Я уже разговаривал с вашим дядей. Теперь требуется только ваше согласие. Фанни! Фанни, вы слушаете? Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она смотрела в пространство, пытаясь не слышать его слов. Пытаясь не слышать слов Адама Марша, если они когда и в самом деле были произнесены: «Она заслуживает хорошего мужа…».

Она знала, что в какой-то момент пребывания в доме Хэмиша Барлоу это должно было произойти. Женщина не может ошибиться в подобных вещах. Но она отдала бы что угодно, лишь бы этого не случилось. Теперь ей полагалось быть изящной, благодарной и польщенной. Ее первый поцелуй был диким обжигающим поцелуем Джорджа, а теперь ее первое предложение — возможно, единственное — исходит от человека с лисьим лицом, с покрытыми неприятными веснушками руками.

Она не была благодарна или польщена. Она была в ярости на судьбу за то, что она так с ней обошлась.

— Мистер Барлоу, вы обманули меня, и мне это не нравится. Будьте добры, отвезите меня сейчас же к берегу.

— Но, Фанни! Какая вы необыкновенная! Какая непохожая! Вы пришли сюда, чтобы услышать о мертвой женщине, и рассердились на то, что я предложил вам жизнь. Да, жизнь, моя дорогая. Не думайте, что я не понял, как вы живете здесь только за счет вежливости и чувства долга ваших дяди и тети. Вы женщина, вам нужен свой дом, своя семья. И я дал бы вам все это. Я не беден. Я бы показал вам чудеса Востока, а позднее вы могли бы выбрать свой собственный дом в Пекине, Шанхае, Гонконге, где вам будет угодно. Я бы показал вам мир, Фанни. Неужели это вас не интересует? Ответьте мне!

— Мистер Барлоу — позже я поблагодарю вас за сделанный мне комплимент — в данный момент меня это не интересует. И никогда не будет интересовать. Так что, пожалуйста, гребите обратно к берегу.

Он уставился на нее с растущим раздражением и недоверием.

— Вы не можете говорить это всерьез! Выбрать судьбу бедной родственницы, немногим больше, чем гувернантки…

— Кузина Фанни! Кузина Фанни!

Дети стояли па берегу, всматриваясь в озеро. Нолли что-то почувствовала. Она была возбуждена.

— Кузина Фанни, возвращайтесь. Наш дом развалился.

— Возвращайтесь! — вторил Маркус.

— Что во мне не так? Почему я вам не нравлюсь! — он наклонялся все ближе. В его глазах горел красноватый огонь. — Разве вы не хотите иметь мужа, который обожал бы вас?

Его рука легла на ее юбку. Она придвигалась все ближе с намерением схватить ее. Фанни резко дернулась назад, забывая ненадежность своего положения, и ее движение заставило лодку сильно покачнуться. На одно останавливающее кровь мгновение она почувствовала, как вода поднимается к самому ее лицу, и это давнее воспоминание нахлынуло на нее, тот холод, то удушье, та темнота…

Затем лодка выпрямилась, и она вспомнила о присутствии мистера Барлоу, забывшего на время о своем пылком ухаживании, с тревогой глядящего на нее.

— Я боюсь воды, — пробормотала она. И затем, без всякой связи: — Чинг Мей утонула.

Он поднял весла.

— Я отвезу вас обратно, — коротко сказал он.

Она многое отдала бы за то, чтобы иметь возможность не спускаться в тот вечер к обеду. Она до сих пор временами вздрагивала. Нолли была разумнее ее. Нолли сразу же определила Хэмиша Барлоу как врага. Врага? За то, что он хотел только любить и лелеять ее? Все дело было в том, что мог он сделать в случае, если его желание не будет удовлетворено. Она разглядела его движущую силу, он не мог выносить, когда ему перечили.

Так что же он мог бы сделать?

Она была измотана и взвинчена, иначе она не стала бы воображать, что простой отказ выйти замуж за человека, которого она не любит, может повлечь за собой катастрофические последствия. Она должна была спуститься к обеду просто для того, чтобы опровергнуть любые обвинения в трусости.

Но случилось так, что разговор за залитым светом свечей столом не мог бы быть более безобидным.

Хэмиш Барлоу, безупречно одетый, был спокоен и казался удовлетворенным. Он перевел разговор на свою юность, сравнивая ее с юностью теперешних детей.

— Наши игрушечные солдатики носили другую форму, — сказал он. — Герцог Веллингтон был великим героем. Бедный старый Бони сидел в тюрьме и был безвреден, но мы по-прежнему разыгрывали сражения и побеждали его. Еще у нас были обручи, скакалки и, конечно, стеклянные шарики. Между прочим, Маркус, кажется, горюет о потере своих стеклянных шариков. Вы о них что-нибудь знаете, мисс Фанни?

Не могло быть более невинного вопроса. Она могла только гадать, почему за столом воцарилось такое молчание.

— Я никогда не видела их здесь. Я думаю, их, должно быть, забыли на пароходе. Да, он был расстроен тем, что они пропали.

— Если это все, о чем он мечтает, — добродушно сказал дядя Эдгар, — мы должны достать малышу еще шариков. Ничего не может быть проще.

15

Дядя Эдгар прислал сказать Фанни, что он должен с ней поговорить. Она нашла его в библиотеке, он ходил из стороны в сторону, засунув большие пальцы в карман жилета — на нем был шелковый жилет с темно-бордовыми полосами на серебристо-сером фоне, и это делало его похожим на павлина. У него была привычка проявлять в одежде некоторое тщеславие, но это производило приятное впечатление, так как сам он при этом сиял от просто мальчишеского удовольствия. Фанни сразу поняла, что он в любезном и расслабленном настроении.

Она надеялась, что на ее лице не слишком явно отразилась тревожно проведенная ночь. Она никогда не чувствовала себя такой одинокой, как этой ночью. Не было никого, с кем она могла бы поговорить или к кому могла бы обратиться за сочувствием. К ней постоянно возвращалась ядовитая насмешка Хэмиша Барлоу: «Добровольно избрать участь бедной родственницы, гувернантки!» — и в конце концов она зарыдала в подушку. Храбрость принадлежала дню. Утром она встретит свое добровольно избранное будущее более спокойно.

— Ну, Фанни, — ласково сказал дядя Эдгар, — мистер Барлоу удивил меня.

— Удивил вас, дядя Эдгар?

— Конечно, удивил. Я не думал, что вы будете настолько неразумны, чтобы отклонить предложение, которое, откровенно говоря, вы вряд ли получите еще раз. Вы, конечно, поторопились с решением.

Итак, дядя Эдгар желал, чтобы это произошло. Вероятно, тетя Луиза тоже. Только через замужество могли они избавиться от нее. В противном случае она скорее всего должна была остаться обузой для них, а позже для Джорджа или Амелии, до конца своей жизни.

Фанни прикусила губу и ответила:

— Может быть, поторопилась, дядя Эдгар. Но мое решение совершенно окончательно.

Дядя Эдгар улыбнулся и похлопал ее по плечу.

— Окончательно — длинное слово, моя дорогая. Мистер Барлоу пробудет здесь еще три или четыре недели. Он понимает, что молодая женщина может быть слишком эмоциональной и опрометчивой. Он даст вам возможность изменить свое решение.

— Неужели вы хотели бы выдать меня замуж за человека, которого я не просто не люблю, но к которому испытываю настоящее отвращение?

— Так и есть, вы сами видите. Вы слишком эмоциональны. А теперь сядьте и давайте поговорим об этом. Что именно в мистере Барлоу вызывает у вас отвращение?

— Как я могу объяснить это? У меня нет списка его недостатков, это зависит только от чувств каждого человека.

— Опять нелогично! — дядя Эдгар мягко кашлянул. — Я же говорил Барлоу, что вы не сможете сформулировать причины своего отказа ему.

— Но я могу! — горячо воскликнула Фанни. — Было бы ужасно уехать в чужие страны с человеком, которого не любишь. Провести остаток своей жизни… — Она остановилась на мгновение, обдумывая эту ужасную перспективу. Затем она добавила тише: — Кроме того, я не могу оставить детей. Я им обещала.

— Дети не имеют отношения к этому вопросу. — Впервые в голосе дяди Эдгара появился намек на жесткость. — Вы не можете принести свою жизнь им в жертву. О них как следует позаботятся, будете вы здесь или нет. В конце концов, у вас ведь не было своей доброй кузины Фанни, когда вы приехали сюда ребенком. И вы уцелели, не так ли? Так что оставьте их в покое и подумайте о блестящем будущем, которое может ожидать вас. Мистер Барлоу описал мне свое финансовое положение и перспективы, и я могу сказать только, что для молодой женщины без приданого вам необыкновенно повезло. Поэтому, Фанни, ваша тетя и я не должны позволить вам упустить этот шанс.

— Но, дядя Эдгар, выйти замуж за мистера Барлоу — это последнее, чего бы мне хотелось.

— Согласен с вами, молодой человек был немного поспешен. Я сказал ему об этом. Но вы должны быть терпеливы, Фанни. Он влюблен в вас до безумия. Клянусь святым Георгием! — он снова кашлянул, — я никогда не видел, чтобы мужчина был так сражен. Я хочу, чтобы вы подумали еще раз. Например, подумайте, стали бы вы рассматривать детей моего брата как препятствие, если бы на самом деле были влюблены?

Если бы это Адам Марш сидел в мягко покачивающейся лодке и говорил ей о неумирающей любви? Фанни опустила глаза. Что могла она ответить?

— Вы хотите от меня избавиться, — пробормотала она.

Дядя Эдгар подскочил, его лицо пылало от огорчения.

— Фанни! Не смейте больше даже предполагать такое! Разве вы не были всегда членом семьи! Разве Джордж и Амелия не были вам братом и сестрой? Это заставляет меня чувствовать стыд. Чем я не угодил вам?

Вспомнив тысячу различных вещей, она продолжала непокорно молчать. Если в этот момент она выкажет свою благодарность, она просто вынуждена будет дать обещание, которого никогда не смогла бы сдержать.

Она видела, что дядя Эдгар пристально смотрит на нее с такой нешуточной мольбой, что в конце концов она произнесла, защищаясь:

— Просто я не хотела бы выйти замуж за человека, которого не люблю.

— И вы думаете, что ваш бесчувственный и бессердечный дядя принуждает вас к этому? Я не хотел бы принуждать вас, дитя. Но я сделаю все, что смогу, чтобы заставить вас изменить свое решение. Думали ли вы о жизни незамужних женщин в этой стране?

— Можете ли вы хоть на мгновение вообразить, что я не думала об этом!

— И все же вы по-прежнему отвергаете такого подходящего жениха? Нелогично, эмоционально, романтично… Я думаю, что вы многое унаследовали от вашей ирландской матери, моя дорогая. У Амелии, которая на три года младше вас, гораздо больше здравого смысла.

(Но у Амелии есть приданое и она свободна в выборе. Замечательное, запретное очарование этого слова, выбор!)

— Тем не менее, — дядя Эдгар уже восстановил свою спокойную безмятежность, — я думаю, что вы сможете увидеть все это в другом свете. Мистер Барлоу останется с нами до бала Амелии. Я ожидаю, что к тому моменту вы полностью измените свое мнение.

Это был приказ. Наиболее серьезные приказания дядя Эдгар всегда отдавал этим преувеличенно мягким добрым голосом.

Фанни подняла подбородок.

— Разве я такой человек, сердце которого может меняться, дядя Эдгар?

Его глаза сузились.

— Это возможно для каждого. Для каждого, моя дражайшая Фанни. Более того, ваша тетя и я устроим вам такое же замечательное венчание, как мы планируем для Амелии. А из вас получится очень красивая невеста. — Он снова похлопал ее по руке. — А теперь бегите и заставьте Амелию поревновать. Она всегда считала, что первой выйдет замуж, эта маленькая проказница.

Амелия, правда, была полна любопытства, но больше всего беспокойства внушало поведение тети Луизы. Когда Фанни примеряла свой бальный наряд, тетя Луиза сказала портнихе:

— Вам следовало бы устроить так, чтобы остаться еще ненадолго, мисс Эгхэм. Мисс Фанни потребуется подвенечное платье.

— Но я бы не хотела, тетя Луиза! Разве дядя Эдгар не сказал вам…

Тетя Луиза вела себя так, как будто она была всего лишь манекеном портнихи.

— У нее замечательная талия, не правда ли, мисс Эгхэм? Я всегда говорю своей дочери, что надо сдерживать аппетит к сахарным кексам.

— Чудесно, мадам! И где вы собираетесь жить, мисс?

Глаза мисс Эгхэм широко раскрылись от любопытства. Этот нейтральный вопрос был направлен на то, чтобы дать ей ключ к тому, кто должен был стать женихом. Если жених вообще существовал, очень уж неохотно соглашающейся казалась невеста…

Но этот вопрос представлял для Фанни гораздо большую проблему. Где она собирается жить, когда закончится это мрачное дело? Предполагая, что они не разрешат ей остаться с детьми…

— Вы немного затянули талию, мисс Эгхэм. Тетя Луиза, не могли бы мы обсудить этот… другой вопрос в другое время?

— Конечно, дорогая. Но я не знала, что нужно еще что-то обсуждать.

Итак, тетя Луиза приняла вежливую позицию дяди Эдгара, полагая, что Фанни должна будет изменить свое отношение. Неохотно соглашающаяся невеста — не редкость. В конце концов, из-за этого она не становится хуже.

Амелия, зная упрямство Фанни, не была так уверена. Ее только раздражало, что Фанни отказывается говорить с ней о Хэмише Барлоу или о своих собственных чувствах.

— Вам сделали предложение, а вы не хотите рассказать мне, как это произошло, — вздыхала она. — Фанни, в вас нет возвышенности. Он преклонил перед вами колени? Он поцеловал вашу руку? Или он поцеловал вас в губы, Фанни? Неужели вы поэтому не хотите мне рассказывать?

Джордж вообще ничего не сказал. Казалось только, что он чаще чем обычно оказывается рядом, он теперь редко выезжал верхом, хотя был необычайно горд своей новой охотничьей лошадью. Он наблюдал за Фанни, но еще больше за Хэмишем Барлоу. В кои-то веки Фанни не боялась, что он может сделать что-нибудь. Ей даже приснился мрачный сон, она видела Хэмиша Барлоу на дне озера, запутавшегося в водорослях…

Нолли неизбежно должна была почувствовать, что что-то происходит. Она очень мало говорила, но трудно было заставить ее есть, и Дора жаловалась, что она тоскует каждый раз, когда Фанни нет в комнате. Фанни тревожилась и не знала, что сказать девочке, но она была избавлена от объяснения самой Нолли, которая вдруг вцепилась в нее и яростно сказала:

— Вы обещали! Вы обещали!

— Что я обещала?

— Что вы никогда нас не оставите. Маркус думает, что вы собираетесь покинуть нас.

— Тогда ты должна сказать Маркусу, что он ошибается.

Лицо Нолли было напряженным и недетским. Она не дала ему расслабиться.

— Я не думаю, что он поверит вам.

— Значит, он глупый маленький мальчик. Я уверена, что у тебя больше здравого смысла, и ты знаешь, что люди не покидают тех, кого любят. И не уезжают с теми, кого не любят…

Черные глаза ребенка буквально проникали в нее. Увиденное, должно быть, немного успокоило ее, потому что она очень слабо кивнула.

— Именно так я и сказала Маркусу, — сказала она.

Что думал об этом Адам Марш — а он должен был обязательно услышать такую блестящую новость от Амелии — она не имела ни малейшего понятия. Она только подозревала, что ему тоже не было дела до Хэмиша Барлоу. Не почудился ли ей этот оттенок враждебности при встрече двух мужчин?

Для враждебности не было никаких причин, горько подумала она. Мистер Барлоу должен был заметить, как мистер Марш играл роль комнатной собачки Амелии, роль, которая совершенно ему не подходила. Но, возможно, она должна была доставить ему желаемое в ситуации, где собственная бурная тактика мистера Барлоу в любви потерпела неудачу.

Еще хорошо, что день бала был на носу, и оставалось очень мало времени, чтобы подумать о чем-то кроме подготовки к нему.

Ханну отослали проследить, чтобы Амелия была как следует одета и не осталась без сил от слишком сильного возбуждения. Луиза и Эдгар были одни в своей спальне. Лицо Луизы уже повторяло собой винный цвет ее бархатного платья с низким вырезом и широкой юбкой. На ней были бриллиантовые сережки, которые Эдгар всего несколькими минутами раньше подарил ей.

Он поцеловал ее в лоб и пробормотал:

— Это всего лишь безделушка, любовь моя. Просто на память о выезде в свет нашей дочери.

Казалось, только совсем недавно Эдгар проповедовал экономию. Луиза не разбиралась в делах, но она решила, что цены на бирже, должно быть, сильно выросли, или муж получил какой-то другой неожиданный доход, что, конечно, было его делом. Тем не менее, ее радость по поводу неожиданного подарка несла в себе, неизвестно почему, неопределенный оттенок тревоги.

— Это объясняет визит мистера Соломона.

— Вы, как обычно, правы, дорогая. Ну что же, — Эдгар одернул жилет и посмотрел на себя сбоку в зеркало, — не пора ли нам спуститься вниз? Позвольте сказать вам, вы выглядите просто замечательно. Если Амелия так же хорошо выглядит, это будет для нее хорошим стартом.

Луиза прихорашивалась, очень хорошо зная, что все еще имеет прекрасную фигуру, несмотря на некоторую полноту. Но ей уже было слишком жарко. Что заставило ее выбрать бархат? Она думала только о том, что это царственный материал, забывая о его удушливом тепле. Она резко взмахнула своим веером из перьев. Хотя окна были широко распахнуты, в них входила не прохлада, а только темная волна теплого воздуха.

— Эдгар! Я беспокоюсь насчет Фанни.

Лицо Эдгара утратило некоторую часть удовлетворения.

— Я также. Есть ли хоть какие-то признаки, что она может изменить свое решение? Сегодня ее последний шанс.

— Она не доверяется мне, — коротко сказала Луиза. — Я знаю, что с этим тоже не все хорошо, но меня беспокоит сегодняшний вечер. Она в странном настроении. Она может испортить Амелии бал.

— Испортить Амелии бал! Что вы, дорогая!

— Вы знаете, какой она может быть, если решает захватить всеобщее внимание. Никто не смотрит больше ни на кого. По крайней мере, мужчины. Стоит ей только поднять глаза и посмотреть на них своим дерзким взглядом.

— Дерзким? Это Фанни дерзкая?

— О, вы знаете, что я имею в виду, — сказала Луиза брюзгливо. — В этом доме ее никогда не учили этому, но она знает, как использовать свои глаза, чему наша невинная дочь не научится никогда. Я думаю, мужчины чувствуют, что тонут в них или что-нибудь не менее глупое. Мистер Барлоу пытался объяснить это мне, но, конечно, он нелепо и страстно влюблен.

— Я знаю, что у Фанни великолепные глаза, — медленно сказал Эдгар. — И замечательная живость, когда она захочет. Иногда это напоминает мне… нет, не важно. Что заставляет вас думать, что она может неправильно повести себя сегодня вечером?

— Она в отчаянии. Конечно, в конце концов ей придется выйти замуж за мистера Барлоу, но сперва она может отбросить всякую осторожность. И ВЫ НАСТОЯЛИ одеть ее так, что все остальные женщины в зале покажутся неинтересными, — горько добавила она.

— Я даже не видел ее платья, — мягко сказал Эдгар.

— Ну, может, это было ошибкой Амелии. Она настаивала, что Фанни нужен розовый шелк, что эти пастельные тона не идут ей.

— А разве вы не позаботились о том, чтобы Амелия выглядела не хуже?

— Амелия совершенно правильно одета в белое платье. Она выглядит, как роза. Но Фанни будет выглядеть, как — я не знаю, мак, возможно. Что-нибудь слишком яркое.

Эдгар ободряюще улыбнулся.

— У вас, совершенно естественно, расстроены нервы, дорогая. По крайней мере, Адам Марш, кажется, предпочитает розу маку, а это все, как я догадываюсь, чего Амелия хочет от сегодняшнего вечера.

— Это другое дело, Эдгар. Кто такой Адам Марш? Мы так и не выяснили как следует. О, я знаю, что сэр Джайлс слышал о Мэтью Марше, знаменитом коллекционере. Но никто не доказал нам, что он действительно отец Адама. Мы никогда не встречались ни с кем из членов его семьи. Я согласна с вами, он приятный молодой человек, но откуда нам знать, что он говорит правду?

— Это мы могли бы обсудить в другое время, — сказал Эдгар с легким раздражением. — Мне кажется, через неделю или две прибывает тетушка Адама, чтобы поселиться в Херонсхолле. Вот вы и сможете встретиться с членом его семьи. Сейчас наше главная задача, как я уже подчеркивал, позаботиться о том, чтобы Фанни приняла предложение Хэмиша Барлоу.

— Да, — сказала Луиза, следуя своим собственным мыслям. — Я думаю, наступит облегчение, когда она покинет дом.

— Естественно, нам будет не хватать ее. Но мы должны думать о ее будущем. Для нас жизненно важно, чтобы она сделала это. Жизненно важно.

— Эдгар! — Луиза снова ощутила необъяснимую тревогу. — Вы говорите так, как будто у нее нет выбора.

— Так и есть. Теперь, мне кажется, я слышу первый экипаж. Нам пора спуститься.

Амелия ни в коем случае не лишилась сил. Она кружилась в вальсе по своей комнате, заставляя колебаться пламя свечей и ловя временами в зеркале свое отражение, казавшееся ей сказочной фигурой. Ханна и Лиззи одобрительно наблюдали за ней.

— Лиззи, как вы думаете, мое платье понравится?

— Оно могло бы не понравиться только слепому, мисс Амелия, — сказала Лиззи, не в состоянии отвести глаз от того, что, она думала, было самым великолепным платьем на свете. Его низкий округлый вырез и рукава с пуфами показывали хорошенькие пухлые руки и шею Амелии, юбка с кринолином, приподнятая спереди и украшенная белыми розами, открывала шуршащую нижнюю юбку с оборками. На запястье Амелии висела расшитая бисером сумочка, ее веер был сделан из шелка и слоновой кости, ее белые атласные бальные туфельки выглядывали из-под широких юбок. Она выглядела, как одетая и завитая, очень сверкающая и чистая кукла.

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Фанни. Лиззи продолжала преданно думать, что ничего не может быть прелестнее мисс Амелии, но Ханна сразу почувствовала большую утонченность мисс Фанни.

Розовый цвет не был в моде, плечи ее были слишком узкими, у основания шеи были видны легкие ямочки (казалось, она похудела за последнюю неделю), однако, когда тяжелые темные ресницы над ее голубыми глазами, точным повторением голубизны украшения на ее шее, поднимались, кто мог бы устоять перед их блеском? Разумеется, не этот маленький человечек с Востока, да и никакой другой мужчина, если, конечно, его мысли не были полностью поглощены счетом в банке.

Ханна была стара и не пропустила в жизни ничего, что касалось ее владений — спальни и верхней гостиной. Она видела своих хозяек до и после веселых праздников, она видела их раздетыми и в лучших нарядах. Она видела, как их улыбка спадала с лица, как платье, видела их непритворную усталость, скуку, их тайные надежды и безуспешно скрываемые страхи. Она слышала болтовню женщин, шепот мужей, ссоры, иногда повышенные голоса или приглушенные рыдания. Она изучила человеческую натуру в самой откровенной комнате из всех, в спальне.

И в этот момент она знала, что никто не мог бы заставить мисс Фанни смиренно занять второе место или выйти замуж за человека, к которому она чувствовала отвращение. Она скорее гордо осталась бы одинокой на всю жизнь.

— Фанни, — сказала Амелия, — вы прекрасно выглядите, но я все же думаю, что это платье немного нуждается в украшении. Мисс Эгхэм тоже так думала. Немного бисера, или, по крайней мере, банты из лент. Оно совершенно строгое, правда? А я, вам нравятся мои розы? И ожерелье, которое подарил мне папа? — она провела пальцами по жемчужинам на своей шее. — Он купил его у мистера Соломона. Он говорит, что я слишком молода для бриллиантов, но и они появятся в надлежащее время. Папа такой снисходительный.

Она была полностью занята собой, и, определенно, не разделяла страхов своей матери, что Фанни могла бы испортить ей вечер.

— Вам следует спуститься вниз, — сказала Фанни. — Пора.

— Да, я знаю. О, дорогая, я так волнуюсь, что могла бы умереть. А как вы, разве вы не идете вниз?

— Через некоторое время я приведу детей. Мы подождем, пока начнутся танцы.

— Фанни! Неужели вы не хотите сказать мне, что я красива.

— Ну, Амелия! Вы становитесь невозможно тщеславной. Конечно, вы выглядите очень хорошо.

Амелия надулась и вскинула голову.

— Я выгляжу не просто «очень хорошо». Один мужчина уже сказал мне, что я красива, так что я не выдумала это.

Фанни посмотрела, как она спускается по лестнице, локоны ее волос раскачивались, а ноги едва удерживались, чтобы не перейти на бег. Конечно, сегодня вечером она действительно выглядела достаточно хорошенькой, чтобы вскружить голову любому мужчине — чья голова до сих пор не кружилась, как голова Адама Марша.

Фанни следовало бы быть более великодушной в своих похвалах. Ей следовало бы попытаться на мгновение забыть свое разбитое сердце.

Первый танец почти закончился, когда Фанни, Нолли в своих накрахмаленных юбках и Маркус, выглядевший бледным и хрупким в богатом алом бархатном костюмчике, сошли вниз. Слуги толпились у основания лестницы, пытаясь заглянуть в бальный зал. Они очистили проход для Фанни, и кухарка дерзко сказала:

— Вас искал тот иностранный джентльмен, мисс Фанни. Дора присмотрит за детьми, если вы хотите потанцевать.

— Кузина Фанни! — с чувством прошептала Нолли. — Вы обещали, что останетесь с нами.

— Я и останусь. Но пойдемте, посмотрим на огни и красивые платья.

Нолли уставилась на залитую светом комнату. Все окна были широко распахнуты, но сотни свечей, колеблющиеся, как желтые цветы ракитника, уже сделали комнату невыносимо жаркой. Музыканты на приподнятом помосте играли с чувством и энергией, а танцоры, леди со своими широкими развевающимися юбками, проносились как маленькие смерчи. Дядя Эдгар танцевал с тетей Луизой, причем оба они выглядели возбужденными и праздничными. Амелия, конечно, танцевала с Адамом Маршем. Фанни заставила свои глаза пропустить этих двоих и отыскать Джорджа и Хэмиша Барлоу. В зале не оказалось ни одного из них. Она покорно вздохнула и повела детей к стоявшим у стены стульям. Она предпочла бы остаться в безымянной темноте холла вместе со слугами, но это было бы нечестно по отношению к Нолли и Маркусу. Итак, пусть все увидят ее сидящей здесь, как гувернантка.

— Кузина Фанни! Только у кузины Амелии белое платье. Оно вовсе не такое красивое, как ваше. — Нолли тайком прижалась к ней.

— Вот мистер Марш, — крикнул Маркус, указывая пальцем.

— Он смотрит на нас, — сказала Нолли. — Мистер Марш! Перестаньте танцевать и подойдите, поговорите с нами.

— Нолли! Что за поведение! Люди не прерывают танец на середине, чтобы поговорить с детьми.

— Мистер Марш подошел бы к нам.

— Да, мистер Марш любит нас.

— Ведите себя спокойно, оба, и слушайте музыку.

Однако их скромное появление не осталось незамеченным. Им не суждено было спокойно посидеть. Фанни как раз заметила леди Арабеллу, сидящую в своем кресле в другом конце зала, и обдумывала, не присоединиться ли к ней, когда перед ней остановился Хэмиш Барлоу и отвесил свой преувеличенный поклон.

— Мисс Фанни! Я искал вас. Могу я пригласить вас на следующий танец?

— Кузина Фанни…

Фанни заставила Нолли замолчать.

— Благодарю вас, мистер Барлоу, но я обещала детям немного посидеть с ними. Для них это великое событие.

— Я уважаю ваше доброе сердце, мисс Фанни, но, конечно, их няня…

В этот момент музыка прекратилась, и танцоры начали возвращаться на свои места. Фанни заметила дядю Эдгара, важного и благодушного.

— Клянусь святым Георгием, ну и теплая же ночь. На таком старике, как я, это уже сказывается. Ну, Барлоу, вы убеждаете Фанни потанцевать. Я обещал себе танец с ней немного позже, если она согласится.

— Дядя Эдгар, дети никогда не видели английского бала. Я обещала посидеть с ними.

— И не танцевать! Господи помилуй, какая чепуха! Где эта девушка, Дора. — Он щелкнул пальцами. Поспешно подбежал слуга. — Скажите, чтобы Дора пришла и позаботилась об этих детях. Ваше рвение делает вам честь, моя дорогая Фанни, но в нем совершенно нет необходимости.

Нолли нацелила свой маленький остроконечный башмачок на голень дяди Эдгара и нанесла резкий удар.

— Я ненавижу вас! — задыхаясь, сказала она.

Дядя Эдгар разразился рокочущим смехом. Он был достаточно громким, чтобы множество голов обернулось к нему. Маленькая группа стала центром внимания.

— Вот как! Ты укусила бы руку, кормящую тебя, маленькая девочка? А еще напоминаешь ангела в этом хорошеньком белом платье. Очень похоже на женщин, а, мистер Барлоу? Вы их балуете и ласкаете, и что в результате? Что-то им не нравится и они тут же дают вам это понять. Ей-богу, люблю эти милые создания. Причуды, надутые губки, капризы и все такое.

Губы Маркуса дрожали. Нолли приготовилась скрестить взгляды с дядей, ее глаза блестели, но тут подошла Дора, и дядя Эдгар, издав вздох облегчения, двинулся прочь к гостям. Маленький инцидент был забыт как совершенно тривиальный, но, каковы бы ни были ее намерения, Нолли сыграла на руку дяде Эдгару. Он снова смог в своей веселой доброжелательной манере продемонстрировать собравшимся свое великодушное сердце.

— Неужели вам так не нравится танцевать со мной?

Она была так благодарна, что он был в перчатках. По крайней мере, эти веснушки, вызывавшие у нее такое отвращение, не должны были прикасаться к ней. Но его изогнутый бледный рот под песочными усами, его сузившиеся глаза, его острое настороженное лицо, были слишком близко к ней. Она не могла избежать его взгляда, когда танцевала с ним.

— Я люблю танцевать, — пробормотала она уклончиво.

— И вы красиво танцуете. Эти маленькие ножки похожи на порхающих птиц. Что теперь не так? Неужели вам не нравятся слова, которые я выбираю?

— Я бы предпочла, чтобы вы не делали мне комплиментов.

Он коротко невесело рассмеялся.

— Ну, мисс Фанни! Чтобы женщина не хотела выслушивать комплименты! В последнее время я едва видел вас. Я думаю, вы избегали меня.

Казалось, Фанни полностью сосредоточилась на танце. Она взглянула через его плечо, чтобы увидеть, с кем танцует Амелия. С Талботом. Тогда с кем же Адам? Она не смогла отыскать его.

— Мисс Фанни! Я спросил вас, избегали ли вы меня?

— Я была занята.

— О да, я знаю об этом. Но я надеялся также, что вы используете это время, чтобы рассмотреть мое предложение. Ваш дядя обещал мне это.

— Правда! — глаза Фанни сердито блеснули. — Это неправильно, когда один человек ручается за мысли другого. По крайней мере этим каждый распоряжается лично.

— И эти такие личные мысли — были ли они хоть немного добры ко мне?

Было слишком поздно для просто вежливого ответа, слишком поздно, чтобы облечь категорический отказ в аккуратно подобранные слова. Этот человек был в состоянии понять только окончательный ответ.

— Мистер Барлоу, я дала вам свой ответ на озере. Я не такой человек, чтобы менять свое решение.

Их взгляды встретились. Его глаза посуровели, казалось, они сверкнули каким-то странным торжеством, как если бы он обращал разочарование в нечто, чем почти наслаждался. Но мистер Барлоу выглядел эгоцентричным человеком, способным скорее баловать себя, чем навлекать на себя страдание.

— Тогда, кажется, я зря потратил здесь время, — сказал он жестко. Затем добавил, почти задыхаясь: — Я сомневаюсь, что вы понимаете, что делаете. Вы — глупы, дитя мое! Ваш дядя никогда не простит вам этого.

На мгновение Фанни почувствовала раскаяние. Хэмиш Барлоу сделал ей самый большой комплимент, который мужчина в состоянии сделать женщине. Ей следовало бы лучше разбираться в людях. Но в этот момент она хотела только укрыться от его взгляда и от его прикосновения к ее руке. Она хотела бы никогда больше не видеть его. Она едва заметила его наглое замечание по поводу чувств дяди Эдгара. Она просто сказала:

— Едва ли это вас касается. Кроме того, вы преувеличиваете.

— Мисс Фанни, для чего, по-вашему, я приехал в Англию?

— Чтобы завершить дела Оливера Давенпорта.

— Именно.

— Возможно, также для того, чтобы найти жену?

— Возможно. — Казалось, он что-то обдумывал. — Вы увидите. Вы увидите. — Он добавил почти униженно: — Я хотел бы, чтобы вы могли хоть немного полюбить меня. Это было бы настолько проще для всех.

Фанни заставила себя произнести:

— Мне жаль. Я вижу, Маркус плачет. Вы извините меня?

— Конечно.

Они обнаружили, что остановились непосредственно рядом с леди Арабеллой, уютно устроившейся в своем кресле; ее единственной уступкой величию этого празднества был украшенный драгоценностями гребень в волосах.

Она настояла, чтобы Фанни осталась поговорить с ней, а Хэмиш Барлоу вежливо поклонился и отошел.

Леди Арабелла заговорщически улыбнулась.

— Итак, я вижу, вы избавились от этой лисицы из Китая.

— Откуда вы знаете?

— Мое дорогое дитя, слишком многое написано на вашем лице. Учитесь скрывать свои чувства. Это начало власти. Я совершенно согласна с вами. Этот человек — несчастный коротышка. — Она нетерпеливо махнула своим веером в сторону приближающегося дяди Эдгара. — Уходите, уходите! Я разговариваю с Фанни.

— Мне жаль, мама, но вы не можете занять Фанни на весь бал. Идемте, Фанни. Потанцуйте со мной.

— Я собиралась пойти к Маркусу, дядя Эдгар. Он в слезах.

— Так пусть слуги осушат их. Вы портите этих детей. Мне придется топнуть ногой. Идемте!

Он взял ее за руки и притянул к себе. Она наверняка знала, почему он это делает. Он видел, как мистер Барлоу оставил ее, и должен был узнать результат их беседы. Однако она была избавлена от необходимости объяснять ему, так как леди Арабелла уже качала веером и говорила своим хриплым легкомысленным голосом:

— Ваши планы сорвались, Эдгар. Ха, ха, ха! Но, вы знаете, если бы Фанни не хватило храбрости, я пришла бы ей на помощь.

— Что это значит, дядя Эдгар? — спросила Фанни.

Минуту дядя Эдгар не отвечал. Казалось, что он нашел вдруг танцы слишком подвижным времяпрепровождением для человека его возраста и комплекции. Его лицо приобрело почти цвет платья тети Луизы.

— Ваша бабушка Арабелла, — сказал он наконец, — мне жаль это признавать, но она интриганка. Я полагаю, что эта опасность угрожает всем старым леди, которым нечего делать. Итак, должен ли я понимать так, что вы отказали мистеру Барлоу?

— Да.

— Это очень глупо. В самом деле очень глупо. — Голос дяди Эдгара смягчился от того, что могло показаться похожим на искреннее сожаление и даже сочувствие.

— Дядя Эдгар, мое будущее в настоящее время с детьми.

Она ненавидела, когда ей приходилось просить. Но вдруг он забрал бы у нее Нолли и Маркуса.

— Да, да. — Он отбросил этот вопрос как не имеющий большого значения. Его глаза очень настойчиво смотрели на ее горло. — Вы знаете, вы сегодня замечательно выглядите. Вы напоминаете мне…

— Кого, дядя Эдгар?

— А? О, одну старую знакомую. Эта высокая белая шея… — Обращенный внутрь взгляд его глаз был странным, казалось, в нем было больше проклятий, чем одобрения. Кто была женщина, о которой он думал? Кто-то, причинившая ему такую же боль, какую она только-что причинила Хэмишу Барлоу?

— Так, — сказал он, и казалось, что он говорит с кем-то другим, — давайте останемся друзьями, несмотря ни на что. Теперь я освобождаю вас, можете идти к этим избалованным детям.

Но Дора уже увела детей, и Фанни, по-прежнему взволнованная странным поведением дяди Эдгара, которое испугало ее, хоть ей и не хотелось признаваться в этом, внезапно вынуждена была покинуть жаркий зал. Она проскользнула в оранжерею, надеясь, что там никого не окажется. Ночь была такая мягкая и спокойная, что большинство людей выходило подышать свежим воздухом на террасу.

Конечно, ей не повезло. Там уже кто-то был. Она сразу же узнала его по очертаниям плеч. И в тот же момент он тоже, должно быть, почувствовал ее приближение, так как он обернулся.

— Так, мисс Фанни! — сказал Адам Марш. — Вы выглядите расстроенной. Как я понимаю, не все мы, мужчины, хорошо танцуем.

— У меня не только болят ноги, — взорвалась Фанни и тут же разозлилась на себя за то, что желание излить перед ним душу было таким сильным. Какое ему было дело до нее и ее проблем?

Он подошел к ней, блеск его глаз сводил ее с ума.

— Вы выглядите просто очаровательно. Кто-то говорил вам об этом слишком настойчиво? Возможно, мистер Барлоу?

— Они не могут заставить меня выйти за него замуж.

— Они?

Странный взгляд дяди Эдгара, казавшийся смесью любви и ненависти, все еще был с ней. Она не могла понять, почему по ней прошла волна страха.

— Я хотел бы жениться на вас, — вполголоса сказал Адам Марш, как будто разговаривая с самим собой.

Она яростно обернулась к нему.

— Не шутите надо мной. Возвращайтесь к Амелии. Она мне не простит, если потеряет вас.

Он не двинулся. Его глаза тоже сосредоточились на ее шее. Однако не так, как глаза дяди Эдгара.

— Вы носите очень дорогое украшение для человека, который говорит о себе, что не имеет ни гроша.

— Если вы воображаете, что у меня есть шкатулка с драгоценностями, переполненная подобными вещами, мистер Марш, то вы ошибаетесь.

Их глаза встретились в суровом решительном поединке. Первым заговорил Адам.

— Я ничего подобного не воображал. Я думаю, это вам подарил дядя.

Рука Фанни была на сапфировом кулоне. Почему он должен был заставить свои безобидные слова звучать так, как будто этот подарок был в своем роде взяткой? Ее снова охватил беспричинный страх.

— В чем дело? — услышала она его вопрос, заданный участливым голосом.

— Я пыталась, — напряженно сказала она, — я пыталась бежать отсюда. Но приехали дети, которые остановили меня, и сейчас…

— Я прошу вас не уезжать.

— Вы? Почему?

Не отвечая, он подошел ближе. В его глазах был тот глубокий странный блеск, который она уже однажды видела.

— Потому что мне бы не хотелось, чтобы вы уехали.

Ее голос потерял всю свою уверенность.

— Возвращайтесь к Амелии.

— Вы уже говорили это. Я не собираюсь делать этого, — его руки уже были на ее талии, и она безвольно позволяла притянуть себя к нему, — до тех нор, пока не поцелую вас.

Она почувствовала прикосновение его тела к своему. Она знала, что ей следовало бы бороться, но ее губы раскрывались, а глаза закрывались. Очень хорошо, пусть он поцелует ее. Чем может быть поцелуй? Конечно, не этим странным ошеломляющим восторгом, заставившим ее почувствовать сильное головокружение. Она вынуждена была опереться на него, ожидая прикосновения его губ, однако так и не дождалась его.

Потому что мгновением позже ее рванули назад так резко, что она чуть не упала.

— Не делайте этого, Марш, — донесся голос Джорджа. Его хватка на плечах Фанни была такой крепкой, что ей пришлось бы унизительно бороться, чтобы высвободиться. Она яростно сказала:

— Джордж, вы дьявол!

Джордж засмеялся от удовольствия и торжества. Его глаза были слишком яркими от того, что казалось несдерживаемым возбуждением.

— Фанни моя, мистер Марш, как вы, должно быть, заметили. Мне пришлось дать попять это и мистеру Барлоу тоже.

Адам был очень бледен, его рот сердито сжат.

— Вам не кажется, что вы слишком много на себя берете, Давенпорт? Мне кажется, ваша кузина не такой человек, которым можно командовать. Я предлагаю вам убрать от нее руки.

— Чтобы вы могли целовать ее в темном углу! Ни за что!

Никто из них не слышал, как подошла тетя Луиза. Вдруг оказалось, что она стоит там, похожая на огромный малиновый пион, дрожа от негодования.

— Фанни! Что здесь происходит? Неужели вы позволяете этим глупым мужчинам ссориться в вашем присутствии? Джордж! Мистер Марш! Я удивлена. Мистер Барлоу тоже здесь?

— Мистера Барлоу здесь нет, мама, — самоуверенно сказал Джордж. — Фанни и я послали его укладывать вещи. И только что мне пришлось объяснить мистеру Маршу положение вещей. Теперь Фанни идет танцевать со мной. Вы не должны беспокоиться, мама. Я владею ситуацией.

Фанни вырвала у Джорджа свою руку. Она пылала от ярости.

— Я не собираюсь танцевать с вами, Джордж. Ни сейчас, ни когда-нибудь в будущем! Я не собираюсь танцевать ни с кем. У меня болит голова. Прошу меня извинить.

— Но, Фанни…

— Нет, Джордж! Этой ситуацией никто не владеет.

— Но, Фанни…

— Вы хотели бы, чтобы я упала в обморок у ваших ног, тетя Луиза?

— Что за чепуха! Вы в жизни никогда не падали в обморок.

Фанни уже была у дверей. Джордж, красный и озадаченный, сделал невольное движение, чтобы последовать за ней. Адам стоял совершенно спокойно, его лицо было сдержанным и лишенным выражения. Он мог противостоять Джорджу, но он был слишком джентльменом (или слишком трусом?), чтобы противостоять тете Луизе. Опять она оказалась перед лицом разочарования. Как сказал Джордж, он хотел только урвать поцелуй в темноте.

Итак, ее красивое платье, ее удовольствие во время танцев, ее бесконечно оптимистическая надежда, что сегодня с ней может произойти что-нибудь чудесное, ни к чему не привели. У нее ни разу не было возможности потанцевать с Адамом. Она только поссорилась с ним, а затем безвольно подчинилась ему. Теперь она презирала его лишь немногим меньше, чем себя.

Она действительно чувствовала головокружение и слабость, и впервые безнадежность.

Она повернулась и побежала вверх по лестнице, прежде чем было произнесено еще что-нибудь.

Ханна зашла к ней в комнату узнать, не нужно ли ей успокоительного и не помочь ли ей раздеться. Фанни отослала ее. Она хотела только остаться одна.

Она позволила своему бальному платью соскользнуть на пол и легла на кровать в своих нижних юбках. Она могла слышать звуки скрипок, шум голосов и смех. Они звучали отдаленно, так как ее комната была в другом конце дома и выходила на тиссовую аллею, а далее на рощицу. Она подумала, что должен был почти наступить день, прежде чем разъедутся последние экипажи и остающиеся ночевать гости поднимутся наверх.

Ее голова сильно болела, и прошло много времени, прежде чем она смогла заснуть. Когда она все же заснула, то была внезапно разбужена резким воплем.

Она уставилась вверх, ощущая на себе тяжесть ночного кошмара.

О, это был всего лишь павлин, поняла она, почти готовая, и все же не в состоянии рассмеяться над своим глупым воображением. Хотя по-прежнему, казалось, было очень темно, скоро должен был наступить рассвет.

17

Амелия, уже одетая в свое утреннее платье из бледно-лилового муслина, стояла в дверях.

— Как вы себя теперь чувствуете, Фанни? Разве не грустно, что вам пришлось покинуть бал? Мама сказала, что вы почувствовали слабость.

Фанни проспала. Она с трудом приподнялась на подушках, чувствуя себя тяжелой и вялой.

— Спасибо, я чувствую себя лучше. Который час?

— Десять с небольшим. Мама сказала, что мы обе должны проспать все утро, но я не могла. Я вообще едва ли спала. Я до сих пор слышу скрипки. — Амелия начала вальсировать по комнате. — Разве все это было не великолепно? Кроме… — она начала слегка хмуриться, и Фанни задала вопрос, которого от нее ждали:

— Кроме чего?

— Ну конечно! — Амелия решила пофилософствовать. — Это не из тех случаев, когда ничего нельзя исправить. Просто я ожидала, что меня поцелуют, я твердо решила, что это должно произойти. Но я как-то так и не смогла получить такую возможность. Вокруг было так много людей, все хотели потанцевать или поговорить со мной. Мама говорит, что я имела большой успех.

— А кто должен был поцеловать вас, не имело бы значения, лишь бы это великое событие произошло, так?

— Фанни! Как вы можете быть настолько глупой? О, я понимаю, вы, как обычно, дразните меня. Но, Фанни! — Амелия оказалась в состоянии забыть о себе на время, достаточное для сообщения новостей, которые и привели ее в комнату Фанни. — Что произошло между вами и мистером Барлоу вчера вечером?

Сердце Фанни на мгновение остановилось. Неожиданно она почувствовала резкую тревогу.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что он уехал! Он ушел пешком или его подвез кто-то из разъезжавшихся вчера вечером гостей, и он сел сегодня на ранний утренний поезд в Лондон.

Облегчение захлестнуло Фанни. Ничто не могло бы обрадовать ее больше этого.

Затем внезапно она вспомнила особенно самоуверенный вчерашний взгляд Джорджа, его слова «Фанни и я послали его укладывать вещи».

«Фанни и я..». Какое отношение имел ко всему этому Джордж?

— Но разве он не попрощался? — задыхаясь, спросила она. — И никто не знал, что он уезжает?

— О да, папа знал. Он сказал, что мистер Барлоу просил переслать ему багаж. Теперь, когда он перенес такое сильное разочарование — папа говорит, что он выразился именно так — он хотел только уехать как можно быстрее. Полагаю, никто не может упрекнуть беднягу. Фанни, вы были к нему слишком жестоки.

Если он сказал дяде Эдгару, что уезжает, то все в порядке. У нее не было причин для этих суеверных страхов. Она попыталась сосредоточится на том, что говорила Амелия.

— А вы хотели бы выйти замуж за человека, которого не любили бы?

— Нет, конечно, не хотела бы, — честно признала Амелия. — Я не упрекаю вас. И папа тоже.

— Разве?

— Ну, он считает, что вы упустили прекрасную возможность, но он решил простить вас.

Фанни вспомнила, как Хэмиш Барлоу тем странным, почти мертвым голосом, сказал: «Ваш дядя никогда не простит вам..».

— Папа самый добрый человек на свете, — сказала Амелия. — Вам не следует бояться, что он будет сердиться на вас.

Но разве он не рассердился бы действительно очень сильно, если бы леди Арабелла не встала на ее сторону? Причина, по которой старая леди сделала это, была теперь совершенно очевидна. Нельзя делать Джорджа несчастным. И по какой-то причине дядя Эдгар всегда прислушивался к леди Арабелле, хотя и считал ее интриганкой.

Таким образом, с одной стороны был Хэмиш Барлоу, а с другой Джордж. Всегда был Джордж, который, даже без помощи бабушки, мог добиться своего любыми средствами. Фанни подумала, что не хочет больше жить.

Дора принесла ей горячий шоколад, свежий хлеб и масло.

— Вот так, мисс, — сказала она, ее цветущее лицо было полно сочувствия. — Хозяйка сказала, что я должна отнести вам это, потому что вам нездоровится.

Вместо того, чтобы упрекать ее, они ее баловали. Фанни не могла ничего понять.

— Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, мисс, хотя после этой ночи мы все нуждаемся в хорошем отдыхе. Только вообразите себе, даже павлин вышел из себя. Кричать в три часа ночи!

Фанни уже забыла то мгновение замораживающего ужаса. Теперь оно ожило в ее памяти.

— Вы тоже слышали его, Дора?

— Клянусь, что да, мисс. Ханна и Кук говорят, что я сошла с ума, с чего бы павлину не спать в такой час ночи. Но я слышала его так же ясно, как сейчас вижу дневной свет. Или это могла быть…

Неужели тогда было всего три часа? Что за странное время для павлина кричать. Кто-то из танцоров, должно быть, наткнулся на его насест и потревожил его.

Она только наполовину вслушивалась в то, что говорила Дора.

— Кто еще это мог быть, Дора?

— Ну, та… та, другая птица, мисс!

— В дымоходе! Произвести весь этот шум! Дора, не сходите с ума!

— Нет, мисс, — сказала Дора с облегчением. — Скорее всего, это был всего-навсего павлин. Уильям говорит, он стал капризным от старости.

Странно, но имя Хэмиша Барлоу больше почти не упоминалось. Дядя Эдгар только однажды упомянул об этом. Голос его при этом был необычно робким для него.

— Ваша тетя и я думали о вашем собственном благе, Фанни. Однако, если вы хотите остаться с нами, мы тоже согласны.

Что-то побудило ее спросить:

— Дядя Эдгар, вы видели, как мистер Барлоу уезжал? Он был очень расстроен?

Дядя Эдгар ущипнул ее за щеку.

— Маленькая проказница! Теперь слишком поздно беспокоиться, был ли он сильно расстроен или нет. Но он был, уверяю вас. Он был как будто в оцепенении, бедняга.

Возможно, молчание тети Луизы было более красноречиво. Очевидно, муж не велел ей бранить Фанни. Поэтому она ограничивалась тем, что принимала холодный и укоризненный вид всякий раз, когда появлялась Фанни. Но даже это отношение ей было трудно поддерживать, так как она была очень занята, приводя все в порядок после бала, который, но общему мнению, имел большой успех. Со всех сторон поступали приглашения, и казалось, что Амелия, наконец, сможет вести светскую жизнь, которой она так страстно желала. Когда в приглашениях появлялось имя Фанни, она просила принести за нее извинения. Она сказала, что хочет посвятить себя детям. Вскоре должны были начаться и занятия в классной комнате.

Тетя Луиза поняла это как желание со стороны Фанни начать ту жизнь, которая должна была теперь стать ее будущим, поскольку она отказалась от, вероятно, единственного шанса на замужество. Она охотно согласилась на это, так как кто мог знать, когда эта дерзкая девчонка могла вновь повести себя непредсказуемо и все испортить. Однако Фанни действительно хотела быть с детьми и избегать всех этих пустых светских празднеств, где она всегда была «кузиной Амелии», некоей безымянной фигурой, приглашенной только из вежливости. Даже то несколько злобное удовольствие, которое она получала, похищая у Амелии всеобщее внимание, перестало быть забавной игрой. Она предпочитала общество Нолли и Маркуса.

Ей было почти двадцать один год, она должна была стать рассудительной, спокойной и сдержанной. Еще через десять лет она должна была утратить свою любовь к красивым нарядам и удовлетвориться серым платьем гувернантки. Она не думала, что ей еще когда-нибудь придется носить такое розовое бальное платье.

Таковы были ее решения, и она считала, что приняла их со спокойной уверенностью.

Все эти решения были выброшены на ветер, когда пришло приглашение из Херонсхолла мисс Фанни, мисс Амелии и детям пожаловать на чай, чтобы встретиться с Мартой Марш, тетушкой Адама.

В приглашении не было и намека на то, будет ли там Адам. Фанни не видела его с той короткой сцепы в оранжерее, когда она настолько близко подошла к обвинению его в том, что он охотится за приданым. К тому же Амелия тоже должна была поехать, а Амелия теперь обращалась с Адамом так же по-хозяйски, как Джордж с Фанни.

И все же сонное состояние Фанни исчезло, и она снова была полна жизни и энергии. Она не знала раньше, что можно презирать мужчину и все же любить его. Не понимала она и того, что даже просто увидеть любимого человека, не произнеся ни единого слова, это самое острое наслаждение, горькое и сладкое одновременно. Возможно, она продолжала бы чувствовать то же самое, даже если бы он женился на Амелии. Но он не был еще женат, а она, в конце концов, не была еще полумертвой старухой. Она не могла притушить свет своих глаз, как не могла заставить солнце перестать светить.

Херонсхолл, в противоположность Даркуотеру, был полон света. Он уже был с большим вкусом украшен бирюзовыми бархатными шторами и розовыми коврами, поразительное сочетание цветов которых очень подходило к простым белым стенам, и несколькими хорошо подобранными картинами и украшениями. Там же находились образцы китайского нефрита и фарфора.

Эффект был настолько простым, что оказывался в высшей степени великолепным. Нуждался ли Адам в женитьбе из-за приданого, если он мог позволить себе жить в таком доме? Но она слышала о людях, которые тратили в этой игре свой последний шиллинг, чтобы произвести нужное впечатление.

Она уже презирала себя за свои мысли, когда их приветствовала тетушка Адама. Мисс Марш оказалась высокой сухопарой старой леди с властной внешностью и с неожиданно мягкими глазами. С самого начала она, хотя и приветствовала Фанни и Амелию с величайшей вежливостью, была, очевидно, почти полностью поглощена детьми.

— Я люблю детей, — объяснила она и затем не делала попыток оторвать от них свое внимание.

Амелия начала беспокойно вертеться. Это вовсе не соответствовало ее представлению о визите. Она привыкла быть в центре внимания.

— Ваш племянник дома, мисс Марш? — наконец дерзко спросила она.

— Адам? О да, он скоро будет. Тогда мы будем пить чай.

Амелия снова уселась, довольная ответом, поправила свои локоны и заново завязала ленты шляпки. К счастью, дети были заняты этой совершенно непредсказуемой пожилой женщиной и лукаво, но вежливо, отвечали на ее вопросы. Должно быть, она обладала значительной долей дара Адама управляться с детьми, так как даже Нолли относилась к ней без враждебности.

Однако, когда Адам появился, он тоже обратил свое внимание целиком на детей, и если и обращался к молодым женщинам, то в основном к Фанни и с вопросами, касающимися Нолли и Маркуса. Понравился ли им бал? Как продвигаются их уроки? Какие игры они любят больше всего?

На этот вопрос Нолли ответила сама. Когда они закончили пить чай, она шумно потребовала играть в «спрячь наперсток».

Эта комната вовсе не была уютной и беспорядочной, как комната леди Арабеллы, где была тысяча укромных местечек. Тем не менее, мисс Марш добродушно согласилась на эту игру и предложила использовать также и утреннюю комнату. Это делало необходимой постоянную беготню туда и сюда, и случилось так, что в один из моментов Фанни обнаружила, что осталась в гостиной одна. Она была очарована китайской керамикой и стояла, разглядывая маленького верблюда земляного цвета, сделанного из какой-то глины, который выглядел старше, чем холмы Дартмура, когда заметила, что Адам стоит рядом с ней.

— Вам нравится это? Это бактрийский верблюд. Эта статуэтка была у моего отца одной из любимых.

— Он выглядит таким древним.

— Да. Умелец, сделавший его, превратился в прах много столетий назад.

Адам взял фигурку в руки и рассматривал ее. Фанни больше не видела фигурку, она видела только его сильные грубоватые руки, так уверенно держащие это поразительно безобразное существо. Она чувствовала самое ошеломляющее желание, чтобы он держал таким образом одну из ее рук, так же поворачивал и любяще рассматривал ее. Ей стало жарко, она готова была задрожать. Если бы теперь он захотел заключить ее в свои объятия, она наверняка сделала бы так, чтобы его губы обязательно коснулись ее губ. Сама мысль об этом заставила ее резко затаить дыхание, и, чтобы скрыть свое странное поведение, она торопливо сказала:

— Мистер Марш, прошу простить меня за то, что я сказала вам на балу.

— А что вы сказали?

Неужели он забыл? Неужели ее слова имели для него так мало значения?

— Ну, что вы можете быть заинтересованы в том, есть ли у меня еще дорогие драгоценности, кроме сапфирового кулона.

— А я и был заинтересован. Но исключительно в ваших интересах. Фанни, если вы иногда сомневаетесь… — его рука легла на ее руку, обхватив запястье. Он выглядел так, как будто собирался сообщить что-то чрезвычайно важное. Но оно так и осталось несказанным, так как вбежали дети, а за ними и Амелия.

— Кузина Фанни, Маркус нашел наперсток! Ну разве он не умница. Он был в… кузина Фанни, почему вы смотрите на этого смешного верблюда? В нем нельзя было бы спрятать наперсток.

— Ты когда-нибудь слышала о верблюдах, Оливия? — спросил Адам. — Это животные величайшей храбрости. Они могут продолжать передвигаться по пустыне, когда кажется бесспорным, что они должны умереть от голода и жажды. Но они никогда не отчаиваются отыскать оазис с зелеными пальмами, прохладной водой и финиковыми деревьями.

— А они действительно находят его? Адам покачал верблюда на своей руке.

— Этот действительно нашел. И вы видите, он стал слишком счастливым, чтобы умереть. Он прожил уже сотни лет. Однако важно всегда надеяться на лучшее, быть уверенным, что этот оазис существует.

Нолли радостно рассмеялась.

— Расскажите нам еще что-нибудь, мистер Марш. Маркус любит истории.

— Фанни! — голос Амелии резко вклинился в разговор. — Не пора ли нам ехать? У нас впереди долгий путь.

— Да. Да, в самом деле. — Голос Фанни звучал рассеянно. Она только неопределенно ощущала раздражение Амелии, и едва ли слышала причудливый рассказ Адама о счастливом верблюде. Ее пальцы были сомкнуты на запястье, как будто они могли бы сохранить невыносимо возбуждающее ощущение прикосновения Адама. Она чувствовала глупое желание расплакаться.

В последнюю минуту, уже при прощании, Нолли вспомнила самое важное.

— Кузина Фанни, можем ли мы пригласить мисс Марш и мистера Марша на день рождения Маркуса? Маркусу на следующей неделе исполнится пять лет, мистер Марш. Кузина Фанни говорит, что мы можем устроить чай в павильоне, если будет ясный день.

— Но это не настоящий званый вечер, Нолли, дорогая.

Амелия, сидя в экипаже, наклонилась вперед, ее лицо значительно повеселело.

— Почему бы нам не устроить из этого настоящий праздник? Я уверена, мама согласится. Мы могли бы поиграть в «спрячь наперсток» на воздухе или устроить настоящую охоту за сокровищами. Давайте, Фанни. Вы умеете придумывать всякие интересные вещи. Вы помните время, когда мы обычно играли в фанты? Мисс Марш, скажите пожалуйста, что вы приедете. Мама напишет вам. И мы можем пригласить всех Хэдлоу, и детей Греев для Нолли и Маркуса.

— Кажется, рождается праздник, — сказал Адам. — Что вы об этом думаете, тетя Марта?

Его тетушка улыбнулась замечательно приятной улыбкой, и ее суровое лицо преобразилось.

— Мне ничего не хотелось бы больше, чем побывать на празднике Маркуса.

— Мне пять лет, — сказал Маркус, осознавая свою важность.

— Ты глупый, нет еще, только будет на следующей неделе! — сказала Нолли. Ее лицо снова приобрело выражение покорности. — А у меня не будет дня рождения до будущего апреля. Еще так долго ждать. До того будет день рождения у кузины Фанни. На ваш день рождения мы тоже устроим чай в павильоне, кузина Фанни?

— Вряд ли, это ведь будет в октябре. В это время стоят туманы и падают листья.

— О, пойдемте все же, Фанни! Мы должны ехать. — Амелия снова пришла в дурное настроение. Почему-то сегодня Фанни уделялось слишком много внимания. Кого мог интересовать день, когда женщине исполняется двадцать один год? Так много!

— Я все же думаю, — сказала она обиженно, когда Трамбл подхлестнул лошадей, и они начали свой долгий путь через вересковые пустоши, — что вы не слишком хорошо себя вели во время игры. Превратили ее просто в предлог, чтобы поговорить с мистером Маршем наедине. Не удивительно, что мама называет вас прирожденной кокеткой. Как с бедным Джорджем и с бедным мистером Барлоу, а теперь с мистером Маршем.

Фанни была в слишком мечтательном настроении, чтобы обидеться на враждебность Амелии.

— Почему вы не говорите «бедный мистер Марш», как про остальных?

— Потому что он слишком умен, чтобы попасть в ваши сети.

— Вы это сами выяснили? — невинно спросила Фанни.

Амелия сердито покраснела.

— Не говорите глупостей! Я не кокетничаю. Я совершенно серьезна.

Когда они покинули экипаж в Даркуотере, Амелия, все еще обиженная, поспешно убежала в дом, Дора вышла, чтобы забрать детей, но когда Фанни хотела последовать за ними, ее окликнул Трамбл.

— Мисс Фанни! У меня есть для вас пакет.

— Пакет?

Трамбл достал аккуратный сверток из оберточной бумаги из-под своего кучерского сидения.

— Мистер Марш просил меня отдать его вам, когда мы приедем домой. Потихоньку. — Старик почти подмигнул Фанни. Его выцветшие голубые глаза поблескивали добротой.

— О-о! — у Фанни снова появилось нелепое чувство, что она готова задрожать. Она взяла пакет и машинально спрятала его под плащ. Она пожелала бы сохранить его в тайне, даже если бы Адам не намекнул ей, что следует так поступить. Она едва могла дождаться, пока доберется до своей комнаты, чтобы открыть его.

Это был бактрийский верблюд.

— О, нет! — прошептала она. — Он слишком дорогой. О, Адам!

Если бы он в эту минуту был здесь, она бросилась бы в его объятия.

Поэтому хорошо, что его здесь не было, трезво сказала она себе. Но почему он сделал ей такой подарок? Неужели для того, чтобы опровергнуть ее низкие подозрения, что он мог оказаться охотником за приданым? Неужели ее мнение имело для него такое значение?

Она могла только стоять, чувствуя всепоглощающую радость.

Только несколько минут спустя она заметила тонкий листок белой бумаги, упавший на пол вместе с оберткой. Он оказался торопливо написанной запиской.

«Моя дорогая Фанни — меня прервали, и я не успел Вам это сказать — если у Вас когда-нибудь появятся сомнения в том, что происходит, если, повторяю, Вы когда-нибудь почувствуете тревогу, Вы сообщите об этом мне или пошлете записку мне или моей тетушке? Если это предложение и кажется Вам сейчас чепухой, ситуация все же может измениться. Я буду очень счастлив, если Вы примете этот маленький дар как — скажем — счастливое предзнаменование».

И затем снизу было подписано:

«Я не позволил бы Вам выйти замуж за Барлоу».

18

— Ну, как я выгляжу, мистер Маркус? — потребовал ответа дядя Эдгар своим беззаботным голосом. Он выпятил свой живот и похлопал по элегантному полосатому атласному жилету. — Сшит специально для твоего дня рождения, мой мальчик.

Дети обожали дядю Эдгара, когда он был в таком хорошем настроении. Маркус рассудил, что момент подходящий, и попросил послушать восхитительные часы с музыкой, а Нолли, осторожно дотрагиваясь до прекрасного нового жилета, глубокомысленно заметила, что считает его красивым.

— Так вы простили меня, не правда ли, юная леди?

Нолли подняла свои бесстрашные глаза.

— Маркус думает, что вы будете добрым в день его рождения, но я все же ударю вас снова, если захочу.

Дядя Эдгар зашелся смехом.

— Клянусь святым Георгием, мы не сможем найти мужа для тебя, маленькая злючка. Только не говори, что ты собираешься быть такой же глупой, как твоя кузина Фанни.

— Кузина Фанни не глупая!

— Хорошо, хорошо, не будем клеветать на твой идеал. — Голос дяди Эдгара неожиданно зазвучал раздраженно, его хорошее настроение оказалось только видимостью, которая могла легко разрушиться. — Но помни, твоя кузина Фанни не является незаменимой, и вы, дети, не можете одни претендовать на всю ее жизнь.

— Что значит незаменимой, дядя Эдгар? — настойчиво спросила Нолли, последовав за ним из комнаты.

— Ей-богу, дитя, отцепись от меня. Это значит, что я вполне мог бы обойтись без тебя и твоего брата, если бы содержать вас не было моим долгом, кроме того сегодня день рождения Маркуса и мы, кажется, устраиваем пикник в саду. Или нет?

— Да, да, да! — закричал Маркус.

— А быть заменимым означает не жить здесь?

— В каком-то смысле означает. — Голос дяди Эдгара становился все более брюзгливым. — Где ваша няня? Где слуги?

Нолли стояла совершенно неподвижно.

— А разве содержать кузину Фанни не ваш долг?

— Мой долг содержать твою кузину Фанни, пока ей не исполнится двадцать один год, то есть пока она не станет совершеннолетней и свободной в своих действиях. Если она решит уехать, у меня не будет законного права остановить ее. Теперь, мисс, не оставите ли вы меня в покое?

— Кто уезжает? — спросил голос Джорджа с лестницы.

Нолли и Маркус вели себя с Джорджем настороженно, не понимая резкой смены его настроений от сердечного и дружеского обращения до угрюмости. Но теперь Нолли метнулась к нему.

— Кузина Фанни!

— Никогда! — отрезал Джордж.

Неожиданно он показался очень высоким и Нолли отскочила прочь, хотя он смотрел этим взглядом хмурой пугающей злости вовсе не на нее, а на отца. Его голубые глаза горели.

— Ну, господи, — пробормотал дядя Эдгар в притворной беспомощности. — Я достаточно добродушен, чтобы терпеть бесконечные вопросы этого ребенка, а она, как все женщины, немедленно приходит к неверным выводам. Никто не уезжает, по крайней мере, насколько мне известно. Я просто объяснял ситуацию с точки зрения закона, что, я уверен, вы уже поняли, мой мальчик. Если нет, без сомнения ваша бабушка объяснит ее вам. Поэтому не угодно ли вам проявить хорошие манеры и смотреть на меня с некоторым уважением. Я хотел бы напомнить вам, что я ваш отец, а не враг.

Эта напряженная маленькая сцена была прервана тем, что по лестнице спустились леди — тетя Луиза, Амелия и Фанни — в своих легких летних платьях и широкополых садовых шляпках из соломки с развевающимися лентами.

Эта сцена была похожа на мрачный день с собирающейся грозой. Но вдруг снова выглянуло солнце, и день стал очень жарким и ярким.

— Джордж, — сказала тетя Луиза, — бабушка ждет, чтобы вы помогли ей спуститься по лестнице. Проследите, чтобы она взяла лишнюю шаль. Я не доверяю этой погоде. Слишком тепло. Ну, дети, чего же вы ждете? Почему мы не спускаемся к озеру? Наши гости найдут нас там. Фанни, присмотрите, чтобы Оливия и Маркус позаботились о маленьких Чарльзе и Аманде Грей. Они достаточно взрослые, чтобы начать осознавать свои общественные обязанности. Мы не хотим никаких слез или капризов.

— Я, конечно, не могу оставить это у себя, — сказала тихонько Фанни. Это было уже позже, у озера.

— Почему нет? — требовательно спросил Адам Марш. Его голос звучал сурово. — Почему нет?

— Это очень дорогая вещь. И, кроме того, почему… Она знала, что возможность поговорить с Адамом наедине могла бы продлиться очень недолго. Амелия была уже рядом с ними у кромки воды и оживленно говорила:

— Объяснила ли вам Фанни, какие именно вещи нужно найти на охоте за сокровищами? Некоторые из них ужасно трудные. Двенадцать видов диких цветов, дамский платок — у вас не должно быть проблем в этом вопросе, я уверена, мистер Марш — упавшее яблоко, гриб, птичье перо. И что еще, Фанни?

Фанни рассмеялась.

— Это главным образом для детей, мистер Марш.

— Но все должны в этом участвовать, — настаивала Амелия. — И мне потребуется помощь, потому что, признаюсь, я едва ли знаю два вида диких цветов. Я исколю пальцы или застряну в живой изгороди. — Она попыталась изобразить себя застрявшей в коварной живой изгороди. Адам рассмеялся.

— Я буду рад помочь вам, мисс Амелия. А кому мы должны приносить свои дары?

— Фанни, конечно. — Амелия перевела взгляд с одного из них на другого. Она что-то почувствовала и сказала нетерпеливо: — Это всего лишь игра, конечно. Вы же не на самом деле будете приносить ей дары.

Нет, это не могло быть подарком, не больше, чем был подарком сапфировый кулон, который вручил ей дядя Эдгар. И все же она упорствовала в мнении, что маленький верблюд был подарен ей под влиянием момента, без всякого скрытого намерения. Даже из темной озерной воды ее лицо жизнерадостно смотрело на нее. Она была счастлива. Она знала, что счастье — самое хрупкое из человеческих ощущений, но пока оно было с ней, она не представляла себе, что оно может исчезнуть.

Когда началась игра, она без боли наблюдала, как Адам сопровождает Амелию. Она начинала осознавать свою силу, да и свою власть. Леди Арабелла была права. Власть прикрывается спокойствием и непроницаемым лицом.

Вместо того, чтобы присматривать за детьми Греев, как им было сказано, Нолли и Маркус упрямо убежали, держась за руки, и вскоре белое платье Нолли, ее съехавшая на затылок широкополая соломенная шляпа и светлая голова Маркуса мелькали в роще на другой стороне озера. Роберту Хэдлоу, поскольку Амелия исчезла, оставалось только мрачно сопровождать свою сестру, а дядя Эдгар, азартно заявивший, что мог бы по крайней мере вырвать перо из хвоста павлина, не спеша пошел прочь. Джордж отказался играть в эту детскую игру, если Фанни не присоединится к нему. Сбор трофеев и объявление победителя можно было, несомненно, доверить леди Арабелле.

Однако оказалось, что метод игры Джорджа заключался в том, чтобы положить руку на ее талию, как только они оказались вне поля зрения остальных. Фанни вежливо высвободилась.

— Нет, Джордж, дорогой. Если вы хотите сделать мне приятное, помогите Чарльзу и Аманде. Они не понимают, где нужно искать эти вещи.

Джордж посмотрел на смущенных и растерянных детей с величайшей неприязнью.

— Будет приз, — мягко сказала Фанни.

— Ну еще бы, конечно! — в голосе Джорджа звучали интонации маленького мальчика. Но его глаза не отрывались от губ Фанни. Он выглядел так, как будто собирался потребовать совсем другой приз.

Фанни вздохнула, а затем забыла на время постоянное беспокойство за Джорджа, увидев, как тетя Луиза и мисс Марта Марш дружески общаются друг с другом. По какой-то причине это, казалось, забавляло леди Арабеллу, или что-то другое забавляло ее, так как она сидела невдалеке в своем кресле на колесах, улыбаясь сама себе и держа руку на рабочей корзинке с безнадежно перепутанными клубками шерсти.

Душная жара еще усилилась. Не чувствовалось никакого движения воздуха. Темные тучи угрожающе собирались, затем расходились и пропускали яростный жар солнца, чтобы снова собраться через пять минут, угрожая неминуемой грозой. Птичьи крики звучали внезапно и резко, озеро казалось черным зеркалом, и снующие стрекозы прошивали стежками его мерцающую поверхность.

— Вы поступили опрометчиво, Фанни, — заметила леди Арабелла. — Послать всех на поиски, когда вот-вот должен начаться ливень. Амелии, я не сомневаюсь, это понравится. Она сможет укрыться под деревом вместе с мистером Маршем. — Ее глаза глядели лукаво. — Или вы это и имели в виду, Фанни? Но как же дети? Если ударит гром, они испугаются.

— Чарльз и Аманда с Джорджем, — спокойно сказала Фанни. — А Нолли и Маркус нисколько не боятся грома. На самом деле Нолли любит грозу.

Это была правда, последняя гроза наполнила Нолли радостным возбуждением, она простояла всю ее у окна на цыпочках, и ей хотелось пуститься в пляс каждый раз, когда прокатывался гром.

— Но я надеюсь, они спрячутся, если начнется дождь, — добавила она, и в это мгновение упала первая капля.

Она была одна, но тучи опять собрались над головами, и прозвучал первый неясный раскат грома. Тетя Луиза вскочила, восклицая с досадой.

— Ну не похоже ли это на нашу английскую погоду! Живя в Лондоне, мисс Марш, я думаю, вы не испытали так много погубленных пикников, как мы. Именно поэтому, без сомнения, предок моего мужа выстроил здесь этот павильон.

— А кто из Давенпортов сделал это? — вежливо спросила мисс Марш.

— Ну… я в точности не уверена. Мой муж унаследовал эту собственность от двоюродного брата. Он знает ее историю лучше, чем я.

— Может быть, Фанни знает, — предположила мисс Марш, повернув свое длинное мягкое лицо к Фанни.

Фанни, в которой никогда не поощряли чувство, что Даркуотер имеет какое-то отношение к ее роду, была поражена тем, что вопрос был обращен именно к ней.

— Мне кажется, это был отец предыдущего владельца, Джон Давенпорт, — ответила она. — Он был бы мне двоюродным прадедушкой, и, наверное, двоюродным дедушкой дяде Эдгару. Я права, тетя Луиза?

— В моей семье, — сказала тетя Луиза своим самым высокомерным тоном, — предпочитали следовать греческому или итальянскому стилю в архитектуре. У нас было много статуй и вообще всяких причудливых штучек, конечно. Ах, дорогая, опять гром. А чьи это там дети?

Она пристально всматривалась в неожиданно потемневший пейзаж. Фанни проследила за ее взглядом и увидела бегущих по опушке детей. Светилось белое платье Нолли, а Маркус следовал в нескольких ярдах позади нее.

— Должно быть, они собрали все трофеи, — заявила мисс Марш. — Они торопятся.

Это была правда, так как Нолли, с поднявшимися позади нее длинными накрахмаленными юбками, буквально вылетела из рощи, и Маркус доблестно ковылял вслед за ней.

Их слуха достигли рыдания Маркуса. Нолли не хотела подождать его. Обычно она не была так жестока. Она была выше и легче на ногу, поэтому опередила его, и он вопил.

Фанни пошла им навстречу, говоря:

— Подожди Маркуса, Нолли. Нет нужды так торопиться. Никто другой еще не вернулся.

Она сразу поняла, что ее слова не доходят до Нолли, что даже если бы девочка остановилась, чтобы выслушать, она была не в состоянии воспринять хоть что-то. Когда она подбежала поближе, Фанни увидела, что она вне себя от страха.

Наконец она, всхлипывая и дрожа, бросилась в объятия Фанни. Не смотря на яростный бег, лицо ее было белым, а глаза абсолютно черными.

— Нолли! Нолли, что это?

Свою шляпу она где-то потеряла. Ее волосы спутались и были влажными от пота. Какие-то цветы, безнадежно раздавленные, были все еще зажаты в ее стиснутых руках.

— Нолли, дорогая, что тебя напугало? Остальные женщины собирались вокруг. Мисс Марш пришла на выручку Маркусу, подхватив горячо и шумно рыдающего малыша на руки.

— Н-нолли не хотела подождать! — обвинил он. — Она убежала от м-меня.

— Их обоих напугал этот гром, — практично сказала тетя Луиза. — Им не следовало идти в лес. Вероятно, там стало очень темно. Успокойте их, ради бога, Фанни, пока не вернулись остальные.

Невозможно было разжать руки Нолли, обхватившие Фанни. Было очевидно, что ребенок не может успокоиться.

Возможно, это действительно гром. Наблюдать величественное небо дома в безопасности — это одно, но в мрачном лесу все должно было быть иначе. Возможно, им в лицо вспорхнула испуганная птица.

— Теперь ты в безопасности, дорогая. Расскажи мне, что случилось.

Лицо Нолли, прижатое к груди Фанни, не пошевелилось.

— Маркус, что случилось в лесу? Ты можешь рассказать нам?

Рыдания Маркуса ослабели и перешли в икоту. В его заполненных слезами голубых глазах не было ничего, кроме упрека.

— Нолли убежала. А я запнулся о палку, а она сказала «быстро!» и не подождала меня.

— Возможно, там была дикая свинья, — сказала леди Арабелла. Ее глаза блестели от удовольствия. — Или там был старый кабан, который хрюкал и ворчал, Маркус? Или твоя сестра приняла гром за такого кабана? Вы знаете, я думаю, именно так все и было. Она приняла гром за животное. Возможно, так оно и есть, а возможно, это целое стадо огромных животных, больше слонов, которые бродят и рычат в облаках.

— Пожалуйста, бабушка Арабелла! — взмолилась Фанни.

— О, Нолли не боится этого. Ей нравятся мои истории. Иди ко мне на колени, дитя мое, и я найду для тебя леденец.

Остальные неторопливо возвращались со своей добычей. Дядя Эдгар настойчиво расспрашивал Фанни, что произошло, и внимательно слушал. Фанни заметила, что он вспотел. Он был слишком грузен для физических упражнений на жаре. Адам тоже слушал внимательно. Амелия сказала, что этот гром отшиб у нее все мысли.

— Разве это не правда, мистер Марш? Вы видели, в каком ужасе я была.

Вернулся Джордж, двое его маленьких компаньонов, дети Греев, тащились далеко в хвосте, как если бы он намеренно потерял их. Все заявили, что не были в роще и не видели Нолли и Маркуса.

— Не следовало отпускать их туда одних, — сказал дядя Эдгар. — Они могли потеряться, не говоря уже о возможности исцарапаться о колючки куманики. Заросли там слишком густые, я собираюсь как-нибудь расчистить их. Вероятно, они действительно встретили дикую свинью.

Дождь собирался начаться как следует. Тетя Луиза резонно заявила, что им всем лучше поторопиться в дом, а слуги соберут кресла и другие вещи, принесенные для пикника.

Все заторопились, чтобы успеть в дом до дождя. Снова прокатился гром, и вспышка молнии заставила Маркуса торопливо вцепиться в другую руку Фанни.

Когда они уходили, озеро было черным, как эбеновое дерево. Ивы только начинали вздыхать под порывами поднимающегося ветра. Воздушные колокольчики начали звенеть с внушающим суеверный ужас весельем. Без всякой причины Фанни вдруг живо вспомнила смерть Чинг Мей.

Нолли необходимо было положить в постель. Она не хотела ни говорить, ни есть. Ее белое лицо производило пугающее впечатление. Фанни осталась с ней и поэтому не узнала, как закончился праздник, хотя Дора доложила, что мастер Маркус вел себя хорошо и совершенно правильно задул свечи на своем именинном пироге.

Гроза кончилась очень быстро. После нее в сверкающем желтом свете отовсюду падали капли. Исчезновение мрака, казалось, уменьшило страх Нолли, или возможно она просто отходила от полученного шока. Она села, и ее удалось уговорить выпить немного теплого молока. Наконец показалось, что она уже в состоянии говорить. Фанни понимала, что только разговор о случившемся сможет избавить ребенка от этого кошмара.

— Что это, лисичка? Стало слишком темно? Или ты увидела дикую свинью?

— Нет, — сказала Нолли. — Я видела черную птицу.

Птицы были кошмаром девочки. Тот мертвый скворец, выпавший вниз из дымохода. Пустая клетка в комнате леди Арабеллы. Шляпка Амелии из белого меха, заставившая Нолли закричать.

Можно было догадаться, что это была птица, возможно, черный дрозд или скворец, вспорхнувший из кустарника. Но это не должно было бы ввергнуть Нолли в состояние такого ужаса. Фанни почувствовала в этом какую-то загадку. Она попыталась приоткрыть ее мягкими вопросами.

— Нолли, дорогая, ты видела белую птицу? Знаешь, это мог быть голубь или даже белая сова, из-за темных облаков подумавшая, что уже наступила ночь.

— Нет, она была черная, — голос Нолли звучал резко. — Она была черная, черная, черная!

— Но ты не должна была бы испугаться безвредного маленького дрозда. Ты часто видишь их в саду.

Нолли кулачком ударила ее.

— Вы глупая, кузина Фанни! Дядя Эдгар говорит, что вы глупая! Это не был маленький дрозд. Она была большая, вот такая большая!.. — она драматически раздвинула руки.

— А где была эта птица? На дереве?

— Нет, она была на земле. Маркус ее не видел. Я велела ему бежать. Мы оба убежали. Я разорвала платье.

Внезапно она кинулась в руки Фанни, дрожа и говоря своим высоким резким голосом:

— Вы такая глупая! Зачем вы продолжаете говорить, что она была белая, когда она была черная.

Было сумрачно. Почти так же, как однажды, когда в темноте она вышла на поиски Чинг Мей. Правда теперь были только сумерки, полумрак. Утренние и вечерние сумерки, любила говорить леди Арабелла, это время, когда происходят пугающие вещи, когда нет ничего совершенно реального.

Сейчас Фанни не боялась, она чувствовала только напряжение и неопределенную тревогу. Она была уверена, что сможет найти вещь, которая напугала Нолли, возможно, мертвого ястреба, или даже нечто, что вовсе не было птицей. В ее сознании раздавались настойчивые слова Нолли, что она глупая, потому что так сказал дядя Эдгар. Истеричное состояние Нолли придавало этому замечанию огромное значение, и теперь во мраке рощи с ее спутанными зарослями папоротника и куманики оно снова начало преследовать Фанни. Почему она такая глупая? Что именно она не заметила? Что черное — это белое или белое — черное?

Теперь уже она позволяла своим фантазиям завладеть ею, точно так же, как Нолли. Она должна сосредоточиться на цели своего прихода сюда и выбирать дорогу, приподняв свои юбки, по малозаметной тропинке, по которой шли Нолли и Маркус.

При встряхивании папоротник ронял дождевые капли. Шторм унес прочь жару, и воздух был полон влажной прохлады, как будто в самом деле наступила осень. Молодые березы чуть слышно вздрагивали от последних порывов умирающего ветра. Черный дрозд, настоящий шумный черный дрозд, выпорхнул из кустов и улетел, треща, в сумерки. Фанни остановилась, увидев белое пятнышко на земле. Это был вырванный с корнем грибок, очевидно, Нолли выронила его в своем бегстве. Итак, она на правильном пути.

Странно, но когда она остановилась, еще какое-то время было слышно слабое поскрипывание папоротника, прекратившееся почти сразу же, как если бы кто-то еще, следовавший за ней, тоже остановился.

Должно быть, ей показалось. Она стояла совершенно неподвижно, прислушиваясь. Кроме шелеста буков, не было слышно ничего. Полумрак сильно ограничивал поле зрения. Конечно же, за этим широким стволом дерева ничего не двигалось!

Она немного встряхнулась, сказав себе, что если она собирается пугаться, то ей следовало послать кого-нибудь другого выяснить, что так напугало Нолли: Джорджа, или дядю Эдгара, или Адама, или одного из садовников. Было глупо думать, что они могли бы не распознать, что могло напугать чувствительного ребенка, или что, возможно, они нe сказали бы правду о том, что нашли.

А было ли там что искать? Дети не могли уйти очень далеко через заросли папоротника и заросшие мхом поваленные стволы деревьев. Чувствовался сильный запах влажных гниющих листьев и земли. Как она раньше этого не замечала? Но, конечно же, замечала. Папоротник, казалось, был сильно примят, как будто здесь в самом деле пробиралась дикая свинья или другое животное.

Позади нее треснула ветка. Она мгновенно замерла без движения, обратившись в камень. Эта ветка сломалась не под ее ногой. Она повернула голову и прислушалась. Гулкие удары собственного сердца оглушили ее. Показалось, что стало очень темно.

Кто следовал за ней?

— Кто там? — мягко позвала она. — Это вы, Джордж?

Не раздалось ни малейшего звука.

— Джордж, я не враг, чтобы меня выслеживать.

Но предположим, она споткнулась обо что-то, чего ей не следовало замечать, точно так, как это сделала Нолли… Точно так, как, возможно, сделала Чинг Мей… «Фанни такая глупая»… «Белая птица — это черная птица»… «Сегодня здесь нет бежавшего заключенного» …

Кто-то дышит рядом? Или это просто шелест буковых листьев? Так темно, невозможно ничего разглядеть. Стволы деревьев — это люди. Ей надо идти назад, но кто-то или что-то загораживает путь.

Для Джорджа, с его замутненным сознанием, все, что движется в темноте, является врагом. Она обнаружила, что не осмеливается идти назад. Она вынуждена была пойти налево, по направлению к озеру, оставляя позади полузаросшую тропинку и пробираясь сквозь заросли крапивы, упавшие бревна и кучи мертвых листьев. Озеро не должно было быть далеко. Она должна выйти на дальний берег озера, как раз напротив павильона. Она сошла с ума, решив пойти сюда так поздно. Ей не нужно было ждать рассказа Нолли, ей следовало пойти сразу же, как только прекратился дождь.

Может быть, тот, другой человек пошел тогда и с тех пор ждал?

Теперь она не останавливалась, чтобы прислушаться к шагам преследователя. Она думала только о том, как бы вырваться из рощи, как из тюрьмы. Ее юбки будут погублены. Ей придется просить у дяди Эдгара другое платье. Ей придется объяснять, что она испортила это платье, убегая от его сына, а леди Арабелла рекомендовала бы ему не поощрять ее глупо убегать от Джорджа, пусть Джордж добьется своего…

Как оказалось, свет еще не совсем ушел с небосклона. Когда Фанни наконец выбралась, всего в нескольких футах от озера, она увидела на воде, залитой как будто светом свечей, последний отблеск заката. Все это выглядело красивым и успокаивающим, и было даже тепло. А в нескольких ярдах кто-то стоял без движения, наблюдая за ней.

Фанни замерла. Она чувствовала, как ее ноги погружаются во влажную, заросшую камышом почву. Она не могла развернуться и побежать. Дыхание покинуло ее.

— Фанни! Что это вы тут делаете? Вырвались из леса как колдунья. — Над ней стоял Адам Марш. — Ваши волосы совсем спутались.

— Что вы здесь делаете?

— Размышляю, сегодня спокойный вечер. Однако моя тетушка будет меня ждать. Нам пора отправляться.

— Вы не были в роще?

— Совсем недавно, да?

Она изучала его лицо, его фигуру. Она видела, что он совершенно спокоен, что его одежда в порядке, к его брюкам не прилипли сухие листья, как к ее юбке.

— Я подумала, что там кто-то был, — сказала она смущенно.

Он посмотрел поверх ее головы на темную линию деревьев.

— Возможно, там действительно кто-то был. Мне кажется, мы все побывали там в разное время в поисках того, что напугало Нолли. Или, возможно, это была та дикая свинья, которая, по словам вашего дядюшки, была там.

— Дядя Эдгар сказал, что там была дикая свинья?

— Он, Джордж и кто-то из садовников нашли, как мне кажется, неоспоримые доказательства. Это и был призрак, которого видела Нолли. — Его глаза изучали ее. — А что вы нашли?

— Ничего. Было слишком темно.

— Что вам рассказала, в конце концов, девочка?

— О, всего лишь какую-то преувеличенную историю про черную птицу. У Нолли есть этот неестественный страх перед птицами. Боюсь, что в этом вина бабушки Арабеллы. Думаю, это была ворона или скворец. Нолли склонна все преувеличивать. Но я все же хотела удостовериться.

— Вам это удалось?

— Мне показалось, что кто-то следует за мной.

Адам взял ее за руку.

— Это был не я. Хотя следовало бы. Заколите волосы, моя дорогая. Иначе мы, хотя и невинные, будем выглядеть виновными.

Она все еще была слишком взволнована и расстроена, чтобы заметить сожаление в его голосе.

19

— Ну, тетя, что вы о ней думаете?

— Она достаточно симпатичный ребенок. В голове ветер, конечно.

— Ветер в голове! У Фанни!

— Откуда мне знать, которую из них вы имели в виду. Вы уделяете так много внимания другой.

Они посмотрели друг на друга, трясясь в экипаже. Адам видел юмористический блеск в глазах тетушки и знал, что она ничего не упустила. Он мягко, признательно рассмеялся.

— И при этом мне иногда кажется, что у мисс Амелии не такая уж пустая голова.

— Должна быть пустая, раз она увлеклась вами. Адам перестал смеяться и нахмурился.

— Да. Именно на это я надеюсь и рассчитываю. Тогда она не будет ранена слишком глубоко. Но я должен продолжать, разве вы не согласны? Там что-то есть. Этот ребенок не мог бы испугаться до такой степени без всякой причины.

Мисс Марш наклонилась вперед.

— И что же, вы думаете, это было?

— Только не дикий кабан, о котором все говорят. Хотя, уверяю вас, там были следы кабана. Я сам их видел. Нет, не имею ни малейшего представления, тетя. Или, если имею, оно слишком фантастично, чтобы выразить словами. Нет, нет, тетя, я не знаю. Я думал, что оказался в роще раньше всех, но там не было ничего, ничего, что не уплыло бы прочь.

— Если вас интересует мое мнение, Адам, вам пора перестать так скрытничать.

— Нет, я совершенно не согласен. Как я объяснял вам, дело не только в детях, есть еще и Фанни.

— Фу ты, мальчик! У вас нет никаких оснований для подозрений. Кроме того, Фанни взрослая женщина и, судя по ее виду, вполне способна о себе позаботиться. Дети… — мисс Марш вздохнула, казалось, с тоской. — Вам не следовало позволять мистеру Барлоу исчезнуть, не обговорив все это с ним.

— Откуда я мог знать, что он поведет себя таким образом? Как капризный ребенок, вовсе не как мужчина. Боже мой!

Мисс Марш постучала веером по своему колену.

— А как бы вы вели себя в подобных обстоятельствах?

Адам взглянул в окно на темнеющие вересковые пустоши.

— Вы должны были заметить ее красоту, тетя, — сказал он тихо.

— Я заметила ее, и все ее прочие достоинства. Мое сочувствие с вами, но не мое терпение. Я беспокоюсь, Адам. Я признаю это. Выясните то, что вы должны, и покончите с этим.

— Еще два месяца, — пробормотал Адам. — Не думаю, что это может занять больше времени.

— Зима, — сказала мисс Марш. — Опавшие листья, этот старый дом, полный сквозняков. Дождь, ветер, снег. Почему мы должны ждать до зимы?

— Потому что именно тогда Фанни станет совершеннолетней.

20

Только позже Фанни осознала, как это странно, что Адам Марш, казалось, всегда оказывался рядом в самый неожиданный момент. На железнодорожной станции в тот самый первый день, в деревенской церкви, в сумерках у озера, когда она была так напугана, и когда все остальные мужчины были в доме — по крайней мере они все были там, когда Фанни и Адам вернулись. Все эти встречи не могли быть случайными. Возможно, ни одна из них не была случайной…

Как-то у нее возникла мысль, что он наблюдает за детьми, так как, придя им на выручку при их прибытии в Англию, он вообразил, что несет за них некоторую ответственность. Но в последнее время он, казалось, в первую очередь смотрел на нее. Если он пытается о чем-то предупредить ее, то почему он не расскажет ей, в чем дело? Или он сам не знает? Возможно, его тоже преследовало это предчувствие?

Ничего не изменилось, и в то же время странным образом изменилось все. У Нолли так и не восстановилось до конца ее прежнее состояние после таинственного испуга, некоторое время она отказывалась оставаться одна и пугалась движущейся тени. Так и не было в точности установлено, что же она видела, однако казалось, что это наверняка была дикая свинья, так как дядя Эдгар организовал спустя два дня охоту, и были убиты два кабана и свинья.

Леди Арабелла, как обычно, рассказывала свои шумные истории и очень радовалась, когда дети навещали ее, позволяя им перебирать все ее сокровища и даже соблазнять Людвига на игру с клубком шерсти. Но каждую встречу она заканчивала словами:

— Я так рада, Фанни, что у вас хватило здравого смысла отослать этого похожего на лисицу человечка туда, откуда он пришел. Мы сохраним ее здесь в безопасности, дети, не правда ли?

Позже у нее были тайные совещания с детьми, на которые Фанни не допускалась. Это было каким-то образом связано с подарком к ее дню рождения, и это занятие заставляло глаза Нолли сиять от счастливой важности.

Амелия совершенно откровенно говорила о свадьбе на пасху, хотя никто еще не делал ей предложения. Ее мысли было достаточно легко прочесть. А Джордж, с чуть большей уверенностью и хозяйским чувством, продолжал свои попытки уговорить Фанни приводить детей в конюшню, где они могли бы привыкнуть к лошадям, прежде чем начать учиться верховой езде. Он был достаточно проницателен, чтобы попять, что это единственный способ убедить ее встретиться с ним, поскольку она отказывалась видеться с ним наедине.

Тетя Луиза отпустила мисс Эгхэм и сказала Фанни, что если ей нужно хорошее будничное платье, чтобы носить его в классной комнате, она может выбрать материал по своему вкусу и сшить его сама. Вот такой ветер дул с этой стороны. Бедная тетя Луиза, думала Фанни, она в конце концов устала от своей нелюбимой племянницы, но возможно, для нее все было к лучшему, так как после замужества Амелии в доме должно было стать очень тихо.

Дядя Эдгар был в точности таким же, как и до эпизода с Хэмишем Барлоу, любезным, добродушным, так же весело смеялся над собственными шутками. Возможно, он стал еще немного более тщеславным в одежде и стал проявлять большую склонность к светской жизни. В Даркуотере всегда были гости, или приказывали подать экипаж, чтобы ехать на обед к тем или другим. Дядя Эдгар каждое утро клялся, что он измотан, утомлен, слишком стар для всех этих увеселений, но его долг устраивать их ради девочек.

В этом было тонкое различие. Если раньше Фанни позволялось приносить извинения за свое отсутствие, то теперь дядя Эдгар настаивал, чтобы она везде сопровождала их.

— Вы знаете, почему папа так себя ведет, — сказала Амелия. — Он дает вам еще один шанс найти себе мужа. Видите, он совсем простил вас. У него такое доброе сердце, у дорогого папы.

Но Фанни не думала, что причина заключалась в этом. Она считала, что дядя Эдгар просто еще раз показывал всем, какой он великодушный и достойный человек, как он любит доверенных его попечению сирот. Его сердце было бы разбито, если бы его дражайшая Фанни уехала жить в далекий Китай…

Только таким способом могла она примирить его теперешнее дружелюбное поведение с прежними настойчивыми утверждениями, что, если она не выйдет замуж за Хэмиша Барлоу, ей не будет прощения.

Письмо с лондонской маркой ожидало ее однажды поздним октябрьским утром, когда она вернулась после прогулки с детьми. Обычно всю почту относили к дяде Эдгару, которому доставляло удовольствие распределять ее, хотя основная ее часть предназначалась ему самому. Однако сегодня Амелия случайно оказалась внизу, когда прибыл почтальон, и заметила имя Фанни на верхнем конверте.

— Фанни! — пронзительно вскрикнула она. — Неужели у вас есть поклонник, о котором вы никогда мне не говорили? Вы думаете, это от мистера Барлоу? Откройте его побыстрее и скажите мне.

Ее интерес был простителен. Фанни никогда не получала писем. Ей не от кого было их получать. И лондонская марка придавала этому письму еще большую загадочность.

Пальцы Фанни дрожали, когда она вскрывала конверт. Тонкий аккуратный почерк не был похож на мужской. Мистер Барлоу не пришел ей в голову. У нее не было предположений об авторе, только опять это беспричинное беспокойство.

Толстый лист почтовой бумаги развернулся в ее руке. Она прочла:

«Моя дорогая мисс Давенпорт, Вы, возможно, не узнаете мое имя, так как я оставил дела несколько лет назад, и сейчас я очень старый человек. Однако, как адвокат и друг Вашего покойного отца, я бы хотел принести Вам свои наилучшие пожелания в связи с Вашим совершеннолетием. В самом деле, поскольку я не видел Вас с тех пор, как Вы были буквально младенцем, возможно, Вы могли бы уважить прихоть старика и навестить меня в моем доме на Хановер Сквер, когда Вы в следующий раз будете в Лондоне. У меня нет сомнений, что под великолепной опекой Вашего дяди Вы расцвели. Мне было бы приятно убедиться в этом собственными глазами. Не будете ли Вы так добры иметь это приглашение в виду? Ваш покорный слуга, Тимоти Дж. Крейк».

Это было как рука, протянутая из прошлого. Некто, кто знал ее отца, и, возможно, мать. Фанни вынуждена была прочитать письмо дважды, чтобы понять его содержание, а затем, забыв все правила приличия, она влетела в библиотеку.

— Дядя Эдгар! О, я так рада, что нашла вас здесь!

— У меня едва ли было время исчезнуть, так как вы не предупредили меня, — сказал ее дядя сухо.

— Простите. Мне следовало постучать. Я была так возбуждена. Посмотрите, дядя Эдгар! Я получила письмо. Прочтите!

Она почти швырнула лист почтовой бумаги дяде Эдгару, и, нетерпеливо ожидая, пока он читал тонкие аккуратные строки, впервые подумала, почему он никогда не говорил ей о мистере Крейке.

Однако в следующий момент он невольно разрешил ее сомнения.

— Боже мой, я думал, старик давно умер.

— Так вы знаете его, дядя Эдгар?

— Конечно. Он улаживал дела вашего отца после его смерти. Но прошло много лет с тех пор, как у меня был случай повидаться с ним, и поскольку он и тогда был старым человеком, я не имел представления, что он до сих нор жив. Дайте подумать, ему должно быть не меньше девяноста.

— Тогда как чудесно с его стороны вспомнить обо мне. О, мне хотелось бы повидать его.

— Для молодой женщины, выказывающей замечательное презрение к мужчинам ее собственного возраста, этот глубокий интерес к джентльмену, приближающемуся к своему столетию, кажется очень странным.

— Дядя, пожалуйста, будьте серьезны! — взмолилась Фанни. — Меня интересует не мистер Крейк. Он помнит моего отца, и, возможно, мою мать. Мне бы очень хотелось поговорить с ним о них.

Дядя Эдгар сложил руки на животе и откинулся в кресле. Его глаза были непроницаемы.

— Итак, вы хотите совершить еще одно путешествие в Лондон?

— О, я действительно хочу, пожалуйста! Я знаю, что прошу об огромном одолжении, но если бы вы попробовали понять, как я чувствовала себя, ведь я совсем не помню своих родителей, а теперь появилась возможность узнать о них.

— А если вы узнаете нечто, чего вам вовсе не хотелось бы знать?

— Что вы имеете в виду? Ничего такого я не могла бы узнать о своих родителях. Что такого мне не следовало бы знать?

Дядя Эдгар мягко покашливал.

— Будьте немного поспокойнее, моя дорогая. Если я что-нибудь понимаю, мистер Крейк скажет вам, что вы копия своей матери, своенравная, беспокойная, настоящее наказание, а? Именно так он опишет вас. — Он похлопывал ее но руке в своей знакомой успокаивающей манере. — Не беспокойтесь так. Вы поедете в Лондон и увидите этого джентльмена. Мы оба поедем.

— Вы имеете в виду, что поедете со мной!

— Я наверняка поеду с вами. В таком состоянии, в каком вы находитесь в данный момент, вам нельзя путешествовать одной.

С довольным чувством он позволил Фанни благодарно обнять себя.

— Возможно, вы даже замолвите словечко за своего дядю, когда мы приедем в Лондон.

— Ну конечно, дядя Эдгар! Когда мы можем ехать? Завтра?

— Возможно, на следующей неделе.

— О, но, дядя…

Дядя Эдгар сделал внезапное нетерпеливое движение, как если бы его согласие было только лицемерием. У Фанни появилось холодное чувство, что он уже сожалеет о своем обещании.

— Неужели я должен отменить все свои дела, даже самые важные, ради сентиментального старика, который и так уже ждал почти двадцать один год, чтобы встретиться с вами? Ну же, дорогая моя, будьте благоразумны.

— Да, конечно. Как вам будет удобно. Я не подумала.

— Не затрудняйте себя размышлениями. — Он потянулся к карману за своей табакеркой. — Хорошеньким женщинам не следует думать. — Когда он открыл табакерку, табак просыпался. Как странно. Пухлые пальцы дяди Эдгара никогда не были неуклюжими. Но он уже снова мягко смеялся. — А мужчина никогда не должен позволять себе расстраиваться из-за хорошенькой женщины.

— Разве я вас расстроила, дядя Эдгар? — озадаченно спросила Фанни.

— Да, расстроили. Через десять дней начинается охотничий сезон. Мне придется пропустить первый сбор. Дьявол забери этого старого Крейка, ему следовало бы лечь в могилу десять лет назад.

Амелия обнаружила маленького китайского верблюда. Когда Фанни вошла в комнату, она держала его в руках. При появлении Фанни она виновато вскочила, а Фанни воскликнула:

— Амелия, как вы посмели! Рыться в моих вещах!

— Я всего-навсего хотела найти немного ниток в вашей рабочей шкатулке. Почему Адам отдал вам это? Вы у него просили?

— Просила! — Фанни в сильном негодовании выхватила у Амелии верблюда. — Нет, не просила. Он просто заметил, что верблюд понравился мне.

— И вот, как если бы вы были королевой, он вынужден был подарить его вам! — лицо Амелии пылало, голос звучал насмешливо. — Почему получается так, что вы должны получать все сейчас, даже еще одну поездку в Лондон, чтобы увидеть впавшего в детство глупого старика. Не знаю, что это на папу нашло. Но сейчас только и слышишь «Фанни должна сделать это», «у Фанни должно быть то», как если бы… я не знаю. Почему вы не вышли замуж за мистера Барлоу и не уехали?

— Амелия!

— Вам не следует думать, что вы нравитесь Адаму, только потому что он подарил вам этого безобразного старого верблюда. Сказать правду, он просто жалеет вас. Он сам сказал мне.

— А почему он жалеет меня? — тихо спросила Фанни.

— Бога ради, как мог бы он не жалеть вас? Все жалеют бедных родственников.

— Я думаю, вы просто злопамятны.

— Нет. Я говорю правду. Мама говорит, что именно мне следовало бы разрешить поехать в Лондон. Мне уже нора побывать в опере и театрах. Но на самом деле я не завидую вам в этом. Вы получите достаточно мало.

— Правда? — мечтательно спросила Фанни. Маленький верблюд в ее руках казался ей целым миром.

— Не смотрите так! — крикнула Амелия, топая ногой. — Вы выглядите глупой и потерявшей голову от любви. Адам не собирается жениться на вас. Он собирается жениться на мне.

— Он что — сказал вам об этом?

— Я не слепая! — сказала Амелия и неожиданно расплакалась и выбежала прочь из комнаты.

Джордж по-своему устроил еще худшую сцену. Он вбил себе в голову, что Фанни собирается встретиться с Хэмишем Барлоу в Лондоне. Бесполезно было разубеждать его в этом, говорить, что Хэмиш Барлоу давно уплыл на Восток.

— С кем же тогда вы собираетесь встречаться? Это должен быть мужчина. Вы не были бы так возбуждены перед встречей с женщиной.

— Да, это мужчина, но очень старый мужчина. Ему примерно лет девяносто. Это вас удовлетворит?

— Это удовлетворило бы меня, если бы я поверил, — в его мрачных глазах горел затаенный огонь. — Собираетесь ли вы вернуться?

— Конечно, я собираюсь вернуться! — с негодованием сказала Фанни. — Хотя иногда из-за вашего поведения мне хотелось бы остаться в другом месте.

— Если вы так поступите, я последую за вами. Я последую за вами и убью вас обоих.

Однажды Джордж сделает что-нибудь в этом роде — если до сих пор он еще не сделал. Мысли Фанни невольно обратились к Чинг Мей и загадке того трагического вечера. Тогда его придется изолировать, или в психиатрической лечебнице, или за мрачными серыми стенами Дартмурской тюрьмы. Как ужасно было бы проезжать мимо тюрьмы и знать, что там находится кузен Джордж. И все же каким это было бы облегчением. Ни родители, ни опьяненная любовью к нему бабушка не замечали его потенциальной опасности. Она и сама честно пыталась не замечать ее, но приближалось время, когда она не сможет больше выносить его преследования, и тогда должно будет что-то произойти.

Тетя Луиза тоже считала поездку в Лондон экстравагантным безрассудством.

— Почему Фанни не может написать мистеру Крейку? — спросила она у мужа.

— Потому что она хочет увидеть его и поговорить с ним. Это легко можно понять.

— Тогда почему бы вам не привезти старика сюда?

— Потому что он уже не в состоянии путешествовать. Я так понимаю, ему осталось жить совсем недолго. Нельзя отказать прихоти умирающего, дорогая.

Тетя Луиза нетерпеливо вскинула голову.

— Ох уж это ваше чувство долга! Вы когда-нибудь останавливаетесь, чтобы обратить внимание на неудобство, которое вы причиняете из-за него другим? Фанни уже испортила этих детей до такой степени, что слуги едва могут справиться с ними. Они станут проблемой, как только она уедет, и главная тяжесть падет на меня. Правда, Эдгар, мне, кажется, придется всю свою замужнюю жизнь работать по вашим обязательствам. Какая еще женщина стала бы этим заниматься… не меньше, чем три чужих ребенка… дом практически превратился в приют…

Дядя Эдгар наклонился, чтобы прижать свои губы к пухлой шее жены.

— Вы ангел, любовь моя. Ангелы иногда получают вознаграждение. — Он издал свой горловой смешок, и ее лицо внезапно приняло ожидающее выражение. — Ни слова больше сейчас. Но у вас не самый худший на свете муж, — его пальцы нашли ее грудь, — уверяю вас.

Снова Фанни укладывала в свой аккуратный ковровый саквояж необходимые для путешествия вещи. Однако на этот раз она могла оставить наиболее ценную часть своего имущества, поскольку она совершенно твердо собиралась вернуться. Она хотела бы иметь возможность рассказать Адаму о путешествии. Она воображала, что он мог бы порадоваться за нее. Но в последнее время он не заезжал к ним, а писать ему казалось бессмысленным, так как поездка должна была продлиться не более трех дней. Два дня на дорогу, и один на визит к мистеру Крейку. И все же написать записку мистеру Маршу было бы просто чудесно. Даже от удовольствия просто вывести его имя на бумаге ее губы изогнулись бы в улыбке. Итак, он должен жениться на Амелии, не так ли! Это мы еще посмотрим!

— Кузина Фанни, почему вы всегда улыбаетесь? Потому что покидаете нас?

Глаза Нолли были черными от ненависти. Фанни начала смеяться и мягко встряхнула девочку за плечи.

— Если ты будешь продолжать смотреть таким образом, я буду очень рада уехать от вас.

— Маркус говорит, что вы не вернетесь.

— Маркус ничего такого не говорит. А вы оба должны хорошо себя вести, пока меня не будет. Если Дора скажет мне, что вы плохо себя вели, в моем саквояже не окажется подарков.

Маркус немедленно начал требовать игрушечную трубу.

— Она нужна мне, чтобы трубить моим солдатам. Кузен Джордж говорит, что нужен трубач, чтобы играть тревогу. Что значит тревога, кузина Фанни?

— Это значит, что появился враг.

— Тогда ты не должен трубить тревогу, Маркус! Не должен! — в возбуждении закричала Нолли.

Маркус, которому исполнилось пять лет, начал наконец осознавать свое превосходство над просто девчонкой. Он с важным видом ходил вокруг, насмешливо говоря:

— Ты испугалась. Кузина Фанни, Нолли все время чего-то пугается.

Нолли дико набросилась на него, пытаясь вцепиться в волосы.

— Я не испугалась! Я не испугалась!

— Тихо! — прикрикнула Дора, поторопившись разделить вопящих детей. — Мисс Нолли, вы отправитесь в постель без ужина.

Нолли разгорячилась.

— Я вовсе не испугалась. Я просто слишком чувствительная. Так говорит бабушка Арабелла. Она говорит, что со мной нужно обращаться мягко и не пугать. Она говорит, что сам этот дом вполне может испугать любого ребенка.

— А теперь, когда ты закончила свою речь, — сказала Фанни, — скажи, что такое в этом доме может напугать ребенка?

На каждой щеке Нолли горело яркое пятно румянца. Остальное ее лицо было белым, как бумага, и казалось пугающе хрупким. В своих накрахмаленных нижних юбках и льняном платье с широкой юбкой она казалась маленькой и бесформенной, однако Фанни знала, что без одежды девочка слишком тоненькая и легкая. А ее маленькая плоская грудь служила убежищем для многих противоречивых чувств.

— Нолли, — сказала Фанни, — я вернусь к своему дню рождения. Ты ведь знаешь это, не правда ли?

Это неожиданно оказалось для Нолли неопровержимым аргументом. Ее лицо осветилось, став вдруг поразительно красивым.

— Вам придется поторопиться, кузина Фанни. Потому что я готовлю вам подарок. Вы не будете настолько глупы, чтобы не вернуться за своими подарками.

Несмотря на эту победу, Фанни все же испытывала беспокойство, оставляя детей. Только горячее желание встретиться с мистером Крейком заставляло ее ехать, и кроме того, Ханна уверила ее, что она зря позволяет детям слишком распоряжаться ею.

— Вы просто готовите прут на свою собственную спину, мисс Фанни, — сказала она. Она быстро оглянулась, чтобы убедиться, что никто больше не сможет ее услышать, и добавила: — Вы знаете, каково это — всю свою жизнь быть на побегушках у мисс Амелии, а теперь быть привязанной к детской, вместо того, чтобы жить собственной жизнью. Вся эта чепуха о том, что вы не сможете найти мужа… Стоит только посмотреть, как этот джентльмен из Китая потерял из-за вас голову, так почему же другие не могут? Вы должны подумать о собственных детях, мисс Фанни.

— Благослови вас бог, Ханна. Я не знаю, почему я беспокоюсь за Нолли, когда вы здесь. Если только она снова чего-нибудь испугается…

— Ах, все это воображение! — оживленно сказала Ханна. — Жаль, что она вообще слышала эту старую историю о птице в дымоходе. Я знаю, для ребенка это может быть страшно. Когда вы сами были маленькой, вам она тоже казалась страшной. Но если вы спросите меня, мисс Фанни, мисс Нолли выдумывает половину своих страхов. — Ханна мудро покачала седой головой. — Она видит, что из-за них ей уделяют столько внимания.

— Возможно, вы правы, Ханна. По крайней мере, по какой-то причине она убеждена, что я глупая. Возможно, причина именно в этом.

Фанни так хотелось поверить в это, что она позволила себе успокоиться. С детьми не может ничего случиться за три дня. Дора будет спать с ними в детской. Ханна всегда будет рядом.

Однако ближе к вечеру в день накануне ее отъезда все изменилось. Нолли и Маркус, как обычно, пошли в комнату леди Арабеллы, Нолли — чтобы работать над таинственным подарком ко дню рождения, а Маркус — чтобы поиграть с какой-нибудь чудесной вещицей, которую могла всегда отыскать леди Арабелла.

Через несколько минут там раздались пронзительные крики.

Когда Фанни ворвалась в комнату, было трудно получить от кого-нибудь вразумительный рассказ. Леди Арабелла еще только ковыляла со своими палками из спальни, лампы не были зажжены, и в загроможденной гостиной с ее набором мебели и безделушек стоял полумрак. Нолли стояла посреди комнаты, крича с ужасающей регулярностью. Ее фигура была неподвижна. Как в тот день на озере, она очевидно была не в состоянии сказать, что произошло, и это пришлось сделать Маркусу, который тоже заразился страхом и начинал всхлипывать. Запинаясь, он выговорил, что Нолли дотронулась до птицы.

— Какой птицы? — настойчиво спросила Фанни. Маркус показал на пустую клетку. — Там.

Леди Арабелла зашаркала вперед.

— Там нет никакой птицы. Эта клетка стоит пустая несколько месяцев. Разве я не рассказывала вам о своем попугае? Он умер… но, боже мой, Фанни! Посмотрите! Там действительно птица.

Ясно различался белый силуэт с распростертыми крыльями. Он неподвижно висел на прутьях клетки. Должно быть, Нолли совершенно случайно коснулась ее, и птица клюнула.

Страх Нолли передался Маркусу, а теперь беспричинной ошеломляющей волной он нахлынул и на Фанни.

Всего-навсего не очень большая белая птица неподвижно висела в клетке в сумрачной комнате, однако воздух был тяжелым от ужаса.

— Где все эти ленивые слуги? — крикнула леди Арабелла. — Почему не зажжены лампы?

Она начала шарить кругом в поисках веревки звонка, и вдруг из глубокого кресла в углу комнаты раздался смех Джорджа.

— Ха, ха, ха! Вы все замечательно попались. Это просто дохлая птица.

Фанни резко обернулась к нему.

— Джордж! Зачем вы здесь прячетесь? Неужели это ваша ужасная шутка?

— Это не моя шутка. Это не я положил туда птицу. Но было весело посмотреть, как подскочила Нолли. Можно было подумать, что она ее укусила.

На звонок торопливо вбежала Лиззи. Леди Арабелла рассерженно повернулась к ней.

— Почему вы не зажгли лампы еще полчаса назад? Вы знаете, что мисс Оливия приходит сюда шить. Вы считаете, что она должна заниматься этим в темноте?

— Но я зажгла их, мадам! — запротестовала Лиззи. — Правда, я это сделала. Они, должно быть, погасли. Посмотрите, эта до сих пор теплая.

Лицо Нолли было с силой прижато к груди Фанни. Фанни надеялась только, что ее собственное отчаянно бьющееся сердце не испугает девочку еще больше. Но она не могла подавить свое чувство необъяснимого ужаса. Кто-то сыграл с детьми ужасную шутку, положил мертвую птицу в клетку, задул лампы… Почему?

— Значит, вы не наполнили их? — уличила служанку леди Арабелла. — Неужели вы не можете быть немного поаккуратнее в своей работе? Теперь вот я заснула в своей постели и разбужена леденящими душу воплями только потому, что вы были слишком ленивы и не проследили, чтобы лампы горели как следует. Девочка не испугалась бы, если бы как следует рассмотрела птицу. Давайте посмотрим на нее.

Лиззи, что-то чуть слышно бормоча о том, что за лампами присматривали как следует, снова зажгла их, и в мягком свете они смогли ясно разглядеть бедное безмолвное неподвижное существо. Это даже не была настоящая птица, а всего только похожая на нее связка перьев с маленьким острым клювом. Фанни вспомнила, что где-то уже видела ее и вдруг узнала в ней перья с одной из шляпок тети Луизы. Прошлой зимой она ходила в ней в церковь, прикалывая между вуалей и лент.

Это мог сделать только человек, знавший о страхах Нолли и понимавший, какой испуг она при этом должна была получить. Но кто кроме Джорджа с его запоздавшим в развитии чувством юмора мог захотеть напугать ребенка?

На этот переполох прибежали снизу тетя Луиза и Амелия.

Тетя Луиза была в ярости.

— Кто портит мои шляпки? Мама, конечно… Глаза леди Арабеллы стали совершенно холодными.

— Я еще не впала в старческий маразм, Луиза, как вам, возможно, нравится думать. И я не брожу по дому, задувая лампы и пугая детей.

Однако Фанни вспомнила, что ей всегда нравилось пугать их своими историями, а затем успокаивать леденцами. Она наслаждалась своей властью над ними.

— Джордж! Амелия…

— Мама, не будьте идиоткой, — сказала Амелия. — Глупая старая искусственная птица. Я бы не стала даже думать о таком пустяке.

Джордж снова засмеялся подавленным смешком школьника, только что сыгравшего с кем-нибудь шутку.

— Я не знаю, кто это сделал, но это было чертовски смешно. Я говорю, Фанни, пусть ребенок преодолеет свой страх. Не может быть, чтобы она настолько испугалась.

Однако Фанни поняла что, Нолли не могла преодолеть этот свой последний шок. Внутри нее собралось слишком много потрясений. Она внезапно обвисла в руках Фанни, и было похоже, что она в самом деле больна.

— Я уложу ее, — сказала она. — Мне очень жаль, тетя Луиза, но думаю, что на этот раз следует послать за доктором.

Это вызвало большой шум. Тетя Луиза презирала потворство тому, что было, вероятно, просто капризами, но в этот момент дядя Эдгар поднялся наверх посмотреть, что происходить, и сразу же встревожился.

— Девочка чем-то заболевает. Во всяком случае, ее должен осмотреть доктор. Я немедленно пошлю за ним.

— Она не заболевает, дядя Эдгар, — сказала Фанни. — Она просто очень сильно испугалась. Но не могли бы мы поговорить об этом позже?

Она несла обмякшее, слишком легкое тело Нолли обратно в детскую, хныкающий Маркус цеплялся за ее юбку. Пока она шла, она слышала громкий голос дяди Эдгара:

— Ради бога, мама, что дальше! Если вам нужен новый попугай, я куплю его вам, но играть в игрушки с мертвыми птицами!..

— Если я затею игру, — донесся голос леди Арабеллы, медленный, четкий и далекий от старческого маразма, — моя игра будет значительно более умной, чем эта. И ту игру я выиграю.

К ночи Нолли была в сильной лихорадке. Приехал доктор, предписанное им успокаивающее средство погрузило девочку в тяжелый сон. Он выслушал рассказ о происшедшем и сказал, что, в отличие от болезни, испуг у такого ребенка, находящеюся в постоянном напряжении, легко может вызвать мозговую лихорадку. Обязательны полный покой и хороший уход. И больше никаких потрясений. Их и так уже было слишком много в ее короткой жизни.

Оставив Ханну около спящего ребенка (Дора была заражена смятением, воцарившимся в доме, и подпрыгивала на месте всякий раз, когда открывалась дверь или колыхалась на сквозняке занавеска), Фанни спустилась вниз. Ей не хотелось обедать, для этого она была слишком расстроена, но существовали вещи, которые необходимо было сказать. За последний час она пришла к выводу, который больше разозлил, чем испугал ее.

Трапеза уже закончилась, вся семья была в гостиной. Джордж вскочил при ее появлении, а Амелия спросила:

— Как там бедняжка Нолли?

— Спит, — коротко сказала Фанни. — Дядя Эдгар, я, конечно, не смогу сопровождать вас в Лондон завтра.

Дядя Эдгар оттолкнул свой стакан портвейна и расстроенно сказал:

— Дитя мое, действительно ли эта так жертва необходима? Вы так хотели поехать туда.

— Да, дядя, я хотела. Но кто-то столь же твердо решил, что я ехать не должна.

Теперь пораженное внимание всех было обращено к ней.

— Что такое, Фанни? — требовательно спросила тетя Луиза. — Признаю, я никогда не считала необходимой эту экстравагантную поездку на встречу со стариком, вероятно, давно потерявшим память. Но конечно же, эта глупая детская шутка с птицей в клетке должна была только развлечь детей. Она не имеет к вам никакого отношения. Я никогда не слышала ничего настолько необыкновенного.

— Я думаю, что это имеет ко мне полное отношение, — ясно сказала Фанни. — Кто-то, должно быть, позавидовал моей поездке, а может быть, имел и более серьезные причины помешать мне. Во всяком случае, вы все знаете, что Нолли боится птиц. Кто бы это ни был, тот, кто положил птицу в комнату леди Арабеллы, был совершенно уверен, что девочка будет напугана до смерти и вероятно заболеет. И что, следовательно, я ее не оставлю. На самом деле, это все очень просто.

Когда все они уставились на нее, она добавила:

— Если же единственной целью этого человека было напугать детей, это еще хуже. Я думаю, тот кто сделал это — просто дьявол.

Она устало потерла лоб рукой и услышала, как тетя Луиза сказала отстраненным голосом:

— Эдгар, конечно, нет необходимости опрашивать слуг. Фанни делает из мухи слона в этом глупом деле. В конце концов, это мне следовало бы расстроиться. Испортили мою шляпку.

— Это не пустяк, тетя Луиза, — сказала Фанни. — Нолли серьезно больна.

Дядя Эдгар поднялся на ноги, он выглядел настолько взволнованным, насколько позволяло ему уютное послеобеденное настроение.

— Знаете, Фанни, если вы ищете скрытое значение в шутке, я наверняка мог бы найти его в вашем утверждении, что ни ваша тетя, ни Амелия, никто из слуг, даже Ханна, следившая за вами при достаточном количестве болезней, не способны присмотреть за этой в высшей степени испорченной девочкой. Перестаньте говорить чепуху и приготовьтесь отправиться утром в Лондон, как мы договорились.

— Вы прекрасно знаете, что я не могу. Вы знаете, что я не поеду. Вы должны были слышать, как доктор сказал, что у Нолли может развиться мозговая лихорадка. Она уже горевала по поводу Чинг Мей. Она не упоминала имени няни целыми неделями. К тому же она будет горевать по своей матери. И если я тоже исчезну, какие, вы воображаете, будут последствия? Нет, — она обвела глазами комнату, — если кто-то сыграл эту ужасную шутку, чтобы удержать меня дома, он вполне преуспел. Я напишу мистеру Крейку и объясню ему ситуацию.

Она знала, никто в этом доме не хотел, чтобы она ехала в Лондон. У каждого была на это своя причина. Даже дядя Эдгар не хотел пропустить охоту. Но теперь, когда она выдвинула свое обвинение, у них у всех были одинаково изумленные лица, как если бы они не верили, что она может считать себя настолько важной.

Никто не мог отрицать факт, что в птичью клетку была положена птица, и что она даже слишком хорошо обеспечила необходимое потрясение.

Наиболее вероятным подозреваемым был Джордж, и все же этот заговор казался одновременно слишком умным и слишком простым для него. Возможно, ему нашептала бабушка. Тетя Луиза была недовольна тем, что на Фанни тратятся деньги, а Амелия вниманием, которое ей оказывается. Обычно кажущееся великодушие дяди Джорджа тоже не противоречило его собственным интересам…

— О, бедная Фанни! — воскликнула Амелия, неожиданно вскакивая и обнимая ее. — Правда, на нее ложится все беспокойство. Давайте устроим ей на следующей неделе по-настоящему замечательный день рождения за все ее тревоги.

— Блестящая идея, — облегченно сказал дядя Эдгар. — И вы напишете Крейку письмо, Фанни. Спросите его обо всем, что вам хотелось бы узнать. Он так же хорошо ответит вам в письме, как и при личной беседе. Сделайте это прямо сегодня и отдайте письмо мне. Я прослежу, чтобы оно ушло с утренней почтой.

— И Фанни, не сидите с этим ребенком всю ночь, — приказала тетя Луиза. — Я сама загляну туда перед сном, а слуги посидят но очереди. На самом деле вы сами, своим собственным поведением, сделали себя незаменимой.

— Если бы не умерла Чинг Мей, этого бы не случилось, — сказала Фанни, и снова на нее посмотрели ничего не выражающие лица.

— Ну, об этом вам следовало бы поговорить с сэром Джайлсом Моуэттом, — сказал дядя Эдгар. — Ведь это он позволил заключенному бежать. Он говорит, что теперь ужесточил правила. Клянется, что больше побегов не будет. Я думаю, что тот парень уже уплыл в Австралию.

— Ав-Австралия! — с недоверием повторила Амелия.

— Так они считают. Днем или двумя позже из Плимута отплыл корабль к антиподам. Туда убийца и отправился безнаказанно. Вероятно, он наживет себе состояние на золотых приисках. Вот так, жизнь штука забавная. Временами в высшей степени несправедливая. В высшей степени.

Амелия сделала движение, как будто собираясь что-то сказать, затем остановилась. Ее лицо было белым, глаза потемнели.

— Папа…

Папа снисходительно ждал ее замечания. Когда его не последовало, он сказал:

— Что такое, дорогая?

— С вами все в порядке, Амелия? Вы кажетесь бледной.

— Со мной все в полном порядке, мама. Просто этот разговор о бежавшем заключенном взволновал меня. Иногда ночью… плющ тихонько стучит в мое окно… и я почти вскрикиваю.

— Бедняжка моя, вы не должны нервничать. Я же говорю, сэр Джайлс заявляет, что теперь даже горностай не мог бы выскользнуть из этой тюрьмы.

Амелия посмотрела на отца расширенными глазами. Затем леди Арабелла, продремавшая все это время, шумно проснулась и пробормотала своим хриплым голосом:

— Фанни хорошая девушка. Она заслуживает большего, чем просто праздник.

И в конце концов показалось, что, возможно, она все это время слушала.

21

Она была в ловушке… она была птицей, мечущейся и задыхающейся в дымоходе. Та птица умерла…

Фанни, задремав в кресле у постели Нолли, резко дернулась и снова проснулась, в ее сознании безжалостно снова и снова крутились вопросы без ответов.

Огонь догорал, в комнате было почти темно. Она встала, чтобы аккуратно подложить совком еще угля. Несмотря на ее старания, Нолли вскинулась и пробормотала, как бормотала уже несколько раз в своем полузабытьи:

— Кузина Фанни! Когда Чинг Мей вернется за своими туфлями?

Вскоре уголь разгорелся, и комната немного повеселела. Нолли уже снова спала. Китайская кукла, с которой она в последнее время играла гораздо меньше, была крепко прижата к ней. Казалось, она успокаивает ее. К счастью, девочка не знала, что кукла была невольной виновницей смерти Чинг Мей. И точно так же, как она никогда, вероятно, не узнает, кто положил птицу в клетку, так же и то, кто бросил в ту ночь куклу на ее постель, оставалось тайной для Фанни.

Однако ни один из странных эпизодов, и даже испуг Нолли в роще, не казался настолько угрожающим, как сегодняшняя имитация птицы.

Или, может, Фанни испытывала это чувство просто потому, что так устала и вымоталась, и испытала такое разочарование по поводу своей отмененной поездки в Лондон. Потому что она была так одинока…

Ей не к кому было обратиться кроме Адама Марша. Следует ли ей обращаться к нему? Может ли она доверять ему? Она все еще помнила предложение из его письма к ней:

— Если у вас возникнут какие-либо сомнения…

В настоящий момент у нее было слишком много сомнений. Она не знала, имели ли они отношение к тому, на что он ссылался, однако, подчиняясь непреодолимому желанию, она на цыпочках прошла в свою комнату и достала из бюро писчую бумагу.

«… Я беспокоюсь не за себя, за детей. Кто-то намеренно пытается запугать их. Нолли уже больна. Я не могу оставить ее и поехать в Лондон. Интересно, понравится ли это нашему мучителю, этого ли он добивался? Я признаюсь сейчас, что никогда не была окончательно убеждена в том, что смерть Чинг Мей последовала из-за ее случайного столкновения с бежавшим заключенным. Думаю, что кому-либо вне семьи следует знать, что мой кузен Джордж более серьезно болен, чем это может показаться. Семьи бывают слишком заинтересованы…»

Излагая свои тревоги на бумаге, она почувствовала сильное облегчение. Она закончила письмо, размягчила воск на пламени свечи, запечатала конверт, затем опустила письмо в карман, чтобы позже решить, каким образом надежно доставить письмо Адаму. Она не могла оставить его в холле, чтобы его забрали вместе с остальной почтой. Каждый захотел бы узнать, почему она пишет Адаму Маршу.

Закончив это письмо, она начала писать письмо с извинениями мистеру Крейку. Она умоляла его написать ей и рассказать все, что он может, о ее родителях. Возможно, позже она сможет посетить его. Об отправке этого письма беспокоиться не следовало. Дядя Эдгар обещал проследить, чтобы оно было отправлено утром в первую очередь.

Поднялся ветер, и начался дождь. Лето кончилось, начали падать листья. При таком ветре земля к утру будет покрыта их ковром, и озеро тоже будет забросано тонущими листьями. Приближались туманные дни и долгие темные ночи. Именно тогда дом действительно пробуждался к жизни, не от огней, праздников и веселья, но со своими многообразными скрипами и вздохами во время сильных ветров, дующих над вересковыми пустошами, с отражением луны в незанавешенных окнах и с колебанием пламени свечей под сильнейшими бесплотными вздохами. Фанни вздрогнула. Она любила полные внутренней жизни зимы, но эта, наступающая, внушала ей ужас. Она не могла предвидеть ее конца.

К утру Нолли стало лучше. Она выпила немного теплого молока и пристально посмотрев на Фанни с тенью своей прежней язвительности, сказала:

— Оставайтесь здесь около меня! Все время! — и снова заснула, на этот раз глубоко и спокойно.

Мелкий дождь все еще лил к середине утра, когда влетела Амелия, промокшая и в плохом настроении. Она выезжала верхом, а Адам ее не встретил.

Фанни в изумлении взглянула на нее.

— Вы хотите сказать, что встречаетесь с мистером Маршем, когда выезжаете верхом?

Амелия кивнула.

— Конечно. Мне никогда не нравилось ездить верхом в одиночестве. О, Фанни, не смотрите на меня с таким потрясенным видом. Мы в конце концов живем в прогрессивном девятнадцатом веке. Или вы ревнуете?

— Так ваши встречи никогда не были случайными?

— Вересковые пустоши немного великоваты для случайных встреч, не правда ли? Нет, он обычно ждет меня у Высокого Холма. Но сегодня он не приехал, трус. Конечно, не из-за того, что он боится маленького дождика.

Пальцы Фанни все плотнее сжимались на письме в ее кармане, зло сминая его. Он сказал «Если у вас когда-либо появятся сомнения». Что же она теперь испытывала, как не самые жалкие сомнения?

— А он поощряет вас… довериться ему? — спросила она.

— Конечно. Я рассказываю ему все. Он так замечательно сочувствует, Фанни. Я полагаю, что на самом деле влюблена.

— Полагаете! — презрительно сказала Фанни. Амелия нахмурилась:

— Как можно быть абсолютно уверенной в таких вещах? Вы могли бы быть уверенной?

— Нет, не могла бы, — покраснев, признала Фанни. — Иногда я не знаю, что есть что, любовь или ненависть. Или это вообще одно и то же.

— Вчера вечером вы выглядели так, как будто ненавидите всех нас, — согласилась Амелия. — Так что я понимаю, что вы имеете в виду. Ведь я уверена, что на самом деле вы всех нас любите. Даже сводящего с ума Джорджа.

— Я ненавижу того, кто так напугал Нолли, кто бы это ни был, — тихо сказала Фанни. — Кто это был? Я должна знать.

— Тогда не спрашивайте меня. — Амелия чувствовала себя неудобно. — Я считаю, что это была бабушка, правда. Но она хотела позабавить Нолли, а не испугать. А вы устроили безобразную сцену из-за такого пустякового события, Фанни. Мама была очень сердита на вас.

— Болезнь Нолли она тоже считает пустяком?

— Нет, конечно нет. Кстати, как она сегодня утром?

— Лучше, — коротко сказала Фанни. — С ней Дора. Ей нужно полное спокойствие.

— Ей разрешат спуститься вниз на ваш день рождения?

— Я не знаю. Как я могу знать заранее?

— Ох, ладно! — Амелия испустила вздох и зевнула. — Вам повезло, что вы так интересуетесь детьми. Чем я должна заниматься остаток этого ужасного дня? Я ненавижу шить, ненавижу читать, совершенно нечего делать. И этот глупый Адам, не мог выехать из-за дождя!

Когда она ушла, Фанни вынула письмо из кармана и разорвала его на мелкие кусочки. Затем она разразилась слезами, которые ей пришлось торопливо вытирать, когда в дверь постучала Дора, чтобы сообщить, что мисс Нолли проснулась и хочет немного джема. Нигде для нее не было покоя, она даже не могла доверить сочувствующему уху свои проблемы. Амелия украла у нее эту возможность. Казалось, что у мистера Адама Марша пара очень любопытных ушей и он наслаждается секретами и сомнениями молодых женщин.

— Итак, Фанни, — сказал в этот вечер дядя Джордж, — мы должны быть деловыми людьми. В понедельник вы станете совершеннолетней, и, как я уже однажды упоминал, вы должны написать завещание.

— Но у меня нет ничего…

— Я не хочу напоминать вам о ценности сделанного мною подарка, — прервал дядя Эдгар, — но хотел бы указать, что у этого сапфирового кулона наряду с памятью есть и некоторая денежная ценность. Конечно, вы хотели бы сами решить, кто должен получить его?

И еще маленький китайский верблюд, подумала Фанни с острой болью. Подарок Адама. Конечно, дядя Эдгар совершенно прав, она должна назвать своего бенефициария.

— Я бы хотела оставить кулон и… другие личные вещи Нолли, — без колебания сказала она.

— Я так и думал, что вы это скажете, дорогая. Это замечательный шаг с вашей стороны. Придет день, верю, очень отдаленный день, когда эта девочка поблагодарит вас за это. Еще в завещании, как вы вероятно знаете, непременно нужно назвать доверенное лицо. С чисто практической точки зрения я предлагаю передать эту задачу в мои руки. Если вы согласитесь, мы составим очень простой документ, который можно будет подписать в день вашего рождения.

— Делайте, как считаете нужным, дядя Эдгар.

Она слишком устала после долгого бодрствования у постели Нолли, чтобы ясно мыслить. Все равно, это не имело большого значения. Просто мужчины всегда так страстно стремятся к аккуратности в делах. По крайней мере, кулон она отдаст Нолли задолго до своей смерти. Но верблюд — он останется ее собственностью до конца, не важно, какие воспоминания он будет вызывать.

— Крейк получит ваше письмо и напишет снова, — сказал дядя Эдгар, как будто что-то припомнив. — Я надеюсь, вы забыли всю ту чепуху, которую наговорили вчера. Тетя и я понимаем, что вы устали. Вы говорили, как будто мы все ваши враги. О, я знаю, кто-то сыграл глупую шутку, но не опасную. У вас возникло много догадок, а, моя дорогая? Но все это прощено и забыто.

Ее нужно было прощать! Фанни слишком устала даже для того, чтобы возмутиться по этому поводу. Усталость и безнадежность. Если только у Адама не было личных причин встречаться с Амелией и выслушивать все, что скажет ее словоохотливый язык.

Возможно, так оно и было, подумала Фанни, и ее настроение внезапно переменилось на сильное возбуждение. Он чувствовал, что почему-то все неблагополучно — как он ей и намекал — и следовал своим собственным методам получения информации. Если это так, она должна увидеть его и обсудить все с ним. Зачем мучить себя сомнениями, если десятиминутный разговор может все прояснить?

Она должна поехать верхом в Херонсхолл. Когда? Завтра, когда семья будет в церкви. Если состояние Нолли улучшится, ее можно будет безопасно оставить на три или четыре часа с Дорой и Ханной. Когда по возвращении семейства из церкви обнаружится ее отсутствие, она сможет объяснить, что была вынуждена немного проветриться.

На следующий день по-прежнему шел дождь и дул ветер. На лошади Амелии, Джинни, Фанни поехала напрямик через вересковую пустошь. Тем не менее поездка заняла у нее больше часа, но ветер и дождь в лицо только возбуждали ее. После заключения в комнате больного она испытала характерную для нее быструю смену настроения и теперь испытывала почти опьяняющее состояние надежды и свободы. Ей даже пришло в голову, что она может найти Адама в месте их встреч с Амелией у Высокого Холма. Она удивила бы его своим появлением, подразнила бы его, спросила бы, не был ли он горько разочарован.

Однако у Высокого Холма не было лошади и всадника, только серая овечья отара, укрывшаяся от дождя.

Фанни поехала дальше и наконец подъехала к Херонсхоллу. Она промокла насквозь, но ощущала тепло. Она даже не подумала о своем растрепанном виде, зная, что мисс Марта Марш тут же пригласит ее обсушиться у огня и выпить горячего чая. А Адам — она могла явственно представить себе выражение его лица, изумленного, радостного, приветливого.

Странно, но ей пришлось поднять тяжелый молоток и дважды ударить в дверь, прежде чем она открылась.

Затем в дверях появился слуга, которого она не встречала раньше, небрежно одетый в кожаный фартук, и посмотрел на нее с некоторым удивлением.

— Дома ли мисс Марш или мистер Марш? — спросила она. — Не будете ли вы так добры сказать им, что их спрашивает мисс Фанни Давенпорт?

— Мне очень жаль, мисс. Их нет.

Фанни уставилась на этого человека, едва понимая смысл его слов. И мисс Марш, и Адама не может одновременно не быть дома — по крайней мере, после того, как она представляла себе пылающий огонь и теплый прием.

Порыв ветра бросил прядь влажных волос на ее лицо. Она нетерпеливо отбросила ее.

— О, они, конечно, в церкви.

— Нет, мисс, они уехали в Лондон. Здесь только Белла и я. Дом заперт.

— В Лондон! — повторила Фанни. — Но он ничего нам не говорил. Он не сказал даже Амелии. Он не встретился с ней… — Она поняла, что произносит свои изумленные мысли вслух, и быстро спросила: — Когда они уехали?

— Позавчера, мисс.

— Надолго?

— Это я не могу сказать, мисс. Но слуги были отпущены на вчера и на сегодня.

Фанни попыталась собраться с мыслями после этого глубокого разочарования. Она испытывала беспричинное чувство, что ее бросили.

— Здесь есть кто-нибудь, кто мог бы почистить мою лошадь? Могу я отдохнуть здесь полчаса?

— Я сам присмотрю за этим, мисс, — доброжелательно сказал человек. — Вы зайдете внутрь, где сухо, пока ждете?

Холл, который она считала таким светлым, просторным и привлекательным, был холоден, как рок. Она присела на краешек резного дубового кресла и вздрогнула. Никого рядом не было. Она попыталась трезво обдумать, что произошло. Вероятно, Адам и его тетушка нашли серую ветреную погоду угнетающей и под влиянием мгновенного импульса решили поехать в Лондон повидаться с друзьями, возможно, посмотреть оперу или новую пьесу. У них не было никаких обязательств информировать кого бы то ни было в Даркуотере о своих планах. Они должны были приехать раньше, чем стало бы известно, что они уехали.

Однако Фанни не удалось успокоить себя. Если не брать во внимание бездумное поведение Адама по отношению к Амелии, он оставил у нее безошибочное впечатление, что всегда окажется рядом, если понадобится ей. А теперь его просто не было здесь, дом был холоден и пуст, и ей стоило величайшего труда сдержать слезы. Неужели ей в этом мире совсем никому нельзя довериться?

На обратном пути через вересковую пустошь в ранних сумерках она увидела приближающегося всадника, и ее сердце внезапно подскочило. Адам, наконец-то! Он вернулся. Он выехал искать ее…

Всадник, подскакавший на великолепной вороной лошади и управлявший своим животным с непринужденной властностью, оказался Джорджем. Его сильно покрасневшее лицо было полно радости оттого, что он нашел ее.

— Мне сказали, что вы уехали кататься. Амелия в ярости, что вы взяли Джинни. Как далеко вы ездили?

— Только до Высокого Холма.

— Это где Амелия поджидает мистера Марша? Я видел их. — Лицо Джорджа внезапно стало подозрительным. — Вы ведь не искали его тоже, не так ли?

— Конечно, нет. Мне просто необходимо было подышать свежим воздухом. Теперь я возвращаюсь. Не ждите меня. Джинни не сможет бежать как ваша лошадь.

Джордж рассмеялся.

— Не будьте глупой. Я искал вас. Саймон способен приноровить свой шаг к шагу Джинни. Давайте поедем домой так медленно, как нам хочется.

— Не в эту погоду. Я замерзла.

— Вы не выглядите замерзшей. Ваши щеки ярко-красные. — Джордж неожиданно перегнулся с седла и взял поводья Джинни. — Подождите минутку, Фанни. Я был чертовски рад услышать, что вы поехали кататься. Я знал, что наконец получил шанс встретиться с вами наедине. Я хочу знать, когда вы собираетесь выйти за меня замуж.

— Выйти за вас замуж?!

— Ну, не отвечайте так удивленно! Что, вы думаете, я пытался сказать вам последние шесть месяцев? — Голос Джорджа стал раздраженным. Реакция Фанни уже причинила ему боль. — Смотрите, Фанни, я ждал достаточно долго. Завтра вам исполнится двадцать один. Даже если мама и папа будут против, вы будете свободны решать сами. Так что я хочу получить ваш ответ.

Джинни беспокойно задвигалась, когда ее повод натянулся. Пылающее лицо Джорджа со слишком яркими глазами и странным выражением торжества было неприятно близко к лицу Фанни. Она почувствовала себя бабочкой, пойманной и приколотой булавкой, неспособной улететь. И Адам покинул ее.

— Джордж, отпустите меня!

— Хорошо. Сейчас я отпущу вас. Но завтра я хочу получить ваш ответ. И после этого я уже никогда не отпущу вас. Никогда!

Он неожиданно дико засмеялся, резко отпустил повод Джинни, пришпорил свою лошадь и галопом поскакал прочь. Но вместо того, чтобы отъехать далеко, он развернулся и объехал вокруг Фанни, ехавшей на более медленном животном, смеясь и демонстрируя свое превосходное искусство наездника. Он делал это всю дорогу до Даркуотера. Это похоже, подумала глядя на него Фанни, на то, как хищная птица описывает круги над своей жертвой.

22

Ей исполнился двадцать один год. У каждого были для нее подарки. Амелия подарила ей брошь с камеей, а тетя Луиза — кашемировую шаль. Дядя Эдгар звучно поцеловал ее в щеку и вручил ей маленький сверток с десятью соверенами.

— Купите себе какую-нибудь побрякушку, — добродушно сказал он.

Подарком бабушки Арабеллы было тяжелое кольцо из серебра с топазом. Только Джордж хранил таинственность, заявляя, что от ее ответа на вчерашний вопрос зависит, получит ли она его подарок.

Фанни поняла, что это должно было быть обручальное кольцо, и ее сердце упало. Она ужасно боялась сцены, которая рано или поздно предстояла ей сегодня. Она физически боялась реакции Джорджа.

Она попыталась забыть этот страх, заглушить его радостью от подарков детей. Нолли, спустившаяся вниз впервые после болезни, важно вручила ей плоский сверток, а затем отошла назад и сидела на коленях леди Арабеллы, пока Фанни открывала сверток.

Это был образец вышивки «Помни солнечные часы жизни» и «этот образец изготовлен Оливией Давенпорт, шести лет, в год от рождества Господа нашего тысяча восемьсот…».

— Она не совсем закончена, — объяснила Нолли. — Мне оставалось доделать только этот кусочек, когда я заболела. Но бабушка Арабелла сказала, что мне следует подарить ее вам в день рождения и доделать позже.

На глаза Фанни набежали слезы. Она подошла, чтобы взять Нолли на руки.

— Это самый замечательный подарок.

— Вы не взяли мой! — закричал Маркус. — Вот мой.

Это оказалась коробка с сахарным печеньем, все засмеялись и согласились попробовать но одной штучке, а Фанни тактично сказала, что, конечно, подарок Маркуса самый сладкий.

— Ну, Фанни, вы не чувствуете себя ужасно старой? — сказала Амелия. — Я к двадцати одному году собираюсь выйти замуж и иметь детей. Только подумайте, если бы вы вышли за мистера Барлоу, вы бы отмечали свой день рождения в Китае.

— Она не в Китае, она здесь, где ее родина, — твердо сказала леди Арабелла.

Снаружи было по-прежнему туманно и темно, деревья стояли почти без листьев после сильного ветра. По контрасту теплая комната с горящим огнем и уютный круг людей давали иллюзию счастья и безопасности. Было ли это действительно иллюзией? Была ли она несправедливо подозрительна и слабовольна, когда воображала себе чьи-то тайные замыслы? В это утро казалось почти возможным стереть все ее сомнения и наслаждаться удовольствием быть самой важной персоной дня в кругу семьи.

Дядя Эдгар сказал:

— Поскольку мы все здесь, и поскольку это торжественный случай, я считаю, что мы могли бы прочесть главу из Библии. Затем, Фанни, дорогая, мы позовем пару слуг, чтобы они могли засвидетельствовать тот краткий документ, который я набросал вчера вечером, и вы на самом деле станете хозяйкой самой себе. Это тревожит вас?

Она думала, что десяти соверенов, а это больше денег, чем она когда-либо имела за один раз, было бы достаточно, чтобы доехать до Лондона, если бы это было необходимо. Или до Эксетера, Бристоля или Ливерпуля, или до любой части Англии. Она не должна была больше чувствовать себя здесь совершенной пленницей. Это сознание дало ей сильное чувство свободы и сердечной легкости. Она могла бы даже взять с собой детей…

— Нет, дядя Эдгар. Я не встревожена.

— Она богатая женщина, — сказал неожиданно Джордж. Когда все посмотрели на него, он сказал: Как женщина тратит десять соверенов? Имейте в виду, я знал бы, как их использовать.

— Никого не интересуют ваши рассуждения, — сказал его отец с некоторой резкостью. — Теперь тихо. Я собираюсь прочесть двадцать третий псалом.

У него был хороший голос для чтения вслух, глубокий и звучный. Фанни слышала его каждый день своей жизни, когда слуги собирались вместе с семьей для утренней молитвы. Она также часто слышала, как он звучал с церковной кафедры, когда дядю Эдгара просили прочесть отрывок из Библии. Но он никогда не звучал более проникновенно, чем теперь, в ее двадцать первый день рождения, когда она была во власти столь многих эмоций. Возмущение, удовольствие, беспокойство но поводу Джорджа, тревога за детей, самое горько-сладкое чувство к Адаму Маршу и сильнее всего необъяснимое напряженное ожидание событий, которые вот-вот должны были произойти.

«Хотя я иду по долине смертной тени, я не буду бояться никакого зла…».

— Все, — сказал дядя Эдгар, захлопывая большую Библию и протягивая руку к шнуру звонка.

Когда в ответ на звонок появилась Лиззи, он сказал:

— Вы умеете писать?

Лиззи ошеломленно поглядела, присела в реверансе и гордо сказала, что умеет.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы были здесь, и еще кто-нибудь, кто может хорошо писать.

— Кук не может, сэр, но может Рози из молочной.

— Тогда пригласите Рози.

— Да, сэр.

Когда Лиззи присела и бросилась прочь, дядя Эдгар достал узкий лист бумаги, исписанный его собственным резким неторопливым почерком.

— Если вы хотите прочитать это внимательно, Фанни, пожалуйста. Но я уверяю вас, в этом нет необходимости. Я сделал точно так, как вы просили. Я ваш душеприказчик, Оливия — ваш бене… впрочем, неважно. Этот ребенок захочет узнать значение этого слова, а у меня уже есть опыт попытки ответа на ее вопросы. Она сразу вообразит, что вы собираетесь уезжать.

Он добродушно покашлял и вручил Фанни лист бумаги.

Фанни быстро просмотрела рукопись. Она увидела написанное большими буквами собственное имя «Франческа Давенпорт», и дальше «моей кузине Оливии Давенпорт все мои личные вещи, включая кулон с сапфиром и бриллиантами» (теперь там должны быть еще брошь с камеей и кольцо с топазом, также предназначенные Нолли). Еще дальше она прочитала «моему вышеназванному душеприказчику Эдгару. Давенпорту все прочее и остальное мое имущество» и подумала, с немного мрачным юмором, что если она умрет достаточно быстро, дядя Эдrap обеспечил себе получение назад своих десяти золотых соверенов!

Пришли две горничные, причем Рози нервно держалась позади всех у двери.

Дядя Эдгар погрузил свое гусиное перо в серебряную чернильницу и вручил его Фанни. Она взяла его и подписала документ своим именем там, где он показал. Она была в странном состоянии нереальности, слова «хотя я иду по долине смертной тени…», перемешивались в ее голове с формальными фразами завещания.

— Где вы выучили эти юридические выражения, дядя Эдгар?

— Ах, это просто. В свое время я подписал достаточно документов. Теперь вам следует просто постоять здесь, Фанни, пока Лиззи и Рози добавят свои имена в качестве свидетелей.

Тяжело дыша, обе женщины подчинились. Рози отчаянно вздохнула, когда под пером образовалась маленькая клякса, но дядя Эдгар быстро стер ее и доброжелательно сказал:

— Не торопитесь, девочка. Не нервничайте. Вы подписываете не свой смертный приговор.

Фанни обнаружила Нолли у своих юбок, она отчаянно шептала:

— Что вы пишете, кузина Фанни? Это значит, что вы от нас уедете, теперь, когда вам двадцать один год?

Фанни сказала:

— Ш-ш-ш, Нолли! Это просто такая вещь, которую делают взрослые. Ты тоже когда-нибудь сделаешь это. Спроси дядю Эдгара.

— Да, дитя мое, — сказал дядя Эдгар отсутствующим тоном. — Да, если у вас есть кое-какие драгоценности и немного денег.

— Вы зря теряете свое время, Фанни, — неожиданно с вызовом сказал Джордж. — Собственность замужней женщины переходит к ее мужу.

Дядя Эдгар вежливо поднял свои тяжелые белые брови.

— Замужняя женщина, Джордж? Но наша дорогая Фанни не замужем. Так что о чем здесь можно говорить?

— Джордж… — беспокойно начала его мать.

— Успокойтесь, мама, папа. Я достаточно долго ждал, прежде чем заговорить. Я знал, что вы бы не разрешили Фанни выйти за меня замуж, но теперь она сама себе хозяйка, как вы сами только что сказали. Так что она свободна поступать так, как ей нравится. А я прошу ее выйти за меня замуж. Я не хочу, чтобы меня и дальше отталкивали. Я хочу получить ваш ответ сейчас.

В этот момент голос Джорджа звучал сильно и с достоинством. Но эта речь потребовала от него такой сосредоточенности, что на лбу его выступила испарина и он резко покраснел. В его голубых глазах было замершее выражение решимости и желания, заставившее Фанни вздрогнуть от испуга. Она была только рада, что это непрошенное предложение было сделано в присутствии людей, где она была в безопасности. Если бы они были одни в этот момент, Джордж неизбежно попробовал бы физические методы убеждения.

Тетя Луиза сделала движение, чтобы снова заговорить, но на этот раз дядя Эдгар остановил ее.

Сам он осведомился очень спокойным задумчивым голосом:

— Ну, Фанни? Каков ваш ответ?

Фанни чувствовала, что маленькая ручка Нолли сжала ее собственную в горячем паническом пожатии. Она чувствовала себя почти в такой же панике, как девочка, однако она заставила себя говорить спокойно:

— Мой ответ «нет», и Джордж всегда знал, что он будет именно таким. Я никогда не выказывала ему ни малейшего поощрения. Мне жаль, Джордж, но вы едва ли можете удивляться…

Джордж шагнул вперед. Его лоб покрылся морщинами от напряжения, большие руки были вытянуты. Казалось, он не мог понять значения ее слов.

— Фанни, я вчера сказал вам на пустоши, что сегодня я должен буду сделать это. Я хочу, чтобы вы были моей женой. Мы были бы счастливы вместе. Вы были бы здесь хозяйкой…

— Фанни! Хозяйка Даркуотера! — внезапно воскликнула глубоко потрясенная Амелия. — Но она всего-навсего…

— Успокойтесь, Амелия! — это сказала леди Арабелла, ее хриплый голос был полон властности. — Что такое в Фанни делает ее не подходящей для роли здешней хозяйки? Она красива, добра о, согласна, вспыльчива — но… леди. Я одобряю вкус Джорджа.

— Мама, вы говорите так, как если бы я уже умерла! — воскликнула тетя Луиза в сильном негодовании. — Я собираюсь быть здесь хозяйкой еще лет тридцать, но крайней мере, и весь этот разговор — чепуха. Джордж все еще болен и совершенно не способен жениться. Я не хочу даже слышать о подобных вещах. Так или иначе, я откровенно не одобряю браков между кузенами. Фанни, будьте так добры, отведите детей наверх. Им не следует слышать этот разговор. И Джордж, вы очень разгорячились, боюсь, что у вас опять плохо с головой. Вам лучше отдохнуть.

Поведение тети Луизы всегда было направлено на то, чтобы свести их до положения детей. Для этого достаточно было говорить громким командным голосом и держать власть в своих руках.

На этот раз, однако, Джорджа, по крайней мере, нелегко было запугать.

— Моя голова в полном порядке, мама, и я не собираюсь спрашивать разрешения доктора на то, чтобы жениться. Я сделаю это, когда захочу. Итак, Фанни! Слушайте меня! Предупреждаю вас, согласитесь вы или нет, я своего добьюсь.

Отказ Фанни вырвался наружу:

— Нет! — крикнула она. — Нет, нет, нет! Не преследуйте меня так! Я не могу больше этого выдерживать. Кем вы меня считаете? Служанкой, которую можно деньгами и угрозами заставить подчиниться вашим желаниям? Вы… вы просто хулиган, Джордж! И всегда были таким. Я рада наконец сказать вам это.

Кисти Джорджа медленно разжались и снова сжались. Его лицо странно потемнело.

— Я уже говорил вам, что убью всякого, кто встанет между нами. — Его руки снова конвульсивно сжались. — Я могу убить. Меня научили этому. — Он неожиданно пронзительно рассмеялся. — Это единственная вещь, которой Крым научил меня. Это совсем несложно. Сабля и темная ночь…

— Джордж! — заговорил его отец ледяным голосом. — Нас слушают юные уши. Проявите немного самообладания. Или, если не можете, покиньте комнату.

Лицо Джорджа внезапно пугающе превратилось в лицо ребенка, которого резко отругали.

Он мгновенно повернулся к леди Арабелле.

— Я должен ее получить, бабушка! — воскликнул он, а затем очертя голову вылетел из комнаты.

В последовавшем потрясенном молчании тетя Луиза приложила свой платок к лицу и начала плакать. Амелия тут же подбежала к ней.

— Мама, это всего только один из капризов Джорджа. Он забудет это. Это же нелепо, что ему захотелось жениться на Фанни. Только представьте себе — Фанни! — Однако ее глаза отыскали Фанни с изумлением и неприязнью. — За последние три месяца вы получили уже два предложения. По крайней мере, вы не сможете сказать, что вас не просили.

— Как могла бы я выйти замуж за Джорджа, который практически является моим братом? — требовательно спросила Фанни. — Кроме того, я и раньше говорила, что выйду замуж только по любви.

— Прекрасное чувство, — сказал дядя Эдгар, — хотя иногда ему трудно следовать. — Его глаза на короткое мгновение остановились на жене. — Амелия, принесите нюхательную соль для вашей матери.

— Да, папа, — Амелия бросилась вон из комнаты.

— В самом деле, прекрасное чувство, — раздался нарочитый голос леди Арабеллы. — Но совершенно непрактичное, Фанни. Совершенно непрактичное.

Ее серые глаза, круглые, как глаза кошки, встретили взгляд Фанни с каменной враждебностью. Сердце Фанни на мгновение остановилось. Она никогда не считала леди Арабеллу своим врагом.

Напряженная атмосфера получила разрядку после того, как Маркус настойчиво потребовал ответа — будет ли кузен Джордж трубить в свою трубу, прежде чем воспользоваться саблей.

— Я хотел трубу, — сказал он задумчиво.

— Да, мой мальчик? Тогда у тебя будет труба. — Дядя Эдгар пытался восстановить предыдущую атмосферу счастья и спокойствия. — А мисс Оливия? Каковы ее пожелания в настоящий момент?

Однако Нолли не собиралась отвечать. Она была очень бледной и по-прежнему крепко держалась за Фанни, которой очень хотелось бы, чтобы эта сцена имела место не в присутствии детей. Она пробормотала что-то по поводу того, что надо отвести Нолли наверх, в это время она обычно ложилась. Она не хотела больше никого видеть. Ни тетю Луизу, сердито всхлипывающую, потому что всегда, всегда, эта захватчица, эта девчонка, у которой больше красоты и характера, чем у ее собственной дочери, все портила. Ни дядю Эдгара, старательно пытавшегося восстановить счастливое настроение дня рождения, в то время как в его глазах отражались другие мысли. Ни леди Арабеллу с ее взглядом неумолимой ненависти.

Однако, когда она увидела приближающегося по гравийной подъездной дорожке почтальона, к ней вернулся слабый всплеск оптимизма, который никогда до конца не исчезал.

— Дядя Эдгар, почта. Вы не думаете, что там может быть ответ от мистера Крейка?

— Еще не может быть, дорогая. Не будьте такой нетерпеливой. Он старый и больной человек. Дайте ему дней десять, если он вообще ответит. Бодрее, дитя, бодрее. Забудьте это дело с Джорджем. Он не в себе, и вы поступили совершенно правильно. Не пугайтесь его диких угроз. Мы все его знаем, а? Но я снова пошлю за доктором, если необходимо.

— Дядя Эдгар, я всегда сомневалась, что в ту ночь Чинг Мей… — ей пришлось остановиться, так как дети снова были рядом.

Дядя Эдгар, к се удивлению, не стал высмеивать ее невысказанное подозрение. Вместо этого он сказал мрачно:

— Я не могу отрицать, что это и мои мысли тоже. Но это закончилось, прошло, ничего изменить нельзя. Поэтому бегите и начинайте наслаждаться своим днем рождения. Маркус, Оливия, если в продолжение часа вы сможете заставить свою кузину Фанни рассмеяться, я разрешу каждому из вас самому включить мои часы, чтобы они играли мелодию.

Поэтому по пути наверх Маркус прилежно искал лучший способ заставить Фанни рассмеяться, однако Нолли, с тенью своего прежнего характера, бесстрастно заметила, что когда в следующий раз увидит кузена Джорджа, она перережет ему горло.

— Нолли! — воскликнула Фанни. — Говорить такие вещи.

— Как? — спросил Маркус с глубоким интересом.

— Ножом, конечно. Таким, какой Уильям использовал на диких свиней. Он говорил мне.

— Я подумал, что ты воспользуешься саблей, — сказал Маркус.

— Дети! — сказала Фанни, в конце концов, почти на грани смеха.

Жизнь — это калейдоскоп безумств. Она переходит от страшного и гротескного к нелепому и трогательному, не давая времени даже изменить настроение. Теперь она обнаружила, что тревожная сцена с Джорджем встряхнула Нолли и вывела ее из апатии. На ее щеках появился румянец, ее неподдельно мрачное воображение напряженно работало над поисками способов защитить ее возлюбленную Фанни. В конце концов немного тепла и счастья вернулось к этому дню.

Когда Амелия пришла в детскую и рассказала, что Джордж уехал верхом, дико гоня лошадь галопом через парк к вересковым пустошам, она еще немного расслабилась. Это означало, что его не будет несколько часов, а после возвращения он устанет и будет нуждаться только в горячей ванне и бренди. А значит, дом будет в безопасности до темноты.

В безопасности? Именно это слово немедленно появилось в ее сознании.

— Силы небесные, Фанни, вы всех расстроили.

— Я! — возмущенно сказала Фанни.

— Мама говорит, это из-за вас. Она думает, не послать ли Джорджа на зиму в Лондон. Она говорит, что ему нужна смена людей и обстановки, и что он вернется здоровым. Бабушка просто говорит: «Попытайтесь, Луиза. Посмотрим, поедет ли он». — Амелия очень забавно могла изобразить хриплый голос леди Арабеллы. — А папа ничего не говорит, только, что все пройдет. Джордж просто страдает от глупой безрассудной страсти, как большинство молодых людей. Но вы должны признать, Фанни, что это брачное предложение не было слишком романтичным. Каким-то образом оно было больше похоже на угрозу. Мне бы не хотелось, чтобы мое первое предложение было таким.

В голосе Амелии была какая-то задумчивость, заставившая Фанни великодушно сказать:

— Вам не нужно беспокоиться. Ваше первое предложение, вероятно, будет от хорошего человека.

— Неужели? — сказала Амелия, и, странно, было похоже, что она готова расплакаться.

Однако она не расплакалась. Она вскочила, воскликнув:

— Бедная Фанни! Что за день рождения. Сперва такой милый, а затем такой ужасный. Давайте сделаем его снова милым. Давайте сегодня после обеда играть. Каждый должен одеться как какой-нибудь хорошо известный персонаж, а остальные должны догадаться, кто это. Нолли и Маркус тоже. Бабушка одолжит нам вещи. Это ведь не напугает Нолли, не правда ли?

— Не думаю. Но, возможно, было бы лучше, если бы она сидела и смотрела. Она еще не восстановила силы.

— Да, я тоже так думаю. Затем, я хочу, чтобы у нас были гости. Я хочу, чтобы Адам был здесь. Но кто знает, возможно, он заедет.

— Возможно, он уехал, — предположила Фанни.

— О, нет. Он должен был бы сказать мне, если бы собирался уехать. По крайней мере, давайте сделаем это, Фанни. Должны же мы делать хоть что-нибудь в этот долгий темный остаток дня. Почему бы вам не одеть также Дору и Лиззи? А я возьму Маркуса.

Прошло очень много времени с тех пор, когда Фанни в последний раз заглядывала в длинную узкую комнату под самым свесом крыши дома, где на протяжении многих лет складывались всевозможные вещи. Она, Амелия и Джордж любили ходить сюда, когда были детьми, открывать старые сундуки, рассматривать уложенные в них затхлые, странно несовременные платья, и устраивать игрушечные кареты из старой мебели. Но однажды по полу пробежала крыса и перепугала их до смерти, с тех нор они там не бывали.

Теперь, когда Фанни провела Дору по последнему, почти вертикальному пролету лестницы, она обнаружила, что дверь мансарды заклинилась или была заперта.

Это было странно, ведь никто не ходил туда теперь. Обе девушки доблестно толкнули ее, но дверь осталась крепко запертой.

— Возможно, у Ханны есть ключ, мисс, — предположила Дора.

— Да, бегите найдите ее, Дора.

Однако, когда Ханна пришла, она сказала, что у нее никогда не было ключа именно от этой двери. Она даже не знала, что он существует.

— Во всяком случае, я не стала бы запирать эту комнату, — сказала она. — Там ничего нет, кроме старого хлама.

— Может быть, мы позовем Баркера или одного из садовников? — спросила Фанни.

— Подождите минутку, мисс Фанни. Иногда мои ключи подходят к двум или трем замкам. Все шкафы с постельным бельем можно открыть одним ключом, и я бы не удивилась, если бы вот этот, от гладильной комнаты, подошел сюда.

После небольшой возни, к всеобщему облегчению, ржавый замок поддался и дверь со скрипом открылась.

— Боже мой, ну и темень, — сказала Фанни. — И какой затхлый воздух. Дора, бегите вниз и принесите свечи. Как здесь холодно. Ух!

Длинная сумрачная комната с наклонным потолком была полна странных силуэтов. Фанни знала, что это всего только перевернутая мебель и сундуки, но ждала вместе с Ханной на пороге, пока Дора не вернулась с ветвистым подсвечником.

Свечи быстро были зажжены, и колеблющийся свет сделал сборище, содержащее кресла-качалки, столы, высокий детский стульчик, деревянную колыбель, игрушечную лошадку с облезшей краской, темные картины в тяжелых рамах, и старомодные дорожные чемоданы, совершенно не страшными.

— Поставьте свечи там, — велела Фанни, указывая на пыльный стол. — Бог мой, вот старая газета с сообщением о битве при Ватерлоо. Я помню, как мы читали это много лет назад, и Джордж делал меня Бонапартом, Амелию — королем Пруссии, тогда как сам он был, конечно, герцогом Веллингтоном. Пока мы сражались, мы стучали по мебели и производили ужасный шум. Вы помните, Ханна?

— Да уж, мисс Фанни. Мастер Джордж никогда не был счастлив без сабли в руке. Ему следовало бы в конце концов стать генералом, если бы — ну, конечно, он пролил кровь за свою страну, и мы должны помнить об этом.

— Да, Ханна. Я помню. Всегда. — Не было нужды объяснять, что это было той единственной причиной, по которой она терпела преследования Джорджа. Ханна не была слепой. Она должна к тому же знать, благодаря безотказной системе тайной связи между слугами, о том, что произошло утром.

В этой темной затхлой комнате, при свете свечей, невысказанная верность Ханны показалась Фанни более успокаивающей, чем что-либо из событий этого дня.

Дора тем временем открыла сундук и воскликнула, почувствовав исходящий от вещей запах:

— Фу-у! Они действительно нуждаются в проветривании, мисс. Если бы вы знали, какие вещи вам нужны, я могла бы вынести их наружу и как следует встряхнуть.

— Да, там есть бальное платье, я думаю, оно принадлежало леди Арабелле, в стиле Империи, из белых кружев. Там также должны быть подходящие к нему шаль, туфли и веер. Я знаю это, так как надевала его однажды на день рождения Амелии, когда мы наряжались. Я не думаю, что его с тех пор трогали. И еще я помню бархатный плащ — думаю, что он был в одном из этих сундуков…

Ее вниманием теперь завладела эта одежда и старые воспоминания. Она нетерпеливо оттолкнула неподходящий чемодан, и тут же еще несколько коробок водопадом скользнули вниз. При этом обнажились два неожиданно выглядящих новыми дорожных чемодана, вполне современных но своему виду.

Фанни в удивлении посмотрела на них.

— Эти, должно быть, поставили сюда по ошибке. Они ни в малейшей степени не устарели. Интересно, что в них.

Она положила один из них на бок и расстегнула ремни и замки. Крышка откинулась и открыла аккуратно сложенную просторную куртку с поясом, лежащую поверх беспорядочно уложенных мужских вещей.

— Боже мой! — сказала Ханна. — Это, конечно, попало сюда но ошибке. Это хорошая новая одежда. Интересно, чья она, мисс.

Фанни уставилась на аккуратную коричневую клетку добротного дорогого твида, завороженная ужасом. Она почти почувствовала рядом с собой качающуюся лодку, почти увидела сосредоточенный на ней взгляд этих горячих напряженных красновато-карих глаз, протянутые к ней веснушчатые руки. Она прекрасно помнила каждую деталь куртки, в которой был Хэмиш Барлоу в тот день, потому что вынуждена была тогда смотреть скорее на нее, чем на его лицо.

— Но он уехал. Его вещи были отосланы! — прошептала она в отчаянии.

— Чьи вещи, мисс?

— Мистера Барлоу. Этого джентльмена — из Китая. — Она не могла заставить себя прикоснуться к куртке. Она только смотрела на нее со смешанной с ужасом неприязнью.

Ханна уловила ее чувство беспричинного ужаса.

— Но он действительно уехал. Его вещи были упакованы. Хозяин приказал.

— Он не мог уехать в Лондон в своем вечернем фраке!

— Тогда кто же принес чемоданы сюда, наверх? В комнату, которая простояла запертой Бог знает сколько времени.

— Почему он не послал за ними? И… что он носил все это время?

Дора, ничего не сказавшая, только смотревшая безумными глазами, вдруг воскликнула:

— Однажды ночью я слышала крыс. Вы не помните, Ханна?

— Да, — сказала Ханна насмешливо. — А еще вы думали, что слышали павлина! В темноте, задолго до утра.

— Павлин! — прошептала Дора. — Вопли! — и она зажала рукой свой рот.

23

— Что вы собираетесь делать, мисс Фанни? — наконец спросила Ханна.

— Я не знаю. — (Нолли все время говорила, что Чинг Мей оставила свои туфли. Но, по сравнению с этим, мистер Барлоу ушел практически голым. Он ушел куда-то в мир в вечернем фраке, который, как бы ни был он расстроен или даже пьян, необходимо было заменить утром, когда он вернулся к своей нормальной жизни.)

— Мне придется все рассказать дяде, — добавила она. — Я не хотела бы, чтобы кто-нибудь заходил сюда. Чтобы дверь так и оставалась закрытой. — Ее глаза снова встретились с испуганными глазами двух служанок. В глазах их читался немой вопрос, который мучил и ее — кто же запер дверь?

— Я пойду вниз, — наконец сказала она, вставая и поправляя свои юбки. — Ханна, заприте дверь снова, Дора, идите к детям. Предложите им поиграть в какую-нибудь другую игру. Без переодевания. Скажите мисс Амелии, что я так сказала.

Было ли ей сегодня всего двадцать один год? Она чувствовала себя старше Ханны, старше леди Арабеллы. Она спустилась на три пролета лестницы и прошла по запутанным коридорам так медленно, как будто ее тело было уже хрупким и высохшим. Она двигалась как во сне, и впервые в жизни забыла постучать, прежде чем войти в библиотеку.

Двое мужчин в удивлении посмотрели на нее. Выражение лица сэра Джайлса Моуэтта сразу же сменилось приветливой улыбкой, а дяди Эдгара — раздраженно нахмурилось.

— Фанни, дорогая… здесь сэр Джайлс… мы вели частную беседу.

— Извините, дядя Эдгар! Но я должна сразу же поговорить с вами. Там… странная находка. Дядя, — не выдержала она, — где мистер Барлоу?

Последовало короткое молчание — удивленное, испуганное?

— Я думаю, он вернулся туда, откуда приехал. И только из-за вас, юная леди. — Дядя Эдгар вертел в руках нож для разрезания бумаг. Его голос был слегка шутливым и доброжелательным благодаря присутствию сэра Джайлса. Фанни знала, что иначе он не был бы настолько терпелив. — Я надеюсь, вы не переменили решения теперь, когда уже поздно.

— Нет, дядя. Мы только не понимаем, как он мог уехать без багажа.

— Мы? — резко спросил дядя Эдгар.

— Ханна, Дора и я. Мы нашли его чемоданы и всю его одежду в мансарде. Похоже, они были там спрятаны. Дверь была заперта. У Ханны оказался ключ, который подошел к ней. Дядя Эдгар, он просто не мог уехать в своем вечернем костюме!

— Это тот джентльмен с Востока, который был доверенным лицом вашего брата? — с интересом спросил сэр Джайлс. — Ну, Давенпорт, вы не говорили мне, что эта юная леди заставила его собрать свои вещички настолько быстро, что он бросил тут свой багаж.

— Но я не хотела, — воскликнула Фанни. — Мне показалось, что он стойко воспринял мое решение. Я думала…

— Ваше женское чутье сейчас не имеет значения, Фанни, — прервал ее дядя Эдгар. — А чемоданы мистера Барлоу потерпят. Кажется, они уже некоторое время делают это. Сэр Джайлс и я…

— Давайте-ка лучше узнаем, что думала эта юная леди, — вставил сэр Джайлс. — Я заинтригован. Это звучит, как настоящая загадка.

— Да, — сказала Фанни. — Я думаю, что вам, возможно, следует знать. Всем следует знать. Дядя Эдгар, вы слышали, как Джордж сказал сегодня утром, что убил бы каждого, кто встанет между ним и мной. Ну так вот, он говорит это уже не первый раз. И он предупреждал меня насчет мистера Барлоу, я так боюсь…

— Чего? — улыбаясь, спросил дядя Эдгар, словно его донельзя развлекала эта нервическая мнительность слабого пола.

— Той ночью кричал павлин. И Дора, и я слышали его. Но было еще темно, и звук шел из тиссовой аллеи. Я никогда не видела павлина в тиссовой аллее. И он никогда не кричит в темноте. Затем, утром, мистер Барлоу… исчез.

Сэр Джайлс вскочил решительным движением.

— Давеннорт, я не знаю, что все это значит, но нам придется все это расследовать. — Дядя Эдгар попытался прервать его, но тот жестом велел ему молчать. — Мисс Фанни, вы — весьма наблюдательная молодая леди. Интересно, не можете ли вы пролить свет на другое дело? Я только что узнал, что того самого беглого заключенного в ту ночь, когда он бежал, видели в совершенно другом месте. Некий фермер из района Оукхемнтона, неграмотный парень, случайно упомянул об этом только сегодня. Это была та самая ночь, вы помните, когда умерла несчастная китаянка.

— Что это значит? — выдохнула Фанни.

— Это дело полиции, решат ли они возобновить расследование, или нет. Однако ваше предположение, что ваш кузен Джордж, скажем так, не может полностью отвечать за свои поступки, проливает совершенно другой свет на это дело.

— Он был той ночью в саду, — сказала Фанни. — Я знаю, потому что наткнулась на него там. — Она поймала взгляд дяди и возбужденно заявила: — Я должна рассказать об этом, дядя Джордж! Я должна. Джордж нездоров. Он когда-нибудь убьет… если он до сих пор не сделал этого… — Ее голос умолк. Она дрожала от мысли, что ее поцеловал убийца, почти с еще окровавленными руками…

— Теперь, если мне, в конце концов, позволят заговорить, — мрачно сказал дядя Эдгар. — Во-первых, Джордж не имеет никакого отношения к чемоданам мистера Барлоу. Он не мог тайно избавиться от тела — простите меня, Фанни, но вы именно это имеете в виду? — и затем попытаться избавиться от доказательств. Нет, это я поставил чемоданы в мансарду.

— Вы, дядя Эдгар!

Дядя Эдгар улыбнулся, как бы наслаждаясь эффектом, произведенным его признанием.

— Да, я. Во тьме ночной, как преступник. Но уверяю вас, мои намерения были чисты. Я просто должен был остановить сплетни среди слуг. Этот несчастный парень при своем торопливом отъезде обещал дать мне знать, куда послать его багаж, но так и не сделал этого. Так что я просто убрал их с глаз, ожидая от него известий.

— Вы имеете в виду, что он так и не дал вам о себе знать! — недоверчиво сказал сэр Джайлс.

— Ну, у него было разбитое сердце, так что, думаю, мы должны простить его. И на нем все-таки был плащ, Фанни. Он бы прибыл в Лондон или куда бы то ни было, вполне респектабельно. Кроме того, вы ведь знаете, он человек со средствами. Несколько утерянных костюмов и рубашек вряд ли обеспокоили бы его. Кажется, эти парни делают себе на Востоке неплохие состояния, сэр Джайлс.

— Однако, я так понимаю, вашему брату это не удалось?

— Ах, Оливер. Мой брат, мне жаль говорить, но он всегда был исключением из правил. Однако вы видите, как разрешилась ваша маленькая загадка, Фанни. Видите, не было нужды упражнять на ней ваше весьма богатое воображение. Вы и этот ребенок, Оливия, очень похожи. А вот моя Амелия, может быть, немного легкомысленной, но у нее на плечах здравомыслящая голова. Слава небесам, с ней не происходит таких мелодрам.

— Но где же мистер Барлоу, дядя Эдгар?

— О, забудьте же его наконец! Это из-за вас он уехал. Если вам так уж необходимо это знать, я написал в судоходную компанию, запрашивая о нем, и они ответили, что, вероятно, он решил отправиться в Китай по суше. Любитель приключений. Полагаю, этот метод лечения разбитого сердца не хуже всякого другого. — Дядя Эдгар встал. — Могу я предложить вам немного бренди, сэр Джайлс?

— Нет, спасибо, я должен ехать. Я просто посчитал, что мне следует предупредить вас об этом другом деле на случай, если полиция будет интересоваться.

— Спасибо, мой дорогой друг. Очень правильно с вашей стороны. Но вы можете выбросить из головы эту болтовню по поводу моего сына. Чем, черт побери, могла быть для него эта китаянка? Не думаю, что он хотя бы разговаривал с ней. Вы знаете, она была всего только на-всего служанкой.

Фанни не смогла заставить себя уйти сразу же, как только ушел сэр Джайлс. Рискуя окончательно оскорбить своего дядю, она была вынуждена сказать:

— Я не верю ни одному слову из того, что вы сказали, дядя Эдгар!

Его глаза сузились и стали туманной серой бездной.

— Вот как?

— Нет, я думаю, что вы придумали это, чтобы защитить Джорджа. И что вы так же напуганы, как и я.

Она стиснула руки. Она едва могла выразить словами свой последний страх.

— Мистер Барлоу все еще здесь, дядя Эдгар. Я это знаю.

24

Нолли и Маркус были в гостиной леди Арабеллы, где Нолли усердно заканчивала свою вышивку. Они были рады увидеть вошедшую Фанни, но слишком заняты, чтобы подойти к ней. Фанни тихонько присела около леди Арабеллы в другом конце комнаты. Высокая спинка софы отделяла их от детей. Ей не хотелось разговаривать, и даже думать, но избежать того и другого было невозможно.

Ей следовало попросить дядю Эдгара показать ей письмо из судоходной компании, где говорилось, что мистер Барлоу находится на пути в Китай по суше. Но дядя Эдгар мог бы просто сказать, что он не может его найти. Фанни была уверена, что такого письма не существует.

— Девочка вышила не тот текст на своем образце, — внезапно сказала леди Арабелла. — Следовало выбрать тот, где говорится о милосердии.

Фанни заговорила тихим голосом, так, чтобы сидевшие у окна дети, ловившие последний свет дня, не услышали ее.

— Бабушка Арабелла, я не могла согласиться выйти замуж за Джорджа.

— Да. Вы слишком эгоистичны для жертвы. Или милосердия. Не то чтобы замужество за Джорджем неизбежно означало бы то или другое. Приспособившись к нему, вы нашли бы в нем доброго и заботливого мужа.

— Я не хочу мужа, к которому необходимо все время приспосабливаться, — сказала Фанни с резкостью.

Леди Арабелла насмешливо рассмеялась.

— Хм-м. Вам придется многому научиться, девочка моя. Что, вы думаете, приходится делать каждой жене?

— Но не приспосабливаться к мужу, как к ребенку, — настаивала Фанни. — Джордж совершенный ребенок большую часть времени. А когда нет, он…

— Он что? — глаза леди Арабеллы стали каменными.

— Он пугает меня, бабушка Арабелла. Я думаю, он опасен.

— Чепуха! Вам только следует знать, как с ним обращаться. Я не замечала, чтобы прежде вы перед кем-нибудь так трусили. Я считала вас молодой женщиной с сильным характером. — Леди Арабелла поглаживала Людвига, лежавшего у нее на коленях. Его мех потрескивал. Он чувственно выгибался и показывал когти. — Я очень обескуражена, — сказала леди Арабелла. — Но вы со временем увидите причину. Вы выйдете замуж за Джорджа, родите ребенка и станете счастливой женщиной.

— Я не хочу выходить замуж за убий… — Фанни резко остановилась, вспомнив о детях.

Глаза леди Арабеллы сверкнули. Больше она никак не показала, что поняла то, что Фанни собиралась сказать.

— Почему вы все хотите выдать меня замуж против моего желания? — продолжала Фанни. — Но вы простите меня, бабушка Арабелла, как дядя Эдгар простил меня в случае с мистером Барлоу.

— Я значительно сильнее вашего дяди, — сказала старая леди. — К тому же, я не умею прощать. Я очень люблю Джорджа, больше, чем любого другого человека на свете. Я позабочусь, чтобы он получил желаемое. У меня есть средства.

— Возможно, у вас есть средства запугать других людей, но не меня!

— Вас, зависимое существо без всякого будущего! — жестоко сказала леди Арабелла. — Вы должны научиться знать свое место, Фанни. И жизнь. Моей дочери пришлось выйти замуж против воли. Почти все женщины вынуждены так поступать. Вот увидите.

Фанни была уже достаточно раздражена, чтобы сказать:

— Но разве дядя Эдгар не рассказал вам о визите сэра Джайлса Моуэтта? Разве вы не знаете, что полиция может снова открыть дело об убийстве Чинг Мей? — теперь она шептала, ее глаза не отрывались от сидящих у окна детей. — А если они сделают это… если сделают. Бабушка Арабелла… я расскажу им, как встретила Джорджа в саду той ночью, как… — она прижала руки к лицу, неуправляемо дрожа. — Мистер Барлоу тоже исчез, — сказала она. — Мне не нужно напоминать вам о… нездоровой ревности Джорджа.

Лицо леди Арабеллы было старым, старше, чем Фанни могла себе представить.

— Должно быть проведено расследование, — настаивала Фанни.

Леди Арабелла выпрямилась.

— Чепуха! Глупости! Джордж невинен, как в день своего рождения.

— Только потому, что он психически ненормален… Маркус неожиданно побежал к ним через комнату.

— Кузина Фанни! Посмотрите, что нашла для меня бабушка Арабелла. Переворачиваешь это, и все листья надают вниз.

Это был стеклянный калейдоскоп, наполненный множеством осенних листьев. Когда в своем красивом янтарном танце они падали на дно, то укладывались кучей вокруг миниатюрного сухого дерева. При взгляде на узор листьев в голове Фанни зашевелилось какое-то смутное воспоминание.

— Очень интересно, — сказала она Маркусу. — Это похоже на сказку о детях в лесу. Ты помнишь, как они укрылись листьями?

Запах недавно переворошенных влажных палых листьев…

— О, здесь слишком темно! — раздраженно воскликнула Нолли. — Почему никто ие принесет лампы? Кузина Фанни, я устала. Я хочу посидеть у вас на коленях. О чем вы разговариваете с бабушкой Арабеллой?

Раздался негромкий стук в дверь и влетела возбужденная Амелия.

— Вы все здесь? Фанни, почему вы в конце концов не стали наряжаться? Дора пришла с таким видом, будто встретила призрака. Но у меня не было времени выяснять, что случилось. Мне пришлось сидеть с мамой. Она ужасно встревожена. Вы знаете, что папа только что сказал, что Джорджа, возможно, придется поместить…

— Амелия! — сказала леди Арабелла громовым голосом.

Амелия впервые ие испугалась гнева своей бабушки. Ее слова, как обычно, перескакивали друг через друга, но теперь Фанни заметила в ее глазах взгляд невыносимого возбуждения.

— Разве папа не рассказал вам о визите сэра Джайлса? Вы не знаете, что несчастный беглец был той ночью далеко отсюда?

— Слухи! — заявила леди Арабелла презрительно. — Мы не будем обсуждать это в присутствии детей, если вы ие против, Амелия. Вам следовало бы иметь больше такта. И в самом деле — неужели мы должны сидеть в темноте? Фанни, позвоните, чтобы принесли свет. И отведите детей в детскую. Подождите! Сначала у меня есть подарок для Нолли.

— Для меня тоже, — крикнул Маркус.

— Нет, жадина. У тебя есть калейдоскоп, который ты можешь оставить себе. Нолли я отдам свою подушечку для булавок. Ту, которую я особенно берегу.

Глаза Нолли широко раскрылись.

— Но, бабушка Арабелла, вы никому ие позволяете прикоснуться к ней.

— Я разрешу тебе это.

Нолли сморщила в раздражении нос.

— Это всего лишь старая вещь. Мне она не нужна.

— Конечно, это очень старая вещь. Это памятник старины. Она принадлежала моей бабушке, и, возможно, ее бабушке до нее. В нее втыкали булавки, которые использовались для шитья костюмов для двора Карла Второго. Теперь ты тоже назовешь ее просто старой вещью этим грубым голосом?

— Мне она все равно не нужна, — пробормотала Нолли, однако взяла толстую потертую подушечку в руку и ушла с ней в детскую.

Когда Маркус похвастался, что его подарок лучше, она прошипела:

— Я воткну в тебя сотню булавок! И иголок тоже! Прежде чем Фанни могла последовать за детьми, леди Арабелла безапелляционным тоном позвала ее:

— Фанни! Помогите мне спуститься. Я должна увидеть вашего дядю.

Амелия, лишившись своих слушателей, воскликнула в странном отчаянии:

— Не оставляйте меня одну! Я боюсь. — Она издала нечто, напоминающее тень ее прежнего счастливого хихиканья: — Не знаю чего.

Глаза ее бабушки медленно осмотрели ее всю с ног до головы.

— Жаль, — наконец сказала она. — Жаль, что вам приходится бояться собственного брата. Фанни!

Старая леди тяжело опиралась на руку Фанни. От нее исходил запах лавандовой воды и шерсти, старый знакомый запах, который в прошлом представлял некоторую безопасность. Широкие колени леди Арабеллы, охотно принимавшие детей, были единственной материнской лаской, которую знала Фанни. Было невозможно думать о ней как о слишком неумолимом враге. Она просто предавалась своей любимой игре в запугивание.

— Он должен быть в библиотеке, — сказала леди Арабелла, слегка задыхаясь. — Не входите. Оставьте нас одних.

Ее кресло стояло на обычном месте у основания лестницы. Леди Арабелла забралась в него и быстро покатила через холл. Она исчезла в библиотеке, и дверь за ней закрылась, однако не до конца.

— Фанни! — донесся голос Амелии с верха лестницы. — Почему я должна бояться Джорджа? Что это взбрело бабушке в голову?

Фанни не обратила на нее внимания. Вокруг не было никого из слуг. Холл был пуст. Она мягко пересекла его, остановилась, приблизив ухо к узкой полосе света, выходящей из библиотеки, и прислушалась.

Но только на мгновение. Ей пришлось быстро отодвинуться в тень под лестницей, так как приближались торопливые шаги. Голос дяди Эдгара усилился в возбуждении.

— Благодарение богу, мама! Я как раз шел к вам. Один из слуг видел Джорджа внизу у озера. Он ведет себя странно. Ходит из стороны в сторону, как безумный.

— Он ведь не собирается топиться! — крикнула леди Арабелла.

— Не знаю. Что, если после разочарования этого утра связанного с Фанни, имея в виду состояние его поврежденного рассудка… если кто-то и может остановить его, так это вы.

— Фанни может. Он любит ее.

Дверь библиотеки открылась и появилась леди Арабелла, яростно вращающая колеса своего кресла, и за ней дядя Эдгар.

Он говорил тихим встревоженным голосом:

— Нет. Ее вид может побудить его переступить грань. Бедняга! Разрешите мне повезти вас, мама. Осторожно. Мы не хотим, чтобы все слуги бросились вниз, тогда не избежать скандала. Вы и я сможем справиться с этим. Я думаю, что на самом деле он слишком много выпил.

Они почти достигли большой дубовой двери с тяжелыми запорами. Фанни так и не узнала, что заставило ее броситься вперед.

— Бабушка Арабелла! Не ездите!

Двое остановились, повернув к ней пораженные лица.

— Не ездите! — снова крикнула Фанни. Она, совершенно невольно, вспоминала калейдоскоп в руках Маркуса, с его маленьким листопадом, он падал, падал… И Хэмиш Барлоу говорил холодно и окончательно: «Ваш дядя никогда не простит вам..». Это леди Арабелла не умеет прощать, не дядя Эдгар… И, возможно, бедный обезумевший Джордж действительно колебался у кромки озера, пытаясь решиться погрузиться в черноту и ледяной холод.

Вниз по лестнице летела Амелия.

— Что происходит? Куда папа везет бабушку Арабеллу в такой час?

— Бабушка Арабелла, разве вы не помните? Та диванная подушка. Как вы упали. Снаружи темно. Ваше кресло может покатиться вниз по склону…

Фанни была в ужасе от своих слов. Слова вылетели у нее совершенно независимо, без соответствующих мыслей. Но леди Арабелла уже разворачивала свое кресло и медленно вылезала из него. Когда дядя Эдгар протянул руку, чтобы помочь ей, она оттолкнула ее.

— Нет, Эдгар, я могу справиться сама. Фанни! Сейчас же подойдите сюда. Что это вы имеете в виду?

Фанни думала. Маленькая китайская кукла Нолли, пренебрежительно брошенная на ее кровать, мертвая птица в клетке, отмененная поездка в Лондон, настоятельное требование дяди Эдгара, чтобы она подписала завещание.

«Вы подписываете не свой смертный приговор», — сказал он двум служанкам…

— Во всем этом нет никакого смысла, — сказала она. — Однако давайте мы все вместе пойдем вниз к озеру и поищем Джорджа. Все вместе. Амелия! Баркер, Ханна, и Лиззи, и Кук! Баркер повезет ваше кресло, бабушка Арабелла.

Ее рука была на шнуре звонка.

— Фанни! Оставьте это! — приказал дядя Эдгар. Его голос смягчился. — Вы лезете не в свое дело! Вы достаточно долго препятствовали мне. Есть предел… — однако, прежде чем он мог закончить, и прежде чем Фанни смогла осознать ярость на его лице, кто-то постучал в дверь, подняв тяжелый молоток и заставив звуки греметь по всему дому.

— Джордж! — благодарно задохнулась леди Арабелла.

Появился Баркер, с удивлением взглянул на собрание в холле и осторожно удалился, когда дядя Эдгар сам отпер тяжелую дверь и увидел высокую освещенную фигуру снаружи.

— Марш! — воскликнул он. Он быстро опомнился и отступил назад, чтобы дать Адаму Маршу войти. — Я не знал, что вы должны приехать. Возможно, моя жена… или Амелия…

Амелия издала довольный звук, но вперед бросилась Фанни, чьи ноги, действуя так же независимо, как перед тем ее язык, принесли ее прямо в объятия Адама Марша.

— Фанни! — резко воскликнула леди Арабелла.

— Фанни! — взвизгнула Амелия. — Как вы могли? Лицо Фанни было крепко прижато к груди Адама, ее талия могла сломаться от силы его объятий. Боль была наслаждением, она хотела бы испытывать ее вечно.

— Вы уехали, не сказав мне! — яростно сказала она. — Я ездила к вам. Там никого не было.

— Это нужно было сделать срочно, — сказал Адам. — Я не мог ничего сделать. Однако я вовремя успел вернуться к вашему дню рождения.

— Вернуться откуда?

Он оттолкнул ее.

— Из Лондона, конечно. И я привез подарок для вас.

— Ах! — ледяным тоном сказала леди Арабелла. — Итак, Фанни, теперь ваше поведение становится понятным. Как долго продолжается эта интрига? И не стойте здесь, вы двое, как если бы вы были на Луне. Мистер Марш, мы в высшей степени обеспокоены местонахождением Джорджа, а вы врываетесь без приглашения, занятый только своими личными делами!

Адам поклонился с величайшей вежливостью.

— Леди Арабелла, простите меня! Я отвлекся. А если вы беспокоитесь по поводу Джорджа, то он в настоящее время пьет в деревенской гостинице. Или пил, не более получаса назад. Я думаю, он пробудет там еще некоторое время.

— Вот как! — старая леди повалилась назад в свое кресло. Ее подбородок опустился на грудь. Фанни быстро опустилась на колени рядом с ней, но через мгновение была с силой отброшена прочь. Подбородок леди Арабеллы поднялся, ее глаза были холодны, как вода озера в пасмурный день. Тем не менее голос ее звучал с почти гротескной веселостью.

— Эдгар, у нас будет о чем поговорить позже. Но не в присутствии этих молодых людей. Я предлагаю вам, Амелия, присесть и постараться не дойти до такой глупости, как приступ истерии. Мистер Марш, кажется, просто привез Фанни подарок. Очаровательный обычай. Возможно, нам позволят взглянуть на него.

— Конечно, — сказал Адам. Он вручил Фанни маленькую ювелирную коробочку из красного сафьяна. — Возможно, вам будет интересно услышать, мистер Давенпорт, что я постоянный клиент вашего друга, мистера Соломона. У него в этой его чрезвычайно темной лавке интересная коллекция, не правда ли?

Прежде чем дядя Эдгар мог ответить, вниз торопливо спустилась тетя Луиза, восклицая своим вечно недовольным голосом:

— Неужели вы все здесь? Фанни, Дора не может справиться с этими детьми. Вам лучше подняться… о, мистер Марш, мы вас не ждали. Я правильно расслышала имя Соломон? Конечно, вы не покупали у него бриллианты!

— Луиза, успокойтесь! — дядя Эдгар торопливо пытался успокоить свой гнев. — Мы все горим нетерпением увидеть подарок мистера Марша. Откройте это, Фанни.

Фанни знала, что это не был настоящий подарок. Она знала, что это было намеренно сделано таким образом, публично. Глаза Адама успокоили ее, она нажала на запор, и маленькая коробочка раскрылась.

Она чуть не выронила ее.

— Но нет! Это принадлежит Нолли. Это ее зеленые сережки!

— Изумрудные сережки, — беспечно сказал Адам тоном, каким он мог бы упомянуть зеленое бутылочное стекло. — И они теперь ваши, Фанни. Я выкупил их. Вы можете, конечно, отдать их Нолли когда-нибудь в будущем.

— Какое право вы имеете, мистер Марш, совать свой нос в мои дела таким образом? — жестко потребовал ответа дядя Эдгар. — Мне кажется, что это ни что иное, как чертовски назойливое и дерзкое любопытство. И я не извиняюсь за свои слова. Я не выхожу за пределы своих прав как душеприказчика своего брата. Я распоряжаюсь его собственностью как считаю нужным.

— А я не выхожу за пределы своих прав, покупая собственность, законно выставленную на продажу, — ответил Адам. — Должно быть, ваш брат преуспел в Китае больше, чем вы ожидали, мистер Давенпорт. Не слишком ли торопливо вы заклеймили его неудачником? Быть может, вы всегда не любили его? Возможно, завидовали его популярности? Я знаю, как возникает предубеждение. Но вам не следовало считать, что он умер без гроша.

Брови дяди Эдгара при этой атаке Адама подняли в сердитом изумлении.

— Я не думал ничего подобного.

— Я считаю, что сначала думали. И вы ничего не сказали, чтобы исправить это впечатление, когда сделали это весьма важное открытие.

Тетя Луиза пристально смотрела вперед.

— Эдгар, неужели вы имеете в виду, что тот мешочек с зелеными камнями, эти штучки, которые дети называли своими стеклянными шариками, были изумруды! Почему же вы сказали мне, что это какой-то жалкий нефрит.

— В этих «шариках» заключалось целое состояние, — мягко сказал Адам. — Ваш никчемный брат, мистер Давенпорт, в конце концов хорошо обеспечил будущее своих детей.

Тетя Луиза вытянула дрожащий палец.

— Но вы солгали мне, Эдгар! Вы, должно быть, украли эти драгоценности!

Странно, но ее слова вернули дяде Эдгару его самообладание. Он всунул пальцы в карманы своего элегантного цветастого жилета с видом беззаботной уверенности.

— Нет, не украл, моя дорогая женушка. Просто использовал. Мистер Марш, который, кажется, имеет страсть к тайным исследованиям, может поинтересоваться и расследовать мои методы. Я бы хотел еще раз напомнить ему, что я законный опекун этих детей и в полном праве распоряжаться их собственностью. Мистер Барлоу может это подтвердить. Мы долго говорили с ним об этом.

— Но не может ли быть, — сказал Адам своим обманчиво мягким голосом, — что между вами и мистером Барлоу был сговор? Неудачливый был парень.

— Неудачливый?

— Я так понимаю, условием соглашения была ваша племянница Фанни. Он должен был увезти ее с собой в Китай, и больше не было бы сказано ни слова о наследстве детей. Я прав?

— Адам! Адам! — воскликнула Фанни, не в состоянии больше молчать. — Чемоданы мистера Барлоу до сих пор здесь. Мы сегодня нашли их. Я боюсь…

Рука Адама на ее пальцах замечательно успокаивала. Почти сразу же ее ужас успокоился. Она даже смогла подумать о той куче осенних листьев без такого сильного потрясения.

— Вы думаете, бедняга до сих пор здесь? Возможно, и так. Дикие свиньи хорошо умеют растаскивать тела, не правда ли, мистер Давенпорт?

Дядя Эдгар уставился на него своими бледными глазами, лишенными всякого выражения. Адам продолжал:

— Человек, не слишком тщательно зарытый, да еще в вечернем костюме, легко мог показаться ребенку похожим на большую черную птицу, если предварительно могилу исследовали дикие свиньи и какая-то часть тела, возможно, рука, высунулась. Вы следовали в тот день за детьми, не так ли, мистер Давенпорт? И кое-что быстро подправили. Я думаю, позже ночью вы проделали всю эту работу еще раз гораздо более тщательно. Но я взял на себя смелость попросить полицию провести расследование. Они сейчас в роще с фонарями.

Он посмотрел на охваченных ужасом женщин и сказал:

— Прошу прощения за неприятный характер этого разговора. Однако на самом деле он не настолько мучителен, как охота на живого беглеца. За человеком, за Божьим созданием охотятся как за животным. И он оказывается как раз под рукой, когда маленькую китаянку, знавшую слишком много о богатстве своих воспитанников, заманили вниз к озеру искать куклу, которую заранее надежно спрятали.

— Она наткнулась на отчаявшегося беглеца, — сказал дядя Эдгар, высказывая наконец свой хорошо отрепетированный довод. Он повторял его уже много раз полиции и коронеру.

— Разве?

— Конечно. О, в последнее время появилось какое-то основанное на слухах доказательство, опровергающее это, но…

— Папа! — это, ко всеобщему удивлению, сказала Амелия. С белым лицом и горящими глазами, она посмотрела прямо на отца. — Это неправда, о заключенном. Вы знаете, что это неправда. И я это знаю!

Когда дядя Эдгар ответил своей дочери, его голос, как обычно, был терпеливым и прощающим.

— Ваше доброе сердце делает вам честь, моя дорогая, но вы совершенно ничего не знаете об этом. Во имя доброты сохраняйте молчание.

Голова Амелии была высоко поднята, ее лицо выглядело странно мужественным.

— Я все же знаю кое-что об этом, папа. Я должна сказать. Тот беглец был здесь в ночь после смерти Чинг Мей. На следующую ночь! Он сказал мне, что пришел из Оукхемптона, а это довольно далеко отсюда. Я дала ему еды. Кук вам скажет. Она интересуется, — голос Амелии задрожал, это звучало как пародия на ее прежний легкомысленное хихиканье, — почему мой аппетит в последнее время настолько уменьшился. Я больше не хочу сандвичей и кусков фруктового кекса после обеда. Но беглеца не было здесь в ночь, когда умерла Чинг Мей, папа. Я это знаю.

Глаза дяди Эдгара переходили с одного на другого. Казалось, он с сожалением пришел к давно ожидаемому решению.

— Тогда, боюсь, полиции придется поговорить с моим сыном.

Тетя Луиза сделала резкое движение.

— Эдгар! Как вы смеете! Возложить ответственность на своего невинного сына!

Взгляды мужа и жены скрестились. Двадцать пять лет брака нашли свое полное выражение в этот момент в уже нескрываемом горьком разочаровании тети Луизы и агрессивной неприязни дяди Эдгара. И все же дядя Эдгар заговорил совершенно спокойно и мягко.

— Это нечто, из чего мы больше не можем делать секрета, моя дорогая. Джордж тяжело и опасно болен. Полиции следует также сообщить о его ненависти к Хэмишу Барлоу. — Он выбросил вперед руки. — Мне очень не хочется разочаровывать вас, Марш, но сам я совершенно невиновен. Ваши предположения фантастичны. Я только продал некоторые драгоценности и вложил полученные средства с пользой для моих племянника и племянницы. Кроме того, если я могу добавить, я считаю все ваше поведение и действия в высшей степени оскорбительными.

— Но есть еще одна новость, — сказал Адам настойчиво. — Я приехал из Лондона не один. Я убедил одного очень старого джентльмена приехать вместе со мной. В настоящее время он остановился в деревенской гостинице, поскольку нуждался в отдыхе. Но завтра он навестит Фанни. У него есть для нее в высшей степени интересная и важная информация. Его имя, я едва ли должен называть вам его, Тимоти Крейк.

25

Именно в этот момент началось разрушение человека, который со своими шутками, своими причудами и наивным удовольствием от самого себя, со своим тщеславием и стремлением к общему уважению, со своей сильной властной волей так подходил на роль хозяина этого дома.

Он очень медленно опустился в одно из резных кресел холла. Его полные руки не переставая играли с цепочкой часов. Его подбородки опустились, а лицо стало тоньше и потеряло свой румянец. Его глаза смотрели очень устало.

— До чего же вы необыкновенно назойливый молодой человек, — сказал он Адаму почти мягко. — Итак, теперь вы все знаете, и я вижу, в дополнение ко всему, как быстро вы обращаете внимание на наследницу. Все лето это была моя бедная Амелия с ее перспективой солидного приданого. Однако, кажется, ваши привязанности легко меняют свой предмет.

— Мои привязанности, — тихо сказал Адам, — всегда были с Фанни, и я думаю, что она это знает. К моему огромному сожалению, я был вынужден причинять ей боль и иногда изумлять ее. Я также не могу принести удовлетворительные извинения Амелии за то, что так злонамеренно сбивал ее с толку. Однако она была мне слишком полезна в достижении цели. Она обеспечила мне здесь радушный прием. Она много говорила и невольно давала мне важную информацию. Именно она рассказала мне о том, что Фанни расстроена тем, что не смогла поехать в Лондон и встретиться с этим мистером Крейком, который написал ей. Это было для меня первым настоящим ключом к делу Фанни. Я ждал этого все лето. Но я глубоко сожалею, что ценой этого был риск причинить боль Амелии. — Он повернулся к Амелии и протянул руку. — Можете ли вы простить меня?

Амелия сразу же залилась слезами и убежала к матери. Тетя Луиза сказала задыхающимся голосом:

— Я не поняла ни слова из сказанного. Фанни не может быть наследницей! Почему мне никогда не говорили? Или это еще одна из интриг моего мужа?

— Но это неправда! — недоверчиво прошептала Фанни.

Ее глаза были захвачены выражением лица леди Арабеллы. Оно было непроницаемо. Ее веки опускались, пока от глаз не остались одни щелки. Однако казалось, что она скрывает триумф. Почти как если бы она ждала этого часа.

— Адам? — сказала Фанни с нажимом. — Что должен мистер Крейк сказать мне? Я тоже унаследовала состояние в драгоценностях? Неужели сапфировый кулон все это время на самом деле был моим?

Неожиданно в этот момент на вершине лестницы произошло какое-то движение. Дора беспомощно кричала:

— Мисс Нолли! Вернитесь сейчас же. О, я заявляю! — Но ее слова были бесполезны, так как Нолли уже бежала вниз по лестнице в своей ночной рубашке.

— Кузина Фанни! Кузина Фанни!

Фанни бросилась ей навстречу.

— Что такое? Не случилось ничего страшного… Однако Нолли владел не испуг, она это поняла сразу.

Ее маленькое личико было освещено радостным возбуждением и излучало редкую для нее сияющую прелесть.

— Кузина Фанни, эта милая маленькая подушечка для булавок, которую мне дала бабушка Арабелла, открывается! Посмотрите, крышка сдвигается и там прелестнейший маленький ящичек. Я буду хранить в нем свои драгоценности.

— И это все? — спросила Фанни. — Неужели это настолько обрадовало тебя?

— Да, обрадовало. А внутри я нашла это письмо. Я думаю, что это о вас. Видите, здесь ваше имя. Ф-а-н-н-и.

Внезапно и несколько пугающе леди Арабелла начала смеяться.

— Ах, Эдгар! А ведь вы так тщательно искали. И такой простой тайник. Еще когда я была очень молодой, я обычно хранила здесь свои любовные письма. Я обвела вас вокруг пальца, не так ли? А письмо это не было блефом. Но оно никогда бы не увидело света, если бы я не поняла, что вы способны убить из-за него. — Веселье покинуло ее. Ее глаза теперь были широко открыты и полны невыразимой мстительности. — Фанни, пошлите этого ребенка наверх!

— Да, Нолли. Беги наверх к Доре.

— Но разве вы не находите эту маленькую подушечку для булавок великолепной?

— Нахожу. А завтра мы найдем какие-нибудь сокровища, чтобы можно было хранить в ней. Беги.

Нолли неохотно ушла, а леди Арабелла продолжила свою речь, как будто и не прерывала ее.

— Я решила не обращать внимания на тот нелепый несчастный случай, который вы мне подстроили, Эдгар. Я подумала, что это всего лишь угроза школьника. Напугайте ее как следует, и, кто знает, может старую перечницу хватит удар. Но сегодня, этим вечером, все изменилось. Со мной случился бы еще один несчастный случай внизу у озера, не так ли? Просто слабая старая женщина заблудилась в ночи. Фанни это тут же поняла. Я недооценивала вас, Эдгар. Я даже презирала вас. Теперь я должна уважать вашу — как бы это выразить — дьявольскую простоту. Но я не прощаю. Ради своего спасения вы могли бы упечь в сумасшедший дом собственного сына. В настоящий момент я разделяю чувства к вам своей дочери. И я очень надеюсь, Эдгар, — закончила она медленно и очень четко, — что вас повесят.

Дядя Эдгар не сделал попытки защититься. Его голова внезапно упала, глаза были далеко, как будто он грезил.

Затем он сказал:

— Я очень устал. Все это было слишком сильным напряжением и длилось слишком долго.

Фанни смотрела на него, и ей казалось, что она как бы читает написанную на его лице историю его жизни — жизни чрезмерно чувствительного тщеславного молодого человека, над которым смеялись девушки, в которых он был влюблен, на которого смотрели сверху вниз его жена и теща, которого презирал за тупость его веселый беспечный брат. Родственники признавали за ним только упорство и надежность и считали его полезным — не удивительно, что он надувался важностью, как индюк, искал и находил средства заставить свою семью, свой дом, свою деревню и все общество вращаться вокруг него.

— Дядя Эдгар… — начала она.

Дядя Эдгар поднял свои потухшие глаза.

— Нет, дитя мое. Не подходите ко мне близко. Я должен был бы убить и вас тоже. Разве вы не понимаете? Я никогда не смог бы позволить вам узнать, что я расстратил ваш капитал и захватил вашу собственность. Да, вы должны были бы умереть. Падение из поезда, как я рассчитывал, по дороге в Лондон. Или, возможно, несчастный случай во время катания на коньках на озере. Вокруг было так много возможностей.

— Эдгар! — тетя Луиза с трудом произносила слова. Ее лицо так сильно пылало, что это вызывало тревогу, казалось, ее может хватить удар. — Вы хотите сказать, что весь Даркуотер и все, все здесь… принадлежит Фанни?!

— Полностью, дорогая моя. Жаль, что вы оказались такой жадной женщиной. Вам все было мало, мало, мало…

— Я должна была иметь хоть что-то! — заплетающимся языком воскликнула тетя Луиза.

— У вас был я. А я никогда не говорил вам о Марианне — она всегда перед моим мысленным взором. Вы ничего не знали о моем личном призраке. Фанни иногда напоминает мне Марианну. Эта длинная белая шея. — Он задумчиво согнул свои сильные толстые пальцы. — Это дело любви и ненависти. Вы можете поцеловать и убить — да, почти одновременно. Но так и было. Я утешил себя, женившись на внучке графа и приобретая собственность. Я покупал моей жене бриллианты. Мой сын был офицером знаменитого полка, а у моей дочери было приданое. Но в конце концов состояния Фанни оказалось недостаточно для нужд моей экстравагантной семьи. Я едва ли знал, как поступить, когда ко мне на колени упал второй плод. Осиротевшие дети моего брата и мешочек неограненных изумрудов. Ну разве это не удача? Кроме того, сложные интриги, затягивание времени, манипулирование людьми. Какой это стимул! Но, конечно, удача не может вечно сопровождать одного человека. Время истекает.

— Эдгар, да вы сумасшедший! — ужаснувшись, воскликнула тетя Луиза.

На что этот обреченный человек с необыкновенным спокойствием сказал:

— Не разрешайте этим людям, которых вы привели, срывать всю рощу, Марш. Я могу показать им точное место. Согласен, эту работу я сделал небрежно. Я никогда не думал, что этот парень может оказаться настолько тяжелым. Я вынужден был рискнуть оставить тело прикрытым листьями до следующей ночи, когда я смог одеться соответственно и как следует похоронить его. Даже так, было нелегкой задачей счистить с себя весь садовый мусор, чтобы можно было вновь появиться на балу. К счастью, крови не было. У меня сильные руки. А человек, которого застали врасплох — я пригласил его отойти в сторонку, чтобы обсудить кое-какие дела — слабо сопротивляется. Я должен буду обсудить с сэром Джайлсом эти спонтанные преступления. Кажется, именно такие преступления наиболее успешны. Необдуманны, но без подозрений. — Казалось, дядя Эдгар почти получал удовольствие, оживляя в памяти свою ужасную тактику. — Барлоу, во всяком случае, был совершенно несимпатичным типом. Я не знаю, как мой брат мог доверять ему. Ну, так оно и было. А теперь, — он устало шевельнулся, — я думаю, мне лучше идти.

— Куда вы пойдете, Эдгар? — крикнула тетя Луиза.

— В полицию, естественно. Возможно, Марш составит мне компанию, раз он уже взял на себя такую ответственность. Следует знать, когда игра проиграна. И вести себя с достоинством. Время — о, кстати о времени, Фанни, — он вынул свои большие золотые часы, желтые как тыква, из кармана, — отдайте это Маркусу утром. Малыш был всегда очарован ими.

Он рассеянно завел часы, и маленькая нежная мелодия повисла в воздухе, хрупкая, как мечта.

— Не горюйте, Луиза, — заговорил дядя Эдгар с тенью своей прежней важности. — Я не терял свое время на мелкие преступления. Это дело, конечно, будет знаменитым. К тому же у нас нет сына, способного унаследовать поместье. Бедный Джордж конченый человек. Мы оба знаем это. — Он постоял мгновение, бесстрастно изучая красное, залитое слезами лицо жены. — Большое облегчение высказать наконец свои истинные чувства. Я доверяю вам позаботиться о том, чтобы жизнь Амелии не была загублена из-за неудачного брака.

— Папа! — воскликнула Амелия голосом разбитого сердца.

— Моя маленькая девочка…

Однако леди Арабелла прервала этот единственный эмоциональный момент властным движением руки.

— Пусть он идет, Амелия. Он, конечно, ваш отец, но кроме того он еще и чудовище.

Что-то заставило Фанни снова завести часы, которые она держала в руках, и еще раз вслушаться в звенящую мелодию.

Она внезапно поняла, что низенькая плотная фигура, выходящая в дверь холла, без своих часов ничего из себя не представляла. Как странно. Он просто исчез.

26

Итак, наконец она услышала голос своего отца. Фанни перечитывала сложенное во много раз письмо, которое было спрятано в подушечке для булавок леди Арабеллы.

«Дорогой дядя Леонард!

Как могу я выразить свою благодарность за Ваше намерение оставить мне Вашу собственность и капитал. Боюсь, мое владение ими продлится недолго, так как я умираю; думаю, что у меня остались один или два года жизни, но если бы Вы могли знать, насколько Вы облегчили мое сознание. Теперь я могу умереть спокойно, будучи уверенным, что моя дочь Франческа хорошо обеспечена. Она еще только дитя, похожее на мать, но по характеру настоящая Давенпорт. Я делаю своего кузена Эдгара, человека высочайшей честности, ее опекуном…»

Заснуть было совершенно невозможно. В какой-то момент ночью, она не знала наверняка насколько поздно, Фанни встала и прошла на цыпочках по темным коридорам в комнату леди Арабеллы.

Как она и ожидала, в спальне горел ночник. Она постучала и торопливо вошла.

— Бабушка Арабелла? Я так и думала, что вы не спите!

Старая леди сидела, опираясь на подушки. Она читала свою большую потертую Библию. Она закрыла книгу, оставив палец в том месте, где читала.

— Естественно, я не могла заснуть. Сон — благодать для невинных. Чего вы хотите?

— Вы ведь никогда не были мне настоящим врагом, не так ли?

— Что это заставляет вас думать, что в старости я становлюсь мягче? Конечно, я была вашим врагом, пока не поняла, что зря теряю время. Ваша воля оказалась сильнее моей. Это делает ее страшной. Мне жаль человека, который женится на вас.

— Мне бы хотелась хорошо о вас думать, — с жаром сказала Фанни. — Я знаю, что вы принесли бы меня в жертву Джорджу, но я могу это попять, потому что вы любили его. И вы все же, в конце концов, дали Нолли подушечку для булавок, чтобы я могла найти письмо отца. Я хочу вас бесконечно поблагодарить за это. — Она выглядела очень юной с рассыпанными по плечам черными волосами и слезами на ресницах. Леди Арабелла сказала нетерпеливо:

— Фу! Опять эти ваши экстравагантные чувства. Вы бесконечно благодарны мне за то, что мне следовало сделать еще несколько месяцев назад. Это могло спасти две невинных жизни. Вы понимаете это? Я — злобная старая ведьма. Но повторись всё это, я снова бы сделала то же самое. — Ее хриплый голос сорвался с чем-то средним между рыданием и кашлем. — Моему зятю следовало лучше изучить человеческое сознание. Он даже не позаботился выяснить, что его двоюродный дед Леонард любил поэзию и что его любимым поэтом был Чосер. Сильно потрепанный том «Кентерберийских рассказов» был отмечен в том месте, где старик остановился, чтобы прочесть письмо вашего отца. Я думала, что такая беззаботность со стороны вашего дяди Эдгара заслуживает небольшого наказания. Во всяком случае, я всегда ненавидела этого маленького надутого человечка. Он посмел жениться на моей дочери! Но он еще был и отцом Джорджа, и — прошу у вас прощения, Фанни — в то время это было более важно, чем требовать справедливости для вас. По крайней мере, — сказала она раздраженно, — вы должны были выйти замуж за Джорджа и стать здесь хозяйкой, и все свелось бы к тому же.

— Должно быть, дядя Эдгар всегда хотел, чтобы я умерла, — грустно сказала Фанни. — Вы помните день, когда я выпала из лодки? Возможно, он надеялся, что я унаследовала хрупкое здоровье отца и могла простудиться и тоже заболеть чахоткой. Но наверное на самом деле он решил, что было бы аккуратнее позволить мне дожить до совершеннолетия и написать завещание, как если бы он наслаждался годами ожидания. — Она спрятала лицо в ладонях и задрожала. — Это все так ужасно. Как могут амбиции и эгоизм человека так изменить его сознание? Он мог бы убивать снова и снова.

— Говорят, после первого раза это просто, — сказала старая леди. — Я считаю, что это желание даже становится сильнее человеческой воли, это как игра или выпивка. И никто не ищет преступника там, где некого подозревать, как указывал ваш дядя. Кроме того, никому не было дела до китаянки, и никто не был слишком заинтересован этой противной лисицей Барлоу. Моя смерть была бы несчастным случаем, вызванным возрастом и маразмом. Моим маразмом, ха!

— А моя? — прошептала Фанни.

На мгновение ладонь старой леди задержалась на ее голове.

— Это было привычной мыслью в сознании вашего дяди, задачей, которую рано или поздно пришлось бы выполнить. Он обвинил бы во всем эту испорченную девчонку, что когда-то увлекла его и бросила, и мою дочь за ее требования и экстравагантные поступки, вызванные, как он очень хорошо знал, неудовлетворенностью ее в эмоциональной жизни. В своем сознании он остался бы совершенно невиновным. Но этого не случилось. Давайте не будем говорить об этом. Вот, сядьте рядом со мной, и мы почитаем вместе.

Ее похожий на обрубок палец нашел нужное место. Она начала читать:

— «Они как мякина, развеянная ветром…» Сегодня не будет леденцов, — неожиданно прервалась она. — Именно Джордж всегда больше всех любил их. — Ее голос был полон безысходного отчаяния.

Джордж, очень красный и нетвердо стоящий на ногах, накануне вечером вернулся поздно и прошел прямо в свою комнату. Утром он спустился вниз одетый в форму офицера 27-го драгунского полка. Он кричал, чтобы ему к двери подали лошадь. Противоречить ему казалось опасным, поэтому грум подал великолепное животное, последний подарок отца, к двери, Джордж поднялся в седло и мгновение сидел неподвижно, такой молодой, овеяный ореолом героя и невероятно красивый. Затем он дико крикнул:

— Я чувствую дым канонады. Все прощайте! — и с великолепным мастерством наездника с сумасшедшей скоростью галопом понесся прочь, солнце блестело на его шлеме и развевались белые перья. Когда он вернулся через несколько часов, его лошадь была измотана, а сам он был ошеломлен и бормотал что-то о казаках и смертельном огне орудий.

— Вы понимаете, Луиза, — сказала леди Арабелла чрезвычайно мягко, — ему придется уехать хотя бы на время. Мы должны найти подходящую лечебницу. Иди ко мне, Джордж. Иди, Джорджи, ягненок мой. Сыграли отступление.

Тетя Луиза была похожа на собственную тень, она выслушивала все, что говорила ей мать, и механически соглашалась. Да, они должны будут уехать и жить в Довер-Хаусе в имении Далстон. Хотя дом тот маленький, темный и неудобный. Это, конечно, не место для молодой девушки, только начинающей жить, но обстоятельства Амелии так изменились, что она должна быть вообще благодарна судьбе за то, что нашлось место, где можно укрыться до тех пор, пока этот ужасный скандал немного не поутихнет.

Именно тогда Амелия всех удивила.

— Нет, мама. Я не еду с вами.

— А что же, умоляю, вы собираетесь делать? Жить за счет милосердия Фанни?

— Тетя Луиза, пожалуйста! — запротестовала Фанни. — Я все утро пытаюсь вам объяснить, как была бы рада…

Амелия не дала ей закончить. Она подняла свой круглый детский подбородок, неожиданно упрямый, и сказала, что уже все решила. Она собирается найти место горничной в какой-нибудь хорошей семье, отправляющейся в Австралию.

— Я знаю, что не умею очень хорошо шить, — сказала она, — и почти ничего не знаю о том, как крахмалят и гладят. Но Ханна собирается поучить меня, а я могу быстро учиться, если захочу. Я все сумею.

Тетя Луиза была совершенно шокирована.

— Австралия! Вы сошли с ума? Совершенно незачем ехать на другой край света. Я знаю, дело вашего отца будет ужасным скандалом, но люди так быстро всё забывают. Существует множество молодых людей, которым вы будете нужны ради вас самих.

Выражение ее лица, полное любви и тревоги, не остановило Амелию.

— Да, мама. Я уже знаю одного из таких людей. Но он, я думаю, сейчас в Австралии и надеется сделать состояние па золотых приисках. Я уезжаю, чтобы найти его.

— Амелия! — воскликнула Фанни. — Вы не можете иметь в виду того бежавшего заключенного! Ведь вы говорили с ним всего мгновение.

Глаза Амелии сияли. В ней не осталось ничего от пухленькой незрелой девушки. Это была женщина, и ее гордая уверенность делала ее в тот момент красивой.

— Это не был просто короткий эпизод. Это было нечто большее. Это было похоже — вы могли бы сказать, почти похоже на момент вечности. Я говорила себе, что это всё глупо и романтично. Я пыталась забыть о нем и влюбиться в Адама. Я думала, что мне это удалось. Но это не так. Я не могу забыть этого человека.

Фанни взяла ее за руку.

— Мне кажется, я вижу то, что увидел он. Я верю, что вы найдете его. Я молюсь об этом.

— Я найду, — сказала Амелия.

— И все-таки, — добавила Амелия после этого разговора, — кто такой Адам Марш?

— Я не знаю, — сказала Фанни. («Но я знаю, как бьется у моей щеки его сердце…» — подумалось ей.)

— Папа был прав, когда сказал, что он чрезмерно любопытен и вмешивается не в свое дело. Он — что? — охотник за приданым? Или же полисмен в штатском? Вы могли бы выйти замуж за полисмена, Фанни? — спросила Амелия своим прежним любопытным тоном.

— Я вышла бы замуж за Адама, кем бы он ни оказался. Если бы он только попросил меня, — добавила она едва слышно.

Впервые этот дом угнетал Фанни. Она одела детей в уличную одежду и сказала, что они все вместе идут гулять. Маркус, если хочет, может взять свой обруч, а Нолли должна внимательно слушать все, что Фанни будет ей рассказывать. Она должна побольше узнать об английских птицах.

От нее не ускользнул всплеск страха в глаза Нолли, и она спокойно продолжала:

— Плохо, что ты ничего не знаешь о них, любовь моя. Ты едва ли отличишь малиновку от вороны. Мы возьмем немного крошек и покормим их.

— Трогать руками их клювы! — задохнулась Нолли. — Прикасаться к их перьям!

— Если ты проявишь терпение, через несколько недель, возможно, кто-то из них рискнет поесть с твоей ладони. Ты должна помнить, что они боятся тебя гораздо больше, чем ты их.

Нолли смотрела в высшей степени скептически.

— Как это может быть? Ведь у них есть клювы и когти. Однако она позволила застегнуть на себе теплый плащ и гетры, а Фанни на половине этой операции подумала, как это нелепо. Она, хозяйка, и делает работу няни.

— И всегда буду, — сказала она громко.

— Всегда будете — что? Кузина Фанни, почему вы улыбаетесь?

— Не знаю. Возможно, я подумала, как я рада, что у меня есть ты и Маркус.

Нолли, как обычно, попыталась ответить насмешкой.

— Маркус не хочет быть здесь. Он бы лучше остался в Китае. Но я смогу вытерпеть это, — рот Нолли рассудительно сжался, — если научусь не бояться птиц.

День был холодный и безветренный, солнце светило с ясного бесцветного неба. Дети носились по саду, поднимая тучи листьев, упавших во время вчерашнего сильного ветра. Естественно, они направлялись к озеру, где могли оказаться дикие утки и, возможно, лебеди.

Сегодня вода не была темной и угрожающей, она была похожей на небо, бледной и полупрозрачной. Пол павильона был усыпан мертвыми листьями. Павильон выглядел так, как если бы в него многие годы никто не заходил. Летние пикники исчезли так же окончательно, как желтые ирисы и водяные лилии на озере.

Фанни предложила награду тому, кто первым увидит малиновку, а затем забыла смотреть сама, погрузившись в свои мысли. Она так устала, была так раздавлена тяжестью событий и все же полна ощущением счастья, которое, конечно, не имела право испытывать посреди трагедии.

— Кузина Фанни! Я увидела. На том дереве. Она улетела. Кузина Фанни, спускается Лиззи. Не разрешайте ей уводить нас обратно в дом. — Из голубой шляпки Нолли выглядывало ее счастливое лицо со здоровым румянцем. — Вы обещали, что мы сможем покормить птиц.

— Мисс Фанни! — задыхаясь, подошла Лиззи, едва зная, как разговаривать с новой хозяйкой. — Прибыл мистер Марш со старым джентльменом из Лондона. Баркер провел их в библиотеку.

Фанни подскочила.

— Я сейчас же приду!

Однако в следующее мгновение она увидела Адама, неторопливо идущего по желтой осенней траве. Она ждала, со слишком сильно бьющимся сердцем, чтобы он подошел.

Он поклонился, поздоровался и добавил, что у него не хватило терпения подождать, как мистер Крейк, в библиотеке.

Фанни задыхалась почти так же, как Лиззи, но ей хватило присутствия духа, чтобы сказать:

— Лиззи, попросите Баркера налить мистеру Крейку стакан мадеры. Мистер Марш и я немедленно поднимемся.

— Через пятнадцать минут, Лиззи, — поправил Адам. — Мисс Фанни и мне нужно кое-что обсудить.

— Да, конечно, — сказала Фанни. — Бедный дядя Эдгар… бедный Джордж. А Амелия собирается ехать в Австралию. Вы знали?

— А вы? — мягко сказал Адам. — Собираетесь ли вы ударить меня по лицу, если я поцелую вас?

Фанни попыталась сохранить самообладание.

— Мистер Марш, естественно, я не могу оставить себе эти очень дорогие серьги. Я понимаю, этот подарок преследовал свою цель…

— Вы говорили, что не можете оставить и бактрийского верблюда также. Он принадлежал мне. Эти серьги принадлежали моей сестре.

— Вашей … сестре!

Улыбка Адама была насмешливой и слегка поддразнивающей.

— Вам не следовало бы всегда обвинять меня в том, что я действую с какими-то тайными целями. Все объясняется довольно просто. Я просто хотел тайно убедиться в том, что мой шурин выбрал для своих детей подходящего опекуна. Когда я увидел вас в Лондоне, мои сомнения совершенно рассеялись. Я знал, что если именно вы будете заботиться о детях, они будут счастливы. Однако я все же хотел познакомиться с Эдгаром Давенпортом. А когда я получил письмо от Чинг Мей…

— Письмо от Чинг Мей! — невольно прервала Фанни. — Нолли сказала, что она написала вам, но я не поверила.

— Письмо было написано с помощью Нолли. Я договорился об этом с Чинг Мей в Лондоне. Если бы что-то обеспокоило ее, она должна была дать мне знать. Естественно, то, что ваш дядя завладел состоянием детей, очень ее обеспокоило.

— Конечно, — выдохнула Фанни, вспоминая разговор по-китайски между Адамом и Чинг Мей.

— Во всяком случае, — продолжал он, — я тут же приехал, намереваясь сразу изложить свое дело. Но вы помните, я случайно встретил вас в церкви. Вы настолько отличались от модной молодой леди, которую я видел в Лондоне. Вы были просто, даже бедно одеты. Мое любопытство и, признаюсь, мои подозрения были возбуждены. Когда я сделал открытие, что вы тоже воспитанница Эдгара Давенпорта, я начал сомневаться. Я знал о состоянии моих племянника и племянницы, так как большая его часть принадлежала моей сестре. Возможно, и у вас было состояние, подумал я. Встреча с вашим дядей усилила мои подозрения. Он был слишком сердечным, слишком приветливым, слишком великодушным внешне, и я заподозрил, что этот фасад должен скрывать под собой настоящее лицо этого человека. Я решил, что единственный способ остаться на месте событий и провести расследование — это сохранить в тайне свою личность и развлекать семью, особенно очаровательную словоохотливую Амелию. К счастью, ваш дядя не проявил никакого любопытства к семье девушки, на которой женился его брат, иначе моя игра тут же закончилась бы. Ему не следовало так низко оценивать Оливера, он был прекрасным человеком и сделал Анну Марию очень счастливой. Он встретил ее, когда она сопровождала отца в одном из его путешествий на Восток.

— О, как я этому рада! — воскликнула Фанни. — Вы сможете поговорить с Нолли и Маркусом об их матери. У них будет человек, который сможет сохранить ее живой для них.

— И не один. Моя тетя Марта с нетерпением ждет их к себе в Херонсхолл. Мы попросим передать нам опекунство над ними, Фанни, и воспитаем их вместе с нашими собственными детьми.

У Фанни перехватило дыхание, щеки залились жарким румянцем.

— Если захотите, мы будем жить в Даркуотере. Здесь очень мило. А множество живых детей вокруг изгонят отсюда призраков или сделают и их счастливее. Но у меня есть не менее красивый дом на западном Хайленде в Шотландии. Мой отец обычно возвращался туда после своих путешествий на Восток.

— Вы уже… когда вы все это решили?

— Давно. Когда я впервые увидел вас на железнодорожном вокзале в Лондоне. Вы знали?

— Да, я знала, — сказала Фанни и забыла о том, что когда-либо сомневалась в этом.

— Кузина Фанни! Кузина Фанни! — звали дети своими требовательными голосами.

Неожиданно мелодично зазвенели воздушные колокольчики. Или это были не они, ведь ветра не было. Звук этот очень напоминал высокий радостный звон смеха Чинг Мей.

Примечания

1

Флоренс Найтингейл — первая английская сестра милосердия в Крымскую войну. Ее русским аналогом была Даша Севастопольская.

Content

Дороти Иден
Темные воды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания