Лев Куклин

Энцефалитный клещ

Рассказ

…Дорога по всей своей длине была выстлана тихо шелестящими денежными кредитками. Эту ненасытную таёжную трассу слоем в несколько сантиметров, словно палые осенние листья, покрывали бумажки: засаленные оранжевые рублёвки, весёлые зелёные трёшницы, затертые «синенькие» и сверкающие в лучах солнца, словно красные шляпки сыроежек, десятки. Меж ними попадались и фиолетовые четвертные, и новенькие, свежеотпечатанные, ещё ни разу не сложенные, редкие в рабочих карманах сотенные билеты…

На эти бумажки сыпался сухой снег и обрушивались грозовые ливни, их вдавливали в болотистую почву лысые протекторы рудничных самосвалов, весною их затопляла ржавая болотная жижа, снова и снова смывая и унося их в колдобины, промоины и бездонные болота…

Конечно, бумажки эти были незримы. Они где-то там, за пределами трассы, превращались в гравий и щебенку, в бревна и скобы мостов и настилов, в жерди лежнёвок и выматывающие шоферские прогоны, — и да мало ли ещё во что, потребное для ремонта дороги!

И неуклонно, каждый год, вместе с мутными глинистыми весенними потоками эти деньги ухали в ненасытную прорву, именуемую «временная эксплуатация».

Да… Сибирскому шофёру в те годы ещё и не снились могучие «Уралы» или вездеходные «Магирусы» невиданной в тайге апельсиновой окраски, и вдобавок — с тремя ведущими осями…

Шофёр геологоразведки Васька Карась полностью отвечал своему прозвищу. Это был невысокий, плотный парень с плечами чуть поуже платяного шкафа, толстыми ленивыми, как у рыбы, губами и вдобавок — рыжий. Его густая шевелюра казалось скрученной из тонкой медной проволоки. Водянистые глазки, спрятанные под рыжеватыми бровками, обладали необъяснимой способностью казаться полусонными даже на третьей скорости.

От своего немого сородича Карася отличало одно обстоятельство: он очень любил петь… Правда, голос его не годился даже для рудничной самодеятельности. Но Ваську и не привлекали, так сказать, огни рампы. К тому же и репертуар его не страдал чрезмерной перегруженностью. Он знал только одну песню, в которой обычно не двигался дальше второго куплета:

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездит по ней шоферов…

И обычно, когда дребезжащий всеми частями его многострадальный «ГАЗ-51» вымахивал на последнюю финишную прямую перед рудничной столовой, где дорога общими усилиями была метров на шестьсот замощена отвальной породой, и можно было хоть ненадолго врубить третью, — из Васькиной кабины слышалось:

А один был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирёв…

Хриплый Васькин голос покрывал надсадное тарахтенье старого мотора. И белёсым туманным утром, когда по другой стороне дороги едва различались расплывчатые очертания изб, по этой песне его безошибочно узнавали рудничные бабы и улыбались:

— Вон, покатил Карась, красно солнышко…

Дороги у нас оправдывали своё смысловое название только пять-шесть месяцев в году. Когда дед-Мороз — этот стародавний и бессменный сапёр — наводил с помощью подручных средств и без лимитированных стройматериалов устойчивые переправы, — по намертво скованным болотам начинали двигаться тяжело гружёные машины, со снятыми на всякий пожарный случай дверцами.

Большинство грузов старались забросить в посёлок зимой. Так было и выгодней, и надёжней. Но существует железное поквартальное планирование. И никто не знает наперёд, — что ещё потребуется в сложном рудничном хозяйстве?

От посёлка геологоразведки до маленькой станции на краю великой железнодорожной магистрали считалось пятьдесят семь километров. Зимой на эту дорогу нормальный шофёр тратил не больше часу, летом же — еле-еле укладывался в три… Словно и впрямь таёжные километры подчинялись школьным физическим законам: от холода сжимались, а от тепла — расширялись… Именно эта дорога и была выстлана рублями и обильно полита шофёрским потом.

Хуже всего было в половодье. Отовсюду наступали на дорожное полотно тёмные насупленные болота. Из жидкой снеговой каши вздымались осклизлые набухшие жерди лежнёвок. Лес чавкал и пах застиранным бельём…

Весна, весна — большая вода… А у нас весна — бабья скука, шофёрская мука…

— Эх, дороги! — с выразительной расстановкой поминал слова песни популярной, видимо, ещё с пятнадцатого века, механик партии Смондарёв, тоскливо разглядывая треснувший в очередной раз карданный вал, задранный цилиндр, лопнувшую рессору или иную какую железяку, без которой, как известно, жить невозможно. Но пригодная к публикации часть цитаты на этом и обрывалась…

Сдвинув на лоб кепку с замурзанным соляркой козырьком, он освежал кровообращение в голове при помощи почесывания ее затылочной части и добавлял длинную витиеватую фразу, — из тех русских выражений, что при печати графически могли быть изображены только стыдливыми точками:

— Эх, дороги, маму вашу нехай с понедельника по вторник! — и добавлял: — Машина-то сейчас не пройдет, лапоть лыковый только, да и то навряд…

И усилив свои тылы завхозом, механик Смондарёв, заранее, как говорится, ломая шапку, шёл к Карасю, тяжело храпевшему после двух ночных рейсов подряд, и деликатно толкал того в плечо:

— Васенька, привези! Вася, друг, выручи!

И Карась выручал. И Карась, не считаясь со временем и сволочным характером дороги бог весть какой категории проходимости, — привозил нужные позарез обсадные трубы и коронки, дизельное масло и буровую дробь, рудничные скобы и полетевший две недели назад торцовый подшипник. И буровики спокойно уходили в ночную смену, зная, что на станцию поехал Васька.

— Этот не подведёт, — переговаривались они. — Этот выплывет. Он слово такое знает, петушиное…

А начальник геологоразведочной партии, затюканный неурядицами добряк Иванищев подымал кверху палец и ронял многозначительно:

— О! Брыкин — это талант!

Да, за баранкой шофёр третьего класса Василий Брыкин был первый человек.

— Эх, на целине бывало… — мечтательно тянул иногда Васька, вытирая ветошью руки после очередного хирургического копания в железных кишках своего «газона». — Степь-то, она специально для водителя придумана. Выедешь это ранним утречком на элеватор или в глубинку, направление прикинешь на какую-нибудь сопочку — и жми себе на всю железку. О баранке и думать забудь, — ни тебе обгонов, ни тебе разъездов. Хоть автопилота включай! Толстенный роман прочесть можно…

Разок проехал — след, два проехал — дорога, а три — уже спрашивают, куда шоссе ведет…

О городских водителях у Васьки было своё мнение.

— Был я недавно в Питере, — рассказывал он. — Сеструху навещал, она на Балтийском разметчицей работает. Познакомился там с одним, на экскурсию, вишь, в Новгород ездили, на заводе бесплатно, конечно, путевки дали. Так кореш этот экспресс водит «Ленинград—Новгород». Шикарный автобус, доложу вам, «Икарус» называется. Венгры, понятное дело, выпускают. В кабине чистота-уют, сам в капроновой рубашечке, и «гаврилка» болтается. А на дверце пять звёзд наляпано, а, таё-моё с бандуру, — это значит, пятьсот тыщ без капремонту! Не хухры-мухры. Чего скажешь? Да я такого хлыща городского в упор не вижу! Сюда бы его, на здешних лежнёвочках слезы по роже размазывать! Посмотрел бы я на его пятьсот тыщ! Тут тебе не по асфальту шоферить! Конечно, — снисходительно добавлял он, — может, и там раз в неделю головой думать надо, ну а всё же это так, — службишка.

— А здесь, Вась?

— Здесь? — задумчиво переспрашивал Васька, вглядываясь в свои короткопалые бугристые ладони, словно не узнавая их, — здесь, братец ты мой ситный, не служба. Здесь труд. Вез всякой примеси. А где труд — там и интерес. А без интересу зачем жить? Так, — добро на дерьмо переводить!

Но признаться честно, — было ещё одно обстоятельство, намертво припаявшее Ваську к нашей партии. Ни для кого в посёлке не было секретом, что Карась безоглядно влюблён в коллекторшу Лизу Макарову, — маленькую бледную блондинку с острым и красноватым от вечного насморка носиком, на котором сидели большие круглые очки.

— И чего ты, Вася, к интеллигенции липнешь? — часто подтрунивала над ним до черноты прокопчённая шоферня в гараже. — Там же ни сисек, ни туши… Худоба!

— Две доски сложивши, соплями обложивши, меж них чего вложивши…

— И опять же, — это сейчас у ей на носе очки, а ну-к женишься, через пять-то лет, — за ободок её водить будешь?

Чаще всего Васька железобетонно отмалчивался. Его заскорузлое шоферское сердце необъяснимо ныло по Лизе.

— А потом, — въедливо добавлял кто-нибудь, — она, как-никак, техникум кончила, культурно-образованная, значит, итээр, шоферюге не пара.

Это возражение Васька отметал начисто и вскидывался.

— Тут уж бросьте! — яростно срывал он кепочку и ерошил свои волосы, словно распутывал моток медной проволоки. — Перед работой мы с ней на равных ходим. Я — за баранкой, она — на буровой, тоже — чернорабочая интеллигенция!

Критическая в их отношениях встреча произошла на гнилой лежнёвке через страшные Вороньи болота.

По скользкой гати, осторожно, как кошка по забору, двигалась Лиза в своём чёрном плюшевом жакете и неизменной полевой сумкой на боку. Она близоруко нащупывала каждый шаг, мелко перебирая маленькими резиновыми сапожками. Вода пополам со снегом доходила ей чуть ли не до края голенищ, неукоснительно вывернутых белым фетром наружу по непреходящей рудничной моде…

А с другой стороны, разогнавшись на глинистом спуске, на лежнёвку выплывал Васькин «ГАЗ». С натужным ревом машина, словно какой-нибудь крейсер, разбрызгивала по сторонам мутные пенистые усы.

И — недолго думая — Карась великодушно крутанул баранку вправо. Машина уткнулась радиатором в пузырящуюся снеговую кашу, захлебнулась и заглохла. Васька с трудом вылез на подножку и шикарным жестом откинул руку:

— Проходите, пожалуйста, Лизавета Михайловна!

Гордо вздернув красноватый носик, Лиза прошествовала мимо, будто так и надо было! И от этого она ещё больше понравилась Ваське! Некоторое время он сидел в стоящем почти торчком, как поплавок, кузове, щербато улыбался и орал на весь лес:

А один был отчаянный шофер…

Засел он прочно. Вытащили его только на третий день с помощью специально вызванного с лесоучастка трелёвочного трактора и затейливого механизаторского мата — неизменного рычага в подобных случаях…

А в один из майских дней, в блаженное время, когда крылья у комаров ещё не успели просохнуть, — Лиза и Василий, может, и случайно, кто знает? — встретившись, сидели на прогретой солнышком сопочке за посёлком.

На похрустывающий мох была аккуратно постелена старая заслуженная васькина куртка, где потёртостей наблюдалось явно больше, нежели кожи…

Сняв очки, Лиза близоруко щурилась на неяркое ещё солнце, и от этого она казалась Ваське удивительно доброй и одновременно — беззащитной: её хотелось обнять, прижать к груди и оградить от всех бед и напастей, которые только могли взбрести на ум Карасю. Но язык Василия был еще более заскорузлым, чем его ладони.

— И чего это ты, Вася, всё руками разговариваешь? — в очередной раз убирая его руку со своего колена, негромко и необидно спросила Лиза. — Ты, часом, не глухонемой?

Но что толку от притягательного женского соседства, ежели вся суть упрятана в толстые шаровары, да еще заправленные в неизменные сапожки?! Но когда Лиза от тепла скинула свой плюшевый жакет, — Васька засопел и чуть отодвинулся. Он ни за что не решился бы тронуть своей мозолистой, промазученной пятерней ослепительно белую хрусткую капроновую кофточку, под которой просвечивали одновременно лямочки розовой комбинации и голубого лифчика с тремя возбудительными пуговками на спине…

Но шофёры — народ не из тех, кто легко сдаются! А Карась не зря даже среди своих слыл парнем изобретательным…

— Клещ… — вдруг прохрипел он каким-то новым для себя и Лизы голосом.

— Какой, Васенька? — с ласковой ленцой разморенно спросила коллекторша.

— Ну этот… Который центрофалитный… — с трудом разгрыз Василий страшное слово. — Вон, под кофточку залез…

— Энцефалитный, говоришь? — с каким-то особым значением переспросила Лиза, и вдруг… вдруг Васька увидел, что её нежные плечи могут поспорить белизной с кофточкой, если бы не мелкие солнечные веснушки, буквально ослепившие Ваську.

— Нашёл? — тихо спросила Лиза, не поворачиваясь к нему лицом.

— Нет ещё… — горячо и влажно выдохнул ей в спину Василий. — Пуговки тут…

Большая печальная лосиха с клочьями свалявшейся за зиму бурой шерсти на боках, неслышно переступая по приболотью голенастыми ногами, выплыла на прогалину и, распахнув свои большие внимательные глаза, опушённые длинными ресницами, застыла в удивлении.

Совсем рядом с собой она усмотрела нечто, похожее на клочок голубого неба, зацепившееся за лапу молодой ёлочки. Предмет этот явно был несъедобным…

Но главное внимание лосихи привлекло совсем, совсем другое: на крохотной полянке-пролысинке шевелилось какое-то непонятное существо. Лосиха, понятно, не умела считать, но со смутным чувством опасности определила, что у этого ритмично шевелящегося существа ровно в два раза больше ног или лап, чем требуется для нормального лесного четвероногого…

Лосиха немного постояла, поводя ушами и по привычке пережёвывая молодые горьковатые побеги осинника. Потом она шумно вздохнула и, задумчиво поплямкав серыми замшевыми губами, деликатно удалилась в сырую глубину мелколесья.

«Молодых», вернувшихся на поезде из районного ЗАГСа, на полустанке встретили гудками четыре машины — весь наличный транспорт геологоразведки. Напарник уступил Василию его законное место в кабине, а сам перемахнул в кузов.

— Давай, газуй! — сказал он, поздравив с законным браком. — Больше газу — меньше ям!

Карась в белой рубахе, застёгнутой до последней верхней пуговицы, и в негнущемся двубортном пиджаке сидел за баранкой неуклюже, словно бедный родственник на свадьбе.

Скорости переключались с жутким скрежетом, — коробка передач явно жаловалась хозяину: шестерни поизносились в конец, а новые — где их было взять?

Но вот и Вороньи болота. Василий разогнался и невольно покосился на Лизу, сидевшую рядом.

«А про клеща-то выдумал, Васенька…» — не то спрашивая, не то утверждая, чуть вслух не проговорила она, но спохватилась и только негромко, почти про себя, рассмеялась…

— Ты чего это зубоскалишь? — обалдело спросил законный супруг.

— Да так… Ничего… Смешное вспомнилось… — счастливо ответила Лиза и теснее прижалась к его каменному неудобному плечу.

Она была девушка начитанная и твердо знала, что в данной области энцефалитных клещей наукой не отмечается…

© 2009, Институт соитологии

Content

Лев Куклин
Энцефалитный клещ
Рассказ