Роджер Скрутон

Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых

ПРОЕКТ СЕРИЙНЫХ МОНОГРАФИЙ ПО СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИМ И ГУМАНИТАРНЫМ НАУКАМ

Руководитель проекта Александр Павлов

This translation is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc.

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики http://id.hse.ru

© Roger Scruton, 2015

All rights reserved

© Перевод на русский язык. Издательский дом Высшей школы экономики, 2021

Введение

Книга «Мыслители новых левых» впервые была опубликована в 1985 г. и состояла из ряда статей, ранее выходивших в журнале The Salisbury Review. Я переработал ее, убрав из книги тех авторов, которым уже нечего сказать нам сегодня, например Рональда Дэвида Лэйнга и Рудольфа Барро, и включил в книгу совершенно новый материал о таких набирающих популярность тенденциях, как невообразимая машина абсурда Лакана, Делёза и Гваттари, всеразрушающая атака на наше «колониальное» наследие со стороны Эдварда Саида и недавнее возрождение «коммунистической гипотезы» Бадью и Жижеком.

Моя книга была опубликована в разгар тэтчеровской эпохи террора, когда я еще преподавал в университете и был известен среди британских левых интеллектуалов как видный противник их идеологии, которой повсеместно придерживались все приличные люди. Критики встретили книгу насмешками и негодованием, не упуская случая над ней надругаться. Эта публикация стала началом конца моей университетской карьеры: рецензенты сильно сомневались в интеллектуальных способностях и моральном облике ее автора. Эта внезапная опала поспособствовала атакам на все мои сочинения, касались они политики или нет.

Один академический философ писал в издательство Longman, опубликовавшее книгу: «В некотором смущении должен признаться вам, что многие мои коллеги здесь [т. е. в Оксфорде] полагают, что такое уважаемое издательство, как Longman, бросило тень на свою репутацию, выпустив работу Скрутона». И далее в угрожающем духе он выражал надежду на то, что «негативная реакция, вызванная этой авантюрой, заставит Longman впредь быть более избирательным в своей издательской политике». Автор бестселлеров среди учебной литературы пригрозил уходом к другому издателю, если моя книга будет переиздаваться. И конечно же, нераспроданный тираж «Новых левых мыслителей» вскоре был изъят с полок книжных магазинов, переместившись в сарай в моем саду.

Естественно, я сомневался, стоит ли возвращаться на сцену после такого фиаско. Однако постепенно после 1989 г. стали заметны колебания в стане левых. И сегодня уже общепризнано, что не все, что сказано, помыслено или сделано во имя социализма, интеллектуально правильно или морально верно. Я, вероятно, был больше других в курсе этих изменений, принимая во внимание мою вовлеченность в подпольные сети интеллектуалов коммунистической Европы. Я лицезрел крах, и было очевидным для всех, кто потрудился обратить на него внимание, что основной причиной катастрофы стал образ мышления левых. «Мыслители новых левых» в самиздатовской версии появились сначала в Польше и Чехии, а затем были переведены на китайский, корейский и португальский языки. С течением времени, и особенно после 1989 г., мне становилось все легче выражать свои взгляды. И наконец я поддался убеждению своего издателя Робина Бэрда-Смита, что новая книга могла бы принести пользу студентам, вынужденным продираться через вязкие тексты Делёза, серьезно относиться к безумным заклинаниям Жижека или верить в то, что за теорией коммуникативного действия Хабермаса стоит что-то большее, чем неспособность автора ее коммуницировать.

Уже исходя из сказанного должно быть ясно, что это не энциклопедия хороших манер. Я бы определил книгу, скорее, как провокацию. Однако я делаю все возможное, чтобы объяснить не только то, чем плохи авторы, которых я обсуждаю, но и то, чем они хороши. Надеюсь, результат принесет пользу читателям любых политических убеждений.

При подготовке этой книги к печати мне сильно помогли комментарии и критика Марка Дули, Себастьяна Гарднера, Роберта Гранта и Уилфрида Ходжеса. Все они неповинны в преступлениях, совершенных на ее страницах.

Скрутопия, январь 2015 г.

Глава 1

Что значит быть левым?

Значение, в котором мы сейчас употребляем слово «левый», восходит к французским Генеральным штатам 1789 г., во время которых знать сидела справа от короля, а третье сословие – слева. Они могли расположиться наоборот. В действительности так оно и было – для всех, кроме короля. И тем не менее термины «левый» и «правый» сохранились до настоящего времени, и сейчас ими обозначаются фракции и взгляды, имеющие место в рамках любого политического порядка. В результате картина политических взглядов, размещенных в одном измерении, получает смысл только локально, в условиях политического состязания и конкуренции. Более того, даже если в чем-то она и воспроизводит контуры политического процесса, вряд ли она помогает отдать должное теориям, направляющим этот процесс и образующим политический климат. Зачем же тогда обозначать авторов, рассматриваемых в данной книге, словом «левый»? Зачем одним словом называть и анархистов вроде Фуко, и марксистов-догматиков, таких как Альтюссер, и неуемных нигилистов, например Жижека, и американских либералов, скажем, Дворкина и Рорти?

Тому есть две причины: во-первых, эти мыслители сами называют себя именно так. Во-вторых, все они демонстрируют один и тот же живучий взгляд на мир, который неизбежно преследует западную цивилизацию по крайней мере со времен Просвещения. В его основе лежат комплексные социальные и политические теории, к которым у меня еще будет случай обратиться далее. Многие из затрагиваемых далее тем связаны с движением новых левых, набравшим популярность в 1960–1970-х годах. Другие относятся к широкому спектру политических идей послевоенных лет, согласно которым государство должно нести ответственность за общество и его следует наделить полномочиями по распределению благ.

«Мыслители новых левых» были опубликованы до распада Советского Союза, до образования империи под названием Европейский союз и до того, как Китай стал примером бандитского капитализма. Естественно, новые левые мыслители должны были бы принять во внимание эти события. Крах коммунизма в Восточной Европе и повсеместная слабость социалистических экономик ненадолго обеспечили доверие к экономическим мерам «новых правых». В стороне не осталась даже Лейбористская партия Великобритании, которая исключила п. IV о приверженности принципу государственной собственности из своего устава и приняла положение, согласно которому промышленность больше не относится непосредственно к сфере ответственности правительства.

На какое-то время даже показалось, что можно будет услышать извинения от тех, кто направлял свои интеллектуальные и политические усилия на обеление Советского Союза или восхваление «народных республик» Китая и Вьетнама. Однако сомнения длились недолго. Прошло десятилетие, и представители левого истеблишмента снова оказались в седле. Возобновили свои нападки на политику США Ноам Хомский и Говард Зинн. В Европе левые снова объединились против «неолиберализма», как будто все это время он был главной проблемой. Дворкин и Хабермас получали премию за премией за свои трудночитаемые, но безупречно ортодоксальные книги. А заслуженный коммунист Эрик Хобсбаум за свою непоколебимую преданность Советскому Союзу был награжден Орденом Кавалеров Почета.

И в самом деле, враг выглядел теперь иначе: марксистский шаблон уже не так-то легко подходил к новым условиям, и казалось, что несколько глуповато бороться за дело рабочего класса, когда его последние представители вступают в ряды нетрудоспособных или самозанятых. А затем наступил финансовый кризис, когда люди по всему миру были брошены в сравнительную бедность, тогда как очевидные виновники – банкиры, финансисты и спекулянты – остались в неприкосновенности, сохранив свои бонусы. В результате книги, посвященные критике рыночной экономики, снова обрели популярность, то напоминая нам, что подлинные блага не подлежат обмену («Что нельзя купить на деньги» Майкла Сэндела), то доказывая, что рынки в современных условиях приводят к массовому перераспределению материальных благ от самых бедных к наиболее богатым («Цена неравенства» Джозефа Стиглица и «Капитал в XXI веке» Тома Пикетти). И из неиссякаемого источника марксистского гуманизма мыслители извлекли новые аргументы в подтверждение моральной и духовной деградации человечества в условиях свободного обмена («Эстетизация мира. Жизнь в эпоху художественного капитализма» Жиля Липовецки и Жана Серуа, «NO LOGO» Наоми Кляйн и «Я трачу, следовательно, я существую» Филиппа Роско).

Поэтому левые мыслители и писатели быстро восстановили равновесие, убедив мир в том, что они никогда в действительности не находились под влиянием коммунистической пропаганды, и возобновили атаки на западную цивилизацию и ее «неолиберальные» экономики как на главную угрозу человечеству в глобализированном мире. Слово «правый» так и осталось ругательным, как это было до падения Берлинской стены, а оппозиционное рвение не претерпело в новых условиях сильного смягчения. Этот примечательный факт – одна из загадок, которые я пытаюсь разгадать в этой книге.

Позиция левых ясно обозначилась, как только появилось само различие между левыми и правыми. Левые полагают вслед за якобинцами времен Французской революции, что блага в мире несправедливо распределены. И корень этой проблемы не в человеческой природе, а в узурпации власти и прав господствующим классом. Они определяют себя через оппозицию к действующей власти как поборников нового порядка, который удовлетворит давние жалобы всех угнетенных.

В обоснование стремления к новому порядку обычно приводят два его характерных признака: освобождение и «социальную справедливость». Отдаленно эти понятия соотносятся с идеями свободы и равенства времен Французской революции, но только отдаленно. Освобождение, проповедуемое левыми движениями сегодня, подразумевает не только свободу от политического угнетения или право заниматься своим делом, не опасаясь чьего-либо вмешательства. Под ним понимается избавление от «структур»: институтов, обычаев и конвенций, слагающих «буржуазный» порядок и образующих общую систему норм и ценностей, лежащих в основе западного общества. Даже левые мыслители, которые избежали влияния либертарианства 1960-х, считают свободу формой избавления от социальных ограничений. Большая часть их работ посвящена деконструкции таких институтов, как семья, школа, закон и национальное государство, посредством которых до нас дошло культурное наследие западной цивилизации. Эти авторы, наиболее ярким из которых был Фуко, называют «структурами господства» то, что другие считают просто инструментами гражданского порядка.

Освобождение угнетенных – бесконечное дело: едва одни жертвы окончательно сбрасывают оковы, как на горизонте появляются новые. Спасение женщин от мужского гнета, животных от жестокого обращения, гомосексуалистов и транссексуалов от «гомофобии» и даже мусульман от «исламофобии» – все это вошло в новейшие политические программы левых, чтобы соответствующие положения были зафиксированы законодательно и реализованы комитетами, действующими под контролем чиновников. С течением времени старые нормы социального порядка утрачивают влияние, а иногда даже оказываются под запретом как нарушение «прав человека». И действительно во имя «освобождения» принимается куда больше законов, чем когда-либо издавалось для его сдерживания. Только подумайте, сколько нормативных актов сегодня обеспечивают «недискриминацию»!

Точно так же цель установления «социальной справедливости» – больше не равенство перед законом и не равные гражданские права, за которые выступало Просвещение. Теперь желаемый итог – это полная перестройка общества, после которой привилегии, иерархии и даже неравное распределение благ будут либо преодолены, либо оспорены. Более радикальный эгалитаризм марксистов и анархистов XIX в., стремившихся к отмене частной собственности, сейчас, по всей видимости, не слишком востребован. Но за лозунгом «социальной справедливости» скрывается другой, более жизнеспособный взгляд на мир, согласно которому неравенство в чем бы то ни было – собственности, досуге, законодательно закрепленных привилегиях, общественном положении, образовательных возможностях – во всем, что мы могли бы пожелать для себя и своих детей, – несправедливо, пока не будет доказано обратное. В любой сфере, где мы имеем возможность сравнивать социальное положение людей, равенство – это позиция по умолчанию.

Благодаря невыразительной манере изложения в трудах Джона Ролза эту посылку можно не заметить. Призывы Дворкина к «обращению как с равными» в противоположность «равному обращению» уже настораживают. Но еще важнее то, что идеи такого плана сметают все на своем пути. Ни один обычай, институт, закон или иерархия, никакая традиция, особенность, правило или долг не могут превзойти равенство, если они лишены независимого источника легитимации. Все, что не отвечает цели равенства, должно быть снесено и перестроено. Если институт или обычай передаются из поколения в поколение и пользуются широким признанием, то это все равно не является аргументом в их пользу. Таким образом, преследование цели «социальной справедливости» становится плохо скрываемой попыткой «зачистки» истории, к которой всегда стремились революционеры.

Цели освобождения и социальной справедливости не слишком сочетаются: не более чем свобода и равенство времен Французской революции. Если освобождение подразумевает в том числе и раскрытие личностного потенциала, то как мы можем воспрепятствовать тому, чтобы амбициозные, энергичные, умные, красивые и сильные оказались впереди? И что допустимо сделать, чтобы ограничить их? Но не будем задаваться вопросом, ответить на который практически невозможно. Лучше дать волю старому ресентименту, чем думать о возможных последствиях. Объявляя войну исторически сложившимся иерархиям и институтам во имя этих двух идеалов, левые умело затушевывают конфликт между ними. И вообще «социальная справедливость» – это цель столь важная, что стоит выше противоречащих ей интересов разных групп людей. Так что, апеллируя к ней, можно обелить любые действия.

Важно обратить внимание на этот очистительный потенциал. Многие левые скептически относятся к утопическим порывам, и в то же время, объединившись под знаменем морализаторства, они неминуемо попадают под влияние самых фанатичных сторонников этих идей, которые заражают их своим энтузиазмом. Поэтому политика левых – это политика с целью. И ваше место в движении определяется тем, как далеко вы способны зайти в достижении «социальной справедливости», как бы она ни определялась. Консерватизм, по крайней мере в британской традиции, – это политика обычаев, компромиссов и воздержания от решений. Консерватор смотрит на политические объединения так же, как и на дружбу: у нее нет доминирующих целей, лишь ежедневные перемены, соответствующие непредсказуемой логике общения. Поэтому в консервативном лагере экстремисты – это одиночки, эксцентричные и даже опасные. И хотя сложно быть более преданными партнерами в общем деле, своей чрезмерной целеустремленностью они отделяют себя от тех, кого стремятся возглавить[1].

Маркс отвергал современные ему социалистические теории как «утопические», противопоставляя им «научный социализм», который должен был в конце концов привести к «полному коммунизму». «Историческая неизбежность» этого состояния освобождала Маркса от необходимости описывать его. Сама «наука» состояла из «законов исторического движения», изложенных в «Капитале» и других текстах, согласно которым экономическое развитие приводит к поступательным изменениям в экономической инфраструктуре общества, позволяющим говорить о том, что однажды частная собственность исчезнет. После периода социалистической опеки – «диктатуры пролетариата» – государство «отомрет». Ни закона, ни нужды в нем не будет, и все будет принадлежать всем. Не станет и разделения труда, и каждый будет жить, удовлетворяя весь спектр своих потребностей и желаний: «утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике», как сказано в «Немецкой идеологии»[2].

Оглядываясь назад, говорить, что все это «наука», а не утопия, не многим более чем шутка. Замечание Маркса об охоте, рыбалке, хозяйстве и литературной критике – это единственная его попытка описать, какой будет жизнь без частной собственности. И если вы спросите, кто даст вам ружье или удочку, организует охоту с гончими, будет следить за лесными чащами и водоемами; кто будет распоряжаться молоком и телятами, а кто опубликует литературную критику – все эти вопросы проигнорируют как не относящиеся к «сути дела». Эти проблемы будут разрешены в будущем, но вас не касаются. Что же насчет того, может ли существовать огромное количество организаций, необходимых для поддержания столь разнообразного досуга представителей всемирного высшего класса, в условиях полного отсутствия закона, собственности и вертикали управления – этот вопрос слишком тривиальный и не заслуживает внимания. Или, скорее, чересчур серьезный, чтобы с ним разбираться, и потому остается незамеченным. Достаточно малейшего критического усилия, чтобы осознать: «полный коммунизм» содержит противоречие. Это состояние, при котором все выгоды правопорядка еще налицо, хотя закона уже нет; все результаты общественного взаимодействия по-прежнему в наличии, несмотря на то что никто не обладает правами собственности, которые до сих пор были единственным мотивом производства товаров и услуг.

Противоречивая природа социалистических утопий – одно из объяснений насилия, которое сопровождает попытки их насаждения: требуется бесконечная сила принуждения, чтобы люди делали невозможное. Память об этих утопиях довлеет как над новыми левыми мыслителями 1960-х годов, так и над новыми американскими левыми либералами, принявшими их повестку. Больше невозможно скрываться за воздушными замками, которыми довольствовался Маркс. Необходимо мыслить более реалистично, если мы хотим убедить себя в том, что история или движется, или должна двигаться в социалистическом направлении. Так возникли социалистические историки, систематически приуменьшающие зверства, творимые во имя социализма, и обвиняющие во всех бедах «реакционные» силы, препятствующие его развитию. Вместо того чтобы попытаться определить цели освобождения и равенства, новые левые мыслители создали мифопоэтический нарратив о современном мире, согласно которому войны и геноцид – дело рук тех, кто отказывается от праведной «борьбы» за социальную справедливость. Историю переписали через призму борьбы между добром и злом, силами света и силами тьмы. И как бы нюансирован и красочен ни был результат, это манихейское видение истории остается с нами, легитимированное школьными программами и средствами массовой информации.

Нравственной диспропорции, при которой левым приписывается монополия на добродетель, а «правый» считается бранным словом, сопутствует и логическая асимметрия. Предполагается, что бремя доказательства лежит всегда на другой стороне. И снято оно быть не может. Поэтому, когда в 1970-х и начале 1980-х годов вернулся интерес к учению Маркса и в нем снова стали видеть правдоподобное описание человеческих тягот при «капиталистических» режимах, в левых журналах сложно было найти какое-либо упоминание о критике, с которой сталкивались эти идеи с конца прошлого века. Философию истории Маркса ставили под сомнение Мейтленд, Вебер и Зомбарт[3]. Трудовую теорию стоимости опровергали Бём-Баверк, Мизес и многие другие[4]. Понятия ложного сознания, отчуждения и классовой борьбы критиковал целый ряд мыслителей: от Мэллока и Зомбарта до Поппера, Хайека и Арона[5]. Не все из них могли быть отнесены к правой части политического спектра. И не все враждебно относились к идее «социальной справедливости». И в то же время ни один из этих авторов, насколько я могу судить на момент написания этой книги, не получил от новых левых никакого ответа, кроме презрительной насмешки.

Тем не менее мы должны признать, что марксистских очков на носу у левых больше нет. Почему они были сняты и кем, сказать сложно. Однако по какой-то причине революционная парадигма, отстаиваемая новыми левыми, перестала быть важной для политиков из левого крыла. Вместо этого они сосредоточились на бюрократических процедурах и институционализации культуры благосостояния. Цели освобождения и социальной справедливости сохранились, но достигаются теперь посредством законодательных мер, через работу комитетов и правительственных комиссий, наделенных полномочиями искоренять источники дискриминации. Освобождение и социальная справедливость были бюрократизированы. Оглядываясь назад на левых интеллектуалов за десятилетия до распада Советского Союза, я вижу культуру, которая в значительной степени сохранилась до сих пор, закрепившись в своих академических редутах и питаясь жаргонной прозой, накопленной в университетских библиотеках за то время, пока университеты были частью антикапиталистической «борьбы».

Обратите внимание на последнее слово. Это слово из закрытого словаря, который вошел в язык вместе с марксизмом и постепенно упрощался и унифицировался в те годы, пока социалисты занимали интеллектуальные высоты. С самого начала коммунистическое движение вело борьбу за язык и почитало теории Маркса отчасти потому, что они предоставляли удобные ярлыки для определения друга и врага и драматизации конфликта между ними. Привычка оказалась заразительной, так что в той или иной мере ею отмечены все последующие левые движения. В самом деле, трансформация языка политики – это главное наследие левых, и одна из задач настоящей книги состоит в спасении этого языка от социалистического новояза.

Термином «новояз» мы обязаны Джорджу Оруэллу, рассказавшему нам об одном жутком вымышленном тоталитарном государстве. Но захват языка левыми имеет давнюю историю, начиная с лозунгов Французской революции. Обороты, привлекшие внимание Оруэлла, оно набрало уже при Социалистическом интернационале и активном участии русской интеллигенции. Тем, кто вышел непобежденными из II Интернационала 1889 г., было даровано видение преображенного мира. Это гностическое откровение было столь ясным, что в доказательствах не нуждалось. Более того, не существовало аргументов, которые подтвердили бы его истинность. Важно было лишь отграничить тех, кто разделял это видение, от несогласных. И наиболее опасны были те, кто отклонялся столь мало, что их усилия могли смешаться со стараниями остальных. Тогда они загрязнили бы чистый поток деятельности левого движения.

Поэтому с самого начала понадобилось навешивать на внутренних врагов ярлыки, которые позволили бы их раз и навсегда заклеймить и оправдать их изгнание. Их называли ревизионистами, уклонистами, левыми коммунистами, утопическими социалистами, социал-фашистами и т. д. Раскол между большевиками и меньшевиками на II съезде РСДРП в 1904 г. представляет собой яркое проявление этого процесса: слова, по сути абсолютно лживые (ведь меньшевики были в большинстве), прочно вошли в язык политики и целеполагание коммунистической элиты.

Успех, который эти ярлыки возымели в подрыве авторитета и обличении противника, укрепил убеждение коммунистов в том, что изменить реальность можно одними словами. Можно создать пролетарскую культуру, просто придумав слово «пролеткульт». Или приблизить крах свободной экономики, просто крича о «кризисе капитализма» при каждом удобном случае. Можно сплести воедино абсолютную власть коммунистической партии и добровольное согласие народа, провозгласив принцип «демократического централизма» и описывая страны, где он введен, как «народные демократии». Новояз реорганизует политический ландшафт, разделяя его иначе, чем было когда-либо. В результате создается впечатление, что, как в случае с изображением человеческого тела в анатомическом атласе, мы видим скрытую структуру, на которую нанизаны менее значимые, лежащие на поверхности единицы. Рассуждая таким образом, легко отвергнуть те реалии, которыми мы живем, как иллюзорные.

Новояз возникает всегда, когда основная задача языка – служить описанием реальности – подменяется противоположной целью, а именно установить власть над ней. Фундаментальный речевой акт имеет лишь грамматические признаки ассерторических суждений. Предложения новояза только кажутся ассерторическими высказываниями, но в действительности они строятся по той же логике, что и заклинания. Они призваны продемонстрировать триумф слова над вещью, бесполезность рациональной аргументации и опасность сопротивления. В результате в новоязе образуется особый синтаксис. Несмотря на его тесную связь с построением описаний в обыденной речи, он позволяет тщательно избегать любого столкновения с реальностью или применения в дискуссии рацио-нальных аргументов. Франсуаза Том прекрасно показала это в своем замечательном исследовании «Деревянный язык» [Thom, 1987]. Задача коммунистического новояза, по ее ироническому замечанию, состоит в «защите идеологии от коварных нападок со стороны реальных вещей».

И люди – наиболее важные из них, представляют собой преграду, которую должна преодолеть каждая революционная система и должна разрушить любая идеология. Их привязанность к чему-то частному и случайному, создающая массу неудобств склонность отвергать то, что было создано для их же блага, свобода выбора, а также права и обязанности, необходимые для ее реализации, – все это не дает сознательным революционерам выполнить свою пятилетку. Отсюда необходимость в таком описании политических решений, как будто личности не имеют к ним никакого отношения. На новоязе говорят о силах, классах и ходе истории. Деяния великих людей обсуждают только потому, что за именами Наполеона, Ленина или Гитлера в действительности скрываются абстрактные силы, такие как империализм, революционный социализм и фашизм[6]. Подобные «-измы», определяя политические изменения, действуют через людей, но не исходят от них.

Постоянному употреблению абстракций сопутствует одна особенность, которую Том называет «пандинамизмом». Мир новояза – это мир абстрактных сил, в котором индивиды представляют собой не более чем локальные воплощения «-измов», раскрывающихся через них. Так рождается мир без действия. Но это не застывший мир. Напротив, все находится в непрестанном движении: подталкивается вперед силами прогресса или сдерживается силами реакции. В мире новояза нет никакого равновесия, застоя или покоя. Любое спокойствие обманчиво – это затишье перед бурей. В новоязе нет понятия о мире как о нормальном состоянии и покое. Это всегда что-то, за что еще предстоит побороться, поэтому призывы к «борьбе за мир» входят в число официальных лозунгов коммунистической партии.

Отсюда и тяга к «необратимым» изменениям. Поскольку все находится в движении и борьба между силами прогресса и реакции идет постоянно и повсеместно, важно, чтобы триумф идеологии над реальностью постоянно фиксировался и подтверждался. Поэтому прогрессивные силы всегда достигают «необратимых изменений», тогда как реакционными остаются только противоречивые и просто «ностальгические» попытки защитить обреченный социальный порядок.

Многие слова с более чем достойным происхождением стали частью новояза и использовались для того, чтобы изобличать, наставлять и порицать без оглядки на видимую реальность. Больше всего это относится к термину «капитализм», используемому для осуждения свободной экономики как формы рабства и эксплуатации. Мы можем не соглашаться с ключевой идеей Маркса, выдвинутой им в «Капитале», и в то же время признавать существование экономического капитала. Тогда экономику, в которой крупный капитал находится в руках частных собственников, следует определить как капиталистическую. Такое нейтральное описание может служить частью объяснительной теории. Но не так это слово употребляется в выражениях вроде «кризис капитализма», «капиталистическая эксплуатация», «капиталистическая идеология», где оно выступает очередным заклинанием. С тем же успехом экономической теорией можно назвать знаменитое восклицание Н.С. Хрущева «Мы вас похороним!» на заседании Генеральной ассамблеи ООН[7]. Называя свободные экономики этим словом, мы заклинаем их, чтобы они исчезли из поля зрения. И реалии свободных экономик исчезают, чтобы уступить место барочно-причудливой конструкции, разрушение которой до основания является неизменным предметом наших грез.

В процессе нормального диалога новые понятия возникают из потребности в компромиссе, достижении договоренностей, установлении порядка мирного взаимодействия с людьми, не разделяющими наши планы и симпатии, но нуждающимися в свободе не меньше, чем мы. Эти понятия имеют мало общего (или даже не имеют ничего общего) со схемами и планами революционеров. Ведь они позволяют тем, кто их применяет, менять курс, оставлять одну цель и переключаться на новую, корректировать свои методы и проявлять определенную гибкость, от которой в конце концов и зависит сохранение мира.

У себя в мансарде я могу отчетливо и упоенно представлять себе «ликвидацию буржуазии». Но, спустившись в магазин на первом этаже, я должен говорить на другом языке. Только в каком-то очень отдаленном смысле женщина за прилавком принадлежит к классу буржуазии. Но если я все же выбираю относиться к ней именно так, то это потому, что меня околдовало само слово «буржуа» и я пытаюсь распространить свою власть на эту личность при помощи данного ярлыка. Но в разговоре с реальным человеком – продавщицей мне следует отказаться от самонадеянной претензии на власть и предоставить ей самой говорить за себя. В моей речи нужно будет освободить место для ее голоса. И мой язык примет такую форму, чтобы сделать возможным разрешение споров и достижение соглашений, включая договоренность о том, чтобы быть непохожими. Мы обменяемся приветствиями, я скажу что-нибудь о погоде, пробурчу пару слов по поводу политики. И язык сгладит острые углы, сделает реальность более податливой и комфортной. Новояз, отрицая реальность, все усложняет. Действительность утрачивает гибкость, становится чуждой и враждебной. Отныне реальность существует, только чтобы с ней «бороться» и ее побеждать.

Я могу спуститься в магазин и, держа в голове некий план, приготовиться сделать первые шаги к ликвидации буржуазии, о которой я читал в одной из книг по марксизму. Но этот план не выдержит и первой словесной перепалки с моей жертвой. Я попробую навязать свои идеи или говорить на языке, который обычно используют для пропаганды. Но это возымеет не больше эффекта, чем все усилия Ветра в басне Эзопа, когда он состязался с Солнцем в том, кто быстрее заставит путника снять плащ. Обычный язык согревает и смягчает; от новояза веет холодом – он ожесточает. Обычный язык из собственных ресурсов порождает связанные концепты, которые отвергает новояз: «честный» и «бесчестный», «справедливый» и «несправедливый», «право» и «обязанность», «порядочный» и «непорядочный», «законный» и «противоправный», «твой» и «мой». Такие различения незаменимы при свободном обмене чувствами, мыслями и благами. Когда мы свободно высказываемся с их помощью и действуем в соответствии с ними, они создают общество. Его порядки возникают спонтанно, не будучи запланированными и навязанными извне. А неравномерное распределение собственности в этом обществе становится следствием действия «невидимой руки».

Новояз не просто навязывает некий план, он еще и уничтожает язык, который позволяет людям обходиться без плана. Если в новоязе и делается отсылка к справедливости, то речь идет не о справедливости в частных делах, а о так называемой социальной справедливости, т. е. такой, которая устанавливается согласно плану, неминуемо подразумевающему изъятие у людей того, что они приобрели в результате свободного рыночного обмена. По мнению почти всех мыслителей, обсуждаемых в этой книге, управление – это искусство присвоения и последующего перераспределения того, что, как предполагается, должно принадлежать всем. Оно не служит выражением устоявшегося общественного строя, образованного нашими свободными соглашениями и естественной склонностью отвечать за себя и близких. Его роль состоит в созидании и организации социального порядка, подогнанного под идею «социальной справедливости» и навязанного чередой спущенных сверху декретов.

Интеллектуалов естественным образом привлекает идея социального планирования, коль скоро они верят, что окажутся у руля. В результате эти мыслители утрачивают понимание того, что в действительности социальный дискурс – это часть повседневного решения проблем и тщательного поиска согласия. Реальный социальный дискурс уклоняется от «необратимых изменений», рассматривает любые планы и систематизации как нуждающиеся в прилаживании, а право голоса предоставляет тем, чье согласие ему требуется. Именно отсюда и проистекают английское обычное право, а также институты парламентаризма, которые воплощают суверенитет британского народа.

Мы еще не раз столкнемся с новоязом левых мыслителей. Там, где консерваторы и либералы старого толка говорят об авторитете, правительстве и институтах, левые видят силу и доминирование. Закон и государственные учреждения играют совсем незначительную роль в их восприятии политической жизни. Основу гражданского порядка левые видят в классах, силах, формах контроля, а также в идеологии, которая окружает эти вещи мистической аурой и спасает от критики. В новоязе политический процесс представлен как непрекращающаяся борьба, скрытая за видимостью легитимности и повиновения. Отбросьте идеологию, и откроется «истина» политики. Суть последней – во власти и надежде распорядиться ею по своему усмотрению.

Таким образом, почти ничего из политической жизни, как мы ее знаем, не находит отражения в мышлении тех, чьи теории я рассматриваю на страницах этой книги. Такие институты, как парламент и суды общего права; способы реализации людьми своего духовного призвания, обычно связанные с христианскими церквями, синагогой и мечетью; школы и профессиональные организации; частные благотворительные организации, клубы и сообщества; скаутское и гайдовское движения, сельские спортивные игры; футбольные команды, духовые оркестры и хоры; любительский театр и филателия – все формы объединения людей, из согласованного смешения которых они создают определяющие их жизнь образцы авторитета и послушания, все «маленькие отряды»[8] по Бёрку и Токвилю – выпадают из поля зрения левых. Либо если присутствуют в нем, как, например, у Грамши и Э.П. Томпсона, то описываются в сентиментальном и политизированном ключе, чтобы их можно было представить участниками «борьбы» рабочего класса.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда коммунисты захватили власть в Восточной Европе, их первой задачей было обезглавить «маленькие отряды». Так, Кадару, ставшему в 1948 г. министром внутренних дел Венгрии, удалось уничтожить 5000 за год[9]. Новояз, в котором мир представлен в терминах власти и борьбы, поощряет мнение, что все объединения, не контролируемые правильными лидерами, представляют опасность для государства. Но чем дальше придерживаться этого принципа, тем более верным он становится. Когда организовывать семинар, создавать труппу или хор можно только с разрешения партии, последняя автоматически становится их врагом.

Не случайно триумф левого способа мышления так часто приводил к тоталитарным режимам. Стремление к абстрактной социальной справедливости тесно переплетено с представлением о том, что борьба за власть и отношения господства суть истинное состояние общества, а установленные в результате консенсуса обычаи, унаследованные институты и правовые системы, обеспечивающие мир в реальных сообществах, – это просто одежды, в которые рядится власть. Нужно захватить ее и использовать для освобождения угнетенных, распределяя все материальные ресурсы общества сообразно справедливым требованиям плана.

Интеллектуалы, мыслящие подобным образом, уже исключают возможность компромисса. Их тоталитарный язык не создает пространства для переговоров, а делит людей на невинных и виновных. У пылкой риторики «Манифеста Коммунистической партии», лженаучной марксистской трудовой теории стоимости и классового анализа истории человечества, единый эмоциональный источник, а именно ресентимент по отношению к тем, кто контролирует материальную сторону жизни. Этот ресентимент рационализируется и усиливается доказательством того, что частные собственники образуют некий «класс». Согласно этой теории, представителей класса «буржуазии» объединяют моральная идентичность, возможность систематически контролировать все эшелоны власти и определенный набор привилегий. Более того, все эти блага приобретаются и сохраняются посредством «эксплуатации» пролетариата. Последнему нечего предложить, кроме своего труда. Поэтому пролетариев всегда будут обманом лишать справедливо заслуженного.

Эта теория работает не только потому, что усиливает и легитимирует ресентимент. Вдобавок она позволяет развенчать идеи ее противников как «чистую идеологию». В этом и заключается главная хитрость марксизма: он смог выдать себя за науку. Акцентируя различие между идеологией и наукой, Маркс стремился доказать, что его идеология сама по себе была наукой. Более того, так называемая наука Маркса подрывала убеждения его оппонентов. Теории верховенства права, разделения властей, права собственности и т. д., выдвигаемые «буржуазными» мыслителями вроде Монтескьё и Гегеля, в контексте марксистского классового анализа оказались инструментами поиска не истины, а власти. Они были представлены способами удержать привилегии, дарованные буржуазным порядком. Разоблачая эту идеологию как корыстный обман, классовая теория доказывала обоснованность своих претензий на научную объективность.

В этом аспекте марксистской мысли прослеживается уловка, похожая на те, к которым прибегают теологи. Ее мы можем найти также у Фуко в его концепции эпистемы, представляющей собой обновленную версию марксистской теории идеологии. Коль скоро классовая теория – это подлинная наука, то буржуазная политическая мысль представляет собой идеологию. А раз классовая теория разоблачает буржуазную мысль как идеологию, она просто обязана быть наукой. Вот мы и вошли в порочный круг, почти такой, как в космогоническом мифе. Более того, облекая свою теорию в научные термины, Маркс включает в нее момент инициации. Ведь на этом языке может говорить не каждый. Научная теория очерчивает границы элиты, которая сможет ее понять и применить. Она же доказывает просвещенность и особые знания этой элиты, из которых следует ее право управлять остальными. Именно эта черта марксизма оправдывает критику со стороны Эрика Фёгелина, Алена Безансона и др., состоящую в том, что марксизм – это разновидность гностицизма, когда право управлять получают через знание[10].

С позиций сверхчеловеческого высокомерия Ницше ресентимент предстает горьким осадком «рабской морали», доведенным до крайности духовным бессилием обездоленных, которое наступает, когда люди начинают получать больше наслаждения от низложения других, чем от собственных успехов. Но неправильно так думать. Ресентимент – это, конечно, не очень хорошее чувство как для того, к кому его испытывают, так и для того, кого оно охватило. Однако задача общества как раз и состоит в том, чтобы не допустить возникновения ресентимента: жить согласно принципу взаимопомощи и братства, но не так, чтобы быть одинаковыми и безобидно посредственными, а так, чтобы достигать своих небольших успехов, сотрудничая с другими. Живя таким образом, мы канализируем и сводим на нет ресентимент. Для этого служат такие каналы, как обычай, дар, гостеприимство, общая вера, покаяние, прощение и общее право, каждый из которых моментально прекращает действовать, как только тоталитаристы приходят к власти. Для политического тела ресентимент – это как боль для живого тела: плохо ее испытывать, но хорошо иметь возможность ее ощущать. Ведь без такой способности мы не выживем. Поэтому у нас не должен вызывать раздражения тот факт, что мы раздражаемся. Нужно принять его в качестве особенности человеческого состояния и управлять этим чувством наряду с остальными радостями и горестями. Однако ресентимент может стать определяющей эмоцией и общественной идеей и в результате высвободиться из тех уз, которые обычно его сдерживают. Это случается, когда ресентимент теряет свой специфический объект и переключается на общество в целом. Такая ситуация, как мне кажется, всегда имеет место, когда левые движения берут верх. Ресентимент перестает быть реакцией на чей-то незаслуженный успех и вместо этого становится экзистенциальной позицией человека, преданного миром. Такая личность не ищет способов вести переговоры в рамках существующих структур, а стремится к тотальной власти, чтобы их упразднить. Она противопоставляет себя всем формам посредничества, компромисса и дискуссии, а также нормам закона и морали, которые дают право голоса инакомыслящему и суверенитет обычному человеку. Такие люди берутся за уничтожение врага, которого рассматривают обобщенно, в виде класса или расы, которые якобы правят миром, но которых теперь необходимо обуздать. И все институты, гарантирующие защиту такому классу или голосу в политическом процессе, становятся мишенями этой разрушительной страсти.

В этой позиции, на мой взгляд, и есть корень любого серьезного социального беспорядка. Наша цивилизация проживала его не единожды, а уже раз шесть, начиная со времен Реформации. Обсуждая мыслителей, представленных в данной книге, мы по-новому посмотрим на эти общественные потрясения: не просто как на неуместную форму религиозности или гностицизма, подобно другим исследователям, но и как на отречение от того, что мы, будучи наследниками западной цивилизации, восприняли от прошлых поколений. В связи с этим мне вспоминается, как представил себя Мефистофель у Гёте: «Я дух, всегда привыкший отрицать. <…> Нет в мире вещи, стоящей пощады. Творенье не годится никуда»[11].

Это фундаментальное отрицание можно отметить у многих авторов, теории которых я рассмотрю далее. Их голос – это голос протеста, призыв против настоящего от имени неизвестного. Поколению 1960-х годов не было свойственно задаваться фундаментальным вопросом: как примирить между собой социальную справедливость и освобождение? Оно хотело только теорий, какими бы невразумительными они ни были, которые оправдали бы сопротивление существующему порядку[12]. Представители того поколения определяли плоды интеллектуальной жизни как воображаемое единение интеллигенции с рабочим классом. Они стремились создать язык, способный разоблачить и лишить легитимности «власти», которые поддерживали «буржуазный» порядок. Новояз был ключевым элементом этой программы. Он сводил то, что многие считают авторитетом, законностью и легитимностью, к власти, борьбе и доминированию. А затем, когда в работах Лакана, Делёза и Альтюссера машина абсурда начала выдавать непроницаемые тексты, из которых понятно было только то, что их мишенью является «капитализм», показалось, как будто смогло наконец заговорить Ничто. С тех пор буржуазный порядок должен был исчезнуть, а человеческий род – сгинуть, торжественным маршем направившись в Пустоту.

Глава 2

Ресентимент в Британии: Хобсбаум и Томпсон

Одной из удивительных особенностей английской читающей публики является ее готовность отводить историкам ведущую роль в мире идей. Так, становление Лейбористской партии как политической силы в начале XX в. было связано с популярными работами Герберта Джорджа Уэллса, Беатрис и Сиднея Веббов и их соратников-фабианцев, для которых слово «социализм» стало синонимом «прогресса». Переписывание истории в социалистическом духе оказалось впоследствии своего рода обязательным элементом левой ортодоксии, а работа Ричарда Генри Тоуни «Религия и становление капитализма» 1926 г. – ключевым текстом для целого поколения британских интеллектуалов. По мнению этого автора, рабочее движение наряду с протестантскими церквями выступало против «стяжательного общества», ранее уже раскритикованного им в книге с таким же названием[13]. Именно в честь известного историка Арнольда Тойнби была названа штаб-квартира Образовательной ассоциации рабочих (Workers Educational Association, WEA) – Тойнби Холл, где Тоуни поселился со своим другом Уильямом Бевериджем, одним из архитекторов государства благосостояния. С тех пор развитие лейбористского движения неразрывно связано с WEA, и почти догмой среди британских левых стало убеждение, что можно объединить свои силы с рабочими, обучая их истории.

Среди историков, чьи работы заложили фундамент движения новых левых в Великобритании, двое выделяются своим блестящим стилем и далеко идущими последствиями их приверженности социалистическим идеалам: Эрик Хобсбаум и Эдвард Палмер Томпсон. Оба были воспитаны коммунистическим движением, затянувшим многих в свои ряды перед Второй мировой войной и во время нее. И оба поддерживали движение за мир в те годы, когда оно представляло собой ключевое направление советской внешней политики. Но если Хобсбаум принадлежал к истеблишменту и был уважаемым членом академического сообщества, то Томпсону никогда не было комфортно в академической среде, и он покинул Уорикский университет в знак протеста против его коммерциализации в 1971 г. Томпсон гордился своим положением независимого интеллектуала наподобие Карла Маркса. Его работы выходили в виде журнальных статей и брошюр, а его magnum opus – «Становление английского рабочего класса», вышедший в 1963 г., не вписывался в существовавшие в то время представления об академической работе по социальной истории.

Хобсбаума много критиковали, причем не столько за его коммунистические симпатии, сколько за преданность партии, даже несмотря на ее преступления. Ученый вышел из нее только тогда, когда выбора не оставалось, т. е. когда в 1990 г. Коммунистическая партия Великобритании распалась, пребывая в смятении из-за событий в мире[14]. Томпсон, напротив, покинул партию в 1956 г. в ответ на советское вторжение в Венгрию, которое Коммунистическая партия Великобритании отказалась осудить. А Хобсбаум подтвердил в газете Daily Worker от 9 ноября 1956 г., что одобряет то, что происходило в Венгрии, хотя и «с тяжелым сердцем». До самой своей смерти в 2012 г. он продолжал с тяжелым сердцем одобрять те зверства, на которые другие бывшие коммунисты смотрели с растущим возмущением, и это в определенной степени сказалось на его репутации. На примере Хобсбаума видно, как далеко можно зайти в пособничестве преступлениям, если это преступления, совершенные левыми. Беззакония, совершенные правыми, не получают такого оправдания. И это говорит нам нечто важное о левых движениях, которые, по-видимому, обладают способностью, характерной для религий: санкционировать преступления и очищать совесть тех, кто потворствует им.

И действительно чарующее воздействие коммунизма на молодых интеллектуалов в период между Первой и Второй мировыми войнами было сродни религиозному. Кембриджские шпионы: Филби, Берджесс, Маклин и Блант – предали многих людей и обрекли их на верную смерть, раскрыв имена восточноевропейских патриотов, которые организовывали сопротивление нацистам в надежде на демократическое, а не коммунистическое будущее. И тем самым обеспечили Сталину возможность «ликвидации» главных противников планируемого им распространения советского влияния в Восточной Европе.

Это не вызвало никаких явных угрызений совести у шпионов, воодушевленных навязчивым желанием отречься от своей страны и ее институтов. Они принадлежали к элите, потерявшей уверенность в своем праве на наследственные привилегии и создавшей религию из отрицания ценностей, прививаемых обществом, в котором они родились. Шпионы жаждали философии, которая оправдывала бы их разрушительную манию. И Коммунистическая партия давала ее, предлагая не только доктрину и вовлеченность, но еще и членство, авторитет и послушание – все то, что в унаследованной форме шпионы были полны решимости отвергнуть.

Подпольные организации создают группы проповедников, подобные ангелам, иногда спускающимся на землю. Они ходят среди обычных людей, как ангелы, излучая божественный свет, видимый только таким же, как они. Но эта тайная власть избранных не была единственным источником привлекательности Коммунистической партии. Ее доктрина сулила блестящее будущее и героическую борьбу на пути к нему. Европейское общество практически уничтожило себя в Первой мировой войне, которая обернулась для простых людей одними потерями при полном отсутствии приобретений, способных хоть как-то это компенсировать. Для молодых интеллектуалов, разочарованных в реальном будущем, утопия стала ценным достоянием. Только ей можно было доверять, причем именно потому, что в ней не было ничего реального. Она требовала жертвы и преданности. Она наполняла жизнь смыслом благодаря формуле, которая позволяла превратить отрицание в утверждение, а любое разрушительное действие представить актом творения. Приказы утопии безжалостные, тайные, но не терпящие возражений, предписывали предать всех и вся, что стоит у нее на пути, а это означало: всех и вся вообще. Перед этим не мог устоять никто из пытавшихся взять реванш над миром, который они отказались принять у предыдущих поколений.

Не только на жителей Великобритании Коммунистическая партия оказывала свое пагубное влияние. В сильной и не оставляющей никого равнодушным книге Чеслав Милош описал сатанинскую власть коммунизма над польскими интеллектуалами его поколения, закрывшими сознание для любых контраргументов и поочередно искоренявшими все формы приверженности, которыми жили их сограждане, а именно преданность семье, церкви, стране и правопорядку [Miłosz, 2001; Милош, 2011]. Писатели, художники и музыканты Франции и Германии также подпали под чары. Коммунистическая партия привлекала не конкретными политическими мерами или какой-либо внушающей доверие программой действий в рамках существующего порядка. Она обращалась к глубинному разладу представителей интеллигенции, вынужденных жить в таком мире, где не осталось ничего реального, во что еще можно было верить.

Способность партии превращать отрицание в утверждение, а отречение в освобождение служила именно тем средством психотерапии, в котором нуждались потерявшие всякую религиозную веру и гражданскую привязанность. Их состояние от имени всей французской интеллигенции хорошо описал Андре Бретон во «Втором манифесте сюрреализма» 1930 г.:

Все годится, все средства хороши для разрушения прежних представлений о семье, о родине, о религии <…>. [Сюрреалисты] замечательно умеют пользоваться прекрасно разыгранными сожалениями, с которыми буржуазная публика <…> встречает никогда не покидающее сюрреализм желание дико смеяться при виде французского флага, выплевывать свое отвращение в лицо любого священника и обращать против каждого случая соблюдения «первейших обязанностей» весьма болезненное оружие сексуального цинизма[15].

Как бы ребячески все это ни выглядело в ретроспективе, это был довольно прозрачный призыв о помощи. Бретон вопиет о системе верований, которые дали бы новый порядок и форму включенности, способной превратить все негативное в позитивное и переписать все отрицания на языке самоутверждения.

Хобсбаум имел больше причин присоединиться к Коммунистической партии, чем многие другие ее новобранцы. Он родился в Александрии, в еврейской семье, осиротел в детстве и жил с усыновившими его родственниками в Берлине, где в самые уязвимые свои годы перенес травму прихода Гитлера к власти. В последний момент перебравшись в Англию вместе со своей приемной семьей, он оказался лишенным корней, травмированным, с умом, начисто очищенным от каких бы то ни было привязанностей. И все-таки он жаждал участвовать в интеллектуальной жизни, которая так ему подходила и звала на войну с фашизмом. Он с непоколебимой преданностью присоединился к коммунистическому делу и изучал способы, которыми мог продвинуть его путем научных изысканий.

Невозможно узнать, да, вероятно, и неразумно интересоваться, сколько коммунистов-интеллектуалов его поколения были вовлечены в подрывную деятельность, которую мы связываем теперь с кружком Филби, Бёрджесса и Маклина. Подозревали историка гражданской войны в Англии Кристофера Хилла. Он работал в Форин-офисе в два последних ключевых года Второй мировой войны, когда лондонские шпионы облегчили Сталину распространение советского влияния в Восточной Европе. Хилл, впоследствии ректор Баллиол-колледжа, после войны входил в оксфордскую Группу историков Коммунистической партии Великобритании наряду с Хобсбаумом, Томпсоном и Рафаэлем Самуэлем. В 1952 г. он и Самуэль основали влиятельный журнал Past and Present, посвященный марксистскому взгляду на историю. В этой работе принимал участие и радикальный социолог Ральф Милибэнд, бежавший из Бельгии в 1940 г. Его отец-поляк сражался в рядах Красной армии против своей страны в Польско-советской войне 1920 г., в ходе которой Ленин предпринял неудачную попытку навести мосты между коммунистическими движениями России и Германии.

Милибэнд был активным колумнистом журнала New Reasoner, созданного Э.П. Томпсоном и др. в 1958 г. В 1960 г. New Reasoner был объединен с Universities and Left Review, став New Left Review (см. гл. 7). Симпатии Милибэнда были на стороне международного социалистического движения. Но, насколько мне известно, он никогда не был членом Коммунистической партии, хотя и склонялся к революционному, а не парламентскому «пути к социализму». Разочарование в Лейбористской партии, в которую ученый вступил в 1951 г., вылилось в ядовитую критику, изложенную в его книге «Капиталистическая демократия в Великобритании» 1982 г. В этой работе Милибэнд утверждает, что Лейбористская партия, принимая институты британской политики, заглушила голос рабочего класса. Тем самым она способствовала сдерживанию «давления снизу», которое в противном случае привело бы к революционному взрыву. В то же время Милибэнд неохотно признавал, что способность британских институтов сдерживать протесты, идущие снизу, объясняет беспрецедентный мир, которым британский народ имеет возможность наслаждаться с конца XVII в. Замените слово «сдерживать» на словосочетание «реагировать на», и вы получите начало достойного ответа правых на искаженное ви́дение Милибэндом национальной истории.

Какими бы ни были масштабы участия этих авторов в коммунистической политике, они отличаются от кембриджских шпионов и тех, кто им сочувствовал, прежде всего интеллектуальной основательностью. Они рассматривали коммунизм как попытку воплотить философию Карла Маркса на практике и приняли марксизм как первую и единственную попытку придать истории статус объективной науки. Сегодня они нам интересны в первую очередь своим желанием переписать ее в духе марксизма и использованием исторического знания как инструмента социальной политики.

Исторические работы Хобсбаума действительно увлекательны. Широта знаний, которую они демонстрируют, сочетается в них с элегантным стилем. О научном и писательском дарованиях Хобсбаума свидетельствует его избрание почетным членом одновременно Британской академии и Королевского литературного общества. Четырехтомная история становления современного мира: «Век революции. 1789–1848», «Век капитала. 1848–1875», «Век империи. 1875–1914» и «Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век. 1914–1991» – служит выдающимся примером синтеза знаний. Серьезные искажения содержатся только в последнем томе, где попытка обелить коммунистический эксперимент и возложить вину за все беды на «капитализм» выглядит отчасти зловеще, отчасти эксцентрично. Повествование Хобсбаума о промышленной революции и ее империалистических последствиях – «Промышленность и империя: с 1750 года до настоящего времени» [Hobsbawm, 1969] – заслуженно стало обязательной книгой для чтения по этой проблеме. Она переиздавалась практически каждый год после того, как впервые увидела свет в 1968 г. Рассуждая об используемом им методе, Хобсбаум писал: «…ни одно серьезное обсуждение вопросов истории невозможно без обращения к Марксу, а точнее, даже к тому, с чего начинал он сам. И в сущности, это означает… материалистическую концепцию истории» [Hobsbawm, 1998, p. 42]. Именно с этого заявления и следует начинать любую оценку вклада Хобсбаума в интеллектуальную жизнь.

Марксистская, «материалистическая» теория истории была ответом Гегелю. Он считал, что эволюция общества направляется сознанием тех, кто в него входит, выражающимся в религии, морали, праве и культуре. Но Маркс, как известно, думал иначе: «Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание»[16]. Жизнь – не сознательный процесс, возникающий в мире идей, а «материальная» реальность, укорененная в потребностях организма. И основа социальной жизни также материальна. Она включает производство продуктов, а также последующие распределение и обмен. Экономическая деятельность – это «базис», на котором зиждется «надстройка» общества. «Духовные» факторы, которые столь часто считают двигателем исторических изменений: религиозные движения, изменения в законодательстве, самопознание и культуры локальных сообществ, даже институты, формирующие идентичность национального государства, – следует рассматривать в качестве побочных продуктов материального производства. Общества развиваются потому, что растущие производительные силы требуют изменений в производственных отношениях. Это становится причиной революций, знаменующих переход от одной общественной формации к другой: от рабовладения к феодализму, а потом к капитализму и далее. Надстройка меняется в ответ на потребности и возможности производства приблизительно так же, как виды адаптируются к давлению эволюционного отбора. И общественное сознание, проявляющееся в религии, культуре и праве, является результатом этого процесса, обусловленного в конечном счете законами экономического роста.

Как все это понимать – нетривиальный вопрос. И, насколько мне известно, правдоподобный ответ на него дал только один современный мыслитель, а именно Дж. А. Коэн в книге «Теория истории Карла Маркса: защита» [Cohen, 1979]. Основную мысль в общих чертах можно понять на нескольких примерах. Возьмем изменения в английском земельном праве на протяжении XIX в. Пожизненным землевладельцам разрешили продавать свои имения без обременений. Следовательно, отныне эти территории могли быть использованы для разработки недр и промышленного производства. Таким образом, экономические силы привели к радикальным изменениям в производственных отношениях. А те, в свою очередь, повлекли за собой перераспределение власти и инициативы от земельной аристократии к растущему среднему классу. Еще один пример – возникновение реалистического романа как разновидности литературы во второй половине XVIII в. Он отражал самовосприятие нарождающегося общества и внедрял идеи свободы и личной ответственности в планы на жизнь представителей класса собственников. Так, под влиянием фундаментальных изменений в экономическом порядке возникла новая художественная форма. Или возьмем, к примеру, разные избирательные реформы XIX в. Они способствовали сосредоточению власти у новых классов собственников и обеспечивали законодательную защиту их интересов. Следовательно, политические институты изменились, чтобы удовлетворить экономические нужды.

Во всех этих случаях мы видим запрос производительных сил на институты и культуру, которые облегчат рост этих сил. Их экспансия – это факт, относящийся к базису. Он объясняет все социальные изменения, возникающие как ответ на подобный рост. Институты и формы культуры существуют для того, чтобы подкреплять экономические отношения. Точно так же крыша дома поддерживает стены, на которых покоится. Равным образом и экономические отношения существуют потому, что позволяют производительным силам расти под влиянием технологических и демографических изменений.

Одно дело – утверждать: институты появляются потому, что выполняют определенные функции. Но совсем другое – и это достаточно ограниченно – заявлять, будто они исчезают, когда перестают их выполнять. Так, когда наследственное право стало препятствовать разработке природных ресурсов в Англии, оно оказалось экономически неэффективным. В результате под давлением общества его должны были изменить. Но из этого не следует, что в первоначальном варианте такие законы возникли, потому что выполняли некую экономическую функцию. Это могло произойти – и так было на самом деле – под влиянием амбиций отдельных семей и династий. Более того, социальные институты могут быть экономически бесполезными и все равно существовать из-за того, что выполняют другие функции, или просто в силу привязанности, делающей их «нашими». Скажем, политика сёгуната Токугавы, изолировавшего Японию от большей части мира в 1641–1853 гг., экономически была вредной. Она препятствовала бурному росту международной торговли, который впоследствии привел к резкому увеличению национальных богатств. Но эта политика выполняла другие функции. Так, Японии был дарован период продолжительного мира, имевший мало аналогов в других странах. Кроме того, изоляция послужила толчком к развитию утонченной синтоистской культуры с ее глубоким почтением к усопшим.

Итак, что же такое марксистская теория истории? Между общественной и экономической жизнью, бесспорно, множество связей. Но где тут причины, а где следствия? Это нельзя выяснить, поскольку не существует экспериментов, которые позволили бы проверить ту или иную гипотезу. Поэтому на практике марксистская история не столько объясняет ход развития общества, сколько смещает акценты. Пока одни изучают право, религию, искусство и семью, марксисты фокусируются на «материальных» реалиях, под которыми подразумевается производство еды, жилья, машин, мебели и транспортных средств. Если вы достаточно избирательны, вы можете создать впечатление того, что производство материальных благ – это реальный двигатель социальных изменений. Ведь без них в любом случае никакие другие блага существовать не могут. Хотя такой подход дает полезный стимул к поиску важных фактов, он не объясняет причинно-следственные связи. К тому же он формирует совершенно неверное представление о современной истории, в которой законодательные и политические нововведения одинаково часто влекут за собой экономические изменения и выступают их последствиями.

Еще больший интерес для марксистских историков поколения Хобсбаума представляла идея класса. И как мы это увидим на примере Перри Андерсона (см. гл. 7), такие историки особое внимание уделяют периодам общественных потрясений и бунтов в надежде найти доказательства «классовой борьбы», подпитывающей социальную и политическую неразбериху. В связи с этим Маркс проводил различие между классом «в себе» и классом «для себя». В капиталистической системе пролетариат составляют все, кому нечего предложить для обмена, кроме рабочей силы. Объективно говоря, члены пролетариата образуют класс, потому что они разделяют общие экономические интересы, в частности стремление к освобождению от «наемного рабства» и контролю над средствами производства. Буржуазия является классом по той же причине, а именно потому, что ее представителей объединяет заинтересованность в сохранении контроля над средствами производства. Из этого столкновения интересов и возникает «классовая борьба» – соперничество в мире материальных сил, которое сами участники могут полностью не осознавать.

Люди не просто имеют экономические интересы. Бывает так, что они осознают их. И в процессе понимания вырабатывают детальные представления о том, что им причитается, и о справедливости или незаслуженности своего положения. Когда это происходит и когда осознание разделяемых экономических интересов само становится общим, возникает класс «для себя». И в этом, по Марксу, заключается первый шаг на пути к революции.

Все это поэтично и захватывающе. Но верно ли? И если да, то, может быть, перед нами открывается новый способ заниматься историей? Хобсбаум, Томпсон, Хилл, Самуэль и Милибэнд дали утвердительный ответ на оба вопроса. В результате они занялись переписыванием истории английского народа как истории «классовой борьбы». Отсюда постоянное подчеркивание материальных благ и социальных преимуществ растущего среднего класса на фоне обнищания и деградации рабочих. Вот типичная выдержка из книги Хобсбаума о правлении Георга IV. Этот текст следует за продолжительным высмеиванием сельской аристократии с ее охотой, стрельбой и закрытыми частными школами:

В спокойствии и процветании протекали жизни многочисленных паразитов из сельского аристократического общества, верхов и низов: чиновников из деревень и маленьких городов, снабженцев аристократии и джентри, а также представителей традиционных, вялых, коррумпированных и по мере развития промышленной революции все более реакционных профессиональных сообществ. Церковь и английские университеты спали, убаюканные своими доходами, привилегиями и злоупотреблениями, связями с высшей знатью и коррупцией, борьба с которой более последовательно велась в теории, чем на практике. Что же касается юристов и тех, кто поступал на государственную службу, то они были неисправимы… [Hobsbawm, 1969, p. 81].

Несомненно, в этом есть правда. Но она сформулирована на языке классовой борьбы и в терминах, не оставляющих места для защиты этих людей и системы, частью которой они были. Под «паразитами» в равной степени могут пониматься как лавочники и торговцы, так и представители «реакционных» профессий вроде учителей, врачей и деловых посредников, т. е. тех, кто, несмотря на все свои недостатки, способствовал тому, чтобы социальный капитал в течение XIX в. передавался и улучшался. Как и в любой период истории, среди них, вероятно, было немало хороших людей, в том числе выступавших против коррупции. Хобсбаум признает: коррумпированность церкви подвергалась активной критике. Но он принижает значение этого факта, говоря, что осуждение было более последовательным «в теории, чем на практике». Что же касается юристов и государственных служащих, то у них нет даже права быть выслушанными. Даже исключительная социальная мобильность Британии XIX в., позволившая сэру Роберту Пилю, отцу премьер-министра, проделать путь от мелкого землевладельца до титулованного капитана промышленности, ведется тем же самым обличающим языком. Как будто классовая система повинна в том, что могла облагодетельствовать тех, кто сумел при ней пробиться.

Новый рабочий класс описывается иначе. Его традиционный мир и «моральная экономия бедноты», по выражению Э.П. Томпсона, были уничтожены промышленной революцией. Пролетарии стали заложниками новых, все более крупных городов. Им по любому поводу напоминали об их «исключенности из человеческого сообщества». Рабочие были обречены работать за рыночную ставку, определяемую либеральными экономистами как наименьшая цена, по которой труд может обмениваться на деньги. Они спасались от голода благодаря «Закону о бедных», «направленному не столько на помощь несчастным, сколько на обличение социальных провалов, признанных самим обществом» [Hobsbawm, 1969, p. 88].

В действительности это было время обществ взаимопомощи и жилищно-строительных обществ, которые давали трудящимся возможность стать собственниками жилья и членами нового среднего класса. На средства меценатов из среднего класса учреждались институты механиков. Они позволяли тем, кто работал полный день, получать образование. Это было время библиотек для рабочих, шахтерских оркестров. Законы о фабриках последовательно искореняли худшие злоупотребления, созданные процессом развития промышленности. Но все эти достижения отвергались Хобсбаумом, для которого они являлись не добрыми делами, а просто способами продления эксплуатации.

Таким образом, Хобсбауму удается описать процесс – заведомо небезболезненный – приспособления наших социальных и политических институтов к промышленной революции с позиций «классовой борьбы». Пусть даже в каждый момент этого противостояния принимались меры, чтобы не допустить революционного взрыва со стороны рабочих. Те факты, которые противоречат марксистской истории, Хобсбаум, очевидно, пытается обойти. Например, Маркс сделал известное открытие, предсказав падение заработной платы при капитализме. Рабочие вынуждены будут соглашаться на все менее выгодные условия, чтобы оставаться в «наемном рабстве» при полном отсутствии других предложений. Исследования опровергли это предсказание и показали, что уровень заработной платы и жизни, за некоторыми исключениями, неуклонно рос на протяжении всей промышленной революции [Lindert, Williamson, 1983, p. 1–25]. Вместо того чтобы принять это и, соответственно, внести коррективы в свою историческую теорию, Хобсбаум полностью вынес данную проблему за скобки, дабы не нарушить целостности своих убеждений:

О том, усилилась [их материальная бедность] или нет, среди историков велись горячие дебаты. Но сам факт, что этот вопрос может быть поставлен, наводит на печальные размышления. Когда всем очевидно, что условия не ухудшались, как, например, в 1950-е годы, не возникает и споров об этом [Hobsbawm, 1969, p. 91].

Иначе говоря, историку достаточно рассматривать просто то, о чем спорили: нет необходимости продвинуться хоть на шаг к истине.

Факты предстают куда более увлекательными и врезаются в память, когда образуют драму. И если истории отведена важная роль в политике, то это должна быть драма современной жизни. Но утверждать, что результат будет отличаться новизной, научностью и теоретической обоснованностью, тогда как старые повествования о национальных достижениях и институциональных реформах такими качествами похвастаться не могут, вне всяких сомнений, несправедливо. Марксистская история подразумевает переписывание истории, когда во главу угла ставится класс. Ее непременные атрибуты – демонизация высшего класса и романтизация низшего.

Перекраивание истории Хобсбаумом по марксистскому лекалу «классовой борьбы» включает развенчание тех источников лояльности, которые связывают простых людей не с классом (как того требует марксистская доктрина), а с нацией и ее традициями. Класс – привлекательная идея для левых историков, поскольку она указывает на то, что нас разъединяет. Рассматривая общество в классовых терминах, мы программируем себя на поиски антагонизма в основе всех институтов, посредством которых люди пытались такие противоречия сгладить. Нация, закон, вера, традиция, суверенитет – понятия, которые, напротив, нас объединяют. В этих терминах мы пытаемся сформулировать фундаментальную совместность, смягчающую социальное соперничество, будь оно связано с классом, статусом или экономической ролью. Поэтому жизненно важно левым проектом, в который Хобсбаум внес свой особый вклад, было показать, что такие вещи в каком-то смысле иллюзорны и за ними не стоит никакого долговечного или фундаментального элемента социального порядка. Если говорить в терминах марксизма, то концепт класса относится к науке, а понятие нации – к идеологии. Идея нации и национальных традиций является частью маски, надетой на весь социальный мир для удовлетворения буржуазной потребности видеть его в ложном свете.

Так, в книге «Нации и национализм после 1780 года» Хобсбаум стремится показать, что нации не возникают естественным образом, как полагали прежде. Это человеческое изобретение, придуманное, чтобы фабриковать показную лояльность той или иной господствующей политической системе. В сборнике «Изобретение традиции» под редакцией Хобсбаума и Теренса Рейнджера [Hobsbawm et al., 1992] целый ряд авторов доказывают, что многие социальные традиции, обряды и знаки этнической принадлежности представляют собой недавние изобретения, побуждающие людей воображать незапамятное прошлое, куда восходят их корни, и придающие нашей включенности в сообщество обманчивую форму постоянства. Две эти книги входят во все разрастающуюся библиотеку исследований, посвященных «изобретению прошлого», включающую такие классические работы, как «Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма» Бенедикта Андерсона и «Нации и национализм» Эрнеста Геллнера.

В этой литературе полагается за непреложный факт, что, когда люди осознают свое прошлое и претендуют на него как на коллективное достояние, они думают не так, как историки, опирающиеся на факты, и специалисты по социальной статистике. Они мыслят, как пророки, поэты и мифотворцы, перенося на своих предков переживаемое ими сейчас чувство идентичности, чтобы претендовать на прошлое как на свое. И что с того? Точно такой же процесс можно наблюдать в историографических трудах Хобсбаума, Томпсона и Самуэля, в которых на прошлое проецируется не осознание национальной идентичности, а опыт классовой принадлежности, переживаемый в настоящем. В нападках новых левых на нацию и национальную идентичность проявляется их неспособность всерьез относиться к собственному интеллектуальному наследию. Маркс проводил различие между классом «в себе» и классом «для себя» именно потому, что верил, будто классовая структура современных обществ существовала задолго до того, как люди осознали это. Хобсбаум в своем описании промышленной революции демонстрирует способ, с помощью которого современное «классовое сознание» прочитывается в предшествующих ему условиях, чтобы создать таким образом чувство принадлежности к давней традиции «борьбы», связывающей современного профессора с поколениями рабочих, уже умерших и чтимых их нынешними соратниками, и возвеличить свои собственные труды.

Точно так же мы должны отличать нацию «в себе» от нации «для себя». Конечно же, последняя – недавнее изобретение. Она выражает форму сознания, которая вырабатывается в течение долгого времени в ответ на чрезвычайные обстоятельства. Впрочем, это ни в коей мере не делает преданность нации больше похожей на вымысел, нежели классовую солидарность, импонирующую авторам вроде Хобсбаума. В пьесах Шекспира мы наблюдаем раннюю форму национального самосознания. Его расцвет пришелся на время войн с Наполеоном, а затем оно сплотило британцев в борьбе с нацистской Германией[17]. Перед лицом набиравшего силу Третьего рейха эта нация «для себя» оказалась гораздо более эффективной, чем международная солидарность пролетариата, обернувшаяся просто мечтой интеллектуалов.

Легко отметать традиции как выдумку, когда это делается на таких примерах, которые обсуждают авторы сборника под редакцией Хобсбаума и Рейнджера. Шотландские танцы и килты, процессия в честь лорда-мэра и Фестиваль девяти уроков и рождественских гимнов, униформа и обычаи полков графств – все это, конечно, продукты воображения. Но воображение дает нам и символы глубокой и долговечной реальности. К тому же эти конкретные примеры традиции «для себя» малозначимы, если сопоставить их с традицией «в себе», которую консерваторы хотят усилить и сохранить.

Рассмотрим пример, который, если понять его правильно, оставляет марксистскую теорию истории в руинах: общее право англоязычных народов. Оно не только существует уже в течение тысячи лет и содержит прецеденты из XII в., которые имеют силу в судах XXI в. Общее право развивается в соответствии с собственной внутренней логикой, сохраняя преемственность в разгар перемен и сплачивая английское общество во всех национальных и международных чрезвычайных ситуациях. Оно показало себя двигателем истории и первопричиной экономических изменений и ни в коей мере не может быть отнесено к эпифеноменальной «надстройке», которая, по мнению марксистов, не обладает самостоятельной причинной силой. Выдающиеся работы Кока, Дайси и Мейтленда не оставляют в этом сомнений. Конечно, вы не найдете упоминаний о них в левой литературе, ведь они не оставляют камня на камне от здания, построенного Марксом [Coke, 1628–1644; Dicey, 1889; Maitland, 1919].

Общее право – это только один пример прочной традиции, которая живет в себе независимо от того, существует ли она для себя. Среди других примеров: католическая месса; диатоническая тональность в музыке; симфонический и духовой оркестры; движение Па-де-Баск в бальных танцах; костюм двойка и галстук[18]; парламентские должности; корона; нож и вилка; беарнский соус; приветствия, такие как «Грюс гот!» и «Сабах ан-нур!»; молитва перед едой, манеры; кодекс чести в мирное и военное время. Какие-то из этих традиций тривиальны. Другие имеют фундаментальное значение для сообщества, в котором возникли. И все традиции динамичны, трансформируются со временем под влиянием изменяющихся обстоятельств жизни людей, которые их придерживаются. Таким образом, традиции объединяют членов сообщества перед лицом внутренней и внешней угрозы. Изучите эти явления. Обратите внимание на то, сколь многие из них отсутствуют или принижаются в работах левых историков. И вы начнете задаваться вопросом: действительно ли марксизм внес существенный вклад в наше понимание исторического развития?

Прежде чем закончить с работами Хобсбаума, стоит остановиться на его оценке Октябрьской революции [Hobsbawm, 1994, p. 54–84; Хобсбаум, 2004, с. 66–96]. Хобсбаум подробно не описывает политические решения Ленина, вместо этого делая обобщения на марксистском новоязе. Так, он утверждает, что Ленин действовал от имени «масс» в условиях беспощадного противодействия со стороны «буржуазии»: «Вопреки мифологии холодной войны, представлявшей Ленина организатором переворотов, единственным подлинным преимуществом, которым обладали большевики, была способность понимать то, чего хотят массы» [Hobsbawm, 1994, p. 61; Хобсбаум, 2004, с. 73] и «если революционная партия не захватила власть, когда текущий момент и массы призывали ее, чем она тогда отличается от нереволюционной партии?» [Hobsbawm, 1994, p. 63; Хобсбаум, 2004, с. 74]. Хобсбаум оставляет в стороне вопрос о том, кем были эти «массы» и действительно ли они призывали к насилию, которое партия готова была навязать им. Он с одобрением цитирует зловещие слова Ленина: «Как можно представить себе победу социализма иначе, как полным крахом этих слоев, иначе, как полной гибелью буржуазии и русской и европейской?»[19]. И не объясняя, в чем же состоял этот «полный крах», Хобсбаум опускает все возражения против методов Ленина, как будто их никто никогда не оспаривал:

Кто в состоянии учесть возможные отдаленные последствия для революции решений, которые должны приниматься немедленно, иначе – конец и никаких отдаленных последствий уже не будет? Один за другим все необходимые шаги были сделаны [Ibid., p. 64;Там же, с. 76].

Что бы ни делали большевики, это достигалось «безжалостной в осуществлении благородных целей армией освобождения» [Hobsbawm, 1994, p. 72; Хобсбаум, 2004, с. 84]. На этих основаниях Хобсбаум был способен пройти мимо всего того, что Ленин действительно сделал на пути к «полному краху» буржуазии.

И какие же странные формы принимало это «освобождение»! Поскольку марксистские историки не снисходят до таких аспектов жизни общества, как закон и судебный процесс, Хобсбаум не видит необходимости упоминать Декрет СНК от 22 ноября 1917 г., который упразднил суды и адвокатуру, так что люди остались без единственной защиты, которую они когда-либо имели от запугивания и незаконного ареста. В конце концов только буржуазия, которая в любом случае была на пути к «полному краху», захотела бы иметь суды. Разумеется, не упоминается создание Лениным ВЧК, предтечи КГБ, и то, как он наделил ее полномочиями использовать все методы террора, чтобы доносить волю «масс» до простых людей. Не говорится также и о голоде 1921 г., первом из трех рукотворных случаев голода в ранней советской истории, необходимом Ленину для того, чтобы навязать волю «масс» тем непокорным украинским крестьянам, которые не соглашались быть «массами». Читая соответствующие страницы «Эпохи крайностей», я был удивлен, как книга не вызвала такого же скандала, что и обеление Холокоста Дэвидом Ирвингом. Но в очередной раз я убедился в том, что преступления, совершенные левыми, – это на самом деле не преступления, и что те, кто их оправдывает или замалчивает, всегда делают это из лучших побуждений.

Так мы подходим к Э.П. Томпсону. Если теперь Томпсон и важен для нас, то только потому, что он остро осознавал проблемы, связанные с марксистской теорией класса и извилистостью тех путей, в которых заплутали «в себе» и «для себя». Для Томпсона имеет значение именно класс «для себя». Согласно традиционной марксистской теории, в которой класс определяется положением в производственных отношениях и экономической функцией, объединяющей всех тех, кто ее выполняет, английский рабочий класс должен был существовать уже со времен первого капиталистического производства в средневековой Англии[20]. Напротив, Томпсон утверждает: ничего такого, что можно было бы продуктивно сравнивать с «рабочим классом» XIX в., в это время не существовало. В другом месте он подвергает критике тех марксистских историков, которые, доверяясь схематичной истории «Манифеста Коммунистической партии», пытаются убедить нас в том, что экономика Франции до Великой французской буржуазной революции была «феодальной». Все эти идеи, по мнению Томпсона, демонстрируют фиксацию на простых категориях ценой рассмотрения исторических явлений во всей их сложности.

Трудно с этим не согласиться. И тем не менее Томпсон не разуверился в том, что марксистская теория классовой борьбы проливает свет на устройство общества и что в модифицированной форме ее можно применить к истории Англии. В «Становлении английского рабочего класса» он утверждает, что неадекватна никакая простая, материалистическая идея класса: «Класс характеризуется людьми, поскольку они проживают свою собственную историю. В конечном итоге это единственное возможное определение» [Thompson, 1968, p. 11]. Другими словами, класс «в себе» возникает вместе с классом «для себя», и старая марксистская идея о том, что класс предшествует классовому сознанию, лишена силы. Но как иначе придать смысл идее, что классы всегда вовлечены в «борьбу»? Роберто Михельс выразился по этому поводу лаконично: «Определяющим фактором классовой борьбы в ходе истории было не просто существование угнетающих условий, а осознание своего положения угнетенными» [Michels, 1915, p. 248]. Возникает вопрос, ключевой для новых левых вообще: могут ли на самом деле быть угнетенными люди, которые не считают себя угнетенными?

Английский рабочий класс, как утверждает Томпсон, появился в результате воздействия многих факторов: не только экономических условий промышленного производства, но и протестантизма вне Англиканской церкви, на языке которого люди могли выразить новые формы лояльности, движения за парламентскую и избирательную реформы, общественных объединений в промышленных городах и тысячи других составляющих. Все это помогло выработать идентичность и решимость, которые позволили промышленным рабочим формулировать свои потребности и претензии. Такое представление о классе как о результате взаимодействия между «материальными» обстоятельствами и их осознанием, несомненно, более убедительно, чем принятое Хобсбаумом. В изложении Томпсона картина рабочего класса не вызывает никаких возражений: это совокупность людей, которые среди прочего работают по найму, обеспечивая себе пропитание, но включены в систему устоявшихся социальных обычаев, политических институтов, верований и моральных ценностей. Все это связывает представителей пролетариата с национальной традицией, которую они разделяют с согражданами.

С таким представлением трудно продвинуться в марксистском анализе общества, согласно которому пролетариат возникает в качестве новой международной силы, не имеющей привязки к местности и национальной идентичности и какого-либо интереса в сохранении установившегося политического порядка. «Ревизионистская» интерпретация английской истории, данная Томпсоном, показывает, насколько наши политические традиции смогли приспособиться к изменившимся обстоятельствам. И в какой мере они были способны дать институциональное выражение недовольству, которое таким образом удалось сгладить и преодолеть. Рабочий класс, сформированный протестантскими ценностями, стремящийся к представительству в парламенте, сознательно ассоциирующий себя с парламентариями XVII в. и трудами Баньяна, вряд ли можно назвать стороной марксистской классовой борьбы, заклятым врагом установленного порядка и всех институтов, которые обеспечивают легитимность властям предержащим. Но Томпсон настаивает: рабочему классу в его интерпретации уготована та же историческая роль, что и в левом мифе. Он пишет: «Такие люди сталкивались с утилитаризмом в своей повседневной жизни и пытались отбросить его, но не слепо, а с умом и моральной страстью. Они сражались не с машиной государства, а с отношениями эксплуатации и угнетения, присущими промышленному капитализму» [Thompson, 1968, p. 915].

Люди, о которых идет речь, были членами «английского рабочего класса», как описывает его Томпсон. Но обратите внимание на особую неопределенность этого (итогового) наблюдения. Автор отказался от конкретной реальности в пользу марксистского новояза. С чем сражались рабочие? Просто с «-измом» – утилитаризмом? Но как можно бороться с философской доктриной? И каким оружием, доступным пролетариату? Или рабочие боролись с эксплуатацией? И если да, то как в этом случае определяется понятие «эксплуатация»? Действительно ли рабочие считают, что отношения угнетения «присущи» промышленному капитализму? Что стоит за словами «промышленный» и «капитализм»? Будет ли, например, «промышленный коммунизм» столь же плох?

Томпсон не дает четкого ответа на такие вопросы. Предположение о том, что пролетариат сплотило противостояние капитализму, притянуто за уши. Разумеется, рабочие негативно относились к фабрикам и к условиям труда на них. Но частная собственность на заводы – все, что «капитализм» означает в этом контексте, – несомненно, несильно их волновала. Глубокую озабоченность у рабочих вызывали условия, в которых они были вынуждены работать, чтобы получить заработную плату. Они были бы точно так же обеспокоены, если бы фабрики принадлежали государству, кооперативам или кому-нибудь еще, кто утверждал бы, что у него связаны руки. На самом деле они хотели более выгодной сделки. Постепенно рабочие пришли к пониманию того, что смогут ее получить, только усилив свою переговорную позицию. Ответ состоит не в государственной собственности на промышленные предприятия, а в объединении рабочих в профсоюзы. Как стало ясно впоследствии, профсоюзы продвигают интересы своих членов только там, где заработная плата является рыночной ценой труда. Другими словами, только в свободной («капиталистической») экономике.

Этот момент возвращает нас к Хобсбауму и марксистской теории класса. В завершение анализа Томпсон описывает английский рабочий класс как коллективного субъекта, который делает что-то, выступает против чего-то, с чем-то борется и может в этом преуспеть или потерпеть неудачу. В другом месте (в статье «Особенности английского языка» из сборника «Нищета теории» [Thompson, 1978b]) Томпсон выражает здоровый скептицизм по поводу этого антропоморфного ви дения исторических процессов, прочно обосновавшегося в марксистских теориях «классовой борьбы». Но прибегать к нему как к «метафоре», как характеризует его Томпсон, – по-прежнему означает навязывать то, что может оказаться неправдой. В истории определенно присутствуют коллективные субъекты, которые действуют как «мы» и обладают общностью целей. Важный консервативный тезис состоит в том, что классов среди них нет.

Что же тогда объединяет людей в «мы»? Что позволяет им собрать свои силы воедино, ощущая общность судеб и интересов? Как ясно показывает Томпсон, наибольшее значение имеют именно те черты, которые не являются частью «материальных» условий: язык, религия, обычай, ассоциация и традиции политического порядка, – словом, все те силы, которые объединяют конкурирующих индивидов на основе разделяемой национальной идентичности. Определять рабочий класс как актора, пусть даже «метафорического», – значит игнорировать истинную роль национального самосознания как подлинного проводника перемен.

Сентиментализация пролетариата была неотъемлемой частью лейбористской историографии, и Томпсон не мог противиться этой тенденции. Он считал себя принадлежащим великому делу освобождения, которое связало бы его с рабочими узами признательности. Эта цель, сблизившая его с Коммунистической партией, впоследствии потребовала от него противостояния махинациям международного капитализма. И это произошло уже после того, как Томпсон признал, что Советский Союз не является естественным союзником для тех, кто стремится стать другом рабочего класса. В «Нищете теории»[21] он писал:

[Маркс], как представляется, говорит не об ангелах, а о людях, которые в контексте определенных институтов и культуры могут объяснять происходящее с помощью понятия «наш», а не «мой» или «их». В 1947 г., в период эйфории, последовавшей за революционным переходом, я стал свидетелем именно такой смены установок. Молодые югославские крестьяне, студенты и рабочие, с боевым рвением прокладывавшие железную дорогу, несомненно, отличались наличием положительного представления о нашем. Хотя это «наше» – и это, возможно, пошло на пользу Югославии – было отчасти «нашим» социалистического сознания, а отчасти «нашим» нации [Thompson, 1978a, p. 370].

Таким образом, Томпсон незаметно протаскивает в свою теорию наше применительно к социалистическому сознанию. Но единственный реальный факт состоит в том, что люди работали вместе, как и во время освобождения от оккупации, а интерпретация говорит об эмоциональных потребностях Томпсона.

Легко согласиться с тем, что «в контексте определенных институтов и культур» люди оперируют понятием «наш», а не «мой» или «их». Признание этой истины объединяет консерваторов и националистов в противостоянии идее «социалистического сознания», которому тогда учили югославов. Ибо, как мы теперь знаем, югославов одурачили. Всем процессом реконструкции управлял маршал Тито, хорват, который пришел к власти благодаря поддержке Сталина. Ее ценой стала гибель патриотов, о которой Тито позаботился, получив пароли и явки от Филби и Бланта из Форин-офиса.

Страна, объединенная Тито, так и не создала «нашего» ни в отношении социалистического сознания, если таковое вообще бывает, ни применительно к нации. Когда подлинное «наше» сербов, хорватов, словенцев и черногорцев наконец заявило о себе, возникло противостояние между всеми этими вариантами «нашего». И оно было сопряжено со страстным отказом от того чудовищного порядка, который навязали этим народам Сталин и Тито. Ссылка на «наше» в контексте социалистического сознания – не что иное, как сентиментализация, наподобие героя-рабочего, сурово вглядывающегося в будущее с мрачного плаката на стене. Сомневаюсь, что в послевоенном поколении этих народов найдется хоть кто-то, кто, услышав такую фразу, сможет сдержать горькую усмешку.

Это не значит, что историография Томпсона сводится к простой пропаганде. Отнюдь нет. Как и у Хобсбаума, у него были прекрасный аналитический ум, заточенный под эмпирические факты, и способность мастерски увязывать их между собой. Он красноречиво и решительно заявлял об обязанности любого историка отказаться от своих опрятных теорий, если они противоречат доказательствам. Томпсон горячо осуждал растущее шарлатанство новых левых, принявшее наиболее гротескные формы у Альтюссера (см. гл. 6 настоящей книги). Отчасти из-за этого Перри Андерсон выжил его из New Left Review, выбросив туда, где, по слухам, простым «эмпирикам» приходилось выживать за счет скудных клочков информации, лишенных преимуществ тех «великих теорий», которые в тот момент господствовали. Каждый читатель «Нищеты теории» должен быть благодарен левому мыслителю, настроенному на рассуждения в рамках здравого смысла и интеллектуальной честности.

Тем не менее упрощающий все самообман часто проявляется в остальных статьях одноименного сборника. Этот самообман нигде так не очевиден, как в причитаниях по рабочим, раскрывшим подлинный источник объединявших их «институциональных и культурных» уз:

Действия докеров, грозивших прекратить обслуживание всех кораблей, которые не были украшены в честь снятия осады Мафекинга, в доках Виктории и Альберта, уже можно рассматривать как предвестие будущих сокрушительных поражений. А ведь при поддержке тех самых докеров Том Манн рассчитывал основать пролетарский интернационализм [Thompson, 1978b, p. 277].

Иначе говоря, рабочие должны были выразить свою истинную сущность в стремлении к установлению «пролетарского интернационализма». Но их увлекла буржуазная идеология в форме старомодного патриотизма. Интересно, излечились бы они под напором нашего?

Самообман Томпсона проявляется также в открытом письме Л. Колаковскому, где ветеран-коммунист, который верил и смотрел на вещи сквозь призму марксистской идеологии в той форме, в которой она утвердилась в Восточной Европе, получает выговор за «отступничество»:

Я испытываю чувства даже более личного характера. Когда я читаю ваши статьи в Encounter, меня не покидает ощущение личной обиды и предательства. Пусть мои чувства вас не заботят: вы должны делать то, что считаете правильным. Но они объясняют, почему я пишу не статью или полемическое сочинение, а это открытое письмо [Thompson, 1978a, p. 308].

Только тот, кто делал слишком большие ставки, кто отождествлял себя с доктриной без достаточных оснований верить в нее, мог принять такой уязвленный тон. В этом письме и в более поздних статьях о разоружении[22] мы наблюдаем потребность, которая движет Томпсоном: потребность верить в социализм как в философию пролетариата и в сам пролетариат как в невинного страдальца и в то же время героического субъекта современной истории.

Эта потребность в вере принимала удивительные формы. Пожалуй, ничто так не примечательно, как отказ от признания факта, перед которым ставят нас авторы вроде Колаковского. А именно что по своей природе коммунистическая тирания происходит из точно такой же демонстративной сентиментализации рабочих, упрощенческой критики «капитализма» и всего того, что из нее вытекает, какими пронизаны труды Томпсона. Последний верил в силу идей. Но он отказался признать последствия тех из них, которые были ему наиболее дороги.

Некритическое отношение Томпсона к собственным проповедям было характерно для его подхода к марксизму в целом. Ибо в конечном счете марксизм счел возможным изобретать прошлое. Люди в марксистской истории предстают только как «силы», «классы» и «-измы». Правовые, моральные и духовные институты занимают совсем незначительное место или всплывают в обсуждении только тогда, когда их легко можно представить в виде говорящих через них абстракций. Мертвые категории, наложенные на живую историю, сводят все к формулам и стереотипам. В описании Томпсона на историю наложена сеть его эмоций.

Марксистская маргинализация институтов, права и морали выходила за рамки деятельности британских новых левых историков. Французские историки школы «Анналов», которые предпочли социальную статистику «большим нарративам», теория господства Фуко, описание Грамши революционной практики и критика Франкфуртской школой инструментализации социального мира – следствием всего этого стало принижение значения институтов, роль которых отныне стали играть фиктивные механизмы. В единственной стране новые левые мыслители видели основным предметом политики функционирование и реформу права – это Соединенные Штаты Америки. Благодаря американской Конституции и давней традиции критического мышления, вдохновленного ею, в США левые теории чаще всего принимали форму правовых и конституционных аргументов, перемежавшихся с размышлениями о справедливости и любезно освобожденными от классового ресентимента, столь явно звучавшего в работах европейских левых. Поэтому, несмотря на то что американские левые выступают за неуклонно растущую роль государства в жизни простых людей, их называют не социалистами, а либералами, как будто они обещают скорее свободу, а не равенство. В следующей главе мы рассмотрим, что не так давно из этого вышло.

Глава 3

Презрение в Америке: Гэлбрейт и Дворкин

Великое завоевание Конституции Соединенных Штатов состояло в том, что частная собственность, свобода личности и верховенство права стали неотъемлемыми чертами не только политической панорамы этой страны, но и американской политической науки. Почти вся левая американская философия не так давно основывалась на этих классических либеральных убеждениях. Очень немногие ее представители ставили под сомнение фундаментальные институты «буржуазного» общества в их марксистском понимании. Вместо этого все внимание было приковано к патологиям свободного общества: «консюмеризму», «демонстративному потреблению», «омассовлению» общества и рекламе. Американских критиков свободной экономики – от Веблена до Гэлбрейта – беспокоила не сама частная собственность – краеугольный камень их собственной независимости, а частная собственность в руках других. В последнее время именно вид собственности в руках простых, неотесанных, необразованных людей беспокоил внутренних критиков американского капитализма.

Не желая считать консюмеризм естественным результатом демократии, левые предприняли попытку показать, что потребительство – это совсем не демократия, а ее патологическая форма. Собственность в Америке – это нечто слишком осязаемое, слишком физически ощутимое. И если еще можно обманывать себя насчет мыслей и чувств простых людей, то трудно заблуждаться при виде мусора, разбросанного по их дворам. Для гостя с Восточного побережья разбухшие пригороды Техаса – это пощечина цивилизации. Через собственность, рекламу и медиа простые американцы выставляют себя напоказ и подрывают иллюзию равенства. Это создания совсем иного рода, чем отстаивающий их права либерал, и это надо проглотить.

Решение пришло в 1960-е годы к таким мыслителям, как Баран, Суизи и Гэлбрейт, которые стали рассматривать убожество современной Америки как продукт «системы» сложившихся властных отношений[23]. Оказалось, что не массовый спрос, а политическая воля подстегивает культуру потребления. Капиталисты и политики бесстыдно поощряют людей разжигать свои аппетиты, несмотря на все доводы в пользу их ограничения. Поэтому в борьбе с культурой потребления либералы, не унижая достоинства американцев, наносят удары по властям, которые их угнетают.

Европейский марксист, оглядываясь на тяготы ранней промышленной революции в Англии, скорее всего, будет увлечен взглядами Хобсбаума и Томпсона, которые обнаруживали «классовую борьбу» во всех социальных потрясениях. Однако, за исключением недолгого периода Великой депрессии, марксистские воззрения никогда не получали широкого признания у американских левых. В США не было многочисленных препятствий на пути общественного развития, которые существовали в Европе. Эта страна богата территорией и ресурсами, амбициями и возможностями, а ее политическая система враждебна возникновению потомственных элит. В результате границы «классов» остаются зыбкими, а сами они изменчивы и не имеют очевидных моральных атрибутов[24].

Существует своего рода теология классовой борьбы. Вселенские силы сталкиваются на заводах и улицах крупных промышленных городов Англии. При этом участники неминуемо выстраиваются в две противостоящие фаланги, как воюющие ангелы в «Потерянном раю» Мильтона. Чтобы это стало явью, рабочий должен увидеть в своем начальнике антагониста, интересы которого во всем противоположны его собственным. А интеллектуал должен встать бок о бок с рабочим в борьбе за справедливость.

Никто бы не купился на такие байки в Америке, где работодатель и наемный работник движутся вверх по одной и той же карьерной лестнице, различаясь лишь положением на ней. Поэтому интеллектуальные противники американского трудолюбия и вертикальной мобильности лишены преимуществ «солидарности интеллигенции и пролетариата», которая выступает такой мощной силой при формировании повестки дня европейского социализма. Они вынуждены обращаться непосредственно к властям. Для этого левые мыслители образовали «контристеблишмент», обладающий социальной властью, которая превосходит обычные деньги капиталистического класса. Именно так и следует читать New York Review of Books, чей пренебрежительный взгляд на американскую культурную дикость стал мощной силой в сплочении оппозиционных преподавателей и журналистов начиная с 1960-х годов. Главный посыл этого издания – «у них есть деньги, но у нас есть мозги».

Таким образом, США произвели впечатляющую плеяду язвительных экономистов: эрудированных и остроумных комментаторов огромного производственного улья, который так щедро платит им за их презрение. Торстейн Веблен положил начало традиции классическим исследованием «Теория праздного класса» (1899), в котором восхвалял пользу пороков, присущих тем, кто находится наверху социальной иерархии. Его ирония была того же рода, что и у Мандевиля в «Басне о пчелах», однако приняла новый поворот. Благодаря демонстративному потреблению вебленовский «праздный класс» продлевает свое существование, вновь пуская в оборот прибыль, полученную за счет труда других людей. Нельзя сказать, что Веблен представлял себе какую-либо альтернативу или бесклассовый порядок вещей. Будучи слишком скептиком, чтобы принять такого рода выход из положения, и в то же время безжалостно нападая на марксистское интеллектуальное надувательство, он держался в стороне от американской действительности, про себя посмеиваясь над симбиотическим совершенством, с которым организм поддерживает сам себя.

Сказать, что Джон Кеннет Гэлбрейт в лучших своих проявлениях был столь же остроумным и харизматичным, как и Веблен, было бы немалой ему похвалой. Там, где ему не хватало социологической интуиции, он брал смелостью выводов. Как и его великий предшественник, Гэлбрейт постоянно расширял поле критики за счет намеренного поиска противоречий. Его теория была глобальной «политической экономией» в том широком смысле, в котором она задумывалась Смитом, Рикардо и Миллем. Как и Веблен, он не был ортодоксальным левым мыслителем. Тем не менее его выводы и приведенные в их пользу аргументы имели большое значение при формировании позиции левых в 1960-х годах. К тому времени Гэлбрейт (хотя он родился и вырос в Канаде) был назначен президентом Джоном Кеннеди послом Соединенных Штатов в Индии. Затем он стал экономическим советником правительств Индии, Пакистана и Шри-Ланки. В 1966 г. Гэлбрейт стал ритовским лектором на Би-би-си, и перед своей смертью в 2006 г., когда ему было 98 лет, он имел 50 почетных степеней в университетах по всему миру. Его вполне можно было бы назвать самым авторитетным критиком истеблишмента среди тех, кто заслужил подобную репутацию. Приблизиться к подобному признанию могли разве что Эдвард Саид и Рональд Дворкин.

Гэлбрейт считал, что традиционная экономическая теория с ее акцентом на конкурентных рынках не подходит для описания «нового индустриального государства». Этим словосочетанием он обозначал как «капиталистические экономики» Запада, так и «социалистические экономики» советской империи. Более того, он утверждал, что традиционный акцент на производстве как критерии социальных, экономических и политических успехов не лучше идеологии. Это лишь удобное убеждение, льющее воду на мельницу нового типа государства, попутно отравляя источники удовлетворения потребностей.

Гэлбрейт предложил анализ всей социально-экономической системы промышленного производства, приняв во внимание множество факторов, которые, по его мнению, ранее игнорировались: «олигополию», «уравновешивающую силу», централизованное принятие решений и постепенное снижение роли мотивации к получению прибыли, а также эффективности конкуренции. В результате этого анализа, излагаемого в нескольких известных книгах, постепенно вырисовывается образ индустриального общества как обезличенной системы, контролируемой «техноструктурой», непосредственно заинтересованной в производстве. Легитимность этой системы зависит от навязывания политических мифов, в частности «мифа о холодной войне». При помощи него гонка вооружений и ставшее ее следствием технологическое перепроизводство, случайным образом сказывающееся на выпуске всех остальных товаров, оказались включены в политический процесс. Сами по себе эти мифы являются побочным продуктом глубоких структурных изменений в главных экономиках «капиталистического» мира. А те, в свою очередь, постепенно отошли от предпринимательской парадигмы, от которой отталкивались в своих размышлениях Маркс, Маршалл, Бём-Баверк и Самуэльсон [Marshall, 1890; Маршалл, 1993; Böhm-Bawerk, 1896; Бём-Баверк, 2002; Samuelson, 1983; Самуэльсон, 2002]. Как утверждает Гэлбрейт, «рынок» перестает быть главной инстанцией, определяющей цены и объемы производства. По мере того как увеличиваются возможности по контролю и управлению спросом, производство освобождается от его ограничивающего влияния. Потребитель превращается из суверена в подданного. А фирмы начинают подчиняться самоподдерживающемуся процессу планирования, который распространяется по всей промышленной системе и не имеет никакой другой цели, кроме своей экспансии.

В современной экономике, по утверждению Гэлбрейта, собственность и управление почти полностью разведены: все чаще люди, принимающие решения от лица фирмы, не являются теми, кто извлекает прибыль. Не несут они и личной ответственности за последствия своих действий. Условия труда определяются обезличенными силами, которые действуют через фирму и устанавливают, какое вознаграждение получают сотрудники: исполнители, менеджеры и директора. В принципе, ничто не мешает тому, чтобы служащий получал больше менеджера. В этом месте столь дорогая сердцу левых идея капиталистической «эксплуатации», равно как и марксистская концепция класса, сталкивается с серьезными сложностями. В действительности в современной свободной экономике есть два класса: занятые и безработные. Ни один из них не обладает монополией на власть над другим, поскольку политический процесс обеспечивает каждому защиту от принуждения. К тому же между двумя классами существует максимальная социальная мобильность.

В результате экономика демонстрирует то, что Гэлбрейт называет «уравновешивающей силой». По его мысли, чтобы понять структуру прибыли и вознаграждения, нам нужно учитывать не собственность и контроль, а взаимодействие сил производителей с «уравновешивающими силами». Последние обозначают пределы притязаний производителей на продукт и договариваются о своей доле в нем. Это не рыночные силы. Напротив, они неизбежно искажают конфигурацию рынка. Две силы имеют особое политическое значение: профсоюзы, которые ведут переговоры о цене труда, и олигополии-покупатели, которые ведут переговоры о цене продукции. Хотя эти силы не равны, они устанавливают цены, достигая соглашения и не прибегая к принуждению. И абстрактные рассуждения, тем более марксистские теории, рассматривающие все отношения в капиталистическом обществе как скрытые формы принуждения, не позволяют определить, складывается ли в итоге «справедливая система вознаграждений».

Вдумчивые социалисты, столкнувшись с аргументами Гэлбрейта, были бы вынуждены пересмотреть обещанную ими альтернативу капиталистической системе. Крайне сомнительно, что централизованный контроль системы, уже освободившейся от власти капиталистов, изменит реальное положение рабочего. Социалистические планы просто увековечивают уже имеющуюся систему контроля, одновременно увеличивая анонимность и неподотчетность его осуществления. Поэтому социализм, пишет Гэлбрейт, «для них означает социалистическое правительство, сознающее, что социализм в старом понимании невозможен» [Galbraith, 1972, p. 101; Гэлбрейт, 2008, с. 106]. Более того, убедительность социалистической картины мира базируется на представлении о капитализме, которое более неактуально, – на образе бездушного капиталиста, стремящегося лишь к прибыли и нанимающего только тех, кто из-за нужды не имеет иного выбора. Самоопределение социализма шло в противовес этому портрету. Следовательно, «беда демократического социализма – это одновременно и беда капиталистов. Как только последние лишаются возможности осуществлять контроль, демократический социализм перестает быть альтернативой» [Galbraith, 1972, p. 104; Гэлбрейт, 2008, с. 108].

Конечно, это чересчур упрощенные доводы. Тем не менее, если взгляды Гэлбрейта на современную капиталистическую экономику хотя бы отчасти верны, социалистическая критика больше неактуальна. А поскольку Гэлбрейт, по существу, повторяет аргументы Макса Вебера, то уже достаточно давно [Weber, 1968; Вебер, 2016–2019]. Правда, Гэлбрейт добавляет свои критические доводы, да еще с риторическим напором, характерным для классического социализма. Он намеревается развенчать представление о капиталистической экономике как саморегулирующемся механизме, организованном «рыночными силами».

Гэлбрейт утверждает, что уравновешивающая сила, которую представляют профсоюзы, олигополии-покупатели и новые «техноструктуры» внутри корпораций, воспроизводит саму себя, тогда как сила конкуренции нет. Следовательно, в долгосрочной перспективе капиталистическая экономика будет захвачена силами с внутренне присущей им тенденцией к росту и ограничит конкуренцию, которая сдерживала бы эти силы в интересах общества [Galbraith, 1952, p. 104]. Планирование приобретет приоритет над взаимодействием и перестанет ограничиваться краткосрочным влиянием на рынок. «Техноструктуры», на которых держатся современные корпорации, будут становиться все более амбициозными, расширяя связи с другими фирмами, правительством и любыми организациями, которые могут послужить дальнейшему увеличению их власти. Разными средствами корпорация будет уклоняться от ответственности перед своими директорами и акционерами [Galbraith, 1972, p. 81 ff.; Гэлбрейт, 2008, с. 88 и далее] и преследовать независимую цель дальнейшего роста. Ни прибыль предприятия, ни материальное стимулирование директоров не окажут существенного влияния на характер принимаемых решений:

На деле же существующий уровень дохода управляющих дает простор для отождествления и приспособления целей. Именно эти мотивы имеют практическое значение. А в личном плане только они и являются достойными: управляющий не допустит и мысли, особенно если ее высказывают другие, что он не полностью привержен целям корпорации или совершенно безразличен к возможности воздействовать на эти цели. Если управляющий даст понять, что он подчиняет эти мотивы размерам своей оплаты, то он распишется в своей неполноценности в качестве руководителя [Galbraith, 1972, p. 139; Гэлбрейт, 2008, с. 134].

Эта цитата демонстрирует главный интеллектуальный прием Гэлбрейта. Психологическое наблюдение, высказанное в ироничных тонах, используется для подкрепления экономической теории с масштабными и далеко идущими последствиями. Если оно верно, то обычное допущение о том, что фирмы стремятся максимизировать прибыль, является ложным, а общепринятая экономическая теория – несостоятельной. По мнению Гэлбрейта, компании стремятся максимально увеличить не прибыль, а власть. Более того, они делают это не в конкуренции с другими фирмами, а в союзе с ними. Ведь речь идет о власти, принадлежащей не отдельной компании, а «техноструктуре», общей для всех фирм.

Справедливости ради нужно сказать, что экономическое сообщество не было убеждено в правоте Гэлбрейта[25]. Однако то, верны его выводы в конечном счете или нет, не так важно, как уровень доказательств, приводимых в их подтверждение: никаких статистических данных, подробного анализа современной фирмы или конкретных примеров, изучения структуры принятия решений, реального сравнения частной корпорации и государственной монополии и теории правосубъектности корпораций в современном государстве. Нам предлагают не что иное, как социальную психологию, выдержанную в вебленовском ироническом ключе и заквашенную на органическом профессорском презрении к пустоте жизни управленцев.

В русле такого подхода Гэлбрейт льстит «расхожей мудрости», принципы которой он либо изображает в карикатурном виде, либо оставляет неопределенными. Это та самая «расхожая мудрость», которую он резко критикует в своей самой известной книге – «Общество изобилия» 1958 г. (дополненное и переработанное издание 1969 г.) за педалирование свободной конкуренции, открытых рынков и таких неоспоримо важных ценностей, как «сбалансированный бюджет». «Расхожая мудрость» изображается основным инструментом общественного контроля, сопоставимым с официальной идеологией коммунистического государства:

В странах коммунистического блока идеологическая устойчивость и сплочение общества во имя общей цели достигаются за счет формальной приверженности всех членов социума официально провозглашенной доктрине. Любое отклонение от официального курса с негодованием объявляется «ошибочным». А в нашем обществе стабильность и единомыслие насаждаются куда более неформально – при помощи расхожей мудрости [Galbraith, 1969, p. 17; Гэлбрейт, 2018, с. 32–33].

Трудно сказать, насколько серьезен Гэлбрейт в таких заявлениях. Тем не менее следует обратить внимание на одну важную деталь, поскольку уже по ней можно понять основную направленность и причину влияния более поздних работ Гэлбрейта. Коммунистическая идеология, по его словам, объявляет отклонение «ошибкой», в то время как «расхожая мудрость» насаждает стабильность.

Таким образом он ухитряется представить капиталистическую систему столь же угнетающей, как и ее коммунистическую альтернативу. Тот факт, что миллионы заплатили жизнью за «отклонение», а другие могли быть брошены в тюрьмы, подвергнуться гонениям и лишиться всех социальных прав за малейшую «ошибку», похоже, ускользнул от Гэлбрейта. В то же время его собственная свобода не просто выражать свои «нетрадиционные» (на самом деле довольно обычные, кейнсианские) взгляды, но и достичь в результате высшего интеллектуального влияния и власти тщательно спрятана за словечком «насаждаются».

В «Обществе изобилия» содержится основной критический удар Гэлбрейта по этосу производства, которое, по его мнению, «стало главной целью нашей жизни», хотя это «не та цель, которую мы преследуем последовательно или хотя бы в полной мере осознанно» [Galbraith, 1969, p. 131–132; Гэлбрейт, 2018, с. 166]. Бездумное стремление к производству стало причиной нестабильности и убожества современных капиталистических обществ, в которых общественное служение приносится в жертву товарному сверхизобилию. Но еще важнее то, что это стремление привело к опасной попытке обеспечить постоянный рост спроса. Принцип классической экономики, согласно которому спрос всегда будет увеличиваться в ответ на рост предложения, оказался несостоятельным и был опровергнут законом убывающей предельной полезности. Однако перед лицом угрозы, которую представлял этот закон, «расхожая мудрость» показала редкую находчивость: «убывание насущности потребления обходится молчанием» [Galbraith, 1969, p. 141; Гэлбрейт, 2018, с. 179]. Вместо этого было принято допущение, что производство товаров является важной и даже неотложной задачей, и что мы должны их выпускать, поскольку на смену нашему убывающему аппетиту приходит система ценностей, подталкивающая к потреблению. Таким образом, по мере удовлетворения нужд потребительскими товарами желания переходят на более высокий уровень, где закон убывающей предельной полезности уже не работает. Человеку может хватать вина, воды или бензина, но почести и достижения всегда в дефиците.

Гэлбрейт продолжает рассуждения знаменитым описанием потребительского общества, в котором человеческие желания являются уже не мотивом и контролирующим фактором производства, а тем, что само изготавливается. Постоянный поток товаров поддерживается намеренным созданием желаний при помощи рекламы, постоянного пестрого разнообразия товаров и мощнейшей пропагандистской машины, порицающей неспособность потреблять:

Когда общество становится более обеспеченным, потребности все больше создаются самим процессом их удовлетворения… Потребности, таким образом, зависят от выпуска продукции. Говоря научно, отныне нельзя принимать допущение, что рост выпуска всех производимых благ гарантирует рост благосостояния. Оно может оставаться неизменным. Рост объемов производства лишь повышает уровень потребностей, требующих удовлетворения [Galbraith, 1969, p. 152; Гэлбрейт, 2018, с. 188].

Это осовремененная версия ветхозаветного тезиса о том, что человек в его падшем состоянии подчиняется тирании желаний, которые не принадлежат ему, а внушены извне. Колдовским образом их вселили в него другие, и особенно идолы и фетиши рынка.

Так доказательство нашей свободы, а именно свободы иметь то, чего мы хотим, превращается в подтверждение нашего порабощения, коль скоро желания нам не принадлежат. Схожие идеи лежат в основе сарказма Веблена относительно демонстративного потребления и нападок на рекламу в нашумевшей книге Вэнса Паккарда «Тайные манипуляторы» [Packard, 1957; Паккард, 2004]. Эта история – лейтмотив теорий Маркса об отчуждении и о товарном фетишизме. С еще одной весьма влиятельной ее версией мы встретимся в гл. 5, где будут рассматриваться Франкфуртская школа и критика культурного капитализма. Не так давно эта история была приглажена и обновлена для постмодернистского потребителя в блестящей книге Жиля Липовецки и Жана Серуа [Lipovetsky, Serroy, 2013]. Но ее древность указывает также на ее бесполезность в качестве повода для сегодняшних причитаний. Поиск государственных мер для преодоления первородного греха не может быть последовательным политическим проектом. И если проблема заключается в том, что люди подвержены манипулированию и хотят, чтобы ими манипулировали, то в чем преимущества замены одного стиля подобного воздействия на другой?

Для борьбы с общественным убожеством, как говорит Гэлбрейт, мы должны больше тратить на государственные услуги, образование, пособия и централизованное планирование. Нужно облагать налогами производство, чтобы противостоять тяге к нему, из-за которой сегодня множится зло, и в то же время финансировать государственные услуги, предлагаемые в качестве лекарства [Galbraith, 1969, p. 278; Гэлбрейт, 2018, с. 317]. Но, конечно, налог на производство позволит финансировать общественные услуги, только если уровень производства высокий. Что касается других пунктов решения Гэлбрейта, то убедительным обоснованием для них послужили бы только детальные сравнительные суждения. Гэлбрейт в них не заинтересован, и они, несомненно, продемонстрировали бы, что его «решение» – это фантастика.

Это типично для подхода Гэлбрейта. Слишком влюбленный в свою сардоническую психологию, чтобы отказать ей в решающем воздействии на свое мышление, он в то же время остро осознает: ни один политик не станет прислушиваться к простому психологу. Только академический экономист может обладать реальной властью над системой, которой он досаждает. Ведь он, как врач, знает о ее заболеваниях. В результате Гэлбрейт, как и Маркс, выдает психологию за экономику и предлагает свои нелепые политические рекомендации в таком ключе, как будто они имеют тот же авторитет, что слова Хайека или Кейнса.

Таким образом, несмотря на пренебрежительное отношение к социализму, Гэлбрейту удается зайти на территорию, которую социалистические мыслители издавна считали своей. Он начинает видеть весь политический организм Америки в экономическом ключе как «систему», у которой каждая конечность и мускул движутся, повинуясь требованиям бизнеса. Этот главный и крайне вредный миф марксизма захватывает его воображение и лежит в основе глубоко оппозиционных взглядов. Право, политика, культура и институты играют второстепенную роль по сравнению с грубо описанной экономической системой, чьи обезличенные повеления предположительно направляют всю общественную жизнь. Этот взгляд послужил теоретической основой для одного из важнейших принципов американских новых левых: теории о том, что «капиталистическое» государство является такой же системой контроля, как и коммунистическое. Оно состоит на службе у корпораций и представляет собой логический итог процесса планирования, возникающего в техноструктуре фирмы-олигополиста [Galbraith, 1972, p. 256–257; Гэлбрейт, 2008, с. 221].

Техноструктура, в свою очередь, приходит к отождествлению с государством [Galbraith, 1972, p. 311; Гэлбрейт, 2008, с. 262] и начинает столь же централизованно и обезличенно двигаться к исчерпывающему и всестороннему плану. Поэтому американское производство порождает (по словам, ставшим прощальным подарком президента Эйзенхауэра советской пропаганде) «военно-промышленный комплекс», а вместе с ним и «культуру оружия», благодаря которой можно узаконить огромные расходы на оборону. Основным орудием этого процесса легитимации является «миф о холодной войне». С его помощью непрерывная экономическая экспансия объясняется военными нуждами. «Война же, ведущаяся без сражений, не таит в себе никакой опасности того, что борьба прекратится» [Ibid., p. 332; Там же, с. 277] и, следовательно, оправдывает постоянный технологический прогресс, а вместе с ним и бесконечное разнообразие продукции и постоянное возобновление воли к потреблению.

Описание Гэлбрейтом американской системы, существование которой поддерживает «миф о холодной войне», позволяет ему направлять в адрес США критические замечания, ранее адресованные Советскому Союзу. Он признает: «Нельзя недооценивать различие, обусловленное Первой поправкой к Конституции США» [Ibid., p. 334; Там же, с. 279]. Однако добавляет к этому, что системы регулирования экономики абсолютно сопоставимы. Обе подчиняются «требованиям планирования», что в обоих случаях означает «замену рыночного механизма контролем над ценами и экономическим поведением человека» [Ibid., p. 334; Там же, с. 279]. Первая поправка упомянута вскользь лишь для того, чтобы вынести за скобки политические различия и обратить внимание на экономическое сходство, в котором, согласно Гэлбрейту, заключается глубокая истина об Америке и о ее советском сопернике. По мере того как Гэлбрейт развивает эту фантазию, становится ясно, что черты сходства между Советским Союзом и США, которые он считает глубокими, в действительности являются наиболее поверхностными. А те признаки, которые он определяет как совсем незначительные, едва заметные, а именно наличие или отсутствие свободы слова, конституционного правительства и верховенства права, и есть самые глубокие.

Как и следовало ожидать, своей критикой американской системы Гэлбрейт заработал себе надежную позицию внутри нее. Правда, назначение послом в Индию в 1961 г. придало определенный реализм его взглядам, и он ненадолго осознал истину, которую марксистская мысль умудрялась отрицать целое столетие: не экономическая система нации определяет ее характер, а политические институты. Также он понял, что политический порядок, который награждает своих критиков, радикально отличается от того, что доводит их до смерти в трудовых лагерях.

Во время службы Гэлбрейт читал лекции об экономическом развитии в разных индийских университетах, поддерживая дискредитированный теперь тезис о том, что иностранная помощь является необходимым предварительным условием политико-экономического «взлета» стран третьего мира. В то же время он осознал истину, которая благодаря работам таких авторов, как Питер Томас Бауэр, Эли Кедури и – не так давно – Дамбиса Мойо [Bauer, 1971; Kedourie, 1984; Moyo, 2009], получила широкое признание. А именно о том, что иностранная помощь неэффективна без зарубежных институтов, в частности без верховенства права, обеспечения исполнения договоров и парламентского процесса, завезенных в третий мир европейскими империалистами (по крайней мере некоторыми из них) и оказавшихся впоследствии под угрозой уничтожения [Galbraith, 1964, p. 42].

Поэтому в этих лекциях опровергается миф, цветущий пышным цветом в «экономическом» дискурсе Гэлбрейта, – миф о корпорации как зловещем, постоянно расширяющемся, неконтролируемом монстре, чьи обезличенные цели управляют нашей жизнью и определяют степень удовлетворенности. Он признает реальное различие между корпорацией в капиталистической экономике и «коллективом» при советской системе. В первом случае это настоящий субъект права, а во втором – фикция, служащая для угнетения [Galbraith, 1964, p. 95]. Коммунистический коллектив: фабрика, совхоз, профсоюз или партийная ячейка – был огражден от реальных последствий своих действий. Он пользовался обширным и негласным иммунитетом против механизмов правовой защиты и не мог быть призван к ответу никем из рядовых участников.

Все это касается одного из достижений европейской цивилизации, равно как и римского права, к которому она восходит корнями. Власти в западном конституционном государстве везде, где это возможно, определяются как юридические лица. А значит, они подчиняются принципу верховенства права. Частной корпорации может быть предъявлено обвинение. Соответственно, она может прий-ти к краху, если ее действия продиктованы пренебрежением к остальным членам общества. По этой причине Гэлбрейт справедливо призывал нас защитить ее [Ibid, p. 98]. Безличность коммунистических институтов освобождала их от ответственности. В результате ничто не могло контролировать или ограничивать их, кроме принуждения, а последнее должно было применяться к ним извне. В этом вся суть холодной войны: правительство, имеющее лицо, столкнувшись с экспансионистской, но полностью обезличенной властью, могло защитить себя не путем переговоров и дипломатии, а только с помощью стратегии сдерживания.

Гэлбрейт оправдывал себя необходимостью критики бизнес-сообщества. Как он сказал однажды, «притеснение живущих в достатке равнозначно созданию комфорта и благополучия для притесняемых» [Galbraith, 1952, p. 52]. Но кому действительно комфортно в современном американском истеблишменте: бизнесмену или его академическому критику? Производящему ядру системы или паразиту, который кормится его трудом?

Нет такого критика американского общества, в отношении которого данный вопрос был бы более уместным, чем Рональд Дворкин. Он родился в Массачусетсе в 1931 г. До начала академической карьеры в 1962 г. был практикующим юристом. В 1968 г. Дворкин занял кафедру профессора юриспруденции им. У.Н. Хохфельда в Йельском университете. В 1969 г. он переехал в Оксфорд также в качестве профессора юриспруденции и с 1976 г. до самой смерти в 2012 г. совмещал эту должность с профессурой в Нью-Йоркском университете. Как и Гэлбрейт, он десятками получал почетные докторские степени и престижные награды, какие левый истеблишмент обычно жалует своим членам. Благодаря полемическим статьям в New York Review of Books Дворкин оказывал серьезное влияние на понимание американского правового наследия общественностью, а значит, и на направление политики США.

Дворкин не был, как Гэлбрейт, остроумным сатириком. Он не насмехался над реальными или воображаемыми консервативными противниками, а вместо этого окунал их в непрерывный поток презрения. Он дорожил образом плодовитого автора разгромной критики консервативного правового наследия, которое не имеет собственных интеллектуальных аргументов. Однако в своей лучшей работе, датируемой первыми годами академической деятельности, он тяготеет к выводам, противоположным тем, которые хотел бы получить. В ней Дворкин представляет теорию судебного процесса, которая, вовсе не опровергая допущения консервативного правоведения, предлагает новый способ их обоснования.

От Бентама и Остина до Кельзена и Харта в академической юриспруденции доминирует в той или иной форме «правовой позитивизм»[26]. Его основные принципы, согласно Дворкину, следующие: во-первых, закон отличается от социальных норм его соответствием некой «главной норме». Такой, например, что право есть то, что постановила королева в парламенте. Во-вторых, все трудности и неопределенности в законодательстве разрешаются «судейским усмотрением», а не путем поиска подлинных ответов на автономные правовые вопросы. Наконец, юридическое обязательство существует тогда и только тогда, когда его налагает установленная правовая норма.

Взятые вместе эти три принципа определяют понимание права как системы директив, которые не отвечают никаким внутренним требованиям, кроме взаимной согласованности. Они издаются верховной, суверенной властью с целью регулирования общественного поведения. В судебном разбирательстве устанавливаются, во-первых, закон, во-вторых, факты и, в-третьих, то, как первый применяется ко вторым. Такое понимание ошибочно, утверждает Дворкин, как и все три принципа, из которых оно вытекает. «Главная норма» не является ни необходимым, ни достаточным условием для системы права. Ее наличие необязательно, поскольку закон может возникать, как это имеет место в случае с системой общего права, исключительно из судебных решений, основанных прежде всего на учете судебных прецедентов и их «силы притяжения». Не является «главная норма» и достаточным основанием, потому что высший законодательный орган может принимать законы только в том случае, если есть суды для их применения, а судьи должны использовать «принципы», которые не могут быть выведены из «главной нормы».

Принципы, как утверждает Дворкин, менее изменчивы, чем нормы, и играют более существенную роль в правовой системе. Без них судебное решение было бы либо невозможным, либо полным нежелательных пробелов. Существование этих принципов подтверждается «сложными делами», в которых судья должен определять права и обязанности сторон, не имея какого-либо закона, который явно бы их устанавливал. Разбирательство по такому делу предполагает не судейское «усмотрение», а попытку определить реальные и независимо существующие права и обязанности сторон. Так по крайней мере должны думать судьи, если ожидать от них осуществления правосудия. Им не следует представлять себя в роли изобретателей тех прав и обязанностей, которые они определяют. Не должны они и воображать, что осуществляют какое-то «усмотрение», которого им на самом деле и не требуется для нормального выполнения своих служебных обязанностей. Они должны апеллировать к принципам, которые имеют иной авторитет, нежели нормы, установленные законодательной властью. Эти принципы (например, что никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения) являются постоянными элементами процесса судопроизводства, реализуемыми при применении закона даже в базовых и беспроблемных случаях.

Такие рассуждения, как полагает Дворкин, должны показать, что теории «главной нормы» и «судейского усмотрения» являются мифами. Кроме того, непреложный факт существования сложных дел служит опровержению третьего принципа правового позитивизма, а именно что любой юридической обязанности предшествует установленный ранее закон. В сложных делах закон не столько применяется, сколько открывается. И такой процесс обнаружения обусловливает структуру как общего права, так и права справедливости. На этой основе строятся английская и американская правовые системы.

К этому можно добавить, что никакая система постановлений не станет правом до тех пор, пока они не начнут применяться беспристрастными судами в соответствии с признанными процедурами вынесения судебного решения. Процессы аргументации, неотделимые от принятия судебного решения: выслушивание обеих сторон, беспристрастность, общественная подотчетность – всегда будут неотъемлемыми компонентами любой подлинно правовой системы, независимо от того, включены ли они в нее в качестве «принципов естественной справедливости», как в английском административном праве, или нет.

Можно интерпретировать аргументы Дворкина как доводы в защиту процедурной справедливости. Согласно этой концепции, право зависит от судебного решения. Для последнего необходимо придерживаться принципиальной позиции при рассмотрении конкретного дела. Опора на принципы подразумевает, что источником судебного решения является не определение, а открытие норм права. Наконец, их обнаружение побуждает остальных членов общества согласиться с этими нормами. Новое решение испытывает на себе «силу притяжения» других решений, с которыми стремится войти в гармонию. В соответствии с этой приятной картиной (являющейся неотъемлемым элементом многих консервативных концепций политического порядка), право выступает «общим стремлением выработать истинное суждение»[27]. И в этом процессе извечные человеческие споры решаются на основе принципов, естественно и неизбежно возникающих в сознании тех, кто занимает непредвзятую позицию.

Дворкин не приходит к такому заключению, причем по веской причине. Он хочет, чтобы читатель воспринимал его не как выразителя идеи «естественной справедливости», а как того, кто дает правильное толкование американской Конституции, которое до сих пор оставалось в тумане в силу консервативного обскурантизма. Так, он пишет:

Наша конституционная система опирается на определенную моральную теорию, а именно теорию о том, что люди обладают моральными правами по отношению к государству. Сложные статьи Билля о правах, а также статьи о надлежащей правовой процедуре и о равной защите законом следует понимать как апеллирующие к моральным понятиям, а не как формулирующие конкретные концепции; поэтому суд, взявший на себя ответственность применения этих статей в качестве полноценного права, должен быть активным судом в том смысле, что он должен быть готов ставить вопросы политической морали и отвечать на них [Dworkin, 1978, p. 147; Дворкин, 2004, с. 207].

Иными словами, американская Конституция разрешает Верховному суду занимать «активную позицию», с тем чтобы свободно отклонять законы, которые не соответствуют «политической морали» его членов. Согласно Дворкину, решение Суда по делу «Роу против Уэйда» 1973 г., разрешавшее аборты на всей территории США вопреки позиции выборных законодательных органов большинства штатов, не было неконституционным. Нет необходимости входить в детали вымученного решения судьи Блэкмана, основанного на выискивании «права на неприкосновенность частной жизни» в Конституции США, хотя оно там даже не упоминалось, и безосновательно объявлявшего, что у нерожденных нет конституционных прав. Достаточно и того, что с точки зрения «политической морали» Суд не усматривал ничего плохого в аборте и видел нечто неправильное в его запрете.

Почти во всех сочинениях Дворкина вы найдете характерную защиту судебной активности при том условии, что ее субъекты принадлежат к либеральному политическому лагерю. И хотя Дворкин якобы предлагает общую теорию права, его реальный интерес заключается в пропаганде политической позиции, к которой, согласно консервативному взгляду на вещи, право относится в лучшем случае нейтрально, а в некоторых аспектах глубоко враждебно. Он постоянно возвращается к Конституции, полагая, будто именно в ней содержится окончательное обоснование юридических решений. Ведь американская Конституция породила четыре сотни или даже больше толстых томов прецедентного права и может читаться так, как читаются священные тексты: через призму толкований тысяч теологов.

Однако статус «жреца Конституции», который присвоил себе Дворкин, – это не более чем маскировка. В ранних статьях он берет примеры в основном из английского гражданского права (скажем, дело Spartan Steel and Alloys Ltd. v. Martin[28]) или такие американские споры, при решении которых применялись принципы, основанные на английских прецедентах (например, Henningsen Inc. v. Bloomfield Motors Inc.[29]). Поэтому неверно говорить, что в своем понимании судебного процесса Дворкин целиком исходит из Конституции Соединенных Штатов. В действительности его аргументы вытекают из позиции, которую можно назвать «процессуальным натурализмом». На нем основывается защита консерваторами правосудия в системе общего права. Согласно этой позиции, закон возникает спонтанно из попыток беспристрастных судей достичь согласованного заключения по таким вопросам, где одна сторона, как предполагается, неправильно обошлась с другой. Независимые и беспристрастные судьи не берут свои суждения из воздуха, даже если у них нет правовой нормы, которой они могли бы руководствоваться. Они следуют по пути практического разума, что обязывает их признавать имеющиеся прецеденты, а затем либо находить расхождения с ними, либо применять их.

Получающаяся в результате система общего права не зависит от законодательства ни с точки зрения содержания – в качестве средства разрешения конфликтов, ни в плане формы – в качестве системы императивов. Не зависит она и от писаной конституции или всего того, что хотя бы отдаленно напоминает «политическую мораль», которую Дворкин усматривает в Конституции Соединенных Штатов. В системе общего права воплощены решения, постепенно возникавшие в ответ на конфликты, которые являются неизбежным следствием нашей попытки жить вместе в обществе. Она предлагает средства правовой защиты пострадавшим сторонам и тем самым помогает поддерживать социальное равновесие. Другими словами, общее право не является выражением ревизионистской «политической морали», равно как и формой приложения к реальным отношениям принципов, воплощенных в Конституции. Это способ применения принципов, которые внутренне присущи самой идее беспристрастного правосудия и негласно предполагаются во всех консенсуальных сделках.

В несколько иных выражениях такое консервативное представление о законе обосновывается в лекциях по юриспруденции Адама Смита [Smith, 1976]. А в наше время оно получило новую интересную трактовку у Хайека – автора, которого Дворкин совершенно игнорирует. Защите правосудия в системе общего права Хайек отводит книгу I своей работы «Право, законодательство и свобода». «Современному человеку, – утверждает Хайек, – вера в то, что все законы, направляющие действия человека, являются продуктом законодательства, представляется настолько очевидной, что утверждение о том, что закон старше законодательства, ему кажется парадоксальным. Однако не приходится сомневаться, что законы существовали целую вечность, прежде чем человек сообразил, что может их создавать или изменять» [Hayek, 1982, p. 73; Хайек, 2006, с. 92]. Люди не могут сначала создать общество, а затем выработать законы, как это представлял себе Руссо. Ибо существование закона предполагает сама идея жизни в обществе, по крайней мере в обществе незнакомцев. Закон присутствует в реальности, хотя и не в артикулированной форме, задолго до того, как его запишут. Задача судьи именно в том и состоит, чтобы открыть закон. Для этого он должен изучить общественные конфликты и выявить те разделяемые допущения, которые позволят их разрешить. Поэтому закон в его естественной форме должен пониматься по образцу общего права Великобритании, которое предшествовало появлению у парламента законодательных полномочий. С позиций этой правовой системы на протяжении многих веков последний рассматривался не как законодательный орган, а как еще один суд, решающий вопросы, на которые невозможно ответить, исходя из изучения имеющихся прецедентов.

Хайек отмечает, что писаное право и суверенное законодательство слишком поздно появляются в человеческом обществе и открывают путь к злоупотреблениям, которые в общем праве обычно подлежат самокорректировке[30]. Различие между правом (law) и законом (legislation) неявно подчеркивается во многих европейских языках: diritto и legge, droit и loi, Recht и Gesetz, právo и zákon и т. д. Интересно, что в английском нет такого четкого разграничения, хотя британское право едва ли не уникально в том, что касается сохранения процедуры общего права. Законодатель рассматривает право как человеческое произведение, создаваемое с определенной целью. Он может пытаться использовать право не только для исправления несправедливости, но и для создания нового социального порядка в соответствии с некоторой «политической моралью». По существу, так Дворкин и смотрит на американскую Конституцию. Для него закон является не совокупностью прав, обязанностей и процедур, неявно присутствующих при управлении, основанном на общем праве, а прообразом нового либерального общества.

Ничто не мешает радикальному законодателю принимать законы, идущие вразрез со справедливостью. Раздавать привилегии, конфисковывать активы и аннулировать награды в интересах какой-то личной или политической повестки. Одним из признаков этого является принятие в качестве цели права «социальной справедливости», а не естественной справедливости как процедурных ограничений. Согласно Хайеку, напротив, целью общего права является не социальная инженерия, а справедливость в собственном смысле этого слова, т. е. наказание или устранение последствий неправомерных действий. Судья, рассматривая конкретный случай, пытается найти правило, которое его урегулирует. По словам Хайека, оно является частью сети норм, каждая из которых неявно учитывается теми, кто включен в свободные договорные отношения. Судьи справедливо считают, что открывают право. Ведь не было бы предмета для разбирательства, если бы существование соответствующей нормы уже не подразумевалось в поведении сторон.

Безусловно, верно, что в английской правовой системе закон открывается, а не изобретается судьей[31]. Несомненно также то, что закон формулируется в качестве правила. Так, например, в решении по делу Rylands v. Fletcher говорится: «…лицо, приносящее на свою землю, собирающее и хранящее там для собственных целей что-либо, способное причинить вред в том случае, если таковое выйдет из-под контроля, должно хранить его на свой страх и риск. И если данное лицо не поступает таким образом, то оно prima facie несет ответственность за весь ущерб, являющийся естественным следствием того, что таковое вышло из-под контроля»[32]. Но верно также и то, что судья может решать в пользу одной из сторон, не формулируя развернуто правило, определившее его решение. Ratio decidendi (мотивировка решения) может стать предметом спора, даже когда все согласны с тем, что было вынесено верное решение. Этот интересный факт служит дополнительным аргументом в пользу идеи, что право существует до судебного решения. Уверенность в таком положении дел дает судье ориентиры и одновременно ограничивает его амбиции. У вас не получится использовать процедуры общего права для того, чтобы изменить характер общества. Или перераспределить имущество, которое было приобретено без обмана или принуждения. Или нарушить обычно подразумеваемые соглашения, или подорвать давние ожидания и естественные отношения доверия. Ведь система норм общего права извлекается из правил, уже заложенных в этих вещах. Это сеть, сотканная невидимой рукой.

Истинные законы – «абстрактные правила», как называет их Хайек, – не являются поэтому частью плана действий. Они вырастают с течением времени из инициатив индивидов, ведущих к общественному сотрудничеству. Это параметры, в рамках которых становится возможной взаимовыгодная кооперация незнакомцев. Как и в случае с рынком, польза, которую они приносят, имеет отчасти эпистемологический характер. Следуя этим правилам, мы вооружаемся практическими знаниями. Они особенно полезны, когда вы рискуете предпринять что-либо с непредсказуемым результатом. В частности, таким образом мы узнаем, как вести себя по отношению к другим, чтобы заручиться их поддержкой в продвижении наших целей.

Подобно тому как цены на рынке концентрируют в себе информацию, рассредоточенную по всему современному обществу, так и в законах сосредоточены разрозненные сведения о его историческом прошлом[33]. Отсюда всего один шаг до реконструирования известной защиты Бёрком обычаев, традиций и «предрассудков» от «рационализма» французских революционеров. Несколько осовременивая Бёрка, можно сказать, что знание, необходимое в непредвиденных обстоятельствах человеческой жизни, не является производным от опыта одного человека, точно так же как не может быть выведено априори из универсальных законов. Это знание мы наследуем через обычаи, институты и привычки мысли. Они формировались в течение поколений методом проб и ошибок, ценой которых зачастую становилась человеческая жизнь. Знание, заключенное в общем праве, представляет собой социальное наследие, которое никогда не могли заменить ни доктрина, ни план, ни конституция, сколь бы сильно ни укоренилось представление о последней как о воплощении индивидуальных прав.

Постараемся осознать вслед за Смитом и Хайеком, что право лежит в более глубоких пластах психологии, чем закон, что оно не имеет отношения к навязыванию плана или «политической морали», которая не зависит от естественной справедливости, задающей практику реализации права. И тогда мы поймем, почему социалистические революции начинаются с отмены верховенства права и почему независимость судебной власти редко встречается в государствах, которые хотят мобилизовать гражданское общество сверху. Тем не менее Дворкин, который хочет воспользоваться глубинными истинами общего права, тоже преследует идеологическую цель. Он постоянно пытается внедрить эту повестку в систему права, которая в силу своей природы ее не приемлет. Общее право приспособлено только для отправления правосудия в каждом конкретном случае, а не для проведения какой-то масштабной реформы манер, нравов и обычаев целого сообщества. Оно незаметно, но неотступно сопровождает жизнь простых людей. Общему праву не нужно, чтобы к нему постоянно обращались. Оно, скорее, нехотя вмешивается, когда его призывают исправить несправедливость. Это все так далеко от представлений Дворкина, что удивительно, почему он не ищет опоры в каких-то других правовых моделях. Но дело в том, что он скорее адвокат, чем философ. То есть любой аргумент, который создает неудобство оппоненту, Дворкину полезен, если, конечно, может быть использован для продвижения к цели.

Цель вполне ясна: оправдать актуальную либеральную повестку. На момент выхода самой известной работы Дворкина, «О правах всерьез», эта программа определялась главным образом движением за гражданские права и против войны во Вьетнаме. Она, собственно, подразумевала гражданское неповиновение и обратную дискриминацию. Имело значение также сексуальное освобождение. По мере того как повестка реализовывалась, Дворкин добавил в нее движение за права женщин, защиту права на аборт и даже (к ужасу многих феминисток) порнографии. Короче говоря, если консерваторы выступали против чего-либо, то он это поддерживал. Долгое время Дворкин был на коне, щеголяя остроумием, патрицианским презрением и космополитической иронией. И думал, что бремя доказательства лежит не на нем, а на его оппонентах. Дворкину, как и авторам из New York Review of Books в целом, леволиберальная позиция представлялась столь очевидно верной, что проверять, так ли это на самом деле, отводилось консерватору. Именно последний должен был показать, что моральный консенсус сложился не в пользу порнографии. Или что в непризнании им прав геев (в какой бы форме они сейчас ни продвигались) говорит нечто большее, чем «предрассудок». Или что сегрегация соответствовала духу Конституции, а отказ чтить флаг или служить в армии – нет[34].

Глумление над консервативным сознанием доходит до крайностей. Так, Дворкин пишет: «Но поскольку речь идет о правах, вопрос стоит совершенно иначе: приведет ли терпимость к разрушению общества и грозит ли она принести чрезмерно большой вред? На мой взгляд, просто глупо полагать, будто имеющиеся данные говорят о вероятности или хотя бы возможности подобного результата» [Dworkin, 1978, p. 196; Дворкин, 2004, с. 267–268]. Консерватору обычный здравый смысл говорит о том, что постоянная либерализация, постоянное переосмысление права с оглядкой на образ жизни нью-йоркской элиты могут в конечном счете нанести сообществу вред. Такой взгляд отбрасывается с ходу. Глупо полагать, что имеющиеся данные свидетельствуют о вероятности подобного результата. Глупо даже думать, что они делают его возможным. Примечательное суждение. Антропологи уже не раз продемонстрировали, что насаждение городских нравов среди народов, населяющих Африку южнее Сахары, разрушает сплоченность этого общества. Но, по-видимому, глупо даже представить, что перенос нью-йоркских порядков в сельскую Джорджию может возыметь сопоставимый эффект.

В работе «О правах всерьез», где излагаются основные идеи Дворкина, обсуждается знаменитый суд над «Чикагской семеркой». Левые активисты обвинялись в сговоре с целью пересечения границ штатов и организации бунта. Дворкину представляется очевидным, что члены «Чикагской семерки» находились под защитой гарантированного Конституцией права на свободу слова. Вот что он отвечает тем, кто не согласен с ним:

Могут сказать, что закон о борьбе с беспорядками разрешает выражать свои принципиальные убеждения не в провоцирующей форме. Но при таком подходе упускается из виду взаимосвязь между формой выражения и человеческим достоинством. Человек не может высказываться свободно, если ему не позволяют соразмерять свои речи со степенью своего негодования или если ему приходится лавировать, соблюдая ценности, которые он и в грош не ставит, по сравнению с теми, которые он стремится отстаивать. Правда, некоторые приверженцы неортодоксальных политических взглядов своими высказываниями шокируют большинство населения, но было бы высокомерно со стороны большинства полагать, будто выражать свои мысли всегда следует только ортодоксальным способом, ибо это означает отрицание равной заботы и уважения. Если смысл права на свободу слова состоит в защите достоинства несогласных, то при вынесении решений об уместности тех или иных речей необходимо учитывать личностные особенности несогласных, а не «молчаливого» большинства, для которого закон о борьбе с беспорядками вовсе не является ограничением [Dworkin, 1978, p. 201; Дворкин, 2004, с. 275].

Аргументация Дворкина предполагает, что право на свободу слова существует, чтобы «защитить» достоинство несогласных. Важно, что́ именно под этим подразумевается: чем более тихо и законопослушно вы себя ведете, тем меньше имеете возможностей выступить против высказываний тех, кому наплевать на ваши ценности. Голос инакомыслящего – это голос героя; именно ради него и была разработана Конституция. Автор подводит к выводу, что «жесткая позиция правительства в отношении гражданского неповиновения или кампания по подавлению выступлений протеста могут считаться свидетельством неискренности заявлений о признании прав» [Ibid., p. 204; Там же, с. 278]. Другими словами, по-настоящему искреннее правительство, приняв закон, будет снисходительно к тем, кто ему не подчиняется.

Но, конечно же, на самом деле Дворкин так не думает. Представьте себе, если бы «Чикагская семерка» была группой правых активистов, провоцировавших волнения по какому-нибудь кошмарному, с точки зрения Дворкина, вопросу. Скажем, выступавших против абортов или иммиграции. Можете быть уверены: им не было бы предложено прав, соразмерных со степенью их негодования. А их «достоинство» не заслуживало бы ничего лучшего, чем тюремное заключение.

В гл. 8 «Гражданское неповиновение» книги «О правах всерьез» Дворкин безапелляционно отвергает доводы консерваторов, согласно которым мы должны наказывать тех, кто поощряет неповиновение закону. «Можно было бы возразить, – пишет он, – что если освободить от судебной ответственности тех, кто советует уклоняться от призыва, число “отказников” возрастет; но, я думаю, оно ненамного превысит число тех, кто в любом случае стал бы уклоняться от призыва» [Dworkin, 1978, p. 219; Дворкин, 2004, с. 298]. Он пишет о войне во Вьетнаме, утверждая, что «это очень тесно связано с соображениями совести» и «трудно представить, чтобы большинство из тех, кто советовал уклоняться от призыва, делали это на каких-либо иных основаниях» [Ibid.; Там же, с. 299]. Подразумевается, что обладатель этой совести, служащий – неважно, с полным самоотчетом или неосознанно – делу левых, достоин защиты закона. Более того, совесть позволяет ему даже пренебрегать законом, поскольку «если вопрос касается фундаментальных личных или политических прав и если есть основания полагать, что Верховный суд допустил ошибку, то человек, отказывающийся признать решение Суда окончательным, не выходит за рамки своих социальных прав» [Ibid., p. 214–215; Там же, с. 292–293].

Другими словами, совесть либерала может удовлетвориться простым мнением относительно того, чем закон может или должен быть. В свою очередь, консервативное сознание на такую снисходительность претендовать не может, всегда ощущая неподъемное бремя доказательства. Соответственно, гражданское неповиновение консерватора в отношении сегрегации автоматически перестает быть извинительным, в отличие от подобных поступков, совершенных в либеральных целях. Дворкин пишет: «Если мы не принимаем никаких мер против человека, загородившего перед чернокожей девочкой дверь в школу, значит, мы нарушаем подкрепленные законом моральные права этой чернокожей девочки. Так далеко снисходительность не должна заходить» [Ibid., p. 218; Там же, с. 297]. Оппоненту Дворкина не следует утешать себя тем, что «есть основания полагать», будто закон в данном случае ошибается. Достаточно того, что черные как личности имеют моральное право не подвергаться сегрегации. Разумеется, каждый призывник, также будучи личностью, имеет право на то, чтобы в соседней шеренге стояли его товарищи. Но это право, как дают нам понять, «менее фундаментальное». Помимо этого, никто не может по-настоящему уважать личность, которая ведет себя, исходя из сегрегационного смысла своих прав. Ведь «за очень редким исключением, белые студенты предпочитают компанию других белых из-за своих расистских, социальных и политических убеждений или из-за того, что они презирают чернокожих как таковых» [Dworkin, 1978, p. 236; Дворкин, 2004, с. 321].

Последнее замечание, пренебрежительно игнорирующее целую группу американцев на основаниях, которые сами без натяжки можно назвать расистскими, служит исходной посылкой в рассуждениях об обратной дискриминации. В то время она была главной заботой либералов, и Дворкин проявляет особую изворотливость, защищая ее. При обратной дискриминации индивиды из какой-либо исторически «ущемленной группы» пользуются преимуществами, которых лишаются другие, более достойные. И эта практика явно ставит под угрозу идею о том, что существуют универсальные права, которые принадлежат каждому человеку как личности. Дворкин признает: «Расовые критерии необязательно являются подходящими при отборе студентов в школы права» [Ibid., 1978, p. 239; Там же, с. 325]. Соответственно, те, кому расизм отвратителен, с успокоением читают, что расовый критерий в таких случаях необязательно правильный. Однако уже синтаксис намекает, куда метит аргументация или, скорее, адвокатская записка Дворкина. Он продолжает:

Но то же самое можно сказать и об интеллектуальных критериях, да и вообще о любом другом множестве критериев. Справедливость и конституционность любой программы приема следует оценивать одним и тем же способом. Программа оправдана, если она служит правильной политике, при которой соблюдается право всех членов общества на обращение с ними как с равными, а не наоборот [Dworkin, 1978, p. 239; Дворкин, 2004, с. 325].

Но разве так может быть? На это у Дворкина есть два пояснения. Первое состоит в общем различении, которое он проводит между «равным обращением» и «обращением как с равным». В обеспечении последнего, по его мнению, и состоит задача Конституции, несмотря на положение о равной защите законом[35]. Допустим, что я отношусь к Джону и Мэри одинаково, если, рассматривая их кандидатуры при приеме на работу, учитываю только их квалификацию и вероятность того, что каждый из них будет хорошо справляться со своими обязанностями. Но этого может быть недостаточно, если я хочу обращаться с ними как с равными. Чтобы соответствовать такому более высокому стандарту, я должен рассмотреть вопрос о том, в какой степени женщины подвергались дискриминации. И, следовательно, определить, насколько больше усилий потребовалось Мэри, чем Джону, чтобы стать соискателем. В таком случае относиться к обоим кандидатам как к равным может означать компенсировать несправедливое, невыгодное положение Мэри, отдав ей преимущество перед Джоном.

Аргументы подобного рода, конечно же, сразу переносят концепцию права с человека на группу. Так что индивиды начинают рассматриваться не просто как отдельные личности, когда речь заходит об оценке их прав, но и как члены определенных групп. Некоторые из них обременены неустранимыми преимуществами, особенно белые мужчины. Но у Дворкина есть и другой аргумент. В рассматриваемом случае, как он утверждает, нет соответствующих прав. Не существует права на учебу в юридической школе, предоставляемого на основе интеллектуального потенциала. Следовательно, если права по-прежнему должны выступать путеводной нитью, то нужно перенести внимание с частного случая на всю политику. Служит ли она делу права или препятствует ему?

С помощью этих двух аргументов, по-разному применяемых и адаптируемых к возражениям оппонента, Дворкину удается избавиться от раздражающего препятствия в виде индивидуальных прав и свести все опять к «моральной теории», якобы содержащейся где-то в Конституции. Эта концепция обосновывает одно-единственное, важнейшее право, а именно на обращение как с равным. Данное право обусловливает систему преимуществ и привилегий, которые распределяются в соответствии с членством в определенной группе, а не сообразно гражданству или принадлежности к человеческому роду.

На самом деле есть доля истины в том, что у человека нет права на то, чтобы его рассматривали с точки зрения личных качеств при предоставлении пособия на обучение. Но причина сильно отличается от той, которую указывает Дворкин. Пособие является даром, и дарующий может наделять им по своей воле. Будь позиция Дворкина такой, это значило бы, что он выступает в русле великой американской либеральной традиции против убеждения, будто мы имеем право заставлять отдельных людей что-либо делать в политических интересах. Но он ни на секунду не сомневается, решая, можно ли применять принуждение. В вышеупомянутом случае школа права, безусловно, вынуждена распределять места так, как того требует политика (они, например, не могут быть предоставлены только белым или лишь мужчинам). Но подобная политика – не нормальная меритократия, которая, казалось бы, закреплена в разд. 1 Четырнадцатой поправки к Конституции США. Ибо следовать этой политике – значит создавать социальное неравенство, и «нужно с осторожностью использовать статью о равной защите законом, чтобы не лишиться равенства». Не следует допускать, чтобы наша озабоченность правами личности препятствовала политике, которая (по крайней мере согласно Дворкину) в долгосрочной перспективе приведет к большему равенству и более эффективным правам.

Пример чрезвычайно интересный. Ибо он показывает ту легкость, с которой либерал может лишить противника единственной защиты. В конце концов либерал говорит: «Я не признаю никаких аргументов, кроме индивидуальных прав и политики, необходимой для их защиты». Но когда консерватор пытается защитить свои права, либерал выбивает почву у него из-под ног, говоря: «А это не права». Консерватор утверждает: если привилегии будут предоставлены, то, вероятно, это дар, и в таком случае даритель сам решает, как их распределять. Либо это право, и тогда позиция по умолчанию, зафиксированная в Конституции, – это «равное обращение». Что означает термин «равное обращение» в каждом конкретном случае, уже другой вопрос, находящийся в компетенции судебной власти. Предположительно под данным выражением подразумевается то, что каждый человек наделен правами, гарантированными ему Конституцией, ни больше ни меньше.

В другом месте Дворкин высмеивает представление о том, что над уступками личности и ее «правами» могут иногда превалировать политические меры, направленные на обеспечение социальной или политической стабильности. Он утверждает, вопреки определенным стандартным, утилитарным шагам, что никакая чисто политическая проблема не может отменить притязаний индивида на справедливое обращение. «Мы не должны, – пишет он, – смешивать стратегию и справедливость, факты политической жизни и принципы политической морали» [Dworkin, 1978, p. 255; Дворкин, 2004, с. 346]. Или по крайней мере не когда критикуем позицию лорда Девлина, выступавшего за отражение в законе элементов традиционной сексуальной морали, или дискредитируем «широко распространенные проявления нетерпимости, негодования и отвращения» (не путать с «моральными убеждениями»). Стратегия, которая встает на защиту жертв несправедливости, может попирать любые права, на которые указывает консерватор. Ведь если о них говорит консерватор, вы можете быть уверены, что это не «права». Точно так же можно не сомневаться: если консерваторы пытаются воспрепятствовать чему-либо, то происходит это не ввиду моральных убеждений, как у либералов, а из-за «нетерпимости, негодования и отвращения».

Конечно, здесь затрагиваются глубокие и сложные вопросы политической философии. И Дворкин вполне может быть прав, предполагая, что привилегии, которые желает защитить консерватор, не являются подлинными правами. Но что тогда является таковыми и на каких основаниях? Туманные отсылки к американской Конституции и какой-то «моральной теории», на которой она основана, не могут служить ответом на этот вопрос, особенно когда дела, приводимые для пояснения, разрешались в английских судах. Дворкин твердо убежден, что говорит от имени принципов, а не закона, который может быть отменен. Но когда дискуссия поднимается на более абстрактный, философский уровень, нам нужно знать, откуда эти принципы черпают свой авторитет. Ответа на данный вопрос Дворкин избегает.

В одной из последующих работ – «Империи права» – Дворкин разрабатывает новую стратегию, позволяющую выигрывать в спорах. Она состоит в том, чтобы рассматривать право герменевтически, как открытое для интерпретации в каждом отдельном случае. И поэтому всегда в пользу либералов [Dworkin, 1988; Дворкин, 2020]. Интерпретация, как утверждает Дворкин, представляет собой попытку дать лучшее прочтение какого-либо человеческого артефакта. При таком прочтении последний предстает наиболее соответствующим своему конечному назначению. С этой точки зрения критическая интерпретация произведения искусства – это попытка дать прочтение, которое придаст ему наибольшую эстетическую ценность. В чем состоит лучшая интерпретация, зависит от сферы деятельности. Очевидно, что закон существует не ради эстетики. Тогда для чего? Во-первых, ради справедливости. Но это не тот ответ, который дает Дворкин, по крайней мере явно: столкнувшись с необходимостью говорить прямо, он ретируется по тенистым тропам. Иногда он подчеркивает роль права в направлении и сдерживании действий властей, иначе говоря, в защите индивидуальных прав. В других случаях говорит о функции закона в разрешении конфликтов, как это имеет место в большей части гражданского права. В более теоретических отрывках Дворкин описывает право как подчиненное идеалу целостности. Похоже, именно эту теорию он предпочитает, несмотря на ее неопределенность.

Поиск «лучшего» прочтения права осуществляется на многих уровнях: судов (судьи интерпретируют закон, когда рассматривают сложные дела и пытаются увязывать свои решения с соответствующими прецедентами); рассуждений юристов, когда они толкуют или критикуют решения судов; аргументов философов права, которые стремятся найти основные начала в своей области.

Согласно Дворкину, закон не должен рассматриваться как директива, конвенция, упреждение или обычный политический инструмент. Это, скорее, выражение гражданских, моральных или конституционных прав; воплощение «политической морали»; реализация «ассоциативных обязательств» сообщества, в отношении которого данный закон осуществляется. И Дворкин способен так быстро и уверенно переключаться между этими разными описаниями закона отчасти потому, что у него есть теория, на первый взгляд внушительная, но затем блекнущая в стилистических сумерках, согласно которой эти функции права перекликаются.

Дворкин облекает свою теорию в квазирелигиозные термины. «Наше» право, утверждает он, является типично «протестантским» видом деятельности. При этом он не упоминает о том, что общее право, открыто одобряемое каноническим правом, сопровождает нас со времен расцвета папства. Он продолжает дело, начатое в книге «О правах всерьез», и описывает право как оружие в руках протестующего. «Мы», принадлежащие к самобытной, «нашей» традиции права, поддерживаем крайне индивидуалистическую мораль. Она подчеркивает приоритет прав личности перед авторитетом суверенной власти и является полностью «политической» по своему действию и применению. «Политическая мораль» определяет общество, к которому мы себя причисляем. Столкнувшись с оппонентом, который считает, что «мы» – это не только читатели New York Review of Books, Дворкин неохотно признает, что личные права могут взять верх над уже внедренными в общественную жизнь направлениями либеральной политики. Тем не менее он хочет доказать, что задачей закона является поддержание прав и обязанностей, которые признаются в «сообществе» и тем самым обеспечивают тождество этого сообщества во времени. Точно так же человек обеспечивает тождество своей личности во времени посредством того, что берет на себя ответственность за свои прошлые и будущие действия.

Для описания права Дворкин применяет избыточную и обманчивую метафору «цепного романа», когда повествование продолжают многие авторы, преследующие общую цель создания единого и целостного произведения искусства. Следуя прецеденту, судья одновременно истолковывает то, что имело место в прошлом, и изменяет контекст интерпретации. Над ним довлеет необходимость воплощать и поддерживать «целостность» права. Иначе говоря, сохранять права и виды ответственности, закрепленные в законе сообществом. «Целостность» права – это в конце концов феномен того же порядка, что и юридическая личность сообщества, которому оно служит.

Выше было приведено обобщение этой теории, насколько я ее понял. А теперь переформулирую ее по-своему. Закон, как «мы» знаем, является не сводом правил, а традицией. Его значение заключается не в результатах, а в «смысле», который мы восстанавливаем посредством интерпретации. Кроме того, закон служит выражением юридической личности сообщества в его политическом аспекте. Закон фиксирует права, ответственность и – позвольте мне добавить, хотя Дворкин, конечно же, этого не делает – обязанности и передает их от поколения к поколению.

Отправление правосудия требует конкретных институтов, например независимости судебных органов и записи ранее принятых решений, которыми можно было бы руководствоваться. Но в еще большей степени он зависит от наличия определенного «духа общественности», порожденного разделяемой лояльностью людей. Последняя не является ни договорной, ни универсальной, а основана на признании общей судьбы, которая связывает граждан национального государства.

Если я отмечу, что такая теория права уже отстаивалась от имени политического консерватизма, то точно не для того, чтобы поставить под сомнение оригинальность Дворкина. Ведь то, как именно он приходит к данным выводам, на каждом этапе свидетельствует о выдающемся и плодовитом уме. Это нужно, скорее, для того, чтобы привлечь внимание к оторванности Дворкина ото всех интеллектуальных традиций за рамками англо-американской юриспруденции и аналитической философии. Он сильно сэкономил бы время своих читателей, если бы понял, до какой степени его выводы уже предвосхитили Смит, Бёрк, Гегель и де Местр. Для него это означало бы отказ от одного из излюбленных им амплуа – просвещенного либерала, которому еще нужно доказать, что интеллектуальный консерватизм вообще возможен. Но это привело бы Дворкина к осознанию чудовищного диссонанса между его защитой «нашей» правовой традиции и агрессивной пропагандой политических программ вроде обратной дискриминации, которые в настоящее время ее подрывают.

«Мы» Дворкина включает всех англоязычных либералов, хотя, возможно, не всех американских, за пределами прибрежных городов. Его примеры, как я уже отмечал, взяты из английского и американского права и обсуждаются в свете таких принципов общего права, как принцип судебного прецедента и stare decisis[36], хотя и без отсылки к важному различию между общим правом и правом справедливости. Правовые системы большинства стран мира, по крайней мере официально, не подчиняются этим принципам. Правовые системы многих европейских государств восходят к Кодексу Наполеона, в котором доктрина прецедента официально отвергается, по меньшей мере в той форме, в какой она принята в английских судах. Тем не менее в этих странах работают и закон, и системы апелляционных судов, созданные для защиты индивидуальных прав (хотя, возможно, не тех же самых прав, что заложены в общем праве).

Здесь мы видим принципиальную слабость того способа аргументации, к которому прибегает Дворкин. Он отстаивает свою позицию, как адвокат, изыскивающий возможность для применения очередной уловки, а не как философ, для которого ориентиром выступает универсальная истина. Дворкин никогда не упоминает ни о Кодексе Наполеона, ни о многих других кодифицированных правовых системах, которые создавались по его образцу. Он не говорит о римском праве, хотя оно содержит любопытные правовые средства, при помощи которых сложные дела можно увязывать с основным принципом. Не упоминает он и каноническое право – основу европейских систем уголовного правосудия. Не говоря уже об исламском праве, в котором присутствуют подлинное толкование и независимость судебной власти, хотя то, что возвещает закон, было передано через Пророка на все времена. Ну, и конечно же, Дворкин полностью опускает любое упоминание о коммунистическом праве – системе «социалистической законности», установленной Сталиным, где нет ни официальных прецедентов, ни сохраняемых записей о делах, ни независимости судов. А почему Дворкин никогда не упоминает о международном праве, наиболее противоречивом из всех претендентов на это гордое звание? Это все отклонения от нормы?

Если бы Дворкин рассмотрел хотя бы некоторые альтернативные правовые системы, то вынужден был бы сделать вывод, что «нас» меньше, чем он себе воображает, и нужна новая теория. Она должна охватывать большее количество явлений, иметь более богатый понятийный аппарат и в меньшей степени зависеть от односторонних примеров, которыми он нас кормит, нежели предлагаемая концепция. Но это показывает также то, что теория «интерпретации» Дворкина не столько настоящая философия права, сколько инструмент пропаганды, служащий, чтобы отнять американскую Конституцию у ее консервативных приверженцев. Вне контекста его роли защитника либеральных идеалов длиною в жизнь невозможно понять, ни как следует применять его теорию, ни в чем она на самом деле состоит.

Консерватор, столкнувшись с задачей разработки теории права, которая являлась бы чем-то большим, чем пропаганда, не удовлетворился бы понятием интерпретации, которая привязана к историческому контексту и, как представляется, явно предназначена для придания законной силы «политической морали» Рональда Дворкина. Консерватор бы начал с понятия, которое не играет у Дворкина никакой роли, – с понятия суверенитета. Верховная власть государства подразумевает легитимное право добиваться послушания. Для тех, кто, как Гоббс, Гегель и де Местр, заглянул в бездну, это sine qua non правопорядка, состояние, с которого начинаются мирные и основанные на консенсусе отношения. Ни террор, ни его институционализированная форма в тоталитарном государстве не бросают тени на империю Дворкина. Дворкинский человек – это создание, уже должным образом управляемое законом и надежно оберегаемое умными юристами от наиболее неудобных указаний последнего. Его «политическая мораль» почти целиком состоит из прав и притязаний и плохо согласуется с идеями долга и подчинения. Когда же дело доходит до того, чтобы сражаться за свою страну, он может прибегать к спасительной поправке о гражданском неповиновении. Когда консерваторы пытаются навязать свою угнетающую мораль в вопросах секса, брака и абортов, этот человек всегда с легкостью обнаруживает право на то, что хочет сделать, благодаря «интерпретации» услужливых либеральных судей.

Но что в конце концов означает слово «интерпретация»? Сказать, что цель интерпретации – дать «лучшее» толкование, недостаточно. Мы же не даем определение футболу, утверждая, что его цель – хорошо играть в футбол. Нам нужна более конкретная и в то же время более тонкая теория того, что значит «лучшая». Дворкин, как и Ханс-Георг Гадамер (которого он упоминает в ключевом месте), придает большое значение языку и приводит много примеров, связанных с его использованием[37]. И верно, конечно, что язык предоставляет основные примеры интерпретации. Но что такое «лучшее» толкование чужого высказывания? Это необязательно такая интерпретация, которая делает его истинным, или полезным, или совместимым с тем, что уже было сказано, или с тем, во что верит другой человек. Это толкование, проясняющее, в чем заключается смысл высказывания.

Литературные критики привыкли к тому, что смысл текста и он же со слов самого автора не совпадают. Тем не менее все обсуждения обманчивости намерения и «смерти автора» прошли мимо Дворкина. И он оставляет нас с идеей «лучшей» интерпретации, которая целиком и полностью вращается вокруг предпочтительных для него выводов. Из его аргументации невозможно вывести теорию, которая объясняла бы ситуацию, когда, например, судья пытается обойти несправедливый или репрессивный закон, прибегая к принципам права справедливости. В самом деле, целая традиция, воплощенная в нашем Канцлерском суде, не упоминается Дворкиным. И он никогда не говорит о случаях, когда судьи применяют закон потому, что должны, а не потому, что он соответствует другим аспектам правовой системы. Например, когда они вынуждены отменять договоры в интересах социального законодательства.

По моему мнению, настоящий ученый, которого всерьез занимает идея интерпретации, оторвался бы от своих любимых примеров и обратил внимание на концепцию иджтихада (ijtihād) в исламском праве. До триумфа ашаритов – представителей одного из основных направлений мусульманской теологии – в X в. н. э. и пагубной догмы о том, что «врата иджтихада закрыты», юристы четырех школ шариатского права пришли к согласию насчет того, что закон, регулирующий конкретный случай, должен быть получен путем интерпретации Корана и хадисов согласно определенным принципам. Опираясь на последние, решение приводили бы в соответствие с точными положениями, вложенными в уста Пророка. Ученые проделали значительную работу по определению того, как именно действовали ранние исламские юристы. Было бы интересно познакомиться с мнением Дворкина на этот счет или вообще прочитать у него что-нибудь еще, помимо бурных излияний либеральной пропаганды. Но напрасно вы будете искать подобное. В конечном счете так и остается неясным, что такое интерпретация и кто подразумевается под вездесущим местоимением первого лица множественного числа. Заканчивает Дворкин такими словами: «Вот, что такое закон для нас; для людей, которыми мы хотим быть, и для сообщества, к которому мы стремимся». На что напрашивается ответ: «Говори сам за себя».

В лице Гэлбрейта и Дворкина мы видим появление в США воинствующего либерального истеблишмента. Оба были выдающимися людьми, способными мыслить обстоятельно. Но оба с наскока подходили к серьезным исследовательским областям. И тот и другой поливали грязью идеи, унаследованные американским обществом, чтобы открыть путь к неповиновению. А между тем оба пользовались нескончаемыми благами, доступными всем тем, кто подрывал устоявшуюся культуру семьи, предпринимательства, Бога и флага. Но посмотрите внимательно на их аргументы. Вы обнаружите упрощения, пустые риторические фразы и презрение к противоположным взглядам. При всем своем уме они оставили реальные интеллектуальные проблемы ровно там, где их нашли.

Глава 4

Освобождение во Франции: Сартр и Фуко

В последнее десятилетие XIX в. делом Дрейфуса, когда еврейский офицер французской армии был отправлен в ссылку по сфабрикованному обвинению в государственной измене, был поставлен вопрос: что значит быть французом? Какого рода преданность необходима стране, вынужденной обороняться? Этот вопрос возник вследствие унижения Франции армией Бисмарка, пробудив патриотизм, который был, однако, запоздалым и едва сохранился к роковым событиям 1914 г.

Золя в своей знаменитой статье «Я обвиняю», опубликованной в ежедневной газете L’Aurore в 1898 г., показывал пальцем на французское правительство и политические классы, считая их виновными в антисемитизме. Патриотизм, по мнению писателя, не имеет ничего общего с расой: все зависит от гражданства. Статья Золя привела к обострению конфликта, касавшегося соотношения ортодоксального католицизма и статуса еврейского гражданина. В ней также поднимались вопросы о самой природе Франции и о преданности тех, на кого страна не смогла положиться в час нужды[38].

На протяжении всей книги «В поисках утраченного времени» Пруст снова и снова возвращается к делу Дрейфуса, как будто оно было единственным вмешательством из мира общественных событий во внутреннее царство утонченных чувств и руководившей им безудержной похоти. Пруст ассоциировал положение еврея – изгоя в высшем обществе с судьбой скрытого гомосексуалиста в католической культуре. Нигде дело Дрейфуса не подчеркивается сильнее, чем на страницах «Содома и Гоморры», посвященных гомосексуальному желанию. Страницах, тонко призывающих к терпимости по отношению к тем, чья внутренняя идентичность скрыта от остального общества, и кто поэтому осознанно живет на грани.

Пруст и Золя были городскими патриотами, ставившими гражданство выше религии и культуры. Среди дрейфусаров встречались и католические писатели, которые стремились к более укорененному, менее легалистскому патриотизму. Они связывали Францию с сельской местностью, крестьянским укладом жизни, традиционной экономикой и исконными формами католического благочестия. Хотя эти мыслители уже были искренними католиками, они хотели сильнее связать себя с этой территорией и сделать свою веру неотделимой от французской земли, подобно тому как англиканская вера стала неразрывно связанной с английским пейзажем благодаря викторианским писателям и поэтам. Жанна д’Арк, дева-воительница, чья прекрасная история на три с половиной века опередила революцию, олицетворяла новую форму патриотизма. Отныне он состоял в том, чтобы посвятить свою жизнь земле и народу, а также снова заявить о своей приверженности христианству.

Ведущей фигурой движения был Шарль Пеги, основатель и редактор знаменитого литературного журнала Cahiers de la Quinzaine, в котором были опубликованы многие из наиболее важных произведений французской литературы первого десятилетия XX в., в том числе «Жан-Кристоф» Ромена Роллана и работы Анатоля Франса и Жюльена Бенда. В 1911 г., за три года до смерти Пеги в бою в 1914 г., появилась его «Мистерия о милосердии Жанны д’Арк». Во многом именно благодаря влиянию и агитации Пеги Жанна д’Арк была канонизирована Римской католической церковью в 1920 г. Осуществленный этим мыслителем синтез католицизма и патриотизма сильно повлиял на философа Жака Маритена и его жену Раису. И после 1918 г., когда французы пытались прийти в себя после бессмысленной резни Первой мировой войны, вокруг супругов Маритен образовалась имевшая немалый авторитет группа писателей и мыслителей[39].

К послевоенному движению католического возрождения (renouveau catholique) примкнули художники (например, Жорж Руо), композиторы (Шарль Турнемир и Франсис Пуленк), а также такие писатели, как Поль Клодель, Жан Кокто, Франсис Жамм, Шарль дю Бо, Габриэль Марсель и Франсуа Мориак[40]. С их опытами можно ознакомиться по необычному изданию Chroniques, первый том которого вышел в 1925 г. под редакцией Клоделя, Кокто, Жакоба, Маритена и – как ни странно – Гилберта Кийта Честертона. Каждый из них был в то время истово верующим католиком. Для французского национализма настали непростые времена, когда другое, более светское, а иногда и откровенно атеистическое течение начало набирать влияние. Таково было воинствующее монархическое движение «Аксьон Франсез», вместе с одноименным журналом основанное Шарлем Морассом в 1898 г. и усилившее свои позиции в первые два десятилетия XX в. Морасс был антисемитом, с энтузиазмом поддержавшим осуждение капитана Дрейфуса. У него была склонность к насилию, и за угрозы убийства видным политикам он заработал себе тюремный срок.

Кризис, который принесла с собой Вторая мировая война, с капитуляцией французов и установлением режима Виши, означал, что идея французского национализма была запятнана коллаборационизмом. Значительная часть послевоенной французской литературы стала реакцией на него. Морасс, например, сотрудничал с режимом Виши и был судим после войны за пособничество и поддержку врага. В его случае смертный приговор был заменен пожизненным заключением, хотя другим интеллектуалам из его движения повезло меньше. Один из них, писатель Робер Бразийак с крайне антисемитскими взглядами, был расстрелян, несмотря на то что генералу де Голлю направили прошение о помиловании, подписанное многими важными писателями того времени, в том числе Полем Валери и Жаном Кокто. Писатели после войны делились на невиновных и виновных. При этом первые часто были самозванцами, многие из которых наспех выдумывали историю своего участия в Сопротивлении. На более явных коллаборационистов, таких как Морасс, Бразийак и романист Дриё ла Рошель, ополчилось население, собственная невиновность которого во многих случаях была результатом перетасовки фактов[41].

Неудивительно поэтому, что бо́льшая часть французской литературы военного времени посвящена тонкостям предательства, совершаемого людьми, которые чаще были готовы сложить оружие ради собственной безопасности, чем отдать жизнь за ближнего. Вспомним знаменитую повесть Мопассана «Пышка» о том, как группа респектабельных буржуа пожертвовала проституткой – единственным патриотом среди них, заставив отдаться немецкому офицеру. Или возьмем два сильных романа, написанных между мировыми войнами: «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина и «Зеленая кобыла» Марселя Эме. В первом произведении описывается нравственный хаос Первой мировой войны, а во втором – взаимное предательство соседей во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг. В обоих мы видим страну, расколотую подозрениями, находящуюся в поисках патриотизма, который так часто, кажется, ускользает от нее, и по-видимому, лишенную духа жертвенности, который оживляет (сколько бы ни было в нем ностальгии и самообмана) английскую литературу времен Первой мировой войны.

Ярким примером травмы может служить писатель Пьер Дриё ла Рошель. Он храбро сражался в Первой мировой войне, был трижды ранен и награжден Военным крестом. Благодаря этому опыту ла Рошель стал одной из ведущих фигур в литературе межвоенного Парижа. Но у него не было вкуса к католическому возрождению, и в течение следующих 20 лет он вел беспорядочную жизнь, посвященную соблазнению женщин и сочинению мрачных романов, в которых женщины и их сексуальность занимают центральное место. Он отверг националистические идеи, которые, как он полагал, привели к Первой мировой войне, и выступал за объединенную Европу и новый интернационализм как единственный путь к мирному будущему.

Сначала Дриё поддержал коммунистов как очевидных сторонников идеи интернационализма и вступил в партию вместе со многими своими современниками. Когда он вышел из партии и объявил себя фашистом, произошло это не потому, что он отказался от того, во что когда-то поверил. Международный социализм, который привлекал его в Коммунистической партии, теперь лучше всего выражали растущие фашистские партии в Германии и Италии. И вряд ли писателя можно винить за такой образ мыслей, коль скоро к этому времени нацисты и коммунисты заключили свой секретный союз. Своего рода жажда смерти, отвращение к жизни объединяют интернационалистскую политику и нездоровый опыт такого персонажа, как Дриё[42]. Самоубийство, которое он в итоге совершил и которое спасло его от суда за измену, уже крылось в ennui[43] и nostalgie de la boue[44], наполнявших страницы «Мужчины, увешанного женщинами», в самом названии которого отразился разрыв между сексом и любовью, определивший опыт Дриё. Его жизнь, как и его искусство, свидетельствовали о духовном опустошении, от которого он тщетно искал политического средства.

Усилия Пеги, Маритена и их последователей, нацеленные на то, чтобы католицизм и национализм слились друг с другом в крепких объятиях, были неприемлемы не только для таких людей, как Дриё ла Рошель, но и для обычных левых интеллектуалов. Многие из них были неверующими: во французской культуре уже прорастали семена деизма, посеянные Огюстом Контом, и атеизма, которые заронили Золя, Прудон и Жорж Сорель. Влияние марксизма ощущалось во всем обществе, а после Октябрьской революции Французская коммунистическая партия начала быстро расти, привлекая в свои ряды многих ведущих интеллектуалов, в том числе писателя и поэта Луи Арагона, художника Пабло Пикассо и основоположника сюрреализма Андре Бретона.

Можно утверждать, что последовавшее за этим trahison des clercs (предательство интеллектуалов) было менее вредоносным, чем измена кембриджских шпионов и их круга. Ведь ход войны и ее последствия меньше зависели от Франции, чем от Англии. Но осознание вины среди французских послевоенных интеллектуалов можно ясно наблюдать по их резко враждебной реакции на «Черную книгу коммунизма», опубликованную под редакцией экс-маоиста Стефана Куртуа в 1997 г. В этой работе приводится перечень преступлений, совершенных коммунистами, и описывается роль интеллигенции, которая оправдывала и вдохновляла их. В ней также говорится о сходстве (согласно Куртуа, близком к абсолютному) между коммунизмом и нацизмом [Courtois et al., 1997; Куртуа и др., 2001]. Для многих французских интеллектуалов, для которых вступление в Коммунистическую партию стало реакцией на ужасы нацизма, такое сравнение было не просто оскорбительным: оно было предательским. Но все же коммунисты в какой-то мере несли ответственность за снижение воли к борьбе с нацистами, косвенно исполняя приказы Гитлера в течение решающих месяцев поражения Франции. Так, из-за Французской коммунистической партии рабочие заводов по производству боеприпасов вышли на забастовку, когда нацисты, выигравшие от советско-германского договора, вторглись во Францию.

Убеждения, деятельность и самовосприятие послевоенного поколения писателей и мыслителей могут быть поняты только с учетом этой болезненной предыстории. И почти все они испытали влияние русского эмигранта Александра Кожева, чьи лекции о Гегеле в Практической школе высших исследований в 1930-е годы посещали многие известные представители послевоенной французской литературы: Батай, Лакан, Сартр, де Бовуар, Левинас, Арон, Кено, Мерло-Понти и многие другие. Пока Коммунистическая партия занималась тем, чтобы промышленность оказалась в руках профсоюзов и социалистического государства, Кожев, который был высокопоставленным французским государственным служащим и одним из архитекторов Европейского союза, умасливал интеллектуалов гегелевской диалектикой – основой марксистской религии, адепты которой пришли к власти на его родине. Источники во французских службах безопасности утверждали, что Кожев был советским агентом. Но у нас нет никаких независимых доказательств этого. В конце концов он заявлял всем и каждому, что был последователем Иосифа Сталина, а какой советский агент позволил бы себе такое?[45]

Лекции Кожева о Гегеле впоследствии были отредактированы Раймоном Кено, остроумным автором книги «Зази в метро». Они посвящены разъяснению смысла гегелевской «Феноменологии духа» и, в частности, диалектики свободы, согласно которой человек через противостояние Другому становится свободным самосознанием. Две идеи Кожева особенно глубоко запали в умы его слушателей, став лейтмотивом послевоенной литературы: тождество свободы и самосознания и диалектика субъекта и объекта. Мы еще не раз обратимся к ним в следующих главах, поэтому не будет лишним их краткое изложение и объяснение места в философии Гегеля.

Согласно Гегелю, процесс, посредством которого мы приходим к полному осознанию себя как субъектов, и процесс, посредством которого мы «осознаем» свою свободу, один и тот же. Я познаю себя через свои свободные действия. И, действуя свободно, создаю того субъекта, которого знаю. Самопознание – это не одинокое упражнение в самоанализе. Это социальный процесс, в котором я сталкиваюсь и вступаю в противоборство с Другим. Его воля, противоречащая моей, заставляет меня признать Другого в себе. По праву знаменито утверждение Гегеля о том, что не только на индивидуальном, но и на историческом уровне происходит переход от «борьбы не на жизнь, а на смерть» противостоящих воль к отношениям господства и рабства, в которых одна сторона подчинилась, а другая одержала верх, а затем к жизни в труде, когда раб создает для себя условия свободы. Процесс продолжается до тех пор, пока внутренняя логика рабства не уступит место гражданственности, законности и взаимному согласию.

Гегель сделал консервативные выводы из своего рассуждения и в действительности предложил ряд идей, основополагающих для правого мировоззрения, которые я буду отстаивать в последней главе. Но впечатление на аудиторию Кожева – испытывавших духовный голод атеистов 1930-х годов – произвело представление, оставшееся нереализованным на страницах Гегеля, а именно о радикальной свободе и создающей самой себя личности. Им пришло в голову, что, исследуя «Я» и его свободу, можно вновь околдовать их расколдованный мир, а в центр его снова поместить человеческий субъект. Более того, им было даровано видение Грехопадения, объяснявшее теперь их отчуждение. Грехопадением был Другой, субъект, ставший объектом. Свобода определяет себя через противопоставление этой вещи и вовлечена в противоборство с ней.

«Я» и Другой, субъект и объект, свобода и отчуждение – противоположности, копившиеся и распространявшиеся подобно пожару по иссохшим мозгам последователей Кожева, появились в обновленной форме в послевоенной литературе, когда новая волна вины и отречения охватила их разоренную родину. Для Симоны де Бовуар диалектика «Я» и Другого впервые объяснила подчиненное положение женщин – altérité (инаковость), на которую они были обречены принятым способом их репрезентации. Для Жоржа Батая очарование субъекта объектом стало главной составляющей эротизма, способа, благодаря которому мир вещей заражается нашей свободой. Лакан переосмыслил гегелевскую диалектику, переделав ее в повествование о «стадии зеркала» в психической жизни, когда субъект видит себя объектом и потому становится Другим для себя. И так для всех писателей и мыслителей, которые, сидя в ногах у Кожева, учились у него, как от Маркса надо возвращаться к Гегелю и убеждаться в том, что за все, что не так идет в мире, ответственность несет Другой.

Конечно, невозможно свести мыслителя столь сложного, как Сартр, к одному влиянию. Наряду с кожевским гегельянством Сартр был глубоко погружен в феноменологию Гуссерля и ее радикальную переделку в странно притягательную философию «подлинности» Мартина Хайдеггера. Он учился год у Гуссерля в Германии, готовя диссертацию о воображении. Затем преподавал в лицеях бо́льшую часть 1930-х годов, прежде чем был призван во французскую армию. Сартр попал в плен в Падуе в 1940 г., но был освобожден и по состоянию здоровья, из-за слабого зрения, комиссован. Он вернулся в Париж и снова стал преподавателем философии в лицее Кондорсе. Он был активным участником Сопротивления, но не настолько, чтобы представлять опасность, и этот опыт произвел на него неизгладимое впечатление, тогда как работа с коммунистическими функционерами в послевоенный период вдохновила его на антикоммунистическую пьесу «Грязными руками».

Сартр благоденствовал во время оккупации. Смог без купюр опубликовать в 1943 г. свой magnum opus – «Бытие и ничто» и в 1945 г. стал сооснователем успешного журнала Les Temps modernes, редактором которого оставался на протяжении двух десятилетий. Не приняв орден Почетного легиона в 1945 г., философ не смог отказаться от Нобелевской премии по литературе в 1964 г., поскольку правила этого не позволяют. Но он не присутствовал на церемонии награждения в Стокгольме и потратил призовые деньги на социалистические цели. Сартр никогда не был членом Коммунистической партии, поскольку не верил в партии, как и в институты вообще. Но Les Temps modernes под его редакцией всегда поддерживал коммунистические кампании. Более того, его политические разоблачения (типичным примером которых являются обвинения, адресованные его бывшему другу и соредактору по Les Temps modernes Альберу Камю) были откровенно сталинистскими. Точно так же, как его взгляд на современный мир был утопическим и близоруким. И это настолько сближает мыслителя с Французской коммунистической партией, что самопровозглашенное дистанцирование от нее выглядит всего лишь позой. Именно в поисках расположения партии Сартр запретил ставить пьесу «Грязными руками».

Сартр объявил Les Temps modernes журналом, посвященным la littérature engagée (ангажированной литературе). Но под эту категорию никоим образом не попадают ранние литературные вылазки самого мыслителя: краткое исследование воображения, опубликованное в 1936 г., и роман «Тошнота» 1938 г., представляющие собой размышления о внутренней жизни и ее оторванности от мира действия. Справедливости ради следует сказать, что «Тошнота» изменила направление развития французской литературы, подарив ей новый тип лирического героя. Героя «Тошноты», Рокантена, переполняет отвращение к миру вещей. Он чувствует себя запятнанным своим воплощением, которое грубо и необратимо объединяет его с миром иным, чем он сам. Опыт тошноты возникает всякий раз, когда существование теряет «безобидность абстрактной категории» и становится вместо этого «самой плотью вещей». Потом он замечает, что «если ты существуешь, ты должен существовать до этой черты, до цвели, до вздутия, до непристойности»[46]. Здесь мы впервые у Сартра в полной мере сталкиваемся со своеобразной трансформацией кожевской версии Другого, «не-Я», решительно выступающего против «Я» свободы и самосознания.

Отвращение Рокантена – une éspèce d’écoeurement douceâtre – контрастирует у него с чувством внутренней свободы. Он ощущает в себе способность отречься от мира, отказаться от его подавляющего вездесущия. Поэтому его отвращение находит более конкретную мишень, а именно других людей, и в особенности тех, кого он считает «буржуа», тех, чьи лица совершенно безосновательно светятся праведностью. Буржуа – это воплощение Другого, вездесущее отрицание себя. Рокантен созерцает погруженность представителей буржуазии в дела семьи и государства, то, как легко они находят утешение в религии, общественных собраниях и социальных ролях. И его ответом становится яростное отречение от всего этого. Буржуазия – это квинтэссенция ложных идеалов, живое свидетельство попранной свободы, памятник тем, кто предал самих себя. Что бы ни случилось, он-то себя не предаст. И история его отвращения – это история отказа принадлежать.

Рокантен был первым из многих таких литературных творений – центров сознания, безучастных наблюдателей. Таков Мерсо, от лица которого ведется повествование в «Постороннем» Камю (1942). Таковы анонимный рассказчик у Мориса Бланшо в книге «В желанный миг» (1951) и «отсутствующий» рассказчик в «Ревности» Алена Роб-Грийе (1957). Последнее произведение положило начало литературному направлению «новый роман», в котором ничего в действительности не происходит, а все чувства только подразумеваются. Для скептически настроенного английского читателя все эти страждущие наблюдатели – это ушедшие в себя подростки, которые льстят себе, что их отвращение – своего рода святость. Есть другой, хотя, возможно, и предвзятый взгляд на Рокантена. А именно как на воплощение смертного греха гордыни, греха мильтоновского Сатаны. Этот грех был свойствен и Сартру, который на протяжении всей жизни пытался прикрыть его высочайшими богословскими титулами.

Начиная с Рокантена, Сартр решает задачу собственного спасения, опираясь на предпосылку о «Я». Именно этой цели посвящены его шедевр «Бытие и ничто» (1943) и знаменитая лекция «Экзистенциализм – это гуманизм» [Sartre, 1948; Сартр, 1953], которую он прочитал в 1945 г. С помощью необыкновенного сочетания философской аргументации, психологического наблюдения и лирических воспоминаний Сартр стремится описать ордалии и задачу сознания в мире, который не имеет смысла, кроме того, которым я через свою свободу могу наделить его.

Средневековые философы позаимствовали у Аристотеля представление, согласно которому в ответ на вопрос «что существует?» мы определяем сущностную природу вещей. Если это что-то передо мной существует, то это нечто. Если это нечто, то оно чем-то является. И то, чем оно является: человеком, собакой, палкой, кучей песка, – определяется сущностью. Следовательно, сущность предшествует существованию. Мы познаем мир, постигая сущности и лишь затем обнаруживая то, что может служить примером их воплощения. Но такой способ смотреть на вещи, как утверждает Сартр, базируется на несостоятельной метафизике. Человеческой природы нет, поскольку нет Бога, который имел бы идею о ней. Сущности как интеллектуальные конструкции исчезают вместе с сознанием, которое бы их постигало. Поэтому наше существование – наша неконцептуализированная индивидуальность, чья реальность есть свобода, – это единственная предпосылка любого исследования и надежная позиция для наблюдения мира, который еще только предстоит наделить смыслом. Истинная предпосылка философии состоит в том, что «существование предшествует сущности». Мое существование не основывается ни на какой универсальной морали и лишено предопределенного назначения наподобие того, которое может заключаться в самом представлении о человеческой природе. Человек должен создавать свою сущность. Даже его существование в определенной мере является достижением: он существует в полной мере лишь тогда, когда является тем, чем он хочет быть.

Сознание «интенционально»: оно полагает объект, в котором видит себя, как в зеркале. Как и в диалектике Гегеля, объект и субъект возникают вместе, в фундаментальном противостоянии. Сартр выражает этот антагонизм в терминах, ранее позаимствованных Марксом у Гегеля. Противостояние в основе бытия – это антагонизм между «в-себе» и «для-себя» (en-soi и pour-soi). Ставя себя в отношение к фундаментально «другому» объекту, «Я» создает раскол в собственном мире, своеобразную трещину. И само же занимает эту трещину: это царство небытия, le néant, которое «лежит, свернутое в сердце бытия, как червь».

Сартр представляет незабываемое описание того, в какой сложной ситуации мы оказываемся, когда самосознание помещает нас в мир объектов. С точки зрения религиозного мировоззрения самосознание – это источник радости, доказательство нашего отличия от природы, особого отношения к Богу и окончательного искупления, когда мы совершаем прыжок из мира в руки создателя. Для Сартра самосознание – это своего рода превалирующее надо всем ничто, источник беспокойства. Вне всяких сомнений, оно доказывает наше особое положение, но одновременно и одиночество. И выхода из последнего, искупления, не предвидится, коль скоро все двери в свой внутренний мир мы покрасили под цвет стен и ни одна из них не откроется.

Более того, самость, для-себя (pour-soi), никогда не может стать объектом собственного познания. Это всегда субъект, т. е. то, что знает, а не объект, то, что известно. Я мог бы внезапно обратить на существование для-себя внимание, надеясь застать его врасплох. Но в этот самый момент оно уже ускользнет из поля зрения. Застигнуть сознание несознающим невозможно. Таким образом, опыт ничто неуловим, поскольку иллюзорна самость: она ничто, а ничто – это она. Но иногда в состоянии ожидания или разочарования мы отдаем себе отчет в суверенных правах ничто и в ужасающей взаимозависимости ничто и бытия. Только самосознание (для-себя) может привнести это ничто в мир. Для просто сознающего организма пропасти между субъектом и объектом не существует. С появлением этой пропасти возникает экзистенциальный вызов. Встает вопрос: «Как могу я заполнить эту пустоту, отделяющую меня от мира?». Тоска, которая находит на самость в ответ на этот вопрос, является доказательством свободы. Не может быть ничего более определенного, чем моя свобода, поскольку до тех пор, пока зияет пропасть, для меня существует ничто – это Другой, – и моя свобода обнажена.

Тоска проявляет себя в том, что объекты не отделены в достаточной мере друг от друга, что они инертны, недифференцированны, ждут сепарации. Отсюда возникает своеобразная метафизическая тошнота Рокантена, основным объектом которой является разжижающийся мир. Он превращается в липкое – первородную грязь (fango originario) Яго Бойто и Верди. Сартр завершает «Бытие и ничто» пространным описанием липкого (le visqueux), словно пробуждая королеву кошмаров, которая поднимается из гробницы ничто и встречает меня абсолютным отрицанием. Липкое – это распыление предметов, «влажное и женское сосание», то, что «смутно живет под моими пальцами», то, что я чувствую, ощущая головокружение. Липкое

привлекает к себе, как может привлекать дно пропасти… В одном смысле [процесс присвоения] предстает перед нами в виде высшей покорности овладеваемого объекта, покорности собаки, которая привязывается, даже если ее больше не хотят. А в другом смысле именно под этой покорностью происходит скрытое обратное присвоение владеющего владеемым [Sartre, 1957, p. 609; Сартр, 2004, с. 610–611].

В липком мы сталкиваемся с поглощением «для-себя» со стороны «в-себе»: мир объектов стягивается вокруг субъекта, душит и засасывает его.

Липкое поэтому является символом «самости в опасности»: свободы, затерявшейся в «падшем» мире объектов. В ответ на эту опасность, в которую меня заманивает сама свобода, я могу скрываться от себя, похоронить себя в заранее определенной роли, перекраивать себя, чтобы влезть в уже сшитый для меня костюм. И пересечь пропасть, отделяющую меня от объектов, только для того, чтобы самому стать объектом. Это случается, когда я выбираю нравственность, религию, социальную роль, которая была выдумана другими и которая обеспечивает благопристойное прибежище от моей подлинности. Результатом является «самообман» – преступление добропорядочных граждан, на которых Рокантен изливает свое яростное презрение. Липкое отталкивает меня и привлекает именно потому, что олицетворяет сладостное, вязкое обещание самообмана.

Ложную имитацию в-себе со стороны для-себя (объекта субъектом) следует противопоставить подлинному индивидуальному жесту: свободному действию, посредством которого индивид создает сразу и себя, и свой мир, погружая одно в другое. Не спрашивайте, как это делается, поскольку невозможно описать этот процесс. Его конечная точка – вот что важно. Ее Сартр описывает как вовлеченность (engagement). Но вовлеченность во что?

На этот вопрос нет такого ответа, который не противоречил бы предпосылке о подлинности. Принятие любой системы ценностей в качестве объективно обоснованной представляет собой попытку поместить мою свободу в мир объектов и тем самым потерять ее. Стремление к объективному моральному порядку демонстрирует самообман и потерю свободы, без которой никакая мораль немыслима. Поэтому обоснование Сартром созданной самим человеком морали внутренне противоречиво. Но это никоим образом не мешает ему продвигать ее в самых эмоциональных выражениях:

Я появляюсь один и в тревоге перед единственным и первичным проектом, конституирующим мое бытие; все барьеры, все опоры рушатся, ничтожатся сознанием моей свободы; я не должен и не могу прибегать ни к какой ценности, исходя из факта, что именно я поддерживаю в бытии ценности; ничто не может обезопасить меня от меня самого, отрезанного от мира и своей сущности этим ничто, которым я являюсь, я должен реализовать смысл мира и свою сущность; я принимаю решения в одиночестве, без оправдания и без извинения [Sartre, 1957, p. 39; Сартр, 2000, с. 75].

Поэтому странным результатом культа подлинности становится политическая вовлеченность. Чтобы понять ее необходимость для Сартра, следует рассматривать ее в контексте неослабевающей желчности Сартра в отношении «объективных» источников ценностей, каждый из которых связан с предательством себя. Как будто он пытается дать метафизический ответ на французскую капитуляцию перед нацистами в форме внутреннего неповиновения агрессивному Другому. Его аргументация построена на понятиях, которые Кожев позаимствовал у Гегеля. Но, в отличие от Гегеля, чье учение выступало утверждением всего, что есть, Сартр был великим отрицателем, Мефистофелем западной философии, который считал, что любовь, дружба, договор и нормальный, «буржуазный» порядок пронизаны противоречиями.

Сартр вводит понятие «бытие-для-другого», чтобы описать то особое положение, в котором я, как самосознающее существо, обязательно оказываюсь. Я одновременно свободный субъект в своих глазах и обусловленный объект в глазах других. Когда другое самосознающее существо смотрит на меня, я знаю, что оно ищет во мне не только объект, но и субъекта. Поэтому взгляд самосознающего существа обладает особой способностью проникать, создавать запрос. Это запрос на то, чтобы я, как свободная субъективность, раскрылся в мире. В то же время мое существование как телесного объекта создает непрозрачность, непроницаемый барьер между моей свободной субъективностью и Другим, который стремится объединиться с ней. Эта непрозрачность – источник непристойности, а осознание того, что мое тело предстает перед Другим, так же как и его – передо мной, дает начало стыду.

Эти мысли подводят Сартра к несравненному описанию сексуального желания. Он утверждает, что если я хочу женщину, то это не просто попытка удовлетворить себя ее телом. В противном случае любой подходящий объект, даже симулякр женского тела, оказался бы пригоден. Мое желание тогда объединило бы меня с миром объектов, поскольку я соединился бы с ним и погрузился в липкое. Я бы испытал исчезновение «для-себя» в темной ночи непристойности. В истинном желании я хочу Другую, ее саму. Но она реальна только в ее свободе и видится в ложном свете при каждой попытке понять ее как объект. Следовательно, желание стремится к свободе Другого, чтобы присвоить ее себе.

Желание любовника обладать телом Другой только так и в той степени, в какой она обладает им сама, сопряжено поэтому с противоречием. Его желание удовлетворяется только путем принуждения Другой идентифицировать себя со своим телом – утратить свое для-себя во в-себе плоти. Но тогда то, что становится объектом обладания, – это совсем не свобода Другой, а только шелуха свободы – свобода, от которой отреклись. В замечательном отрывке Сартр описывает садизм и мазохизм как «два подводных камня желания» [Sartre, 1957, p. 404; Сартр, 2000, с. 417]. В садомазохизме одна сторона пытается заставить другую идентифицировать себя со своей страдающей плотью, чтобы обладать им или ею посредством тела в самом акте его мучения. Однако опять же это ни к чему не приводит: отказ от предлагаемой свободы содержится уже в самом предложении. Своими действиями садист сводит себя к отдаленному зрителю чужого унижения. Он отделен от свободы, с которой стремится объединиться, непристойной завесой измученной плоти.

Описание сексуального желания выражает самые насущные наблюдения Сартра и не имеет аналогов в философской литературе. Это описание, которое Мефистофель, вероятно, шептал на ухо Фаусту, когда тот соблазнял невинную Гретхен, является одновременно и образчиком феноменологии, и подлинным выражением экзистенциального ужаса. Согласно Сартру, все отношения с другими отравлены телом – пространственно-временным в-себе, которое содержит в заточении нашу свободу. Все привязанности и в конечном счете все человеческие отношения основаны на противоречии, поскольку мы стремимся быть и не быть той вещью, которой являемся. Сартр не утверждал с позиций собственного опыта. Он заявлял a priori, что именно таким должно быть желание в опыте самосознающего субъекта.

Хотя Сартр был уродливым, с дряблым телом и лицом как у жабы, он пользовался успехом у женщин. Одна из них, Симона де Бовуар, оставалась его пожизненной наставницей и спутницей. Свободные отношения между ними позволяли ей наблюдать за его многочисленными увлечениями и наслаждаться своими, часто лесбийскими романами. Тем самым де Бовуар удалось пережить опыт как участия, так и наблюдения, постоянно получая подтверждение тому, что pour-soi никогда не сможет объединиться с pour-soi независимо от того, доминирует en-soi или подчиняется. Вовлеченность, как обнаружила Бовуар, не может иметь своим объектом другого человека, разве только… Только что?

Этот невысказанный вопрос словно бродит по разоренному пейзажу сартровской прозы. И Сартр несколько лет бился над тем, чтобы дать этический ответ на него, полагая, что суть морального порядка можно вытащить из мешка абсолютной свободы. В посмертно опубликованных «Тетрадях о морали», составленных в 1947–1948 гг., Сартр развивал идею о том, что, обосновывая свою свободу как абсолютную основу личной жизни, я оправдываю и вашу свободу тоже [Sartre, 1983][47]. Но в вышедших при жизни работах он отвергал все компромиссы такого рода в пользу абсолютного требования подлинности.

Скептик мог бы сказать в ответ на это, что подлинность, которую Сартр столь высоко ценит наряду со свободой, создающей потребность в ней, является иллюзией. Возможно, и нет такой вещи, как абсолютная свобода. Нет никакой безусловной отправной точки для личного пути каждого к вовлеченности. Или, если она и есть, то, может быть, мы должны смотреть на нее так же, как Кант: как на трансцендентальное основание объективной морали, которая связывает нас с другими в отношениях всеобщего уважения и требует подчинения моральному закону? Но Сартр, хотя и симпатизировал позиции Канта, видел только неподлинность в последнем шаге, предполагавшем подчинение закону, который правит другими. Это просто еще один способ, при помощи которого мир отравляет наши начинания, заставляя отождествлять себя с тем, что не мы сами.

Можно спросить: что же является истинным источником отвращения Сартра к собственному воплощенному существованию, проявляющегося сразу же в ощущении непристойности, тут же в post coitum triste желания, тошнотворного уже вследствие самого своего осуществления? Что же это за чувство, которое так конкретно, но в то же время прорывается в отрицании Рокантеном «буржуазной» нормальности и в метафизической тошноте, объемлющей все творение?

По моему мнению, блаженный Августин ответил на этот вопрос лучше, чем Сартр. Согласно Августину, причиной нашего отвращения к миру является чувство первородного греха. Нам стыдно за свое воплощение всякий раз, когда мы сталкиваемся лицом к лицу с ним. Наша внутренняя свобода ощущается оскверненной своим заточением в темнице плоти. Мы чувствуем себя ссыльными в мире, постоянно преодолевая тлетворный дух смертности. Более того, как добавлял Блаженный Августин, именно во время полового акта чувство первородного греха охватывает нас во всей своей полноте. Ибо в сексуальном возбуждении я осознаю, что мое тело непроницаемо для моей воли и восстает против нее. В сексе тело доминирует и контролирует меня, переполняя стыдом за непристойное раболепие перед ним (De civitate Dei, 14.16–26). Именно в акте, который порождает нас, наиболее остро ощущается наша смертность и гнилостный, липкий характер плоти наиболее постыдным образом явлен сознанию.

Если мы сведем вместе самые сильные наблюдения Сартра, включая те, что играют наиболее важную роль в его метафизике свободы, то обнаружим, что недалеко ушли от августиновского духа: духа анахорета-христианина, выступающего против удовольствий этого мира и все же оставляющего сомнения, действительно ли он отказался от них. Леденящее душу осознание осквернения заставляет анахорета обратиться к Богу, а Сартра, не знающего Бога, приводит в одинокое внутреннее святилище, где самость возвышается посреди нагромождения образов из ее собственных бесплодных фантазий.

Короче говоря, вовлеченность нужна Сартру, чтобы удовлетворять потребность в религии. Уже неоднократно отмечалось – не в последнюю очередь близким другом молодого Сартра Раймоном Ароном, – что марксизм заполняет место, оставшееся пустым после ухода религии [Aron, 1955; Арон, 2015]. Но именно в творчестве позднего Сартра смысл этого наблюдения стал наиболее очевидным. Согласно метафизике, излагаемой в «Бытии и ничто», правильный ответ на вопрос «Чему я должен посвятить себя?» должен быть таким: «Чему угодно, если вы можете пожелать этого в качестве закона для себя одного». Но Сартр такого ответа не дает. Для него вовлеченность подразумевает преданность идеалу, находящемуся в противоречии с его собственной философией, – революции в целях «социальной справедливости».

Принимая этот взгляд, Сартр вступает не на путь утверждения, а на темную тропу отрицания. Выпустив джинна подлинности, он должен выполнить его секретное распоряжение, и состоит оно в разрушении. Ничто действительное не может быть «подлинным». Подлинность определяется через оппозицию Другому, т. е. в противостоянии миру, который создали другие и в котором они чувствуют себя как дома. Все, принадлежащее другим, частично, лоскутно и скомпрометировано. Подлинное «Я» ищет тотального решения загадки существования, причем такого, которое не было бы уже предложено кем-либо, не признавало бы никакого авторитета, никакой легитимности, запятнанной неприемлемым миром «их».

Именно эта позиция отречения побуждает подлинное «Я» принять революционную философию Маркса. Ведь, сколь неоправданным ни был бы этот поступок, он обеспечивает самый легкий выход из ситуации невыносимого страдания: полного одиночества в безбожной Вселенной. У марксизма есть три черты, которые пришлись Сартру по вкусу. Во-первых, это философия оппозиции, насквозь пропитанная квазирелигиозным презрением к «буржуазному» порядку. Во-вторых, она предлагает тотальное решение и обещает новую реальность, которая должна подчиняться идеальным представлениям о ней. Другими словами, марксизм упраздняет действительность в пользу идеи. И эта идея моделируется по образцу трансцендентальной свободы «для-себя». Обещание полного коммунизма – это ноуменальное обещание, призрачно манящее из царства целей. Мы ничего не знаем об этом царстве, за исключением того, что все его граждане свободны и равны и все его законы выбраны подлинным образом.

Наконец – и это самое воодушевляющее с точки зрения Сартра обещание Маркса – общество будущего будет именно таким, в каком нуждается «для-себя». Оно разрешит отношения, от которых подлинная душа отделена переполняющей ее подлинностью, но в то же время оставит эту подлинность нетронутой. Царство целей свяжет узами, настолько непостижимыми, насколько потребуется, приземленное отношение к трудящемуся пролетариату и трансцендентальную свободу экзистенциалистского антигероя. Эти разрешенные отношения не будут испорчены конвенциями, ролями, ритуалами – любой формой «инаковости». Но в то же время это отношения с классом, освященным историей. Его теплая человеческая цель компенсирует все отвращение, которое порождает неумолимое требование подлинности. Таким образом, ноуменальное обещание, которое не дает покоя сторонникам марксистской философии, является обещанием искупления.

Неслучайно, что эмоциональная сила марксизма так естественно может быть выражена кантовским языком. Далее, рассматривая идеи представителей Франкфуртской школы и их современника Дьёрдя Лукача, я подробнее покажу, что марксистская мораль в значительной степени опирается на вторую версию категорического императива Канта. Ту, которая предписывает нам никогда не относиться к человечеству как к средству, но всегда как к цели. Похожим образом Сартр, чья философия начинается со своеобразного варианта кантовской трансцендентальной свободы, неумолимо тяготеет к учению, согласно которому ноуменальные императивы когда-нибудь будут править миром. «Полный коммунизм» означает не что иное, как кантовское «царство целей». А обет Маркса состоит в том, что трансцендентальная свобода станет эмпирической реальностью. И оно дает веру экзистенциалистскому антигерою. Это первый и единственный ответ на муку Рокантена, для которого, как утверждала Айрис Мёрдок,

вся ценность лежит в недостижимом мире интеллигибельной полноты, которую он представляет себе в простых интеллектуальных терминах; он (до самого конца) не обманывается представлением, будто какая-либо форма человеческой деятельности адекватна его стремлению воссоединиться с тотальностью… [Murdoch, 1953, p. 22].

Экзистенциалистский антигерой, который посвящает себя политическому проекту, к которому другие также могут присоединиться, на первый взгляд обманывает самого себя независимо от того, как сильно он демонстрирует свою «вовлеченность». Он совершает грех против святая святых – самости, «ничто» (néant), свернутого червем в сердце бытия. Но искупление этого греха в конце концов – не такое уж трудное дело. Антигерою нужно только убедиться в том, что он верен не фрагментарному несовершенству действительного, а очищенной тотальности абстрактной идеи. Достаточно посвятить себя тому, что Кант назвал «идеей разума», которую мы также можем именовать утопией: делая это, вы обретаете мир, не утрачивая свободы. Отказавшись от фрагментированности действительного, экзистенциалист получает необходимое ему средство спасения – «тотальную» точку зрения, открывающуюся из «царства целей».

Впрочем, чтобы эта подлинность не была поставлена под сомнение, антигерой должен уделять большое внимание форме. Ему необходимо убедиться в том, что его рабское подчинение чужой идеологии выглядит как радикальное отрицание. Таким образом, подчинение Сартра Марксу – его личный ислам[48] – представляется в качестве дерзновенной критики в адрес доктрины пророка. Претенциозно озаглавленная «Критика диалектического разума», первый том которой вышел в свет в 1959 г. и которая так и не была завершена, читается как упражнение в интеллектуальном садизме, в котором излюбленная философия подвергается мучительным пыткам так, чтобы ее субъективная сущность была вначале предложена, а затем отвергнута.

Получается, что Маркс дает нам тотальность, но в формах, еще не приспособленных для подлинного применения. Сартр претендует на то, чтобы обладать этой тотальностью, подчинить, контролировать ее и поставить на ней печать своей подлинности. Но эти амбиции не должны казаться легко реализуемыми. Ведь в конце концов смотрят «другие», и они не должны одобрять. Поэтому Сартр готовится к службе у марксистского алтаря путем искусной литании бессмысленных заклинаний, проклиная все это время Бога, к которому взывает, как делают некоторые аборигены, которые слишком долго ждали дождя. Следующая цитата – ни в коей мере не исключение:

Но благодаря самой взаимности принуждений и автономий закон в итоге покидает всех, а в повторяющиеся моменты тотализации он представляется диалектическим Разумом, т. е, внешним для всех, будучи внутренним для каждого, и развивающейся тотализацией, хотя и без тотализатора, всех тотализированных тотализаций и всех детотализированных тотальностей [Sartre, 1976, p. 39].

В этом высказывании выделяется одно слово, особенно обремененное весом непризнаваемых эмоций, – «тотализация». Его мы снова встретим в трудах Лукача, а в «Критике диалектического разума» оно повторяется снова и снова как решающее заклинание. Как и многие слова, используемые в ритуальных целях, оно не определяется, а просто повторяется. И применяется с такой завораживающей бессмысленностью, чтобы пополнять ряды поклонников, готовых стать жрецами новой веры. Неоднократно в New Left Review в 1960–1970-х годах западная культура подвергалась критике за свою непроницаемость для «тотализирующего» мировоззрения[49]. И если это слово, окутанное здесь пылкими чувствами идеолога, кажется угрожающим, не сомневайтесь: таким оно и является. Задача «тотализации» в силу своей всесторонности оправдывает любые усилия по ее навязыванию. Оппозиция, выражающая только «частичную», «сериализованную» перспективу правящего класса и его лакеев, перед лицом страстной тотализации радикального левого бесправна. Это грубая сила, отчаявшаяся, не знающая дружбы и готовая к гильотине. Таким образом, утопия, наделенная «тотализирующей» силой, заранее торжествует над любой реальностью.

Мартин Джей утверждал от имени новых левых, что категория тотальности является исключительно марксистской [Jay, 1984]. Если понимать это высказывание буквально, то, конечно же, оно ложно. Следует, скорее, прислушаться к Веберу, который определяет понятие «пророческого откровения» через способность представлять мир в виде упорядоченной тотальности. Он также усматривает функцию жреца в посредничестве между этой тотальной концепцией и неупорядоченной фрагментарностью естественного мира [Weber, 1968b, vol. 2, p. 451; Вебер, 2017, с. 124]. Категория тотальности сближает марксизм не только с традиционной религией, но и с его заклятым врагом и кровным братом, фашизмом. Ведь эту политическую позицию Джентиле отстаивал как «тотальную концепцию жизни» [Gentile, 1925, p. 39].

С другой стороны, Мартин Джей затронул одну важную истину. Неомарксизм определяется не категорией тотальности, а ритуальным абсурдом. Им окружено это понятие и завуалированы его литургические бастионы. Риторика тотальности скрывает пустое место в сердце системы, где должен быть Бог. Для Сартра тотальность не является ни состоянием, ни понятием, а выступает действием. Ее нет в природе вещей, но она привносится в нее «тотализирующей», неистовой страстью интеллектуала. Тотализация понимается в экзистенциалистских терминах как трансцендентальное действие самости. Но еще это и тот чудесный момент, когда трещина в действительности закрывается и мир исцеляется. Это мистическое воссоединение, подобное воссоединению копья и Грааля, объединяет томящиеся половинки страждущей Вселенной. Когда интеллектуал дотягивается до простертых к нему рук пролетариев, злые чары буржуазного порядка развеиваются и мир становится целым.

Сартр утверждает, что отвергает марксизм за неполное и механистическое понимание состояния человека. Тем не менее он выражает понятие «тотальной» вовлеченности в марксистских терминах. Для него социальный мир по-прежнему разделен на буржуазию и пролетариат. Общество все еще зависит от «производственных отношений». Следовательно, при капитализме «прибавочная стоимость» по-прежнему извлекается из отчужденного труда пролетариата при помощи буржуазной «эксплуатации». И это ведет к постоянно усиливающейся «борьбе» между классами. Сартр неоднократно и некритически приобщает эти марксистские понятия к теориям Маркса. Его отказ от категории «диалектического разума», введенной в марксизм Плехановым и Энгельсом, не имеет никаких интеллектуальных оснований. Всякий раз, когда проза Сартра переходит от рабского подчинения к потенциальной критике, она тут же скатывается в абракадабру. «Тотализатор» оттачивает свою «тотализацию», снова тотализируя детотализированные тотальности. И наконец, появляется там, где мы могли бы его ожидать, упорно отстаивающим «тоталитарный праксис» [Sartre, 1976, p. 317].

Чтение «Критики диалектического разума» – тяжелый опыт. В это тоталитарное подземелье почти не просачиваются лучи света. Несколько глотков воздуха остается там, где еще дышит дух раннего Сартра, щедро отдающий себя в лирических, но беспочвенных выдохах. Силой жаргона философ отвлекает внимание читателя от всего, что по-настоящему сомнительно в марксистских представлениях и создает ложный конфликт в мире грез. Реальные положения марксизма нигде не разбираются. Разделение общества на «пролетариат» и «буржуазию» никогда не ставится под вопрос, миф о «классовой борьбе» не рассматривается, а теория «эксплуатации» не призывается к ответу. Даже мертвый язык марксистской экономики выполняет свои таинственные функции, оставаясь полностью не подверженным критическому наблюдению. Не искупают скрытое принятие марксистской догмы и феноменологические образы:

Мошенничество капиталистической эксплуатации основано на контракте. И хотя этот контракт обязательно превращает труд или праксис в инертный товар, он формально является отношениями, основанными на взаимности: это свободный обмен между двумя людьми, которые признают друг друга в своей свободе; просто один из них делает вид, что не замечает, что Другой принужден рамками своих потребностей продавать себя как материальный объект [Sartre, 1976, p. 110].

Конечно, мы всегда относимся друг к другу, как к материальным объектам. Если Бытие и ничто является руководством по человеческому состоянию, то никакой переход к «социалистическим производственным отношениям» не может преодолеть тех препятствий, которые налагают сами наши тела. В любом случае, разве мы еще не устали от этого тавтологичного осуждения свободной экономики, которое определяет, что может быть куплено как вещь, а затем говорит, что человек, который продает свой труд, становится вещью и перестает быть личностью? Так или иначе следует признать, что из всех лживых способов защиты рабства этот, безусловно, самый пагубный. Ведь что такое неоплаченный труд, как не рабство? Нужно признать: на плечах того, кто осуждает рынок труда в пользу некой интеллектуальной альтернативы, лежит невероятное бремя доказательства. Потому что кто контролирует эту новую ситуацию и как? Что извлечет труд из личности, которая в противном случае его не отдаст? Как человек смирится с отсутствием частного вознаграждения? На такие вопросы нельзя ответить с точки зрения «царства целей». Ибо они возникают в эмпирических условиях человеческой природы и не приемлют «трансцендентальных» ответов.

Спор с Марксом на самом деле мало занимает Сартра. Бесчисленными способами: посредством словаря, примеров, структуры, а особенно стиля – «Критика диалектического разума» демонстрирует полный отказ от правил интеллектуального изыскания и намеренное бегство от истины. Предполагать, что книга может соответствовать обещанному в названии, – откровенная дерзость. Читатель должен безоговорочно признать все, что относится к вовлеченности Сартра. Отныне могут задаваться только оторванные от реальности вопросы:

Как праксис сам по себе может быть опытом одновременно необходимости и свободы, коль скоро ни одну из них, согласно классической логике, нельзя уловить в эмпирическом процессе?

Если диалектическая рациональность на самом деле является логикой тотализации, то как может История – рой отдельных судеб – представать в виде тотализирующего движения? И как избежать парадокса, когда для того, чтобы тотализировать, уже должен существовать всеобщий принцип, согласно которому актуальные тотальности могут тотализировать себя? [Sartre, 1976, p. 79].

Автор, воображающий, что таковы те сложные вопросы, на которые должен ответить марксизм, явно что-то замышляет. Он пытается отвлечь внимание не только от настоящих критических замечаний в адрес марксизма, не оставивших камня на камне от теории истории, стоимости и социальных классов, но и от ужасных практических последствий, к которым привел марксизм с его пустыми апокалиптическими пророчествами и «тотализирующим» ви́ дением «постполитической» утопии.

Вовлеченность, облюбованная Сартром, на самом деле является марксизмом, причем оставленным в первозданном виде. Мы находим на страницах автора те же разрушительные фантазии и ложные надежды, ту же патологическую ненависть к несовершенному и нормальному, которые характеризуют всех последователей Маркса от Энгельса до Мао. Нам снова нужно предполагать, что мир находится под контролем буржуазии, объединенной в противостоянии «общему праксису рабочих» [Sartre, 1976, p. 213–214], и представить себе, что эти рабочие («класс без собственности») стремятся «социализировать» средства производства [Ibid., p. 215–216]. Рыночные отношения – это не выражение экономической свободы, а реальное порабощение человека под дьявольским игом Другого [Ibid., p. 291]. Инаковость отравляет все выгоды, которые предлагает капитализм: наша демократия не настоящая, а просто буржуазная. Когда человек голосует при нашей системе управления, он всегда отдает свой голос как Другой, а не как он сам [Ibid., p. 351]. На фоне этой банальной лжи, высказанной на языке Кожева, Сартр пытается вызвать непроизвольное принятие марксистского взгляда на современную историю.

Размывание истины коммунистическим утопизмом во всей своей полноте наблюдается не в «Критике диалектического разума», а в последующих эссе, собранных в выпусках VIII и IX Situations и опубликованных на английском языке под названием «Между экзистенциализмом и марксизмом» [Sartre, 1974]. В этой удивительной работе Сартр повторяет стандартное оправдание жестокости большевиков, которую якобы сделало необходимой «антикоммунистическое окружение». Ответственность за постоянную коммунистическую безжалостность он возлагает на Сталина, а затем на тот факт, что Коммунистическая партия стала институтом. Иными словами, одним из тех центров «инаковости» (или «серийности», как отныне называется работа дьявола), которые противостоят «тотализирующему» проекту просвещенного интеллекта. Такая критика чрезвычайно полезна для спасения того, что ей подвергается. Коммунистическая партия плоха, но только в том смысле, в каком плохи бойскауты, Сорбонна или пожарная команда. Ведь они все требуют коллективных и неподлинных действий в соответствии с институциональными нормами. Реальная деятельность партии, связанная с убийствами и разрушением, не имеет значения по сравнению с этой чертой, которую она разделяет с каждым долговечным социальным начинанием.

Поэтому мы не должны удивляться тому, как прокомментировал Сартр советское вторжение в Чехословакию. Коренной причиной «чешской проблемы», по его утверждению, был не социализм, а навязывание социализма, который не был «местного производства». «Причины, по которым люди выбирают социализм, имеют сравнительно небольшое значение; важно, чтобы они строили его своими руками» [Sartre, 1974, p. 86]. Виной Советского Союза было предотвращение этого естественного процесса. Современные якобинцы неизбежно должны использовать слово «народ» так, как применяет его Сартр, – как слово новояза, обозначающее абстрактную единицу, которая может «выбирать социализм» и строить его своими коллективными или хотя бы коллективизированными руками. И этот «народ» неизбежно должен рассматриваться как форма единодушия. Альтернатива – коллективное действие в отсутствие тотального согласия – слишком похожа на «институт», чтобы Сартр мог признать ее тем, чем она является, а именно лучшим, на что способны обычные люди.

Тем не менее в свете чешского опыта несколько удивительно, что такой гуманист и интеллектуал, как Сартр, все еще закрывает глаза на исключительно важный факт: бо́льшая часть «народа» на самом деле может отвергнуть социализм как из-за его обещаний, так и из-за реальных достижений. «Народ» способен понять, что он не хочет «социализации средств производства», и может не поверить в «равенство», лишающее людей возможностей и свобод, которые они до сих пор воспринимали как нечто само собой разумеющееся. По Сартру, как и согласно Хобсбауму, жестокость революционного социализма обусловлена «требованиями времени» (но кто создал эти требования?). Ошибка Советского Союза заключалась в том, что он заставил чехов принять систему, которая подходила только для «русских крестьян в 1920 году», но не для «чешских рабочих в 1950 году» [Sartre, 1974, p. 100]. Это объяснение демонстрирует больше презрения к русским крестьянам, чем уважения к чехам.

Интересно, как Сартр представляет себе чехословацкое движение за реформы. Это движение, по его мнению, достигло вожделенного «единства интеллигенции и рабочего класса» [Ibid., p. 111]. Его мистической целью было создание «реальной тотализации, постоянно детотализируемой, противоречивой и проблематичной, никогда не замыкающейся на себе, никогда не завершенной, но все же являющейся одним единым опытом» [Ibid., p. 109]. Чешские рабочие «не призывали к возвращению к буржуазному либерализму, а, поскольку истина революционна, требовали революционного права говорить правду» [Ibid., p. 111]. Произнося заклинания в таком духе, Сартр укрепляется в своей вере. Вся правда становится собственностью революции, и ни один рабочий, когда пробьет его час истины, не сможет ничего сделать, кроме как присоединиться к революции. Возможность быть «буржуазным либералом» или антисоциалистом окончательно у него отнята. Старый ленинский лозунг теперь звучит противоположным образом: кто с нами, тот не против нас. Даже если он не на жизнь, а на смерть борется с тем, что делаем мы.

Предполагается, что рабочий должен выиграть от взаимоотношений с интеллектуалом. Но извлекает выгоду из отношений в первую очередь интеллектуал, который диктует их условия. Сочувственное рвение интеллектуала (по определению Руссо) основывается на слишком сильной и настоятельной эмоциональной необходимости, чтобы не быть тираническим. Если интеллектуалы оказываются безжалостными по отношению к рабочим, на которых проводят свои эксперименты, то отчасти потому, что видят мир в «тотализирующей» перспективе, открывающейся из «царства целей». С этой позиции они не могут воспринимать реальное, эмпирическое существование своих жертв. Рабочий сводится к простой абстракции не каторжным трудом на капиталистическом производстве, а пылкой риторикой левых интеллектуалов. Рабочий – это средство для торжества интеллигенции, и от него можно без колебаний отказаться, если он не выполнит своей задачи. Именно это от начала и до конца интеллектуальное уничтожение простого эмпирического рабочего сделало возможным его массовое истребление в обычном эмпирическом мире.

Что примечательно в более поздних текстах Сартра, по крайней мере там, где продолжается джихад во имя «вовлеченности», – это обильный поток «тотализирующего» новояза. Только один предмет, похоже, вызывает у него серьезные эмоции – достаточно сильные, во всяком случае, чтобы побудить писать так, как будто он пишет что-то осмысленное, – это внутренняя идентичность с пролетариатом. Это тождество является окончательным результатом тотальной войны против буржуазии, которую он начал в лице Рокантена. В сатанинском комментарии к творчеству писателя Жана Жене Сартр описал добро как «просто иллюзию», добавив, что «зло – это ничто (néant), которое воспроизводит себя на развалинах добра» [Sartre, 1952, p. 573]. В книге «Святой Жене, комедиант и мученик» он очерчивает свою глубокую преданность la morale du Mal[50]. Посредством мистического использования эквиваленций Сартр подразумевает, что нельзя ничего такого сказать о добре, чего невозможно сказать и о зле. А «подлинный» выбор состоит в том, чтобы поддерживать между ними баланс. По логике неповиновения добро должно встать на сторону зла, разрушающего буржуазную реальность.

Сартр следует пути Бодлера (еще одно из его навязчивых увлечений и один из тех, кому он духовно сродни). Его путь – это путь души, жаждущей блага, чья гордость, позволяющая принять за него только творение собственных рук, всегда, однако, заставляет разрушать добро. Добро представляется ему оскверненным инаковостью и потому угрожает подлинности самости. Следовательно, он должен использовать зло, чтобы уничтожить добро. Отдаленная идентичность с пролетариатом – это своего рода райское обещание, мираж невинности, слишком святой, чтобы его описывать, находящийся за пределами добра и зла. Ее проблески можно наблюдать только в редкие сакральные моменты, как на баррикадах 1968 г.

Однако столь желанной идентичности в реальности нельзя достичь. Чтобы войти в царство целей, пролетарий должен быть сначала отрезан от своих эмпирических условий, которые являются атрибутами рабства. Однако после этого он перестанет быть пролетарием. Поэтому встреча интеллектуала с его богом представляет собой чисто внутренний эпизод, личное служение, от которого реальный пролетарий, с его желанием комфорта, собственности и земных радостей, должен постоянно отстраняться.

Поэтому естественно, что дискуссии Сартра о современной политике вращаются вокруг позиции интеллектуала и вопроса о том, как он должен подготовить себя к обряду перехода в обетованную землю. Интеллектуал, по его мнению, должен полностью отвергнуть «классовое восприятие», и в особенности восприятие своего класса, petite bourgeoisie, в пользу «человеческих отношений взаимности», в которых он и пролетарий будут связаны священными узами [Sartre, 1974, p. 251]. Врагом интеллектуала в этом процессе очищения выступает не действительный, эмпирический пролетариат, который не имеет права голоса, а «ложный интеллектуал». Это «тип, созданный доминирующим классом для защиты своей партикуляристской идеологии при помощи аргументов, претендующих на то, чтобы быть точными результатами строгих рассуждений» [Ibid., p. 252]. С этими словами Сартр, не называя имен, отвергает таких авторов, как Раймон Арон, Ален Безансон и Жан-Франсуа Ревель, которые пытались пробить брешь в левых иллюзиях и всегда наталкивались на гнев, презрение или пустое пренебрежение.

Таким образом, в своей авантюре по поиску «вовлеченности» Сартр проделал полный круг. Он жаждет подлинности, в которой самость является и causa sui, и primum mobile. Но в итоге посредством убедительных шагов он приходит к вере в «систему», в мир, созданный согласно абстрактной идее. Этот «тотализированный» мир – райская беседка на его трансцендентальном бракосочетании. Здесь он, наконец, воссоединяется с пролетарием своей мечты. Но это рай абстрактный, иллюзорный и исполненный противоречий, и интеллектуал в тот же миг сцепляется в схватке с тем, кто говорит ему об этом. Стремясь к пролетариату, Сартр в конце концов сталкивается только со своим старым интеллектуальным противником, с которым он, как всегда, вступает в смертельную, но безрезультатную потасовку:

Истинный интеллектуал как радикальный мыслитель не является ни моралистом, ни идеалистом: он знает, что единственный мирный договор, который имеет смысл во Вьетнаме, будет стоить крови и слез: он знает, что мир наступит только… после поражения Америки. Иными словами, характер его несогласия обязывает его посвятить себя каждому конфликту нашего времени. Ведь все эти столкновения: классовые, национальные и расовые – представляют собой частные последствия притеснения обездоленных. И в каждом из этих конфликтов он обнаруживает себя, как любой человек, осознающий, как подавляют его самого, на стороне угнетенных [Sartre, 1974, p. 254].

Ревель отмечает, как часто левая интеллигенция в своей борьбе с угнетением занимает сторону угнетающих [Revel, 1983, Ch. 1]. И мы видим, как это работает в прозе Сартра. Сводя свою «вовлеченность» к чисто интеллектуальному вопросу, сражаясь со лжепророками, которые опровергают его аргументы, он сводит жертву притеснения к чисто абстрактной идее – к предлогу для героического позерства. Ничье реальное положение никогда не могло быть улучшено ноуменальными усилиями Сартра.

Случай с Вьетнамом – лишь один пример этого. Когда 11 членов израильской команды, отправленных на Олимпиаду в Мюнхене 1972 г., были убиты, Сартр во весь голос оправдывал преступление. Это вызвало определенные колебания среди тех, кто обычно с жаром поддерживал все его суждения. В 1984 г., спустя четыре года после смерти Сартра, Марк-Антуан Бюрнье собрал множество примеров его революционной глупости [Burnier, 1984]. С мрачным недоверием мы читаем о его поддержке разрушительных режимов, при которых интеллигенция и пролетариат объединяются только в местах «перевоспитания», где проводят свои последние, полные горя часы. «Благодаря неопровержимым документам мы узнали о существовании настоящих концентрационных лагерей в Советском Союзе», – писал Сартр через 20 лет после того, как истина была уже известна всем, кто специально не ограждал себя от нее. И даже после этого он мог призывать соотечественников «судить коммунизм по намерениям, а не по действиям».

Во всех кампаниях, которые Советский Союз вел против Запада ценой жизней и счастья людей, Сартр принимал советскую сторону или критиковал СССР только на языке, который повторял излюбленную им ложь. После Всемирного совета мира в Вене в 1954 г. он по инициативе Советов совершил поездку в Москву, чтобы по возвращении рассказать, что «в СССР тотальная свобода критики». Это замечание, возможно, будет легче понять, если мы вспомним, какое значение Сартр вкладывал в слово «тотальный». Впоследствии он был потрясен советской интервенцией в Венгрию, настолько, что переключился на восхваление коммунизма в остальных частях света: сначала на Кубе, а затем (когда прозрел) в Китае. При этом единственная отличительная черта и достоинство китайского коммунизма состояли в том, что до сих пор о нем было мало известно. В конце жизни Сартр выступил в поддержку беженцев из коммунистического Вьетнама, публично пожав руку Раймону Арону после многолетнего разрыва. И только тогда он, похоже, отказался от борьбы. Однако к тому времени его миссия уже была выполнена.

Антибуржуазная риторика Сартра изменила язык и повестку дня послевоенной французской философии и распалила революционные амбиции у студентов, приехавших в Париж из бывших колоний. Один из этих молодых людей позднее вернулся в свою родную Камбоджу и претворил в жизнь «тотализирующую» доктрину, мишенями которой были «серийность» и «инаковость» буржуазного класса. И в очистительной ярости Пол Пота небессмысленно было бы усматривать презрение ко всему обычному и фактическому, которое выражается почти в каждой строке демонической прозы Сартра. «Ich bin der Geist, der stets verneint»[51], – говорит Мефистофель. То же самое можно сказать от имени Сартра, для которого ад – это другие люди (l’enfer, c’est les autres). Следовательно, другие – ад («За закрытыми дверями», 1947 г.). Подобно Сатане Мильтона, Сартр видел мир преображенным своей гордыней. Именно гордыня заставила его пренебречь Нобелевской премией, поскольку награда исходила от Другого и, следовательно, была недостойна внимания подлинного «Я».

Однако, несмотря на все его моральные недостатки, нельзя отрицать масштаб Сартра как мыслителя и писателя. Лучше всего его демонстрирует книга «Слова», опубликованная в 1963 г. Она была написана в ответ на культ Пруста и призвана исправить растущее, как считал Сартр, заблуждение насчет места слов в жизни и развитии ребенка. Детство для Сартра – не пожизненное убежище, как о нем говорил Пруст, а первая ошибка в ряду многих, в которой коренятся последующие. Он пишет сардонически емко, что само по себе уже выступает отповедью Прусту, а результат, в котором прослеживается сильное влияние сюрреалиста Мишеля Лейриса, является шедевром автобиографического жанра, сравнимым с «Исповедью англичанина, употреблявшего опиум» де Квинси и «Отцом и сыном» сэра Эдмунда Госса. «Слова» демонстрируют истинные способности Сартра как писателя, на какое-то время отстранившегося от мрачной, влекомой жаргоном прозы «Критики диалектического разума». Они написаны человеком, который способен смеяться и позволил бы себе это, не будь смех оружием в руках Другого. Однако жизнь, по Сартру, не была поводом для шуток. Желая рассматривать только абстрактное и «тотализированное», он осуждал то, что действительно, на страдания и подневольное состояние. Тотализированная тотальность в конце концов оказывается тем, чем она представлялась вначале: тотальной приверженностью «тоталитарному праксису».

Оглядываясь на Францию XX в. с позиции, предоставленной Сартром, сразу поражаешься двум чертам французских левых: враждебности и революционному пылу. Глубокое разочарование в реальности и желание смести ее во имя утопии были общей отправной точкой левого мышления во Франции от эпохи якобинцев до наших дней. Но XX в. добавил новое измерение разочарованию – веру в то, что все идеалы и все формы лояльности созданы лишь для того, чтобы быть преданными, и что искупление зависит лишь от личности, которая одна может себя им одарить.

Дальнейшая погоня за подлинностью характеризуется постоянной потребностью во враге. Гошист[52] осознает иллюзорность ценностей и обретает себя, проводя жизнь без удобных заблуждений, которые управляют жизнями других людей. Поскольку у него нет никаких ценностей, его мысли и действия могут быть подкреплены только отрицанием. Левый мыслитель должен упрочить свои позиции, развенчивая обман других. Более того, это разоблачение не может быть произведено раз и навсегда. Оно должно постоянно возобновляться, чтобы заполнять моральный вакуум, лежащий в самом центре существования. Только если есть какой-нибудь легко узнаваемый и «восполняемый» противник, может поддерживаться эта борьба за подлинность, которая в действительности является самой острой борьбой за существование. Враг должен быть источником притворства и обмана. Он также должен обладать усовершенствованной, скрытой силой. Эта мощь подпитывается самой системой лжи, которая подчеркивает значение его ценностей. Такой враг заслуживает разоблачения, и есть что-то героическое в его противнике, освобождающем мир из мертвой хватки скрытого воздействия.

Мы уже встречали этого врага в трудах Сартра. Но именно аристократической Франции Людовика XIV мы обязаны презрительным наименованием, под которым он известен. «Восполняемый» противник – это буржуазия, столпы общества, чья лицемерная респектабельность и социальная безответственность вдохновляли все формы возобновляемого презрения. Конечно, это создание претерпело значительные изменения с тех пор, как Мольер впервые высмеял его социальные притязания. В XIX в. оно приобрело сложный, двойственный характер. Маркс представлял этот класс в качестве главного деятеля и бенефициара Французской революции и в то же время в виде нового поработителя, чьи щупальца тянутся в любой карман, где есть влияние и власть, а интеллектуалы в кафе продолжали лишь более желчно насмехаться над аристократией. Épater le bourgeois[53] стало девизом недовольного художника, гарантией его социальных полномочий, позволявших ему демонстрировать свои аристократические претензии и презрение к узурпаторскому господству поднимающегося среднего класса.

В немецком языке слово Bürger не имеет сопоставимого значения. Просвещенческая идея «гражданского общества» как сферы свободного гражданства при легитимном верховенстве закона снова появляется у Гегеля в качестве bürgerliche Gesellschaft. По этой причине французский термин, запятнанный долгой историей пренебрежения, всегда был предпочтительнее для европейских левых. Под влиянием Маркса и Флобера буржуазия приобрела в XIX в. чудовищные черты, преобразившись так, что больше нельзя было распознать ее скромного происхождения. Она была «классовым врагом» в ленинской доктрине, с владычеством которого призывает покончить сама история. Она также была хранителем всей той морали, конвенций и кодексов поведения, которые могли препятствовать свободе и бурному течению богемной жизни.

Марксистская теория идеологии пыталась собрать воедино половинки портрета, описывая «удобные» ценности как социальную маску, за которой скрывается реальная экономическая власть. Но теория была расплывчатой и схематичной, лишенной конкретики, столь необходимой для вознаграждаемого и возобновляемого презрения. Поэтому бо́льшая часть усилий французских левых в XX в. была посвящена завершению портрета. Цель состояла в том, чтобы создать идеального врага: объект, в оппозиции к которому можно определить и отточить свою подлинность, переплавив ее в остроумие.

Работа по определению идеального буржуа, начатая Сартром в «Тошноте», была завершена в 1952 г. с выходом в свет «Святого Жене, комедианта и мученика», шедевра современного сатанизма, в котором буржуазия характеризуется чрезвычайным разнообразием эмоций: от укоренившейся гетеросексуальности до враждебности к преступности. Наконец, буржуа предстает борцом за иллюзорную «нормальность». Его основная задача – запрещать и угнетать всех тех, кто, оспаривая эту нормальность, бросает вызов также социальному и политическому господству, которое она за собой скрывает.

Антибуржуазный настрой в основе французского левого мышления частично объясняет его отказ от всех ролей и функций, которые не созданы им самим. Основную поддержку такой образ мыслей находил не в университете, а в кафе: важные посты в «структурах» буржуазного государства долгое время считались несовместимыми с требованиями революционной добродетели. Каким бы влиянием ни пользовался гошист, оно должно было проистекать из его собственного интеллектуального труда, результатом которого выступали слова и образы, бросающие вызов status quo. Кафе становится символом его социального положения. Левый мыслитель наблюдает за спектаклем, но не присоединяется к нему. Вместо этого он ждет тех, кто, встретившись с ним взглядом, отделится от толпы и «перейдет» на его сторону.

Точно так же следует признать возникающую зависимость между гошистами и настоящим средним классом. Левого мыслителя вследствие скандального повествования Сартра стали считать исповедником среднего класса. Он предоставляет идеальный образ греховного состояния этой части общества. Буржуа сартровской иконографии – это миф; но он имеет черты сходства с обычным городским жителем, который, узнавая свой искаженный облик в этом портрете, обеспокоен мыслью о моральных перспективах. Он сознается, что владеет имуществом, что женат, что старается быть почти верным мужем и добросовестным отцом. Он с энтузиазмом кается в чисто гипотетических преступлениях. И начинает превозносить гошиста за избавление от мук совести. Так гошист становится избавителем класса, иллюзии которого был призван разоблачить.

Поэтому в определенный момент, несмотря на грубость, которая, по правде говоря, была не более чем необходимой составляющей его ремесла, гошист стал пользоваться обширными социальными привилегиями. Он начал карабкаться на плечи буржуазии, чьи привычки не признавал, и наслаждаться местом аристократа под солнцем. На лучших парижских вечеринках левый мыслитель всегда присутствовал лично. Но даже самый средний прием проходил напротив книжных полок, нагруженных его писаниями. Столь сильна в действительности была симбиотическая связь между гошистом и его жертвой, что доходила до сходства с прежней, казавшейся неразрывной связью между аристократом и крестьянином. Основное различие состояло в следующем: аристократ превозносил крестьян на словах (создавая идеализированного «пастушка», чьи добродетели непрестанно демонстрировались в придворном театре) и в то же время угнетал их своими действиями. Гошист разумно поменял приоритеты: он не более чем лает на того, кто его кормит. И в этом выказывает бо́льшую мудрость и здоровый инстинкт самосохранения.

Таковы были гошисты, чьи работы подготовили почву для студенческих протестов в мае 1968 г. Юлия Кристева, Филипп Соллерс, Ролан Барт, Маргерит Дюрас, Ален Роб-Грийе и апологеты «нового романа» – все они были гладенькими представителями истеблишмента, чей марксизм был облицован структуралистской лингвистикой и получил убедительную литературную обработку. Некоторые из этих мыслителей имели отношение к учебным заведениям. Однако никто из них не мог похвастаться академическими званиями, и они придерживались отчужденной и богемной манеры поведения, завещанной им Флобером и Бодлером. В этом поколении модных интеллектуалов наиболее влиятельным, безусловно, был Мишель Фуко, социальный философ и историк идей, продвигавший антибуржуазную риторику Сартра и превративший ее в основополагающий элемент учебного плана сначала во Франции, а затем и во всем мире, и не в последнюю очередь в США.

Я считаю Фуко ведущим мыслителем новых левых, но нужно иметь в виду, что его политическая позиция постоянно менялась и он всегда был рад отказаться от любого удобного ярлыка. В отличие от Сартра, он был (правда, до последнего периода своей жизни довольно сдержанным) критиком коммунизма. Тем не менее Фуко оказался самым ярким и амбициозным среди тех мыслителей, которые подхватили повестку Сартра. Он посвятил свои работы разоблачению буржуазии и показал, что все имеющиеся способы формирования гражданского общества в конечном счете сводятся к формам господства.

Трудам Фуко так же сложно дать справедливую оценку, как и работам Сартра. Благодаря воображению и свободному владению материалом он создавал теории, концепции и идеи, а синтезирующая поэтика его стиля парит над мрачной жижей левых писаний, как орел над болотной низиной. Более того, этот неординарный способ смотреть на все с высоты птичьего полета составляет основу притягательности Фуко. Он не может иметь дела с оппонентом, в то же время не поднимаясь под импульсом своей интеллектуальной энергии к высшей, «теоретической» перспективе. И в этом ракурсе оппонент рассматривается с точки зрения продвигаемых им интересов. Оппозиция релятивизируемая – это оппозиция обесцениваемая. У Фуко вызывает интерес не то, что́ вы говорите, а тот факт, что вы вообще это сказали. «D’où parles-tu?»[54] – спрашивает он, а его позиция остается вне досягаемости для любого ответа.

Красной нитью через раннюю и наиболее знаменитую работу Фуко проходит поиск скрытых структур власти. За каждой практикой, институтом и за самим языком стоит власть, а цель Фуко – разоблачить эту власть и тем самым освободить ее жертв. Первоначально он описывал свой метод как «археологию знания», а предмет своего интереса – как истину. При этом последняя рассматривалась в качестве продукта (а не производителя) «дискурса», черпающего как форму, так и содержание из языка, на котором она сообщается. Сразу же возникает проблема, которая оказывается более серьезной, чем простой вопрос терминологии. Что подразумевается под «знанием», которое может быть опровергнуто новым опытом? Или под «истиной», не выходящей за рамки выражающего ее дискурса? «Истина» Фуко не существует в мире независимо от нашей осведомленности о ней, но создается и воспроизводится «дискурсом», посредством которого «знается».

И вот в «Словах и вещах» (1966) [Foucault, 1970; Фуко, 1977] нам говорят, что человек – недавнее изобретение: идея поистине оригинальная и волнующая! На поверку оказывается, что Фуко имеет в виду не более чем следующее: только после эпохи Возрождения факт бытия человека (а не, скажем, крестьянина, солдата или дворянина) приобрел то особое значение, которое мы придаем ему сейчас. С тем же успехом мы могли бы сказать, что и динозавр является недавним изобретением.

Конечно, в замечании Фуко есть свой смысл. Он хочет подчеркнуть, насколько науки, объектом которых стал человек, являются недавними изобретениями и что они уже уступают место другим формам «знания» (savoir)[55]. Идея человека является столь же хрупкой и преходящей, как и любая другая концепция в истории человеческого познавания, и должна уступить под напором новой эпистемы (структуры знания) чему-то такому, что мы пока и назвать не можем. Любая эпистема, согласно Фуко, служит некой набирающей вес силе, а главной ее функцией является создание «истины», которая отвечала бы интересам власти. Следовательно, нет таких общепринятых истин, которые не являются в то же время удобными истинами.

Теория эпистемы – это возвращение к марксистской теории идеологии. Она предлагает характеризовать любую форму мысли, любую систему понятий, образов и нарративов через призму ее функций по внедрению и поддержанию властной структуры, от которой зависит общественный порядок. Власть, о которой идет речь, необязательно принадлежит правящему классу. Хотя те, кто наверху, неизбежно являются ее бенефициарами. Власть – это то, что сводит все воедино, определяя господствующие и подчиненные позиции. Она в целом поддерживает иерархии, посредством которых привилегии неравномерно распределяются по всему социальному спектру.

Маркс противопоставлял идеологию науке, утверждая, что первую нужно понимать через ее функцию, а вторую – через ее истину. Поэтому наука принадлежит к материальной инфраструктуре, от которой зависят все институты, а идеология является лишь побочным продуктом системы. Фуко между тем не проводит четкого различия между эпистемой и другой, объективной или объяснительной формой «знания». Кажется, нет такой привилегированной позиции, с которой можно было бы распознать эпистему эпохи, но которая не была бы пронизана собственной эпистемой. Отсюда встает вопрос – не думаю, что Фуко когда-либо отвечал на него, – относительно метода, который оправдывал бы его наблюдения. Действительно ли он занимал беспристрастную точку зрения, которая давала бы ему право делать их?

В ранних работах Фуко определенно содержится много интересных идей. Но релятивистский метод, который отождествляет реальность со способом ее восприятия, должен заставить нас усомниться в том, что они пришли к автору ценой больших усилий. Ведь этот метод позволяет ему сразу перескочить на финишную прямую исторического исследования, минуя сложный путь эмпирических изысканий. Подумайте, что действительно нужно было доказать тому, кто считает человека артефактом, да еще и недавним – даже более близким к нам по времени, чем средневековые и ренессансные гуманисты, превозносившие человеческие добродетели. Поэтому, чтобы правильно оценить мысль Фуко, следует попытаться отделить друг от друга две ее составляющие: релятивистское передергивание фактов (оценивая эту часть, мы рискуем чересчур быстро отвергнуть всю теорию) и «диагностический» анализ скрытых форм власти. Именно этот второй компонент и представляет особый интерес. Он выражается в утверждении Фуко о том, что каждая последующая форма «знания» посвящена созданию дискурса, благоприятствующего преобладающим формам господства и символизирующего их.

В «Истории безумия в классическую эпоху» (1961) этот тезис впервые проскальзывает у Фуко [Foucault, 1965; Фуко, 1997]. В этой книге он проследил историю изоляции сумасшедших начиная с XVII в., связав ее с этикой труда и подъемом буржуазии. Фуко не выносит обычных причинно-следственных объяснений и заменяет их своего рода идеалистической метафизикой. Он подразумевает, что сам способ мыслить об определенных вещах приводит к их воплощению в жизнь. Эти вещи в действительности не отличаются от наших представлений о них. Таким образом, он не говорит, что экономическая реорганизация общества привела к изоляции сумасшедших. Скорее, он скажет, что «требование изоляции безработных, одновременно и экономическое и нравственное, было выработано в рамках определенного опыта труда».

Еще более важно то, что новую интерпретацию получает не только учение Маркса, но и переработанные Кожевым идеи Гегеля. В тот период, который Фуко в этой книге и впоследствии описывает как «классическую эпоху», сумасшедший – это «другой». Он другой, потому что указывает на пределы преобладающей этики и отчуждается от ее требований. И в этом отказе быть «нормальным» есть своеобразное благородное презрение. Поэтому безумца нужно призвать к порядку. Через лишение свободы безумие подчиняется правлению разума, которое есть то же самое, что и основная форма господства. Сумасшедший теперь живет под юрисдикцией здоровых, в соответствии с их моралью и ограничениями, налагаемыми их законами. И обращение к разуму в этом близком контакте должно раскрыть безумию его «истину», ту правду, благодаря которой разум «узнает» это состояние. Не иметь разума – значит, согласно «классической» мысли, быть животным. Таким образом, сумасшедшего нужно заставить играть роль зверя. Его заключают в клетку и используют как вьючное животное. Благодаря такому столкновению со своей «истиной» он обретает целостность.

Каждая последующая эпоха находит похожую «истину», которую использует при столкновении с теми, кто бросает вызов устоям. И каждая эпоха определяет душевное здоровье в соответствии с преобладающей системой власти: душевное здоровье – это форма поведения, которая почитает сложившиеся структуры господства. Но, по словам Фуко, запасы «истин», при помощи которых безумие может быть локализовано, теперь исчерпаны. Сумасшествие выходит из клетки и заставляет нас столкнуться с нашей «истиной». В финале драмы боги французского послевоенного олимпа выходят на сцену слева, чтобы показать язык буржуазии, сидящей в партере. Гойя, де Сад, Гёльдерлин, Нерваль, Ван Гог, Арто, Ницше – все они, согласно Фуко, своим примером доказывают, что голос неразумия (déraison) больше нельзя заставить молчать и господство буржуазной нормальности закончилось.

Как нам быть с этим панегириком неразумию? Согласно Фуко, в XVIII столетии стало ясно: хотя безумие и пыталось выразить себя, у него не было для этого другого языка, кроме того, который предоставляет разум. Единственная феноменология безумия сидит в сознании тех, кто здоров. Разумеется, в XVIII в. было распространено только одно интуитивное понимание природы безумия. Области языка и разума накладываются друг на друга, и если безумие содержит свои «истины», то, как утверждает Фуко, они, по существу, невыразимы. Фуко утверждает, что существует язык неразумия и мы должны прислушаться к нему. Однако в таком языке самореференция невозможна. Он должен быть своего рода исступленным монологом, произносимым голосом, который никому не принадлежит. И он совсем не похож на голос Ницше в «Сумерках идолов» или Нерваля в «Химерах», которые прямо говорят об общем для нас мире.

В течение XIX в., по словам Фуко, опыт «неразумия», характерный для «классического» периода, утрачивает свое единство: безумие переходит в область моральной интуиции, а фантазия о непрестанном монологе безумия на недоступном разуму языке забывается, чтобы затем, однако, быть реанимированной в начале XX в. во фрейдистской теории бессознательного. В XIX в., по мнению Фуко, безумие стало угрозой всему строю буржуазной жизни. На сумасшедшего, неспособного подчиняться господствующим нормам, повесили ярлык «виновен». Самый большой проступок безумия совершался против «буржуазной семьи», и именно опыт этой семьи диктует патерналистскую структуру психиатрической клиники. Этос суждения и порицания в такой лечебнице является частью нового отношения к душевным болезням, которые стали, наконец, наблюдаемыми. Уже не считается, что сумасшедшему есть что сказать или выразить символически. Он представляет собой аномалию в мире действия и несет ответственность только за свое наблюдаемое поведение.

В этой клинике разумный человек представляется взрослым, а душевнобольной – ребенком, так что безумие может быть истолковано как непрестанное нападение на Отца. Сумасшедшего нужно заставить признать свою ошибку и продемонстрировать Отцу осознание своей вины. Таким образом происходит естественный переход от «признания через кризис», характерного для психиатрической клиники, к фрейдистскому диалогу. В ходе него психоаналитик слушает и переводит язык неразумия, звучащий из бессознательного, но безумие все еще вынуждено воспринимать себя как непослушание и проступок. Наконец, как намекает Фуко, психоанализ отказался подавить структуру семьи как единственную, через которую можно распознать или понять безумие. И поэтому вступление в диалог с последним не приводит к пониманию того, что пытается сказать сумасшедший.

За всем этим увлекательным анализом, содержащим как глубокие соображения, так и красочные литературные описания, можно различить навязчивый и упрощенческий исторический подход. Несмотря на свою очевидную компетентность, Фуко остается приверженцем мифопоэтического руководства по современной истории, представленного в «Коммунистическом манифесте». Мир удобно подразделяется на «классическую» и «буржуазную» эпохи. Первая берет начало в позднем Возрождении и заканчивается «буржуазной революцией» 1789 г. Только после нее мы наблюдаем характерные черты современной жизни: нуклеарную семью, оборотоспособную собственность, государство, построенное на принципах права, и современные структуры влияния и власти. Энгельс предпринял героическую попытку придать правдоподобность идее «буржуазной семьи», и это оказалось полезным для левой демонологии[56]. Но картина, написанная Энгельсом, теперь выцвела и потускнела. И кажется лишь немногим более убедительной, чем идея о том, что Французская революция означала переход от «феодального» к «капиталистическому» способу производства, от «аристократической» к «буржуазной» структуре общества и от наследуемой собственности к оборотоспособной.

Еще менее убедительна идея о том, что «классический» взгляд на мир Расина и Лафонтена является олицетворением послевозрожденческой, дореволюционной культуры Франции. Все это основано на намеренном и предосудительном (для историка) упрощении исторических данных. Риторика Фуко рассчитана на то, чтобы заворожить нас и вызвать ощущение, будто существует некая внутренняя связь между «буржуазным», «семейным», «патерналистским» и «авторитарным». Без внимания остаются исторические факты, например что крестьянская семья является более авторитарной, а аристократическая – более патерналистской, чем семья, называемая «буржуазной». Или что представители среднего класса демонстрируют способность к смягчению нравов в семейной жизни, редко наблюдаемую в верхах и низах общества.

Читатель не находит обсуждения фактов, примеров или контрпримеров, которые могли бы заронить семена сомнения. Ибо они размывают фигуры и стирают контуры нужного образа. Когда он тускнеет, то же самое происходит и с идеей. И мы больше не верим в то, что тайная сила, создавшая определения психических заболеваний, заточившая невинного страдальца и с помощью морали заставившая других признать, что он «ненормальный», также породила семью, очаг и нормы современной жизни. Еще меньше мы убеждены в том, что природу этой силы можно выразить одним словом – «буржуа», введенном как часть литургии разоблачения.

Эта схематическая историография тем не менее проходит через все ранние работы Фуко. Особенно широко он использует концепт «классической» эпохи. Однако в последующих работах враг, шествующий по страницам всех книг Фуко, как-то теряет свои респектабельные одеяния. Он предстает в виде грубой силы, без стиля, достоинства или статуса. Термин «буржуа» если и применяется к нему, то в качестве показного жеста, как оскорбление, брошенное в адрес противника на ринге. Уже нет той освободительной уверенности в идентичности противника. Тем не менее метод и полученные результаты остаются в силе, и каждая из последующих книг Фуко в 1960-е годы повторяет скрытую повестку «Истории безумия в классическую эпоху».

В книге «Рождение клиники: Археология врачебного взгляда» (1963) [Foucault, 1973; Фуко, 1998b] Фуко расширяет понятия «наблюдения» и «нормальности», чтобы объяснить заключение не только сумасшедших, но и больных. (Вскоре он распространит свой анализ на тюрьмы и пенитенциарную систему. До школ и университетов он не добрался, но не потому, что ему нечего было сказать.) Тот факт, что пациентов собирают вместе для наблюдения за ними, демонстрирует потребность в делении мира на области нормальных и ненормальных и сталкивании последней с ее «истиной». Кроме того, оказывается необходимой классификация болезней, «соразмерный язык», с помощью которого заболевания можно отличать друг от друга и распознавать по внешним признакам.

В этих идеях уже есть правда: кто станет отрицать, что изоляция, наблюдение и избирательный подход позволяют лучше понять болезнь? Но это такая простая истина и такой невинный факт! Ясно, что нужно разоблачить их в качестве одного из аспектов всепроникающего буржуазного заговора. И вот во что на характерном языке превращается больница – несомненно, одно из наиболее безобидных человеческих достижений:

Поверх всех этих усилий клинической мысли определить свои методы и научные нормы парит великий миф чистого Взгляда, который стал бы чистым Языком: глаза, который бы заговорил. Он перенесся бы на совокупность больничного поля, принимая и собирая каждое из отдельных событий, происходящих в нем, и в той мере, в какой он увидел бы больше и лучше, он создал бы речь, которая объявляет и обучает. Истина, которую события своим повторением и совпадением обрисовывали бы, под этим взглядом и с его помощью в том же самом порядке была бы сохранена в форме обучения для тех, кто не умеет видеть и еще не видел этого говорящего взгляда слугой вещей и хозяином истины [Foucault, 1973, p. 114–115; Фуко, 1998б, с. 177].

Это пример блестящей риторики. Рассуждения автора в ритмическом движении, отталкиваясь от простейшего факта научного наблюдения, преобразуются в неотступное и преследующее осознание скрытого источника власти.

За термином «Взгляд» (le regard), введенным Сартром и Мерло-Понти для обозначения самого мощного откровения инаковости Другого, скрывается большое подозрение. Таким же подозрением в приличиях и пристойности наполнены страницы «Бытия и ничто». Оно призывает нас не обманываться, не верить тому, что можно чего-то желать или добиваться не ради власти. И все же, когда умирающий в 1984 г. от СПИДа Фуко был переведен в Сальпетриер – больницу, где некогда располагалась лечебница для умалишенных, о которой он с такой злобой писал в «Истории безумия в классическую эпоху», – это делалось для того, чтобы скрыть его от общественного Взгляда и предоставить ему необходимое в последние дни участие, которое он 20 годами ранее отрицал как одну из масок буржуазной власти.

Следующий шаг в поисках замаскированной власти Фуко делает в своей самой выдающейся книге – «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» [Foucault, 1977; Фуко, 1999][57]. Естественно, почти одновременное становление тюремной системы, больницы и сумасшедшего дома не проходит незамеченным у полного подозрений изобразителя буржуазии. Вначале Фуко в какой-то мере убедительно анализирует переход от показательных наказаний Европы эпохи Возрождения к системе физической изоляции. То, что первые называются «классическими», а вторая «буржуазной», не представляет большого интереса. Но несомненным открытием является взгляд на более раннюю систему как на воплощающую своего рода телесный язык преступления. Цель пытки заключалась в том, чтобы воспроизвести преступление на теле осужденного живым языком боли и тем самым сделать зло доступным взору. Фуко противопоставляет этому тюремную систему. По его мнению, она основана на юридической концепции прав личности, и наказание при ней носит характер потери прав. Нет другого законного способа, которым можно заставить страдать контрактирующего индивидуалиста. И даже смертная казнь при новом, тюремном режиме носит абстрактный юридический характер:

Гильотина отнимает жизнь, почти не касаясь тела, подобно тому как тюрьма лишает свободы, а наложение штрафа забирает часть имущества. Она задумана таким образом, чтобы обеспечить применение закона не столько к реальному телу, способному испытывать боль, сколько к юридическому лицу, обладающему помимо других прав правом на жизнь. Она должна обладать абстрактностью самого закона [Foucault, 1977, p. 13; Фуко, 1999, c. 21].

Далее Фуко приходит к выводам, временами обычным для него, но иногда неожиданным. Интересно, что наказание является элементом генеалогии человеческой души. Так что именно картезианское ego отправляется на дыбу: смотрящий субъект существует как наблюдатель этой боли. Неожиданно звучит также вывод о том, что современная душа – это продукт если не тюремной системы, то по крайней мере юридической идеи субъекта как комплекса прав, предусмотренных законом.

Более предсказуемым выглядит заключение о том, что уголовное правосудие работает как «производство истины». Оно является одной из тех систем «знания», которые существуют, согласно Фуко, потому, что служат выражению и легитимации власти. Неудивительно и то, что, по мнению автора, правосудие, как и медицина, претерпевает переход от системы символизма наказания к системе надзора. Во впечатляющем описании бентамовского «паноптикона» (machine à corriger, в которой всех заключенных можно наблюдать с одного поста) Фуко связывает тюремную дисциплину с новой властью невидимого над видимым. И она, если я правильно его понимаю, выражается в законе. Последний является невидимым обладателем «нормализующего взгляда», который одновременно исключает преступника как ненормального типа и лишает его прав до тех пор, пока тот снова не сможет взвалить на себя бремя нормальности.

Вслед за этим возникает одно из тех вымученных, вдохновленных марксизмом объяснений, которые портят прекрасный стиль Фуко, столь далекий от скучных, прозаичных текстов. Нам говорят, что в тюремной дисциплине проявляются «тактики власти», подразумевающие три основные цели: отправлять власть максимально дешевым способом, распространять власть как можно дальше и глубже и, наконец, увязать «экономический» рост власти «с производительностью аппаратов (образовательных, военных, промышленных, медицинских), внутри которых она отправляется» [Foucault, 1977, p. 218; Фуко, 1999, c. 320]. Все это должно намекать на наличие связи между тюрьмой и «экономическим взлетом Запада», начавшегося «с техник, которые сделали возможным накопление капитала» [Ibid., p. 220; Там же, c. 323].

Столь поспешные выводы обусловлены не результатами научных исследований или эмпирическими наблюдениями, а ассоциациями идей. При этом основная из них – историческая морфология общества, содержащаяся в «Манифесте Коммунистической партии». И если мы спросим, почему эта дискредитированная морфология по-прежнему принимается столь искушенным современным мыслителем, то ответ следует искать в том, что она обеспечивает предварительные зарисовки к портрету врага. Она вдохновляет автора на пассажи вроде следующего:

Удивительно ли, что многокамерная тюрьма с ее системой регулярной записи событий, принудительным трудом, с ее инстанциями надзора и оценки и специалистами по нормальности, которые принимают и множат функции судьи, стала современным инструментом наказания? Удивительно ли, что тюрьмы похожи на заводы, школы, казармы и больницы, которые похожи на тюрьмы? [Foucault, 1977, p. 227–228; Фуко, 1999, c. 334].

Нет, это не удивительно. Ибо, если мы зайдем в разоблачении человеческих институтов достаточно далеко, то всегда найдем скрытое ядро власти, которое вызывает гнев Фуко и очаровывает его. Вопрос только в том, раскрывает ли это разоблачение правду о своем предмете или, наоборот, это новая и изощренная форма лжи. Мы должны спросить себя: не изобретает ли в действительности тот, кто наблюдает «в самом сердце города-карцера, коварной мягкости, неявных колкостей, мелких хитростей, рассчитанных методов, техник, наконец, “наук”, позволяющих создать дисциплинарного индивида» [Ibid., p. 308; Там же, c. 455], то, на наблюдение чего претендует?

Но разоблачить этого наблюдателя не так-то просто. То, что его труды обнаруживают мифоманию и даже паранойю, я думаю, очевидно. Но то, что они содержат пропаганду и систематически фальсифицируют описываемые явления, установить гораздо сложнее. Писатель, который бойко заявляет, что «буржуазия в целом не интересуется преступниками, их наказанием и их реадаптацией, которые с экономической точки зрения не имеют большого интереса» [Foucault, 1980, p. 102; Фуко, 2005, с. 52]; «буржуазия прекрасно понимает, что нового законодательства или новой конституции совершенно недостаточно для того, чтобы обеспечить ее гегемонию» [Foucault, 1980, p. 156; Фуко, 2002с, с. 234]; «это были люди “опасные”, которых надо было помещать отдельно (в тюрьму, в общий госпиталь, на каторгу, в колонии), чтобы они не могли послужить передовым отрядом движения народного сопротивления» [Foucault, 1980, p. 15], явно больше озабочен риторическим эффектом, чем исторической точностью.

Тем не менее я считаю, что было бы ошибкой отвергать Фуко на основании таких заявлений. Как я уже утверждал, нам следует отделять анализ механизмов власти Фуко от поверхностного релятивизма, который очень упрощает теоретизирование. Паранойя – не более чем локализованный релятивизм, специфическое и целенаправленное выражение желания, чтобы реальность была подчинена мысли. А точнее, чтобы идентичность другого полностью зависела от чьей-либо субъективной реакции на него. Здесь важно не намерение обнаружить в человеческой мысли и действии лукавые лики притеснения, а, скорее, то, что, разоблачая их как формы власти, мы приближаемся к пониманию их природы. Как раз в этом я и сомневаюсь.

В двух лекциях, прочитанных в 1976 г. [Foucault, 1980, p. 78–108; Фуко, 2005, с. 21–59], Фуко размышляет над тем, что он понимает под «властью», и выделяет два подхода: райховский подход[58], согласно которому «смысл власти в репрессии», и ницшеанский, в рамках которого «основа властного отношения заключается в непримиримом столкновении сил» [Ibid., p. 91; Там же, с. 37]. Неясно определяя это различие, Фуко присоединяется ко второму подходу. Он пытается показать в первом томе «Истории сексуальности», опубликованном в 1976 г. [Foucault, 1978; Фуко, 1996], как эта концепция власти позволяет даже в сексуальных отношениях видеть проявления «непримиримого столкновения сил». Однако Фуко не предлагает реального объяснения тому, что он имеет в виду под «властью». Райховский и ницшеанский подходы полностью совместимы, и оба объясняются в таких терминах, как «репрессия» и «сила». И соответствующие понятия по крайней мере так же неясны, как «власть», на которую они должны были пролить свет.

В этот период своей жизни Фуко неоднократно подчеркивал, что его интересует власть в ее «капиллярной» форме, которая «доходит до мельчайшей частицы социального тела» [Foucault, 1980, p. 39]. Но он не раскрывал, кто или что движет этой «властью». Или, скорее, говорил об этом, но в неубедительных выражениях. В одном интервью Фуко признал, что, с его точки зрения, «власть имманентна общественному телу» [Foucault, 1980, p. 142; Фуко, 2002a, с. 313]. И конечно же, очевидно, что социальный порядок, как и любой порядок вообще, воплощает в себе власть. Общество, подобно организму, может поддерживать себя, только если его члены постоянно находятся во взаимодействии друг с другом. А любое взаимодействие – это реализация власти: власти причины над следствием. Но это просто тривиально.

Что не тривиально, так это совершенно произвольная и идеологически нагруженная идея господства, при помощи которой Фуко наводит глянец на свои выводы. Он принимает без лишних раздумий, что если власть существует, то она реализуется в интересах некоего господствующего агента. Поэтому путем ряда ухищрений ему удается представить любую особенность социального порядка – даже тенденцию лечить больных – как завуалированное осуществление господства, продвигающее интересы «тех, кто у власти». Он пишет: «Я думаю, что многое можно вывести из общего феномена классового господства буржуазии» [Foucault, 1980, p. 100; Фуко, 2005, с. 51]. Но честнее было бы сказать, что он считает, будто основополагающий тезис о господстве буржуазного класса может быть выведен из чего угодно. Ибо, решив вместе с авторами «Манифеста Коммунистической партии», что буржуазный класс господствует начиная с лета 1789 г., Фуко делает вывод, что с тех пор вся власть, воплощенная в общественном порядке, осуществляется этим классом и в его интересах. Поэтому любой факт общественного порядка обязательно носит на себе печать буржуазного господства. Тривиальность аргументов не требует комментариев; изумление вызывает лишь философская наивность, лежащая в их основе.

В примечательной дискуссии с группой маоистов в 1968 г. Фуко делает некоторые политические заключения из своего анализа закона как всего лишь одной из «капиллярных» форм власти, еще одного способа «внедрять в массы определенное количество противоречий» [Foucault, 1980, p. 14; Фуко, 2002б, с. 35]. Революция, как он уверяет оппонентов, «может произойти только посредством радикального уничтожения аппарата правосудия, и все, что может напоминать об аппарате уголовного подавления, все, что может вернуть его идеологию и позволить этой идеологии украдкой проникать в народные действия, следует вырвать с корнем» [Ibid., p. 16; Там же, с. 38]. Он советует запретить судебные решения и все формы суда и указывает на новую форму «пролетарского» правосудия, которая не потребует участия судей. Французская революция, по словам философа, была «восстанием против судебной власти»; и в этом заключается природа любой честной революции. Если бы он дошел до упоминания исторических фактов: революционных трибуналов с судьей, прокурором и свидетелем в одном лице и отказом обвиняемому в праве на ответ, тысяч казней, геноцида в Вандее и всех тех бедствий, которые проистекали из «восстания против судебной власти», – тогда его замечания можно было бы принять за слова предостережения, а не поддержки.

Но не только Французская революция показывает, что происходит, когда судебная власть освобождается от своих обязанностей. Когда в процессе над обвиняемыми нет третьей стороны, нет того, в чьи обязанности входит тщательный анализ доказательств, кто выступал бы посредником между сторонами или беспристрастно рассматривал факты, тогда «правосудие» становится борьбой не на жизнь, а на смерть, где хорошо вооружена только одна сторона. Примером того, как это происходит, могут служить Московские показательные процессы[59] или революционные трибуналы времен Французской революции. Будучи историком, Фуко должен был знать это. И тем не менее он охотно поддерживал одну из форм «пролетарского правосудия», которая не оставляет обвиняемому никаких средств защиты. Полагать, как, по-видимому, считал Фуко, что такая форма правосудия излечит общество от язвы господства, – означает не замечать всего того, что он, по идее, должен был знать. Если социальный порядок соткан из материи, которую философ называл «властью», то тогда верховенство права является лучшей и наиболее умеренной ее формой.

Какой-нибудь читающий Фуко soixante-huitard[60] неизбежно спросит, всерьез ли он говорил все эти вещи? И ответом, я думаю, будет – да, всерьез. Но все быстро изменилось для него. Посредством исследований сумасшедших домов и клиники и всеохватной «археологии знания» он пытался показать, как нормальность производится в интересах правящих структур власти и изменяется по мере перехода власти от аристократии к буржуазии. Однако оставалась еще одна область, которую он пока не исследовал и которая благодаря «Святому Жене, комедианту и мученику» Сартра стала центральной в изучении буржуазной нормальности, – сфера сексуальности. К ней Фуко имел особый, личный интерес, учитывая его активный гомосексуализм, доходящий до известных крайностей, в том числе до посещения садомазохистских бань в Сан-Франциско, занятия, которое он изо всех сил пытался оправдать в духе жуткого восхваления садомазохизма из «Бытия и ничто» [Eribon, 2004, p. 314–316].

В 1976 г. он опубликовал первый, вводный, том «Истории сексуальности», где обрисовал вполне предсказуемое, с точки зрения своих читателей, представление, состоявшее в том, что разницу между нормальным и ненормальным сексуальным поведением и понимание сексуальной активности как внутренне «проблематизированной» следует объяснять с точки зрения преобладающих структур господства [Foucault, 1978; Фуко, 1996]. В интеллектуальном плане книга шла ненамного дальше «Святого Жене», но обещала трехтомное продолжение, призванное выяснить: «как, почему и в какой форме половая активность конституировалась в качестве моральной области? Откуда это этическое отношение, эта забота?» [Foucault, 1984а, p. 16; Фуко, 2004, с. 17].

К тому времени когда стали выходить обещанные тома, Фуко уже страдал от СПИДа и начал стряхивать с себя личину enfant terrible. Глубокое впечатление произвело на него польское движение «Солидарность». Не только потому, что произошла первая настоящая революция рабочего класса, но и потому, что борьба велась против коммунизма за национальную идентичность. Фуко высказывался в поддержку «Солидарности» и тщетно пытался оказать влияние на правительство Франсуа Миттерана, чтобы оно приняло меры против коммунистических властей в Польше. И во втором, и в третьем томах «Истории сексуальности» он начал писать по-новому, тщательно изучая интересующие его древние тексты и ссылаясь в каждом пункте на работы других исследователей. Во втором томе под названием «Использование удовольствий» Фуко анализирует ряд древних текстов, посвященных половому влечению, стремясь в первую очередь – о чем говорит само название книги – установить, что первичным сексуальным феноменом является удовольствие. Однако тексты, которые он изучал, были вовсе не о сексуальном удовольствии. Греки и римляне рассматривали половой акт, как и отношения, делающие его возможным, с точки зрения того, как в них формируется или символизируется его или ее социальное положение. Поэтому секс был внутренне «проблематизирован». К первому импульсу желания незаметно примешиваются понятия чести и добродетели, и даже отношения между мужчинами и юношами заставляют тех, кто их практикует, задуматься, как отличить достойный способ наслаждения от бесчестного. Насчет чего Платон утверждает, что элемент чувственного удовольствия должен быть преодолен и вытеснен желанием воспитывать [Foucault, 1984a, p. 235–236; Фуко, 2004, с. 356–357].

В третьем томе, «Забота о себе», Фуко утверждает, что в Древнем мире половая активность, поначалу понимавшаяся как символ социального статуса ее участников, постепенно «приватизировалась», чтобы перейти под управление «заботы о себе». В этом, по его мнению, состоит источник растущего внимания к чистоте, девственности и верности в браке. Но, как он признает, «забота о себе усиливается прямо пропорционально повышению статуса ближнего» [Foucault, 1984b, p. 175; Фуко, 1998a, с. 162]. И к концу книги читатель узнает, что секс в мире Плиния и Плутарха был не об удовольствии и еще меньше о власти и господстве, а о взаимозависимости и заботе о детях. Конечно, Фуко не выводит из этого никаких моральных уроков. Он занимает отстраненную позицию, как будто наслаждение оставалось все-таки основным предметом сексуального поведения, а социальные структуры выступали запутанными лабиринтами, через которые людям приходилось пройти, чтобы наконец достичь его. Но в его манере письма заметны колебания, осмотрительность и отсутствие былой агрессии. И принимая всерьез положение женщин и детей, он подходит к осознанию истины, которая состоит в том, что не власть, а любовь правит миром.

То, что впечатляет в этих поздних работах, – это «нормализованный» Фуко. Его владение языком, увлечение древними текстами и историей, его яркое воображение и прекрасный стиль – все это было наконец использовано по делу, чтобы отдать дань уважения человеческому состоянию и перестать искать скрытые структуры за его внешними проявлениями. Этому способствовало то, что он писал о Древнем мире и разбирал произведения авторов, которые не могут быть так просто отвергнуты или разоблачены как «буржуазные». А также то, что Фуко к этому времени «был ограблен реальностью» и получал лечение в институте, над которым когда-то издевался за обычай сталкивать его обитателей с «истиной» их состояния.

Лишь когда Фуко столкнулся с «истиной» своего состояния, он наконец вырос. Вслед за Сартром он спустился в ад, где живет Другой. Но он осознал и свою инаковость и вернулся в реальный мир с готовностью принять его. И читая эти поздние работы, я постоянно возвращался к мысли о том, что воинствующее левачество Фуко было не критикой действительности, а отказом признать: несмотря на все ее несовершенство, нормальность – это все, что у нас есть.

Глава 5

Скукота в Германии: докатиться до Хабермаса

После войны в тогдашней Западной Германии университет находился в кризисе, и вопрос о том, чему учить и как, был насущной проблемой всех серьезных ученых. Отчасти именно через университеты нацизм отравлял молодые умы, и было понятно, что ко всем, кто получал или сохранял академические посты в годы гитлеризма, следует относиться с подозрением. Иногда это было оправданно. Так, печально известный случай Мартина Хайдеггера заставляет нас помнить о том, что даже великий философ, когда пробьет его час, может связать судьбу с силами разрушения.

Свяжи Хайдеггер свое огромное эго с целями международного социализма, он был бы удостоен такого же обеления, что и Сартр, Мерло-Понти, Хобсбаум и другие апологеты ГУЛАГа[61]. Но дело национал-социализма нельзя было извинить так легко, и в случае Хайдеггера грех отягчался как раз тем, что его привлекал именно националистический, а не социалистический аспект догмы. Тем не менее по-своему этот философ внес подлинный и самобытный вклад в интеллектуальную традицию немецкого университета. Поэтому было необходимо найти какой-то альтернативный источник идей и аргументации, чтобы обосновать его изгнание.

Учебный план, расписание, рекомендованная литература – все было обеззаражено, а лубочные идолы национал-социализма скинуты со своих пьедесталов на то дно, с которого поднялись. На их место пришел новый идол – марксистский гуманизм предвоенной Франкфуртской школы. Поначалу идол был грубовато отделан – материалами, спешно вывезенными из США в период предвоенной неразберихи. Постепенно, однако, процесс отделки совершенствовался. И наряду с послевоенным бумом немецкой промышленности появился новый франкфуртский интеллектуал, гладкий, безукоризненный и, также как и BMW, поставляемый со множеством дополнительных опций, каждая из которых отличалась технической безупречностью и показателями, превышающими французские и английские аналоги. Типичным представителем этих функционально безупречных левых бюрократов в ФРГ был Юрген Хабермас. Он родился в 1929 г. в семье национал-социалистов и учился в Гёттингене и Бонне. Потом примкнул к Институту социальных исследований во Франкфурте-на-Майне и в конце 1950-х годов стал ассистентом интеллектуального лидера Франкфуртской школы в то время – Теодора Адорно. В 1964 г. его назначили профессором во Франкфуртском университете имени И.В. Гёте. С тех пор Хабермас занимает почетные должности в университетах по всему миру. На факультетах социологии, философии, литературы и политической науки хорошо знают и читают его труды, представляющие собой бесконечные, навевающие сон попытки синтеза вклада современных философов и социологов в консенсусную политику посттоталитарных левых. Восхваления Хабермаса не окончились присуждением ему Гегелевской премии в 1976 г. в Штутгарте, и он продолжал получать похвалы за свои книги, имевшие в Германии редкий успех и издававшиеся в роскошных переплетах для дорогих гостиных. Мало кто читал эти книги от корки до корки; еще меньше тех, кто по прочтении помнит, о чем в них говорилось. И тем не менее несколько чаще, чем строчки из Шекспира появлялись бы у макаки за печатной машинкой, интересные идеи попадаются и среди макулатуры, написанной Хабермасом. Поэтому в любом обзоре немецкого левого истеблишмента они должны рассматриваться всерьез.

Левое движение в германоязычных землях выросло, как и во Франции, между войнами, на почве катастрофического поражения в Первой мировой войне. Оно привело к одновременному исчезновению Германской и Австро-Венгерской империй и унизительному мирному договору, который наложил сеть произвольных границ на территорию Восточной Европы и гарантировал тем самым странам Центральной Европы нестабильность на ближайшие годы. Два наиболее влиятельных немецких левых мыслителя первой половины XX в. были высокообразованными выходцами из высшего общества. Теодор Адорно (1903–1969) начал свой путь, будучи музыкально одаренным ребенком, изучал музыкальную композицию во Франкфурте и затем в Вене, у Берга. Он защитил докторскую диссертацию по философии Эдмунда Гуссерля и зарекомендовал себя как рьяный защитник радикального модернизма в музыке. Дьёрдь Лукач (1885–1971) был писателем и философом, который ко времени своей смерти считался главным левым литературным критиком мирового масштаба и ведущим представителем неомарксистской социальной теории. Он также выступал главным выразителем «марксистского гуманизма», который позднее выкристаллизовался в идеях представителей Франкфуртской школы. Ни одно описание истории левого движения в Германии не может обойти стороной эти ключевые фигуры, и именно поэтому я начинаю с них.

Друг писателей, музыкантов, художников и философов, Лукач полностью принадлежал к тому миру, которому суждено было скоро исчезнуть. Он мало что или почти ничего не ценил в австрийском наследии: приторное величие Штрауса и Гофмансталя, ностальгию Йозефа Рота, спонтанный порядок Хайека и идеи Витгенштейна, визионерский взгляд на сексуальный хаос в сочинениях Музиля и картинах Климта и Шиле – все это оставляло его равнодушным. Он испытывал разве что страстное желание избавиться от этих архаизмов наряду с законами и обычаями, которые их подпитывали.

Презрение к общественным реалиям, без сомнения, не было присуще исключительно Лукачу. Похожие настроения можно встретить в работах многих его австро-венгерских современников: в нигилистической сатире Карла Крауса, в экспрессивной атональности оперы «Ожидание» Арнольда Шёнберга, в холодной архитектуре Адольфа Лоза и бессмысленных законах и должностях из сочинений Кафки. Однако Лукач придал этим настроениям новый и опасный поворот, вынеся их за пределы умозрительных рассуждений и связав с тем, что случилось в Сараево. Поэтому, хотя самоликвидация империи Габсбургов нашла свое отражение в душе многих его современников, Лукач добавил ложку дегтя со своей стороны. Ничего в реальности не имело для него смысла. Лишь будущее стоило того, чтобы за него бороться, и оно принадлежало пролетариату. Задача критики состояла в том, чтобы изобрести пролетариат и сделать его подлинным инквизитором культуры.

Не Лукач создал социалистическую критику культуры. Как он сам не раз признавал, это была излюбленная идея Ленина. Тем не менее Лукач был первым выразителем этой концепции, достаточно образованным для того, чтобы взрастить ее и собрать плоды, которые заслужили бы доверие тех, для кого культура оставалась секулярным источником подтверждения своей правоты. Когда радикальная университетская публика 1960-х годов начала искать авторитеты, которые оправдали бы их критический настрой, они обратились именно к Лукачу. Он не только составил первый заслуживающий внимания марксистский список современной литературы, но и изобрел новую обличительную схему, согласно которой культура занимала центральное положение в «мировой борьбе» между революцией и реакцией. Он показал своим литературным последователям, что их интеллектуальный интерес совпадает с универсальной целью пролетариата: ликвидацией реакционных элементов. Короче говоря, он обосновал существование культуры для марксистов, продемонстрировав, как ее можно критиковать в марксистских терминах. И тем самым предоставил ключевые концепции Адорно и мыслителям Франкфуртской школы – концепции, которые позднее составили основной арсенал «марксистского гуманизма».

Отец Лукача был богатым еврейским банкиром, которого император пожаловал дворянским титулом. Он использовал свое влияние, чтобы добиться привилегий для сына, включая его освобождение от военной службы во время Первой мировой войны. Лукач посвятил свою затянувшуюся юность философии и литературе. Наряду с классиками марксизма он внимательно изучал работы анархо-синдикалиста Жоржа Сореля, чья апология насилия произвела на него сильное впечатление и впоследствии часто использовалась для оправдания революционного террора. Он вступил в Венгерскую коммунистическую партию вскоре после ее основания в 1918 г. и занимал пост заместителя наркома просвещения в недолго просуществовавшей Венгерской советской республике. Позднее Лукач с удовлетворением оглядывался на героические деяния того времени, когда им была начата кампания по выдворению всех некоммунистических профессоров из венгерских университетов. Лукач должен был вернуться к этой работе по возвращении из Москвы после Второй мировой войны, влившись в новую коммунистическую административную машину, где нес ответственность за осуждение некоммунистических писателей и интеллектуалов и запрет на публикацию их сочинений. Отчасти благодаря Лукачу важнейший венгерский философ XX в. – Бела Хамваш – был уволен с должности библиотекаря и вынужден был работать на электростанции, занимаясь неквалифицированным трудом.

Бежав из Венгрии в Вену в 1919 г., Лукач всерьез занялся писательской карьерой, опубликовав в 1923 г. программный сборник эссе «История и классовое сознание». Он активно сотрудничал с другими участниками коммунистического движения, проживавшими тогда в австрийской столице, в частности с Виктором Сержем и Антонио Грамши (см. далее, гл. 7). Вызванный в Москву в 1930 г., он провел военные годы, работая в Институте марксизма-ленинизма. Лукач стал одним из немногих венгерских коммунистов, переживших сталинские чистки, во многом благодаря тому, что выступил с осуждением каждого подпадавшего под них, включая себя самого.

Неудивительно, что репутация Лукача в Венгрии сегодня не так высока, как в Париже в 1968 г. Но представители его школы: Агнеш Хеллер, Ференц Фехер, Дьёрдь Маркуш, Янош Киш и многие другие – по-прежнему передают посыл «марксистского гуманизма», работая на комфортных позициях в левых университетах за границей либо – после 1989 г. – в самой Венгрии. Отчасти благодаря влиянию Лукача на венгерскую политику правое правительство избирается в этой стране уже два раза подряд 2/3 голосов. Причина этого не особые заслуги Виктора Орбана и его партии «Фидес», а ужас перед альтернативой, которая до сих пор пронизана кипящим ресентиментом Лукача.

В автобиографическом интервью Лукач делает два замечания, которые отражают суть его мировоззрения ранних лет:

В то время мы все испытывали жгучую ненависть к капитализму и всем его формам. Мы хотели уничтожить его любой ценой и как можно скорее [Lukács, 1983, p. 60].

Нельзя просто попробовать марксизм… вы должны обратиться в него [Ibid., p. 63].

Эти два замечания нужно рассматривать вместе. После «обращения» в марксизм, когда он стал, по собственному признанию, «мессианским сектантом» [Ibid., p. 76], Лукач утратил способность видеть что-либо, кроме ненавистного присутствия капитализма. И ничто в окружающем мире отныне не имело для него самостоятельного значения. Дуалистическая монархия больше не была в его глазах системой законов и институтов. Она была лишена своего подлинного смысла как тщательно согласованного решения периодически возникающей проблемы многонационального правительства. В восприятии Лукача эта монархия не сохранила никаких иных черт, кроме связанных с экономической «системой», которая якобы поддерживала ее существование. Коренное заблуждение марксизма, будто есть некая реальная «сущность», по отношению к которой наша общественная жизнь – всего лишь «явление», поселилось в голове Лукача и приняло форму непоколебимой веры. С этого момента окружающий мир больше не мог рассчитывать на совесть Лукача. Все должно было сгинуть в расплавляющем огне революции. Закон не имеет большего авторитета, чем любой другой аспект политического процесса. «…Вопрос о легальности и нелегальности стал для коммунистической партии чисто тактическим вопросом, даже вопросом сиюминутной тактики», – пишет он, добавляя: «…в такой совершенно непринципиальной позиции состоит единственно возможное практически-принципиальное отрицание значимости буржуазного правового порядка» [Lukács, 1971, p. 264; Лукач, 2003, с. 339].

То, что было верно в отношении системы правопорядка, не вызывало сомнений и в отношении любой другой черты «буржуазного» мира: экономических практик, социальных отношений, эмоций, амбиций и даже самой морали. Отвечая на вопрос современницы, Лукач выразил убеждение, что «коммунистическая этика ставит высшим долгом принять необходимость действовать безнравственно». Добавив, что «это величайшая жертва, которую революция требует от нас»[62]. «Безнравственность» в конце концов является буржуазным понятием, а все буржуазное должно быть отвергнуто. И в самом деле, человеческая психика в целом настолько деформирована капитализмом, что становится очевидной «невозможность человеческого бытия в буржуазном обществе» [Ibid., p. 190; Там же, с. 272]. Так что буржуазия обладает только «видимостью человеческого существования» [Lukács, 1980, p. 133]. В то время, когда Лукач сделал последнюю ремарку, Гитлер в таких же выражениях говорил о евреях[63]. Но Лукач сознательно выбрал подобный язык.

В лице Лукача мы имеем дело не с антибуржуазным снобизмом Фуко и не с презрением к простым обычаям Дворкина или Гэлбрейта. Мы сталкиваемся с ненавистью. И хотя эта враждебность охватывает все «проявления» «буржуазного» мира, она направлена на скрывающегося за ними дьявола. Эта темная сила – капитализм, и ненависть к нему, полная и безоговорочная, оправдывает любое нарушение морали.

Но почему? Чем так плох «капитализм»? Главная заслуга Лукача состояла в том, что он нашел формулировку, которой суждено было стать – сначала во Франкфуртской школе, а затем у послевоенных новых левых – каноническим ответом на этот вопрос. Лукач обнаружил, на каком языке можно представить капитализм как величайшее из всех социальных зол тому поколению, которое познало изобилие, свободу, социальное обеспечение и возможности «смешанной капиталистической экономики». И ему удавалось представить свою критику как истинную «скрытую повестку дня» «Капитала». Ибо он обнаружил сохранявшуюся под обликом экономической теории критику младогегельянцев молодого Маркса.

Марксистская экономика – это запутанное, но увлекательное измышление, составленное частично из политической экономии Рикардо, а отчасти из того, что Лукач называл «классической немецкой философией»: учений Канта, Шиллера, Фихте, Гегеля и Шеллинга. «Капитал» открывается крайне неудачным аргументом в пользу того, что если два товара обмениваются друг на друга, то их «меновая стоимость» должна быть «лишь способом выражения, лишь “формой проявления” какого-то отличного от нее содержания» [Маркс, 1960, с. 45]. В обоснование этого тенденциозного замечания, сформулированного в духе «классической немецкой философии», приводится важное заблуждение:

Возьмем, далее, два товара, например пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается известному количеству железа, например: 1 квартер пшеницы = а центнерам железа. Что говорит нам это уравнение? Что в двух различных вещах – в 1 квартере пшеницы и в а центнерах железа – существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не есть ни первая, ни вторая из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, должна быть сводима к этому третьему [Маркс, 1960, с. 45].

Таким образом, Маркс встает на путь, ведущий к «общественно необходимому труду» как к «скрытой» переменной любого уравнения обмена.

Единственный логический вывод, который следует сделать из того факта, что два товара обмениваются друг на друга по определенной ставке, состоит в том, что их можно обменять по этой ставке. Если данное уравнение выразить в деньгах, то получится просто другой факт того же порядка. Стоимость любого товара можно рассматривать как «класс эквивалентности». Точно так же, как геометр определил бы вектор как класс эквивалентности направленных отрезков, а Фреге и Рассел определяли число класса как класс всех тех классов, которые равномощны ему, так же и экономист мог бы определить стоимость товара как класс всех товаров, которые обмениваются на одно и то же его количество. Предположение о фантомной «третьей» составляющей, в терминах которой должна быть определена эта эквивалентность, совершенно избыточно. Это чисто метафизический комментарий к фактам, которые не дают для него никаких оснований.

Благодаря этому ошибочному априорному аргументу марксистская экономика делает своим основным предметом не эмпирические данные, а оккультную сущность, которая ни в коей мере этими фактами не подразумевается. Затем эта сущность («стоимость») становится главным предметом новой псевдонауки. И эта так называемая наука в силу своего характера должна в то же время держаться на расстоянии от опытных данных, которые могут подтвердить или опровергнуть ее открытия. В то время как современные экономисты берут эмпирически определяемую цену за explanandum, Маркс пытается объяснить другую, скрытую переменную, для которой «цена» – лишь «форма проявления». Неудивительно, что такие «феноменальные» единицы, как спрос и предложение (которые объясняют цену), не могут объяснить скрытую «сущность» «стоимости». Более того, они не дают нам разумных оснований полагать, что она существует.

Ввиду успеха современной теории цен и, в частности, теории предельной полезности, появление которой в конце XIX в. во многом подорвало влияние «Капитала», может показаться удивительным, что интерес к трудовой теории стоимости Маркса не угас. Но марксистское заблуждение сохраняет свою привлекательность. Оно открывает философскую, критическую и политическую перспективу, без которой ландшафт экономической теории кажется пустым и лишенным смысла. Обещанная Марксом «политическая экономия» с самого начала излагается в терминах «классической немецкой философии». Этот язык подразумевает, что за экономическими данными стоит скрытое «значение». Так называемая буржуазная экономическая наука нуждается в толковании, если мы хотим понять социальную реальность, к которой она отсылает. А дальше Маркс делает решающий интеллектуальный ход, утверждая, что «буржуазная» экономика совершенно не объясняет экономическую реальность, а, скорее, скрывает ее, отвлекая внимание от скрытой сущности. «Буржуазная» экономика – это не наука, а идеология. Настоящая экономика – политическая экономия «Капитала» – основывает научные притязания именно на философском методе, который позволяет видеть за явлениями их скрытую социальную сущность.

Если бы эта аргументация была правильной, то ее можно было бы применить к любой научной теории, известной человечеству. Их все следовало бы отвергнуть как идеологические инструменты именно из-за предрасположенности (подразумеваемой самой идеей научного метода) объяснять явления и не обращать внимания на «метафизическое» ядро. Например, теорию множеств можно было бы отбросить как «идеологию» математики, поскольку она изучает не числа (платоновские сущности, скрывающиеся за уравнениями), а «классы эквивалентности», которые заменяют их в каждой осмысленной формуле. Физика тогда становится «идеологией» материи, а биология – «идеологией» жизни. Именно поэтому Энгельс создает свою «диалектику природы», проводя нелепую подмену законов физики ветхой метафизикой, при помощи которой он предполагает «отыскать» то, что скрывает «буржуазная» физика[64].

Эти сомнительные рассуждения, оправдывающие идео-логию как «науку» и осуждающие настоящую науку как простую «идеологию», очень понравились Лукачу, который сделал их, по сути, краеугольным камнем своей философии. «Теория “предельной полезности” периода империализма, – пишет он, – является акме абстрагирующего и формалистического выхолащивания реального содержания экономики» [Lukács, 1980, p. 127]. А под термином «империализм» Лукач пытается обобщить и осудить целую эпоху интеллектуальных изысканий. Он продолжает: «Если в классический период основные усилия были направлены на понимание связи между социальными и экономическими проблемами, то эпоха упадка создала искусственный, псевдонаучный и псевдометодологический барьер между ними» [Ibid., p. 127]. Таким образом, та часть экономики, которая оправдала себя как наука посредством реальной прогностической силы, осуждается как «псевдонаучная». Аналогичными поверхностными объяснениями Лукач отмахивается от буржуазной социологической науки: «Новая наука эпохи упадка, социология как отдельная дисциплина, возникла из-за того, что буржуазные идеологи хотели рассматривать законы и историю социального развития отдельно от экономики» [Lukács, 1980, p. 127].

К значению этого (слегка параноидального) высказывания следует подойти со всей серьезностью. В самом деле, мы видим в нем одну из причин притягательности Лукача: он дает орудия пыток, при помощи которых немарксистскую мысль, призванную отстаивать интересы критического анализа, можно заставить признаться в преступлениях. Напрасно «буржуазный» ученый обращается к фактам: в отсутствие «тотального» марксистского видения тот, кто ссылается на реальные данные, просто обрекает себя на обвинения в эмпиризме. А эмпиризм – это «идеология буржуазии» [Lukács, 1983, p. 174]. Лукач пишет:

Основным положением диалектического метода является гегелевское учение о конкретности понятия. Вкратце, это учение гласит, что целое первично по отношению к частям: часть должна истолковываться в свете целого, а не наоборот… [Lukács, 1975, p. 25].

Если факты способствуют опровержению «тотальной» теории марксизма, то «тем хуже для фактов» [Ibid., p. 30].

Философы науки знают тезис Дюгема – Куайна о том, что всякая теория, пересмотренная соответствующим образом, может быть согласована с любыми данными и любые данные могут быть отвергнуты в ее интересах. Но то, что предлагает Лукач, – это отказ от данных в интересах философии, умаляющей значение эмпирического наблюдения вообще как последнего прибежища идеолога. Так ему удается спасти марксизм от нападок реальности и поставить его над наукой, чтобы он впредь праздновал над ней свой бессмысленный триумф.

Философски настроенные любители литературы по современной экономике часто сочувствуют марксистскому предприятию. Ведь голые факты «цены», «прибыли», «предложения» и «спроса» являются также человеческими реалиями, связанными с нашим фундаментальным социальным опытом: трудом, обменом, даром, собственностью, домашним хозяйством, потреблением и общественным порядком. Философ обращается к концепциям, которые служат напоминанием об этих основополагающих разновидностях опыта и неизгладимо отпечатываются на экономической алгебре, как голова суверена – на монете. Поэтому философа может привлечь прочтение Маркса Лукачем, где трудовая теория стоимости представлена в истинном свете: не как продолжение эмпирической экономики, а как реинкарнация облеченной в «научные» одежды главной темы «немецкой классической философии» – взаимодействия субъекта и объекта. Восстановив это упущенное значение марксистской алгебры, Лукач придал ему такую моральную окраску, чтобы оно благоприятствовало революционной цели. За маской экономической теории он увидел живую драму человеческого субъекта, запертого в «борьбе не на жизнь, а на смерть» с «объектом», который всегда угрожает победить и уничтожить его. Другими словами, он снова распознал очертания гегелевской диалектики, в чем-то подобные тем идеям, которые Кожев преподнес разочарованным интеллектуалам Парижа.

Еще одну концепцию Лукача мы уже встречали в работах позднего Сартра: идею тотализации. Чтобы понять капиталистическую систему, как утверждает Лукач, мы должны рассмотреть ее в ее «тотальности». Сделать это можно только с помощью «тотальной» теории, которая рассматривает все в целом и каждый элемент полностью. Эта «тотальная» теория – марксизм в «диалектической» интерпретации. С его позиций мы можем видеть, что «производственные отношения» при капитализме выражаются не только в капиталистических законах, институтах и идеологии, но и в самой структуре капиталистического сознания. Капитализм не только в телах, но и в умах. В частности, капиталистическое сознание подвержено «фетишистским иллюзиям». В результате возникает состояние, которое Лукач называет «овеществлением» сознания.

Понятие «овеществление» (Versachlichung или Verdinglichung) позаимствовано из «Капитала» наряду с теориями фетишизма товара и капитала, которые используются, чтобы обобщать. Эти интеллектуальные приемы играли у Маркса второстепенную роль. Лукач, однако, делает их основными инструментами своей антикапиталистической критики. Согласно Марксу, капитал – это «не вещь, а общественное отношение между людьми, опосредованное вещами» [Маркс, 1960, с. 775]. Однако капитал выступает как объективная сила, которая действует независимо от «социальных отношений», из которых проистекает. Приписывать эту силу сущности, называемой «капиталом», – означает пасть жертвой фетишизма. То есть наделять чисто человеческими способностями неодушевленные объекты: долговые обязательства, машины и деньги.

Самая пагубная форма этого фетишизма, наиболее полно маскирующая социальную реальность капиталистического производства, связана с процентом. По мнению Маркса, при капитализме последний предстает

как собственный продукт капитала, как нечто первоначальное, а прибыль, превратившаяся теперь в форму предпринимательского дохода, – просто как всего лишь добавок, придаток, присоединяющийся в процессе воспроизводства. Здесь фетишистская форма капитала и представление о капитале-фетише получают свое завершение… [В капитале, приносящем проценты, ] мы имеем иррациональную форму капитала, высшую степень искажения и овеществления производственных отношений; форму капитала, приносящего проценты, простую форму капитала, в которой он является предпосылкой своего собственного процесса воспроизводства; перед нами способность денег, соответственно товара, увеличивать свою собственную стоимость независимо от воспроизводства, т. е. перед нами мистификация капитала в самой яркой форме… такой форме, в которой уже невозможно узнать источник прибыли и в которой результат капиталистического процесса производства, отделенный от самого процесса, приобретает некое самостоятельное бытие [Маркс, 1961, с. 431–432].

Эмоциональная сила, лежащая в основе текста Маркса, очевидна, чего нельзя сказать об аргументации. Именно эта сила побуждает Лукача заимствовать терминологию Маркса. «Овеществление», «отчуждение» и «фетишизм» становятся главными пороками капиталистической системы.

Помимо «фетишизма капитала» существует также «товарный фетишизм», мистифицирующий человеческие отношения на рынке и скрывающий эксплуатацию, на которой зиждется товарное производство. Жертва товарного фетишизма воспринимает товары как наделенные особой властью, вступая в отношения обмена будто под влиянием автономных и объективных законов. С этой точки зрения товары действительно имеют власть над человеком, который фетишизирует их и начинает видеть себя управляемым внутренне присущей им магией. При капитализме человек также является товаром, подлежащим обмену в соответствии с «объективными» законами системы. Поэтому Лукач утверждает, что «объективный» мир фетишизирован, а субъективная реальность «овеществлена». Объекты гордо выстраиваются, будто наделенные силой воли, подчинившей себе окружающую действительность, тогда как человеческий субъект сведен к статусу вещи, направляемой в своем движении «объективными» законами рынка:

Причем это верно, как в объективном, так и в субъективном плане. Верно в объективном плане, поскольку возникает мир готовых [fertig] вещей и вещных отношений (мир товаров и их движения на рынке), чьи законы хотя мало-помалу и познаются людьми, но и в этом случае противостоят им как непреодолимые самостийные силы. Их познание, стало быть, может быть использовано индивидом к собственной выгоде, но и тут ему не дано своей деятельностью оказать активное влияние на реальный ход событий. Это верно и в субъективном плане, поскольку при сложившемся товарном хозяйстве человеческая деятельность объективируется по отношению к нему самому, становится товаром; она подчиняется чуждой человеку объективности естественных законов общества, т. е. должна совершать свое движение так же независимо от людей, как и любая другая потребительная ценность, ставшая товаровидной вещью [Warending] [Lukács, 1971, p. 87; Лукач, 2003, с. 183].

Тот же неумолимый процесс капиталистического производства обусловливает дальнейшую специализацию труда и, следовательно, фрагментацию субъекта – его разделение на отдельные навыки и функции и поглощение его жизни определенным умением, определяющим его ценность как товара. По словам Лукача, эта фрагментация труда превращает производство в своего рода созерцание. Как простой зубчик в машине, доминирующей над ним и контролирующей его, рабочий теряет статус человека и занимает по отношению к своему поведению чисто созерцательную позицию анатома, изучающего работу тела [Ibid., p. 89; Там же, с. 185].

Благодаря постоянному повторению таких аргументов Лукачу удается убедить себя в том, что фетишизм, отчуждение и овеществление определяют духовное состояние капиталистического общества. Они проявляются в порабощении рабочей силы, вырождении искусства и языка, извращении сексуальных отношений – короче говоря, в универсальном отделении человека от его сущности. Такие «прозрения» предполагают, что страдания и пороки человечества не требуют никакого другого объяснения, кроме существования капиталистической системы. Но эти заключения не являются результатом серьезной работы, а представляют собой более или менее схематические переложения «классической немецкой философии», в частности драмы «субъекта и объекта», которая впоследствии возымела такой сильный эффект в Париже. Понять, что имеет в виду Лукач, можно, вернувшись к корням, а точнее, к «классической немецкой философии».

Кант утверждал, что как субъекты мы, по существу, свободны и реализуем свою свободу сообразно с практическим разумом, который является источником категорического императива, мотивирующего и обосновывающего наше поведение. Гегель согласился с этим, но последовал за Фихте, утверждая, что субъект не абсолютно дан, а, скорее, порождает сам себя посредством процесса отрицания и «определения» (Bestimmung). Субъект осознает себя, тем самым обретая свободу, только через последовательное полагание объектов, отличных от себя и обеспечивающих ему поле деятельности. Этот процесс самоопределения (Selbstbestimmung) является социальным: я осознаю себя через отношения с другими, у которых отвоевываю себе свободу. Из «борьбы не на жизнь, а на смерть» каждый из нас может выйти как господином, так и рабом. Раб – это просто объект для господина. Однако, по мнению Гегеля, господин также становится объектом для себя самого, будучи отделен от мира действия постоянным посредничеством раба и вынужденный занимать чисто созерцательную позицию по отношению к собственному существованию. Истинная свобода приходит только с восстановлением единства между созерцанием и действием и преодолением антагонистических отношений, лишающих господина и раба признания, которого они жаждут.

Процесс самоосуществления следует диалектической схеме. «Непосредственный», «неопределенный» субъект – пустое «я» – отстраняется от самого себя, «объективируется» и отчуждается. Через все самопознание проходит этот первый момент отрицания – превращения субъекта в «объект» собственного созерцательного осознания (это момент Entäusserung, или становления «другим»). Только по окончании диалектического процесса самость возвращается к себе, чтобы осознанно и определенно стать тем, чем раньше она была только абстрактно и потенциально.

Таким образом, я достигаю нравственного сознания и свободы в два этапа. Сначала я перехожу от непосредственного детского «я хочу» к отстраненному восприятию себя как объекта, порабощенного желанием. Затем включаю это самосознание в собственную субъективную природу. Я заставляю себя быть полностью самостоятельным субъектом, способным преодолеть желание и действовать, исходя из понятия блага. Таким образом я достигаю единства созерцания и действия: становлюсь подлинным деятелем, мотивированным понятием о себе, имеющим право на уважение со стороны себя и других.

На обширных философских последствиях этого рассуждения нет необходимости задерживаться. Непосредственное значение имеет для нас его дальнейшая история, в частности то, как исказил его Людвиг Фейербах. В исследовании «несчастного сознания» – «самоотчужденного духа» – Гегелю было что сказать о религии. Он утверждал, что определенный тип религии – тот, в котором Бог рассматривается как безнадежно трансцендентный, будучи средоточием всех добродетелей и святости, а мир вместе с «падшим человеком» – как навечно отделенный от Бога, – это представление «самоотчужденного духа».

Фейербах распространил это наблюдение на религию вообще и на христианство в частности [Feuerbach, 1854; Фейербах, 1995]. В последнем человек переносит всю добродетель в небесную сферу и поэтому не находит ее в себе. Фейербах здесь заимствует из философии религии Канта ключевую концепцию «фетиша». В фетишизме, как утверждал Кант, люди приписывают свои силы объектам, которые находятся вовне и, соответственно, вне досягаемости их воли. Христианство, по мнению Фейербаха, также является фетишизмом. Человек приписывает свою добродетель, свободу и счастье нереальному, «духовному» царству и влачит материальное существование в состоянии безнадежной оторванности от своей истинной природы и возможностей. Достоинство может быть восстановлено, только если мы осознаем, что его реальность лежит здесь, в нашем материальном, социальном существовании – «родовом существе» (Gattungswesen), как Фейербах тенденциозно называл его. В религии мы делаем объект из своих достоинств, а затем поклоняемся ему, как господину. Поэтому мы «отчуждены» от самих себя и отдаляемся от самоосуществления. Таким образом, фетишистское сознание лишает нас сил, поскольку они вкладываются в нереальные объекты.

В рукописях 1844 г. Маркс придает этой истории новый поворот, используя ту же одурманивающую риторику, чтобы усилить критику частной собственности. В собственности человек объективирует свою волю, наделяя простой объект своей субъективностью и тем самым теряя последнюю. Собственность властвует над ним благодаря той силе, которую присваивает, извлекая из его деятельности и воли. Таким образом, в собственности человек наделяет предметы человеческой душой и становится для себя простым объектом. Он «возвращается к себе» только через преодоление института собственности, когда его отношения с другими больше не опосредуются отчуждающим миром вещей. Человек из «объекта» превращается в «субъект», обретая целостность на более высоком, более насыщенном самосознанием уровне «родового существа», от которого его отлучила собственность.

Рукописи 1844 г. были обнаружены уже после того, как Лукач опубликовал «Историю и классовое сознание»: он лично помогал в подготовке первого издания, когда жил в изгнании в Советском Союзе. Тем не менее гегелевская притча о духовном пути человека: от наивной самопогруженности через отчуждение к самоосуществлению в подлинной общественной жизни – оставалась движущей силой всех умозрительных построений Маркса. Лукачу хватало воображения и понимания, чтобы почувствовать это и пролить свет на более глубокий смысл рассуждений Маркса. Да и сам он был околдован гегелевской притчей.

В качестве науки теория фетишизма товара и капитала бессодержательна: она не добавляет ничего существенного к объяснению процессов накопления капитала или товарного обмена. Даже в качестве социальной критики эта концепция основана скорее на чувствах, чем на разумных доводах. Ибо кто на самом деле обманут иллюзией, что товары и капитал обладают независимой силой, позволяющей первым обмениваться, а второму накапливаться? «Буржуазный» экономист объясняет эти явления с точки зрения совокупного спроса и предложения, иными словами, с позиции социальных действий людей. Поэтому какой смысл утверждать, что законы «вульгарной политической экономии» изображают капитал «независимым источником стоимости»?

Тем не менее концепция «фетишизированного сознания» продолжает вдохновлять революционную мысль. Гегелевская теория отчуждения – это не просто рассказ о пути человека к самосознанию. Это заменитель теологии. В интерпретации Гегеля и Фейербаха эта теория становится светской концепцией первородного греха. Зло, которое «повсеместно» присутствует в мире, неотступно следуя за нами и обессмысливая наши действия, является приметой и результатом отчуждения человека от самого себя. Отныне он объект, который должен быть субъектом. Сознание человека от начала и до конца пронизано «торжеством вещей». Всякая власть кажется ему находящейся вне его, и нигде он не встречает спонтанности и внутреннего основания свободной воли. Показать, что капитализм является необходимым и достаточным условием этого состояния самоотчуждения, – значит оправдать священную революцию. Причем даже в эпоху (или, скорее, именно в такую эпоху), которой знакомы материальные удобства, которые может принести рыночная экономика.

Итак, главное достижение Лукача состоит в выявлении и превознесении теологического смысла марксистской экономики и тем самым адаптации теории Маркса к послевоенному миру. Это и реальность после Первой мировой войны, когда жители Центральной Европы находились в поисках новой идентичности и надеялись обрести ее в обещаниях социализма. И действительность после Второй мировой войны, когда новые модели потребления распространились из США по всему миру. Идеи Лукача вдохновили мыслителей Франкфуртской школы, в особенности Адорно, на то, чтобы усмотреть в показном изобилии американской мечты скрытое под ним «внутреннее» и «субъективное» отчуждение. А радикалов 1960-х годов он вдохновил на поиски «внутреннего» освобождения от норм буржуазного порядка.

Разумеется, если мыслить рационально, теория «овеществления» не более способна на создание политической повестки, чем любая другая романтическая критика частной собственности. Ибо какова альтернатива? При каких условиях человек освободится из тюрьмы «овеществленного» сознания и как их достичь? В частности, почему общественная, или «социалистическая», собственность будет радикально другой? В чем на самом деле социалистическая критика капитализма продвинулась дальше кантовской формулировки греха суетности?

Обратимся к словам Канта: «В царстве целей все имеет или цену, или достоинство. То, что имеет цену, может быть заменено также и чем-то другим как эквивалентом; что выше всякой цены, стало быть не допускает никакого эквивалента, то обладает достоинством» [Kant, 1998, p. 42–43; Кант, 1994, с. 212]. Каким образом марксистская критика капиталистического обмена перевела эту моральную максиму на язык реальной политики? Характерная для метафизики терминология, связанная с отношениями «субъекта» и «объекта», действительно оживила риторику социализма. Причем до такой степени, что «овеществление» стало модным словечком в Париже в мае 1968 г. Но последующие обсуждения этого термина в New Left Review ничего не добавили к этой риторике, кроме псевдотеории: угрюмых интеллектуальных блужданий вокруг таинственной святыни[65]. Совершенно неубедительное наблюдение, выраженное в терминах субъекта и объекта, смогло завоевать самое серьезное уважение. Заявление Маркса о том, что «для бюрократа мир есть просто объект его деятельности»[66] весьма характерно. Оно банальное, снобистское и несколько претенциозное, поскольку подразумевает, что тот, кто больше времени проводит в читальном зале Британского музея, является объектом в меньшей степени. Эрих Фромм – продукт Франкфуртской школы, способствовавший значительной вульгаризации марксистского гуманизма, – согласился с этим замечанием как с «глубоким определением», из которого, по-видимому, вытекает вся мораль [Fromm, 1956, p. 127; Фромм, 2005, с. 150][67].

Лукач не лучше своих последователей: он тоже считает, что теорией овеществления все сказано. Так что больше не нужно погружаться в изучение того, как функционирует капитализм. Зверь был предан анафеме, осталось только избавить его от страданий, да и нас тоже. Но где искать альтернативы? Коммунистические убеждения Лукача основываются на любопытном прибавлении к теории. Оно должно если и не оправдывать слепую веру, то освещать пропасть, зияющую под ней. Согласно Лукачу, овеществленное сознание буржуазии сводит на нет человеческое действие и препятствует подлинным переменам, поскольку представляет социальный мир скованным неумолимыми «объективными» законами. До тех пор пока мы остаемся в рамках буржуазного мышления, мы привязаны к капиталистическому status quo и не способны не то что нацелиться на общественное состояние, которое развеет туман неведения, но даже представить его.

Однако в капиталистической ночи зреет альтернативное сознание, сознание пролетариата, обладающее уникальной эпистемологической привилегией. В силу своей близости к процессу производства рабочие способны прий-ти к «осознанию общественного характера труда» посредством «все большей конкретизации и преодоления абстрактной всеобщности формы проявления общественного принципа» [Lukács, 1971, p. 171; Лукач, 2003, с. 256]. Получается, что

познание, достигаемое с позиции пролетариата, объективно является более высоким в научном плане, ведь методологически оно включает в себя разрешение тех проблем, над которыми напрасно бились величайшие мыслители буржуазной эпохи, а содержательно – адекватное историческое познание капитализма, которое должно остаться недостижимым для буржуазного мышления [Ibid., p. 164; Там же, с. 249].

Лукач отводит этой идее очень много места в своем чрезмерно сером тексте. Но во что он приглашает нас поверить? По-видимому, в отличие от буржуазии «даже в “ложном” сознании пролетариата, даже в его серьезных заблуждениях содержится интенция на верное» [Ibid., p. 72; Там же, с. 169]. Поэтому, чтобы понять свое положение, нужно увидеть его глазами рабочего.

Кто же тогда должен быть авторитетом – умеющий ясно излагать мысли выходец из настоящего рабочего класса? Дэвид Герберт Лоуренс, Джозеф Конрад, Луи-Фердинанд Селин? «Не смешно!» – говорит Лукач, который многие страницы посвящает анафеме таких контрреволюционных лакеев буржуазии. Похоже, пролетарское мышление нельзя обнаружить в трудах писателей из рабочего класса, только в марксистской классике. Обетованный метод – это диалектика, которую Фихте завещал Гегелю, Гегель – Фейербаху, Фейербах – Марксу и Энгельсу, а те – Ленину и Лукачу. Но разве Маркс когда-нибудь утруждал себя физической работой? Или владевший фабрикой Энгельс? Или Ленин, интеллектуал в изгнании? Или сам Лукач – потомственный барон Австро-Венгерской империи, наследник банкирского богатства, ученый, эстет и вечный заговорщик в среде правящих элит? Пролетарский ли он мыслитель? Посмотрите, какое средство от овеществления он предлагает:

…его преодоление по своей форме не может быть ничем иным, нежели непрерывной тенденцией, постоянно возобновляемым стремлением осуществить практический прорыв овеществленной структуры наличного бытия посредством конкретного соотношения с конкретно проявляющимися противоречиями совокупного развития, посредством осознания имманентного смысла этих противоречий для совокупного развития [Lukács, 1971, p. 197; Лукач, 2003, с. 279].

Разве это высказывание пролетария? «Не заливай, приятель!»

На самом деле все еще хуже, чем кажется на первый взгляд. Дело не только в том, что пролетариат ассоциируется с марксизмом. Любой современный мыслитель, который не согласен с каким-либо критическим постулатом марксизма, осуждается как «буржуазный». В то же время каждого настоящего марксистского писателя называют «пролетарием». На самом деле эти термины вообще не обозначают никаких социальных классов, а являются словами-паразитами. Просто присваивая ярлык «буржуазный» любому человеческому злу, а наименование «пролетарский» – благу, Лукач воображает, что вооружился безупречным инструментом цензуры. Более того, он дает понять: пролетариат, который исторически заявлял о себе устами буржуазных интеллектуалов, таких как Маркс и Энгельс, теперь делает это только через Коммунистическую партию, которая является его официальной церковью. Только в партии с ее организованной структурой достигается единство между теорией и практикой. Таким образом, «великое достижение русского большевизма заключается в том, что впервые после Парижской коммуны он объединил в себе сознание пролетариата и его всемирно-историческое самопознание» [Lukács, 1975, p. 36].

В довершение всего любой, кто действительно интересуется мыслями обычных представителей рабочего класса, совершает непростительную для коммуниста ошибку «оппортунизма». Он «путает фактическое психологическое состояние сознания пролетариев с классовым сознанием пролетариата» [Lukács, 1971, p. 74; Лукач, 2003, с. 170]. Другими словами, говорить от лица рабочего класса может только партия, и она непогрешима. Праксис – новая форма знания – выражается одновременно в ликвидации овеществленного сознания и в вовлеченности в революцию. Это чистый эквивалент веры, а верность партии – это результат пари Паскаля. До тех пор пока вы не совершаете страшнейшей оппортунистической ошибки, советуясь с реальными представителями пролетариата, можно убеждать себя в том, что, выполняя эту умственную акробатику, вы отрекаетесь от оскверненного буржуазного сознания и присоединяетесь к революционной борьбе подлинного рабочего класса.

Вызванный в Москву в 1930 г. Лукач оказался на виду у той партии, чье непогрешимое сознание ранее защищал. В связи с этим он приготовился к унизительному самобичеванию. Ранее «История и классовое сознание» были решительно осуждены Н.И. Бухариным и Г.Е. Зиновьевым на V Конгрессе Коммунистического интернационала в 1924 г. Обвинения предъявлялись обычные: в «ревизионизме», «реформизме» и «идеализме». И Лукач сам же воспроизвел их в Москве. Он говорил, что «История и классовое сознание» были «идеалистической» работой. И добавлял, что идеализм являлся союзником фашизма и его социал-демократических «компаньонов», а следовательно, настоящим врагом пролетариата[68]. Сначала главным противником был «оппортунизм». Затем «нигилизм» [Lukács, 1963, p. 63]. Во времена сталинской паранойи воплощением сил реакции стал «троцкизм» [Lukács, 1980, p. 34]. В «Значении современного реализма» (1957) Лукач излагает подробную историю того, как маскировался враг:

Врагом во времена Гейне был германский шовинизм. Позднее им стал агрессивный империализм, а далее – фашизм. Сегодня это идеология «холодной войны» и подготовки к ядерной войне. Борьба против общего противника, которая привела к тесным политическим альянсам в наше время, позволяет критическому реалисту учитывать социалистический взгляд на историю, не отказываясь от своей идеологической позиции [Ibid., p. 109].

Ни одна перемена в описании врага не отражала трансформации в его образе мысли. Ибо, хотя враг может изменить имя, он не меняет своей природы. Противником всегда остается буржуа, властелин мира сего, втянутый в борьбу не на жизнь, а на смерть с пролетарием, стоящим на страже будущего. Даже после смерти Сталина и последовавшего вторжения в Венгрию в 1956 г. (когда Лукач, разумеется, сохранил жизнь, несмотря на то что был членом правительства Надя) он продолжал разделять мир на «буржуазных» и «пролетарских» антагонистов [Ibid., p. 14]. К тому же он по-прежнему старался обличить существовавшую в то время литературу, в частности «модернистскую», отстаивая неназванный идеал социалистического реализма.

Конечно, поздний Лукач не заходил так далеко, как в «Разрушении разума» – основном тексте своего «сталинского» периода, в котором практически вся немецкая постромантическая философия была объявлена протонацистской. Вообще из-под его пера выходила небезынтересная критика. Так, он признавал историческое значение и психологическую проницательность Оноре де Бальзака и Вальтера Скотта. Однако снисхождение к таким «реакционным» свидетелям исторических событий было возможным с его стороны только благодаря тому обстоятельству, что жили они до появления марксизма. Поэтому осуществляемая ими «реакционная» критика ценностей Французской революции могла быть правильно воспринята новым революционером, способным стереть клеймо ложного сознания.

Подобной снисходительности не мог быть удостоен никто из современных писателей, и отсюда вечная проблема в лице Томаса Манна, бывшего друга, изобразившего Лукача (что определенно льстило его интеллектуальным способностям) Нафтой из Волшебной горы, автора, романы которого по праву относятся к высшим достижениям литературы XX в. Для Лукача он был вечной занозой, как Томас Стернз Элиот для Фрэнка Рэймонда Ливиса. Но об этой проблеме он старался забыть, не отступая от убеждения, что после Маркса литература является либо революционной, либо реакционной; либо пролетарской, либо буржуазной; либо социалистической, либо подлежащей огню. Цензорский пыл, с которым он излагал свои взгляды, и необычайная склонность осуждать, навешивая ярлыки, дали основание для обвинения со стороны Лешека Колаковского. Оно состояло в том, что Лукач был интеллектуальным сталинистом, с точки зрения которого оппоненту отказывается в праве на существование уже в силу самого его несогласия.

Рассмотрим следующие фрагменты так называемой литературной критики:

Мы видели, как идеология ненасилия простирается от ложнореволюционной фазы [экспрессионизма] до открытой контрреволюционной капитуляции перед белым буржуазным террором [Lukács, 1980, p. 101].

При Мальтусе… декаданс романтической критики капитализма проявляется очень рано в самых отталкивающих и грубых формах, как выражение идеологии наиболее реакционной части английской буржуазии. [Последовавший] кризис низвел одного из самых талантливых и блестящих представителей антикапитализма, Томаса Карлейля, до уровня ущербного декадента, лживого апологета капитализма… [Ibid., p. 121].

Целые абзацы критических сочинений Лукача демонстрируют одномерное видение, в котором главная роль отведена основанным на дихотомическом восприятии инвективам, а написаны они в стиле албанской гувернантки, выдуманной Питером Симплом[69]. Литературная критика предполагает не что иное, как активную вовлеченность в интеллектуальную жизнь и чувственную сферу других людей. Для Лукача, как и для всех коммунистических догматиков, такая вовлеченность была невозможной. Поэтому мы имеем критику нулевую, бездумную и в конечном счете отталкивающую своим инквизиторским пылом. Везде, где требуются аргументы, вместо них в лицо врагу выбрасывается удушающее облако ярлыков и провозглашается знакомый коммунистический слоган: «Кто не с нами, тот против нас».

В интервью, которое Лукач дал журналу New Left Review в 1969 г., но которое было опубликовано только посмертно, он отвергает буржуазную демократию со следующими словами: «Ее определяющим принципом является разделение человека на гражданина в общественной жизни и буржуа в частной жизни… ее философское выражение можно найти у де Сада». Затем он противопоставляет «буржуазную» демократию «социалистическому» аналогу:

…социалистическая экономика не производит и не воспроизводит подходящего для нее человека спонтанно, подобно тому, как классическое капиталистическое общество порождает homo economicus, раздвоенного гражданина/буржуа 1793 г. и де Сада. Поэтому функция социалистической демократии – это, в частности, воспитание ее членов в социалистическом духе [Lukács, 1983, p. 172].

Здесь Лукач демонстрирует сталинистский метод во всей его сущностной пустоте. Глупой отсылкой к де Саду он надеется разом отбросить все западные политические институты и вернуться в излюбленную область огрубляющих дихотомий: капитализм против социализма, реакция против революции, воспроизводство против воспитания, буржуазное против пролетарского, Лукач против врага.

Спрятавшись за этим подобием запутанной колючей проволоки, Лукач продолжал размышлять над реальным значением «классической немецкой философии». В последней работе «К онтологии общественного бытия», этом странном, скорбном танце теней на кладбище немецкой метафизики, он обращает внимание на настоящую религию и приписывает открытие этого явления Гегелю. В предложении, не менее глубокомысленном, чем любое другое в этой причудливо написанной работе, он говорит: «Гегелевское признание исторической роли религии как самостоятельной духовной реальности неуклонно возрастает. Но, даже несмотря на это, результатом не становится более глубокое, внутреннее отношение к ее содержанию» [Lukács, 1978, p. 59].

Если бы Лукач интересовался пролетариатом не как воображаемым проводником своей великой ненависти, а как существующим в действительности классом реальных людей, он мог бы обнаружить религию не только на страницах Гегеля, но и в действительности. И, столкнувшись с подлинным источником пролетарской морали, смог бы распознать в себе те же эмоции, но в извращенной и разрушительной форме. Он заметил бы свою ненависть к Богу, отказ от доверия, смирения и искупления, а также чрезмерную жестокость по отношению к сотворенному миру. Кроме того, он увидел бы, как сильно его «мессианское сектантство» по-прежнему было связано с происшедшим в Сараево, в какой высокой степени уничтожающие ярлыки «идеолог», «нигилист», «реакционер», «ностальгист», которые он без разбору бросал в лицо воображаемого врага, могли быть отнесены к нему самому. И насколько он сам до конца оставался тем же, кем был вначале: привилегированным осколком исчезнувшего правящего класса.

Эта характеристика может быть в равной степени применена к Адорно, который перенял у Лукача анализ капитализма и использовал в совершенно новом контексте критики массовой культуры. Главной любовью Адорно, родившегося в 1903 г. в семье состоятельного виноторговца, была музыка, которую он изучал во Франкфурте-на-Майне (родном городе его родителей), а затем, после 1925 г., у Берга в Вене, где и встретил Лукача. Его взгляды радикализировались вследствие Первой мировой войны и поддержки немецкой агрессии со стороны именитых интеллектуалов, таких как Макс Вебер, Макс Шелер и Георг Зиммель. В Вене Адорно вращался в революционных и марксистских кругах и, пока писал работы в защиту атональности и музыкального авангарда, постепенно переключился на философию.

Он вернулся во Франкфурт-на-Майне в 1931 г., чтобы занять должность преподавателя в университете, прочитав иннаугурационную лекцию в независимом Институте социальных исследований. Этот институт, на базе которого существовала Франкфуртская школа, был основан в 1923 г. и издавал авторитетный журнал Zeitschrift für Sozialforschung, где и стали появляться тексты Адорно. Он был пристанищем ведущих интеллектуалов, в том числе Макса Хоркхаймера (директора института с 1930 г.), Герберта Маркузе и Эриха Фромма. В 1933 г., после того как его закрыли нацисты, институт отправился в изгнание, сначала в Женеву, а затем, в 1934 г., в Нью-Йорк, где был присоединен к Колумбийскому университету. После прихода Гитлера к власти Адорно бежал сначала в Лондон и Оксфорд, а затем в Нью-Йорк, где провел некоторое время, прежде чем последовать за Хоркхаймером, Фроммом и Маркузе в Калифорнию. Потом разразилась война, и на передвижения Адорно был наложен частичный запрет, поскольку он был гражданином вражеского государства. Институт социальных исследований вернулся во Франкфурт-на-Майне в 1951 г., и вскоре после ухода с поста Хоркхаймера в 1953 г. Адорно стал его директором.

Хоркхаймер внес в программу Франкфуртской школы некоторые образцы консервативных и пессимистических течений мысли, нашедших приют в трудах Зиммеля и Шелера. Но фундаментально позиция школы снова определялась «классической немецкой философией», применяемой в марксистском ключе. Идея, проходящая красной нитью через сочинения ее представителей, формулируется в самом названии книги Хоркхаймера, написанной им в годы эмиграции в Колумбийском университете: «К критике инструментального разума» [Horkheimer, 1967; Хоркхаймер, 2011]. Согласно Хоркхаймеру, капиталистический мир демонстрирует триумф разума, а точнее, специфического, «буржуазного» типа разума, посредством которого все вещи переделываются по образу и подобию растущего среднего класса.

«Инструментальный разум» от любой проблемы находит какое-нибудь средство, но его мир лишен цели. Рабочий отчужден, его сознание фрагментировано. Он отделен от истинной человеческой природы социальным порядком, который обрекает его на монотонный труд ради обмена. В буржуазном обществе продукт труда – это средство получить то, на что он обменивается, и в самом товаре нет никакого смысла помимо того, что он имеет меновую стоимость. Ее «кристаллизованное» выражение, по утверждению Маркса, – деньги. Они олицетворяют инструментальный разум. А в мире, структурированном посредством денег, человеческая жизнь подвергается тирании вещей. Таким образом, Хоркхаймеру удается переработать основные идеи Лукача, описывая овеществленное сознание и товарный фетишизм при буржуазном порядке как результат торжества инструментального разума. При капитализме средства убивают смыслы. И человеческая воля, оторванная от целей существования, свободно, но бесцельно скитается от вещи к вещи.

На основе этого Хоркхаймер построил так называемую критическую теорию. Она задумывалась как систематическая критика капиталистической культуры, отсылающая к «буржуазным производственным отношениям», от которых последняя зависит. Разум, как утверждает философ, развращен капиталистическим порядком и теряет естественную для него сосредоточенность на жизни человека. Человечество никогда не должно быть только средством, но всегда его следует понимать как самоцель. Поэтому человеческая природа полностью выпадает из поля зрения буржуазного разума. Истинная критическая философия получается тогда, когда мыслитель обращает взор на самого себя и видит, что именно отравляет рассуждения.

В общем подлинная критическая философия – это учение Маркса. Но не позднего Маркса, написавшего «Капитал», а раннего, с его гегельянским объяснением грехопадения. Сводя философию к материальному базису, раскрывая секреты ее производства, мы видим: способ рассуждений может безоговорочно утверждать порочный социальный порядок, который этот образ мыслей породил. Тогда мы вместо философии обращаемся к «критической теории» и открываем возможности настоящей эмансипации, которая начинается с обретения независимости мыслью. Она должна быть освобождена от господства инструментального разума, а соответственно, и от скрытой тирании вещей.

Не вызывают сомнения корни этого взгляда: чисто немецкие и исключительно буржуазные. Критическая теория Хоркхаймера на самом деле является критической философией Канта, видоизмененной и превращенной в инструмент социальной критики ударами марксистского молота. К категорическому императиву, который предписывает нам относиться к человеку как к цели и никогда только как к средству, добавляется марксистская теория интеллектуального производства. Этот синтез осуществлялся и раньше, прежде всего Георгом Зиммелем в великом трактате «Философия денег» (1908). Но у Хоркхаймера он приобретает особый, современный меланхолический оттенок и получает новую интеллектуальную базу. Она включает не только марксистский гуманизм Лукача, но и многие понятия веберовской социологии наряду с отсылками к великой немецкой культуре, предшествовавшей массовому умопомрачению при нацистах. Хоркхаймер показывает обратный путь к аутентичной немецкой критике, которая может оживить и приспособить для современного употребления романтические взгляды Гегеля и раннего Маркса.

Стиль – принадлежность определенного мыслителя, но истина принадлежит Всякому человеку. Действительно в «Критике инструментального разума» содержатся идеи, проникающие в суть вещей. Но по большей части они не зависят от языка, на котором выражены. Английскому читателю те же самые выводы знакомы из текстов Мэтью Арнольда и Джона Рёскина. В наше время эти идеи ассоциировались не с марксистской теорией буржуазной рациональности, а с консервативной защитой «великой традиции» Ф.Р. Ливисом. Его критика «бентамовской» цивилизации более конкретно и исторически взвешенно выражает то же неизменное чувство оторванности homo technologicus от своих корней. Эта критика, будучи общей для радикалов и консерваторов, не позволяет причислить Хоркхаймера к какому-либо лагерю. Если не брать в расчет марксистский жаргон, он не говорит ничего такого, чего не могли бы сказать Эрнст Юнгер или Хайдеггер. В самом деле, хайдеггеровское описание technē с позиций его туманной феноменологии предлагает такое же видение современности, что и «критика инструментального разума».

Франкфуртское представление об инструментальном разуме имеет нечто общее не только с социальной критикой Рёскина и Ливиса, но и с теорией бюрократии Вебера. Оно притягивает тех, кого угнетают масштабы современного мира, законы развития которого, казалось бы, так пренебрегают нами. Попав в восприимчивую среду американского университета, новая критика незамедлительно возымела успех. В преддверии освободительного движения 1960-х годов Маркузе наводнил франкфуртский рынок броскими лозунгами, такими как «репрессивная толерантность» (так он назвал систему, которая платила ему немалое профессорское жалованье за свое изобличение) и «тоталитарный универсум технологической рациональности» [Marcuse, 1969, p. 93–137; Маркузе, 2011, с. 98–135].

Но когда эти рекламные слоганы, достойные министерства правды Оруэлла, слишком затерлись, ученики Маркузе столкнулись лицом к лицу с вопросами, так и не получившими ответа или вообще его не имевшими. Те же вопросы одолевают и читателя Хоркхаймера и Адорно, чей устаревший маркетинг не может скрыть плохого качества их интеллектуальной продукции. Ведь как можно нечто реформировать, просто рассуждая о его социальных истоках? Допустим, ложное сознание буржуазии отравило ее философию, но что можно сказать о философии, которая это утверждает? Разве она сама не буржуазный продукт? (Вспомним попытку Лукача найти подлинный пролетарский голос в философии, который ни в коем случае не следует путать с действительным голосом пролетариата!)

И здесь труды франкфуртских мыслителей приобретают сходство с богослужением. Произносятся заклятия против «буржуазного» порядка и порождаемого им образа мысли, но в измененной тональности, указывающей на близость тайны. Язык меняется, и мы слышим уже не доводы критической теории, а заклинания экзорциста.

Так, в выдающемся трактате Хоркхаймер и Адорно распространяют критику буржуазного разума на само Просвещение: ведь оно принадлежит миру, в котором господствовали «буржуазное правосудие и товарообмен» [Adorno, Horkheimer, 1969, p. 7; Адорно, Хоркхаймер, 1997, с. 21]. Нападки на буржуазную рациональность совершенно очевидно принимают характер истерики. Просвещение – это подлинная причина появления «толпы» (разве это не говорил Гегель?); «Просвещение тоталитарно»; «абстракция, инструмент Просвещения, относится к своим объектам подобно року, понятие которого ею искореняется: способом ликвидации» [Ibid., p. 16; Там же, с. 27]. Заклинания сыплются одно за другим, но призрак не исчезает. Ибо Просвещение не только никуда не девается (чему, если подумать, мы все должны быть рады), но и находит одно из своих проявлений в убеждении франкфуртцев в искупительной роли критического мышления.

Просвещение было предано анафеме Хоркхаймером и Адорно отчасти потому, что выступало для них синонимом техники и массового производства. На место смирения человека, который был преисполнен благоговейного страха и преклонялся перед извечным порядком природы, Просвещение принесло раздутое высокомерие предпринимателя. Личностями такого типа были отцы Адорно и Хоркхаймера, готовые предложить выход из любой ситуации и не признававшие проблем, решение которых не было бы делом техники. Просвещение на место загадки поставило господство. При этом оно отрезало человечество от истинного смысла культуры, состоящего в самопознании и внутренней истине, к которой ведет только трудный путь высокого искусства.

Культура, по мнению позднего Маркса, относится к институционально-идеологической надстройке общества. Это побочный продукт экономических процессов, на которые он не оказывает серьезного влияния. Идеологические баталии – «бури, происходящие в облачной сфере политики». История не зависит от них, так как ее двигают экономические силы сообразно неумолимым законам их развития. Хоркхаймер и Адорно выступали против этого взгляда, поскольку он отодвигает культуру и искусство на задний план при обсуждении факторов исторического процесса. Они утверждали, что правильный теоретический подход к критике подорвет ложное сознание, связанное с буржуазными производственными отношениями, и заменит мнимое Просвещение истинным. Порабощение, осуществляемое капитализмом, происходит на всех уровнях: духовном, институциональном и культурном, – а не только на экономическом. Занимая критическую позицию на каждой из этих ступеней, мы открываем путь к истинному и освобождающему пониманию нашего состояния.

Адорно взял пример с Лукача, используя концепцию «товарного фетишизма» в рамках всеобъемлющей культурной критики. В капиталистической экономике, по его мнению, люди порабощены не другими, а самими собой. Они пали жертвой той зачарованности, с которой вкладываются в сверкающие отовсюду товары. На каждом шагу «ложное сознание» подвергает их одному и тому же искушению, и их реальная свобода отчуждается иллюзорными свободами потребительской культуры. Результат этого Адорно усматривал в Голливуде и ужасался не только его пошлости, но и той легкости, с которой американцы, по всей видимости, наслаждались поработившим их мусором.

Массовая культура – это товар, функция которого – обезвредить критический дух и стимулировать мнимое признание иллюзорного мира. Это «идеологический» продукт в том смысле, который вкладывал в этот термин Маркс, – вуаль, прикрывающая социальные реалии, дабы люди видели вместо них утешительную иллюзию. Другими словами, массовая культура является элементом ложного сознания капиталистического общества, и Адорно хотел показать, как она не дает пробиться к эмоциональной истине, всегда сводя ее к клише и своего рода обыденной сентиментальности.

Как композитор и музыковед, Адорно стремился противопоставить творческую логику мастеров, которые боролись с обстоятельствами, нашли свой стиль и никогда не уклонялись от неудобства подлинного музыкального высказывания, безвкусице. Последняя ищет кратчайший путь к комфорту, подобно популярной песне, быстро сваливающейся в тонический аккорд. Культурный фетиш отличается «стандартизированным» характером, рутинным изложением пережеванного материала и отказом поставить под вопрос свой статус товара [Adorno, 1985].

Адорно вслед за Лукачем связывал теорию товарного фетишизма с овеществлением, подразумевая, что люди теряют личную свободу, вкладывая ее в объекты вне себя. По мере того как их свобода утекает и застывает в объектах, люди, как ранее утверждал Лукач, овеществляются: их свобода передается объектам, представляющим их. Институты, законы, взаимоотношения – все подвержено овеществлению, которое лишает мир человеческого смысла, устанавливая на месте свободных человеческих отношений механические связи между вещами. Искусство также подвергается овеществлению, становясь декоративным обрамлением буржуазных товарных запасов и утрачивая поэтому свою подлинную природу критического инструмента.

Сводя вместе идеи товарного фетишизма и овеществления, мы приходим к заключению, что в капиталистической культуре свободные отношения между субъектами, от которых зависит человеческое самоосуществление, прекращаются и подменяются рутинными связями между объектами. Таков был способ расставить все точки над i, принятый в немецкой классической философии: заявить, что в массовой культуре капиталистического общества субъекты становятся объектами, а объекты – субъектами! Неудивительно, что Адорно считал, что за завесой массовой культуры увидел основополагающую реальность[70]. И распространил субъект-объектный жаргон на изучение классической традиции в музыке. Вот как он использует его, например, по отношению к Баху:

Бах… отказался от смиренного положения устаревшего полифониста в пользу тенденции того времени, которую он сам сформировал, дабы помочь ей достичь сокровенной истины, эмансипации субъекта до объективности в едином целом, источником которого была субъективность. Вплоть до тончайших структурных деталей это всегда видно по неизменному сочетанию гармонически-функционального и контрапунктного измерений. Далекому прошлому вверяется утопия музыкального субъекта-объекта: анахронизм возвещает о грядущем [Adorno, 1983, p. 142].

В этом отрывке делается самое обычное наблюдение о том, что у Баха контрапункт и логика функциональной гармонии сочетаются, так что одно не оказывается навязанным другому. Однако эта констатация перерабатывается в том смысле, что Бах каким-то образом провозгласил «утопию музыкального субъекта-объекта». Такие уловки типичны для Адорно. Жаргон просто подводит к выводу, который Адорно не может доказать. А именно что, вопреки устаревшему стилю, Бах был великим, поскольку в своей музыке он занимал исторически верную сторону. Она предполагает стремление к утопии и сохранение в объективном виде подлинной свободы субъекта.

Почему тексты вроде только что процитированного столь влиятельны? Этот вопрос возвращает нас к революционному духу 1960–1970-х годов. Сторонники освобождения в глубине души осознавали те выгоды, которые получили от рыночной экономики. Они принадлежали к поколению, которое наслаждалось свободой и процветанием в таких масштабах, о которых молодые люди раньше и не помышляли. Отказ от «капиталистического» порядка во имя свободы казался чуть ли не смехотворным, когда контраст с советской альтернативой был столь очевидным.

Чтобы оправдать новые революционные настроения, нужно было такое учение, которое показало бы, что свобода капитализма иллюзорна, и дало бы определение подлинной свободы, которую отрицает потребительское общество. Именно его и предложили Адорно, Хоркхаймер и Маркузе. Атака Адорно на массовую культуру принадлежала к тому же идейному течению, что и разоблачение «репрессивной толерантности» Маркузе. Это была попытка смотреть через завесу лжи. Идеи фетишизма, овеществления, отчуждения и подавления, которые носились в воздухе после 1968 г., имели одну главную цель, которая заключалась в том, чтобы показать иллюзорный характер капиталистической свободы и утвердить мысль о критической альтернативе, об освобождении, которое не привело бы просто к более тяжелой форме «государственного капитализма», якобы господствовавшего на Востоке и Западе.

Постоянно усиливая критику американского капитализма и его культуры и делая лишь сдержанные или снисходительные замечания насчет реального коммунистического кошмара, эти мыслители выказывали глубокое безразличие к человеческим страданиям. Исходя из этого, можно судить и о несерьезном характере их предложений. Адорно прямо не говорит, что «альтернативой» капиталистической системе и потребительской культуре является утопия. Однако именно это он подразумевает, и это не реальная альтернатива. Следовательно, его альтернатива иллюзорной свободе потребительского общества сама иллюзорна, будучи всего лишь ноуменом, единственная функция которого – служить мерой наших недостатков. И все же Адорно знал о существовании реальной альтернативы, предполагавшей массовые убийства и уничтожение культуры. Было совершенно нечестно с его стороны отвергнуть эту альтернативу просто как тоталитарную версию того же «государственного капитализма», который он наблюдал в США.

Вместе с тем нужно признать, что критика потребительского общества Франкфуртской школы содержит долю истины. Истина эта намного древнее марксистских теорий, которыми ее приукрасили Адорно и Хоркхаймер. На самом деле она есть уже в Танахе и в разных формулировках проходит через века. Согласно ей, поклоняясь идолам, мы предаем все лучшее в нашей природе. Тора содержит представление о том, как достигается человеческое самоосуществление. Мы подчинены закону Бога, который не терпит идолопоклонства и ждет абсолютной преданности. Обращаясь к Богу, мы становимся теми, кем в действительности являемся, существами высшего порядка. Самоосущестление для нас – нечто большее, чем удовлетворение желаний. Путь идолопоклонства, напротив, ведет к низменному образу жизни – самопорабощению, когда желания становятся нашими богами и подчиняют нас себе.

Конечно, Адорно не верил в Бога и имел мало времени для изучения Торы – меньше, чем его кумир Арнольд Шёнберг. В своем незавершенном и принципиально незавершимом произведении «Моисей и Аарон» он пытался сценически воплотить мысли, которые я только что выразил. Но атаку Адорно на массовую культуру следует понимать в ветхозаветном духе, как отказ от идолопоклонства, новое утверждение древнего различия между истинными и ложными богами, между служением, которое облагораживает и искупляет грехи, и суевериями, из-за которых можно угодить в сточную канаву. Настоящий бог для Адорно – это утопия. Он видит субъектов свободными, сознающими мир таким, какой он есть, и называющими его своим. Ложный бог – это фетиш потребительства. Это бог вожделения, затуманивающий наш взор и лишающий возможности выбора.

И в этом Адорно разительно отличался от революционеров 1960-х годов, даже несмотря на то, что говорил на языке, который они считали пригодным к использованию. Сторонники «освобождения» находились в поисках общества иного типа, в котором люди были бы по-настоящему свободными. Такими они стали бы, разорвав завесу иллюзии, чтобы начать строительство мира, менее подавляющего личность. Но искупления, которого обещал Адорно, нельзя достичь при помощи социальной реформы. Имелось в виду личное спасение, поворот от фантазий на путь самопознания.

Концентрируясь на утопии, человек соприкасается со своей субъективностью и обретает подлинную дисциплину духа. У него больше нет причин избегать трудностей и страданий: ибо он знает, что они доказывают наличие у него свободы. Для такой личности нет ничего более отвратительного, чем фетиш, манящий из мира иллюзий, который, отрицая трагедию и страдания, отвергает и сводит на нет возвышенную жизнь. Однако и цитерейские утехи[71] осуждаются тем же моральным законом. А «освобождение», которое включает секс, грех и праздность в перечень потребительских товаров, является просто синонимом давно знакомого порабощения.

Если точнее, мировоззрение Адорно – это мировоззрение не революционера, стремящегося к свержению капитализма, а гегелевской «прекрасной души», обреченной жить в мире идолопоклонства, в то же время постоянно работая над сохранением духовной дисциплины, определяющей ее моральную обособленность. Гегельянский жаргон субъекта и объекта указывает на истинный посыл Адорно. И он не имеет отношения к конфликту между капиталистическими производственными отношениями и некой альтернативой, позволяющей обрести свободу. Речь идет об искусстве, а также о различии между подлинным искусством и его идолоподобными заменителями. Первое имеет значение, потому что помогает не забывать, кем мы на самом деле являемся, и жить на более высоком уровне, где нам дарованы свобода, любовь и наполненность. Но со всех сторон мы окружены псевдоискусством: сентиментальностью, клише и китчем. И это псевдоискусство связывает нас с миром «овеществления», в котором на место вещей, имеющих ценность, приходят вещи, имеющие цену, и в котором человеческая жизнь теряет достоинство, чтобы стать тем, что характеризуется лишь вновь и вновь возникающими желаниями.

Такова, насколько я понимаю, основная мысль, которую Адорно вкладывает в свою критику массовой культуры. Как и другая такая критика, принадлежащая перу мыслителей от Рёскина и Арнольда до Элиота и Ливиса, она восходит к ветхозаветному осуждению идолопоклонства и также содержит зерно истины. Все проблемы вытекают из использования Адорно марксистского языка. Создается впечатление, будто он формулирует политическую альтернативу буржуазному обществу, выявляя пороки, которые могут быть преодолены марксистской революцией. Однако единственная революция, которую допускает Адорно, имеет место в самом мире культуры. Это не политическая, а эстетическая революция, попытка постичь утопию через искусство. Более того, искусство, которое непосредственно служит революции, подобно пропагандистскому творчеству Брехта и Эйслера предает, по словам Адорно, единственную доступную для искусства форму правдивости. Стремление к утопии должно оправдать себя в самом искусстве посредством внутренней революции в формах творчества. «Прямой протест реакционен» [Adorno, 1997, p. 31][72]. Только так Адорно мог примкнуть к революции 1960-х годов, а затем выскользнуть из-под ее власти и вернуться к размышлениям над темами, которые его действительно интересовали: о судьбе тональности, сущности массовой культуры и господстве китча.

Выйдя на сцену после того как в «критическую теорию» было вложено столько эмоций, Юрген Хабермас оказался в затруднительном положении. Теперь требовалось быть «слева», но не так, как Адорно, чья грубость в отношении массовой культуры, массовых протестов, китча, джаза и марихуаны не располагала к нему студентов из нового, большого набора Франкфуртского университета. Хабермас отвернулся от представителей Франкфуртской школы, которые в любом случае нашли недостатки в его габилитационной работе, и решил, что они были в конце концов оторваны от мира постмодерна. Более того, к моменту, когда Германия вернулась в цивилизованный мир, накопилось жуткое множество еще не прочитанного.

Тем не менее критика инструментального разума сохранилась у Хабермаса в усиленной и бюрократизированной форме, в рамках изучения им «целерационального действия», рассуждения о котором разбросаны по произведениям, посвященным всему на свете. Написаны они в неопределенной, нерешительной и безэмоциональной манере, как докторская по социологии:

В результате размышлений об условиях своего появления и применения теория понимает себя как необходимый каталитический момент внутри самого ядра социальной жизни, которую она анализирует. В самом деле, теория рассматривает общественную жизнь как единое ядро ограничений с точки зрения окончательного снятия (Aufhebung) этой теории. Таким образом, данная концепция охватывает двойственную связь между теорией и практикой. С одной стороны, она изучает исторические условия для построения констелляции интересов, к которой по-прежнему принадлежит через свои акты познания. С другой стороны, теория исследует исторический контекст действия, на который сама может влиять посредством того, как ориентирует действие. С одной стороны, она связана с социальной практикой, которая в качестве социального синтеза делает возможным знание. С другой – теория рассматривает политическую практику, которая сознательно направлена на преодоление существующей институциональной системы… [Habermas, 1974, p. 2].

Только в самой последней фразе, где на мгновение предстает скрытая повестка, Хабермас заявляет о себе. Остальное – сплошная вода и, по сути, едва ли понятный фрагмент бесконечных «с одной стороны» и «с другой стороны», вдохновленных книгами, как-то попавшими в поле зрения Хабермаса, и замусоренных социологическим жаргоном.

Читатель, впервые открывший Хабермаса и столкнувшийся с гектарами такого письма, вполне может испытать некоторое удивление от того, что перед ним интеллектуальное ядро немецкого левого истеблишмента. Тем не менее это так, и важно понимать, что бюрократический стиль ни в коей мере не случаен. Напротив, это неотъемлемый компонент сообщения. Стиль выступает фактором легитимации, при помощи которого хабермасовская критика буржуазного общества подтверждает свои претензии на академичность. Утомительность является посредником абстрактной власти, и читатель будто выжидает в коридорах текста Хабермаса, как проситель, которому истина была обещана, но только абстрактно и в документе, который, по всей видимости, уже устарел.

Извлечение смысла из текстов Хабермаса затруднено и структурой его книг, которые состоят из слабо связанных между собой глав, где ни одна тема не занимает больше одной-двух страниц. Каждая глава читается как «разнарядка», составленная комитетом, назначенным для рассмотрения какого-то вопроса, к которому его члены в большинстве своем равнодушны.

Ранние работы продолжают исследовать Problematik Франкфуртской школы, в частности инструментальный разум («целерациональное действие») во всех его формах и «проблему легитимации» современных обществ, в которых производство и потребление являются господствующими целями. Но длинный поток книг незаметно меняет направление к новой теме, а именно к поиску «коммуникативной рациональности», которая будет herrschaftsfrei – не загрязненной господством. Она станет аналогом обещанной Марксом утопии свободы и равенства, только в сфере коммуникации. Нет ни малейшей возможности заглянуть во все тропы и тупики, в которые забредает на своем пути Хабермас. Но тем не менее важно отметить, что в ключевых отношениях ни метод, ни повестка не изменились со времени первых шагов марксистского гуманизма в трудах Лукача.

В трех ранних произведениях: «Теория и практика» (1963), «Техника и наука как “идеология”» (1968) и «Познание и интерес» (1968) – Хабермас объявил о своих полномочиях, представив нашему вниманию официальные доклады о Гегеле, Марксе, Конте, Пирсе, Дильтее, Фрейде, Канте и Фихте. В них сообщалось, что авторитеты недовольны. То, что выводит их из себя, – это «инструментальное мышление», которое властвует над жизнью современных людей. И Хабермас скрепляет их неустаревающие стенания резиновым штампом прошлогоднего жаргона.

В этих работах Хабермас выделяет два вида социального действия: «целерациональное» и «коммуникативное». Первое – это «инструментальный разум» человека на улице, а второе – «интеллектуальное производство» человека в университете. Различие между подчинением и безапелляционными заявлениями представлено как глубокая теоретическая идея:

Под «трудом», или целерациональным действием, я понимаю или инструментальное действие, или рациональный выбор, или их сочетание. Инструментальное действие осуществляется по техническим правилам, основанным на эмпирическом знании. В каждом случае они подразумевают определенные прогнозы относительно наблюдаемых событий, физических либо социальных; эти прогнозы могут оказаться верными или ошибочными. Поведение рационального выбора руководствуется стратегиями, основанными на аналитическом знании…

С другой стороны, под коммуникативным действием я понимаю символически опосредованную интеракцию. Она руководствуется обязательными действующими нормами, которыми определяются взаимные поведенческие ожидания и которые должны пониматься и признаваться по крайней мере двумя действующими субъектами… [Habermas, 1989, p. 91–92; Хабермас, 2007, с. 66–67].

Различие основательно проработано, занимая несколько таких абзацев. Его, однако, можно сформулировать проще: труд оценивается по эффективности, а речь – по понятности. Поэтому правила, которые направляют первую, являются техническими и касаются выбора средств для достижения целей. А вторую определяют конститутивные правила, подобные правилам игры. Они служат для определения смысла того, что делается.

Несомненно, между двумя видами действий можно провести интересные параллели. Но нельзя исходить из того, что каждое действие может быть отнесено в одну из двух групп. Иначе в какую категорию следует включить, к примеру, футбол, джем-сейшен, секс, богослужение или семейный ужин? Вполне характерно для Хабермаса, что он не говорит, является ли это разграничение исключающим, исчерпывающим или абсолютным. Типично также, что, несмотря на столь важные вопросы, оставшиеся без ответа, он продолжает использовать это различие как основной теоретический инструмент антикапиталистической критики. Почти все поддающиеся наблюдению недостатки буржуазного общества восходят в конечном счете к функционированию целерациональных мышления и действия. В то же время все, что позволяет надеяться на лучший мир, содержится, хотя и скрыто, в парадигме «коммуникации».

Эмансипация, как предполагает Хабермас, – это прежде всего освобождение языка, которое он позднее назовет «идеальной речевой ситуацией». Хотя это предложение звучит несколько парадоксально, когда исходит от автора, чей язык заключен в тюрьму бессмысленного жаргона, за ним стоит авторитет традиции. Оно повторяет первоначальное устремление Франкфуртской школы, а именно разбить кандалы буржуазной культуры, открыв другую форму сознания. Но теперь объект поисков уже не подлинный голос пролетариата (его, напомню, нельзя путать с реальным голосом трудящихся), а идеальный голос ученого, который, говоря свободно, расскажет нам, как все обстоит на самом деле.

Однако прежде чем рассматривать эту революционную программу, мы должны отметить важную особенность процитированного ранее определения. Это, по сути, сочетание статичных банальностей («эти прогнозы могут оказаться верными или ошибочными») и резких, необоснованных поворотов мысли. То, что вначале называется «инструментальным действием», неожиданно становится «рациональным выбором», который, в свою очередь, оказывается «техническими правилами», основанными на «эмпирическом знании». Далее определение затрагивает и «правила предпочтения», и «процедуры принятия решений», отражая стремление автора выхватывать жаргонные выражения из новых книг, дисциплин, статей и конференций, имеющих место в академической среде. Подобный поток ассоциаций встречается и в других работах Хабермаса этого периода. Например:

Эмпирический анализ раскрывает реальность с точки зрения возможного технического контроля над объективированными процессами природы, тогда как герменевтика поддерживает интерсубъективность вероятного, ориентированного на действия взаимопонимания… В поведенческой системе инструментального действия реальность состоит из всей полноты того, что можно увидеть с точки зрения технического контроля. Действительность, объективированная благодаря этим трансцендентальным условиям, имеет свою противоположность в специально ограниченном режиме опыта. В тех же условиях формируется язык эмпирико-аналитических утверждений о реальности… [Habermas, 1978, p. 191].

Хотя трудно понять точный смысл таких отрывков (если, конечно, предположить, что он вообще есть), относительно легко угадать их цель. Они собирают вместе, на основе единой дихотомии, все вспомогательные разграничения, которые дают материал для критики Хабермасом современного капитализма. Радикальное мышление – это дихотомическое мышление, и «продвижения» радикальной теории состоят в слиянии множества оппозиций в рамках одного всеобъемлющего деления. Последнее будет выражено бесчисленными способами: капитализм против социализма, буржуа против «производителя», технический разум против критической теории, рациональная цель против коммуникации. Но смысл остается прежним: реальный мир – падший, это мир средств. В то же время мир, к которому стремимся мы, левые интеллектуалы, искупит свои грехи и спасется. Это царство целей.

У Хабермаса дихотомия бюрократизирована и выражена на официальном языке немецкой социологии. Инструментальное соответствует техническому, эмпирическому, аналитическому, поведенческому, «децизионистскому» и объективному. Оно противопоставлено «коммуникативному», «герменевтическому», «интерсубъективному» и нормативному. Но цель остается неизменной. Благодаря этому выстраиванию понятий, которое лишь подменяет мысль, Хабермас создает что-то вроде судебного аппарата, который обвиняет буржуазное общество во всех грехах дегуманизации. И относит все упущенные возможности на счет того, что идеал коммуникативного действия не был раскрыт.

Исходя из этой несложной критики капиталистического общества, Хабермас может время от времени воспроизводить давний посул радикальных мыслителей:

«Стремление к счастью» может однажды начать означать что-то другое, например не накапливать материальные объекты, которыми человек распоряжается в частном порядке, а устанавливать общественные отношения, в которых преобладает взаимность, а удовлетворение не достигается триумфом одного над подавляемыми потребностями другого… [Habermas, 1979, p. 198–199].

Но такая прямота, характерная для старой повестки, сравнительно редко встречается у Хабермаса, все больше поглощенного пропагандой болтовни как истинной цели политики. В конце 1970-х годов Хабермас начал развивать свое видение «идеальной речевой ситуации» как средства против отчуждения социальных структур в капиталистической экономике. В трех дремучих и вымученных работах 1976 г. («Коммуникация и эволюция общества», «О прагматике социального взаимодействия» и «Теория коммуникативного действия») он дает новый взгляд на «коммуникативную рациональность» и «аргументацию», от которой она зависит. Абсорбировав все, что есть в академической социологии, он намеревается охватить также концепции антропологии, лингвистики и аналитической философии. Свою позицию он формулирует как «универсальную прагматику» [Habermas, 1979]. И теперь на социалистическую утопию нужно смотреть через дымку оксфордского философского жаргона: «Сама структура коммуникации не создает никаких ограничений тогда и только тогда, когда для всех возможных участников существует симметричное распределение шансов на выбор и применение речевых актов» [Habermas, 1971, p. 137]. Если принимать такие заявления всерьез, – а осознанное использование «научного» языка предполагает, что мы должны это делать, – то нельзя не прийти к некоторым любопытным выводам. Лингвистическая эмансипация означает безапелляционные заявления обо всем, о чем только вздумается, в мире, где каждый имеет равную возможность делать то же самое.

Но свобода, определяемая как «симметричные шансы», является в то же время сомнительным активом. Ибо вы можете достичь ее, просто удостоверившись, что все одинаково ограничены: например, путем установления всеобщего молчания. Реальная проблема свободы, касающаяся природы человека и институтов, необходимых для ее правильной реализации, просто игнорируется аргументацией Хабермаса с ее пустыми формализмами и странной одержимостью «коммуникацией» между существами, социальная природа и историческая ситуация которых никогда конкретно не определяются. Вот фрагмент «Теории коммуникативного действия», где в том же духе развивается более 800 страниц бесконечных абстракций:

…рациональность, присущая коммуникативной практике повседневной жизни, указывает на практику аргументации, как на апелляционный суд. Она позволяет продолжать коммуникативное действие с помощью других средств, когда несогласия больше не могут быть устранены с помощью повседневных процедур, но в то же время не должны решаться путем прямого или стратегического применения силы. По этой причине я считаю, что концепция коммуникативной рациональности, которая отсылает к неясным системным взаимосвязям универсально обоснованных претензий, может быть адекватно объяснена только с точки зрения теории аргументации.

Мы обозначаем термином «аргументация» такой тип речи, в котором участники тематизируют претензии, обоснованность которых под вопросом, и пытаются оправдать или критиковать их посредством аргументов. Аргумент содержит доводы или основания, которые систематически связаны с обоснованной претензией проблематичного выражения. «Сила» аргумента измеряется в данном контексте обоснованностью доводов… [Habermas, 1984, p. 17–18].

Как видно из этого примера, научный стиль – это не более чем обман: новый штамп, который Хабермас не совсем знает, как держать, и использует вверх тормашками. После нескольких сотен страниц такого текста, в котором определения поглощаются тавтологиями, а тавтологии – определениями, конца чему не видно, у читателя возникает настоятельная потребность докопаться, наконец, до сути этого. О чем именно говорит Хабермас и что предлагает делать? Определенного ответа на этот вопрос нет. Реальные люди проскальзывают сквозь сеть его аргументации, и остается только абстрактная речь. Мы должны стремиться к herrschaftsfreie Diskurs – дискурсу без господства, но о чем он должен вестись и с какой целью? Хабермас говорит в другом месте, что нас освободит «консенсус, достигнутый в неограниченном и универсальном дискурсе» [Habermas, 1970, p. 370]. Но консенсус по какому вопросу и во имя чего?

Для идеального мира будет характерен своего рода универсальный отказ от выражения, но можно будет услышать отголоски где-то далеко звучащей симфонии: «По мере овладевания средствами построения [этой] идеальной речевой ситуации мы можем представить себе идеи истины, свободы и справедливости, которые пронизывают друг друга. Хотя, конечно, только как идеи» [Habermas, 1970, p. 370]. Но какова ценность истины, свободы и справедливости, если они остаются не более чем идеями? Чего именно достигает этот herrschaftsfrei Diskurs за пределами самого себя? Что он даст, например, моим неразговорчивым соседям-фермерам, которые умеют делать дела, но не тратят время на их обсуждение? Хабермас непреклонен в том, что существующие речевые привычки недопустимо ограничены не в последнюю очередь постольку, поскольку «пресекают вопросы, радикализирующие ценностный универсализм буржуазного общества, на стадии их возникновения» [Habermas, 1979, p. 198]. Но эта фраза означает что угодно. И поэтому под «радикализацией ценностного универсализма буржуазного общества» можно понимать почти все, что происходит на кафедрах, хорошо знакомых Хабермасу. Можно подумать, что «критика инструментального разума» и «диалектика Просвещения» демонстрируют что-то другое.

Несмотря на то что Хабермас претендует на описание «идеальной речевой ситуации», в своих текстах он постоянно делает отсылки к какому-то новому, в некотором смысле освобожденному социальному порядку, который будет избавлен от яда буржуазного сознания. При этом новом порядке коммуникация перестанет быть искаженной предубеждениями, уважением к властям, тщеславием или сомнениями в себе. Появится «коммуникативная этика», которая «гарантирует всеобщность норм, которые могут быть приняты, и автономию действующих субъектов» [Habermas, 1976, p. 89]. Этот новый порядок, занимавший Хабермаса в его ранней работе об идее легитимации, должен наступить через принятие норм, «с которыми каждый, кто подпадает под их действие, согласен (или согласился бы) без оговорок, вступая (или собираясь вступить) в процесс дискурсивного волеизъявления» [Ibid.].

Согласен или согласился бы? Имеет место фактический контракт или только гипотетический? Хабермас заявляет, что пишет о языке. Но на самом деле он бродит вокруг да около старой идеи общественного договора, поднимая, хотя и не рассматривая, кантовский вопрос: достаточно ли гипотетического контракта для обеспечения легитимности и в любом ли случае исключен фактический контракт? Но усложненный, бюрократический язык Хабермаса скрывает этот весьма уместный вопрос, равно как и подводные камни, о которых суждено разбиться кораблю его критической теории. Или люди вольны заключать контракты в их нынешнем состоянии, и в этом случае разве мы не можем сказать, что они подспудно принимают «капиталистический» порядок? Или они не могут, и тогда наши критерии предпочтительности социального порядка основаны только на том, что люди выбрали бы в идеальных условиях. Соответственно, проблема в том, как определить последние. Как можем мы прийти к осуществляемому на равных (herrschaftsfrei) социальному выбору?

Единственного убедительного ответа, который когда-либо был дан на этот вопрос, Хабермас избегает. И состоит он в том, что по-настоящему свободный и автономный выбор – это тот, при котором уважается суверенитет человека. И ему предоставляется право распоряжаться своей волей, трудом и имуществом как своей собственностью. Таков ответ, данный Просвещением, закрепленный в Конституции США и нюансированный австрийской теорией рынка и традицией западной демократии. Другими словами, это ответ, который марксистский гуманизм отрицал с самого начала как буржуазную идеологию и на который Хабермас постоянно и пренебрежительно ссылается в критических ремарках, которые по ясности и рядом не стоят с тем, что в них критикуется.

В своих ранних работах Хабермас много занимался вопросом легитимности, заимствуя из веберовской социологии не меньше, чем из марксистской философии и анализа языка. В «Проблеме легитимации позднего капитализма» (1973) он утверждает, что наши общества страдают от «дефицита легитимности». Ни одна из процедур, санкционированных «позднекапиталистическим» мышлением, – другими словами, процедур Просвещения, – не может сделать их легитимными. Показателен язык названия книги. Дежурное почтение по отношению к марксизму не вытекает из изложенного, которое, не имея реального заключения, просто где-то сходит на нет. С самого начала подразумевается, что такие термины, как «буржуазный» и «позднекапиталистический», соответствуют тем социальным явлениям, с которыми мы сталкиваемся. Предполагается, что общество характеризуется «производственными отношениями», «уровнем развития производительных сил», «господствующей идеологией» и имеющимися процедурами «легитимации». Эти допущения не подвергаются сомнению. Или ставятся под вопрос, но только в форме официального расследования, без энтузиазма проводимого заинтересованными лицами, нацеленными запутать следы и обелить свои неискоренимые наклонности. Вместо того чтобы подвергнуть сомнению свои допущения, Хабермас отвлекает внимание от них, задавая бесконечные риторические вопросы:

Могут ли новые возможности для конфликтов и апатии, характеризующиеся снижением мотивации и склонностью к протесту и поддерживаемые субкультурами, привести к отказу выполнять предписанные функции в таком масштабе, чтобы поставить под угрозу всю систему в целом? Идентичны ли группы, ставящие под вопрос, возможно, пассивно, выполнение важных системных функций, группам, способным к осознанным политическим действиям в кризисной ситуации? Является ли процесс эрозии, который может привести к крушению функционально необходимой легитимности господства и мотивов, в то же время процессом политизации, который создает потенциал для действия?.. Мы еще не разработали достаточно точные и проверяемые гипотезы, чтобы иметь возможность ответить на эти вопросы эмпирически [Habermas, 1974, p. 6–7].

Неожиданную отсылку к научному методу не следует воспринимать всерьез. Отвечать на эти вопросы эмпирически – означает точно не так, как того требует Хабермас: это означает спуститься с уровня абстракции, где ему удается генерировать свои бесконечные определения и дихотомии, на уровень реальных условий человеческого выбора. В книгах Хабермаса вы редко встретите реальную дилемму, действующий институт, свидетельство разделяемого единства целей. Все, как в только что процитированном параграфе: системы, субкультуры, мотивации, функции, легитимации, идеологии, силы – абстрактные сущности, описанные на пандинамическом новоязе, вычеркивающем реальных людей из системы уравнений.

Оглянитесь на ландшафт, который мы обозревали в этой главе, и вы увидите впечатляющую работу по уничтожению. После наполеоновского вторжения, ликвидации многочисленных крошечных княжеств, находившихся в шатком, но продолжительном равновесии в границах Священной Римской империи, а затем поражения Наполеона германоязычные народы боролись за становление национального самосознания, которое свело бы на нет столкновение интересов и защитило от угрозы покорения. В художественной литературе, поэзии, драматургии и музыке они прославляли то разнообразие способов, которыми немцы жили сообща во взаимной привязанности, налаживая долговечные институты и правопорядок, и наполняли частную жизнь гражданским смыслом. «Философия права» Гегеля с ее глубоким описанием брака, семьи, государственной службы, школы и корпораций «гражданского общества», исследованием множества способов, которыми формируется собирательная личность, образующая гражданские ассоциации, установила высокий стандарт политической философии, которого мало кто из последующих мыслителей смог достичь. Немецкая и австрийская литература XIX в. повествует об обществе, богатом институтами, корпорациями и «маленькими отрядами». В таких романах, как «Бабье лето» Адальберта Штифтера, любовно описываются непосредственность и духовная глубина семьи, пейзажа, государственных учреждений, даже душевность (Innigkeit) бюрократии. В романах воспитания, лирических песенных циклах и на оперной сцене немцы и австрийцы стремились спасти и увековечить богатство народного духа, все еще их окружавшее. И в одном из важнейших художественных достижений – вагнеровских «Нюрнбергских мейстерзингерах» – отражена драма, главным героем которой является не индивид, а собирательная личность, наделенная всеми моральными и церемониальными атрибутами, которые в нашей цивилизации возвышают ассоциации над жизнями их представителей. В «Германском общественном праве», вышедшем в четырех томах в 1868–1913 гг., великий юрист и социальный философ Отто фон Гирке показал богатство гражданских институтов, которыми было отмечено развитие германоязычных стран со времен Средневековья. Он продемонстрировал, какими способами местная традиция общего права сохраняла и усиливала их социальное могущество.

Все богатство социального бытия, которым отмечена и бо́льшая часть искусства и музыки начала XX в., даже в тот момент, когда Лоз, Шёнберг, Музиль и Кафка ставили их под сомнение, обобщается в работах Лукача, Адорно, Хоркхаймера и Хабермаса в одном уничтожающем абстрактном понятии – «буржуазность». И если вы хотите определить реальность, по отношению к которой буржуазная жизнь – лишь явление, то в таком случае вам предлагают только еще одну абстракцию – «капитализм». Вот и все. От реальной человеческой жизни ничего не остается. Все уничтожается новоязом, чтобы освободить место бесконечному бюрократическому бормотанию, переходящему у Хабермаса из тома в том. С помощью категорий Маркса левые мыслители довершили дело, начатое Наполеоном и продолженное в иной, но еще более чудовищной форме Гитлером. Они были использованы для того, чтобы вычеркнуть немецкий народ из истории и заменить гражданское общество с его смыслом собранием интеллектуалов, которые либо, как Лукач, говорят от лица официальных «пролетариев», либо участвуют в «идеальной речевой ситуации», в которой можно высказываться только на языке абстракций и одним лишь левым бюрократам.

И здесь, по всей видимости, стоит упомянуть еще один любопытный факт, а именно что у «критики инструментального разума», зашедшей в тупик на бюрократическом языке Хабермаса, была интересная история, только не в левой мысли, а в правой. Бёрк, Гегель и Оукшотт, каждый по-своему, показали связь между инструментальной рациональностью, утилитарным складом ума и потерей уважения к институтам и совместным формам жизни. Они утверждали, что наша преданность гражданскому обществу не более условна, чем приверженность семье и правопорядку. И взгляд на государство как на средство для достижения цели не более оправдан, чем такая же позиция по отношению к семейным узам. Поэтому приверженность тому, что установлено, является данностью, от которой отправляется социальная критика. Эта преданность не является ни обусловленной чем-либо, ни намеренной, а представляет собой форму погружения в институты, которой идентичность обязана существованием. Здесь и берет начало политическое мышление: в ассоциациях индивидов, формирующих ценности и устремления через этос «маленького отряда».

Более того, как убедительно рассуждал Оукшотт, прообраз гражданского объединения – это не предприятие, а разговор, который является не средством достижения цели, а целью самой по себе. Эта ассоциация «целесообразна без цели»[73]. Благодаря ей возникают привязанности, без которых не может длительно существовать никакое общество. Общение делает нас участниками, членами институтов и юридических лиц, людьми, вовлеченными в отношения собственности и дарения, короче говоря, представителями той презренной «буржуазии», о которой представители Франкфуртской школы говорят только в абстрактных и уничтожающих терминах.

Вполне вероятно, что, когда Хабермас говорит о кризисе легитимности из-за «целерационального» мышления, в этом сказывается влияние одного немецкого мыслителя, Арнольда Гелена, имевшего смелость делать такие консервативные выводы. В относительно прозрачном эссе Хабермас отдает дань уважения Гелену, в то же время критикуя его за расположение к институтам и «имитацию субстанциальности»[74] [Habermas, 1983]. Гелену хватило смелости говорить о том, о чем в послевоенной ФРГ говорить казалось немыслимым. Его идеи, поглощенные механистичным мышлением левого бюрократа, машинально воспроизводятся в пристойном виде, очищенные от выводов и представленные как «критика» очередного «кризиса капитализма». И все же, говоря по правде, только социалисты хотели обосновать легитимность правительства его ролью как средства. Лишь социализм поставил на место управления людьми безликое «управление вещами», о котором следует судить по «техническим правилам» социальной инженерии. И если где-либо в современном мире дефицит легитимности и имеет место, то главным образом там, где социализм оставил свой след: в бывшей советской империи. Учитывая сказанное, обратим внимание также на то, что Хабермас отсылает не к «позднему», а к «раннему капитализму».

Хабермаса нельзя назвать страстным революционером. Страстным его вообще нельзя назвать. Открыв глаза на реалии социального конфликта, он начал оказывать осторожную поддержку «демократизирующим» целям студенческих протестов 1960-х годов, а затем, уже не так давно, вступать в диалог с сильными мира сего в интересах евроцентристской политики, из которой голоса консерваторов и националистов, как представляется, всегда будут исключены. И в самом деле, в недавних выступлениях в качестве публичного интеллектуала Хабермас больше озабочен поддержкой евроинтеграции, чем какой-либо из старых, антикапиталистических целей, при всем понимании им того, что сейчас для Европы актуален не свободный рынок, а другие темы: функционирование государства всеобщего благосостояния, размывание национальных границ и идентичностей и отход от американского империализма.

Поэтому естественным итогом франкфуртского проекта становится защита возникающей умеренно левой бюрократии, которой предстоит переплавить европейские народы в однородное государство всеобщего благосостояния, стремящееся к «идеальной речевой ситуации» со своими теперь уже неагрессивными соседями. Немецкий левый истеблишмент ясно осознает свой статус привилегированной элиты. Продолжая снова и снова повторять свою заунывную критику технократии, его представители на самом деле понимают, что «инструментальный разум», описанный Хабермасом в одном из наиболее прозрачных мест как «труд», – это непреложное социальное условие их существования. В конечном счете критика «целерационального» поведения и восхваление «идеальной речевой ситуации» – не что иное, как идеология: мировоззрение элиты, которая хочет просто отвернуться от реального мира современной экономики и добиться уважения своего статуса праздного класса.

Как в случае с любой идеологией, главная задача состоит в том, чтобы убедить низшие слои ее принять. Здоровый инстинкт продиктовал необходимость выразить идеологические прокламации в бюрократической форме, заронив в них неясный посул грядущего освобождения. Лестью рабочего и менеджера склонили думать о левом, как о чиновнике высшего ранга, служителе одному ему ведомой службы. У такого левого есть шкафчик, где спрятана подшивка с истиной, но обращения он рассматривает так же, как и любой другой госслужащий, поэтому придется набраться терпения. На самом деле, именно Гегель, идеолог «буржуазного общества», определил государственных служащих как подлинный высший класс.

И что мы можем сказать о Хабермасе теперь, когда все награды розданы и он признан голосом новой Европы? Единственный ныне живущий представитель Франкфуртской школы, Хабермас много лет мыслил марксистскими категориями и пытался найти новые способы формирования антикапиталистического послания. Сначала он думал, что капиталистический кризис легитимности может быть преодолен обычным союзом левых интеллектуалов с тщательно отобранными и достаточно почтительными членами рабочего класса. К его чести, он перерос эту нелепую повестку, выступив за диалог, переговоры и симпатию, занявшие место марксистской «борьбы». Однако новая повестка приняла форму политической программы без содержания.

Отмахнувшись от всех реалий в угоду бюрократическим абстракциям, он так и не смог сказать, о чем нам следует вступать в коммуникацию или как мы можем поддержать наш мир. Если его единственный посыл – это «давайте поговорим», то сомнительно, что нам нужны тома концентрированного жаргона, чтобы его услышать. И диалоги, которые Хабермас защищает теперь, после 11 сентября 2001 г., характерны тем, чьи голоса из них исключены. Ни националисты, ни социальные консерваторы, ни премодернисты, ни поборники свободного рынка не будут приглашены за стол переговоров, когда в бункере Хабермаса будет проектироваться постмодернистское будущее человечества. И, исключая столь многих обычных представителей человечества из переговорной, Хабермас избегает реальных вопросов, которые волнуют нас, рекомендуя обсуждать их только для того, чтобы не обсуждать их. Я думаю, что в этом – вся новая Европа.

Глава 6

Бессмыслица в Париже: Альтюссер, Лакан и Делёз

Левый энтузиазм, охвативший учебные заведения в 1960-х годах, породил одну из самых эффективных интеллектуальных революций в новейшей истории. Он получил такую поддержку, на которую редкая политическая революция могла рассчитывать. Начиналась эпоха «интеллектуального труда», когда интеллектуал занял место почетного члена рабочего класса. Именно в это время исчезновение настоящего рабочего класса уже было предрешено и его существование можно было продлить только в форме театральной постановки[75].

Таким образом, революция 1960-х годов проводилась в лабораторных условиях и едва ли выходила за пределы библиотеки. Впервые с близкого расстояния можно было наблюдать «революционное сознание» в действии, не подвергаясь риску насилия, разве что вербального. В частности, можно было увидеть, как быстро и умело левое послание становилось догмой, как энергично новые революционеры занимались своими надуманными вопросами, бессмысленными противоречиями и накоплением знания, недоступного профанам. Все это позволяло игнорировать – в силу эмоциональной необходимости – основополагающие вопросы, в частности: что такое революция и чего в ней такого замечательного?

Острота этих вопросов, равно как и искусное их замалчивание, нигде так не очевидны, как в текстах человека, которого революционеры 1968 г. избрали своим интеллектуальным вождем, – Луи Альтюссера. В его трудах родился новый вид марксистской догмы: теория или, скорее, метатеория, которая повторяется из одного гипнотизирующего параграфа в другой в форме догмы, при этом тщательно скрывая свое содержание. Такая метадогма, как ее можно было бы называть, претендует на методологическую изощренность, которая выводит ее за пределы любой внешней критики. При этом она настаивает на том, что у любого интеллектуального предприятия есть только одна законная цель, и это революция. Сквозь все писания soixante-huitards и их последователей проходит одна и та же мысль: цель интеллектуального труда – быть на стороне революции независимо от обстоятельств.

Я поподробнее остановлюсь на Альтюссере, так как он предлагает модель нового, защищенного от внешних влияний языка. На нем не может быть поставлен никакой вопрос и не может быть дан никакой ответ, кроме как в понятиях, которые едва ли доступны тем, кто не отказался от своей способности мыслить вне их. Как думал Оруэлл, первой целью любой революции является язык. Необходимо создать новояз, который поставит власть на место истины и, совершив подмену, опишет результат как «политику истины».

Чтобы обрести эту новую истину, важно не допускать опровержений, но не так, как это делает наука: сглаживая или выдерживая контраргументацию. Опровержений необходимо избегать так, чтобы истина, которую содержит догма, была защищена от козней реальных вещей. Следовательно, сочинения Альтюссера, которые являются образцовыми в этом отношении, не связаны ни с чем, написанным кем-либо за пределами марксистского лагеря, и не признают никаких традиций социальной и политической мысли, которые изначально не несли бы на себе печати марксистской догмы. О любых серьезных возражениях против теории и практики марксизма Альтюссер умалчивает.

Поэтому он восхваляет трудовую теорию стоимости, которая якобы кажется ему убедительной. Что же делает он с той обширной литературой, в которой эта теория критикуется?[76] Совершенно ничего. Поскольку он начинает с опровержения и заканчивает опровержением, он не дает себе отчета в ее существовании. Вместо того чтобы на нее ответить, он лишь вступает в прения в малопонятных критических отступлениях со своими товарищами-догматиками: Гальвано делла Вольпе и его школой, советским теоретиком Э.В. Ильенковым и «многочисленными учеными социалистических стран» [Althusser, 1970, p. 77]. Альтюссер не останавливается, чтобы поведать нам, о чем же говорят эти авторы. Их идеи выполняют роль декораций, будучи интерпретированы произвольно или в соответствии со спектаклем, главным героем которого является сам Альтюссер. Мы узнаем, что

…не будет клеветой на работу Розенталя считать ее бьющей мимо цели, поскольку она просто перефразирует тот язык, которым Маркс обозначает свой объект и теоретические операции, не предполагая, что сам язык Маркса может быть открыт для этого вопроса [Ibid.].

Какого вопроса? Напрасно вы будете перечитывать текст в поисках ответа. Это предложение – лишь жест, выражающий претензии на авторитет, для возникновения которого ничего не делается, и в любом случае не подразумевающий возможности несогласия. Для автора, решившего вести диалог только со своими друзьями, такие жесты больше похожи на товарищеские выпады, брошенные через зал заседаний, чем на реальные возражения.

Несогласие, когда оно имеет место, принимает форму тотальной враждебности, направленной на неназванного и представляемого в карикатурном виде врага: «Зная, что “Капитал” подпадал под радикальные политико-идеологические предписания, поддерживаемые буржуазными экономистами и историками в течение 80 лет, мы понимаем, какую судьбу уготовала ему академическая философия!» [Ibid., p. 76]. На что правильно будет возразить: глупость! Именно внимательное чтение «Капитала» этими буржуазными экономистами привело к опровержению многих его основных принципов. Для Альтюссера эта истина под запретом. От нее нужно держаться подальше и подавлять ее ритуальными проклятиями. Весь его полемический напор подчинен оправданию того, что тексты Маркса имеют священный характер и не доступны ни обсуждению, ни пониманию кого-либо, кроме тех, кто уже – благодаря какому-то акту веры – принимает их основные выводы. Как еще толковать отрывки вроде следующего?

…К этому исследованию [ «Капиталу»]… может делаться только постоянная и двойная отсылка: определение и познание объекта марксистской философии, как он раскрывается в «Капитале», предполагает определение и понимание специфики объекта самого «Капитала». Это, в свою очередь, подразумевает возвращение к марксистской философии и требует ее развития. Невозможно правильно читать «Капитал», не прибегая к марксистской философии, о которой в то же время следует прочесть в «Капитале» [Althusser, 1970, p. 75].

Первое предложение окутывает читателя тьмой. Кажется, оно уличает его в отсутствии проницательности. Одновременно благодаря специальным терминам и видимости рациональной аргументации оно обещает внезапное просветление. Во втором предложении дается «вывод», который должен восприниматься как «обоснованный».

Проще говоря, вывод заключается в следующем: вы можете понять «Капитал» только если поверите. Или, еще проще, credo ut intelligam – «верую, чтобы понимать», как сказал святой Ансельм Кентерберийский по поводу тайны непостижимости Бога. Другими словами, мы вынуждены иметь дело с религиозной верой, не выходящей за пределы мысли о собственной достоверности. Для научно ориентированного ума вера – это следствие, а не причина понимания. Но именно крах марксизма как научной теории требует альтюссеровского предприятия по сакрализации текстов Маркса и превращению их содержания в неприкрытую догму.

Однако для Альтюссера догма «открывается» именно в процессе ее утаивания. Именно акт сокрытия в интеллектуальных структурах, не поддающихся пониманию, гарантирует истину каждого откровения. Аксиомы марксистской теории возникают в тексте Альтюссера подобно молнии ослепительной темноты среди серых туч на сером небосклоне. Эта «зримая тьма» похожа на фотографический негатив, и Альтюссер намекает, что есть некий процесс, который способен проявить его так, что тьма станет светом, а бессмыслица – смыслом. Откройте «Капитал», настаивает он, посмотрите на этот текст, всмотритесь пристально, поверните его вверх тормашками, покрутите туда-сюда, поднимите повыше. Но не отрывайте взгляд от него! И только тогда произойдет великое превращение.

В то же время от верующего требуется не обращение от темноты к свету, а «отрицательное откровение», которое предшествует ему. Истинное откровение представляет собой credo quia absurdum адепта, который повсюду видит тьму, а затем обращается к тексту Маркса, дабы превратить ее в свет.

Естественно, ничто из этого не могло бы привлечь серьезных последователей, если бы в кромешной темноте совсем нельзя было различить смутные очертания теорий и взглядов. Таким образом, Альтюссер поддерживает свою метадогму, по сути, марксистской теорией, от которой осталась лишь бестелесная оболочка. Она излагается в книге «За Маркса» 1965 г. [Althusser, 1969; Альтюссер, 2006]. А затем «предполагается» – если имеет смысл говорить это о работе, в которой предполагается практически все – в сочинении, которое я уже цитировал – «Читать “Капитал”» 1968 г.

Как и многие коммунисты-интеллектуалы, Альтюссер был обеспокоен поворотом молодого поколения к раннему Марксу. Он считал этот поворот угрозой ортодоксии или, скорее, метаортодоксии, которую он выражал в своих работах. Особенно он выступал против переписывания исторического материализма и теории стоимости в терминах «марксистского гуманизма», основанного на рукописях Маркса 1844 г., и исходя из идей, предложенных Лукачем и Франкфуртской школой. Со времени публикации «Экономических рукописей 1857–1859 годов» принято считать, что сам Маркс, вероятно, одобрил бы такое переписывание и определенно не был бы против него [Marx, 1973; Маркс, 1968]. Но такое предположение оказалось невыносимым для Альтюссера, и он перестал публиковаться в одних изданиях с авторами, предлагавшими подобную трактовку.

Отвечая молодым гуманистам, Альтюссер приводил доводы в пользу «эпистемологического разрыва» между двумя отдельными фазами творчества Маркса, отмеченными двумя разными «проблематиками». Проблемы раннего Маркса были «идеологическими», а более поздние – «научными» [Althusser, 1969, p. 32–33; Альтюссер, 2006, с. 44]. Для того чтобы читатель приветствовал это толкование с должной торжественностью, Альтюссер сразу скрывает его, зарывая технические термины (которые он никогда не объясняет) в целых абзацах новояза:

Понимание идеологического развития предполагает, на уровне самой идеологии, одновременно и познание идеологического поля, в котором появляется и развивается мысль, и выявление внутреннего единства этой мысли: ее проблематики. Само познание идеологического поля предполагает познание проблематик, которые формируются в нем и вступают друг с другом в противодействие. Именно соотнесение собственной проблематики рассматриваемой индивидуальной мысли с собственными проблематиками других мыслей, принадлежащих к идеологическому полю, может вынести решение о том, в чем заключается специфическое отличие ее автора, т. е. появился ли новый смысл [Ibid., p. 90; Там же, с. 103].

Этот отрывок иллюстрирует тяжеловесную, подозрительную круговерть прозы Альтюссера, которая монотонно вертится вокруг себя, как сумасшедший в воображаемой клетке. Основную мысль этого абзаца можно резюмировать в нескольких словах: понять идею – означает усмотреть ее содержание. Но заколдованный круг, построенный на основе этой тавтологии, завораживает, указывая на иной смысл, который всегда лежит под поверхностью, вне досягаемости.

Исходя из этого, Альтюссер продвигается к своей интерпретации исторического материализма. Последний предстает как теория, верная одновременно и с точки зрения намерений Маркса, и в отношении человеческой истории. Он формулирует эту интерпретацию в «диалектических» терминах, полагая, что этим схватывается сущность теории Маркса как перевернутого варианта учения Гегеля[77]. Альтюссер признает, что у позднего Маркса нет упоминаний о гегелевской «диалектике», но компенсирует это неясной отсылкой к тетрадям Ленина и обильными славословиями в адрес работы Мао Цзэдуна «Относительно противоречия». По мнению Альтюссера, любые изменения становятся результатом «противоречий», возникающих в разных структурах общества. Эти противоречия могут проявляться как «классовая борьба» или как интеллектуальная и идеологическая конфронтация. Нет какого-то одного уровня, где они возникают и оказывают свое преобразующее воздействие. Противоречия заявляют о себе на всех уровнях и во всех обличьях. Но что тогда остается от тезиса Маркса о том, что базис определяет надстройку? То есть о том, что преобразования в экономической структуре общества определяют изменения во всех остальных сферах?

Для согласования первоначальной гипотезы Маркса с неподатливыми фактами истории человечества были использованы две довольно сырые поправки. Первая – предположение Энгельса о том, что экономический фактор не определяет социальное развитие, а обусловливает его «в конечном счете». Вторая – это теория, намеки на которую есть у Маркса, но которая формально была выдвинута Троцким как «закон неравномерного развития». Первая поправка подразумевает признание того, что история не порождается экономическими изменениями. Фраза «в конечном счете» является не чем иным, как извинением за теорию, которой никогда не было. Вторая поправка также допускает несоответствие исторических процессов шаблону, описанному Марксом, и связывает его с тем, что в экономической структуре может происходить одновременно несколько переходов. Это обращение к «экономическим эпициклам» напоминает попытку спасти астрономию Птолемея, когда дорогую сердцу гипотезу защищали от фактов, которые казались опровергающими ее.

Обе броские фразы – «в конечном счете» и «неравномерное развитие» – постоянно повторяются в альтюссеровской метатеории. Согласно Альтюссеру, двигатель истории – «структурная причинность». «Главное», или «общее», противоречие (то, которое действует «в конечном счете») определено Марксом. Мы видим его на примере конфликта между производительными силами и производственными отношениями. Однако главное противоречие неотделимо от всей социальной структуры. Социальное тело содержит другие противоречия, существующие на нескольких разных уровнях надстройки и систематически взаимодействующие друг с другом в стремлении к выравниванию. Смутное предположение состоит в том, что противоречия могут «переходить» с одного уровня на другой, как горные породы при геологических разрывах. Поскольку разные противоречия развиваются неравномерно, экономически отсталая страна может стать примером внезапного совпадения различных противоречий, необходимого для успешной революции (случай России). Альтюссер описал «слияние в накоплении противоречий» как «сверхдетерминацию», позаимствовав этот термин у Фрейда.

Таким образом, революция в частности и любые радикальные социальные изменения в целом должны рассматриваться как результат множества накладывающихся друг на друга факторов, каждый из которых двигает общество в одном и том же направлении и к одному и тому же тотальному кризису:

…весь революционный марксистский опыт доказывает, что даже если противоречие в общем (но и оно уже имеет специфическое определение: противоречие между производительными силами и производственными отношениями, существенно воплощенное в противоречии между двумя антагонистическим классами) достаточно для того, чтобы определить ситуацию, в которой революция «стоит на повестке дня», то оно тем не менее неспособно само по себе спровоцировать «революционную ситуацию», а тем более – ситуацию революционного разрыва и победы революции… [Althusser, 1969, p. 99; Альтюссер, 2006, с. 143].

В таких относительно ясных отрывках Альтюссер показывает, что его метатеория абсолютно ничего не утверждает и вообще является не столько теорией, сколько набором заклинаний. Если «главное противоречие» не может вызвать революцию, а просто ставит ее на повестку дня, то в таком случае то, что на самом деле происходит, является результатом человеческого решения. История может пойти любым путем в зависимости от целей, сил и методов ее протагонистов. «Главное противоречие» в действительности не является противоречием (иначе оно могло бы вызвать ожидаемый крах): это просто проблема, с которой приходится сталкиваться и тем, кто правит, и тем, кем правят.

Исторический материализм с необходимостью требует того, чтобы «главное противоречие» объясняло противоречия внутри надстройки. В противном случае мы не имеем права на разграничение базиса и надстройки. Поэтому «теория» Альтюссера равнозначна отрицанию исторического материализма. (И есть много других примеров так называемых поправок к материализму Маркса, которые, подобно учению Грамши, рассмотренному в следующей главе, в действительности являются способами его опровержения.)

В другом месте Альтюссер утверждает, основываясь на «марксистской традиции», что исторический материализм, который он характеризует «известной» фразой о «детерминации в конечном счете», позволяет нам верить как в «относительную автономию» надстройки, так и во «взаимное действие» надстройки в отношении базиса [Althusser, 1971, p. 131]. Но признавая, что политические трансформации имеют политические причины («относительная автономия») и что экономические структуры могут быть созданы путем политического выбора («взаимное действие»), он позволяет человеческой мысли и намерению стать основными причинами исторических изменений. Что в таком случае остается от исторического материализма? Только внушительная доза научного метода могла бы вызволить Альтюссера из этого тупика. Но ничто в его работах не указывает на то, что он когда-либо серьезно обдумывал, что такое научный метод[78].

Вместо того чтобы просто выяснять, что же может означать «детерминация в конечном счете», Альтюссер предпочитает оборачивать фразу бессмыслицей, тем самым защищая ее от вопросов. Эту привычку унаследовал его самый известный ученик Ален Бадью, чью работу я обсуждаю в гл. 8. Вот какой вклад внес последний в дискуссию о «детерминации в конечном счете»:

Если ни одна инстанция не может определить целое, то, возможно, напротив, практика, продуманная в соответствующей ей структуре, которая, таким образом, является структурой, так сказать, смещенной (décalée) в отношении той, которая определяет эту практику как инстанцию целого, играет детерминирующую роль в отношении целого, в котором фигурирует в смещенном порядке [Badiou, 2012, p. 156].

Я пытался разгадать это предложение, но безуспешно. (Целое что? Структура чего? Детерминирующая роль в выполнении, создании или осуществлении чего?) Затем пытался связать его с соседними по тексту, но снова столк-нулся с неудачей. Каждое предложение демонстрирует слегка бредовый синтаксис, встраивая множество необъясненных терминов в структуры, которые имеют форму мысли без содержания. Таков, я подозреваю, главный эффект, производимый учением Альтюссера.

Фактически «интерпретация» Альтюссера делает теорию истории неопровержимой. Последняя становится совместимой с любым ходом событий и, следовательно, не объясняет ни одного. Это просто «форма» теории, пригодная для использования случайных терминов («противоречие», «сверхдетерминация», «революция»). Она помогает высветить определенную позицию по отношению к событиям, но бесполезна с точки зрения наличия у нее прогностической силы. У нее просто нет прогностической силы. Но в каком-то смысле это и удобно. Такая концепция позволяет «верующему» отвлечься ото всех исторических фактов, кроме тех, которые и ранее подогревали революционный пыл. Теория истории становится теологией истории, «гипотезой», совместимой с любым ходом событий. Она находится в том же положении, что и «гипотеза» о существовании Бога, про которую Лаплас, как известно, сказал, что в ней не нуждается.

Чтобы защитить свою теорию от опровержения, Альтюссер скрывает ее, следуя вышеописанному пути «отрицательного откровения». Он берет ключевые специальные термины и превращает их в узловые точки кромешной тьмы. Следующий отрывок иллюстрирует, как это происходит:

Сверхдетерминация обозначает в противоречии следующее существенное качество: рефлексию в самом противоречии его условий существования, т. е. его положения в структуре с доминантой сложного целого. Это «положение» отнюдь не является однозначным. Оно – не только «принципиальное» (du droit) положение (то, которое оно занимает в иерархии инстанций по отношению к определяющей инстанции: экономике общества), не сводится оно и к «фактическому» положению (является ли оно на рассматриваемой стадии развития господствующим или подчиненным); оно есть отношение этого фактического положения к этому принципиальному отношению, т. е. то самое отношение, которое превращает это фактическое положение в «вариацию» «инвариантной» структуры, структуры с доминантой [Althusser, 1969, p. 200; Альтюссер, 2006, с. 297].

Все понятно? Нет, а вы на самом деле и не должны понимать: нужно просто выхватить отсюда некоторые идеи, специально отмеченные, будучи «зацементированными» посредством погружения в чрезмерно экспрессивный текст, призывающий: «Да не усомнитесь в этом!». Вот как он цементирует «в конечном счете»:

В другом месте я показал: для того чтобы понять это «доминирование» структуры над другими структурами в единстве конъюнктуры, необходимо обратиться к принципу детерминации «в конечном счете» неэкономических структур экономической структурой; и эта «детерминация в конечном счете» является абсолютной предпосылкой необходимости и понятности смещений структуры в иерархии эффективности или смещения «доминирования» между структурированными уровнями целого; только эта «детерминация в конечном счете» позволяет избежать произвольного релятивизма наблюдаемых перемещений, придав этим смещениям необходимость функции [Althusser, 1970, p. 99].

Ничто из этого, конечно, ни малейшим образом не намекает нам, что же на самом деле означает «в конечном счете». Мы можем приписать Альтюссеру императив Витгенштейна: «Не ищите смысл, ищите употребление», правда, применяемый в искаженном виде. Где употребление – это то, что я назвал «метадогмой», а именно догматическая форма без конкретного содержания.

Далее я набросаю другие примеры особенно кучерявых текстов, которыми soixante-huitards оснащали свою «машину абсурда». Но Альтюссер не производил бессмыслицу сознательно. Скорее, он пытался выразить религиозное чувство такими словами, которые позволили бы достучаться до других и обратить их в свою веру. Религиозная вера имеет структуру пари Паскаля, которое выступает одним из ее признаков. Оно обещает неоценимую пользу верующему, а затем обманом убеждает его в том, что эта выгода является достаточным основанием (а не просто достаточным мотивом) для веры. Альтюссер вслед за Грамши закладывает аналогичные условия в пари революционера. Вера позволяет попасть в ряды избранных. Благодаря ей вы, городские интеллектуалы, объединяетесь в «солидарности» с угнетенными рабочими. Поэтому верьте.

Это создает известные сложности для материалистической теории истории, которая, если подходить к делу серьезно, должна отрицать эффективность интеллектуального труда, отвергать его как простой эпифеномен, неявный побочный эффект процессов, на которые он не оказывает никакого реального влияния. Поэтому в первую очередь необходимо сделать так, чтобы «интеллектуальный труд» играл свою роль в «материальных условиях» существования, сделать его подлинной «движущей силой» истории в отличие от обычной «идеологии» буржуазного врага. Отсюда и различие между наукой и идеологией: моя мысль – это наука, а ваша – идеология. Моя мысль марксистская (ведь только марксизм проникает за идеологическую завесу), ваша – идеалистическая. Моя мысль пролетарская (Лукач), ваша – буржуазная. Моя мысль относится к материальным условиям производства и может называться «теоретической практикой», ваша принадлежит ложному сознанию, которое, подобно тучам, клубится над тем местом, где вершится история. Моя мысль применяется в деле – на заводе, ваша уходит через дымоход и растворяется в воздухе.

Интерес к «теоретической практике», таким образом, двоякий. Она позволяет расположить интеллектуальную деятельность в рамках экономического базиса (почему Альтюссер и предпочитает говорить об «интеллектуальном труде») и тем самым объединить интеллектуала с пролетариатом, занятым тяжелым трудом. Также она обеспечивает точный эквивалент религиозной веры. Как и в пари Паскаля, вера становится своего рода деланием. И в нем заключается моральное спасение – внутренняя идентичность с революцией, к которой стремится интеллектуал.

Учение веры излагается вначале обманчиво просто:

Что нового сможем мы приобрести в этом «спекулятивном» исследовании?» На этот вопрос мы могли бы ответить одной фразой, фразой Ленина: «Без революционной теории не может быть революционного движения»; обобщая это высказывание, мы можем сказать: теория имеет существенное значение для практики, как для той практики, теорией которой она является, так и для тех практик, рождению и росту которых она может способствовать. Но очевидность этой фразы недостаточна: мы нуждаемся в основаниях ее истинности, и поэтому мы должны поставить вопрос: что следует понимать под теорией, которая имеет существенное значение для практики? [Althusser, 1969, p. 166; Альтюссер, 2006, с. 237].

Этот абзац задает точку отчета в ожидании новой партии специальной терминологии с фабрики «интеллектуального труда». Как признает Альтюссер, «очевидность этой фразы недостаточна». Партия прибывает скоро, позволяя ему нагнать еще темноты:

Мы будем называть Теорией (с большой буквы) общую теорию, т. е. Теорию практики как таковой, которая разработана исходя из Теории существующих теоретических практик (наук), которые преобразуют в «знания» (научные истины) идеологический продукт существующих «эмпирических» практик (конкретной деятельности людей). Эта Теория есть материалистическая диалектика, которая едина с диалектическим материализмом [Ibid., p. 168; Там же, с. 240].

Такие отрывки, в которых последователи Альтюссера знакомятся с важным понятием «теоретических уровней», показывают сущностную пустоту его мысли. «Эта Теория есть материалистическая диалектика, которая едина с диалектическим материализмом». Неофит, созерцая такие высказывания, с благоговением повторяет их про себя. Они так же замкнуты сами на себе, как и сталинский плеоназм: «Учение Маркса истинно, потому что оно верно»[79], который повторяли, как ключевое заклинание, в темной ночи коммунистического сомнения[80]. Чем сильнее высказывание смахивает на тавтологию, тем больше оно, кажется, скрывает и тем эффективнее вызывает состояние духовной готовности, которое предваряет веру.

После нескольких страниц напряженного хождения по кругу читатель, наконец, достигает – путем накопления тавтологий – кризиса веры:

Единственной теорией, способной хотя бы просто поставить предварительный вопрос об обоснованности этих дисциплин, способной подвергнуть критике идеологию во всех ее обличьях, включая и обличья технических практик в науках, является Теория теоретической практики (в ее отличии от практики идеологической): материалистическая диалектика или диалектический материализм, концепция марксистской диалектики в ее специфичности [Althusser, 1969, p. 171–172; Альтюссер, 2006, с. 244–245].

Хотя бы поставим (если уж не рассчитывать найти ответ) другой вопрос: во что нас в действительности приглашают поверить? Альтюссеровская версия диалектического материализма, как мы видели, является не более чем теоретической оболочкой, а эмоциональные выводы – метадогмами, лишенными определенного содержания. В «Читать “Капитал”» нам говорят: «…теоретическая практика сама для себя является критерием и содержит определенные протоколы для подтверждения качества ее результата, т. е. критерии научной значимости результатов научной практики» [Althusser, 1970, p. 59]. Иначе говоря, даже отсылка к теоретической практике не позволяет Альтюссеру спуститься с «мета» уровня, до уровня «конкретного». Невозможно объяснить теоретическую практику иначе, кроме как на языке ее собственных понятий.

Поэтому, когда Альтюссер обращается к тексту «Капитала», то делает это не только для того, чтобы найти выход религиозному трепету, но еще и для того, чтобы попутно извлечь фразу или абзац и обернуть их в метафизические заклинания, подобно пьяному мистику, комментирующему Евангелие. При этом он утверждает, что область его интересов – объект «Капитала», но никогда не ясно, употребляет он это слово в смысле цели, предмета или содержания. И снова его главная цель – это «отрицательное откровение», основательная попытка овладеть смыслом «Капитала», скрывая его. Поиск объекта – это процесс погребения. Объект – шестипенсовая монетка в рождественском пудинге, а читателю Альтюссер говорит: поешьте пудинга, пожуйте текст, а смысл вы почувствуете.

В то же время Альтюссер яростно выступает против врагов теоретической практики. Тоталитарно выдаваемые характеристики демонстрируют интересную особенность новояза, которую в числе прочих отметили Петр Фиделиус и Франсуаза Том: «единство зла», включающее всех противников [Fidelius, 1984; Thom, 1987][81]. Для Альтюссера враги теоретической практики – это «эмпирики», которых отличает вера в абстракцию [Althusser, 1970, p. 35]. Такое обвинение навлекают на себя рационалист Декарт, сторонник абсолютного идеализма Гегель и Кант, великий критик эмпиризма. Все они похоронены в братской могиле как представители «эмпиризма: трансцендентного (как у Декарта), трансцендентального (как у Канта и Гуссерля) или “объективно”-идеалистического (как у Гегеля)» [Althusser, 1970, p. 184]. Тот, кто знаком с реальной историей философии, может быть так поражен этой пародией, что проглядит саму цель новояза, а именно не описывать мир как он есть, а твердить заклинания. Альтюссер заставляет нас отстраниться ото всех точек зрения, кроме «теоретической практики», чей критерий истинности заключается в ней самой.

Как объяснить влияние Альтюссера? При ответе на этот вопрос недостаточно останавливаться на тех богословских очертаниях, которые он придает марксистскому материализму, или том райском вознаграждении, которое он сулит городскому интеллектуалу. Необходимо признать действие факторов, которые начали играть все более значительную роль по мере усиления революционных настроений 1960–1970-х годов. Во-первых, в согласии с духом диалектического материализма мы должны исследовать материальные условия жизни учеников Альтюссера. По большей части это были молодые, радикально настроенные лекторы из университетов и политехнических институтов. Они еще не успели достичь серьезных академических успехов и находились в поиске своей собственной непостижимой схоластики, которая позволила бы им скрыть недостатки своих теорий и в то же время продемонстрировать свои политические пристрастия. Альтюссер создал для них нечто вроде редута псевдонауки, из-за которого можно было палить разрушительными «доказательствами» бесполезности традиционного образования. Он стал первым в целом ряду ученых-алхимиков, которые помогли новому поколению университетских преподавателей поставить власть над истиной в своей системе ценностей. Благодаря его трудам и подобным работам ортодоксальные политические взгляды могли быть замаскированы под «прорывные исследования» и стать единственным критерием для продвижения по карьерной лестнице в гуманитарных науках.

Во-вторых, и это еще более важно, мы должны улавливать «экзистенциальную позицию», скрытую в стиле. Человеческий мир в корне противостоит Альтюссеру. Каждый институт играет свою роль в «объективном» заговоре, который угнетает его. Церковь, семья, школа, профсоюз, культура, пресса, судебная система – все относится к «идеологическим аппаратам государства», целью которых является «воспроизводство» репрессивной силы [Althusser, 1971, p. 145; Альтюссер, 2011, с. 25]. Повсюду вокруг себя мы видим следы «господствующей идеологии», «государственного насилия» и «классового угнетения». Индивиды контролируются и подчиняются либо «непосредственно», как при фашизме, либо косвенно, как при парламентской демократии (или, вернее, «демократии»). Альтюссер обречен на одиночество и гонения в этом мире, где «информационный аппарат пичкает своих “граждан” через прессу, телевидение и радио ежедневными дозами национализма, шовинизма, либерализма, морализма и так далее» [Ibid., p. 154; Там же, с. 35].

Не содержание этих высказываний побуждает соглашаться с ними, ибо они есть не что иное, как лозунги, а тон, которым они произносятся и который в действительности является единственным моментом в сочинениях Альтюссера, прозрачным от начала и до конца. Этот тон – тон самообороняющегося параноика, тон заложника собственного дискурса, неспособного говорить с теми, кто не признает его диктаторского способа самовыражения. В пределах лингвистических укреплений Альтюссера оппонент существует только как смутно определяемый враг, чьи очертания можно понять по границам, от которых мысль Альтюссера отскакивает и опять углубляется в себя, непобежденная, ибо избежала боя.

Между тем во внутренней темноте свои законы диктует отчаянная преданность, а именно лояльность Марксу, Энгельсу, Ленину, Мао, мифологизированному рабочему движению, и прежде всего Французской коммунистической партии. Эти виды лояльности определяют реальное содержание параноидальных представлений, воздействие которых не интеллектуальное, а эмоциональное. Призыв к теоретической практике – это побуждение к преданности, призыв к оружию в оборонительном кольце неясности, закрытом для всех, кто ему угрожает. Альтюссеровский стиль создает интеллектуальный эквивалент тоталитарного государства, где правит бал единая ортодоксальная теория, упакованная в завораживающие лозунги, и нет ни оппозиции, ни разнообразия. Всех в этом государстве объединяет общая лояльность, а «враждебные элементы» были должным образом ликвидированы. Альтюссер выражает в своей метадогме зарождающийся тоталитаризм революционного сознания. Тем самым он показывает новым радикалам, что преданность левому делу освобождает их от необходимости понять противников или завоевать их расположение. Оппоненты уже списаны на «свалку истории», осталось только их туда доставить.

Говорят, что убийство Альтюссером своей жены в 1978 г. было реакцией на ее «ревизионизм». Сколько бы ни было правды в этом слухе, в нем прослеживается своя ужасная логика. Трагический исход паломничества Альтюссера в самое сердце тьмы представляется его личным воссозданием драматических событий, пережитых народами России, Китая, Северной Кореи, Вьетнама, Камбоджи и Восточной Европы. Трагедия наступает неизбежно, когда параноидальное подозрение занимает место естественного закона компромисса. Параноидальный менталитет, стремящийся во что бы то ни стало сохранить иллюзию своей абсолютной непогрешимости, перерастает в фанатизм и преследует, как преступников, всех тех, кто не приемлет его господства. Этот интеллект изобретает язык без значения, поскольку последнее представляет собой угрозу, а синтаксис этого языка обусловлен поиском власти. Параноидальный менталитет наполняет этот язык тотальным подозрением тирана, неустанно работая над ликвидацией отравляющих смыслов, просачивающихся в него из мира «Другого».

Но здесь мы должны отдать должное третьему фактору притягательности Альтюссера для нового поколения радикалов. То, что он постоянно скатывается в бессмыслицу, является не недостатком, с точки зрения его учеников, а, наоборот, веским доказательством того, что на него можно полагаться. Он демонстрирует такой способ сочинительства, в котором можно обнаружить только политическую лояльность, но который имеет форму интеллектуального исследования. В таких сочинениях и рассуждениях вы ставите власть в центр дискурса, освобождаете себя от реального знания и утрачиваете всякую способность к сомнению, лишаясь самого языка, на котором оно может быть выражено.

Поэтому Альтюссер был с энтузиазмом принят парижскими современниками, которые собирали в то время машину абсурда, способную устранить саму возможность рациональной аргументации и перефразировать любой научно поставленный вопрос в вопрос политический. Благодаря машине абсурда вы могли погрузиться в дело «интеллектуального труда» и поверить в то, что уже стали частью революции. Не нужно спрашивать, что означает революция или чего вы можете достичь с ее помощью. Ничто означает все что угодно, и именно в этом и состоит смысл революции как машины уничтожения смысла. Машина была собрана Жаком Лаканом, Жилем Делёзом и еще кое-кем из отброшенных за ненадобностью фрагментов фрейдистской психологии и соссюровской лингвистики и приделана к пустопорожнему гегельянству Кожева, через которое машину накачали горячим воздухом. Но она пережила своих изобретателей, и сегодня ту или иную ее версию можно найти едва ли не на любом факультете гуманитарных наук.

Интеллектуальная история ее сложна, и мне придется ограничиться лишь несколькими краткими замечаниями[82]. Швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр в своем «Курсе общей лингвистики», изданном посмертно в 1916 г., представил две идеи, которым суждено было получить широкое распространение и подвергаться надругательству и жаргонизации на протяжении 1960–1970-х годов: о языке как системе «различий» и о том, что существует или могла бы существовать «общая наука о знаках». Знак, как утверждал Соссюр, приобретает значение только в контексте других знаков, которые могли бы заменить его в предложении. Значение слова «горячий» следует понимать с точки зрения различия между «горячим» и «холодным». Некоторые пошли дальше, утверждая, что язык – не что иное, как система различий, где каждый знак обязан своим значением другим знакам, которые он исключает. В этом Соссюр нашел подтверждение тому представлению, что в языке нет «положительных элементов». Вместо этого язык есть бесконечный поток отрицаний, смысл которых заключается в том, что не высказано и не может быть высказано (ибо сделать это – значит лишь отослать к очередному скрытому отрицанию).

Жак Деррида пошел еще дальше, утверждая поэтому, что ни один знак ничего не значит сам по себе, в изоляции от других. Значение всегда находится в ожидании «другого» знака, который дополнит его своей противоположностью, но который никогда не получится зафиксировать. Значение никогда не присутствует, но всегда откладывается. Оно будто бежит по тексту, от знака к знаку, всегда исчезая, чуть только нам покажется, что мы настигли его. И если в определенном месте мы остановимся, сказав, что наконец-то обрели значение и вот теперь-то оно лежит перед нами, то это будет не более чем нашим решением, которое может быть политически обоснованным, но никоим образом не продиктованным самим текстом. Таким образом, двусмысленное существительное différence требуется понимать сразу в обоих своих смыслах – как различие и как отсрочку, что Деррида отразил в нарочито некорректном написании этой словоформы. Этот одурманивающий (и отравляющий) образчик нонсенса теперь прочно вошел в интеллектуальную историю, как ньютоновская механика или трансцендентальная дедукция Канта[83].

Идея общей науки о знаках, или «семиологии», была излюбленной концепцией Соссюра и заслуживает гораздо большего внимания, чем я могу ей здесь уделить. Коротко говоря, наука о рыбах существует потому, что рыбы организованы схожим образом, существуют по аналогичным законам и имеют поддающуюся изучению природу помимо черт сходства, заставляющих нас относить их к одному классу (рыбы образуют «естественный вид»). Кнопки, напротив, не имеют общей природы и определяются не устройством, а выполняемой ими функцией. Поэтому не может быть общей науки о кнопках, а только наука об их функциях. Очевидно, знаки больше похожи на кнопки, чем на рыб. Но можем ли мы в действительности выделить одну функцию, которая объединяла бы множество того, что называют «знаками»: слова, дорожные знаки, жесты, симптомы, костюмы, ноты в музыке, грамматика классической архитектуры и приметы времени? На этом я остановлюсь, поскольку создателям машины абсурда важен не ответ, а сама загадка, вызванная вопросом.

Шасси машины абсурда были собраны Жаком Лаканом, чокнутым психиатром, чьи работы, опубликованные в 1966 г., оказали необыкновенное влияние на студенческих революционеров, дело которых он публично поддержал [Lacan, 1966]. Лакан был охарактеризован Рэймондом Таллисом как «мозгоправ из ада». Слова, точно характеризующие практику психоаналитика, принимавшего по 10 клиентов за час, иногда во время стрижки, педикюра или примерки костюма, идея лечения которого заключалась в том, чтобы научить пациентов говорить, думать и чувствовать на том же параноидальном языке, что и их доктор [Tallis, 1997]. Но, возможно, в этом отношении нам не следует быть слишком суровыми к Лакану. Знаменитыми психоаналитиками становятся не из-за терапевтических успехов (их вообще может не быть), а благодаря идеям. А любая концепция обязана славой не истинности, а влиянию. Так было с Фрейдом, Юнгом и Адлером, а затем с Кляйн, Бинсвангером, Лаканом и многими другими.

Бессознательное, как писал Лакан, структурировано как язык. И он начал интерпретировать этот язык, заимствуя термины из соссюровской лингвистики и почерпнув идею о Другом у Кожева. Он также сдобрил свои труды и лекции математическим жаргоном, взятым из теорий, которые он не собирался понимать, но называл обычно «матемами» по аналогии с фонемами и морфемами, на которые лингвисты подразделяют функциональные части языка[84]. (Подобным образом Леви-Стросс примерно в то же время ввел «мифему», а Деррида – «философему», хотя здесь его опередил Шеллинг [Schelling, 1856–1861, Abteilung I, Bd. 1, 43–83].)

Существует, по словам Лакана, большой Другой (он обозначается А, от слова Autre), который являет собой вызов «Я» со стороны «не-Я». Этот большой Другой терзает воспринимаемый мир мыслью о доминирующей и контролирующей силе, к которой мы одновременно стремимся и от которой убегаем. Существует также «маленький другой» (для его обозначения используется строчная а, от autre). Он в реальности не отличается от «Я», но представляет собой то, что можно увидеть в зеркале на той стадии развития, которую Лакан называет «стадией зеркала». На этом этапе младенец предположительно улавливает свое отражение в зеркале и восклицает: «Ага!» Эта точка узнавания, когда младенец впервые сталкивается с «объектом а», каким-то образом, который я разгадать не в состоянии, указывает сразу на желание и на его отсутствие. (Обратите, однако, внимание – чего Лакан, конечно же, не делает – на то, что слепые дети научаются различать себя и других в том же возрасте, что и зрячие.)

На стадии зеркала младенец приобретает иллюзорное (и кратковременное) понятие о «Я» как о всемогущем другом в мире других. Но скоро оно сокрушается большим Другим, персонажем из сценариев «хорошая грудь – плохая грудь», «хороший полицейский – плохой полицейский», открытых Мелани Кляйн. Излагая трагические последствия этой встречи, Лакан приходит к поразительным выводам, часто без объяснения повторяемым его учениками так, как будто они изменили ход интеллектуальной истории. В частности, постоянно повторяется: «Сексуальных отношений не существует» – интересное наблюдение для серийного соблазнителя, не пропускавшего даже собственных пациенток[85].

Кроме того, Лакану приписывают мнение о том, что субъект не существует до стадии зеркала, пока не будет вызван к жизни в акте «субъективации». Вы становитесь самосознающим субъектом, овладевая своим миром и включая его инаковость в себя. Таким образом вы начинаете «эк-зистировать», т. е. существовать вовне, в сообществе других. Это, конечно, более интересно. Хотя то, что последователи Лакана считают себя обязанными этим тезисом именно ему, а не Гегелю и Кожеву, представившими эту мысль более ясно и со всеми необходимыми оговорками, объясняется только тем особым видом обожания, которое Лакан не только требовал по отношению к себе, но и, как ни стыдно это признавать, получал.

Размышления Лакана о Другом были задуманы в рамках «возврата к Фрейду» и теоретической переформулировки фрейдистской теории объектных отношений, дополненной Кляйн и Бионом. Но на самом деле, очевидно, что главное влияние на Лакана оказало учение Гегеля в интерпретации Кожева. В ответ на огромный успех Кожева, вызвавшего восхищение парижской интеллигенции, Лакан основал свои собственные семинары в 1953 г. Влияние этих семинаров, 34 тома которых были записаны, расшифрованы и переведены на разные языки, является одной из необъяснимых загадок современной интеллектуальной жизни. Сбивчивое, искаженное изложение теорий, которые Лакан явно не изучал и не понимал, по своей интеллектуальной наглости не имеет аналогов в недавней литературе. Я приведу несколько примеров, потому что они намекнут на истинную природу успеха Лакана. Он обнаружил бесконечную силу бессмыслицы, когда та используется для проявления личной харизмы.

В «Четырех основных понятиях психоанализа» (семинаре, расшифрованном и опубликованном в 1977 г.)[86] Лакан объясняет, что такое «объект а», следующим образом:

Итак, сегодня мне придется ответить за свои слова и выбрать ту область, где объект а, символизирующий ту центральную нехватку желания, которая всегда однозначно описывается у меня алгоритмом (—φ), – оказывается неуловимей всего. Я не знаю, хорошо ли видна вам доска, где я, как обычно, заранее записываю какие-то опорные фразы и формулы. Объект а в поле видимого – это взгляд. После этой фразы у меня, под знаком фигурной скобки, значится следующее:

Лакан Ж. 2004. Четыре основные понятия психоанализа. Семинары: кн. 11 (1964). М.: Гнозис/Логос. С. 116. – Примеч. пер.

Наука обещает истину о реальности, но это знание может быть бесполезным. В то же время алхимия обещает более глубокую истину, сопряженную с властью. С трудной наукой лингвистикой то же самое. В ней также присутствует магия, которая позволяет разгадывать тайны и поэтому дает контроль над ними. В основополагающем тексте Лакана «Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда» мы находим нечто, называемое «алгоритмом» и приписываемое Соссюру:

Определяя истоки лингвистической дисциплины, мы скажем, что истоки эти – как и у всякой другой науки в современном смысле слова – следует искать в конституирующем моменте лежащего в ее основе алгоритма. Алгоритм это следующий: , что означает: означающее над означаемым, где предлогу «над» соответствует черта, эти две позиции разделяющая[87].

Лакан ломает голову над формулой Соссюра, спрашивая себя: что она могла бы значить? И заключает, что, возможно, она ничего не значит либо ей на самом деле и обозначать-то нечего:

…если алгоритм со своей чертой данной ситуации соответствует, их доступ вовнутрь не повлечет за собой, в любом случае, никакого значения. Ибо поскольку сам алгоритм является только функцией означающего, он может обнаружить лишь структуру означающего в этом переносе[88].

Свою уверенность в этом Лакан основывает на замечании, что barre (черта) является анаграммой arbre. Он пишет: «…взяв наше слово “дерево” (arbre) <…> мы увидим, как оно переступает черту соссюровского алгоритма»[89] (так сказать, arbre-cadavre). Затем он решает задачу, интерпретируя черту как знак деления, так что S и s становятся алгебраическими символами:

Вытекающие из него соображения о влиянии означающего на означаемое позволяют преобразовать эту формулу следующим образом:

Мы показали следствия присутствия в означаемом не только элементов горизонтальной означающей цепочки, но и вертикальных связей, распределив эти следствия в соответствии с их фундаментальной структурой по двум категориям: метонимии и метафоры. Мы можем дать этим категориям символическое обозначение. Формула

f(S … S′) S ≅ S(–)s

выражает метонимическую структуру, указывая, что именно связь означающего с означающим делает возможным опущение, с помощью которого означающее вводит недостаток бытия в объектное отношение, пользуясь присущим значению свойством обратной референции, чтобы вложить в него желание, направленное на тот самый недостаток, которому это значение служит основанием[90].

Возможно, читателя озадачат такие отрывки. Действительно ли «ƒ» является знаком функции, а черта – знаком деления? Правда ли «≅» обозначает приблизительное равенство, а «S … S′» – числовую последовательность? Скоро мы обнаружим, что ответ «да». Значение действительно сводится к уравнению, в решении которого означаемое оказывается равным квадратному корню из минус единицы:

где S = (–1) дает .

После нескольких страниц этого[91], убежденный в том, что эрегированный член (основной объект значения) при буржуазных условиях не крепче, чем квадратный корень из –1 (а, может быть, из эго со знаком минус, если эго меньше единицы, что, по всей видимости, правда), читатель готов признать, что расстояние между объектом a и эк-зистенцией e не больше, чем между Фрейдом (Freud) и аферой (fraud). Следовательно, «нет больше нужды обращаться к устаревшему понятию первичного мазохизма, чтобы понять смысл тех игр с мотивами повторения, где субъективность приступает к преодолению своей заброшенности и рождению символа»[92]. В точку.

Последователи Лакана от Бадью до Жижека были в восторге от открытия, которое он оставил нам в наследство, и легко понять, почему. Деррида в своей теории деконструкции поставил под сомнение саму возможность значения чего-либо. Лакан показал, что в значении и нет никакой необходимости. Можно не беспокоиться о смысле от страницы к странице. Используйте несколько матем и создайте видимость непоколебимой уверенности в том, что единственным обладателем откровения являетесь вы сами. И не сомневайтесь: вы сделали все, что нужно, чтобы внести свой вклад в формирование «революционного сознания».

Однако шасси, установленное Лаканом, пустовато смотрелось в оригинальной версии. «Большому» и «маленькому» другим, A и a, требовалось проделать непомерную работу, танцуя вокруг очумевшего квадратного корня из минус единицы, чтобы увидеть себя в зеркале. Жижеку, о котором пойдет речь в гл. 8, досталась задача систематизировать лакановские догадки (aperçus) в исчерпывающем описании постмодернистского состояния. В то же время следующее поколение, включая людей вроде Феликса Гваттари, которые выдержали семинары Лакана, и тех, кто, как Жиль Делёз, имели более серьезный, академический бэкграунд, стали прикручивать к шасси все детали, необходимые для нового учебного плана. Цель этой программы состояла в том, чтобы поддерживать лакановскую доктрину о том, что субъекта не существует. «Я» – это абстракция, борющаяся за свою «эк-зистенцию» в актах «субъективации», но всегда отменяемая объектом a и возвращающаяся к излюбленному Лаканом состоянию: не эк-зистенции, а ин-систенции.

Жиля Делёза (1925–1995) восхваляли многие выдающиеся авторы. Фуко дошел до того, что назвал послевоенную эпоху «веком Делёза» (le siècle Deleuzien). Эдриан Мур, один из умнейших и самых эрудированных аналитических философов, выделяет его в качестве крупного метафизика, по всей видимости сопоставимого с Фреге, Витгенштейном и Куайном [Moore, 2012]. Поэтому мне несколько неловко говорить здесь то, что совесть все-таки вынуждает меня сказать, а именно что он был точно таким же мошенником, как и Лакан. Пусть, однако, читатель сам судит. Делёз представляет интерес в настоящем контексте прежде всего тем, как его использовали, чтобы машина абсурда могла двигаться от предмета к предмету, от темы к теме в гуманитарных науках, сводя весь ландшафт к интеллектуальному эквиваленту последствий битвы на Сомме[93]. Чтобы потом, возникнув на месте опустошения, революционный дух собрал выживших под лозунгом новой солидарности в борьбе с врагом.

В первую очередь Делёз не был политическим, а тем более политизированным мыслителем. И машина абсурда, сборке которой он содействовал, была использована в политических целях другими, менее добросовестными силами. Благодаря серии книг, посвященных классикам западной философии, Делёз приобрел репутацию академического философа. Он исследовал применимость к нашему современному состоянию идей Спинозы, Канта и Ницше. Но главный трактат Делёза «Различие и повторение», опубликованный в 1968 г., раскрывает истинную природу его мышления, состоящего в пережевывании слов из названия.

Название работы косвенно отсылает к Хайдеггеру, чье «Бытие и время» было откровением для философов поколения Сартра. Ведь оно, казалось, возрождало древний вопрос о бытии – вопрос о сущем как таковом, как сформулировал его Аристотель, – и применяло его непосредственно к жизни в современном мире: к проблемам бытия здесь и сейчас. Работа Хайдеггера, по крайней мере в этом отношении, вдохновляла Сартра при написании великого «Бытия и ничто» и – позднее – Алена Бадью при создании «Бытия и события». Делёз хотел заменить идею бытия и связанные с ней понятия сущности и тождества концепцией различия. И он перенял у Ницше представление о том, что время должно быть каким-то образом преодолено «вечным возвращением» всего, что происходит. Другими словами, повторением, встроенным глубоко в порядок вещей. Следовательно, «Бытие и время» становится «Различием и повторением». По крайней мере так я это понимаю.

Делёз утверждает, что западная мысль до сих пор руководствовалась понятием тождества, и оно должно теперь уступить место различию. Что именно это значит? Различие и тождество (неважно, количественные или качественные) взаимно определяют друг друга, и тот, кто развивает один концепт, неминуемо раскрывает и другой. Однако со времен Аристотеля тождество (равенство предмета, явления с самим собой) рассматривалось как логически первичное по отношению ко всем предикатам, включая предикат различия. Поэтому предпосылкой для тождества выступает индивидуация, акт выделения чего-то как объекта референции. Размышления над этим привели Канта к выводу, что основными объектами индивидуации являются пространственно-временные субстанции. И хотя в последнее время интерес к доводам Канта возобновился в работах Стросона, Куайна, Уиггинса и Крипке, Делёз (который часто намекает на то, что прочитал всё) не упоминает эти интересные исследования с ясной аргументацией. В свете этой традиции можно задать вопрос: как различие может лишить тождество его фундаментального положения в установлении структуры референции? Что, если бы различие стало важнее тождества и отличаться от других предметов, а не быть тождественным определенной вещи считалось бы первичным способом бытия?

Эдриан Мур говорит, что Делёз обращает внимание на позитивные различия, характеристики объекта, в отношении которых различие невозможно определить как качественное, поскольку оно само по себе является базовым фактом. Так, в случае «интенсивных» величин, таких как тепло и холод, два объекта могут различаться, даже если все качества у них общие. Например, оба предмета горячие, но один горячее другого. Однако это никак не способствует выводу о том, что «различия» могут обеспечить новое основание для онтологии, или новое понимание базового способа существования вещей. Чтобы приписать эти интенсивные качества объекту, по-прежнему нужен акт индивидуации, который сообщает, о каком именно объекте идет речь.

Тезис Делёза выдвигается как в высшей степени подрывной: нас посадили в клетку тождественности, но мы были выпущены в мир различия! Но действительно ли это нарушает весь предшествующий ход западной метафизики, и если да, то каков эффект? Язык Делёза окутывает эту тему такой таинственностью, что невозможно сказать:

…прежде чем различать повторяемое и повторяющее, объект и субъект, мы должны различить две формы повторения. В любом случае повторение – неконцептуальное различие. Но в одном случае различие дано лишь как внешнее понятию, как различие между объектами, представленными одним понятием, при безразличии к пространству и времени. В другом случае различие – внутреннее Идеи; оно разворачивается как чистое движение, как создатель динамических пространства и времени, соответствующих Идее. Первое повторение – повторение Одинакового, объясняемое тождественностью понятия и представления. Второе повторение включает различие и само включается в изменчивость Идеи, разнородность «апрезентации» [Deleuze, 2004, p. 26–27; Делёз, 1998, с. 39–40].

Делёз иногда возвращается на шаг или два, чтобы объясниться перед рядовым читателем. Но делает он это в бесконечном потоке абстракций, из которого исключается всякая ссылка на конкретную реальность и ход человеческой жизни. Он не спорит, а прячет ключевые слова в крепких ящиках, которые надежно запирает, оберегая от любых вопросов, а затем выбрасывает ключ:

Различию присуще собственное критическое испытание: каждый раз как мы оказываемся перед лицом какого-то ограничения или в нем самом, перед или внутри оппозиции, мы должны спросить, что же такая ситуация предполагает. Она предполагает копошение различий, плюрализм свободных различий, диких или неприрученных, собственно дифференциальные пространство и время, первоначальные, проступающие сквозь упрощения границы или оппозиции. Для того чтобы наметились оппозиции сил и ограничения форм, необходим, прежде всего, более глубокий реальный элемент, который определяется, детерминируется как неформальное и потенциальное множество. Оппозиции предстают грубо скроенными в изысканной среде смещающихся перспектив, расстояний, сообщающихся расхождений и несоответствий, разнородных потенциалов и интенсивностей; дело не в том, чтобы прежде всего разрядить напряжения в тождественном, а в том, чтобы… [Deleuze, 2004, p. 61; Делёз, 1998, с. 72].

Чтобы что? Вы не узнаете из текста, в котором абстракции нагромождаются на абстракции без каких-либо намеков на реальный вопрос и – еще меньше – на ответ. Действительно ли книга о тождестве и различии? Продвигается ли она хотя бы до уровня размышлений Фреге о тождестве в «Смысле и значении»[94] и ставит ли вопрос о том, могут ли суждения количественного тождества быть контингентными?[95] Кто знает? Ловко сплетенная сеть абстракций продолжается до самого конца книги, где Ницше, наиболее конкретный и непосредственный из современных философов, окутан дополнительными абстракциями и переделан в философа «различия», поднявшего восстание против тождества:

Заратустра – темный предшественник вечного возвращения. Вечное возвращение как раз и исключает все инстанции, пресекающие различие, прекращающие его передачу, подчиняя его учетверенному гнету репрезентации. Различие вновь завоевывается, освобождается лишь силой, т. е. посредством повторения в вечном возвращении. Вечное возвращение исключает все делающее его невозможным, делая невозможным передачу различия [Ibid., p. 373; Там же, с. 359].

Стоит повторить последнее предложение несколько раз, чтобы почувствовать, как странно, совершенно вне досягаемости мерцает в нем смысл, а затем уносится мистическим порывом холодного воздуха, как только мы обнаруживаем, что вечное возвращение на самом деле делает невозможным то, что делает невозможным его.

Кстати говоря, ни, вероятно, Делёз, ни, конечно же, его последователи не посчитали бы за критику характеристику его работ как бессмыслицу. Сразу же последовал бы ответ, что в «Логике смысла» и других трудах он очевидным образом бросает вызов различию между смыслом и бессмыслицей, показывая, что подлинная функция речи выразительная, а не репрезентативная. Поэтому бессмыслица – это такая же нормальная сторона общения, как и то, что обычно зовется смыслом[96]. Делёз призывает читать «Логику смысла» как психоаналитический роман. В этой книге он настолько тщательно заворачивает каждое предложение само в себя, что эту оболочку редко можно вскрыть при помощи инструментов логики. Сомневаюсь, что Делёз возразил бы против моего описания его стиля как машины абсурда. И все, о чем я пишу в этой главе, может быть воспринято истинным делёзианцем как форма похвалы.

Тем не менее стоит немного поразмыслить над последним процитированным кусочком текста. (Делёз пишет без параграфов. Его страницы похожи на утесы, от которых можно отламывать куски, дабы, минуя зубчатые края, пробиться к основной горной породе.) Красочный призыв к «вечному возвращению» Ницше представляет собой не метафизический тезис. Это увещевание жить так, как если бы все вечно повторялось. Может быть, живя таким образом, я «освобождаю» различие. Но, конечно же, не на это были направлены речи Ницше. Он призывал нас жить по-другому, чтобы не терять своей индивидуальности, идентичности, чтойности, знания глубинной и ничем не заменимой тождественности «Я». На протяжении жизни Ницше занимало именно тождество, а различие интересовало только как наиболее яркий признак его наличия.

Но кое-что важное в утверждениях Делёза все же есть. Во всех человеческих обществах люди были обеспокоены временем. Вещи возникают и исчезают, но ни одно человеческое общество никогда не принимало этого факта. Везде и во все времена люди верили, что есть путь в вечность, выход из времени туда, где ничего не изменяется и все пребывает в состоянии внутреннего покоя. И ключом к этой двери является повторение. Это то, что дают ритуалы, священные слова и места. Молитвы, песнопения, костюмы, шаги и жесты должны быть в точности повторены. Им не дается никакого объяснения, за исключением того, что так принято.

Иногда, читая Делёза, я думаю, что его занимает нечто вроде этого. А именно первичный религиозный опыт, в котором повторение используется как образ вечности. Однако он никогда не говорит именно это. Мысль слишком проста, чересчур близка к человеческим реалиям, излишне очевидна, чтобы заслуживать его внимания. И хотя эта идея подразумевается здесь и там, она подобна водам, которые залегают в геологическом пласте и которым никогда не попасть в чистый, прозрачный водоем на поверхности.

Позднее, работая с Феликсом Гваттари, Делёз отбрасывает абстракции метафизики, и это сопровождается сближением с психоанализом и политизацией. (Гваттари был аналитиком-лаканианцем, троцкистом и активным участником всех революционных движений 1968 г.) Их нашумевшая книга «Анти-Эдип» в определенном смысле является атакой на фрейдистскую теорию эдипова комплекса. А точнее, нападкам подвергается буржуазная семья, комплекс «папа, мама, я», чью внутреннюю динамику и скрытую катастрофу Фрейд пытался описать. Психоанализ, по мнению Делёза и Гваттари, остается зацикленным на этой модели и поэтому дает нам ложную идею развития как возвращения к буржуазной семье, а не освобождения от нее. Они описывают человека как machine désirante (машину желания), а также как тело, лишенное органов. Это тело находится в ожидании тождественности, которую оно может либо выдумать для себя (а может ли?), либо вывести из окружающего мира различий. (А что, если это мир тождеств? А если различие является тождеством, а тождество – формой различия?)

Суть вопроса объясняют два практикующих делёзианца:

Тело без органов является предпосылкой формы и значения. В этом понятии Делёз ближе всего подошел к предметному описанию имманентности. Гладкое пространство чистого движения и перехода невозможно представить без процесса организации, который будет создавать из него формы. Гладкое пространство ТбО само является неотразимым. В таком случае значение имеет его связь с организацией, как с личными, так и с социальными телами. А время определяется машиноподобным созданием тела или социальной системы… [Sutton, Martin-Jones, 2008, p. 112].

Из чего вы можете понять, почему Делёз и Гваттари считают, что натолкнулись на истинное объяснение шизофрении.

Фраза «тело без органов» (ТбО) позаимствована у сюрреалистического драматурга и режиссера Антонена Арто. А Делёз и Гваттари используют ее для обозначения тела в виртуальном состоянии – до того, как оно «актуализируется» в отношениях. Именно шизофрении, как они полагают, следует ожидать, когда ТбО поражено капитализмом. Так мы переживаем свою человечность, когда «эдипизация», навязанная режимом потребления, опустошает биологический сосуд, в котором содержится человек [Deleuze, Guattari, 1975, ch. 2; Делёз, Гваттари, 2007, гл. 2]. Конечно, некоторые детали еще предстоит выяснить. Ссылаясь на «Логику смысла» Делёза, Славой Жижек пишет:

Не является ли, с одной стороны, продуктивный поток чистого Становления ТбО телом, еще не структурированным или не определенным как функциональные органы? И с другой – не являются ли ОбТ [органы без тела] виртуальностью чистого аффекта, извлеченного из его вложенности в тело <…>? [Žižek, 2008, p. 368].

Ясно, что, как только принят этот язык, можно задавать тысячу вопросов. Даже если на них нет ответов, это только усиливает ощущение их значимости и глубины.

Еще больше масла в огонь подливается в «Тысяче плато», продолжении «Анти-Эдипа». Там тлетворный дух ТбО преобладает, что проявляется в патетических излияниях вроде следующего:

Мы говорим: так что же это такое, ТбО – но мы уже на нем, ползая как паразит, двигаясь на ощупь как слепец или бегая как безумец, путник пустыни или кочевник степи. Именно на нем мы спим, бодрствуем, на нем мы сражаемся, бьемся или терпим поражение, на нем мы ищем свое место, узнаем собственное неслыханное счастье и невероятные крушения, на нем мы проницаем и проницаемы; на нем мы любим. 28 ноября 1947 года Арто объявил войну органам: Дабы покончить с Божьей карой, «если хотите, то можете связать меня, но нет ничего более бесполезного, чем орган». Это не только радиофоническое экспериментирование, но и биологическое, и политическое, навлекающее на себя всю цензуру и репрессию. Тело и Социус, политика и экспериментирование. Вам не позволят экспериментировать в своем углу [Deleuze, Guattari, 2004, p. 174; Делёз, Гваттари, 2010, с. 249].

Каждый элемент этого сравнительно ясного высказывания имеет смысл. Но какова связь между ними? Неясно. И в этом суть. Читатель замечает краткие отблески хранилища скрытых знаний, ключ к которому есть только у авторов. Ликующий тон, который можно прочитать как признак психического расстройства, демонстрирует полную уверенность в откровении, демонстрируемом как соблазнительные щиколотки из-под паранджи.

Тем не менее в «Тысяче плато» есть некоторые важные идеи. Как и в «Различии и повторении» Делёза, авторы вводят «ключевые слова». Причем два из них с тех пор приобрели такую же значимость, как и «различие» соссюровской лингвистики, и «Другой» Кожева. Эти понятия – «ризома» и «территориализация». Ризома – это ползучий стебель, растущий горизонтально, под землей, позволяющий растению распространяться через корни, как трава. В более ранней работе Делёз высказал мысль, что до сих пор западное мышление определялось «тождеством», но теперь его должно заменить «различие». То же самое касается и «ризоматического» мышления. До сих пор в западной цивилизации доминировала модель мышления в виде вертикально растущего дерева с верхом/низом, причиной/следствием, корнем/ветвями. Взамен Делёз и Гваттари предлагают ризоматическую модель, в которой мысль развивается боком, связывая, включая, вырастая, как лес, всегда наталкиваясь по краям на другую ризому.

Западная культура, говорят они, характеризуется нарративом, основанным на бинарных оппозициях: причина и следствие, мы и они, один и многие и т. д. Ее «сборки власти» навязывают «означивание и субъективацию как собственную детерминированную форму выражения», но «нет означивания без деспотической сборки, нет субъективации без авторитарной сборки» [Deleuze, Guattari, 2004, p. 211; Делёз, Гваттари, 2010, с. 298]. Хуже того, «наша семиотика современных белых мужчин – даже семиотика капитализма – достигла такого состояния смеси, в котором означивание и субъективация действительно простираются друг через друга» [Deleuze, Guattari, 2004, p. 213; Делёз, Гваттари, 2010, с. 301]. Означивание подразумевает не «значение», а, скорее, привычку использования знаков. «Субъективация» употребляется в смысле, который вкладывает в этот термин Лакан и с которым мы снова столкнемся у Бадью и Жижека. То есть она понимается как процесс, посредством которого человек создает себя как «для-себя». Так или иначе, в условиях, наложенных на нас капитализмом, попытки самосознания безнадежно затруднены использованием знаков и, следовательно, «деспотической» и «авторитарной сборкой», которую две упомянутые формы деятельности в любом случае подразумевают (действительно ли это формы деятельности и точно ли их две?).

Другими словами, наша ситуация ужасна, и нужно лекарство. И лекарство – это ризома. Она «расчерчивает план, у которого не больше измерений, чем того, что по нему проходит; поэтому множественность, которая его конституирует, больше не подчиняется Одному, но обретает собственную консистенцию» [Ibid., p. 588; Там же, с. 858]. Ризоматическое мышление заменяет «оппозицию между Одним и многим на различие между типами множеств», но не теряйте бдительности: иногда дерево наносит ответный удар и производит «одеревенение множеств» [Ibid., p. 588; Там же, с. 858]. Важно, что соединения ризом образуют плоскости, страты, а не деревья. (Поэтому те, кто представляет язык через порождающие деревья, как Хомский, совершают фундаментальную ошибку в отношении имеющихся возможностей.)

Развиваясь, ризома создает территорию. Но при этом она «детерриториализует» предыдущих обитателей, как сорняки, которые заполоняют сад, или колонисты, вытесняющие соперников с тех земель, где поселяются. Концепция территориализации получает у Делёза и Гваттари пространное и гибкое пояснение: это то, что делает стая птиц в полете. Или отдельная птица, когда метит свою территорию пением. Или музыка, устанавливая рефрен. Или люди, когда они поселяются вместе. Или река в паводок, разливающаяся по полю. И во всех таких случаях мы наблюдаем и детерриториализацию, например, когда стадо движется вперед по прямой, прежде чем разбрестись по полю, или когда кочевники сворачивают палатку и двигаются дальше, или когда вы вытаскиваете пробку из ванны, и ретерриториализацию, когда все устанавливается в новой форме.

Процесс детерриториализации всегда наталкивается на свою противоположность, так что детерриториализация и ретерриториализация происходят одновременно. Делёз и Гваттари предлагают своеобразное объяснение этому на примере осы, опыляющей орхидею:

Как же движение детерриторизации и процессы ретерриторизации могут не быть относительными, бесконечно разветвляющимися, захваченными друг в друге? Орхидея детерриторизуется, формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизуется на этом образе. Однако оса детерриторизуется, сама становясь деталью аппарата репродукции орхидеи; но она ретерриторизует орхидею, транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, будучи неоднородными [Deleuze, Guattari, 1996, p. 10; Делёз, Гваттари, 2010, с. 17].

Как вы можете видеть из этого объяснения, которое является самым ясным из тех, что предлагаются в «Тысяче плато», мы имеем дело с новыми словами, но не с новыми понятиями. Вместо определений нам предлагаются ассоциации, а вместо теорий – термины. Последние могут быть растянуты от категории к категории, как прозрачная пленка, под которой все выглядит как раньше, но в то же время странным образом преображается, соприкоснувшись с чуждой материей, сродни добыче из похода за покупками. В самом деле, если вам нужно слово, чтобы описать интеллектуальный метод Делёза и Гваттари, то нет ничего более уместного, чем «упаковывание».

Получается бессмыслица, которую нелегко расшифровать интеллектуально, но просто – с точки зрения политики. Этот абсурд имеет четкую цель, и направлен он на врага. Мы должны избавиться от устоявшихся иерархий, бинарных оппозиций, «деревьев» буржуазной семьи и капиталистической машины и преобразоваться в ризомы, низовые сообщества подпольных активистов, которые добьются революции путем ретерриториализации желания и детерриториализации существующих иерархий. Эта революционная цель будет достигнута посредством нового языка, который предлагают Делёз и Гваттари: не на языке психоанализа, который просто примиряет буржуазию с ее состоянием, а на языке шизоанализа, атакующем существующие структуры во имя желания.

Следовательно, не только существование противника оказывается под ударом. Нападение ведется прежде всего на язык, посредством которого враг претендует на мир. Его мы знаем как язык рациональной аргументации и стремления к истине, а Делёз и Гваттари отклоняют его как простую «репрезентацию», а не «трансформацию», которую возвещают их писания. «Любовь к истине, – заявил Жак Лакан, – это любовь к той слабости, над которой мы с вами приподняли завесу, это любовь к тому, что истина скрывает, и что зовется кастрацией» [Lacan, 2007, p. 52; Лакан, 2008, с. 62]. Таким образом, любовь к истине не имеет никакого независимого значения, будучи просто средством маскировки оппонентом своей слабости. На кону не стоит никакого реального блага, кроме власти. И победа приходит будто по мановению волшебной палочки, когда квадратный корень из минус единицы, брошенный во врага, отсекает ему яйца. Поэтому, как выразились Делёз и Гваттари, «понятия относимости к делу, необходимости, сути чего-то в тысячу раз важнее категории истины, причем не как ее альтернативы, а как меры истинности того, что я говорю» [Deleuze, Guattari, 1996, p. 130]. Истина подчинена власти, а власть – это моя власть, где во главу угла ставятся относимость к делу и необходимость.

Делёз и Гваттари говорят: «ТбО – вот что остается, когда мы удаляем все» [Deleuze, Guattari, 2004, p. 176; Делёз, Гваттари, 2010, с. 252]. И эта фраза точно описывает их способ аргументации. Все обычные формы мышления, эмпирические наблюдения, ранее существовавшие знания растворяются в их бредовом изложении. А их текст распространяется на все и вся, не производя ровно ничего. Есть только таинственное «тело без органов» в конце каждого абзаца, природа которого никогда не определяется.

В авторитарно звучащем языке Делёза и Гваттари утвердительные предложения следуют одно за другим без перерыва и малейшего кивка в сторону реального или воображаемого собеседника. Он состоит из специальных терминов, употребляемых без пояснений, надуманных «вопросов», которые невозможно перевести с жаргона авторов на любой другой язык, и случайных проблесков реального мира, искаженных манерой изложения почти до неузнаваемости. Обильные ссылки на малоизвестные работы по политической теории, антропологии, биологии, музыковедению, физике частиц и т. д. способствуют дальнейшему запугиванию читателя. А с результатом бакалавр сталкивается наверху списка рекомендованной литературы, и ему ничего не остается, кроме как зазубрить термины и произносить их с серьезным лицом и ученым тоном в голосе:

1) ТбО разных типов, родов или субстанциальных атрибутов, например Холод наркотического ТбО, Болезненность мазохистского ТбО; причем у каждого своя степень 0 как принцип производства (это – remissio); 2) то, что происходит на каждом типе ТбО, т. е. производится модусами, интенсивностями, передаваемыми волнами и вибрациями (latitudo); 3) вероятной совокупностью всех ТбО, планом консистенции (omnitudo, иногда называемым ТбО) [Deleuze, Guattari, 2004, p. 183; Делёз, Гваттари, 2010, с. 262].

Если вы можете воспроизвести этот язык – а это, в конце концов, не так сложно, так как над ним не тяготеют ограничения в виде логики, истины, наблюдения или искренности, – вы на пути к самой высокой оценке, которую преподаватель обязательно поставит вам за эссе, коль скоро оно одобряет его собственные претензии на то, чтобы быть ученым. Под мягкой обложкой «Тысячи плато» в английском издании – более 700 страниц, каждая из которых требует часов внимания от правоверных. Тот факт, что книга выдержала 11 переизданий за последние 10 лет, является отрезвляющим в отношении того, что сейчас представляет собой высшее образование в гуманитарных науках.

Две черты машины абсурда помогают объяснить ее популярность. Во-первых, использование ее для победы над врагом – буржуазией. В соответствии с неизживаемой марксистской карикатурой на историю этот класс монополизировал институты французского общества после революции 1789 г., и его идеология распространилась с тех пор по всем каналам коммуникации. Одна и та же сила стоит за патриархальной семьей, стертой в порошок Бовуар, за тюремными институтами и сумасшедшим домом, развенчанными Фуко, за эдипизированными «машинами желания» Делёза и Гваттари и гетеросексуальными приличиями, высмеиваемыми Сартром в «Святом Жене». Это сила буржуазии, одновременно экономическая и духовная, слишком широкая и всепроникающая, чтобы совпадать с любой обычной человеческой группой. Даже там, где отрицание буржуазного общества держится ни на чем, как в ранних работах Делёза, его наличие совершенно очевидно, будучи ответственным за все, что есть ясного в этих любопытных текстах. В самом деле, лишь в этих местах автор обращается к читателю, а не бормочет сам с собой на выдуманном языке.

Во-вторых, машина абсурда была собрана из подержанных частей, которые были разбросаны тут и там в конце войны, когда послевоенное поколение пыталось стряхнуть с себя память об оккупации и предательстве. Соссюровские различия между «означаемым и означающим», языком (langue) и речью (parole), фонемой и морфемой вошли в новый язык наряду с учениями о базисе и надстройке, потребительной стоимости и меновой стоимости, производстве и эксплуатации, взятыми у Маркса, и концепциями вытеснения и либидо, позаимствованными у Фрейда. Определения и теории были скреплены революционным пылом, и результаты часто получались необычными и интригующими, как, например, доказательство Лаканом того, что «шизофрения» – я цитирую одного из его последователей – «обозначает чисто метонимическую форму желания, не ограничиваемую метафорическими ассоциациями эквивалентности и значения, налагаемыми на желание социальными и/или языковыми кодами, действующими от имени отца» [Holland, 1998]. Или обоснование Гваттари того, что, выйдя за пределы означивающих семиологий, в которых нам до сих пор суждено было становиться «не-означивающими семиотическими машинами», мы «освободим производство желания, сингулярности желания от означающих национальных, семейных, личных, расовых, гуманистических и трансцендентных ценностей (включая семиотический миф о возвращении к природе), чтобы перейти в до-означивающий режим а-семиотических кодировок» [Genosko, 1998]. Монстры бессмыслицы, маячащие в этом тексте, привлекают наше внимание потому, что собраны из частей забытых теорий, переплавленных в странные и жуткие формы, как горгульи из обломков оружия с поля битвы. И всегда эти чудовища показывают язык буржуазии.

Более того, машина абсурда никогда не отвергает одной крайне важной идеи, приобретенной во время великого довоенного самоанализа и не утратившей своей убедительности. История этой концепции продолжается, потому что это не принципиально опровержимая научная гипотеза, а философский образ природы сознания. Это идея Другого, извлеченная из «классической немецкой философии» Кожевом. Мы видели эту идею у Сартра и Фуко. У Лакана она наряжается в материнские одежды, чтобы снова появиться у Делёза и Гваттари, которые подготавливают Другого к своему собственному помешательству вдвоем (folie à deux)[97], в тексте, который сложно было бы спародировать:

Достаточно, к примеру, Другого, чтобы любая длина сделалась возможной глубиной в пространстве и наоборот, так что если бы в перцептивном поле не функционировал этот концепт, то любые переходы и инверсии были бы непостижимы, и мы бы все время натыкались на вещи, поскольку не осталось бы ничего возможного… например, в концепте Другого возможный мир не существует вне выражающего его лица, хоть они и различаются как выражаемое и выражение; а лицо, в свою очередь, вплотную соседствует со словами, которым служит рупором… [Deleuze, Guattari, 1996, p. 18–19; Делёз, Гваттари, 2009, с. 25–26].

К началу 1970-х годов возникла некая непроницаемая металитература, литература о литературе о литературе, включающая те черты, которые я упомянул, и о которой было ясно только то, на чьей стороне она была. Если с политической позицией все было в порядке, то туманность языка не считалась недостатком. Напротив, в этих условиях неясность могла быть прочитана как доказательство слишком большой глубины и оригинальности, чтобы они могли найти выражение в обычных словах. Таким образом, непонятность служила для обоснования политики, для того, чтобы показать, что бросать камни в полицейских – это следствие практического силлогизма, обладающего высшим интеллектуальным авторитетом в каждом звене.

В известной книге «Интеллектуальные уловки» Ален Сокал и Жан Брикмон подвергают критике мнимую компетентность Делёза, Гваттари, Бодрийяра, Лакана и многих других [Bricmont, Sokal, 1997; Сокал, Брикмон, 2002]. Их аргументы могут вас не убедить, как и Mensonge Малькольма Брэдбери – блестящая сатира на постмодернистский литературный стиль [Bradbury, 1987]. Но я сам готов критиковать Сокала и Брикмона. Не за то, что они несправедливы по отношению к своим мишеням. По моему мнению, они делают невозможное, пытаясь найти смысл в отрывках, которые атакуют. Не за то, что они не понимают, что в нескольких квадратных километрах вокруг улицы Муфтар вполне приемлемо относиться к науке как к jouissance[98]. В действительности я критикую их за то, что они упускают из виду политическую значимость постмодернистской металитературы. Сами они определяют себя как левых, что, конечно же, необходимо, если они надеются хоть как-нибудь повлиять на тех, кто склонен поддаться стадному чувству и примкнуть к авторам постмодернистской бессмыслицы. Но у них не получается показать, а возможно, они и сами не понимают, что в том, что они критикуют, и есть сама суть левачества[99].

Кипящий поток бессмыслицы течет меж защищенных стен, на которых вырезаны несмываемые сообщения. В них говорится, что мир находится в руках капиталистического Другого и ожидает великого События освобождения – революции, которая будет призвана новой, заклинательной литературой. Не имеет значения, из какого источника берутся эти заклинания: из топологии, квантовой механики, теории множеств. Сгодится все, пока служит для устрашения врага. Этот враг – сомневающийся, колеблющийся, не признающий то, что должен, а именно что призыв к действию уже звучит.

Это, на мой взгляд, имеет место в отрывках наподобие следующего:

[Речь-заменитель] руководит распределением примечательных точек в Идее; решает, каким способом должен быть продолжен ряд от особой точки к регулярным точкам, вплоть до другой особой точки, и какой именно; она определяет, являются ли полученные в Идее ряды сходящимися или расходящимися (таким образом, есть обычные особенности, соответствующие схождимости рядов, и примечательные особенности, соответствующие их расхождению). Оба способа речи-заменителя, входящие одновременно в определение условий задачи и соответствующий генезис случаев решения, являются, с одной стороны, уточнением корпуса присоединений, а с другой – конденсацией особенностей. С одной стороны, действительно, мы должны посредством постепенного определения условий найти присоединения, дополняющие исходный корпус задачи как таковой, т. е. разновидности множества во всех измерениях, фрагменты будущих или прошлых идеальных событий, тем самым обеспечивающие решаемость задачи; мы должны закрепить способ, при котором они присоединяются или пересекаются с исходным корпусом. С другой стороны… [Deleuze, 2004, p. 239; Делёз, 1998, с. 234].

Играя роль пытливого философа, Эдриан Мур прикладывает ухо к земле рядом с этим бессвязным и самодовольным изложением и слышит еще один голос. Он принадлежит метафизику, размышляющему о том, таков ли мир, каким кажется, и на самом ли деле здравый смысл является способом «производства смысла». Но у него необычное, если не сказать эксцентричное, прочтение. Согласно массе комментаторов (а их действительно масса), Делёза нужно почитать как пророка. Его тексты заперты в самих себе и своими синтаксическими кандалами предлагают ключ к освобождению. С их помощью вы можете выйти за пределы старого мира западной мысли в новый мир желания. Вы становитесь ТбО, великим Псевдо-Дионисием, который через бесконечное повторение восторжествует в Настоящем. Таких читателей не удивит продолжение процитированного выше отрывка:

У каждой Идеи есть как бы два лица, любовь и ярость: любовь – в поиске фрагментов при постепенном определении, сцеплении идеальных корпусов присоединения; ярость – в конденсации особенностей, посредством идеальных событий определяющая назревание «революционной ситуации», взрывающая Идею в актуальном. В этом смысле Идеи были у Ленина [Ibid.; Там же, с. 234–235].

Коснувшись базиса, так сказать, реальной повестки дня, текст перебегает затем от дифференциального исчисления к лингвистике, соссюровскому утверждению о том, что «в языке нет ничего, кроме различий», фонологии и работам Гюстава Гийома. Он устремляется все дальше и дальше, не останавливаясь для определения сути дела и привлекая понятия и специальные термины, сильно не настаивая на том, что их смысл что-то значит.

Иногда возникает неожиданный и захватывающий парадокс. Например, нам говорят, что «Идея не знает отрицания». Мы узнаем, что «по своей природе задачи ускользают от сознания, сознанию свойственно быть ложным сознанием» [Deleuze, 2004, p. 258–259; Делёз, 1998, с. 254–255]. И поскольку эти намеки делаются в процессе одобрения аргументации «Капитала» (без объяснений), предполагается, что читатель примет их как очевидные. Однако отступите от них, и вы непременно удивитесь. Если проблемы по своей природе ускользают от сознания, то как Делёз мог осознать это? Неважно, ведь «трансцендентный объект способности общительности – революция. В этом смысле революция является общественной силой различия…» [Ibid.; Там же, с. 256]. Вот в такие внезапные моменты ясности и раскрывается настоящая повестка. Возможно, навостренное ухо Эдриана Мура правильно расслышало в теории «различия» ответ на метафизику тождественности, занявшую столь безопасную позицию в аналитической философии. Но последователей Делёза это не заботит. Их волнует лишь обещание, что «различие» повлечет за собой революцию. А бесконечные непроницаемые формализмы, которые приводятся в пользу этого, заклинают интеллектуальное поражение капиталистического врага.

Из делёзовской машины абсурда вышел новый академический стиль, который отличается синтаксисом без семантики. В нем неизменны повороты фраз, подразумевающие глубокую концентрацию, и напряжение на пределах абстрактной и математической мысли. Когда появляется реальная идея, она выбивается из общего хода рассуждений, будучи лишена оснований, сведена к россыпи вырванных из контекста технических деталей[100]. Так, стиль позволяет мысли и недомыслию конкурировать на равных, используя одни и те же фразы и структуры аргументации. Привилегии, которыми раньше пользовались истина, достоверность и рациональная аргументация, отменены одним махом, и теперь есть материалы, которые позволяют построить впечатляющую научную карьеру ни на чем. Более того, как бы она ни складывалась, одно можно сказать наверняка: придерживаясь левых взглядов, вы боретесь за правое дело (что бы под этим ни подразумевалось), и это вас оправдывает. Следовательно, вы защищены от серьезной критики. Ваш академический дискурс – это на самом деле игра, самовыражение, jouissance. Важно то, за кого вы, а уж тут вы все делаете правильно, находясь под защитой своего академического звания и являясь достойным получателем налогов, выплачиваемых буржуазией.

Глава 7

Культурные войны по всему миру: новые левые от Грамши до Саида

Парижская машина абсурда производила обстрел буржуазной культуры, перебрасывая глыбы непроницаемого новояза через крепостные стены на главную площадь осажденного города. Идея состояла в том, чтобы искоренить саму возможность диалога, лежащую в основе гражданского общества. Утонченные идеи относительно закона, конституции и гражданского порядка, способы, которыми люди договариваются о правах и обязанностях, проявляют уважение к оппонентам и достигают компромисса, подверглись бомбежке матемами, были «детерриториализированы» и погребены под обломками великого События. В битве, продолжающейся уже около века, за овладение культурой посредством определения интеллектуальной жизни как исключительной прерогативы левых наступил переломный момент.

Мы уже видели, как эта битва разыгрывалась на германоязычных землях после Первой мировой войны. «Буржуазная» концепция реальности была отвергнута как «ложное сознание», «фетишизм» и «овеществление», а революция предлагалась как своего рода интеллектуальное очищение, в результате которого пролетарское сознание должно было сменить засилье идеологии, а вещи – наконец предстать такими, какими являются на самом деле. Битва охватила и территорию Италии, где она приняла форму противостояния между коммунизмом и фашизмом и где главным оружием вместо непроницаемого новояза, достигшего апогея у Делёза, стала социология здравого смысла Антонио Грамши. Именно в его социологическом подходе берут начало рассуждения о культуре британских и американских новых левых, и его влияние, вероятно, столь же велико сегодня, как и в Италии до войны.

«Грамши был выдающимся философом, возможно, гением, вероятно, самым оригинальным коммунистическим мыслителем XXI столетия в Восточной Европе» (Эрик Хобсбаум). «Кроме великих деятелей Октябрьской революции, в истории рабочего движения нет такой фигуры, чьи личность и деятельность вызывали бы больший интерес, чем пробуждает Грамши» (Норберто Боббио). «Кто в действительности пытался следовать разработкам Маркса и Энгельса? Мне приходит на ум только Грамши» (Луи Альтюссер). Такие славословия от видных представителей интеллектуального истеблишмента – лишь малая толика почестей, которые не так давно воздавались Грамши. Мы были свидетелями открытия в Риме Института Антонио Грамши, публикации буквально всех неизданных при жизни работ и включения его в тысячи университетских программ как политического теоретика, революционера, культурного критика и философа. Конечно, причиной тому послужило не несколько научных статей, а широкие симпатии, своего рода голод по моральному и интеллектуальному наставничеству, который избрал Грамши своим объектом, мертвой хваткой вцепился в него в последние десятилетия XX в. и только сейчас начал понемногу ослабевать.

Арестованный фашистским правительством в 1926 г. Грамши написал свои наиболее важные тексты, пока находился в тюрьме, и умер в заключении в 1937 г., будучи перемещен к этому времени в государственную больницу. Для романтического поколения беби-бумеров он стал великолепным символом их связи с прошлым: истощенный болезнью интеллектуал, жертва фашизма, посвятившая жизнь интеллектуальной борьбе с ним. Грамши был образцовым революционным героем, которому не давали говорить при жизни, но которого мы услышали впоследствии, когда он воспарил, как чистый дух, благодаря оставленным им трудам.

Идея революционного героя не нова. Она повлияла на итальянское Рисорджименто и культ Гарибальди. Эта тема периодически всплывала в русской литературе XIX в. и вдохновила Вагнера на написание «Кольца нибелунга». Но для марксистов в ней всегда заключалась одна проблема. В самом деле, один из наиболее интересных парадоксов марксизма состоит в том, что он совмещает в себе теорию истории, отрицающую эффективность лидерства в революционной борьбе, с практикой, которая полностью полагается на лидеров. Более того, объединиться и закрепить власть марксистам удавалось только за счет культа революционного героя. Этот парадокс – так называемая проблема «роли личности в истории», как определил ее Энгельс, – один из тех вопросов, которыми занимается в своих теоретических работах сам Грамши. Но вряд ли он представлял себе, что однажды целое поколение студентов научат смотреть на него с тем же исключающим критику преклонением, что и на Троцкого, Мао, Кастро и Че Гевару: как на вождя, учителя и героя мирового революционного движения.

Любая критическая работа для левых мыслителей требует такой же атмосферы «борьбы», как и в 1968 г., поскольку это порождает необходимое для дела чувство солидарности. Еще нужен вождь, герой или мученик за дело революции. Чтобы подходить на эту роль, одной твердости недостаточно. Необходимо быть интеллектуалом, а труды этого человека должны иметь не только практическое, но и теоретическое значение. Поэтому вожди современных левых движений должны описываться в соответствующих терминах: миф о «мозге Ленина» – всего лишь один из примеров подобных жизнеописаний, в результате которых второразрядные мыслители (такие как Ленин) предстают олицетворением мудрости и проницательности, их слова – наполненными пророческим смыслом, а дела – отмеченными печатью всеведения.

Результаты этого заметны в двух областях. В области политической практики левое движение оказалось способно представляться спасением. Благодаря ему подлинные идеи и знание вступают в мир заблуждений и порока, где простые смертные как-то пытались до сих пор вести свои дела. Истина персонифицируется в личности лидера, вступившего в смертельную схватку с заблуждениями. Однако этот процесс наиболее ярко проявляется в сфере культуры, поскольку она очень уязвима для всякого рода исступления, напоминая массовый театр, который содержится на общественные деньги и в котором сцену может захватить любой. По этой причине именно благодаря университетам, художественным училищам, театрам и книгам новые левые достигли максимального непосредственного влияния в 1970-х годах.

Еще более впечатляющим случаем, чем культ Ленина, является пример Мао, который ввиду своей титанической мощи и военного гения никогда не подошел бы на роль вождя: если бы только нельзя было поверить в его теоретическую непогрешимость, в которой выразились выдающиеся интеллектуальные способности. Поэтому целое поколение учащихся побуждали к изучению работ по философии и политической теории, которые для тех, кто не обременен безграничным почтением к этой личности, предстают невероятно наивными и содержащими грубейшие ошибки. Есть и другие примеры: Хо Ши Мин, Че Гевара и Сталин. Но для тех, кто получал образование в 1960-е годы, нет случая более очевидного, чем культ Грамши, который сделал для 60-х годов XX в. то же, что Ленин и Сталин – для 30-х и 40-х, а именно убедил своих последователей в том, что революционная практика и теоретическая правота – это одно и то же, что учение равносильно мудрости, а мудрость – праву на власть.

Эта идея была определена Эриком Фёгелином как корень гностицизма [Voegelin, 1968], одной из первых христианских ересей, из которой вытекают все последующие. И отчасти это объясняет эмоциональный отклик, полученный той разновидностью левых взглядов, которой придерживался Грамши, в католических странах, особенно в Италии. И не только среди «интеллигенции», уже сложившейся в итальянском обществе. Церковь в значительной мере поощряла убеждение, согласно которому лидерство в любой сфере является результатом образования. Грамши воспринял его, направив в секулярное русло. С честностью, которая вызвала бы удивление у более ортодоксального марксиста, в своих работах он много говорит о роли интеллектуалов, прямо утверждая не только то, что они являются подлинными деятелями революции, но и то, что они обязаны легитимностью своих взглядов «правильности» последних [Gramsci, 1971, p. 425 ff.]. Следовательно, я как критически настроенный интеллектуал имею право руководить вами – обычными, заблуждающимися людьми.

Революционеры 1960-х годов сохранили веру в Мао. Ценой удивительных искажений они дошли до того, чтобы не видеть в «культурной революции» борьбы против разума. Но они смутно осознавали, что интеллектуальные лидеры не принимают своих последователей всерьез. Сталин был разоблачен, тень сомнения начала падать и на Ленина. Правда, всегда был Троцкий. Но у Грамши оставалось преимущество, которым Троцкий не мог похвастаться: он не просто погиб, а погиб в борьбе с фашизмом. Свидетельством эффективности коммунистической пропаганды стала ее способность внушить, что фашизм и коммунизм являются полными противоположностями и что есть единая шкала, на концах которой располагаются «крайние левые» и «крайние правые» взгляды. Поэтому, хотя коммунизм и находится на самом левом краю, всего один шаг отделяет каждого интеллектуала от того, чтобы не запятнать себя злом нашего времени, т. е. фашизмом.

Вероятно, английскому автору проще, чем итальянскому, пробраться через всю эту бессмыслицу и увидеть то, что она призвана скрыть. А именно глубокое структурное сходство между коммунизмом и фашизмом, как в теории, так и на практике, и общее для них неприятие парламентских и конституционных форм правления. Даже если признать в высшей степени случайную тождественность национал-социализма и итальянского фашизма, говорить об обоих движениях как о настоящих политических противоположностях коммунизма – значит демонстрировать самое поверхностное понимание современной истории. На самом деле всем этим «-измам» есть один противовес – политика, основанная на переговорах. Без всяких «-измов» и иной цели, кроме мирного сосуществования соперников.

Коммунизм, как и фашизм, подразумевал попытку создания массового народного движения и государства, объединенных под властью одной партии, которая обеспечит полное единство на пути к общей цели. Это предполагало уничтожение оппозиции любыми средствами и замену регламентированных межпартийных дебатов секретными «совещаниями» внутри партийной элиты. Это означало контроль «от имени народа» за каналами коммуникации и образованием и внедрение принципов командной экономики.

В рамках обоих движений закон рассматривался как необязательный элемент, а конституционные ограничения – как ненужные. Ведь обе тенденции были, по сути, революционными, насаждаемыми сверху «железной дисциплиной». Обе должны были привести к социальному порядку нового типа, не опосредованному институтами и демонстрирующему непосредственный, братский тип связей между людьми. И в погоне за этим воображаемым союзом, который итальянские социалисты XIX в. назвали фасцией, обоими движениями создавалось свое военное правительство. Оно предполагало всеобщую мобилизацию[101] и не было способно предпринять даже самое мирное на первый взгляд действие иначе как в воинственном духе и под руководством дежурного офицера. Такая мобилизация принимала комичные формы, со всеми парадами и фестивалями, которые две идеологии создавали, чтобы восхвалять самих себя.

Конечно, между ними есть и различия. Фашистские правительства иногда приходят к власти путем демократических выборов, тогда как коммунистические всегда полагаются на государственный переворот. Официальная идеология коммунизма основана на равенстве и освобождении, тогда как фашизм акцентирует исключительность и победу одних народов над другими. Однако две системы имеют сходства в других аспектах. Не в последнюю очередь они напоминают друг друга в области монументального искусства, обнаруживающего черты помпезности и китча – одинаковую попытку изменить реальность, крича во всю глотку.

Мне возразят, что если коммунизм и был таким на практике, то из-за отступлений от теории. Конечно, то же самое можно сказать и о фашизме. Но в том и заключался важнейший аспект стратегии левых и советской послевоенной пропаганды, чтобы противопоставлять чисто теоретический коммунизм «фактически существовавшему» фашизму. Иначе говоря, противопоставлять обещанный рай аду на земле. Это не просто позволяет привлечь сторонников, но приучает мыслить дихотомиями. Любой выбор представляется как «или одно, или другое». Тем самым людей подталкивают к мысли, будто все зависит лишь от того, «за» ты или «против».

Поэтому, когда Ленин провозгласил, что «вопрос стоит только так: буржуазная или социалистическая идеология. Середины тут нет» (курсив авт. – Прим. пер.) [Lenin, 1977, vol. 1, p. 121–122; Ленин, 1963, с. 38], он просто выразил в одном лозунге марксистскую теорию классовой борьбы. Ему вторил французский социалистический лидер Жан Жорес: «Ни одна социальная сила не может остаться в стороне, когда шествует великое движение. Если они не с нами, значит, они будут против нас» [Jaurès, 1908, p. 124]. Поэтому, продолжал Жорес, крестьяне «должны быть готовы продать то, что произвели, в общий фонд», причем, конечно же, на условиях, продиктованных социалистами. Во всех остальных случаях они определяются как «враги».

Этот угрожающий тон (вы «должны быть готовы») повсеместно встречается в ранних работах Грамши[102]. Он заложен в слоган, с которым философ впервые повел Итальянскую коммунистическую партию в атаку против Муссолини: «между фашизмом и коммунизмом нет срединного пути», с которым Муссолини, будучи интеллектуалом того же склада, склонен был согласиться.

Есть, однако, и другая причина канонизации Грамши. Он создал теорию, которая обещала одновременно решить проблему «так называемых великих личностей» и упрочить право интеллектуалов на власть. В «Современном государе» и других работах тюремных лет[103] он отошел от сочинения лозунгов в ленинском духе и посвятил себя задаче примирения марксистской теории истории и общества с философией политического действия.

Грамши говорил о своей теории как о «философии практики» и развивал ее в противовес «вульгарному материализму» Бухарина[104]. Это тот самый вульгарный материализм, который ужом заставлял виться Альтюссера, о чем я уже говорил в гл. 6. Если «базис» определяет «надстройку», а творения духа – это побочные продукты экономических процессов, на которые они не оказывают никакого влияния, то какова роль политического, и в особенности революционного, действия? И если базис неизбежно приходит в движение вследствие роста производительных сил, то как социальная система может пережить тот момент, когда она вступает в конфликт с экономическим ростом? Как может капиталистический порядок продолжать существовать, когда он начинает «сковывать» экономику?

Эти вопросы вызвали к жизни теорию «гегемонии» Грамши[105]. По его утверждению, общественный порядок может пережить кризис из-за сложной природы классового доминирования. При капитализме класс буржуазии господствует не только потому, что контролирует средства производства, но также потому, что устанавливает «гегемонию» через гражданское общество и государство, отводя себе государственные посты и ключевые должности в институтах гражданского общества. Религия, образование, коммуникации – поистине все гражданское общество подпадает под контроль буржуазии.

Итог гегемонии двоякий. Во-первых, она позволяет классу осуществлять (намеренно или нет) консолидированную политическую волю и тем самым контролировать протекание экономического кризиса и обеспечивать выживание того социального порядка, из которого черпает силы. Во-вторых, благодаря гегемонии в руках господствующего класса сосредоточиваются инструменты образования и индоктринации, чтобы вселять веру в ее легитимность. По такому же принципу действует духовенство, когда представляет все обычаи и институты так, будто они установлены божественной властью и потому неизменны. За счет такого двойного воздействия правящий класс может пытаться преодолеть давление, которое оказывает экономический базис. Так что последний, в свою очередь, подвергается ответному влиянию со стороны институциональной и культурной надстройки. Иначе говоря, марксистская теория истории, которая объясняет историческое развитие как результат изменений экономической инфраструктуры, неверна. Историческое развитие в такой же мере является результатом политической воли (на чем всегда настаивали наши «буржуазные» историки), как и продуктом «материальных» процессов.

Грамши не формулирует все именно так: он пишет о «диалектических» отношениях между надстройкой и базисом[106], используя марксистский жаргон для того, чтобы высказать то, во что глубоко верят его оппоненты, а именно что история не занимает ничьей стороны. Тем не менее опровержение Грамши марксистского детерминизма фундаментально важно для его собственной «философии практики». Оно позволяет ему сделать то, чего не может классический марксизм, – реабилитировать политическую сферу. Политика становится действующим принципом изменений. Она может противостоять давлению экономики и ограничивать или преодолевать его.

Следовательно, коммунистическая политика возможна не только как революционное движение снизу, но и как постепенное вытеснение правящей гегемонии: долгий путь через институты[107], как этот процесс был охарактеризован впоследствии. Таким образом, надстройка будет постепенно изменяться, пока новый общественный порядок, возникновения которого не допускала прежняя гегемония, не сможет появиться, повинуясь своему собственному импульсу. Этот процесс, называемый «пассивной революцией», может быть осуществлен только соединением двух сил. Первая идет сверху, от коммунистических интеллектуалов, постепенно ликвидирующих гегемонию буржуазии. А вторая направлена снизу, со стороны «масс», несущих с собой зерна нового общественного устройства, которые прорастают благодаря труду.

Революционные преобразования случаются только тогда, когда эти силы образуют гармонию в «историческом блоке». Роль партии состоит в том, чтобы создавать эту гармонию, объединяя интеллектуалов и массы в единую дисциплинированную силу. Партия – это «современный государь», единственный проводник реальных политических изменений. Она может преобразовать общество только потому, что включает в единое коллективное действие все разрозненные действия интеллигенции и сочетает правильное мышление с грубой силой. Поэтому партия постепенно должна заменить все организации, которые играют какую-то роль в гегемонии политического влияния.

Грамши полагал, что подобная систематическая инфильтрация должна ускорить упразднение государства. Коммунистические интеллектуалы и массы, как он верил, связывает друг с другом инстинктивная симпатия. Поэтому, когда они объединят свои силы, отпадет потребность в принуждении со стороны государства. На его месте возникнет новая, консенсусная форма правления[108]. Как и многие другие левые интеллектуалы, Грамши не анализирует это идеальное правительство («управление вещами», как определил его Энгельс). Следовательно, его доводы бессильны убедить оппонента, скептически настроенного именно по поводу результатов коммунизма, а не методов его достижения.

Таким образом, Грамши нечего сказать реалисту, который вопрошает: как же в этом обществе будущего будут улаживаться и разрешаться конфликты? Коммунистов, как и фашистов, отличает переходящее все границы неприятие оппозиции. Цель политики – не сосуществование с оппозицией, а ее уничтожение, чтобы достичь состояния, при котором оппозиции больше не существует («исторического блока»). Вопрос наличия оппозиции, конечно, самый важный в политике. Конфликты между индивидами ведут через создание свободных ассоциаций к межгрупповым конфликтам, столкновениям и образованию фракций, которые неминуемо заявляют о своих претензиях на власть. Как обходиться с такой конкуренцией? В частности, как Коммунистическая партия должна реагировать на противодействие ее правлению? Ленин предрекал, что никакой оппозиции не будет. В известной степени предсказание сбылось, когда оппозиция исчезла. Или для чего еще нужен был ЧК?

Этот вопрос имеет решающее значение для «марксистского гуманизма», который, как и сам Грамши, стремится к политике, сообразной человеческой природе. Грамши предполагает, что массы объединятся под началом интеллектуалов. В то же время он знает о многих миллионах (которые почему-то не должны считаться «массами») оказавших фашизму такую обширную поддержку, которую коммунизм редко, если вообще когда-либо получал. На самом деле историческая реальность фашизма подрывает коммунистическую мечту – идеал общества, в котором нет конфликтов и оппозиции не потому, что первые разрешены, а требования второй удовлетворены, а потому, что устранены сами «условия» для возникновения противоречий. Марксисты предполагают, что эти условия являются социальными, изменчивыми, зависящими от «антагонистических производственных отношений». Но если условия конфликта кроются, как это, очевидно, и есть, в человеческой природе, то надеяться на их устранение – значит лелеять бесчеловечную надежду и от нее перейти к бесчеловечным действиям.

Революция, согласно Грамши, не есть неизбежность, которая сметет нас, а действие, предпринятое героическими индивидами. Более того, это действие, к которому можно стремиться, не пачкая рук на заводе. Вы можете спокойно занимать любую удобную должность и в то же время работать над падением буржуазной гегемонии, не забывая наслаждаться ее плодами. Такая философия чрезвычайно полезна для интеллектуала, чьи взгляды и пыл встретили бы жесткую реакцию за стенами университета. Она естественна для участников студенческой революции. Добавьте к этому зачаровывающую дихотомию «коммунизм против фашизма», проиллюстрированную героической жизнью Грамши, и картина завершена. Найден враг, определены методы «борьбы», и предложена теория, доказывающая, что вы можете участвовать в схватке наравне с героями, даже не вставая из-за письменного стола.

Но все это, хотя и может понравиться ищущим «безболезненного праксиса», вызывает серьезные сомнения в верности Грамши марксизму. Разве он не предлагает просто новое классовое общество с партией в роли «царя-философа» и интеллектуалами, пользующимися привилегиями, которыми когда-то обладали их «буржуазные» предшественники? Повсюду в «Тюремных тетрадях» Грамши пытается дать ответ на этот вопрос, утверждая, что, во-первых, интеллектуалы не являются классом, а во-вторых, в силу своей просветительской роли они будут приняты массами, поэтому любое принуждение исключено[109].

Ни один из этих аргументов не внушает доверия. А извилистые пути, которыми рассуждает о них Грамши, едва ли могут скрыть тот факт, что он это понимает. Теория Грамши предполагает отказ от экономического определения класса, выдвинутого Марксом. Она подразумевает признание того факта, что существуют коллективные агенты, обладающие властью, которой Маркс наделял классы, и в то же время единством цели, которое может приписываться интеллектуальной элите. Более того, способность правящего класса с помощью духовенства склонять массы к признанию своего владычества была именно одной из черт старого, «классового общества», которое Грамши желал разоблачить и разрушить до основания.

Чем же в этом отношении новое жреческое сословие отличается от старого? Почему для масс лучше господство интеллектуальной элиты, а не честных буржуа? Теория «партии как государя» совершенно ясно показывает: коммунистическое будущее подразумевает сосредоточение огромной власти в руках тех, кто назначен «управлять вещами». Утверждать, будто власть не осуществляется над массами просто потому, что они согласны признать правление партии и взаимодействовать с ней, – значит пасть жертвой идеологической иллюзии, сравнимой с верой в божественное право королей.

Справедливости ради, такие вопросы не обсуждаются Грамши в «Тюремных тетрадях» с тем усердием, которое требуется для ответа на них. Как минимум, он хоронит их в литературной неясности, позволяющей уверовавшим в марксизм найти для себя любой ответ, который им сейчас нужен. Но интересно взглянуть на первоначальную теорию партии Грамши. Его ранние работы показывают, что он понял две важные истины. Во-первых, есть интеллектуалы, которые являются активными противниками коммунизма. Во-вторых, есть немало неинтеллектуалов, которые готовы пойти за ними, срывая таким образом планы Коммунистической партии.

Грамши придумал класс, к которому могут принадлежать эти непокорные люди. И поскольку их нужно было напрочь исключить из безупречных «масс», они должны были стать членами «буржуазии». Так родился миф о «буржуазной» природе фашизма. Однако было очевидно, что низшие слои общества скорее готовы следовать за интеллектуальным конкурентом Грамши – Муссолини, чем за самим Грамши. Исходя из этого, определение фашизма было немного пересмотрено: теперь оно классифицировалось как «мелкобуржуазное» движение:

Что такое итальянский фашизм? Это бунт низшего слоя итальянской буржуазии, состоящего из бездельников, невежд и авантюристов, которым война дала иллюзию, будто они на что-то сгодятся и для чего-то с ними обязательно нужно считаться. Ими движет состояние политического и морального упадка…[110]

Таким образом, Грамши положил начало стандартным коммунистическим отговоркам: широкое народное движение, которое является антикоммунистическим, никак не может быть «массовым». В то же время государственный переворот коммунистической интеллигенции всегда поддерживается массами, какой бы ни была оппозиция по своей сути и размаху и сколь бы малы ни были «массы» на самом деле. Движения вроде фашизма – это «мелкобуржуазные» движения. Аналогично левые историки описывают приход к власти Гитлера. Ведь совершенно очевидно, что рабочий класс не мог поддержать начинания, которые привели к такому кошмару.

Джеймс Джолл пишет, будто Грамши был убежден в том, что фашистский режим не имел классовой основы (а значит, не являлся подлинно «революционным») [Joll, 1977, p. 58]. Напротив, если следовать рассуждениям Грамши, то именно потому, что фашизм пришел к власти, у него должна быть такая основа. Он даже дал имя этому чуждому классу. Несмотря на то что последний включал большинство итальянцев, следовало считать его чем-то в значительной мере отличным от «масс»: простой оппозиционной «фракцией», которая в результате «борьбы» будет надлежащим образом ликвидирована. И он изучал организацию партии, которая под руководством интеллектуала привела этот класс к власти.

Таким образом он усвоил урок фашистов, урок «корпоративизма», который является подлинным прообразом его теории «гегемонии». Общество, как понял Грамши, состоит из тысяч небольших институтов, ассоциаций, форм общения и отзывчивости. Охватить их все и навязать им – при сохранении гегемонистской власти, которую они содержат, – железную дисциплину партийного руководства – вот в чем секрет политики. Именно благодаря этому фашисты пришли к власти и впервые с момента рождения современного итальянского государства люди объединились ради общей цели. Она придавала дисциплину и сплоченность массе последователей, а передовой партии, управлявшей ими, – могущество и идейность.

Короче говоря, теория «Тюремных тетрадей» – это концепция самого настоящего фашизма. Эта сила предвосхитила амбиции Грамши, воплотив их чужими руками. Когда в ранней статье[111] Грамши описал пролетариат как идеальное единство, фасцию, он лелеял в своих мечтах именно ту форму общественного порядка, которая позднее была достигнута его соперником. Философия праксиса, столь похожая на «философский динамизм» Муссолини и так же, как и он, попавшая под влияние апологии насилия Жоржа Сореля, сохраняет свое воздействие на интеллектуала именно потому, что сулит как власть над массами, так и мистическое слияние с ними. Но таково обещание фашизма, и если левым постоянно необходимо определять фашиста как главного врага, то не нужны никакие дальнейшие объяснения. Разве есть лучший способ скрыть свои намерения, чем приписать их своему врагу?

Актуальность Грамши для нас обусловлена его решительной попыткой перенести революционную деятельность с улиц и из фабрик в сферу высокой культуры. Он переработал левую программу так, чтобы ее целью стала культурная революция, которая могла бы осуществляться без насилия. Она разворачивалась бы в университетах, театрах, лекториях и школах, где интеллектуалы нашли бы наиболее восприимчивую аудиторию. Работа революции отныне должна была включать нападение на старый учебный план и те произведения искусства и литературы, а также критику, которые имели к нему отношение. Ей предстояло стать интеллектуальной подрывной деятельностью, разоблачением сетей властных отношений, структур доминирования, которые зашифрованы в высокой культуре нашей цивилизации, чтобы дать волю прежде заглушаемым голосам. Такой отныне должна была быть новая программа гуманитарных наук.

Этот план ускорил изменения, которые начались в британских высших учебных заведениях. Бирмингемский центр современных культурных исследований, основанный в 1964 г. Ричардом Хоггартом, стал штаб-квартирой грамшианского движения, целью которого было переписывание образовательной программы таким образом, чтобы голоса подавляемых, запрещенных и маргинализированных авторов наконец были услышаны. Пожалуй, самым важным представителем этого движения, оказавшим значительное влияние на преподавание литературы в школах и университетах по всей Великобритании, был валлийский писатель и критик Реймонд Уильямс (1921–1988). Стоит обратить особое внимание на его работы, поскольку на примере Уильямса очень хорошо прослеживается решающий момент перехода от левых послевоенных лет к новым левым 1960–1970-х годов.

Хотя в самом начале Второй мировой войны, будучи студентом Кембриджского университета, он вступил в Коммунистическую партию и называл себя «культурным материалистом», Уильямс, как и Грамши, был слишком привязан к национальному опыту и культуре, чтобы принять интернационалистский футуризм партии. Он автоматически вышел из нее, начав службу в армии (тогда это запрещалось партией из-за советско-германского договора о ненападении), где дослужился до звания капитана гвардейской бронетанковой дивизии, а затем вернулся в Кембридж в 1945 г., чтобы возобновить учебу. Уильямс сделал блестящую карьеру в Кембридже, поддерживая постоянную связь с Образовательной ассоциацией рабочих и с культурными учреждениями, тесно связанными с лейбористским движением. Он окончил свой путь как валлийский националист и член Партии Уэльса (Plaid Cymru). На протяжении всей карьеры главным источником вдохновения для него был именно исторический опыт общин валлийского рабочего класса, которые он знал еще ребенком.

Британский социализм – и особенно социализм общин валлийских горняков – пронизан осознанием прошлого и памятью о совместно пережитых невзгодах. Настроения британского социалиста таковы, что любые политические действия, все социальные идеи приобретают смысл только в связи с предшествующими им. И чем крепче они укоренены в историческом опыте сообщества, тем больше могут рассчитывать на поддержку. Мы являемся продуктом национальной истории. И в той мере, в какой мы находим в прошлом следы духа, ныне движущего нами, в той же мере верно направление, в котором мы идем. И в той же мере нас воодушевляет общность с братьями и сестрами, которые уже ушли.

Это умонастроение прослеживается во всех работах Реймонда Уильямса. Но оно приведено в соответствие с программой культурной революции Грамши и исследованиями классового конфликта, которые мы находим у Хобсбаума, Томпсона, Самуэля и Хилла. Как социалиста Уильямса постоянно преследовали голоса предков, говорящие со страниц «Видения о Петре Пахаре»[112] и «Всякого человека»[113]. Эти слова слышатся в речах радикальных протестантов и теологов-вольнодумцев и доносятся из золотого века парламента, когда свободные, позволявшие себе инакомыслие представители английского народа, казалось бы, упразднили ограничения, налагаемые наследственной властью.

Этот последний чрезвычайный период в нашей истории был основным предметом интереса британских левых. К нему постоянно возвращаются историки и критически настроенные культурологи рабочего движения. Наиболее острая ностальгия и самое романтическое переживание утраты связаны у них с Междуцарствием[114] и событиями, которые к нему привели. Без политизированного описания этого периода таких историков, как Тоуни и Кристофер Хилл, британский социализм был бы гораздо менее самостоятельным и фактически не таким привлекательным явлением нашей национальной культуры. В сознании тех, кто группировался вокруг Образовательной ассоциации рабочих и Бирмингемского центра современных культурных исследований, твердо закрепилась идея о том, что британский социализм оправдан историей и является не чем иным, как последним выражением права свободнорожденного англичанина на свою землю и культуру.

Обсуждая Сартра и Фуко (см. гл. 4), я попытался показать важное место иконографии во французском левом мышлении, по большей части занятого детальным изображением «буржуазного» врага. Британский социализм также иконографичен, но его усилия направлены на создание портрета друга. Последний выступает в обличье идеализированного Джона Гемпдена у Тоуни, героического сектанта у Кристофера Хилла, промышленного «рабочего класса» в работах Томпсона, Хоггарта и Уильямса. Естественно, есть что-то располагающее в этом взгляде, обращенном в первую очередь на поиск друзей, а не врагов и наделившем наши левые движения местным колоритом. Британский социализм столь же далек от интернационализма Маркса (который, в свою очередь, был следствием раздробленности Германии), как и британский консерватизм. Это движение консерваторы встречают на знакомой территории, поскольку оно тоже воодушевлено любовью к дому и общему пространству. И все это заключается в ключевом понятии «культура».

По этой причине влияние классического марксизма на британское левое мышление не могло быть более чем второстепенным. Значительно большее воздействие оказала уникальная традиция социальной и литературной критики, которая справедливо претендует на то, чтобы считаться одним из важнейших интеллектуальных достижений английского духа. Было бы неправильно думать, что эта традиция имеет естественный уклон в сторону социализма. Она начиналась с консервативной мысли Бёрка, Кольриджа и Вордсворта и продемонстрировала – в произведениях Карлейля и Арнольда – антиэгалитарную тенденцию, которая сохранилась до настоящего времени. Крупнейшего представителя послевоенного периода, Ф.Р. Ливиса, считали своим и социалисты, и консерваторы. И мы обнаруживаем, что произведения мыслителей левого толка, вроде Рёскина и Морриса, прерафаэлитов, Коббета, Шоу и фабианцев соседствуют с меланхолическими рассуждениями таких защитников высокой культуры. То, что социалистические и консервативные представители этой критической традиции сходились в основном акценте и духовной тенденции и оказывали друг на друга влияние, является еще одним свидетельством укорененности английского социализма.

Корни идей Реймонда Уильямса уходят глубоко в почву британского социализма, а его лучшие сочинения демонстрируют привязанность к месту и людям, которые были основным источником вдохновения современной английской литературы. В таких работах, как «Культура и общество, 1780–1950» (1958), «Долгая революция» (1961) и «Деревня и город» (1973), он связал представление об английском рабочем классе с теорией социал-демократии. Результатом стала оригинальная и личная точка зрения на прошлое и настоящее рабочего движения. Более конкретное выражение она находит в двух пронизанных ностальгией романах «Пограничный край» и «Второе поколение». Наконец в более поздних исследованиях, таких как «Ключевые слова» (1976) и «Марксизм и литература» (1977), Уильямс принарядил свое мировоззрение в пестрые абстракции, позаимствованные в основном из гардероба французских и немецких новых левых. Повсюду в корпусе его работ мы находим неустанную сосредоточенность на рабочем классе с его надеждами, страхами и страданиями и «долгой революции», которая якобы ведет от классов и привилегий к равенству и демократии.

Рёскин, Арнольд и Моррис с печалью и ужасом наблюдали за ходом промышленной революции. Их объединяет обеспокоенность одним и тем же вопросом: что будет с цивилизацией, в которой деревни пустеют, а города переполнены нуждающимися и неустроенными людьми, когда ритмы деревенской жизни уничтожены неумолимым маршем промышленного производства? Каждый пытался найти лекарство от социального распада, и оно неизменно включало образование и религию в качестве необходимых ингредиентов. Уильямса, разделяющего их трагические предчувствия, не утешает наличие религиозных традиций. Более того, он вряд ли вообще упоминает этот исключительно важный общественный факт. Вместо этого он пытается вернуться в область, уже освоенную его предшественниками в XIX в., и заново описать положение дел в секулярных терминах. Подобно им, Уильямс верит в образование, будучи всегда готов набросать идеальную учебную программу, которая подготовит ребенка к «партиципаторной демократии» [Williams, 1961, p. 174–175]. Но он не готов принять ни отголосков религии, ни антисовременного социального учения Рёскина и Морриса.

Поэтому «долгую революцию» Уильямса можно рассматривать исключительно с точки зрения привилегий и власти и преодоления обоих демократией. Было бы неверно утверждать, будто его вера в демократию безгранична, ибо если что-то и ясно из проникнутых недоверием строк, так это то, что Уильямс не питает безграничной веры вообще ни во что. Все, что он готов предложить, – это просто «больше демократии». Иногда он выражает эту мысль в наивных обобщениях:

Демократическая революция… настойчиво и изобретательно призывает нас взять власть над собственной жизнью и отныне направлять ее… Промышленная революция и революция в средствах коммуникации в полной мере могут быть поняты только с точки зрения прогресса демократии. Его нельзя свести к обычным политическим изменениям. В конце концов, его понимание настойчиво требует концепций открытого общества и свободно сотрудничающих индивидов. Лишь с их помощью можно высвободить творческий потенциал изменений в рабочих навыках и коммуникации… [Ibid., p. 140–141].

Впрочем, таков уж пессимистичный нрав Уильямса, что он сразу же обрывает эту линию мысли. Писатель скрывается за завесой из оговорок, намекая на решение, гораздо более сложное и тонкое, чем любой выход, который он предлагает напрямую:

Долгая революция, которая занимает сейчас центральное место в нашей истории, нужна не для установления демократии как политической системы, или справедливого распределения основных товаров, или общего доступа к средствам обучения и коммуникации. Такие изменения, достаточно сложные сами по себе, в конечном счете черпают смысл и направление из новых представлений о человеке и обществе, которые многие пытались описать и интерпретировать. Возможно, эти концепции могут быть даны только в опыте. Метафоры творчества и роста способствуют внедрению этих концепций, но акцент теперь должен быть сделан на частностях, поскольку они утверждаются здесь или нигде… [Williams, 1961, p. 141].

В сугубо английской манере Уильямс привносит некоторые моральные детали, отсутствующие в теории гегемонии Грамши. Основная цель «Культуры и общества, 1780–1950» – определить практики, которые либо способствуют, либо мешают «подлинной демократии», обещающей освобождение рабочему классу. Уильямс стремится устранить из исследования культуры любой намек на элитарность или предположение о том, что культура – это ценность, доступная лишь немногим. В той степени, в которой культура определяет элиту, она не имеет ценности. В этом английский мыслитель, конечно, отличается от Грамши, который желал, пусть и неосознанно, заменить одну образованную элиту другой и поставить коммунистических интеллектуалов у руля. Уильямс не намеревался привести кого-либо к власти, а хотел изменить всю культуру так, чтобы она стала общим достоянием.

Больше всего вопросов вызывает понятие «подлинной демократии» Уильямса. По мнению Уильямса, под ней подразумевается настоящее товарищество между людьми [Ibid., p. 363], построенное по образцу «солидарности» прежнего рабочего класса, с ощущением общих надежд и тягот и необходимостью вместе противостоять злоупотреблениям и эксплуатации. Он считает капитализм, класс и привилегии врагами подобного сообщества и не устает предлагать отмену «частной собственности на средства производства».

Тем не менее, рассуждая дальше, Уильямс распространяет свои обвинения в адрес капитализма и частной собственности на всю этику христианской цивилизации. Он использует случайное высказывание Розы Люксембург, чтобы доказать: христианское милосердие – это «благотворительность потребления», тогда как социалистическое сострадание выражается в «благотворительности производства». Последнее предполагает «полюбовные отношения между людьми, которые по-настоящему работают и производят то, что в конечном счете, неважно в каких пропорциях, станет общим» [Williams, 1973, p. 43–44].

К этой мысли Уильямс возвращается с невероятной настойчивостью: капитализм, с его потребительской этикой, эксплуатацией, надменным безразличием к месту и людям, является великим растворителем сообщества. Настоящее товарищество требует «партиципаторной демократии». Она, в свою очередь, возможна только в том случае, если люди достигнут «равенства в существовании», без которого «борьба за демократию» ничего не значит [Williams, 1958, p. 322]. А равенство в существовании требует, чтобы мы демонтировали аппарат привилегий и классов.

Такое сочетание взглядов лежит в основе социализма, сложившегося непосредственно в Великобритании. Он сохранился в трудах Уильямса благодаря усилиям по сентиментализации, с помощью которых он скрывает от себя основные факты современной истории. Ибо, давайте скажем прямо, «потребительство» – вовсе не враг демократии, а ее экономическое выражение. Оно является неизбежным следствием рыночной экономики, будучи психологическим коррелятом того факта, что продукты производятся не только для употребления, но и для обмена. Производство товаров на продажу – это реальное положение эмансипированных рабочих, которые могут превратить свой труд в деньги и, следовательно, в товары, отличные от тех, которые они производят. Без этой способности они остаются либо зависимыми от труда других, либо привязанными к формам производства, которые существенно ограничивают их в возможностях. Сам рынок является выражением их свободного выбора – того, который они могут себе позволить в данных обстоятельствах. Этот механизм распределения работает полностью за счет добровольных сделок индивидов. Каждый из них добивается преимущества, упрашивая о договоренности тех, с кем ведет дела. «Суверенитет потребителя» – еще одно название этого повседневного «равенства в существовании», которое позволяет выбору отдельного человека влиять на итог общественного процесса. Результат не слишком поучительный, но итоги демократии редко такими бывают.

Здесь я набросал рассуждение, которое марксист отвергнет как «идеологическое», ответив, что существует «альтернатива», при которой подлинная демократия будет уживаться с «общественной собственностью», отсутствием рынка и производством для потребления, а не для обмена. Но как этого добиться? В особенности если отдавать себе отчет в наших ограниченных симпатиях, конечных ожиданиях, конкурентных мотивах и смертельных страхах? Этого нам никто никогда не рассказывает, и миф о «новом социалистическом человеке» – это просто способ уклониться от проблемы, как это делает Уильямс. Все известные социалистические и коммунистические системы не только сохраняли наемный труд, деньги, обмен и торговлю, но и обычно упраздняли доступные формы демократии. Более того, вмешиваясь в рыночный процесс, они создавали дефицит с сопутствующими черным рынком и системами привилегий. А это препятствовало непосредственно равенству в существовании, которое отстаивает Уильямс.

Конечно, здесь возникают очень серьезные теоретические вопросы, не подлежащие разрешению в одном абзаце. Но, учитывая очевидные факты истории и человеческой природы, необходимо сделать вывод: именно социалисты, а не кто-то другой должны точно описать условия подлинной демократии, к которой они питают такую симпатию. Кто, что и как контролирует при такой демократии? Рынок является единственным экономическим институтом, в котором любой участник влияет на каждый отдельно взятый исход. Как совместить его упразднение с партиципаторным правительством? И если мы хотим сохранить рынок, то как отказаться от частной собственности на средства производства? Ведь это естественный результат свободного обмена, когда людям дозволяется использовать и продавать свой труд так, как они того пожелают. Пренебрежение такими вопросами не просто недобросовестно с интеллектуальной точки зрения. Учитывая неуступчивость, с которой Уильямс стремится продвигать свои предложения, оно также губительно, ибо позволяет с легкостью пропагандировать действия, последствия которых недостаточно продуманы.

В действительности посыл Уильямса скорее сентиментальный, чем интеллектуальный. Об этом говорит отсылка к «полюбовным отношениям между людьми, которые по-настоящему работают и производят то, что в конечном счете… станет общим». Таковы уж многострадальные, добросердечные работники Э.П. Томпсона, что нужно только отменить капитализм и они сразу начнут жить в стихийно складывающемся братстве, делясь друг с другом плодами своего труда. Но если и верно, что среди угнетенных царят товарищеский дух и солидарность, то это во многом результат их угнетения. Освобожденные от пут люди видят друг в друге соперников. Только когда они связаны контрактами, соглашениями и конвенциями – при рыночной экономике, в самом широком смысле слова, они могут снова создать мирное сообщество. Таков истинный смысл демократии. Она существует по принципу несентиментального союза между конкурентами и незнакомцами, которые соглашаются находиться под управлением тех, кого их противники избирают наравне с ними. Демократия возникает, когда люди готовы отказаться от своих политических желаний во имя согласия с теми, кто их не разделяет.

«Долгая революция», которую превозносит Уильямс, более подробно была описана мыслителем, на которого он ссылается лишь однажды, – Алексисом де Токвилем. Согласно последнему, эгоцентризм, индивидуализм и фрагментация общества стали отдельными чертами «неизбежного» продвижения демократии. В книге «Демократия в Америке» (1835) он утверждал, что «принцип равенства», изобретенный далеко не рабочим движением (которое вообще едва ли существовало, когда писал Токвиль, и совершенно точно не в США), направлял европейское развитие начиная со Средних веков.

Пророческий анализ Токвилем «равенства в существовании» заставляет задуматься. Ибо он показывает, что изменчивость социальной среды и культурная посредственность, которые, по Уильямсу, являются результатом наличия привилегий и власти, на самом деле представляют собой результат демократического процесса. Именно размывание привилегий, исчезновение различных классов и сословий, ликвидация наследственных прав приводят, согласно Токвилю, к тому, что люди откалываются от сообщества. Эти изменения делают благочестие и преданность излишними и пробуждают желание построить общество на основе договора, личной выгоды и согласия. С этим можно не соглашаться. Но следует признать: Уильямс слишком опаслив в интеллектуальном плане или чересчур эмоционально вовлечен, чтобы принять вызов.

Это нежелание выйти за пределы своих предвзятых выводов – главный недостаток последующих работ Уильямса. Как и многие из тех, кто вложил слишком много любви в образ воображаемого друга, он переплавил свои эмоции в ненависть к воображаемому врагу. Низший класс теряется из виду, тогда как главным объектом его внимания становится высший класс. В «Деревне и городе» бурлящий ресентимент лежит в основе как предпосылок, так и заключения, сопровождая читателя на всем протяжении одного из самых одномерных обзоров английской литературы, когда-либо получавших признание в академической среде. Возможно, именно чувство безысходности, навеянное ностальгией, побуждает Уильямса в этой книге с такой мстительностью относиться к тоске по прошлому других людей. В частности, так он обходится с чисто английской ностальгией, основополагающей для нашей социалистической традиции и ищущей идеал социальной гармонии в деревенском прошлом.

Уильямс, конечно, прав, подмечая упрощенческую пасторальность такого отношения. Но в той же мере он ошибается в том, что ничего не видит, кроме нее. Он настолько переполнен антипатией к привилегиям, патронажу и праздному досугу, что ни один писатель, склонный признать, что в высший класс входят все-таки люди, не избежит его осуждения. Краббу, чье главное преступление состояло в том, что он был духовником герцога, нужно было устроить взбучку за его «статичное» видение общества. За то, что он осуждал богатых, но этим и ограничивался. Джейн Остин подвергается критике за «меркантильные» взгляды и мораль, позволившую ей замкнуться в стенах загородного дома, не замечая и не чувствуя нищеты, начинающейся за воротами. По всей книге упоминаются писатели, которые пытались показать общество как есть, осознавая в то же время, что люди живут на различных социальных уровнях, с разным укладом. И в любом случае несовершенны.

Уильямс представляет свою ненависть к высшему классу как проявление отвращения к капитализму. Но даже если ему удается скрыть это от себя, от читателя не утаится то, что тема капитализма привлекает его внимание недостаточно даже для того, чтобы начать анализ. Враждебность Уильямса направлена на «имущих» от лица «неимущих» без разбора, независимо от того, о каком социальном порядке идет речь и какие потребности не удовлетворены. К концу книги иконографическая интенция направляется не на друга, а на врага или, скорее, на идеализированного друга, приобретающего привлекательность только на фоне вопиющей безнравственности противника:

Мужчинам и женщинам, которые пришли из деревни в город, не нужно было рассказывать, что они потеряли. Это было не более необходимо, чем говорить о том, за что они могут побороться в своем новом мире… Но в таком случае очень важно, как трактовали их деревенский опыт… за или против них в процессе того, как они пытались перестроиться. Выборка из опыта – взгляд землевладельца или местного жителя, «пасторальный» или «устоявшийся» образ – создавалась и использовалась как абстрактная идея против их детей и внуков: против демократии, образования и рабочего движения [Williams, 1973, p. 271].

Поэтому Уильямс отвергает традицию английской пасторальной литературы, добавляя:

Я наблюдал за тем, как это (если коротко, раскритикованное выше сложное отношение. – Примеч. авт.) устанавливалось как общепризнанное – особенно в сфере литературного образования, – [и] ощущал это как вызов в условиях продолжающегося кризиса и разделения. Песня земли, деревенского труда, удовольствия от того, что мы делим физический мир со многими живыми существами, слишком важна и проникновенна, чтобы быть отброшенной в озлобленном предательстве, на радость убежденным противникам любой многообещающей и подлинной независимости и обновления [Ibid., p. 325].

Такие цитаты типичны для позднего Уильямса: клишированные, неясные и звучащие как лозунги. С потерей уверенности в романтическом социализме «Долгой революции» и «Пограничного края» писатель все большее значение в своих сочинениях придает подобным призывам. Не умея или не желая проанализировать свою любовь и ненависть, вместо этого он находит точку опоры в определенных «ключевых словах», на которых держится магия социализма и которые могут быть использованы для создания иллюзии теории там, где ее нет.

Одним из таких слов является «революция», которое было так же дорого Уильямсу, как и Альтюссеру, хотя и применялось им в гораздо более широком значении, по сути, в смысле любой трансформации, к которой он относился положительно. «Современная трагедия» превозносит «животрепещущую альтернативу» нашего времени, которая заключается в «признании революции единым действием живых людей» [Williams, 1966, p. 65]. Здесь язык уже говорит о многом. Уильямс не выдвигает доводов в защиту революции и не описывает ее. Скорее, он берет слово «революция», окутывая его красивыми абстракциями: это «единое действие», притом «живых людей» (понятно, что не полдействия и не призраков). Отсюда «первое, что нужно сделать в наше время – это вернуться к идее революции в обычном смысле этого слова как общественного кризиса, к его неотъемлемому контексту как части единого действия, в рамках которого оно только и может быть понято» [Ibid., p. 66].

Такой безжизненный текст снова следует понимать как иконографический. Революция делается притягательной благодаря связанным с ней идеям. Задача автора состоит в том, чтобы препятствовать мышлению и пробуждать фантазию. Революция должна стать по своей сути притягательной, а не критической идеей. «Начиная с 1917 г., – пишет Уильямс, выбирая ключевую дату, – мы живем в мире успешных социальных революций» [Williams, 1966, p. 73]. И что еще более важно, отмечает:

Друзья из Советского Союза говорили мне, что решающая битва за революцию выиграна почти на половине земного шара и что коммунистическое будущее очевидно. Я выслушиваю это с уважением, но думаю, что им еще предстоит сделать так же много, как и нам, и ощущение, что революция закончилась, может быть столь же обезоруживающим, как и чувство, что она в любом случае бессмысленна… [Williams, 1961, p. 376].

Как и его друзья из Советского Союза, Уильямс культивировал искусство двоемыслия. Из своей привязанности скорее к идолам, чем к идеям, он мог извлекать нечто одновременно академически респектабельное и идеологически верное.

«Ключевые слова» – «изложение наблюдений в форме словаря» – представляют собой ключ к поздней мысли Уильямса. Книга, которая не есть ни словарь, ни глоссарий, а идеологическое саморазоблачение, представляет собой нападение на еще один бастион правящего класса, «Оксфордский словарь английского языка». Его предполагаемая «нейтральность» – это просто выражение «буржуазного гуманизма», ценностей класса, который не нуждается в оправдании своего господства. Повсюду в тенденциозных словарных статьях Уильямса встречаются рассуждения, которые можно счесть его окончательным вкладом в культурные войны. А именно атака на свою собственную дисциплину – литературную критику – как на идеологическую «не только в том смысле, что она занимает позицию потребителя, но и в том смысле, что она маскирует этот подход чередой абстракций реальных условий отклика (таких как суждение, вкус, воспитание, оценивание, чувствительность; незаинтересованный, компетентный, строгий и т. д.). Это активно предотвращает такое понимание эстетического отклика, которое не предполагает привычки (или права, или обязанности) суждения» [Williams, 1976, p. 76].

Подразумевается, что авторитет доктора Джонсона, Ф.Р. Ливиса, Т.С. Элиота и всех остальных великих «потребителей» литературы основывается на том сомнительном предположении, что литературный отклик и литературное суждение – это одно и то же. Слово «потребитель» необходимо здесь для того, чтобы снять чары, завлекая нас заодно в социалистический лагерь. Предполагается, что, отвергнув «потребительство», мы без всяких возражений признаем: существует другой способ понимания литературы, на уровне «конкретности», характерной для «практики».

Таким образом, Уильямс обращается к идее Грамши, что революционная практика предполагает овладение культурой. И воображает, что может сделать это, просто переиначивая значения слов. Будто можно отменить в нескольких строках всю традицию не только английской литературной критики, но и эстетической философии, берущей начало у Канта и утверждающей неразрывность эстетического опыта и эстетического суждения. Уильямс никак не понимает, что кто-то может аргументированно отстаивать то, что он отвергает. Напротив, он представляет опровергаемую позицию так, как будто это просто неосознанная предпосылка языка критики, включенная в классовое сознание буржуазного врага.

Полагаю, что словесная магия позднего Уильямса возникает из желания любой ценой поддерживать уровень эмоциональной вовлеченности и отвлекать внимание от любых аргументов или наблюдений, которые раскрыли бы самообман. Эта позиция привела его не только к «этимологической» установке в «Ключевых словах», но и к попытке спрятать свои взгляды в коробе из абстракций новых левых. Гореть втайне ото всех – не значит погаснуть, и зарево неистовых страстей из «Деревни и города» продолжает освещать темноту:

«Искусство» как категорически обособленное измерение или корпус объектов; «эстетическое» как отделимый внесоциальный феномен. И то и другое были разрушены возвращением к изменчивости, относительности и множественности реальной социальной практики. Мы можем, следовательно, более четко увидеть идеологическую функцию специализирующих абстракций «искусства» и «эстетического»[115].

Это жаргон писателя, который заключил свою мысль в языке, над которым не властен. Все мы можем догадываться о том, что из этого следует. А именно, что категории «искусство» и «эстетическое» полностью относятся к капиталистическому способу производства и вступили в силу одновременно с изготовлением товаров для обмена. Но этот вывод следует по логике ритуальных заклинаний, а не аргументации. Только эмоциональное напряжение текста напоминает о существовании автора, потрясающего кулаком в сторону сокращающегося горизонта, пока лодка истории уходит в море.

В самом деле, существует такой взгляд, что категория эстетического принадлежит буржуазной идеологии и уже не актуальна в современном мире. Но довести эту мысль до логического конца выпало самому знаменитому ученику Уильямса, критику Терри Иглтону. В «Идеологии эстетического» Иглтон проходит катком недовольства по всему искусству, чтобы выдавить из него сок господства [Eagleton, 1990]. К тому моменту как обозначилась позиция Иглтона, на которую я пытался дать ответ в другом месте[116], левые интеллектуалы переместились из Образовательной ассоциации рабочих в New Left Review. Именно на страницах этого издания культурные войны велись наиболее интенсивно.

Журнал New Left Review был образован в 1960 г., когда New Reasoner и Universities and Left Review объединились, собрав вокруг себя основных представителей старшего поколения левых интеллектуалов. Его первым главным редактором был Стюарт Холл, преемник Ричарда Хоггарта на посту директора Бирмингемского центра современных культурных исследований. На самом деле Холл принадлежал скорее к старым, чем к новым левым. В своей первой редакционной статье он выразил цели New Left Review на языке, напоминающем язык Реймонда Уильямса:

Задача социализма – встречать людей там, где они есть, где их задевают, обманывают, тревожат, расстраивают и запугивают, а затем развивать недовольство и в то же время давать социалистическому движению некое непосредственное чувство эпохи и того, как по-разному мы живем[117].

Холл, родившийся на Ямайке, писал, как и Уильямс, с постоянной оглядкой на исчезающий рабочий класс. Его интонации мне очень хорошо знакомы по дому, где я вырос. И если бы этот тон сохранился, то New Left Review исчез бы с горизонта, как это произошло с Уильямсом.

Однако в 1962 г. Холла сменил на посту редактора гораздо более радикальный Перри Андерсон, который пробыл в этой должности вплоть до 1983 г. и до сих пор остается членом редакционного совета. В то время Андерсон был убежденным последователем Грамши. Его позиция по отношению к коренной английской культуре, включая традицию социальной и литературной критики, была пренебрежительной и во многом свойственной аристократам. Получивший образование в Итоне и Оксфорде, эрудированный, энергичный, целеустремленный и обладавший талантом загонять историю в марксистский шаблон Андерсон мог бы сделать успешную карьеру академического историка. Однако он всецело посвятил себя оппозиционному духу New Left Review и использовал его как платформу для личной культурной революции. Журналу предстояло стать космополитичным, изысканным и высокомерным по отношению ко всем учреждениям, включая левые.

В последние годы Андерсон выступает здравомыслящим, меланхоличным и проницательным критиком нашего времени. В London Review of Books и других изданиях он делает обстоятельные и глубокие аналитические замечания относительно того мира, где на место «капитализма» пришел «неолиберализм», искажающий все сферы жизни общества.

В 1960-х годах он, однако, горел мятежной страстью, не оставлявшей места колебаниям. Андерсона наполняла решимость сделать New Left Review английским эквивалентом Les Temps modernes Сартра. Он познакомил социалистически настроенного читателя с Альтюссером, Манделем, Адорно, Дебре, Лаканом и многими другими, публикуя их либо в New Left Review, либо под лейблом New Left Books. Это издательство под новым названием Verso остается основным каналом настоящей левой мысли. Поэтому Андерсон был главной движущей силой альтернативной образовательной программы в сфере гуманитарных и социальных наук. Переписывая историю человечества в марксистских терминах и издавая едкие полемические выпады против ведущих интеллектуалов, он пытался подорвать культурные устои старой Англии и заменить их собственной элитарной культурой.

Андерсон понимал, что левые готовы серьезно говорить только с теми, кто естественным образом признает свою принадлежность к ним. Для левых шарлатанство и иррациональность – не слишком серьезные недостатки: на самом деле имеет значение лишь безусловная преданность «историческому блоку» Грамши, который объединяет интеллектуалов и пролетариат в противостоянии «вещам, законом установленным». Дежурные вопросы, не требующие ответа, передергивания и злоупотребления языком не так страшны для автора с настоящим оппозиционным менталитетом. Именно наполняя страницы New Left Review работами шарлатанов, Андерсон обеспечил его популярность среди врагов официальных структур образования, для которых традиционное подчеркивание интеллектуальной компетентности было в любом случае инструментом буржуазного господства.

Таким образом, New Left Review обеспечил идеальную политическую опору для радикального мышления 1960-х годов: антиакадемического, но предъявлявшего колоссальные интеллектуальные претензии; подкованного в области культуры, но с неприятием относившегося к преобладающей ее форме; догматического, но имевшего далеко идущие последствия и изобретательного в выборе врагов. Среди авторов журнала были как представители старой революционной гвардии: Хилл, Уильямс, Хобсбаум и Дойчер, так и восходящие звезды новой культурной гегемонии: Том Нэйрн, Александр Кокберн, Джулиет Митчелл, Терри Иглтон и сам Андерсон. Статьи и интервью Кастро и Мао соседствовали с беспомощными излияниями Майкла Фута и Эрика Хеффера. В то же время – таковы были невообразимые 1960-е – авторитетные фигуры вроде Конора Круза О’Брайена и Ричарда Хоггарта говорили со страниц журнала наряду с оригиналами вроде Вернера Фасбиндера и Режи Дебре.

Журнал заявил о себе в полный голос в 1968 г., когда Перри Андерсон опубликовал в нем объемную статью с нападками на старую британскую культуру, которая и сделала ему имя. В этой работе, озаглавленной «Элементы национальной культуры» [Anderson, 1968], он исследовал всю «официальную» культуру послевоенной Британии и осудил ее как культуру реакции, посвященную охранению обломков разрушенного социального порядка и непримиримо враждебную к нарождающейся культуре революционной элиты.

Андерсоновский диагноз культурного упадка Великобритании прост:

Культура британского буржуазного общества организована вокруг отсутствующего центра – тотальной теории о самой себе, которой должна была выступать либо классическая социология, либо национальный марксизм. Динамика социальной структуры Англии, прежде всего несформированность мощного революционного движения рабочего класса, объясняет эту задержку в развитии [Ibid., p. 56].

Этот тезис был подхвачен другими, особенно Терри Иглтоном. Но обратите внимание на следующее: здоровье культуры может быть обеспечено только за счет «тотальной теории о самой себе». Неясно, насколько это применимо к здоровым культурам прошлого. Но вот то, что это не подходит к нашей собственной, совершенно очевидно. Наша культура задушена теориями о самой себе. Никогда прежде не было такого количества теорий и нас столь усердно не пичкали ими те, кто не может внести никакого реального вклада в предмет своего изучения. И почему наша «тотальная теория» должна быть марксизмом? Разве он помог культуре России, Польши, Китая или Вьетнама?

Впрочем, в своей статье Андерсон обеспокоен не столько предложениями по исправлению ситуации, сколько интригующими симптомами упадка. Благодаря отсутствию у нас марксистской теории «белая эмиграция прокатилась по ровным просторам английской интеллектуальной жизни, захватывая сектор за сектором, пока в этой традиционно замкнутой культуре не начали доминировать экспатрианты разного калибра». Красные эмигранты (Брехт, Лукач, Хоркхаймер, Маркузе) отправились туда, где обосноваться было проще (например, в Россию). Те же, кого получили мы, были худшими буржуазными лакеями, которые были вытеснены сначала нацизмом, а затем, с «победой коммунизма в Восточной Европе», бежали в Великобританию в поисках вожделенного реакционного порядка. Наша ослабленная культура сразу была захвачена ими: философия – Витгенштейном, антропология – Малиновским, история – Нэмиром, «социальная теория» – Поппером, политическая теория – Берлином, эстетика – Гомбрихом, психология – Айзенком, а психоанализ – Мелани Кляйн.

Доводы в подтверждение этого тезиса прозвучали совсем неубедительные. Британская философия стольким же обязана Витгенштейну, скольким Расселу и Остину. Британская историография в долгу перед Нэмиром так же, как перед Тойнби, Тоуни и Тревор-Ропером. Вклад Кляйн в британский психоанализ не меньше, чем Боулби и Винникотта, и т. д. Но Андерсон настолько верен заранее известному выводу, что его определение врага и отрицание бесплодной культуры, которую этот противник пытается навязать нам, исключают все возражения. Он останавливается только перед трудным случаем литературной критики – защитой культуры как таковой – у Ливиса. Андерсон готов признать, что Ливис не был «белым эмигрантом» (хотя, если задуматься, не подозрительно ли его имя?). Однако, «не имея никакого социологического понимания, отмечая упадок, но будучи неспособным объяснить его теоретически, Ливис в конечном счете был пойман в ловушку культурными связями, которые ненавидел».

Это отрицание имеет большое значение. Ибо одна из сильных сторон британской культуры состоит в том, что она создавала не социологические теории о самой себе, а социальную и культурную критику. Отвергнуть Ливиса – значит отказать в праве быть услышанными Бёрку, Кольриджу, Арнольду, Хэзлитту, Рёскину и Элиоту, каждый из которых был светилом критики национальной культуры. Однако не в интересах Андерсона обращать на это внимание. Такие факты способны заронить слишком большие сомнения, повлечь за собой излишнюю щепетильность, чтобы можно было обращаться к ним в полемических целях.

Есть еще один способ посмотреть на надуманный список «белых эмигрантов» Андерсона. Нэмир, Витгенштейн, Гомбрих, Поппер, Кляйн, Берлин и т. д. – все они были еврейского или смешанного происхождения. В какой-то степени это тоже давало повод отвергнуть их вклад, посчитав их «небританцами», а развиваемую ими культуру – осквернением того, что иначе было бы нашим естественным социализмом. Разоблачить культурный заговор белоэмигрантских еврейских плутократов, осквернивших нашу национальную культуру своим грязным интеллектуальным наследием, – означает проделать длинный путь вниз по знакомому и постыдному пути. Пожалуй, не справедливая критика, а презрение, питаемое Андерсоном к доказательству, и легкомысленная жажда схватки заводят его в опасные воды. И аналогия подкрепляется ядовитым стилем:

Усыпляющий результат такой культурной конфигурации, постоянное молчаливое поддержание социального status quo смертельны. Британская культура, как она сформировалась сейчас, является глубоко разрушительной и удушающей силой, препятствующей развитию любых левых революционных движений [Anderson, 1968, p. 56–57].

В последующих работах эта ненависть и намерение карикатурировать свою мишень становятся менее очевидными, а революционная борьба охотно перекладывается на тех, кто придет после нас. История на стороне Андерсона, и время в его руках. Поэтому в 1970-х годах он ставит своей задачей подорвать господствующую культуру, экспроприировав ее ресурсы, чтобы создать марксистскую версию всемирной истории. В двух авторитетных и впечатляющих трудах, опубликованных в 1974 г., – «Родословная абсолютистского государства» и «Переходы от античности к феодализму» – он снабжает новых левых столь необходимым им путеводителем в прошлое.

В этих двух книгах Андерсон демонстрирует чрезвычайно широкий диапазон исторических познаний. Ни одному человеческому сообществу и ни одному историческому периоду, похоже, не удается избежать его внимания, и, хотя источники в основном вторичные, неизменно поражает тот факт, что среди них есть работы авторитетных авторов на французском, итальянском, немецком и русском, причем многие до сих пор не переведены на английский. И в самом деле, из этих работ многое можно почерпнуть как о содержании мировой истории, так и о приложении марксистской теории к ее объяснению. Андерсон пытается сделать для марксистского понимания истории то, что Шпенглер и Тойнби сделали для его «буржуазной» альтернативы: предложить единую морфологию, в которую могло бы вписаться все историческое развитие.

Насколько успешна эта попытка, зависит от того, как мы представляем себе правильную марксистскую историю. На сегодняшний день самопровозглашенная «марксистская» историография почти полностью посвящена задаче определения и описания «революционных» периодов, во время которых власть насильственным путем передается от одной фракции общества к другой. Более того, не каждый способ идентификации этих периодов можно считать марксистским, т. е. по-настоящему отвечающим материалистической теории революции, и показательно, что так называемые историки революции редко демонстрируют какую-либо реальную приверженность этой концепции.

Возьмем, например, Кристофера Хилла, чей анализ английской «революции» XVII в. почти полностью посвящен идеологии ее сторонников. Автор только мимолетно освещает выразившиеся в ней материальные конфликты[118]. И в самом деле смуту XVII в. нельзя объяснить с точки зрения конфликта между производительными силами и производственными отношениями. Противоречия были такими, какими казались на первый взгляд: идеологическими, политическими и личностными, а также экономическими. Сама идея «классовой борьбы» в данном случае выглядит абсолютно искусственной, поскольку противостоявшие группы с точки зрения даже самого догматического марксизма были фракциями внутри одного класса.

Андерсон ставит целью исправить этот недостаток марксистской историографии – почти «буржуазную» поглощенность идеологией, институтами и правом. Поэтому он принимает марксистскую терминологию, которая несет в себе желаемую интерпретацию. Низшие классы – это «производители», а высшие – «эксплуататоры»; экономический порядок – это «способ производства»; религия, закон и политика – это «надстройка»; экономическая деятельность состоит в «извлечении прибавочной стоимости» и т. д. Это означает полную приверженность теории истории Маркса, в том числе всему, что в ней спорно, например идеям эксплуатации и прибавочной стоимости наряду с различением между базисом и надстройкой. И что же получается в итоге?

На заключительных страницах «Родословной абсолютистского государства» мы читаем:

Капитализм – первый способ производства в истории, в котором средство по изъятию прибавочного продукта у непосредственного производителя является по форме «чисто» экономическим, трудовым контрактом – равным обменом между свободными агентами, ежечасно и ежедневно воспроизводящим неравенство и угнетение. Все иные предшествующие способы эксплуатации осуществлялись с помощью внеэкономических ограничений: были связаны с родом, традицией, религией, правом или политикой… «Надстройки» в виде родства, религии, права или государства с необходимостью входят в основополагающую структуру способа производства в докапиталистических общественных формациях… Следовательно, докапиталистические способы производства могут быть определены исключительно через их политические, юридические и идеологические надстройки [Anderson, 1974a, p. 403; Андерсон, 2010, с. 373].

Другими словами, только капитализм по-настоящему поддается описанию и объяснению в марксистских терминах. В докапиталистических системах надстройка относится к базису или, говоря по правде, различие между базисом и надстройкой не работает, равно как и марксистская теория истории. «Буржуазная» историография, примером которой является яркая «Конституционная история Англии» Фредерика Уильяма Мейтленда [Maitland, 1919], в повествовании о докапиталистическом обществе ничем не отличается от марксистской историографии.

Но если это так, то великий замысел марксистской историографии терпит крах. Больше невозможно рассматривать капитализм в качестве результата докапиталистических формаций, поскольку «законы движения», относящиеся к первому, не затрагивают вторых. Точно так же нельзя утверждать, что капитализм сам перерастет в какую-то «посткапиталистическую» формацию, или предсказать, какой будет эта формация, поскольку законы движения капиталистического общества остаются специфическими для него и применимыми только к узкой сфере «трудового договора».

Никого из новых левых мыслителей не обеспокоила бы такая критика. Тексту Андерсона придают авторитет марксистская лексика и оппозиционное звучание. Два этих момента связаны друг с другом. Все отсылки к «классовым обществам», «непосредственным производителям», извлечению «прибавочного труда», «эксплуатации» и всему остальному объединяет умонастроение, которому трудно противиться. Оно проявляется в утверждении, что капитализм воспроизводит «ежечасно и ежедневно» неравенство и угнетение. Пафос этого «ежечасно и ежедневно» заставляет вспомнить Томпсона и Уильямса. С его помощью автор отвлекает внимание от того факта, что вывод ничем не доказан, а просто напрашивается стилистически. Причинность, на которую намекает термин «воспроизводящий», по-видимому, не может быть установлена на основе скудных обрывков теории, предлагаемых Андерсоном. Но марксистского словаря достаточно, коль скоро с его помощью предпосылки утверждения приобретают эмоциональную окраску выводов. Как я говорил ранее, в гл. 1, первостепенной задачей революционных движений было порабощение языка, преобразование реальности путем изменения способов ее описания и, следовательно, нашего ее восприятия. Революция начинается с акта фальсификации, в равной степени проявившегося как в Великой французской и Октябрьской революциях, так и в культурных революциях современного университетского городка.

Основная мысль «Родословной абсолютистского государства» состоит в том, что «абсолютистское» государство является продуктом капитализма и политической надстройкой, необходимой этой общественной формации. И она примерно так же правдоподобна, как объяснение Виттфогелем восточного деспотизма как политики ирригации [Wittfogel, 1957]. Тем не менее, несмотря на странный вывод о том, что современные США в большей степени являются абсолютистским и репрессивным государством, чем Франция времен Людовика XIV, интерпретация Андерсона привлекает внимание новых левых авторов. Ибо капитализм определяется в ней как форма политического угнетения, что провоцирует на действия. Как и в теории гегемонии Грамши, капитализм считается рукотворным. А раз его можно создать, то можно и уничтожить посредством ликвидации капиталистической культуры.

В «Переходах от античности к феодализму» Андерсон рассматривает одну из вечных проблемных областей марксистской историографии – переход от древних к феодальным экономическим системам. Книга демонстрирует чудеса эрудиции при сжатом изложении и внимании к деталям. Там, где это возможно, Андерсон воспроизводит объяснения, ранее предложенные другими марксистами. Но недостаточность этой уже приглаженной информации вынуждает его обильно цитировать «буржуазных» авторов. В результате – источником больше, источником меньше – мы имеем буржуазную историю. Развитие античного мира объясняется в терминах законов и институтов. А революционный переход от античного рабовладения к средневековому феодализму показан тем, чем он был: процессом постепенной эмансипации, прерываемым междоусобицами и столкновением цивилизаций.

Андерсон признает, что римское право пережило этот переход, как и многие другие политические, религиозные и социальные институты: и это факт, строго несовместимый с марксистской теорией. Он соглашается также с тем, что христианская церковь оказала влияние на культуру Римской империи и трансформировала ее без серьезного изменения ее «материального базиса»: факт, который опять же не сочетается с теорией Маркса. Андерсон признает великое цивилизационное достижение общества при Каролингах и «новый синтез», благодаря которому были сохранены юридические и политические реалии Европы. Таким образом он воспроизводит буржуазный взгляд на европейскую историю как на постепенное развитие институтов, прерываемое, как и другие социальные процессы, жадностью, насилием, а также религиозным рвением разных смутьянов и циклами народных волнений. Андерсон не отрицает даже то, что феодализм был скорее судебной, чем экономической системой, и что его сущность заключалась в иерархии институтов, при посредстве которых суверенитет «доводился» до субъекта. Ничто не может быть дальше от учения Маркса, чем это, за исключением разве что одной последней уступки истине, состоящей в том, что многие феодальные отношения, по правде говоря, «капиталистические» по своей сути[119].

Андерсон предпринимает попытку поддержать марксистскую теорию при помощи знакомых рассуждений, вызывающих ассоциации с птолемеевскими эпициклами. Он признает, что «вопреки представлениям, распространенным среди марксистов, – характерная “модель” кризиса способа производства состоит не в том, что мощные (экономические) производительные силы триумфально прорываются сквозь отсталые (общественные) производственные отношения и вскоре создают более высокую производительность и более передовое общество на их развалинах…» [Anderson, 1974б, p. 204; Андерсон, 2007, с. 200].

Но будучи далеким от того, чтобы усматривать в этом смерть марксистской теории истории, он восстанавливает status quo. Производственные отношения «должны быть радикально изменены и перестроены прежде, чем новые производительные силы смогут быть созданы и соединены в совершенно новый способ производства» [Anderson, 1974б, p. 204; Андерсон, 2007, с. 200]. Эта поправка, однако, полностью переворачивает причинную связь, постулированную Марксом. Выходит, что нам можно присоединиться к буржуазным историкам и утверждать, что «производственные отношения» могут быть «определены сверху» законами и институтами, которые направляют их развитие или препятствуют ему. Таким был бы наиболее логичный вывод из тех фактов, которые приводит сам Андерсон. И в этом случае мы больше не можем отграничивать базис от надстройки так, как того требует теория марксизма. Именно переход от античности к феодализму показывает, что различение не работает. Поэтому марксистский язык, включающий такие термины, как «производственные отношения», «производительные силы», «производители» и т. д., становится излишним и с точки зрения науки вредным, поскольку внушает надежду на то, что дискредитированное объяснение все-таки может быть спасено при помощи некоторых искажений сродни птолемеевским.

Как я уже отмечал, революции начинаются с того, что реальность упаковывается в новояз. А затем ее вершителей снедает страх, что действительность вырвется из упаковки и предстанет как есть. Переписать буржуазную историю на языке марксизма, как это сделал Андерсон, все равно что переиначить сонату Гайдна, добавив непрерывную барабанную дробь на доминанте, чтобы все было заряжено предчувствием катастрофы, но напряжение так и не разрешилось бы. Интеллектуальный труд новых левых состоял не в том, чтобы обосновать марксистскую теорию. Его целью было описать мир так, как будто ее истинность уже доказана, словно каждый факт резонирует с доносящимся издалека голосом угнетенных. Возможно, Андерсон это и имеет в виду, когда пишет, что «язык, вовсе не следуя постоянно за материальными изменениями, иногда может их предвосхищать» [Anderson, 1974б, p. 127; Андерсон, 2007, с. 126]. Ведь язык формирует мысли, которые влияют на действия, а те, в свою очередь, изменяют мир. Если это «идеализм», то тем лучше для идеализма.

В этом месте Андерсон, однако, сбавляет обороты. Ибо теперь мы сталкиваемся с проблемой действия. Язык новых левых – это язык обличения и неповиновения. Но они имеют смысл, только если относятся к субъектам, которые отвечают за производимые ими изменения. Э.П. Томпсон, к его чести, охотно это принимал и утверждал, что если и есть такая вещь, как классовая борьба, то только потому, что классы являются протагонистами истории, мотивированными общей идентичностью, ответственностью и жизнью в сообществе. Английский рабочий класс сформировался, по видению Томпсона, именно благодаря осознанию себя, когда «класс в себе» и «класс для себя» стали одним и тем же. Как я утверждал ранее, из этого следовали выводы, радикально антимарксистские и в теоретическом, и, если можно так сказать, в эмоциональном плане. Поэтому неудивительно, что позиция Томпсона вызвала бешеную реакцию Андерсона.

В одной из тех примечательных дискуссий, где левые демонстрируют свою убежденность в том, что серьезные разногласия являются их внутренним делом, он обращается к проблеме действия. Своей мишенью он избирает Томпсона. Партийную линию Андерсон выражает в духе газеты «Правда»:

Проблема общественного порядка неразрешима, если искать решения на уровне замысла (или оценки), каким бы сложным и запутанным ни был клубок желаний, сколь классовый характер не носило бы противоборство воль и как бы ни был окончательный результат отчужден от участников, действиям которых он приписывается. Именно господствующий способ производства должен придавать фундаментальное единство общественной формации, устанавливая объективные позиции входящих в нее классов и распределяя субъектов внутри каждого класса. Итогом является, как правило, объективный процесс классовой борьбы [Anderson, 1980, p. 55].

И все же он явно не удовлетворен этой линией рассуждения. Ведь, отрицая роль человеческой деятельности, мы превращаем класс и тех, кто отстаивает его интересы, в «объекты», а «классовую борьбу» – просто во что-то «объективное».

Зажатый в тисках этой дилеммы, Андерсон часто впадает в буржуазную правдивость, признавая, например, что «русская революция… это первое воплощение истории нового вида, основанной на беспрецедентной форме действия». Другими словами, что революция не переживалась, а делалась (в нынешних российских учебниках по истории она описывается не как революция, а как вооруженный переворот, чтобы подчеркнуть отличие Ленина как виновника массовых убийств от нынешнего милосердного лидера Путина). И все же Андерсон не может согласиться с главным выводом о том, что современная история развивается скорее по пути коллективного выбора, чем трансформации материальных условий.

Андерсон спасает себя от этого затруднения с помощью альтюссеровской неясности. По его мнению, «концептуальная ошибка» Томпсона заключается «в смешении тех действий, которые на самом деле являются сознательными волеизъявлениями на личностном или локальном уровне, но социальное воздействие которых по сути непроизвольное (скажем, отношение брачного возраста к росту численности населения), с теми действиями, которые являются сознательными волеизъявлениями на том уровне, где они влияют на общество, под единой рубрикой человеческой деятельности» [Anderson, 1980, p. 21].

По этому предложению видно, насколько полезным для новых левых было альтюссеровское орудие экспрессивной бессмыслицы или, точнее, экспрессивная бессмыслица. Томпсон подвергается критике, кроме всего прочего, за то, что разглядел в Альтюссере мошенника.

С Андерсоном спорить бесполезно. Само качество его текста, задействованного в этой идеологической конфронтации, показывает, насколько марксистский новояз стал для него не инструментом мысли, а защитой от нее. Дерзость, совершенная Томпсоном, состояла именно в том, что он не дошел до того уровня интеллектуальной нечестности, где разница между наукой и алхимией стирается. Томпсон даже был готов настаивать «на том очевидном моменте, который современные марксисты упускали из виду: что существует различие между властным произволом и верховенством права» [Thompson, 1975, p. 266]. Это замечание вызывает бурю протеста у Андерсона, который применяет все приемы софистики, имеющиеся в его арсенале, утверждая в итоге, что «тирания вполне может быть правлением по закону, своему собственному» [Anderson, 1980, p. 198].

На самом деле коммунистические разновидности тирании не могли управляться по закону, даже по своему собственному закону, от которого тайная полиция и партия де-факто были освобождены. Если Томпсон время от времени и доставлял беспокойство новым левым, то отчасти это объясняется его способностью выгребать идеологический мусор, наваленный напротив дверей, в которые могли бы просочиться подобные факты. За полемическими выпадами Андерсона скрывается отчаянная попытка спасти «социалистическую истину» от злокозненных посягательств реальности.

Однако в результате тщательно оберегаемый язык новых левых не обеспечил себе эмоционального выживания. Он пригодился в годы царствования Андерсона в New Left Review для поддержания дискредитированных мифов марксистской истории, например о том, что английский рабочий класс подвело самосознание, которое повлияло на выбор им парламентского, а не революционного «пути к социализму» [Anderson, 1980, p. 46]. Нужно было принять лживую теорию «предательства революции» Троцкого, поскольку, «как показывает любое серьезное марксистское исследование революции, именно жестокая внутренняя атмосфера всепроникающего дефицита вкупе с внешней чрезвычайной ситуацией, созданной империалистическим военным окружением, создала бюрократию и государство в СССР»[120]. Выбор языка говорит о многом: не сделать правильного вывода – значит просто показать, что вы конце концов не являетесь серьезным марксистом. Помимо этого, последующие революции выиграли от изменения баланса сил, вызванного сталинизацией, и поэтому можно не сомневаться, что все в конечном счете было к лучшему. А что касается тех буржуазных историков, которые собрали, как они считают, неопровержимые доказательства в пользу того, что «дефицит», упомянутый Андерсоном, целенаправленно поддерживался Лениным и большевиками, то их аргументы просто неприличны. Если время от времени какой-нибудь перебежчик из лагеря новых левых скажет что-нибудь неудобное, то на него обрушится вся мощь сталинистского новояза:

…ленинизм, к которому взывал Альтюссер, был растоптан бюрократическим манипулированием массами и дипломатическим сговором с империализмом Китайской партии, на которую он наивно проецировал его. В свою очередь, на Западе маоизм дал обильный урожай перебежчиков в правый лагерь. Глюксманн и Фуко, ранее превозносимый Альтюссером, конкурируют сегодня по рвению, проявляемому в «холодной войне», с Колаковским, которого когда-то приветствовал Томпсон. Трудно представить себе сторонника социалистического гуманизма, павшего так же низко, как литераторы вроде Соллерса, недавние борцы за материалистический антигуманизм… [Anderson, 1980, p. 110].

Впоследствии в работе «На путях исторического материализма» (1984) Андерсон отвернулся от модных континентальных тенденций, которыми когда-то заполонил New Left Review. «Структурализм» и «постструктурализм» были отвергнуты как враждебные по отношению к продолжавшемуся поиску жизнеспособной марксистской философии. Париж был объявлен «столицей интеллектуальной реакции». А вся троцкистская альтернатива предстала запятнанной французским «преувеличением роли языка» наряду с мифами и иллюзиями, выросшими из ее собственной односторонности. Даже Хабермас, снискавший уважение за настойчивое повторение им левых посулов, не может в конце концов обеспечить связь с настоящим субъектом эмансипации – революционным рабочим классом. Далее в том же духе. Но примечательна во всем этом не смена приоритетов и врага, а скорее, то, что не претерпело изменений и что на самом деле является величайшей иллюзией: миф о революционном рабочем классе, который не просто жаждет освобождения, но желает достичь его в союзе с такими людьми, как Андерсон.

Таким образом, британская «культурная революция», построенная на теории «исторического блока» Грамши, исчерпала себя. Важнейшая составляющая этого блока, революционный рабочий класс, дезертировала где-то в 1970 г. После этого культурные войны переместились в Америку, страну, где никогда не было революционного пролетариата, но была только культура, подлежавшая захвату. Культура оставалась главным полем битвы между левыми и окружавшим их «капиталистическим» порядком. Но сражение велось людьми, которые рассматривали этот процесс только в культурном плане, без отсылки к соратнику в лице пролетариата. Американские борцы за культуру, в отличие от Томпсона и Андерсона, не отказались от структуралистской и постструктуралистской альтернатив, исходивших из Парижа, а приняли их как ключ к перестройке всего учебного плана. Особенно влиятельными были Ричард Рорти и Эдвард Саид. Отказавшись от попыток объединиться с революционным рабочим классом, они вместо этого сосредоточились на лишении американского культурного наследия веры в собственную легитимность.

Ричард Рорти (1931–2007) называл себя «прагматистом», т. е. тем, кто не отличает истинное от полезного. Он писал:

Прагматисты смотрят на истину как на то… во что нам полезно верить… Они считают разрыв между истиной и обоснованием не чем-то таким, что нужно преодолеть, выделяя какую-то естественную и транскультурную разновидность рациональности, которая может быть использована для критики одних культур и превознесения других, а просто как на разрыв между хорошим настоящим и возможно лучшим будущим… Для прагматистов стремление к объективности – это не желание избежать ограничений, налагаемых сообществом, а просто поиск согласия между как можно большим количеством субъектов, желание максимально расширить объем понятия «мы» [Rorty, 1991, p. 22–23].

Прагматизм позволяет отвергнуть идею «транскультурной рациональности». Нет никакого смысла в старых идеях объективности и универсальной истины; имеет значение только то, что мы согласны.

Но кто такие мы? И насчет чего они согласны? Обратитесь к сочинениям Рорти, и вы скоро узнаете. «Мы» – это все феминисты, либералы, сторонники радикальных движений и открытых учебных программ. «Мы» не верим в Бога или в какую-либо традиционную религию. Идеи власти, порядка и самодисциплины не имеют для нас веса. «Мы» принимаем решение о смысле текста, создавая консенсус при помощи объединяющих нас слов. Нас ничего не ограничивает, помимо сообщества к которому мы решили себя причислить. И поскольку не существует объективной истины, а есть только порожденный нами самими консенсус, наша позиция неприступна для любой точки зрения вне ее. Прагматисты не просто сами определяют, что думать, но и защищают себя от любого, кто мыслит иначе.

Суждения Рорти напоминают нам о том, что традиционная высокая культура США была не созданием «буржуазии», а выражением Просвещения, проявившегося в удивительной попытке транслировать народный суверенитет в незыблемое верховенство права. Сами мыслители Просвещения считали, что оно вносит вклад в торжество универсальных ценностей и идеи общей человеческой природы. Искусство Просвещения проносилось через места, эпохи и культуры в героической попытке оправдать взгляд на человека как на свободного и создающего себя. Этот взгляд вдохновлял старый учебный план, и первостепенной задачей американского постмодернистского университета было поставить его под вопрос.

Это объясняет популярность другого гуру релятивизма – Эдварда Саида (1935–2003). Тридцать лет назад он опубликовал нашумевшую книгу «Ориентализм», в которой критиковал западных ученых, изучавших и описывавших общество, искусство и литературу Востока. Он обвинил востоковедов в уничижительном и покровительственном отношении к восточным цивилизациям. По мнению Саида, Запад смотрел на Восток как на погрязший в болезненной праздности и химерической неге, лишенный энергии и промышленности, которые составляют неотъемлемую часть западных ценностей, и, следовательно, отрезанный от источников материального и интеллектуального успеха. Восток изображался как «Другой», как мутное зеркало, в котором незваный гость с Запада не видел ничего, кроме своего сияющего лица.

Саид проиллюстрировал свой тезис при помощи крайне избирательного цитирования, затрагивающего очень узкий круг взаимодействий между Востоком и Западом. Выражая крайнее презрение и злобу по поводу того, как описывают Восток западные исследователи, он не озаботился тем, чтобы как следует изучить какие-либо изображения Запада Востоком. Более того, не потрудился провести сравнительный анализ вовсе, что следовало сделать, коль скоро речь зашла о том, что кто-то к кому-то был несправедлив.

Мишенями Саида стали не просто работавшие тогда ученые, такие как Бернард Льюис, знавший мусульманский мир и его культуру гораздо лучше, чем сам Саид. Он атаковал академическую традицию, которая вполне может претендовать на то, чтобы считаться одним из подлинных нравственных достижений западной цивилизации. Ориенталисты эпохи Просвещения создавали или способствовали появлению работ, ставших частью западного наследия, от эпохального перевода Галланом «Тысячи и одной ночи» 1717 г., до «Западно-восточного дивана» Гёте и далее «Рубайат Омара Хайяма» Фицджеральда. Конечно, эта традиция также была присвоением – переделкой исламского материала с западной точки зрения. Но почему бы не посчитать это данью уважения, а не пощечиной? Не станете же вы присваивать себе работу того, кого считаете фундаментально «Другим»?

На самом деле восточные культуры в долгу у западных исследователей. В тот период XVIII в., когда Абд аль-Ваххаб создавал свою губительную для культуры форму ислама на Аравийском полуострове, сжигая книги и отрезая головы несогласным, сэр Уильям Джонс собирал и переводил все, что мог найти из персидской и арабской поэзии. Одновременно Джонс готовился к отъезду в Калькутту, где ему предстояло стать судьей и первопроходцем в изучении индийских языков и культуры. Ваххабизм прибыл в Индию одновременно с сэром Уильямом и сразу начал радикализацию мусульман, инициируя культурное самоубийство, к предотвращению которого порядочный судья приложил все усилия.

Если востоковеды в чем-то и ошибались, то не в покровительственном отношении или в колониализме, а, напротив, в своей достойной сожаления склонности перенимать чужие обычаи и образ жизни на манер сэра Ричарда Бёртона и Томаса Эдварда Лоуренса, которые позволили своей любви к исламской культуре вытеснить восприятие реальных людей до такой степени, чтобы, как Лоуренс, не понимать, что этот народ и эта культура имеют уже мало общего. И все же их работа остается поразительным примером универсализма западной цивилизации. В настоящее время эту традицию защищает Роберт Ирвин, показывающий в своей книге, что «Ориентализм» Саида – это псевдонаучный позор, сравнимый с работами Алистера Кроули или мадам Блаватской [Irwin, 2006]. Ирвин раскрывает ошибки, промахи и неприкрытую ложь, содержащиеся в книге Саида. И если раньше это было неочевидно, то совершенно ясно теперь, что основная причина популярности Саида в наших университетах состоит в том, что он поднес новых боеприпасов для борьбы с Западом.

Это, однако, удручающий вывод. Ибо говорит о том, что культурные войны в США закончились почти повсеместной победой левых. Многие из нареченных защитниками западной культуры готовы использовать сколь угодно ошибочные аргументы и сколь угодно дутые исследования, чтобы очернить свое культурное наследие. Мы вступили в период культурного самоубийства, сопоставимого с тем, которое было совершено исламом после закоснения Османской империи. Воодушевленные Саидом студенты первым делом учатся презирать, а в конечном счете предавать забвению мировоззрение, побуждавшее выдающихся ориенталистов выполнять задачу, о которой мог помыслить только тот, кто погружен в западную культуру. А именно стремиться спасти культуру, отличную от своей.

Конечно же, Саид яростно отвергает эту попытку и стоящую за ней культуру. Он побуждает судить о других культурах по их собственным критериям и в то же время призывает смотреть на западную культуру с точки зрения, внешней по отношению к ней: противопоставлять ее альтернативам и оценивать отрицательно, как этноцентристскую или даже расистскую. Тем не менее критика, выдвигаемая в адрес старой американской культуры, в действительности говорит в ее пользу. Именно благодаря Просвещению и универсалистскому взгляду на человеческие ценности расовое и половое равенство имеют такую естественную притягательность для американцев. Именно универсалистское видение человека заставляет американцев быть столь требовательными к своему искусству и литературе. Сама попытка охватить другие культуры делает западное искусство мишенью для придирчивой критики Саида – попытка, которая не имеет аналогов в традиционном искусстве Ближнего Востока, Индии или Африки. И только очень узкий взгляд на нашу художественную традицию не обнаружит в ней мультикультурного подхода, который гораздо более изобретателен, чем все, чему учат сейчас под этим названием. Наша культура взывает к исторической общности чувств, в то же время прославляя универсальные человеческие ценности. Она уходит корнями в христианский опыт, но извлекает из этого источника богатство человеческих переживаний, которые без всяких предубеждений распространяет на все воображаемые миры. От «Неистового Роланда» Ариосто до «Дон Жуана» Байрона, от «Коронации Поппеи» Монтеверди до «Песни о Гайавате» Лонгфелло, от «Зимней сказки» Шекспира до «Мадам Баттерфляй» Пуччини и «Песни о земле» Малера – наша культура постоянно осмеливалась заходить на духовную территорию, не обозначенную на христианской карте.

Просвещение, выдвинувшее идеал объективной истины, развеяло вместе с тем туман религиозной доктрины. Моральное сознание, отрезанное от соблюдения религиозных ритуалов, начало смотреть на себя извне. В то же время вера в универсальную человеческую природу, столь мощно отстаиваемая Шефтсбери, Хатчесоном и Юмом, сдерживала скептицизм. Предположение о том, что, прослеживая действие чувства симпатии, Шефтсбери и Юм просто описывали отдельный аспект «западной» культуры, их современники посчитали бы абсурдом. «Моральные науки», в том числе изучение искусства и литературы, рассматривались, по словам Т.С. Элиота, как «общее стремление выработать истинное суждение»[121]. Это общее стремление занимало великих мыслителей викторианской эпохи, которые, даже когда впервые ступали на почву социологии и антропологии, верили в объективную достоверность своих выводов и в человеческую природу, которая раскрывается в них.

В результате культурных войн все радикально изменилось. Вместо объективности мы получили «интерсубъективность», иными словами, консенсус. Истины, значения, факты и ценности рассматриваются теперь как предметы договоренности. Любопытно, однако, что этот неотесанный субъективизм сопровождается решительной цензурой. Те, кто ставит консенсус на место истины, очень скоро начинают отличать истинный консенсус от ложного. И неизбежно настоящий консенсус «левый». На вопрос, почему же это так, я и пытаюсь ответить в этой книге.

Таким же образом и «мы» Рорти строго исключает всех консерваторов, традиционалистов и реакционеров. Только либералы могут к нему принадлежать. Точно так же лишь феминистки, радикалы, гей-активисты и противники авторитаризма смогут ощутить преимущества деконструкции, оппоненты власти – использовать методы морального саботажа Фуко, а «мультикультуралисты» – извлечь пользу из критики Саидом ценностей Просвещения. Неизбежный вывод заключается в том, что субъективность, относительность и иррационализм пропагандируются не для того, чтобы допускать все точки зрения, а именно для того, чтобы исключать мнения людей, которые верят в старые авторитеты и объективные истины. Таков короткий путь к новой культурной гегемонии по Грамши: не отстаивать новую культуру как замену старой, а показать, что обе не имеют оснований, так что, кроме политической лояльности, больше ничего не остается.

Поэтому почти все, кто поддерживают релятивистские «методы», введенные в гуманитарные науки Фуко, Деррида и Рорти, являются ярыми приверженцами кодекса политкорректности, любое отступление от которого осуждается абсолютно и бескомпромиссно. Релятивистская теория существует для поддержания абсолютистской доктрины. Поэтому нас не должно удивлять крайнее замешательство, охватившее лагерь деконструкции, когда обнаружилось, что один из главных проповедников этих идей, Поль де Ман, когда-то симпатизировал нацистам. Очевидно, абсурдно предполагать, что такой же переполох наступил бы, если бы открылось, что Полю де Ману довелось быть коммунистом. Даже если бы он оказался замешанным в каком-либо из тяжелейших коммунистических преступлений. В таком случае ему оказали бы такой же душевный прием, как и Лукачу, Мерло-Понти и Сартру. Насилие над смыслом, предпринятое деконструктивистами, не затрагивает «наши» смыслы, которые остаются такими, какими были: радикальными, эгалитарными и трансгрессивными. Это нападение на «их» смыслы, заключенные в традиции художественного мышления и передаваемые из поколения в поколение при помощи старых форм учености.

Все это нужно иметь в виду, когда мы рассматриваем нынешнее состояние культурных войн в Великобритании и США. Хотя некоторые области, такие как философия, на протяжении многих лет оставались невосприимчивыми к преобладающему субъективизму, они тоже начинают ему поддаваться. Преподаватели, которые сохраняют верность тому, что Рорти называет «естественным и транскультурным типом рациональности», другими словами, те, кто убежден в том, что возможно высказывать что-то вневременно и универсально истинное о человеческом состоянии, находят все более сложным обращаться к студентам, которым переговоры заменили рациональную аргументацию. Излагать этику Аристотеля и говорить, что главные добродетели, отстаиваемые этим философом, в той же степени являются слагаемыми счастья современных людей, что и древних греков, – означает вызвать непонимание. Самое большее, на что способен современный студент, – это любопытство. То есть он с интересом выяснит, как они это видели. А как мне смотреть на это, откуда мне знать?

Из этого состояния растерянности и скептицизма студент может совершить скачок веры. Но это никогда не прыжок назад, к старому учебному плану, прежним правилам, старой вере в объективные критерии и устоявшимся способам жизни. Это всегда прыжок вперед, в мир свободы выбора и мнений, в котором ничто не имеет авторитета и не является объективно правильным или ложным. В этом постмодернистском мире нет такого понятия, как враждебное суждение, разве что вердикт враждебно настроенного судьи. Это игровой мир, в котором все одинаково имеют право на свою культуру, образ жизни и мнение.

И вот почему, как это ни парадоксально, постмодернистский учебный план так сильно подвержен цензуре – в той же степени, что и либерализм. Когда все разрешено, крайне важно запретить всех тех, кто запрещает. Все значительные культуры основаны на различиях между правильным и неправильным, истинным и ложным, хорошим и плохим вкусом, знанием и невежеством. Именно увековечиванию этих разграничений в прошлом были посвящены гуманитарные науки. Поэтому нападение на учебные планы и попытка навязать стандарт «политкорректности», подразумевающий, по сути, неисключение и неосуждение, призваны в то же время оправдывать яростное осуждение всех тех сил, которые ставят под вопрос левую ортодоксию.

Подспудное понимание этого парадокса объясняет популярность гуру, о которых я говорил в этой главе. Релятивистские убеждения существуют потому, что они поддерживают сообщество – новую умму перекати-поле. Так, у Рорти и Саида мы находим одинаковую двусмысленность целеполагания: с одной стороны, подрывать все претензии на абсолютную истину, а с другой – поддерживать ортодоксальные взгляды, от которых зависит их паства. Сама аргументация, направленная на уничтожение идей объективной истины и абсолютной ценности, навязывает политическую корректность как абсолютную необходимость, а культурный релятивизм – как объективную истину. Культурная революция Грамши, переместившаяся в американские университетские городки и New York Review of Books, оказала пагубный эффект на всю культуру, обернувшись инстинктом отрицания, но не породила ничего нового на месте того, что было разрушено, кроме унылого релятивизма. Итог культурных войн состоял в том, что старая культура ничего не значит, но потому, что значить уже нечему.

Глава 8

Кракен пробуждается: Бадью и Жижек

Культурная революция, инициированная Грамши, затихла среди пустого релятивизма, который я только что описал. Грамши надеялся заместить буржуазную культуру новой и объективной культурной гегемонией. Но ему помешали отказ от самой идеи объективности и отсутствие позитивной повестки у довольной своим положением американской профессуры. На время показалось, будто вся революционная программа подошла к концу. Во Франции маоисты 1968 г. либо слились, либо присоединились к антикоммунистическому движению, как, например, Стефан Куртуа. Перри Андерсон оставил должность редактора New Left Review, вместо этого посвятив себя политическому анализу в «буржуазной прессе». Уильямса, Томпсона, Делёза, Рорти и Саида к тому времени уже не было в живых. А Хабермас был занят, строча в пылу бюрократической лихорадки страницу за страницей секретного донесения из стана левых. Коммунистическая система российской империи развалилась, тогда как Китай шел по пути становления в качестве центра транснационального капитализма, сочетая в безумной оргии потребления худшие черты всех когда-либо существовавших систем правления.

Однако именно тогда, на пороге XXI в., монстр зашевелился где-то на глубине. И когда он, наконец, поднялся над морем нашей самоудовлетворенности, он заговорил, как Маркс и Сартр, на языке метафизики. Он отринул мишуру потребительской культуры, чтобы показать себя во всей своей первозданной красе и вторгнуться в феноменальный мир, как Эрда из «Золота Рейна» – как зов самого Бытия. Только во Франции могло такое случиться: но случившись, нашло себе поддержку во всем интеллектуальном мире.

Благодаря «Основоположениям арифметики» Фреге и теории дескрипций Рассела идеи существования и множественности, обретавшиеся в подземелье метафизики, были вынесены на свет формальной логики. От этих авторов аналитическая философия унаследовала крайне прохладное отношение к вопросу о «сущем как таковом». Проблемы, являвшиеся предметом рассуждений досократика Парменида, а затем обсуждаемые в одном из наиболее трудных диалогов Платона, касательно того, существует ли единое и может ли единое быть многим, не имели ни одного прямого наследника в англо-американской философии[122]. Загадки единства предельной реальности, унаследованные от исламской философии и потрясающе раскрытые Спинозой, были отброшены как иллюстрирующие «зачаровывание нашего интеллекта средствами нашего языка»[123], словами Витгенштейна. Бытие не становится легитимным предметом исследования просто оттого, что мы написали его через дефис или разделили на подвиды (подручное сущее, бытие-к-смерти, вперед-себя-бытие и т. д.), как это делает Хайдеггер. Мы осмысляем бытие, пытаясь понять логику референции и связь между референцией и тождественностью. Такова изначальная посылка той впечатляющей традиции в философской литературе, в которую входят «Индивидуалии» Стросона, «Тождественность и субстанция» Уиггинса, «Слово и объект» Куайна, «Логика имеет значение» Гича, «Именование и необходимость» Крипке и многие другие столь же серьезные работы.

Но эта тенденция не прижилась на французской почве. Вслед за размышлениями Бергсона о времени и сознании и открытием Гегеля Кожевом французская философия занялась вопросом о бытии, бытийствовании или бытийности. Появление хайдеггеровского «Бытия и времени» произвело неизгладимое впечатление на Сартра, и само существование этой работы, написанной необычным и сложным языком, намекающим на то, что ее автор впервые извещает о близком столкновении с Бытием, предопределило развитие французской философии. Французских философов поразило то, что можно было бы назвать «завистью по бытийности»: ощущение утраты реальных возможностей философской мысли и твердое намерение уловить Бытие, а затем использовать его в своих целях, в особенности в революционных. Отсюда и великий трактат Сартра «Бытие и ничто», и «Различие и повторение» Делёза, идея которого, как я предположил в гл. 6, состояла в том, чтобы заменить бытие различием, а время – повторением. И тем самым подорвать всю метафизическую подоплеку «западных» способов мышления, как он представлял себе ее.

Подобная обусловленность прослеживается уже в заглавии книги, которую Ален Бадью назвал (в предисловии к английскому изданию) «грандиозным» философским трудом: «Бытие и событие». В этом впечатляющем и загадочном продукте прослеживаются и другие влияния, в том числе два убеждения, носившиеся в воздухе в 1968 г., от которых Бадью, несмотря на всю свою изощренность, никогда не отступал. Первое из них состоит в том, что Жак Лакан был не сумасшедшим шарлатаном, о чем я уже говорил в гл. 6, а тем, кто внес существенный вклад в самопонимание нашей эпохи. Остатки моей веры в человечество заставляют думать, что это убеждение со временем будет поколеблено. Пока же нам приходится признать, что его придерживаются многие из наиболее влиятельных деятелей французской культуры, не говоря уже о профессорах литературоведения по всей Америке.

В частности, его разделяют те, включая Бадью, кто посещал семинары Лакана и наблюдал его поразительную способность стирать с помощью заклинаний целые сегменты реальности: «субъекта не существует», «большого Другого не существует», «сексуальных отношений не существует», «ты не эк-зистируешь», «стремление к истине скрывает кастрацию». Эти мантры продолжают звучать спустя годы после тех роковых семинаров, подобно родовому проклятию, зловредную ауру которого никогда не развеять. Одно из заклинаний особенно поражает воображение Бадью, поскольку связано с его подходом к вопросу о бытии через древнюю загадку Единого: il y a de l’Un, или иногда, хотя и менее корректно грамматически, il y a d’Un, что мы могли бы перевести как «есть нечто из Единого», или «есть многое из Единого», или даже «есть Единое в какой-то степени».

Другое убеждение, задававшее направление философии Бадью на протяжении всей его жизни, заключалось в том, что бывают такие определяющие события, которые ломают картину мира, знаменуя собой наступление будущего. Подлинный интеллектуал должен связать себя с таким событием и оставаться ему верным до конца, несмотря ни на что. Бадью был учеником Альтюссера и приверженцем идеи великой пролетарской революции, которая вызволит человечество из оков. Но он также был маоистом, пропустившим события 1968 г. и пытавшимся с тех пор наверстать упущенное, возглавляя небольшие группы активистов-революционеров, нацеленных на ниспровержение системы[124]. В эссе, впервые опубликованном в 1977 г., Бадью писал, что «есть только один великий философ нашего времени – Мао Цзэдун» [Badiou, 2012, p. 1]. И он сохранил уверенность в том, что современный интеллектуал должен следовать парадигме «культурной революции», заданной Мао. Без особого удовольствия для себя он с течением времени все более понимал, что идея выходит из-под контроля, но все же оставался «верен» ее внутреннему принципу. Оправдание «верности» Событию – вот то, что Бадью поставил своей целью. Только не в качестве этического выбора, а в качестве метафизической необходимости, некой истины, укорененной в природе самого бытия.

Но как вообще такое возможно? Как вообще само бытие может быть призвано к революционной работе? Ответом служит еще одно орудие Лакана, а именно «матема», которая, как он утверждает, есть «индекс абсолютного значения» [Lacan, 1966, p. 816]. Пряча неудобные вопросы за математизированным языком, Бадью надеется устранить все элементы случайности и самообмана из революционной программы и представить ее как фундированную «онтологией» – чистой наукой о бытии. Поскольку Бадью, в отличие от Лакана, достаточно владеет математикой, чтобы отличать один символ от другого, благоговение читателя вызывает авторитет уже совершенно нового типа. В этом случае мы, наконец, имеем текст, воплощающий мечты Маркса о революционной политике как точной науке. И здесь же содержится доказательство идеи, столь важной для марксизма в ее ленинской интерпретации и постоянно повторяемой Мао и Альтюссером, а именно что история разворачивается на фоне противоречий. А последние, в свою очередь, укоренены в реальности или коренились бы, если бы не тот факт, что она, как объявил Лакан, никогда по-настоящему не реальна.

Эта позиция разъясняется в «Бытии и событии» и продолжающей ее «Логике миров». Отправным пунктом этих двух работ является теория множеств, и в этом нет ничего необычного: в конце концов с этого же начиналась и аналитическая философия. Парадоксы, занимавшие Бадью, в особенности те, которые следуют из учения Кантора о трансфинитных кардиналах и теоремы Геделя о неполноте, долгое время были предметом внимания аналитической философии. Новинкой же от Бадью выступает представление теории множеств в качестве онтологии, науки о чистом бытии, и попытка переписать философию на языке «матем», т. е. вырванных из контекста математических фрагментов, наделяющих дикие спекуляции магической аурой доказательства. Результат – поразительная смесь смысла и бессмыслицы, некорректно употребляемых понятий и вдохновенных аналогий.

Одна из таких аналогий вращается вокруг доказательства Полом Коэном независимости континуум-гипотезы, оказывающей на мышление Бадью странное, почти галлюциногенное воздействие. Континуум-гипотеза возникла из доказательства Кантором того, что есть числа, выходящие за пределы множества с кардинальным числом алеф-нуль, т. е. бесконечного множества натуральных чисел. Кантор предполагал, что должно быть множество, следующее за алеф-нуль, которое является первым в бесконечном ряду подобных множеств. Он выдвинул гипотезу, что мощность такого множества, алеф-один, равна степенному множеству алеф-нуль, т. е. 2 в степени алеф-нуль, и является множеством действительных чисел[125]. И он предполагал, что существует упорядоченный ряд трансфинитных кардиналов наподобие упорядоченного ряда натуральных чисел. Кантор надеялся показать, что любая аксиома, необходимая для выведения основных законов арифметики, свидетельствует в пользу верности континуум-гипотезы. Но доказательства этому так никто и не нашел, включая его самого. Затем в 1963 г. Пол Коэн показал, что континуум-гипотеза независима от системы аксиом Цермело – Френкеля для теории множеств. Следовательно, учитывая необходимость этих аксиом для обоснования арифметики, континуум-гипотеза не является арифметической теоремой. Сам Коэн полагал, что гипотеза ложна[126].

Причиной правдоподобия континуум-гипотезы, как полагал Коэн, является обыкновение математиков создавать модели с конструктивными множествами – классом множеств F для некоторого заданного на языке модели предиката F. Однако аксиома экстенсиональности, которая является краеугольным камнем теории множеств Цермело – Френкеля, говорит нам о том, что множества определяются по входящим в них элементам, а не по общим свойствам этих элементов. Так что, если множество A включает те же элементы, что и множество B, то A тождественно B вне зависимости от того, относится ли к их элементам некий общий предикат. Отсюда могут быть множества, объединяющие элементы не в рамках модели, а неким иным образом – в терминах свойств, задаваемых более широкой перспективой теории множеств. Эти «генерические»[127] множества могут быть использованы в математических доказательствах, даже если язык модели не содержит предиката, под который они подпадают.

Чтобы доказать независимость континуум-гипотезы, мы должны найти такую модель – множество множеств, – для которой аксиомы Цермело – Френкеля выполнялись бы (т. е. были бы верными в модели), а континуум-гипотеза – нет (т. е. была бы ложной в модели). До тех пор, пока мы имеем дело только с конструктивными множествами, это сделать невозможно. Но при помощи процедуры «вынуждения», благодаря которой генерические множества задействуются в модели, можно создать такую модель, которая удовлетворяет аксиомам теории множеств, но оставляет ложной континуум-гипотезу.

Доказательство техническое и принадлежит к семейству доказательств (как и доказательство теоремы Геделя о неполноте), которые являются «метаматематическими» по своему характеру. Специально оно не подразумевает ни подтверждения, ни опровержения континуум-гипотезы. Скорее, показывает, что гипотеза недоказуема при определенных аксиомах и, следовательно, не является теоремой в любой математической системе, которая отправляется от этих аксиом. Для Бадью уже это имеет огромное значение, поскольку сам он видит свою философию своего рода метаматематикой или, по его словам, метаонтологией, а цель ее в том, чтобы показать, каким мир должен быть, если его можно описать с позиций математики.

Более важно, однако, то, что доказательство Коэна вдохновляет на скачок от абстрактной математики к исторической конкретике. Слова вроде «генерический» и «вынуждение» засели в голове у Бадью и стали для него ключевыми терминами при описании человеческого состояния. Согласно Бадью, есть четыре способа, при помощи которых мы стремимся к важным, т. е. революционным, событиям, творим их и храним им верность, – это любовь, искусство, наука и политика. И он окрестил их «генерическими процедурами» (procédures génériques), не объясняя, что же именно означает «генерический» во всех этих контекстах, но всегда имея в виду то, какие матемы могли бы скрыть и защитить его главную цель, которая состоит в том, чтобы освятить авторитетом математики свою версию утопии [Badiou, 1988, p. 23].

Бадью говорит, что генерическое множество неименуемо и что создание такой неименуемой группы, освобожденного множества, не подпадающего ни под одну категорию, есть конечная цель любой активности, нацеленной на истину[128]. Более того, революционное Событие происходит вследствие «вынуждения»: ситуация становится революционной, когда новые вещи «вынуждаются» внутри нее. Они еще не именуемы на языке текущей ситуации [Ibid., p. 373]. В разных местах он упоминает само доказательство Коэна в качестве События, сравнимого с Французской революцией, отказом Шёнберга от тональности, «культурной революцией» Мао, событиями 1968 г. в Париже и т. д. Все они порождают vérités soustraites au savoir – истины, вычитаемые из существующих систем знаний.

Все это оригинально и действует на целевую аудиторию впечатляюще. Но к чему это все? Проза беспокойно мечется от математики к эмпирическому миру и обратно. Значение ключевых терминов, вырванных из технического контекста, представленного только частично или иносказательно, не становится яснее, несмотря на их широкое использование. В результате у читателя неизбежно складывается впечатление, что Бадью не использует математику, а просто прячется за ней. Это впечатление только усиливается частыми воззваниями к хтоническим мистериям досократиков, говорящих нам, что Единое есть и его нет или что все течет, а может, и нет. Ни одного доказательства прямо не выдвигается и не обсуждается, все остается на уровне первых шагов, и жаргон, как по мановению волшебной палочки, легитимирует всплески почти непостижимой метафизики. Вот пример того, как обсуждение бесконечности у Кантора смешивается с отголосками платоновского «Парменида»:

То, что на месте этого не-бытия, на которое указывает Кантор, находится абсолют, или Бог, позволяет нам исключить решение, при помощи которого «онтологии» Присутствия, не-математические «онтологии», получают обоснование: решение заявить, что за пределами множества, даже в метафоре его изменчивого величия, единое есть. Теория множеств, напротив, устанавливает под влиянием определенных парадоксов, в которых она регистрирует собственное не-бытие как препятствие (которое, таким образом, является именно не-бытием), то, что единое не есть [Badiou, 2006a, p. 42].

Таким образом, Бадью способен ссылаться не только на наиболее авторитетную политическую повестку, но и на самые глубокие вопросы метафизики, которые грохочут где-то в недрах этого текста, как Альф, «поток священный», впадая в «сонный океан»[129]. Мы открываем для себя, что теория множеств – это не только ключ к революционной политике, но и ответ Пармениду, окончательное доказательство того, что Единое не есть. Конечно, il y a de l’Un. Поэтому можно составлять множества, и когда мы делаем это, мы считаем множество за одно. Соответственно, Лакан был прав. Единого нет, но есть Единое своего рода и постольку-поскольку, потому что мы можем считать совокупность вещей за одну. Счет за одно – это основополагающий способ человеческого вмешательства в великую множественность, которая окружает нас. Однако, как показал Кантор, эта множественность сама по себе не просто несчетна, но и, если ее рассматривать как целое, неконсистентна. Точнее, она «не включает».

Зачем Бадью нужно было привлекать теорию множеств, чтобы придать авторитет столь общим утверждениям? Ответ состоит в том, что он рассматривает теорию множеств как онтологию, науку, которая говорит нам о предельной реальности. Однако – и в этом уже загвоздка – теория множеств не предполагает существования чего-либо. Она имеет дело только с множествами, и все множества, требуемые арифметикой, – все числа – могут быть представлены с помощью φ, пустого множества, множества всех вещей, которые не тождественны сами себе. (Так, для 0 берется φ, для 1 – множество, единственный элемент которого φ, для 2 – множество, элементами которого являются φ и множество, единственный элемент которого φ, и т. д.) Этот широко известный метод построения арифметики без онтологических предпосылок используется Бадью в противоположном смысле, как демонстрирующий, что предельной реальностью является φ – le vide, или Пустота, как окрестили ее переводчики. Если мы можем конструировать математику без онтологических предпосылок, то было бы логично заключить, что физика, например, а не математика повествует о предельной реальности. Но нет, Бадью так не думает. Он считает, что коль скоро математика – это онтология, то мы можем заключить, что мир состоит из множественности и пустоты. Более того, множественность по причинам, показанным Кантором, по существу, неконсистентна.

Если вы играете с этими идеями достаточно долго, то рано или поздно придете к некоторым поразительным лаканизмам. Например: онтология – это «репрезентация репрезентации» и «если множественность представлена, то единое не есть» [Badiou, 1988, p. 36]. И далее, φ – это «множество ничто», а аксиома нулевого множества называет пустоту множеством. «Множественность неконсистентна, другими словами, она “не включает”». «Верно, что неконсистентность – это ничто; неверно, что неконсистентность не есть» [Ibid., p. 67]. Следовательно,

Пустота является именем для бытия – неконсистентности – в соответствии с ситуацией, поскольку репрезентации дают нам доступ к непрезентируемому и, следовательно, перекрывают путь к этому доступу, наподобие того, что не является ни единицей, ни составимым из единиц и поэтому определяется в ситуации только как блуждание ничто [Ibid., p. 69].

Это «блуждание ничто», точно описывающее литературный стиль Бадью, напоминает также обескураживающее заявление Лакана о том, что «все существующее существует лишь постольку, поскольку не существует» [Lacan, 1966, p. 392].

Одна из трудностей «Бытия и события» и продолжающей ее «Логики миров» состоит в том, что матемы накрепко вплетены в аргумент, который на самом деле имеет к ним очень небольшое отношение, если вообще имеет. Когда лингвисты пишут о фонемах или морфемах, то имеют в виду нечто определенное: минимальные функциональные части произнесенных или написанных слов. Это не то, что Лакан или Бадью подразумевают под матемами, но они и не говорят, что имеют в виду. Во французском языке проблема усугубляется орфографией: по написанию слова «матема» (mathème) и «поэма» (poème) очень схожи, словно две двери, ведущие к решению одной загадки. И, в самом деле, в какой-то степени так к ним и относится Бадью, полагая, что подход Платона к бытию состоял в замещении поэмы (поэмы Парменида) матемой, что было примером для последующих философов, включая самого Бадью [Badiou, 1988, p. 144].

Такие фокусы, кажется, не сильно тревожат последователей Бадью, возможно, потому, что замена аргумента ассоциацией позволяет обосновать что угодно. Матемы работают и как разновидность новояза. Они высосали бытие отовсюду, за что только зацепились, оставив после себя только иссушенные формы реальности, чтобы затем, как стервятники, устремиться за новой добычей. В одном месте Бадью, вцепившись в музыку Дютийё и бросив ее корчиться на земле, ссылается на «террор матемы» [Badiou, 2006, p. 98]. Возможно, этот последний и есть то, что он задумал.

Предприятие Бадью сталкивается со сложностью, преодолеть которую можно лишь немалой долей изобретательности. Дело в том, что теория множеств – это не единственный путь построения математики с использованием минимума аксиом. Есть также теория категорий, предложенная Эйленбергом и Маклейном в 1945 г., в которой математические операции рассматриваются чисто синтаксически, как «сохраняющие структуру трансформации». В теории категорий есть только знаки и их преобразования и нет никаких сущностей, к которым они отсылали бы [Marquis, 2008].

Теория категорий связана, в частности, с именем Александра Гротендика, германо-французского затворника, незадолго до 1968 г. ставшего революционером, чтобы затем сгинуть в Пустоте, и уже поэтому являющегося важной фигурой в пантеоне Бадью. Но из теории категорий следует не то, что математика основывается на «пустоте» и процедуре «счета за одно» (т. е. процедуре объединения в множество), а то, что математика не имеет никаких онтологических оснований. То есть она может быть построена как угодно, при условии соблюдения определенных базовых синтаксических трансформаций. Попытка Бадью рассматривать математику, как будто она является онтологией, свидетельствует, таким образом, о систематическом недопонимании ее характера. В знаменитой статье «Чем числа не могут быть», опубликованной в 1965 г., Пол Бенасерраф привел веские философские доводы о том, почему математика – не о множествах. И, что критически важно, ни о чем другом. Ее область могут составлять любые элементы, коль скоро они позволяют выстраивать числовые доказательства [Benacerraf, 1965].

Бадью решает эту проблему в характерной для него манере. В «Математике трансцендентального» он воспроизводит начала теории категорий, делая более или менее те же шаги, что вы найдете в учебнике. Но вместо какого бы то ни было объяснения он переходит от математики к матемам, вкрапляя между символами элементы бессмыслицы – так сказать, нонсемы. По всей видимости, у читателя должно сложиться впечатление, что все проблемы, которые могли быть поставлены теорией категорий, преодолены, и она благополучно пополнила философский арсенал Бадью. Например, он пишет:

Но реальна ли эта двойственность [истинного и ложного]? Мы должны быть настороже: в категориальной вселенной различие коварно, а тождественность неуловима. Истинное и ложное – это, в конце концов, две стрелы, два мономорфизма. Более того, эти простейшие мономорфизмы имеют общий источник (I) и цель (С). Могут ли они, эти две стрелы, не обозначать одно и то же действие? Тогда мы должны проявлять своего рода рациональный скептицизм, когда истинностные значения накладывают (как в учении Ницше) свою номинальную двойственность на выражающий тождество принцип власти [Badiou, 2014, p. 79].

Часами можно биться над смыслом таких пассажей, однако я убежден, что они непереводимы ни на какой другой язык. Потому что в них совмещаются идеи, которые никак между собой не связаны и вырваны из контекста, который только и придает им смысл. И именно в этом их смысл и заключается: как матемы Лакана и ризомы – вросшие ногти на ногах Делёза – они учат новому типу мышления, который гарантированно направляет обсуждение любого предмета в нужное русло независимо от того, проясняет его или нет.

Вполне возможно, конечно, что я просто не понял, к чему ведет Бадью в своих крипто-математических работах. Но все-таки некоторые особенности его стиля говорят о том, что в этих текстах содержится меньше, чем кажется на первый взгляд. Матемы здесь не для того, чтобы обеспечить что-то вроде неоспоримой поддержки со стороны математики, а для того, чтобы создать впечатление строгости там, где ее нет. Они призваны внушить доверие к предложениям вроде этого: «если мысль бытия не открывается никакой истине, поскольку истина показывается только с позиции алгоритмически неразрешимого дополнения, то все еще есть бытие истины, которое, однако, не есть истина; это именно ее бытие» [Ibid., p. 355]. Нонсемы и матемы следуют друг за другом в разрозненной и бессвязной мешанине. Им не хватает валентности, которая в аргументации, имеющей целью поиск истины, связывает одно предложение с другим или в обоснованном доказательстве – одну формулу с другой. Они могут накапливаться до бесконечности, не достигая конечной цели или так и не раскрывая своего смысла. У Бадью они служат выводам, которые бросаются перед читателем как козырь в карточной игре, обычно вместе с таким словом, как «точно» или «именно», сигнализирующим сомневающимся, что их игра окончена.

Стиль Бадью не является чем-то исключительным. С момента возникновения философии досократиков тема бытия порождала нескончаемое многообразие непостижимых текстов, которые восхищают, не имея при этом очевидного смысла. Единое Парменида, сущее (бытие) как таковое Аристотеля и Фомы Аквинского, этость (haecceitas) Дунса Скота, естьность (Istigkeit) Якоба Бёме, бытие и становление Гегеля вплоть до бытия-к-смерти и вперед-себя-бытия Хайдеггера – все это окружено загадкой, и это та же самая тайна, которой окутана идея Бога. Развеял ли Кант эти чары, когда показал, что существование не является предикатом, и завершил ли Фреге его работу теорией квантора существования? Мы никогда этого не узнаем. После каждой победы тучи сгущаются вновь, а моменты просветления коротки, ослепляя глаза, привыкшие к темноте. И поэтому мы не должны обвинять Бадью в нагнетании туч из матем и нонсем, когда мемов и грез и так в избытке. Однако замысел Бадью относится не к Бытию, а к Событию – другому слову, вынесенному в название его труда. Философская истина, как он представляет себе ее, относится не к Бытию. Она сконцентрирована в Событии, и именно с помощью теории События Бадью пытается спасти революционное сознание, которым и занята его мысль в первую очередь.

Идея такова. Среди всей множественности, которая нас окружает и в которую мы включены, мы сталкиваемся с особыми случаями. Они являются источником «истины» для нас, и впоследствии мы «вычитаем» их из потока обыденных знаний. Когда мы воспринимаем эти вещи и остаемся верными им, несмотря на все противодействие и разочарования, то становимся частью «процесса истины». Последний – это одно из тех явлений, которым Бадью присваивает почетное звание «События». Это прерывание потока вещей, сингулярность, которая отбрасывает старую концепцию того, что возможно, поскольку в буквальном смысле неосуществимо на языке наличной ситуации.

Образцом такого случая, по Бадью, становится революция, например Французская революция 1789 г. Революции, как полагает Бадью, создают собственные «истины», частью которых являются. Они существуют, только если осознают себя как таковые. С помощью одной или двух матем это оборачивается утверждением, что революция – это множество, одним из элементов которого она сама и является [Badiou, 1988, p. 208, 212]. А это запрещается аксиомой фундирования – аксиомой, введенной в теорию множеств Цермело – Френкеля именно для того, чтобы избежать расселовского парадокса самовключенности. Другими словами, революции изгоняются «языком ситуации», господствующими формами «знания» (savoirs)[130]. С осуществлением события ситуация «ввергается в свою пустоту», утверждает Бадью [Badiou, 1988, p. 212]. «Процесс истины» вмешивается, чтобы создать новое состояние, которое неименуемо, поскольку идет вразрез со всем существующим знанием. Это «генерический» процесс, направленный на сборку сингулярностей без сведения к общей классификации. Революцией намечается бесклассовое множество. Из такого генерического процесса вынуждения возникает «множественное бытие истины».

Все это – смесь бьющего через край фантазирования, политического воодушевления и псевдоматематики. Но с ее помощью Бадью излагает свою общую теорию События. Про последнее думают, что оно невозможно до тех пор, пока оно не произойдет. Но затем Событие требует абсолютной верности инициируемому им «процессу истины», прокладывающему путь в будущее. Бадью использует слово «истина», как его употреблял Иисус, когда сказал: «Я есмь путь и истина (hē alētheia) и жизнь» (Ин. 14:6). Речь идет не о семантическом принципе соответствия слов фактам, а о возвышенной идее веры в общее дело или способ бытия и верности им. Таковы хайдеггеровская «подлинность» или сартровская bonne foi. Каким-то образом «процесс истины» становится способом спасения для той личности, которая связывает себя с ним, равно как и брешью, через которую будущее просачивается в настоящее.

В этом месте появляется другой лаканизм. Лакан избавляется от существительного «субъект». Вместо него он предлагает глагол. Через процесс «субъективации» я могу начать эк-зистировать (ex-sist), иными словами, существовать объективно, как самосознающая личность. Этот способ выражения старого гегельянского концепта «отчуждение» (Entäusserung) оказал на Бадью существенное влияние. Субъективация становится «интервенцией», посредством которой возникает Событие. Бадью представляет эту идею, давая ей псевдоопределение: «Я называю “субъективацией” появление оператора, вызванное интервенцией наделения именем (une nomination intervenante)» [Badiou, 1988, p. 430]. Иначе говоря, субъективация означает вмешательство в события посредством называния их тем, чем они являются. Например, Сен-Жюст и Робеспьер дали имя Французской революции и таким образом сделали ее своей. Субъективация всегда принимает форму Двойки, т. е. присоединения осознающего себя субъекта к превосходящему его миру. Бадью приводит следующие примеры: Ленин и партия, Кантор и «онтология», Святой Павел и церковь, любящий и любимый. Посредством субъективации «истина возможна». «Она разворачивает событие в направлении ситуации, при которой оно есть Событие» [Badiou, 1988, p. 435]. Кроме того, посредством этого процесса субъект возникает, ведь в ходе него индивид «становится незаменимым»[131] [Badiou, 2001, p. 43; Бадью, 2006, с. 67].

В процессе преодоления завесы из матем и нонсем становится все более ясно, что Бадью переписывает – или, скорее, дописывает – сартровскую философию вовлеченности. Он говорит нам, что мы становимся свободными субъектами, когда вмешиваемся в ход вещей, чтобы связать себя с великим Событием. В чем же тогда состоит посыл Бадью? Можно, используя метафору Витгенштейна, «сократить»[132] матемы, чтобы вскрыть за ними основной ход рассуждений. Эта аргументация присутствует в «Этике», «Коммунистической гипотезе» и «Апостоле Павле». Она требует, пожертвовав логикой, больше не рассматривать истину как семантическую категорию, оценивающую согласованность формулы, забыть об онтологии и использовать жаргонизмы «вынуждение», «конструирование» и «генерические множества» просто в качестве метафор. Задача – обосновать религиозный прыжок веры – прыжок в неизвестное, или «неименуемое». А цель – это давняя коммунистическая мечта о полном, неопосредованном и потому «родовом» (генерическом) равенстве.

Мы должны, утверждает Бадью, отличать «обыденную» сферу укорененных интересов и проверенного знания от сферы «исключенного» – единственных в своем роде инноваций, или истин[133]. Сфера обыденности, как утверждал Альтюссер, «структурирована подавлением». Иными словами, она состоит из привычной системы неравенств, отвечающей интересам «капитализма» и буржуазии. И только путем радикального разрыва можем мы отбросить структуры доминирования. Однако разрыв «неименуем» в рамках существующей системы. Поэтому мы не можем доказать этот разрыв (Событие), но только принять его благодаря «неунывающей верности» его последствиям. Бадью добавляет, что, принимая истину, субъекты «становятся бессмертными», как якобинцы и большевики, как влюбленные Элоиза и Абеляр, как апостол Павел (о нем позже). Они не жили вечно, но действовали, как если бы это было так, поэтому их значение вечно. Более того, только таким способом, благодаря верности «процессу истины», и возникает субъект, становясь незаменимым индивидом [Badiou, 2001, p. 43; Бадью, 2006, с. 67]. Верность процессу истины – это основная форма «субъективации».

Такое возвышение революции до статуса личного освобождения – именно то, чем кажется: одинокое путешествие эго вглубь себя, интересное только ему одному. Во всех обсуждениях французской, русской и маоистской революций Бадью либо мало, либо совсем не уделяет внимания причиненным ими бесконечным страданиям и считает верность событию достаточным основанием для того, чтобы не принимать их во внимание. Верность служит оправданием себе самой, да и не может быть обоснована никак иначе, поскольку Событие отвергает сам язык, на котором может вестись его критика извне. Экзальтированному интеллектуалу, погруженному в свою «процедуру истины», нет нужды раскрывать глаза на трупы, лежащие в «обыденной» сфере укорененных интересов и savoirs (знания). Уберите их с дороги и смело продолжайте свое дело. Подлинное освобождение требует принять «возможность невозможного, каковую преподносит нам… всякий эпизод политики освобождения» [Ibid., p. 39; Там же, с. 62].

Безусловно, многие уже давно отметили последствия утопического мышления такого рода, в частности Андре Глюксманн и другие nouveaux philosophes, которые тем самым показали, как мало они заслуживают своего названия. «Но эта софистика опустошительна» [Ibid., p. 13; Там же, с. 30]. Отвергнуть призыв к революции как утопический – все равно что противостоять новой научной парадигме [Badiou, 1988, p. 436–437] или, как Стравинский, отказываться признать, что неоклассицизм «негенерический» в отличие от додекафонической системы Шёнберга [Ibid., p. 443–444]. Необходимо ответить на зов будущего во всех тех сферах, где доступны «генерические процедуры». Фактически взгляд Бадью на революцию от начала и до конца эстетизирован. На кону ты, чистота и аутентичность твоих убеждений, как это было для заблуждавшегося Стравинского, и просто необходимо сохранить верность «процедуре истины»: в любом случае подсчет тел может быть произведен только на языке, не имеющем никакого отношения к Событию[134]. С точки зрения Бадью, удивительно, чтобы кто-либо, называющий себя философом, этого не понимал.

Наиболее красноречивы следующие два шага аргументации. Во всех своих работах Бадью выделяет только четыре сферы, допускающие «генерические процедуры» и позволяющие услышать призыв к верности: наука, включая математику, эротическая любовь, искусство и политика. И только благодаря верности таким «генерическим процедурам» мы достигаем блага. Поэтому лишь те, кто может посвятить себя науке, любви, искусству или политике, могут быть по-настоящему благими. Остальные с точки зрения морали – определенно второго сорта. Посвяти себя праву, бизнесу, фермерству, пошиву одежды, починке обуви или уходу за больными, и ты отрежешь себе путь к освобождению. Таким образом, Бадью самодовольно характеризует собственный жизненный путь. Например, в предисловии к своей бестолковой (на мой взгляд) книге о Витгенштейне:

…философ – это политический активист, по большей части ненавидимый властью предержащей и ее лакеями; эстет, воплощающий в жизнь самые невозможные идеи; возлюбленный, способный полностью изменить жизнь ради мужчины или женщины, и ученый, находящий самое неожиданное, парадоксальное применение научным выводам. И именно эти азарт, неустроенность и бунт приводят к тому, что этот интеллектуал возводит свой собор идей [Badiou, 2009b, p. 7].

Уготовав героическую роль самому себе, Бадью, естественно, отвергает этику мира сего – реальности капитало-парламентаризма [Badiou, 2009a, p. 32] – как нигилизм, как отказ признать благо вследствие того, что центральной проблемой морали полагается защита от зла. В этом, по его мнению, состоит истинный смысл философии «прав человека». Эта философия, выраженная в категорическом императиве Канта, предполагает такое существование субъектов, где нет места героическим актам субъективации, благодаря которым мы, избранные, бросаемся в поток вещей и тем самым спасаем их или, если не их, то по крайней мере самих себя. Таким образом, философия прав человека ставит на место творческого субъекта фиктивную универсальность. И, что более важно, она помещает добро над злом в системе ценностей, отдаваясь во власть всех тех господствующих взглядов, которые увековечивают порождающие неравенство структуры: рыночную экономику, право собственности, свободу договора и торговли, защиту буржуазных привилегий от угрожающих им нелегальных мигрантов (sans-papiers). Короче говоря, эти установки «намечают решительный отход от всего того, что было продумано и предложено в шестидесятые годы» [Badiou, 2001, p. 5; Бадью, 2006, с. 18].

Не удовлетворяясь нападками на этику прав человека, Бадью бросает вызов тому, что считает главным препятствием для своей версии революционного абсолютизма, а именно этической философии Другого, как она раскрыта в сочинениях Левинаса. Согласно этой философии источником моральной жизни является признание Другого. Он предстает передо мной с абсолютной потребностью в моем безусловном уважении и защите, а его признания я достигаю благодаря взаимности в наших делах. Эта мысль, усиленная Кожевом, лекции которого Левинас посещал, уходит корнями в Тору и христианскую притчу о добром самаритянине. Она вошла в философию благодаря категорическому императиву Канта и диалектике Гегеля. Бадью, однако, предает эту идею анафеме, поскольку это просто другой путь к вере в права человека и чисто негативной этике, которая требует с пониманием относиться к смертности человеческого существа и воздерживаться от того, что может ранить его. Другой Левинаса, как утверждает Бадью, становится «категорией набожного дискурса» или разложившейся религии [Badiou, 2001, p. 23; Бадью, 2006, с. 42]. Более того, Другой принимается только в качестве «хорошего Другого». Поэтому смысл всего этого «другизма» можно сформулировать так: «будь таким же, как я, и я буду с уважением относиться к различиям между нами». Это один из способов, благодаря которым «хороший человек», или «белый человек», сохраняет в силе свои привилегии, несмотря на радикальные вызовы со стороны тех, кто исключен [Badiou, 2001, p. 13; Бадью, 2006, с. 29] (кто сказал, что левые против расовых стереотипов?).

Так что же, получается, что Бадью, как и Сартр, ставит себя выше Другого в своем видении спасения? Ответ: да, и еще раз да. Единственная подлинная мораль, по мнению Бадью, – это этика «процесса истины», ограниченного четырьмя практиками: наукой, эротической любовью, политикой и искусством, которые определяют образ жизни людей вроде Бадью. Включаясь в такой процесс, я порываю с моральным беспокойством, чтобы стать верным Событию. Этика в рамках господствующей системы строится на «подспудном убеждении… что единственное, что в самом деле может произойти с человеком, это смерть» [Badiou, 2001, p. 35; Бадью, 2006, с. 56]. Вопреки этой морали я направляю все силы на «неименуемое», на то, чему еще только суждено быть, посредством акта субъективации, чей конечный пункт – я сам. Я становлюсь подлинным субъектом: художником, ученым, любовником и революционером в одном лице, отбросившим притязания мелких буржуа и шкурных прав человека, чтобы «попытаться быть в этой ситуации бессмертным» [Ibid., p. 15; Там же, с. 33]. Поэтому Бадью утверждает:

Наперекор этике жизненного благо-получия, реальное содержание которой состоит в том, чтобы решать о смерти, единственный принцип этики истин – это возможность невозможного, каковую преподносят нам всякое любовное свидание, всякое научное переобоснование, всякая художественная находка, всякий эпизод политики освобождения [Ibid., p. 39; Там же, с. 62].

Принимая «возможность невозможного», я не только остаюсь собой, но еще и «пребываю над собой в избытке», коль скоро случайная траектория верности «проходит через меня» [Ibid., p. 45; Там же, с. 70]. В этом состоит смысл лакановского призыва не уступать в своем желании (ne pas céder sur son désir). В некотором, более глубоком смысле я одинок в этой встрече с Событием. Бессмертный, коим я могу быть, не может быть пробужден во мне под воздействием коммуникативной социальности. Он должен быть непосредственно охвачен верностью. Это случается со мной, и поэтому я избран.

Бадью иллюстрирует эту новую экзистенциалистскую этику неожиданным образом: на примере апостола Павла. По дороге в Дамаск он испытал то же самое, что и Бадью в 1968 г., – внезапный призыв принять невозможное и остаться верным ему. Невозможным было Событие, и для апостола Павла им стало воскресение Христа. А за этим Событием стояло обещание эмансипации, как в случае с толпой, которая вербуется будущим, а действует в настоящем. Павел собрал благодаря вере «генерическое» множество, неименуемые массы тех, к кому прежние различия стали неприменимыми. Еврей и язычник, гражданин и раб – всем был открыт путь к спасению; все, как и Павел, получили возможность освободиться от бренного тела, чтобы влиться в тело Христово – «генерическое множество» Господа. Такова церковь в изначальном понимании Павла.

Бадью посвящает этому случаю целую книгу и ссылается на него повсеместно. Тем не менее очевидно, что этот пример заставляет скептически посмотреть на всю его философию. Павел не имел отношения ни к одной из четырех «генерических процедур», которые определяют единственно допустимые образы жизни левого интеллектуала. Он не был ни поэтом, ни ученым, ни любовником, ни политическим революционером. Он был религиозным проповедником, гражданином Рима, пытавшимся примирить новую религию с правовым порядком, частью которого являлся. Более того, Событие, о котором он возвещал и вере в которое суждено было изменить мир, в действительности не имело места – во всяком случае, в системе взглядов Бадью. Бадью атеист, для которого восстание из мертвых невозможно, и ничто в его сочинениях не заставляет усомниться в этом. Почему же тогда в отношении «процедуры истины» самого Бадью все должно быть иначе? Что, если революционное Событие, итогом которого является состояние абсолютного равенства, невозможно? Ведь это заставляет предположить и ход истории. Может быть, невозможное все-таки не становится возможным, несмотря на всю мою верность ему? И если это так, то зачем столь презрительно относиться к людям вроде Андре Глюксманна и Алена Финкелькраута, обращающим на это внимание?

Все эти скептические рассуждения, на мой взгляд, не идут ни в какое сравнение с главным возражением против Бадью, состоящим в том, что в своих размышлениях он полностью отгораживается от реальности. Отрицание им доктрины прав человека основано на некоторых поверхностных замечаниях насчет философии Канта. Происхождение этой доктрины из теории естественного права и принципа римского права alterum non laedere (не делать зла другим), ее выражение английскими судами общего права и Локком, ее перевод на насущный язык законности, позволяющей достигать примирения сторон, в американской Конституции – все это не удостоено ни единого упоминания. Идея права и судебные практики, посредством которых в наших правовых системах определяется и поддерживается суверенитет индивида перед лицом государственной мощи, не удостаиваются и мимолетного внимания со стороны Бадью. Конечно, концепция права может использоваться поспешно и нестрого, как мы видим на примере постановлений Европейского суда по правам человека. Но это не имеет никакого значения для Бадью, с характерным высокомерием отрицающего и концепцию, и примеры ее реализации в жизни простых людей. Такие вещи недостойны серьезного внимания с высоты положения подлинного интеллектуала.

Точно так же Бадью понимает Французскую революцию как процедуру истины, оправданную «верностью» Сен-Жюста и Робеспьера народному суверенитету. При этом он игнорирует любой исторический факт, противоречащий его теории, и обходит стороной разрушительную историческую очевидность, сопровождая это несколькими выпадами в сторону Франсуа Фюре[135]. Взгляд Бадью на маоизм и его последствия поразительно наивный. В нем выражается своего рода презрительное пренебрежение интересами тех многих китайцев, кто имел наглость с участием относиться к своей национальной культуре, когда французские интеллектуалы в своем невежестве махали ей на прощание. Бадью сидит запертым в своей интеллектуальной крепости, напуская на врага специально подготовленные для этого матемы и нонсемы и не давая пощады тем, чье единственное оружие – Реальное.

Поэтому, когда дело доходит до определения зла, Бадью следует позднему Сартру. Зло – это удел псевдоинтеллектуала, т. е. того, кто не хранит верность процедуре истины, неважно потому ли, что предал ее или был введен в заблуждение симулякром, или потому, что взялся за нее, не соответствуя налагаемым ею требованиям. Абстрактность рассуждений позволяет Бадью держаться своих героев: Сен-Жюста, Ленина и Мао – и в то же время обходить стороной остальных, вроде Гитлера, во многих отношениях схожих с первыми, но, по крайней мере по умолчанию, не являющихся левыми. Но если теория «События» оправдывает Ленина и Мао, то должна оправдывать и Гитлера. В длинных и извилистых пассажах Бадью пытается преодолеть эту трудность, утверждая, что нацистская революция была не реальным Событием, а «личиной» (simulacrum)[136]. Чтобы убедить в этом самого себя, он представляет нашему вниманию ряд искусных нонсем:

В отличие от верности событию, верность личине выверяет свой разрыв не по универсальности пустоты, а по замкнутой частности некоей абстрактной совокупности («немцы» или же «арийцы»)… Изгнанная выдвижением личины «события-субстанции» пустота возвращается вместе со своей универсальностью как нечто требующее осуществления для того, чтобы была субстанция. Что можно сказать и по-другому: «всем» (а «все» здесь неизбежно не обладает немецкой общностной субстанцией, каковая есть не «все», а осуществляющее свое господство над «всеми» множественное «кто-то») адресуется не что иное, как смерть… [Badiou, 2001, p. 74; Бадью, 2006, с. 105–106].

Отсюда Бадью заключает, что «содержанием верности личине… оказываются война и бойня. И это не средства, в этом сама реальность подобной верности» [Ibid., p. 74; Там же, с. 106].

Нонсемы отвлекают внимание от реальной проблемы. Действительно, революция Гитлера облагодетельствовала одних и приговорила других. Но то же самое произошло и в Китае, и в России. На что же еще могла быть направлена вся эта риторика о буржуазии и пролетариате? Переформулировка проблемы в терминах «закрытой партикулярности абстрактного множества» не избавит от нее даже тех, кто усвоил аллюзию на доказательство Коэна. Не облегчит дело и подразумеваемое различие между войной и бойней, развязанными нацистами (как самоцелью), и теми же самыми бедствиями, но устроенными коммунистами (как средствами на пути к цели). Контекст и масштаб обсуждения делают невозможным серьезное отношение к этому разграничению. Тот, кто может писать, как Бадью, очевидно, потерял уже всякое понимание противоправного. Как и для Хобсбаума, Сартра, Лукача и Адорно, преступление для Бадью не является таковым, если цель – утопия.

Полная апология, конечно же, выходит за рамки избранных мной фрагментов. Но они демонстрируют примечательное состояние ума, из которого проистекают нонсемы Бадью. Он зажат в тисках безраздельной верности чему-то нереальному, рядящемуся в одежды «процеду-ры истины», «события», «генерического множества», «неименуемого» – терминов, которым не удается скрыть лежащей за ними пустоты, и столь же твердой решимости смести с пути любые реалии, которые входят в конфликт с ней. Если бы это было простым интеллектуальным упражнением, какой-то импровизированной математикой, то это не имело бы большого значения. Но Бадью, как и Сартр, выступает в защиту революций, где бы они ни происходили, осуждая политический процесс в своей стране как «капитало-парламентаризм», всегда благоволящий буржуазии («подонкам» (les salauds), как называл ее представителей Сартр). Он целенаправленно вызывает недоверие к парламентской демократии и верховенству закона – тем двум завоеваниям, которые обеспечили ему безмятежное существование после ухода с поста профессора в Высшей нормальной школе. И в рамках экстренного вмешательства в политический процесс своей страны он атакует barbarie sarkozyenne («саркозистское варварство»), пренебрежительно сравнивая правление Саркози со сталинским [Badiou, 2007; Бадью, 2008].

То, что кровавые революции, осуществляемые экзальтированными элитами, приводят к геноциду, обнищанию и несвободе, ничего не значит в глазах Бадью, поскольку это факты эмпирического мира. Подлинное Событие, верность которому необходимо хранить посреди всех эмпирических неудач, происходит в другом месте – в трансцендентальной сфере, области «становления реальным». Это «событие истины» не предполагает того, что оно в действительности может случиться. Напротив, истина определяется как прямая противоположность реальности. Матемы стерегут ее, как почетный караул у трона, защищая от знания тех, кто основывает свое реакционное миропонимание на простом наблюдении.

Самый влиятельный последователь Бадью, Славой Жижек, выросший при относительно мягком режиме коммунистической Югославии, также как и Бадью, испытывает потребность игнорировать данные чувств и основывает непоколебимую веру в революцию на принципах столь абстрактных и темных, что, вероятно, ни одно эмпирическое наблюдение не способно поколебать их. Он по-своему использовал философию События Бадью[137] и солидаризировался с ним, открыто выражая приверженность «коммунистической гипотезе». Жижек не видит ничего плохого в матемах и нонсемах, выстраивающихся вокруг трона, а сталкиваясь с трудностями, добавляет собственных. Однако он смотрит и в сторону более ранних источников, подтверждающих ту мысль, что революция, которая невозможна эмпирически, именно по этой причине необходима трансцендентально. В результате непрекращающийся поток слов, образов, аргументов и отсылок от вопроса к вопросу, от спекуляции к спекуляции обходит любое реальное затруднение, которое обычный разум может поставить на его пути.

Справедливости ради, Жижек, которого на закате коммунизма окрестили «диссидентом» в родной Словении, является живым доказательством одного преимущества коммунистической системы перед ее западными соперниками: он очень хорошо образован. Со знанием дела он пишет об искусстве, литературе, кино и музыке. Его комментарии на злобу дня – будь то о президентских выборах в США или об исламском экстремизме на Ближнем Востоке – обычно интересные и нетривиальные. Марксизм Жижек усваивал не как представители эмансипированного праздного класса – чтобы пустить пыль в глаза, а для того, чтобы понять этот мир. Он глубоко изучил Гегеля и показал в двух наиболее основательных работах: «Возвышенном объекте идеологии» (1989) и первой части «Щекотливого субъекта» (1999) – как применить эти знания к анализу непростого мира, в котором мы живем. У Жижека нашли отклик гегелевские поэтика и метафизика, и он воспринял стремление немецкого философа к целостному видению, в котором бытие и ничто, утверждение и отрицание соотносятся и приходят к примирению.

Если бы он остался в Словении, а Словения осталась коммунистической, то Жижек не был бы сейчас такой занозой. В самом деле, даже в отсутствие более серьезных причин пожалеть о крахе коммунизма в Восточной Европе одного высвобождения этого мыслителя в западный академический мир достаточно. Используя лакановский психоанализ как трансцендентальное основание для новой социалистической философии, Жижек достигает небывалого уровня экзальтации в сравнении с предшественниками. Его гладкий стиль и стремление учесть все обстоятельства периодически позволяют заподозрить наличие убедительной аргументации. В отличие от Бадью, текст произведений Жижека читается легко. Создается полное впечатление того, что у автора с читателем общее дело – достижение понимания. В то же время он подолгу не останавливается на странных утверждениях, которые на первый взгляд могут показаться простыми описками, но, наталкиваясь на которые, читатель со временем понимает: именно в этих отрывках и заключен подлинный авторский посыл.

Некоторое представление о стиле Жижека дает список тем, затронутых им на трех идущих подряд страницах, более или менее случайно выбранных из его захватывающей книги «В защиту проигранных дел»: Туринская плащаница, Коран и научное мировоззрение, дао физики, секулярный гуманизм, лакановская теория отцовства, истина в политике, капитализм и наука, Гегель об искусстве и о религии, постмодерн и конец метанарративов, лакановское понятие Реального, психоанализ и современность, модернизация и культура, «Сверх-Я» и его отношение к фундаментализму, солипсизм и киберпространство, мастурбация, Гегель и объективный дух, прагматизм Ричарда Рорти, а также: есть ли большой Другой или его нет?

Пулеметная трескотня тем и концептов позволяет Жижеку легко вкраплять между ними ядовитые пилюли, которые читатель, кивая в такт ритму прозы, легко может проглотить незамеченными. Получается, что нам следует не «отвергать террор in toto[138], а пере-изобрести его» [Žižek, 2014, p. 7]. Мы должны осознать, что проблема как Гитлера, так и Сталина в том, что они «не были достаточно жестоки» [Ibid., p. 151, 152]. Нам следует принять «космическую перспективу» Мао и прочитать «культурную революцию» как положительное Событие [Ibid., p. 175]. Вместо того чтобы критиковать сталинизм за аморальность, нужно похвалить его за гуманность, поскольку он спас советский эксперимент от «биополитики». Кроме того, сталинизм не аморальный, а слишком этичный, поскольку он полагается на фигуру большого Другого. А это, как известно всем последователям Лакана, есть изначальная ошибка моралиста [Ibid., p. 224]. Мы должны также осознать, что «диктатура пролетариата» – это «единственный правильный выбор сегодня» [Žižek, 2007, p. xxvii].

Защита Жижеком террора и насилия, его призыв к созданию новой партии, организованной на принципах ленинизма [Žižek, 2004, p. 297], восхваление «культурной революции» Мао, несмотря на тысячи смертей, в том числе и за то, что в ней отчасти выражается смысл политики действия, – все это могло бы послужить дискредитации Жижека среди более умеренных читателей левых убеждений. Но этому препятствует тот факт, что никогда нельзя понять, всерьез это он или нет. Может быть, он глумится не только над собой и своими читателями, но и над академическим истеблишментом, который всерьез может включать Жижека, наравне с Кантом и Гегелем, в учебные курсы по философии или четвертый год выпускать Journal of Žižek Studies. А возможно, он подбивает нас на каникулы для ума, насмехаясь над идиотами, полагающими, будто с мышлением нужно что-то делать, а не избавляться от него:

Но здесь нужно избежать фатальной ловушки понимания субъекта как акта, жеста, который вмешивается позднее, чтобы заполнить онтологический разрыв, и настоять на непреодолимом порочном круге субъективности: «рана может быть исцелена только копьем, которое ее нанесло», т. е. «субъект» суть сам разрыв, заполняемый жестом субъективации (который, по Лакло, устанавливает новую гегемонию; который, у Рансьера, дает голос «части, которая не является частью»; который, у Бадью, заявляет о верности Событию-Истине; и т. д.). Короче говоря, лакановский ответ на вопрос, который ставят (и на который отрицательно отвечают) такие разные философы, как Альтюссер, Деррида и Бадью, – «Можно ли разрыв, зияние, Пустоту, которая предшествует жесту субъективации, все еще называть “субъектом”?» – это утвердительное «Да!»: субъект – это одновременно онтологический разрыв («мировая ночь», безумие радикального самоустранения) и жест субъективации, который благодаря короткому замыканию между Всеобщим и Особенным исцеляет рану этого разрыва (говоря лакановским языком, жест Господина, который устанавливает «новую гармонию»). «Субъективность» – название этой непреодолимой циркулярности, власти, которая не борется с внешней силой сопротивления (скажем, инерцией данного субстанциального порядка), а не препятствие, которым, в конечном итоге, «является» сам субъект. Иными словами, сама попытка субъекта заполнить разрыв ретроактивно поддерживает и создает этот разрыв [Žižek, 1999, p. 158–159; Жижек, 2014, с. 220–221].

Обратите внимание на выделенное курсивом, хотя и не более ясное, чем прочие, длинное предложение, возникающее посреди логореи: как будто Жижек делает вывод, прежде чем торжествующе приняться за следующую недоделанную концепцию.

Этот отрывок – часть вклада, внесенного Жижеком в лакановскую теорию субъективации (если это вообще теория), действие которой мы уже имели возможность наблюдать в философии Бадью. Но главная его цель – донести до читателя, что все когда-либо сказанное другими поставщиками модного нонсенса есть и у Жижека. Так что все истины, прозрения и полезные нонсемы вливаются в неудержимый поток всепоглощающей негативности. Текст работает как приглашение: читателю остается погрузиться в эту реку, чтобы отмыться от рациональной аргументации и насладиться наконец свежими водами разума, увлекающими его от темы к теме, от места к месту, неостановимые никакими реалиями. И неизменно в левом направлении.

Жижек публикует в среднем по две или три книги в год. Пишет он, иронически дистанцируясь от самого себя, понимая, что иначе признания ему никак не достичь. Кроме того, он занят разоблачением внешней благопристойности общества потребления, возникшего на месте старого порядка коммунистической Югославии, и обнаружением глубоких духовных причин социальных недугов. Когда он пишет не иносказательно, не перескакивая от темы к теме, как кузнечик, то пытается разоблачить то, что ему видится способами самообмана мирового капиталистического порядка. Как и Бадью, Жижеку не удается представить ясную альтернативу. Однако в отсутствие таковой сойдет и альтернатива расплывчатая, и даже чисто воображаемая, каковы бы ни были последствия этого. Как он отмечает, прибегая к жаргону Бадью: «Лучше трагедия верности Событию, чем небытие безразличия к Событию» [Žižek, 2008, p. 7].

Для того чтобы подкрепить это утверждение, он полагается на два интеллектуальных источника: философию Гегеля и идеи Лакана в изложении его зятя, Жака-Алена Миллера. Его семинары Жижек посещал в течение своего пребывания в Париже в 1981 г., и Миллер, в свою очередь, стал его психоаналитиком. Подытожить позицию Жижека не так-то просто: он лавирует между философским и психоаналитическим способами аргументации и заворожен лакановскими гномическими высказываниями. Он любитель парадокса и свято верит в то, что Гегель называл «работой негативного». Хотя, как всегда, приближает данную концепцию еще на один шаг к тупику неразрешимого противоречия.

Гегель утверждал, что понятия определяются через отрицание, при помощи которого мы устанавливаем границы, за которыми эти понятия неприменимы [Žižek, 1993]. Он полагал, что подобным образом, через ряд отрицаний, мы приходим к знанию о самих себе. Мы учимся разграничивать мир и нашу волю, наталкиваясь на предел, преграду, а именно фронтир, полагаемый противостоящей нам волей Другого. Следовательно, по Гегелю, отрицание нашей воли только и позволяет осознать, что она наша.

По Жижеку, все гораздо драматичнее, поскольку, следуя Лакану, он доводит отрицание до крайности, рассматривая его не просто как способ полагания пределов понятия, а как возможность его исключения. Мы начинаем осознавать себя при помощи акта тотального отрицания: когда понимаем, что субъекта нет. Вместо субъекта есть акт субъективации, который есть защита против субъекта. При помощи него я не позволяю себе стать субстанцией, личностью и центром бытия [Žižek, 2008, p. 343]. Субъекта не существует до «субъективации». Но через субъективацию я возвращаюсь к тому состоянию, которое предшествовало моему самосознанию. Я то, чем становлюсь, и становлюсь тем, чем являюсь, заполняя пустоту своего прошлого.

Как и у Гегеля, это становление оказывается возможным только в отношении к Другому. Гегель красиво и убедительно описывает этот процесс, кратко изложенный выше, в гл. 4. Время от времени Жижек с одобрением ссылается на него и на версию его учения, представленную в ранних теориях Маркса. Но гораздо больший интерес вызывает у Жижека искажение гегелевской идеи Лаканом, в котором Другой, как мы видели, приобретает новую и загадочную роль. Жижек, как и Лакан, говорит о некоем «маленьком другом», возникающем как объект фантазии и желания, и о большом Другом. Последний представляет собой материнское имаго, господствующее над растущим ребенком; авторитет, устанавливающий порядок; «устойчивую, замкнутую тотальность», к которой мы стремимся, но которая всегда ускользает от нас, поскольку «большого Другого не существует» [Žižek, 1989, p. 55–84; Жижек, 1999, с. 61–89]. Объект, как и субъект, не существует, и не-существование – это способ его существования. Этот момент Жижек находит у Лакана наиболее вдохновляющим. Волшебной палочкой, создающей миражи и тут же развеивающей их как ни в чем не бывало.

Мистическое видение Другого, тяготея над мышлением Жижека, кратчайшим путем приводит его к ряду неожиданных выводов. Сталинизм слишком моральный именно потому, что полагается на фигуру «большого Другого». Это замечательное извинение никто не в состоянии отвергнуть за несостоятельностью, поскольку ни у Лакана, ни у Жижека нет процедуры наделения существованием или несуществованием этой плохо описанной фикции. Демократия – это не решение. Ведь, хотя она и подразумевает «перечеркнутого большого Другого», но, как ясно показал Жак-Ален Миллер, есть еще один «большой Другой», процедурный, представленный избирательными правилами, которым мы должны подчиняться, каким бы ни был результат [Žižek, 2008, p. 264].

Но, наверное, реальной опасностью является популизм, когда «большой Другой» принимает обличье Народа. Или подстрекать людей хорошо, если вы делаете это в духе Робеспьера, чей призыв к Добродетели «спасает фактическое содержание понятия террора от актуализации»? [Ibid., p. 164]. Это неясно, но кого это волнует? Конечно же, не Жижека, который прячется за юбкой «большого Другого», в то время как «маленькие другие» подбегают со своими навязчивыми вопросами. Так он может защищаться от антитоталитаристов, чьи мысли являются «бесполезным софистическим упражнением, псевдотеоретизированием, происходящим из низменных оппортунистических страхов и инстинкта выживания…» [Ibid., p. 7], т. е. на языке, который сохраняет подлинные черты того обличающего новояза, которым пестрили передовицы Правды, Rudé Pravo и словенского Delo в дни молодости Жижека.

У Лакана Жижек заимствует также мысль о том, что психические процессы распадаются на три разные категории: воображаемое, символическое и стремление к Реальному. Желание проходит через фантазию, которая полагает и объект a (objet petit a), и первую субъективацию – стадию зеркала, на которой желание (и его нехватка) вторгается в психику ребенка. Это я сейчас пытаюсь понять то, что всегда подразумевается, но никогда не объясняется полностью. Если это вообще что-то дает (по-моему, ничего), то вот объяснение, данное одним из последователей Жижека:

В основе нашей субъективности лежит онтологическая пустота, а именно незавершенность, которую маскирует и компенсирует объект a (objet petit a), но только на первый взгляд: впечатление завершенности личности, которую обеспечивает объект a (objet petit a), иллюзорно. Это объект фантазии, заполняющий трещину в нашем смысле бытия. Он возникает в результате того, что наша либидинальная нагрузка наделяет его величием, которым он не обладает и не может обладать… [Sheehan, 2012, p. 21].

Такие заявления никоим образом не следует путать с важной идеей Гегеля о взаимозависимости «я» и другого в развертывании человеческого сообщества. Ибо в своей аргументации Гегель исходит из априорных шагов, справедливость которых вытекает не из наблюдения, а из логики наших понятий. Он говорит нам, что значит быть человеком среди других людей, но оставляет пространство для различий между ними. Не так у Лакана и Жижека, чьи суждения, по всей видимости, не могут быть верными априори, но при этом никогда не сопровождаются доказательствами, способными подкрепить их. Нам говорят, что мы населяем этот мир вместе с «маленькими другими» и делаем это посредством фантазии. Но не приводят ни доказательств этого утверждения, ни, тем более, ясного объяснения того, что это значит.

Так что же такое фантазия? Она имеет отношение к ключевому понятию лакановского анализа, которое незаметно вошло во французскую литературную теорию и стало играть господствующую роль под влиянием Ролана Барта. Речь идет о jouissance – лакановском субституте фрейдовского «принципа удовольствия». Фантазии входят в нашу жизнь и остаются в ней потому, что приносят наслаждение, и они проявляются в симптомах, этих внешне иррациональных элементах поведения, с помощью которых психика защищает отвоеванную территорию наслаждения от угрожающих реалий внешнего мира – от недружелюбной сферы Реального. Этой мыслью вдохновлено любопытное дополнение к идее Фрейда о Сверх-Я, выраженное на языке, сближающем Канта и маркиза де Сада:

Лакан неоднократно подчеркивал, что за кантовским моральным императивом скрывается непристойное предписание Сверх-Я – «наслаждайся!». Голос Другого, призывающего нас следовать нашему долгу ради самого долга – это травматический призыв к недостижимому наслаждению, призыв, который нарушает гомеостаз, задаваемый принципом удовольствия и вытекающим из него принципом реальности. Вот почему Лакан сравнивал Канта с Садом: «Kant avec Sade» [Žižek, 1989, p. 81; Жижек, 1999, с. 86].

Жижек заехал на машине абсурда так далеко, что смог поставить знак равенства между Кантом и де Садом. И, отбросив тем самым в качестве своего рода цинизма мораль Просвещения, при помощи которой западное общество пыталось фундировать себя на протяжении двух столетий, Жижек предлагает новую теорию идеологии, которая представляет собой обновленную версию марксистской критики капитализма.

В классическом марксистском анализе идеология понимается функционалистски. Это система иллюзий, посредством которых власть добивается легитимности. Марксизм ставит идеологии научный диагноз, сводя ее к симптому и показывая, что в действительности стоит за фетишами. Таким образом, марксистское учение «открывает нам глаза» на истину: мы видим эксплуатацию и несправедливость там, где раньше усматривали договоренности и свободный обмен. Иллюзия изобилия товаров, благодаря которой отношения между людьми представали как закономерный круговорот вещей, разбивается, открывая нам человеческую реальность, суровую, неприкрашенную и изменчивую. Короче говоря, снимая завесу идеологии, мы прокладываем дорогу к революции.

Но почему же в таком случае, как резонно вопрошает Жижек, революция еще не произошла? Почему капитализм, достигнув такой степени самосознания, настойчиво продолжает утверждать свое господство, все больше засасывая человеческую жизнь в трясину товарного потребления? Ответ Жижека состоит в том, что идеология обновляется посредством фантазии. Мы цепляемся за мир потребления, как за арену, где разворачивается наше сокровенное jouissance, оставляя позади себя реальность, сопротивляющееся узнаванию Реальное. Мы приходим к тому, что идеология обслуживает уже не капиталистическую экономику, а саму себя ради самой себя, наподобие искусства или музыки. Мы достигли состояния, которое Жиль Липовецки и Жан Серуа описали как «эстетизацию мира» [Lipovetsky, Serroy, 2013][139].

Идеология становится игрушкой в наших руках – мы и принимаем ее, и смеемся над ней, зная, что все имеет цену в нашем мире иллюзий, но ничто – ценность. По крайней мере в этом духе я понимаю высказывания вроде нижеприведенного. Здесь Жижек изъясняется так же неопределенно, как и всегда, когда обращается к этой теме:

Почему же эта инверсия отношений между целью и средствами должна оставаться скрытой, почему ее разоблачение чревато ее разрушением? Потому что ее разоблачение откроет наслаждение, работающее в идеологии, в любом идеологическом отречении. Другими словами, откроет тот факт, что идеология служит исключительно своим собственным целям и ничему больше – а именно такое определение Лакан и дал наслаждению [Žižek, 1989, p. 81; Жижек, 1999, с. 89].

Однако ясность здесь абсолютно необходима. Наверное, Жижек хочет сказать, что мир товаров и рыночной экономики никуда не денется и мы просто должны извлечь выгоду из этой ситуации? Как понимать то, что, определяя свою позицию, Жижек разрабатывает странные лакановские категории, мелькающие по всему тексту вместо основоположений, но сами не имеющие под собой никакого основания? Имеем ли мы дело с настоящей аргументацией, с помощью которой можно убедить и того, кто не удостоился чести промывания мозгов Жаком-Аленом Миллером? Почти всегда в критический момент, когда особенно нужен ясный довод, Жижек скрывается за риторическим вопросом, в который упаковывает все мистические заклинания лакановской литургии:

Разве эта парадоксальная топология движения капитала, эта основополагающая преграда, преодолеваемая и заново задаваемая с лихорадочной активностью, эта избыточная сила как форма проявления фундаментального бессилия, этот непосредственный переход от одного к другому, это совпадение предела и эксцесса, нехватки и избытка – и не есть то, что характеризует лакановский objet petit a, – остаток, воплощающий фундаментальную, конститутивную нехватку? [Žižek, 1989, p. 53; Жижек, 1999, с. 59–60].

Синтаксическое давление, оказываемое такими риторическими вопросами, должно вызвать реакцию вроде «ну конечно же, я должен был это знать». Цель автора состоит в том, чтобы избежать по-настоящему важного вопроса о смысле и основаниях используемых терминов. Приведу еще один наглядный пример, поскольку он имеет прямое отношение к теме:

Разве связь между символическим Законом и желанием не является основной областью психоанализа? Разве связь между Законом и желанием не раскрывается во множестве извращенных способов удовлетворения? Разве лакановское разделение субъекта не является разделением, касающимся отношения субъекта к символическому Закону? Кроме того, не является ли окончательным подтверждением этого лакановский «Кант с Садом», в котором садовский мир болезненных извращений прямо называется «истиной» наиболее радикального утверждения морального веса символического закона в человеческой истории (кантианская этика)? [Žižek, 1999, p. 152; Жижек, 2014, с. 211].

Если вы ответили «нет» хотя бы на один из этих вопросов, то реакцией будет: «Нет? И что же ты хочешь сказать этим нет?». Ибо в действительности вопрос в другом: «Что же хотел сказать ты сам?».

И это подводит нас к сути левачества Жижека. Реальное исчезает, стоит только волшебной палочке Лакана прикоснуться к нему. Это изначальное отсутствие, или истина, зовется также кастрацией. Волшебная палочка прогоняет реальность и навевает старые сны. Поэтому мораль и политика должны теперь насаждаться в мире грез. Значение имеет не дискредитированный мир обычных, эмпирических событий (не являющихся реальными Событиями, как показал Бадью), а то, что происходит в мире грез, в мире экзальтированных интеллектуалов, которым идеи и азарт служат заменой земных реалий.

Так, в особенно отталкивающем эссе под названием «Революционный террор» Жижек восхваляет «гуманистический террор» Робеспьера и Сен-Жюста в отличие от антигуманистического, или, скорее, бесчеловечного, террора нацистов. Делает он это не потому, что «гуманистический террор» был каким-то образом милостив по отношению к своим жертвам, а потому, что он выражал энтузиазм, «утопические порывы политического воображения» этих преступников [Žižek, 2008, p. 175][140]. Не имеет никакого значения, что террор привел к тюремному заключению полмиллиона ни в чем не повинных людей и к смерти еще большего числа. Вести статистику нет нужды. Она исчезнет по мановению волшебной палочки, а вместо нее останется квадратный корень из минус одного – мнимое число. Имеет значение лишь способ, при помощи которого Робеспьер «освободил виртуальное содержание террора от актуализации». Хотя в речах этого человека Жижек смог бы распознать бахвальство и высокомерие, если бы критические способности не оставили его перед лицом революционного героя [Ibid., p. 164][141].

Таким образом, согласно Жижеку, мысль отменяет реальность, если эта мысль «левая». Большее значение имеет не то, что вы делаете, а то, что вы думаете о своих действиях. Если, конечно, ваши размышления имеют целью эмансипацию – свободу-в-равенстве (égaliberté), как выразился Этьен Балибар, последователь Альтюссера [Balibar, 2010]. Целью является не равенство или свобода, воспринятые в том умеренном смысле, в котором мы с вами склонны понимать эти слова. Это абсолютное равенство (и, если повезет, немного свободы), которое по своей природе может быть достигнуто только ценой полного разрушения. Стремиться к этой цели – значит в какой-то степени понимать ее невозможность. Но не характерно ли это для всех начинаний, подразумевающих нечто «тотальное»? Неважно. В утопии привлекает именно ее неосуществимость: ничто не нарушит чистоту построений, которые никогда не будут проверены в реальной жизни.

Поэтому мы не должны удивляться, читая у Жижека, что «тонкое различие между сталинским ГУЛАГом и нацистским лагерем смерти было в то же время разницей между цивилизацией и варварством» [Žižek, 2008, p. 262]. Его интересует только то, что было в голове у преступников. Двигали ли ими энтузиазм, основанный на утопических соображениях, пусть и неявно, или, напротив, приверженность неким дискредитированным идеям? Забудем на минуту о Жижеке. Просто спросите себя: где пролегала граница между цивилизацией и варварством в то время, когда лагеря смерти в обеих странах будто соревновались по числу загубленных жизней? Вы наверняка поместите Россию и нацистскую Германию по одну сторону, а некоторые другие страны, например Великобританию и США, – по другую. С точки зрения Жижека, это было бы чем-то возмутительным, предательством, основанным на эмоциях отказом признать, сколь высоки ставки. Ведь важно не то, что люди делают, а то, что они говорят. А последнее, в свою очередь, искупается их теориями, сколь бы глупо и необдуманно они им ни следовали и как бы ни игнорировали при этом людей в реальном мире. Воображаемое спасается от действительного посредством слов, а дела не имеют к этому никакого отношения.

Читая Жижека, я вспоминаю, как однажды, еще при Горбачеве, был на Новодевичьем кладбище в Москве. Мой проводник, диссидент, похожий на Жижека внешне и манерами, показал мне могилу Хрущева, где тому установлен памятник работы скульптора Эрнста Неизвестного. Хрущев лично осудил его во время выставки современного искусства, когда набросился на все художественное сообщество. Мой гид считал ту истерику Хрущева чем-то на порядок более серьезным, чем разрушение 25 тысяч церквей, и не видел ничего странного в том, что он погребен здесь, в освященном месте.

Памятник изображает голову Хрущева, обрамленную двумя пересекающимися глыбами черного и белого цвета, что символизирует противоречия в личности этого лидера. Гид подчеркивал, что именно Хрущев развенчал культ личности Сталина, чем проявил себя как друг интеллектуалов, но своими нападками на современное искусство сделал себя их врагом. Мне стало досадно, что ни для поборников русского коммунизма, ни для его критиков русский народ не значит ровным счетом ничего. Вся современная история представляется им напряженным диалогом между партией и интеллигенцией, где в ход пускается любое оружие. Миллионы рабов молча слегли в могилу просто для того, чтобы проиллюстрировать некоторые интеллектуальные построения и аргумент силы подкрепить беспомощными страданиями других.

Это игнорирование реальности напоминает об одном важном факте: предельная эмансипация, при которой наступит эпоха абсолютного равенства, – это объект веры, а не прогнозов. В нем выражается религиозная жажда, от которой невозможно отказаться и которая переживет любые опровергающие ее свидетельства. На какое-то время после 1989 г. показалось, что коммунистическая повестка потерпела поражение, и все факты говорили в пользу решительного отказа от идей, поработивших Восточную Европу после войны. Однако машина абсурда уже была запущена, чтобы вырвать с корнем побеги рациональной аргументации, погрузить все в туман неопределенности и возродить присутствовавшую уже у Лукача губительную идею о том, что настоящая революция еще только должна произойти, и это будет революция в мышлении, внутреннее освобождение, перед которым бессильна рациональная аргументация (являющаяся простой «буржуазной идеологией»). Таким образом, благодаря господству абсурда революция до такой степени перестала быть предметом рационального исследования, что о ней стало невозможно говорить напрямую.

И в то же время алхимики революции никогда не переставали стремиться к ней. Они считали, что призовут ее из мрака, созданного их же заклинаниями. Но на что они надеялись? Вернемся на минуту в мир рационального анализа. Существует по крайней мере два вида революций. Поэтому, раз уж мы возводим это понятие в культ, следует спросить себя, какой из двух видов удостоится этой чести? В качестве примеров одного из них можно привести Славную революцию 1688 г. и Американскую революцию 1783 г., во время которых по существу законопослушные люди предприняли попытку определить свои права и защитить их от злоупотреблений. И есть другой вид революций, включающий Французскую революцию 1789 г. и Октябрьскую революцию 1917 г., когда одна элита взяла верх над другой, а затем пыталась удержаться у власти путем террора.

Разница между тем и другим огромна и имеет для нас колоссальное значение, учитывая современную историю. Но у алхимиков от Альтюссера до Жижека это различие вызывает лишь презрительную усмешку. Для Бадью Славная и Американская революции были не реальными событиями, а в лучшем случае «симулякрами». Они не засияли в умах экзальтированных интеллектуалов, а просто были порождены нуждами реальных людей. Вместо того чтобы изучить, что было достигнуто благодаря этим революциям, и задуматься, нельзя ли счесть этот результат достаточным и не лучший ли это вариант развития событий, мыслители вроде Альтюссера, Бадью и Жижека предпочитают уйти с головой в схоластические дебаты с такими же приверженцами левых идей, закладывая камни чудовищного новояза по периметру святилища, где спрятан их кумир, и окропляя их зубчатые края нонсемами.

Те, кто полагал в 1989 г., что интеллектуала больше нельзя будет уличить в защите партии ленинского типа или методов Иосифа Сталина, не принимали в расчет всесилие абсурда. Он предпочтительней осмысленности везде, где присутствует жгучая потребность верить, открыть главную тайну, в которой заключен истинный смысл вещей и которой можно посвятить жизнь. Ведь абсурд позволяет построить свою жизнь вокруг того, что не может быть поставлено под сомнение. Никакой обоснованной критики по отношению к тому, что отрицает саму ее возможность, быть не может. И вот утопия победоносно шествует снова, принимаемая без возражений, чтобы вместо теологии поставить свое собственное mysterium tremendum et fascinans[142] в центр интеллектуальной жизни. Следующее поколение вновь прислушивается к подлинному голосу пролетариата, говорящего отныне на языке машины абсурда. И, несмотря на все разочарования, интеллектуалов опять убедили в том, что «диктатура пролетариата» все-таки возможна и, более того, это единственная возможность. Доказательства вы найдете в текстах Жижека; поверьте ему на слово.

В лице Бадью и Жижека мы находим поразительное свидетельство того, что «коммунистическая гипотеза», как называет ее Бадью, никогда не канет в Лету. Вопреки попытке Маркса представить ее как научное положение, «гипотезу» никак нельзя поставить под сомнение и опровергнуть. Потому что это и не предсказание, и не гипотеза в нормальном смысле этого слова. Это выражение веры в непостижимое, в неименуемое, в «блуждание ничто». Бадью и Жижек спешат содействовать любому делу, направленному против устоявшихся порядков западных демократий. Они ставят себя в оппозицию даже по отношению к парламентской демократии и без колебаний защищают террор (соответствующим образом эстетизированный), поддерживая тем самым образ гламурной отрешенности. Но они не считают себя обязанными ни изучить, ни хотя бы предложить альтернативу.

Немногие пустые заклинания о равенстве не идут дальше клише времен Великой французской революции и быстро переделываются в матемы посредством ограждения их от дополнительной аргументации. Но когда дело доходит до реальной политики, они пишут так, как будто достаточно одного отрицания. Будь то палестинская интифада, ИРА, венесуэльские последователи Чавеса, французские нелегальные мигранты (sans-papiers), «Оккупай»-движения, неважно, сколь они радикальны. Имеет значение лишь то, чтобы они были против системы. Альтернатива «неименуема на языке системы». Разве Пол Коэн не показал это?

И в 1789 г., и в 1917 г., и во время Великого похода, «большого скачка» и «культурной революции» при Мао – разрушительная работа всегда подстегивала саму себя. Событие – это пустота в сердце реального. Верность Событию означает преданность ничто. Пустопорожние рассуждения Жижека и нонсемы Бадью выполняют одну задачу: отвлечь внимание от реального мира, от настоящих людей, от обычных этических и политических размышлений. Они служат единственной цели, не терпящей критики и компромиссов и сулящей освобождение всем, кто ее поддерживает. А что это за цель? Ответ вы найдете на каждой странице этих бессмысленных текстов. Эта цель – Ничто.

Глава 9

Что значит быть правым?

Для образа мысли левых характерна линейность, выраженная в их самоназвании. Те, кто называют себя «левыми», верят в то, что политические позиции и движения могут быть распределены слева направо, и что, если ты не слева, значит, обязательно справа. В то же время в процессе бесконечной кампании по запугиванию левые мыслители нашли способы сделать нежелательным пребывание справа. Как правило, они не дают никакого определения, что означает быть «правым», и не объясняют, почему национал-социалисты, фашисты и сторонники либеральной экономики должны быть включены в одну категорию. Однако в одном ясность есть. Однажды определив себя в качестве правого, вы оказываетесь за пределами любых дискуссий. Ваши взгляды неуместны, вы дискредитированы, ваше присутствие в мире – ошибка. Вы больше не оппонент, с которым можно спорить, а сумасшедший, которого нужно избегать. Это я ощутил на собственном опыте, как и все инакомыслящие, которые мне известны. Если книги правых и замечают рецензенты с левыми взглядами (а в академическом мире левые рецензенты – это обычное явление), то только для того, чтобы уничтожить их.

Казалось бы, тем самым левые берут на себя слишком много и должны четко обозначить альтернативу. Но, оглядываясь на блеклый ландшафт, который я имел возможность обозревать в этой книге, я вижу только отрицание. Отпускаются случайные замечания по поводу грядущей «эмансипации», «равенства» и «социальной справедливости». Но понятия эти редко выводятся из области абстракций или подвергаются серьезному анализу. Как правило, они не служат для описания воображаемого социального порядка, который готовы защищать те, кто их использует. Напротив, эти категории применяются только для отрицания. Они служат для осуждения любого опосредующего института, любой несовершенной ассоциации, любой шаткой попытки человеческих существ жить без насилия и с надлежащим уважением к закону. Это похоже на то, как если бы абстрактный идеал принимался специально по той причине, что воплотить его в жизнь невозможно.

Поэтому напрасно я искал в писаниях Хобсбаума, Томпсона, Бадью, Лукача и Адорно объяснения того, как должно быть достигнуто «равенство в существовании», защищаемое в их удручающих манифестах. Кто, что и как контролирует в мире абсолютного равенства? Каким образом удостовериться в том, что амбициозные, привлекательные, энергичные и умные не нарушат условий, в которые были поставлены своими пастырями? Кроме охоты, рыболовства и литературной критики из «Немецкой идеологии» нам не обещают ничего нового. А когда в текстах Адорно я нахожу, что альтернативой капиталистической системе является утопия, то могу только похвалить автора за честность, поскольку это просто другой способ сказать, что никакой альтернативы не имеется. Конечно же, вы можете переименовать утопию в «идеальную речевую ситуацию», группу в синтезе (groupe en fusion), генерическую процедуру (procédure générique) или даже фасцию, но за этими определениями ничего не стоит. Они обещают общество, где отсутствует все, что делает его возможным: закон, собственность, обычаи, иерархия, семья, переговорный процесс, правительство и институты.

В момент сомнения насчет социалистического литературного наследия Эрик Хобсбаум писал: «Если бы левые более серьезно думали о новом обществе, оно не стало бы от этого менее желаемым или необходимым, а сама цель противостояния текущему порядку – менее убедительной» [Hobsbawm, 1984]. В этом, по существу, и проявляется весь подход новых левых мыслителей. Мы ничего не знаем о социалистическом будущем, за исключением того, что оно необходимо и желаемо. Но нам важно, насколько убедительна наша цель противостояния порядку, предложить альтернативу которому мы не способны в силу недостатка знаний.

Слепая вера ведет радикальных левых от «схватки» к «схватке», вновь и вновь утверждая их в мысли, будто все, что делается во имя равенства, – это благо, и полная ликвидация властей предержащих приблизит их к цели. Они желают вырваться из испорченного мира, который их окружает, в чистую, но доселе неведомую сферу абсолютной эмансипации. Этот рывок в царство целей – мыслительный, и он никогда не будет повторен в реальности. Поэтому «революционная практика» ограничивается работой по разрушению, а ее адепты не имеют ни сил, ни желания описать в конкретных терминах, к какой же цели она ведет. Нас не должно удивлять поэтому, что стремление к непосредственному равенству до недавнего времени оборачивалось порабощением, нелепо описываемым в терминах эмансипации. «Освобождение», «демократия», «равенство», «прогресс» и «мир» – все эти слова на моей памяти никогда не произносились гражданами социалистических государств без горькой, иронической улыбки.

Точно такой же результат отличает и «культурные войны», которые стараниями Грамши стали диванной версией революционной борьбы. «Работа негативного» и здесь преуспела в стирании лика унаследованной у прошлых поколений культуры, свергая ее памятники и блокируя все пути к умиротворению. Однако ничто не пришло на место этой культуры, кроме умеренного релятивизма Рорти и лицемерной враждебности Саида. В конечном счете результатом культурных войн стала навязанная политкорректность, средствами которой опустошенный ландшафт искусства, истории и литературы цензурируется на предмет остаточных признаков расизма, сексизма, империализма или колониального мышления.

Здесь я встречу возражение со стороны внимательного читателя, который скажет, что, критикуя отрицание у левых интеллектуалов, я сам только отрицаю. Может быть, резонно осуждать левых за то, что они предлагают только фантомы. Но какова реальная альтернатива им? В этой главе я обрисую возможное решение проблемы. Оно не будет исчерпывающе полным. Но этот ответ подойдет как введение в идеи, которые развернуто изложены мной в других работах[143].

Новые левые мыслители часто начинают свою критику социальных и политических систем с нападения на язык, которое является частью далеко идущей стратегии по установлению силы и доминирования во главе политической повестки и подразумевает обличение тех способов, которые служат достижению взаимного согласия. Новояз левых – это мощное орудие не только потому, что он стирает лик нашего социального мира. Он описывает реальность, которая якобы скрывается за поверхностным благополучием, и тем самым позволяет отмести последнее как обман. «Материальные силы», «антагонистические производственные отношения» и «идеологическая надстройка» Маркса, господствующие «эпистема» и «структуры доминирования» Фуко, «вынуждение», «генерические множества» и «процедуры истины» Бадью, «большой Другой» Лакана и Жижека, «овеществление» и «товарный фетишизм» Лукача – все эти специальные термины служат мистификации реальности и имеют своей целью отобрать ее у обычного человеческого разумения. Идея состоит в том, чтобы сделать социальный мир недосягаемым для политики. Нас приглашают поверить, что нет другого способа разрешения конфликтов, кроме тотальной трансформации, тотальной революции или, как сказал Профессор в «Тайном агенте» Джозефа Конрада, «разрушения того, что есть»[144].

Поэтому первостепенная задача правых – спасти язык политики: вернуть в поле зрения то, что так энергично изгоняет оттуда жаргон. Только тогда, когда мы заново обретем естественный язык, мы сможем ответить на тяжелые обвинения, которые левые постоянно предъявляют нашему миру. Лишь с возвращением этого языка мы отойдем от однобоких противопоставлений «левое – правое», «с нами – против нас», «прогрессивное – реакционное», которые так часто делают разумную дискуссию невозможной.

Те, о ком я говорил в этой книге, предъявляют два рода обвинений: во-первых, что «капиталистическое» общество зиждется на силе и подавлении, и, во-вторых, что «капитализм» – это «коммодификация», сведение людей к вещам и фетишизация вещей, т. е. полагание их субъектами. Все мыслители выражали эти претензии по-разному. Но всегда их наличие очевидно. Поэтому первый шаг на пути к реальной альтернативе – это ответить на них.

В большинстве случаев «капитализм» – это термин новояза. За ним должны были бы стоять всеобъемлющая теория нашего общества и стратегия его изменения. Однако не существует ни того ни другого. Это ясно уже хотя бы потому, что после всех общественных трансформаций, какими бы существенными они ни были, после всех переходных периодов, какой бы ценой и усилиями они ни давались, понятие «капитализм» все еще применимо для описания их результата. Это верно даже в отношении государства, образованного в России после коммунистической революции, которое мыслители Франкфуртской школы назвали «государственным капитализмом». Расцвет государства всеобщего благосостояния, развитие домохозяйств, повышение социальной мобильности, эволюция кооперативов, предпринимательства и долевой собственности – ни одно из улучшений, произошедших со времени Маркса, или способов, которыми общество адаптировалось к нуждам людей, не ослабило воздействия этого могучего слова, которое, коль скоро применяется как угодно, не говорит ничего.

Поэтому давайте обойдемся без этого понятия и просто опишем, как все выглядит в реальности. Люди в наших обществах обладают вещами, включая труд, и могут свободно ими распоряжаться. Они способны покупать, продавать, накапливать, сберегать, делиться и отдавать. Они могут свободно пользоваться всем тем, что дает им свободный труд. Даже, если захотят, ничего не делать и выживать при этом. Можно отнять у людей свободу покупать и продавать; принудить работать на условиях, которые они не приняли бы добровольно; конфисковать собственность или запретить тот или иной ее вид. Но если таковы альтернативы «капитализму», то, пожалуй, реальной альтернативы, кроме рабства, нет.

За новоязом кроется старая социалистическая жалоба: где частная собственность, там и власть того, кто владеет, над теми, кто нуждается, одной группы над другой, одного класса над другим. Всегда нападение на «капитализм» предваряется поиском той части общества, которая власти лишена. Но этот поиск, получивший наиболее красноречивое выражение у Фуко, внутренне противоречив. Общественное состояние – это, по существу, состояние доминирования. Людей связывают общие привязанности, но разделяют соперничество и конкуренция. Нет такого общества, которое преодолело бы эти реалии. Да и не следует ждать этого, поскольку из них слагаются наши мирские радости. Как сказал однажды Кеннет Миноуг, «червь доминирования лежит в основе того, что значит быть человеком. Необходимо признать, что пытаться положить конец доминированию, как это метафизически понимается в идеологии, – значит пытаться уничтожить человечность» [Minogue, 1985, p. 226]. Как политические существа, мы должны не отрицать силы, которые формируют общество как единое целое, а умерять их действие. Нужно ставить своей целью не мир без власти, а такой порядок, где она осуществляется по взаимному согласию, а разрешение конфликтов базируется на разделяемой всеми концепции справедливости.

Левые мыслители всегда с нетерпимостью относились к «естественной справедливости», вплетенной в процесс социального взаимодействия (подробнее см. гл. 3). Они либо, как марксисты, считают ее очередной ложью буржуазной идеологии, либо отказывают ей в естественном характере, подменяя ее концепцией «социальной справедливости», отрицающей исторические права, обязанности и заслуги во имя «обращения со всеми как с равными». При этом предполагается, что это способ соблюдения прав, а не пренебрежения ими. Вторая позиция, представленная у Дворкина, антиреволюционна по своим методам, но революционна по своим задачам. Американские либералы, как и парижские гошисты, убеждены в том, что доминирование – это зло. Но в отличие от последних они признают, что для реализации их цели в конечном счете необходимы институты, а идеология не может заменить кропотливую работу закона.

В целом же новые левые не разделяют такого похвального уважения к институтам. Поэтому их разоблачения власти вообще не сопровождаются описанием институтов будущего. Их цель – это общество без институтов. В таком обществе люди спонтанно объединяются в жизнеутверждающие, аморфные союзы, от которых уже отвалилась отмершая оболочка из закона и обычая. В стремлении к миру без власти левые авторы обнаруживают, что им досаждают не только реальные институты, но и скрытые темные силы. Власть повсюду – не только вокруг, но и внутри. Она проникает в сознание вместе с чуждыми идеями, насаждаемыми правящим порядком. Как пишет Фуко:

Глупый деспот приковывает рабов железными цепями; истинный политик связывает их еще крепче цепью их собственных мыслей… Связь эта тем крепче, что мы не знаем, чем она держится… [Foucault, 1977, p. 102–103; Фуко, 1999, с. 150].

Однако попытка добиться социального порядка без доминирования неминуемо ведет к новой форме господства, которая, очевидно, еще хуже, чем предыдущая. Очертания новой властной структуры просматриваются уже в организации, необходимой для жестокого свержения старой. Как сказал о Кромвеле Эндрю Марвелл,

Коль власть мечом добыта,

То меч ей и защита[145].

Изучение логики «революционного праксиса» подтверждает знаменитое наблюдение Роберто Михельса, известное как железный закон олигархии, согласно которому все революционные партии развиваются в направлении, противоположном своей освободительной миссии [Michels, 1915]. И спустя век с тех пор как Михельс, сам бывший радикальным социалистом, высказал эти мысли, никто так и не потрудился над тем, чтобы ответить на них. Даже несмотря на то, что они были повсеместно подтверждены историей.

А что насчет другого обвинения в адрес нашего мира: в «коммодификации», «овеществлении», «потребительстве», «инструментализации», «фетишизме»? Ярлыков много, но суть одна. Новояз скрывает за собой реальность и не дает к ней подобраться. Поэтому и здесь мы должны найти язык, на котором злу может быть дано точное описание и который позволил бы не только определить проблему, но и объяснить, почему она является именно нашей и почему она должна решаться не политическими методами, а, если это вообще нужно, путем изменения жизни.

Оправданные упреки в адрес «потребительской» культуры побуждают нас различать два образа жизни. Кант говорил, что мы должны относиться к ближнему как к цели и никогда только как к средству. Гегель указывал на «реализацию» нас как свободных существ в мире объектов. Аристотель утверждал, что мы должны держать в узде свои страсти и тогда добродетель победит порок. Оскар Уайльд различал вещи, имеющие ценность, и те, что имеют цену. Цели и средства, субъект и объект, добродетель и порок, ценность и цена – все эти противопоставления вертятся вокруг одного ключевого противоречия: между свободными индивидами и искушениями, не дающими им покоя. Уважать человеческую природу – значит поднять людей над миром объектов в сферу ответственного выбора. И из этой сферы, как мы знаем из основополагающего мифа нашей культуры, человек может пасть до мира простых вещей, чтобы самому стать вещью.

Когда все наши цели – это желания, все, к чему мы стремимся, эфемерно и взаимозаменяемо. Рынки существуют именно потому, что объекты страстей взаимозаменяемы. Можно назначать им цену, продавать и покупать. Но тем, что действительно важно, торговать нельзя. Например, половое влечение и любовь, которая из него вытекает, – не для рынка. Выставить их на продажу – значит изъять из них все человеческое. Это было известно и против этого предостерегали с начала времен, иначе откуда происходит выражение «древнейшая профессия»? И конечно, чем изобильнее объекты вожделения, тем сильнее они привлекают внимание, тем проще их заполучить и тем сильнее они закрывают от нас сферу внутренних ценностей.

В любой сфере человеческой деятельности дает о себе знать различие между теми вещами, которые обладают ценностью, и теми, что имеют цену. Предсказать, как будет вознаграждено стремление к объектам, имеющим ценность, невозможно. Ведь оно позволяет нам реализоваться, а не просто служит исполнению наших желаний. Нас мучают соблазны, и мы не даем себе остановиться, обманчиво полагая, что какой-нибудь очередной мыльный пузырь принесет удовлетворение. Ветхий Завет говорит, чтобы мы не создавали себе кумиров – не наделяли бы вещи душой. Современная психология предостерегает против дофаминовой зависимости, при которой долгосрочные привязанности становятся невозможными. Последователи Аристотеля учат нас, что счастье заключается в добродетели, при которой разум одерживает верх над сиюминутными желаниями. Адорно говорит, что подлинное искусство интересуется тем, какие мы на самом деле, тогда как популярные фетиши затягивают нас в теплые объятия клише. Мы должны смотреть на все эти вещи с точки зрения самопознания. Нужно понять: счастье зависит от стремления к правильным объектам, а не просто к тому, что случайно привлекло внимание или пробудило желание. Преодоление искушений – это духовная задача. Ни политическая система, ни экономический порядок, ни диктатура сверху не смогут заменить моральную дисциплину, которую должен соблюдать каждый, если мы хотим жить в мире изобилия, не выставляя при этом на продажу то, что нам более всего дорого: любовь, мораль, красоту и Бога.

Все это не значит, что дела не стали хуже. Но даже если проблемы идут от переизбытка, то должны ли мы вернуться в тот мир, где снова будем нуждаться? Или если проблема в ненасытности наших желаний, то как следует их контролировать и до какой степени? Дело в том, что мы знаем решение, и оно не политическое. Мы должны изменить свою жизнь. И чтобы сделать это, нам необходимы духовные авторитеты, способность жертвовать и отказ от того, чтобы деградировать до состояния машин желания Делёза и Гваттари. И эти изменения в образе жизни не придут из политики. Они вытекают из религии и культуры, в частности из той боговдохновенной культуры, которую мыслители, рассмотренные в гл. 7, хотели заменить чисто политическим взглядом на мир.

Это, конечно же, только первый шаг в ответе тому множеству мыслителей, которые считают идолопоклонство, сластолюбие и материализм злом нашего времени – не употребляя, разумеется, этих слов, поскольку они принадлежат естественному языку существующей культуры. Я не отрицаю того, что люди сейчас больше погружены в удовольствия, вызывающие зависимость, чем когда бы то ни было прежде. Или что бизнес сейчас еще больше ориентирован на то, чтобы поддерживать разрушительные аппетиты. Или что китч и клише сильнее, чем когда-либо, засорили каналы коммуникации. Но те левые, кто обратил на это внимание, в особенности Адорно, не предложили никакого решения, за исключением утопии, просто на том основании, что если выход и существует, то искать его следует не в сфере политики. Конечно, мы можем подвергать цензуре рекламу и медиа. Равно как и регулировать распределение товарной продукции. Либо до некоторой степени субсидировать ту разновидность искусства, которая отказывается быть китчем. Но это не подразумевает отречения от «капиталистической» системы. Да и не возымеет эффекта, если люди не будут располагать духовными ресурсами, которые позволят им противостоять своей грешной природе. Без них все жалобы слева – это пустые причитания и призывы к революции против первородного греха.

Все это возвращает нас к главному вопросу: какова альтернатива и как нам выработать такую политику, которая соответствовала бы ей и ее воплощала? Три фактора имеют фундаментальное значение для сколько-нибудь серьезного ответа на идеи, разобранные в этой книге: гражданское общество, институты и личность. Рассмотрим их по порядку.

Бёрк и Гегель по-разному разграничивали государство и гражданское общество. Оба отреагировали на Французскую революцию и инициированную ею конфискацию социального наследия французов. В XX в. социалистическое государство повсеместно поглощало и ликвидировало свободные ассоциации, заменяя их иерархически организованным бюрократическим аппаратом, где инициатива навязывалась сверху. С точки зрения радикальных левых, все силы внутри гражданского общества должны быть связаны – открыто или неявно – с государством или «классом», который их контролирует. Они относятся к правящей «гегемонии» (как у Грамши) или «идеологическому аппарату государства» (по Альтюссеру). Для левых любая ассоциация, организация, «маленький отряд» «всегда уже» политические. Поэтому, когда государство вмешивается для того, чтобы упразднить частные школы, национализировать промышленность, конфисковать собственность церкви, расформировать местную команду спасателей или поставить вне закона какой-либо «неправильный» вид деятельности вроде охоты на лис или курения в пабах, то это ни в коей мере не похоже на злоупотреб-ление властью. Государство ответственно за жизнь общества и в этих случаях просто заменяет одну форму его существования другой, более приемлемой.

В то же время, не говоря уже об отсутствии симпатии к «маленьким отрядам», левые имеют очень слабое представление о них. Как я уже говорил, в тоскливых отчетах Хабермаса нет и намека на то, как в немецком искусстве, литературе и музыке отразилась красота ассоциаций: как будто немцы никогда не собирались вместе, кроме как в организованных бюрократами формах. Группа в синтезе (groupe en fusion) у Сартра – это неприкаянная «общая воля», коллектив активистов, взаимодействующих напрямую, без какого-либо посредничества. Он не страдает миролюбием или отсутствием цели, но всегда спешит к другому полю битвы[146]. Бадью восхваляет «верность» апостола Павла церкви, но ее самой как места служения, встреч и молитвы нет в философии Бадью. Уильямс и Томпсон слагают панегирики солидарности городского рабочего класса. Но где в их сочинениях мы прочтем о часовнях, духовых оркестрах, учебных группах, о хорах, ярмарках и крикетных клубах, местных школах и институтах механиков, танцах, театрах и клубах отдыха: всей той богатой социальной жизни, которая была знакома моему отцу по трущобам Энкоутса и которая известна мне по родному мне Марлоу на Темзе? С которой каждый знаком, хотя бы из Арнольда Беннета и Томаса Харди? В своем «тотализирующем» видении мира левым не удается отличить гражданское общество от государства и понять, что жизненные цели возникают благодаря свободным объединениям, а не дисциплине, к которой принуждает эгалитарно настроенная элита, неважно, вдохновляет ее Альтюссер или Грамши.

Благодаря трастовому праву в англосфере можно создавать учреждения и клубы без одобрения государства. В других местах нужно официальное разрешение, так что без резиновой печати бюрократа граждане не могут ни основать церковь или школу, ни в какой-либо другой форме покуситься на священную территорию, которую хочет контролировать государство. Даже в Великобритании и США эта территория строго охраняется от посягательств. Только после долгой борьбы с амишами Верховный суд США признал право на домашнее обучение. А в Великобритании любые митинги должны теперь соответствовать требованиям бдительного Управления по охране труда и антидискриминационным законам, из-за которых скаутское и гайдовское движения, а также молодежные клубы стали чем-то непонятным для тех, кто еще не забыл про их христианский этос. Несмотря на это, институты выживают и развиваются, и именно благодаря их посредничеству политика становится мягче, а люди оберегаются от худших видов диктатуры.

Рассмотрим институты права. В Великобритании они не являются и никогда не были ветвью государственной власти. Правовая система подотчетна правительству, но не контролируется им, и решения судов не могут быть ни отменены, ни продиктованы политическими реалиями. Судьи и адвокаты принадлежат к судебным иннам, частным сообществам, базирующимся вокруг Темпл-Черч, – древней церкви ордена тамплиеров в Лондоне. Членство в иннах несет с собой как профессионализм, так и человеческое тепло. Инн, к которому принадлежу я, Иннер-Темпл, поддерживает прекрасный хор и старинную церковь, известную своими величественными службами. Здесь есть любительский театр, выступают приглашенные ораторы, проводятся учебные судебные процессы, торжественные обеды и концерты. При участии этого сплоченного сообщества закон приобретает человеческое лицо и поддерживается общая приверженность непреходящим ценностям.

То же самое можно сказать о колледжах и школах, клубах, полках, оркестрах, хорах и спортивных лигах – все они предлагают наряду с преимуществами членства свой особый этос. Присоединяясь к ним, вы не только разделяете договоренности, традиции и обязательства группы, но и приобретаете чувство собственной значимости в качестве ее участника и связь с ассоциацией, которая наделяет смыслом ваши действия. Такие институты опосредуют отношения между гражданами и государством. Они обеспечивают дисциплину и порядок, не прибегая к тем карательным санкциям, при помощи которых государство осуществляет свой суверенитет. Именно в них проявляется цивилизация, и отсутствие подобных институтов в социалистических государствах абсолютно объяснимо, потому что свободные ассоциации препятствуют достижению «равенства в существовании», к которому стремятся социалисты. Короче говоря, ассоциация означает дискриминацию, а дискриминация подразумевает иерархию.

Поэтому я в своей альтернативной политической философии поддерживаю не только различение между гражданским обществом и государством, но и традиции институтов, выстраиваемых вне государственного контроля. Общественная жизнь должна основываться на принципе свободы ассоциаций и защищаться автономными образованиями, под эгидой которых люди могут благополучно развиваться сообразно своей общественной природе, приобретая обычаи и стремления, которые наполняют их жизни смыслом. Эта «правая» концепция политики включает не только представления о структуре правительства, социальной стратификации и классовом делении, о которых столь навязчиво твердят левые. Она посвящена строительству институтов, их управлению и тому многообразию способов, которыми люди за счет объединений, традиций и сфер ответственности делают свою жизнь более наполненной. Затрагивается в ней и политическая жизнь: структуры институтов представительства, разделение властей, а также делегирование власти гражданским организациям и местному самоуправлению. (Всему тому, что, по-видимому, не интересует авторов, обсуждаемых в этой книге.) Но моя политическая философия предполагает, что строительство институтов в той же мере является условием политики, что и ее результатом, и подразумевает уважительное отношение к давним традициям студенческих, библейских и развлекательных ассоциаций, которые легли в основу принятых в Европе способов мирного сосуществования.

Это подводит меня к теме личности. Под этим термином я имею в виду все, что относится к субъектности и ответственности отдельных людей, а также институтов, к которым они принадлежат. В этой книге мне приходилось иметь дело со взглядами на классы и классовый конфликт, проистекающими из марксистской теории, согласно которой классы – это не субъекты, а побочные продукты экономического порядка. Однако, несмотря на предупреждения Маркса, левые мыслители склонны рассматривать классы как агентов, которых можно хвалить или порицать за то, что они делают. Если бы это действительно было так, то тогда мы могли бы оправданно утверждать, что буржуазия действует как класс, когда угнетает пролетариат, и что ответные акты возмездия не только оправданны, но и заслуженны. Коллективная субъектность правящего класса влечет коллективную ответственность. И если тот или иной буржуа ограничивается в правах во имя нового общества, то это не более чем справедливое возмездие за страдания, причиненные его классом.

Этот образ мысли так же логично ведет к ГУЛАГу, как нацистская расовая теория – к Освенциму. И точно так же как нацистская идеология, он наполнен интеллектуальными неясностями и моральным пафосом. Новые левые, приписывая способность к действию тому, что ей не обладает, потворствуют ликвидации ответственности там, где субъектность присутствует, – у государства и партии. Коммунистический мир был миром безличного господства, где вся власть принадлежала партии, которая никогда не отчитывалась за свои действия, и ее даже нельзя было призвать к ответу. Такое положение дел прекрасно соотносилось с господствующей философией, поощрявшей миф о субъектности классов, в которой каждый сдерживающий диктатуру институт, включая сам закон, рассматривался как изощренный заговор против рабочего класса.

Коммунисты наделили субъектностью структуры, которые не несли ни за что ответственности. Именно ради этого такого рода субъекты и создавались, и помещались на вершину властной иерархии. Связав себя с «классом», Коммунистическая партия приобретала субъектность, которую ее теория неправильно приписывала пролетариату, и неподотчетность, характеризующую в действительности любой социальный класс. В последней, как я думаю, и кроется источник преступлений. Партия была агентом, чьи коллективные решения не подпадали под действие закона и не отвечали ничьим целям, кроме своих собственных.

Альтернативой этому является по-настоящему личное управление, при котором коллективные агенты – это юридические лица, отвечающие за свои действия и подпадающие под действие закона. Римское право, корпоративное право средневековой Германии (Genossenschaftsrecht), английское трастовое и корпоративное право – во всех этих системах права признается: особенности индивидов, которых мы хвалим или порицаем, наделяем правами или обязанностями, которым мы себя противопоставляем или, напротив, к которым присоединяемся, могут быть воплощены в коллективных сущностях. При этом допускается, что коллективный субъект создает угрозу, если он не может предстать перед судом в качестве коллективной личности, равной индивиду, которого он в противном случае мог бы притеснять.

При помощи такого механизма, как юридическое лицо, «капиталистический» мир утвердился в том, что наделение субъектностью всегда влечет за собой ответственность. Ничего похожего на эту максиму нельзя встретить в коммунистическом мире, где партия хотя и является главным субъектом в государстве, находится вне рамок закона и не может ни подвергаться преследованию по обвинению в преступлении, ни отвечать по гражданскому иску. Это различие между коммунистическим и капиталистическим миром игнорировалось или недооценивалось левыми, в особенности Гэлбрейтом, Томпсоном, Хобсбаумом, Фуко и Хабермасом. Оно, однако, гораздо важнее, чем любое сходство.

Упразднение подлинной корпоративной ответственности в коммунистическом мире означало устранение действующего закона, и это тоже прямое следствие левого способа мышления. Убежденные в том, что господство – абсолютное зло, левые интеллектуалы видят свою задачу в ликвидации власти. Поэтому они нетерпимы к институтам, которые направлены скорее на ее ограничение, чем на упразднение. Такой позиции придерживался Фуко в своих ранних сочинениях. Более того, поскольку насильственное свержение старого порядка требует большей власти, чем та, на которой он покоится, левые революции всегда санкционировали уничтожение сдерживающих институтов, включая закон.

Это явно видно на примере Фуко. Судебная власть видится ему всего лишь частью альтюссеровского «идеологического аппарата государства». Язык, предложенный Альтюссером и Грамши, аналогичным образом вел к обесцениванию закона, отказу судить о нем согласно его собственным внутренним критериям и к туманным заклинаниям о «классовой борьбе», якобы лежащей в основе любого конфликта. Независимость судей более не видится тем, что она есть, – средством, позволяющим дистанцироваться от разногласий между людьми, чтобы разрешить их. Отныне ее считают очередным инструментом господства, еще одним функциональным приспособлением, при помощи которого идеологическая фикция правосудия служит сохранению власти старой правящей элиты.

Поэтому в период своего наибольшего влияния новые левые мыслители не уставали оправдывать коммунистические режимы и были не способны увидеть разницу между высшей властью партии и верховенством права. Европейские народы терпеливо возводили свои правовые системы на основе устоявшихся институтов римского, канонического и общего права. Они воплощают в себе века тончайших рассуждений о реалиях соперничества между людьми и процедурах, усмиряющих его. В таких правовых системах осуществляется попытка определить все ключевые социальные силы, установить пределы их деятельности и заложить в основу общественного порядка принцип ответственности, от которой никто не освобождается.

Подлинное верховенство права – не просто некое достижение, сопоставимое со сравнительными выгодами какой-либо конкурирующей схемы. Это sine qua non политической свободы. Оно возможно только там, где право независимо от исполнительной власти и способно встать над ней. Без верховенства права оппозиция не имеет гарантий безопасности. Будучи незащищенной, она исчезает. Без оппозиции правительство лишается шанса исправить ошибки и даже не может заметить, что оно их совершает. Именно такую разновидность правительства левые режимы учредили повсюду, где пришли к власти путем государственного переворота или революции.

Почти все мыслители, которых я обсуждал в этой книге, применяли ту же уничтожительную тактику в отношении оппонентов, что и левые партии у власти. Ведь оппонент – это классовый враг. Стоит ему сунуть нос в культурные войны – он тут же перестает быть участником дискуссии. Он не может говорить правду: он – ложный интеллектуал, по Сартру, адепт «симулякров», согласно Бадью. Личность, чья мысль, по словам Жижека, «бесполезное софистическое упражнение, псевдотеоретизирование, происходящее из низменных оппортунистических страхов и инстинкта выживания». Такой враг не является стороной переговоров, и компромисс с ним невозможен. Только после его окончательного исключения из социального порядка откроется истина.

Чтобы заглушить последние отголоски инакомыслия, коммунистические партии обращались к идеологии – набору доктрин, по большей части поразительно скудных и разработанных так, чтобы перекрыть все возможные пути для интеллектуальных изысканий. Смысл этой идеологии был не в том, чтобы люди в нее поверили. Напротив, он состоял в том, чтобы сделать убеждения излишними, избавиться от рациональной дискуссии во всех сферах, где партия уже обозначила свою позицию. Идея «диктатуры пролетариата» не была рассчитана на то, чтобы объяснять реальность. Она должна была положить конец ее изучению, чтобы последняя больше не воспринималась.

Эта черта идеологии давно известна[147]. Но именно эта цель – скрывать реальность за нерушимой стеной слов – преследуется в матемах Лакана и Бадью, литаниях Делёза и Гваттари и риторических вопросах Жижека, все разъезжающего по миру в поисках тех, кто до сих пор лелеет смехотворную веру в «большого Другого» и пока еще не понял, что не эк-зистирует.

Правые замолкают перед авторитетом представительства и права. Они выступают за автономные институты, которые опосредуют отношения между государством и гражданином, и за гражданское общество, которое формируется снизу, не спрашивая разрешения у своих правителей. Правительство подотчетно ему по всем вопросам: не как вещь, а как личность. Такое правительство в ответе перед другими личностями: отдельными гражданами, корпорациями и другими правительствами. Оно несет ответственность и перед лицом закона. Правительство имеет не только права в отношении граждан, но и обязанности по отношению к ним. Гражданскому обществу оно и наставник, и компаньон. Власти – мишень для наших шуток и – время от времени – объект нашего раздражения. Они находятся с нами в человеческих отношениях, которые поддерживаются и охраняются законом. Перед лицом последнего правительство выступает как коллективная личность наравне с теми, на кого распространяется его суверенитет.

Такое государство может идти на компромисс и договариваться. Оно осознает, что обязано уважать личность не только как средство, но и как цель в себе. Оно пытается не ликвидировать оппозицию, а примириться с ней. И социалисты тоже могут поучаствовать в этом процессе, если признают, что никакое изменение, даже в желаемую для них сторону, не должно быть обязательно «необратимым». Огромное достижение, которое явит собой такое правительство, не будет даже замечено радикальными левыми. Они лишь пренебрежительно отзовутся о нем как о «капитало-парламентаризме», говоря на новоязе Бадью. Сводя закон и политику к эпифеноменам и рассматривая любое государство как «систему», основанную на структурах экономического контроля, левое мышление успешно стерло реальные различия между представительным правлением и тоталитарной диктатурой. Оно сравнивает политические организмы, как анатом – тела: обнаруживает сходство в функциях и структуре, но упускает самих людей, чьи права, обязанности, причины и мотивы есть подлинные объекты нашего интереса.

Стремление к равенству любой ценой и чисто ноуменальной эмансипации бессмысленно и даже противоречиво. Тем не менее, какими бы разрушительными ни были доказательства того, что равенство может быть достигнуто только за счет свободы, а ничем не опосредованная свобода дается только ценой консенсусной политики, левые снова и снова оправляются от удара. Жижек – черт из табакерки и фокусник Бадью дают представление, а Делёз широко улыбается из могилы.

Почему? Почему после века социалистических бедствий и перманентного краха этого интеллектуального наследия левая позиция остается, так сказать, позицией по умолчанию для всех думающих людей, ищущих целостной философии? Почему «правые» маргинализированы в образовательной системе, оскорбляются медиа и рассматриваются политическим классом как парии, пригодные только подчищать после оргий буйного нонсенса, которым предавались морально превосходящие их? Может быть, правильно говорят эволюционные психологи, что в эгалитарных установках, возникших вследствие адаптации и позволявших не распадаться общине охотников и собирателей при разделе добычи, и заключается основополагающая сила социальной связи? Или дело в том, что, как считают кантианцы, мы достигаем основания практического разума только тогда, когда отбрасываем эмпирические условия и остаемся с нашими ноуменальными «Я», для которых равенство является единственным мыслимым условием, коль скоро ноумены не имеют специфических характеристик? Или, как говорит нам Ницше, именно ресентимент является состоянием по умолчанию общественных существ, которые знают только то, что хотят того, что имеют другие, и должны страдать из-за этого?

Каким бы ни было объяснение, каждый автор, рассмотренный в этой книге, предполагает, что он прав a priori. Не имеет значения, что равенство невозможно определить или воплотить в конкретных условиях. Ответ всегда просто очевиден, как очевидно и то, что прояснять вопрос нет необходимости. Но в то же время у левых присутствует и заметный страх перед еретиками, готовность защищать ортодоксальные взгляды и затравить инакомыслящего. Посмотрите на атаки Андерсона на Э.П. Томпсона, осуждение Бадью тех, кто гонится за «симулякром» вместо подлинного События, жадный поиск Лукачем очередных злокачественных «-измов» на злобу дня и разоблачение Сартром ложных интеллектуалов.

Очевидно, что мы имеем дело с религиозной потребностью, глубоко скрытой в нашем «родовом бытии». Мы испытываем тоску по приобщенности, которую никогда не смогут искоренить ни рациональная мысль, ни доказательство абсолютного одиночества человечества, ни неизбывная природа наших страданий. И эту тягу гораздо легче посвятить абстрактному богу равенства, чем любой конкретной форме компромисса. Защищать то, что реально, становится невозможным, когда на горизонте появляется вера с ее абсолютами. Любой факт должен съежиться до фрагмента старой «гегемонии», осужденный как фетиш и симулякр, сжимаемый ризомами и оторванный от корней квадратным корнем из минус единицы. А Жижек напомнит, что Реальное – это иллюзия и ты, пытающийся ее защитить – не эк-зистируешь.

Никто не осознал яснее, чем экс-тоталитарист Платон, что спор меняет характер, когда бремя аргументации переносится с того, кто желает установить новый порядок, на того, кто оставил бы все как есть: «кто без волнения сможет утверждать бытие богов? Не выносить и ненавидеть людей, которые и поныне налагают на нас бремя доказательства, неизбежно»[148]. По примеру Платона я попробовал передать этот груз обратно тому, кто его создал. Но, как и Платон, я знаю, что этот вызов никогда не будет принят.

Литература

Адорно Т., Хоркхаймер М. 1997. Диалектика Просвещения: философские фрагменты. М.: Медиум; СПб.: Ювента.

Альтюссер Л. 2006. За Маркса. М.: Праксис.

Альтюссер Л. 2011. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) // Неприкосновенный запас. № 3 (77). С. 14–58.

Андерсон П. 2007. Переходы от античности к феодализму. М.: Территория будущего.

Андерсон П. 2010. Родословная абсолютистского государства. М.: Территория будущего.

Арон Р. 1992. Этапы развития социологической мысли. М.: Прогресс.

Арон Р. 2015. Опиум интеллектуалов. М.: АСТ.

Бадью A. 2006. Этика: очерк о сознании Зла. СПб.: Machina.

Бадью А. 2008. Обстоятельства, 4: Что именует имя Саркози? СПб.: Академия исследования культуры.

Безансон А. 1998. Интеллектуальные истоки ленинизма. М.: МИК.

Бём-Баверк О. 2002. К завершению марксистской системы // Бём-Баверк О. Критика теории Маркса. М.-Челябинск: Социум.

Бентам И. 1998. Введение в основания нравственности и законодательства. М.: Росспэн.

Бухарин Н.И. 1921.Теория исторического материализма: популярный учебник марксистской социологии. М.-Пг.: Госиздат.

Вебер М. 2016. Хозяйство и общество. Очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. I: Социология. М.: Изд. дом ВШЭ.

Вебер М. 2017. Хозяйство и общество. Очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. II: Общности. М.: Изд. дом ВШЭ.

Вебер М. 2018. Хозяйство и общество. Очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. III: Право. М.: Изд. дом ВШЭ.

Вебер М. 2019. Хозяйство и общество. Очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. IV: Господство. М.: Изд. дом ВШЭ.

Гадамер Х.-Г. 1988. Истина и метод. М.: Прогресс.

Грамши А. 1959а. Современный государь // Грамши А. Избранные произведения. Т. 3: Тюремные тетради. М.: Изд-во иностранной литературы.

Грамши А. 1959б. Формирование интеллигенции // Грамши А. Избранные произведения. Т. 3: Тюремные тетради. М.: Изд-во иностранной литературы.

Грамши А. 1991. Искусство и политика: в 2 кн. Кн. 1. М.: Искусство.

Гэлбрейт Дж. К. 2008. Новое индустриальное общество. Избранное. М.: Эксмо.

Гэлбрейт Дж. К. 2018. Общество изобилия. М.: Олимп—Бизнес.

Дворкин Р. 2004. О правах всерьез. М.: РОССПЭН.

Дворкин Р. 2020. Империя права. М.: Изд-во Института Гайдара.

Делез Ж. 1998. Различие и повторение. СПб.: Петрополис.

Делез Ж., Гваттари Ф. 2007. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория.

Делез Ж., Гваттари Ф. 2009. Что такое философия? М.: Академический проект.

Делёз Ж., Гваттари Ф. 2010. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель.

Жижек С. 1999. Возвышенный объект идеологии. М.: Художественный журнал.

Жижек С. 2014. Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии. М.: Дело.

Зомбарт В. 1902. Социализм и социальное движение в XIX столетии. СПб.: Б.Н. Звонарев.

Зомбарт В. 2005a. Почему в Соединенных Штатах нет социализма? // Зомбарт В. Избранные работы. М.: Территория будущего.

Зомбарт В. 2005б. Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3: Исследования по истории развития современного капитализма. СПб.: Владимир Даль.

Кант К. 1994. Основоположения метафизики нравов // Кант И. Сочинения: в 8 т. Т. 4. М.: Чоро.

Коэн П. 2010. Теория множеств и континуум-гипотеза. М.: Либроком.

Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л. и др. 2001. Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии / под рук. Ш. Ронсака. М.: Три века истории.

Лакан Ж. 2008. Изнанка психоанализа. Семинары: кн. 17 (1969–1970). М.: Логос.

Ленин В.И. 1963. Что делать? // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 6. М.: Политиздат.

Лукач Д. 2003. История и классовое сознание. М.: Логос-Альтера.

Маркс К. 1960. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 23. М.: Госполитиздат.

Маркс К. 1961. Капитал. Т. 3 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. М.: Госполитиздат.

Маркс К. 1968. Экономические рукописи 1857–1859 годов // Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 46. Ч. I–II. М.: Политиздат.

Маркузе Г. 2011. Репрессивная толерантность // Маркузе Г. Критическая теория общества: Избранные работы по философии и социальной критике. М.: АСТ.

Маршалл А. 1993. Принципы экономической науки. М.: Прогресс.

Мизес Л. 1994. Социализм. Экономический и социологический анализ. М.: Catallaxy.

Милош Ч. 2011. Порабощенный разум. М.-СПб.: Летний Сад.

Паккард В. 2004. Тайные манипуляторы. М.: Смысл.

Поппер К. 1992. Открытое общество и его враги: в 2 т. М.: Культурная инициатива.

Самуэльсон П. 2002. Основания экономического анализа. СПб.: Экономическая школа.

Сартр Ж.-П. 1953. Экзистенциализм – это гуманизм. М.: Изд-во иностранной литературы.

Сартр Ж.-П. 2000. Бытие и ничто. М.: Республика.

Сокал А., Брикмон Ж. 2002. Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна. М.: Дом интеллектуальной книги.

Фейербах Л. 1995. Сущность христианства // Фейербах Л. Сочинения. Т. 2. М.: Наука.

Фромм Э. 2005. Здоровое общество. Догмат о Христе. М.: АСТ: Транзиткнига; СПб.: Мидгард.

Фуко М. 1977. Слова и вещи: археология гуманитарных наук. М.: Прогресс.

Фуко М. 1996. Воля к знанию: история сексуальности. Т. I // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь.

Фуко М. 1997. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Университетская книга.

Фуко М. 1998а. История сексуальности-III: Забота о себе. Киев: Дух и литера: Грунт; М.: Рефл-бук.

Фуко М. 1998б. Рождение клиники. М.: Смысл.

Фуко М. 1999. Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem.

Фуко М. 2002a. Власть и стратегии // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис.

Фуко М. 2002б. О народном правосудии. Спор с маоистами // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис.

Фуко М. 2002в. Око власти // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис.

Фуко М. 2004. Использование удовольствий: история сексуальности. Т. 2. СПб.: Академический проект.

Фуко М. 2005. Нужно защищать общество: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975–1976 учебном году. СПб.: Наука.

Хабермас Ю. 2007. Техника и наука как «идеология». М.: Праксис.

Хайек Ф.А. 2005. Дорога к рабству. М.: Новое издательство.

Хайек Ф.А. 2006. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М.: ИРИСЭН.

Харт Г.Л.А. 2007. Понятие права. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета.

Хобсбаум Э. 2004. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991). М.: Независимая газета.

Холландер Э. 2018. Пол и костюм. Эволюция современной одежды. М.: Новое литературное обозрение.

Хоркхаймер М. 2011. Затмение разума. К критике инструментального разума. М.: Канон+.

Энгельс Ф. 1966. Письмо В. Боргиусу, 25 января 1894 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 39. М.: Политиздат.

Adorno T.W. 1978. On the Social Situation of Music // Telos. Vol. 1978. No. 35. P. 128–164.

Adorno T.W. 1983. Bach Defended against His Devotees / transl. by S. Weber, Sh. Weber // Prisms. Cambridge (Mass.): MIT Press.

Adorno T.W. 1985. On the Fetish-Character in Music and the Regression of Listening // The Essential Frankfurt School Reader / ed. by A. Arato, E. Gebhardt. N.Y.: Bloomsbury Academic.

Adorno T.W. 1997. Aesthetic Theory / ed. by G. Adorno, R. Tiedemann; transl. by R. Hullot-Kentor. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Adorno T.W., Horkheimer M. 1969. Dialectic of Enlightenment. N.Y.: Continuum.

Althusser L. 1969. For Marx / transl. by B. Brewster. L.: Verso.

Althusser L. 1970. Reading Capital / sequel by E. Balibar; transl. by B. Brewster. L.: New Left Books.

Althusser L. 1971. Lenin and Philosophy and Other Essays / transl. by B. Brewster. L.: New Left Books.

Anderson P. 1968. Components of the National Culture // New Left Review. Vol. 1. No. 50. P. 3–57.

Anderson P. 1974a. Lineages of the Absolutist State. L.: New Left Books.

Anderson P. 1974b. Passages from Antiquity to Feudalism. L.: New Left Books.

Anderson P. 1980. Arguments within English Marxism. L.: New Left Books.

Aron R. 1955. L’Opium des intellectuels. Paris: Calmann-Lévy.

Aron R. 1968. Main Currents of Sociological Thought. Vol. 1 / transl. by R. Howard, H. Weaver. L.: Weidenfeld and Nicolson.

Aron R. 1969. D’une Sainte Famille à une autre. Paris: Gallimard.

Badiou A. 1988. L’être et l’événement. Paris: Seuil.

Badiou A. 2001. Ethics: An Essay on the Understanding of Evil / transl. by P. Hallward. L.-N.Y.: Verso.

Badiou A. 2006. Logiques des Mondes. Paris: Seuil.

Badiou A. 2007. De quoi Sarkozy est-il le nom? Paris: Nouvelles Éditions Lignes.

Badiou A. 2009a. L’hypothèse communiste. Paris: Lignes.

Badiou A. 2009b. L’antiphilosophie de Wittgenstein. Caen: Nous.

Badiou A. 2012. The Adventure of French Philosophy / ed. and transl. by B. Bosteels. L.: Verso.

Badiou A. 2014. Mathematics of the Transcendental / ed., transl. and intro. by A.J. Bartlett, A. Ling. L.: Bloomsbury Academic.

Balibar E. 2010. La proposition de l’égaliberté. Paris: Presses Universitaires de France.

Baran P.A., Sweezy P.M. 1966. Monopoly Capital. L.-N.Y.: Monthly Review Press.

Barré J.-L. 2005. Jacques and Raïssa Maritain: Beggars for Heaven. South Bend: University of Notre Dame Press.

Bauer P.T. 1971. Dissent on Development: Studies and Debates in Development Economics. L.: Weidenfeld and Nicolson.

Benacerraf P. 1965. What Numbers Could Not Be // Philosophical Review. Vol. 74. No. 1. P. 47–73.

Bentham J. 1789. Introduction to the Principles of Morals and Legislation. L.: Printed for T. Payne, and Son.

Besançon А. 1981. The Intellectual Origins of Leninism / transl. by S. Matthews. Oxford: Blackwell.

Bloch E. 1977. Subjekt-Objekt: Erläuterung zur Hegel. Berlin: Suhrkamp.

Böhm-Bawerk E. von. 1949. Karl Marx and the Close of His System / ed. by P.M. Sweezy. N.Y.: Augustus M. Kelley.

Borkenau F. 1962. World Communism. N.Y.: University of Michigan Press.

Bradbury M. 1987. Mensonge: My Strange Quest for Henri Mensonge, Structuralism’s Hidden Hero. L.: Random House.

Brague R. 2005. La loi de Dieu: histoire philosophique d’une alliance. Paris: Gallimard.

Bricmont J., Sokal A. 1997. Impostures Intellectuelles. Paris: Odile Jacob.

Brunner E. 1980. Industrial Analysis Revisited // Price Theory: Selected Readings / ed. by H. Townsend. 2nd ed. Harmondsworth: Penguin Books.

Burnier M.-A. 1984. Le Testament de Sartre. Paris: O. Orban.

Cohen G.A. 1979. Karl Marx’s Theory of History: A Defence. Princeton: Princeton University Press.

Cohen P.J. 2008. Set Theory and the Continuum Hypothesis. Mineola, N.Y.: Dover Publications.

Coke E. 1628–1644. Institutes of the Lawes of England. L.: Printed for the Societie of Stationers.

Colley L. 1992. Britons: Forging the Nation 1707–1837. New Haven; L.: Yale University Press.

Collier P., Horowitz D. 1989. Destructive Generation: Second Thoughts about the Sixties. N.Y.: Simon & Schuster.

Conan E. 2010. Badiou, la star de la philo, est-il un salaud? // Marianne. No. 671 (27 février).

Courtois S., Werth N., Panné J.-L. et al. 1997. Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression / sous la dir. de Ch. Ronsac. Paris: Robert Laffont.

Deleuze G. 1995. Negotiations / transl. by M. Joughin. N.Y.: Columbia University Press.

Deleuze G. 2004. Difference and Repetition / transl. P. Patton. L.: Continuum.

Deleuze G., Guattari F. 1975. L’Anti-Oedipe: capitalisme et schizophrénie. Paris: Éditions de Minuit.

Deleuze G., Guattari F. 1996. What is Philosophy / transl. by H. Tomlinson, G. Burchell. N.Y.: Columbia University Press.

Deleuze G., Guattari F. 2004. A Thousand Plateaus / transl. B. Massumi. L.: Continuum.

Dicey A.V. 1889. Introduction to the Study of the Law of the Constitution. L.: Macmillan and Co.

Dworkin R. 1978. Taking Rights Seriously. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Dworkin R. 1988. Law’s Empire. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Eagleton T. 1970. Exiles and Émigrés: studies in modern literature. L.: Chatto & Windus.

Eagleton T. 1990. The Ideology of the Aesthetic. Oxford: Blackwell.

Engels F. 1934. A Letter to Hans Starkenburg // New International. Vol. 1. No. 3. P. 81–85.

Eribon D. 2004. Insult and the Making of the Gay Self. Durham: Duke University Press.

Femia J.V. 1981. Gramsci’s Political Thought. Oxford: Oxford University Press.

Feuerbach L. 1854. The Essence of Christianity / transl. by M. Evans. L.: John Chapman.

Fidelius P. 1984. Totalitarian Language // The Salisbury Review. Vol. 2. No. 2. P. 33–35.

Fidelius P. 2010. Řeč komunistické mocí. Prague: Triada.

Finkielkraut A. 1991. Le mécontemporain. Paris: Gallimard.

Foucault M. 1965. Madness and Civilisation: A History of Insanity in the Age of Reason. N.Y.: Pantheon Books.

Foucault M. 1970. The Order of Things: An Archaeology of the Human Sciences. L.: Tavistock Publications.

Foucault M. 1973. The Birth of the Clinic: An Archaeology of Medical Perception. L.: Tavistock Publications.

Foucault M. 1977. Discipline and Punish: Birth of the Prison. L.: Allen Lane.

Foucault M. 1978. The History of Sexuality. Vol. 1: An Introduction. N.Y.: Pantheon Books.

Foucault M. 1980. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings, 1972–1977 / ed. by C. Gordon. Brighton: The Harvester Press.

Foucault M. 1984a. Histoire de la sexualité II. L’Usage des plaisirs. Paris: Gallimard.

Foucault M. 1984b. Histoire de la sexualité III. Le souci de soi. Paris: Gallimard.

Fromm E. 1956. The Sane Society. L.: Routledge and Kegan Paul.

Gadamer H.-G. 1979. Truth and Method. L.: Sheed and Ward.

Galbraith J.K. 1952. American Capitalism: The Concept of Countervailing Power. Cambridge (Mass.): The Riverside Press.

Galbraith J.K. 1964. Economic Development. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Galbraith J.K. 1969. The Affluent Society. 2nd rev. ed. L.: Hamish Hamilton.

Galbraith J.K. 1972. The New Industrial State. 2nd ed. L.: Andre Deutsch.

Genosko G. 1998. Guattari’s Schizoanalytic Semiotics // Deleuze and Guattari: New Mappings in Politics, Philosophy and Culture / ed. by E. Kaufman, K.J. Heller. Minneapolis; L.: University of Minnesota Press.

Gentile G. 1925. Che cosa e il fascismo? Discorse e polemichi. Florence: Vallechi.

Gorz A. 1967. Le Socialisme difficile. Paris: Éditions de Seuil.

Gorz A. 1980. Adieux au proletariat: Au-delà du socialisme. Paris: Galilée.

Gramsci A. 1957. The Modern Prince and Other Writings / transl. by L. Marks. L.: Lawrence and Wishart.

Gramsci A. 1971. Selections from the Prison Notebooks / ed. and transl. by Q. Hoare, G. Nowell-Smith. N.Y.: International Publishers.

Gramsci A. 1978. Selections from the Political Writings (1921–1926) with Additional Texts by Other Italian Communist Leaders / ed. and transl. by Q. Hoare. L.: Lawrence and Wishart.

Gramsci A. 1989. Letters from Prison / ed. and transl. by L. Lawner. N.Y.: Noonday Press.

Habermas J. 1970. Towards a Theory of Communicative Competence // Inquiry. Vol. 13. No. 4. P. 360–375.

Habermas J. 1971. Vorbereitende bemerkungen zu einer Theorie der kommunikativen Kompetenz // Habermas J., Luhmann N. Theorie der Gesellschaft oder Sozialtechnologie: Was leistet die Systems Forschung? Frankfurt: Suhrkamp.

Habermas J. 1974. Theory and Practice / transl. by J. Viertel. L.: Heinemann.

Habermas J. 1976. Legitimation Crisis / transl. by Th. McCarthy. L.: Heinemann Educational Books.

Habermas J. 1978. Knowledge and Human Interests / transl. by J.J. Shapiro. 2nd ed. L.: Heinemann.

Habermas J. 1979. Communication and the Evolution of Society / transl. by Th. McCarthy. L.: Heinemann.

Habermas J. 1983. Arnold Gehlen: Imitation Substantiality // Habermas J. Philosophical-Political Profiles / transl. by Th. McCarthy. Cambridge (Mass.): MIT Press.

Habermas J. 1984. The Theory of Communicative Action. Vol. 1: Reason and the Rationalization of Society. Boston: Beacon Press.

Habermas J. 1989. Technology and Science as ‘Ideology’ // Habermas J. Toward a Rational Society: Student Protest, Science, and Politics / transl. by J. Shapiro. Cambridge: Polity Press.

Halimi A. 1983. La Délation sous l’Occupation. Paris: Alain Moreau.

Hart H.L.A. 1961. The Concept of Law. Oxford: The Clarendon Press.

Hayek F.A. 1945. The Road to Serfdom. L.: George Routledge & Sons.

Hayek F.A. 1982. Law, Legislation and Liberty. L.: Routledge & Kegan Paul.

Heller M., Nekrich A.M. 1986. Utopia in Power. N.Y.: Summit Books.

Hill Ch. 1961. The Century of Revolution, 1603–1714. Edinburgh: Thomas Nelson and Sons.

Hobsbawm E. 1969. Industry and Empire: From 1750 to the Present Day. Harmondsworth: Penguin Books.

Hobsbawm E. 1994. The Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991. L.: Michael Joseph.

Hobsbawm E. 1998. What Can History Tell us about Contemporary Society // Hobsbawm E. On History. L.: Abacus.

Hobsbawm E., Trevor-Roper H., Morgan P. et al. 1992. The Invention of Tradition / ed. by E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press.

Hogue A.R. 1966. Origins of the Common Law. Bloomington: Indiana University Press.

Holland E.W. 1998. From Schizophrenia to Social Control // Deleuze and Guattari: New Mappings in Politics, Philosophy and Culture / ed. by E. Kaufman, K.J. Heller. Minneapolis, L.: University of Minnesota Press.

Hollander A. 1994. Sex and Suits. N.Y.: Alfred A. Knopf.

Horkheimer M. 1967. Zur Kritik der instrumentellen Vernunft. Frankfurt a/Main: S. Fischer.

Irwin R. 2006. For Lust of Knowing: The Orientalists and their Enemies. L.: Allen Lane.

Jaurès J. 1908. Studies in Socialism / transl. M. Mintum. 2nd ed. L.: Independent Labour Party.

Jay M. 1984. Marxism and Totality: The Adventures of a Concept from Lukács to Habermas. Berkeley: University of California Press.

Joll J. 1977. Gramsci. L.: Fontana.

Kant I. 1998. Groundwork of the Metaphysics of Morals / ed. and transl. by M. Gregor. Cambridge: Cambridge University Press.

Kedourie E. 1984. The Crossman Confessions and Other Essays. L.: Mansell.

Kelsen H. 1945. General Theory of Law and State / transl. by A. Wedberg. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Kołakowski L. 1978. Main Currents of Marxism. N.Y.: Oxford University Press.

Kripke S. 1981. Naming and Necessity. Oxford: Blackwell.

Lacan J. 1966. Écrits. Paris: Éditions du Seuil.

Lacan J. 2007. The Seminar of Jacques Lacan. Book XVII: The Other Side of Psychoanalysis. N.Y., L.: W.W. Norton and Co.

Lenin V.I. 1977. What is to Be Done? // Lenin V.I. Selected Works. Vol. 1. M.: Progress Publishers.

Lieber L.R. 2007. Infinity: Beyond the Beyond the Beyond. Philadelphia: Paul Dry Books.

Lindert P.H., Williamson J.G. 1983. English Workers’ Living Standard During the Industrial Revolution: A New Look // Economic History Review. Vol. 36. No. 1. P. 1–25.

Lukács G. 1963. The Meaning of Contemporary Realism / transl. by J. and N. Mander. L.: Merlin Press.

Lukács G. 1971. History and Class Consciousness / transl. by R. Livingstone. L.: Merlin Press.

Lukács G. 1975. Tactics and Ethics: Political Essays, 1919–1929. N.Y.: Harper.

Lukács G. 1978. The Ontology of Social Being: Hegel’s False and His Genuine Ontology / transl. by D. Fernbach. L.: Merlin Press.

Lukács G. 1980. Essays on Realism / ed. by R. Livingstone; transl. by D. Fernbach. L.: Lawrence and Wishart.

Lukács G. 1983. Record of a Life / ed. by I. Eörsi; transl. by R. Livingstone. L.: Verso.

MacFarlane A. 1978. The Origins of English Individualism. Oxford: Basil Blackwell.

MacFarlane A. 1987. The Culture of Capitalism. Oxford: Basil Blackwell.

Maitland F.W. 1919. The Constitutional History of England. Cambridge: Cambridge University Press.

Mallock W.H. 1908. A Critical Examination of Socialism. L.: John Murray.

Marcuse H. 1969. Repressive Tolerance // Wolff R.P., Moore B. Jr., Marcuse H. A Critique of Pure Tolerance. L.: Cape.

Maritain R. 1942. We Have Been Friends Together / transl. by J. Kernan. N.Y.: Longmans, Green and Co.

Maritain R. 1945. Adventures in Grace / transl. by J. Kernan. N.Y.: Longmans, Green and Co.

Marquis J.-P. 2008. From a Geometrical Point of View: A Study of the History and Philosophy of Category Theory. Dordrecht: Springer.

Marshall A. 1890. Principles of Economics. L.: Macmillan & Co.

Marx K. 1973. Grundrisse: Foundations of the Critique of Political Economy / transl. by M. Nicolaus. Harmondsworth: Penguin Books.

Michels R. 1915. Political Parties / transl. by C. and E. Paul. L.: Jarrold & Sons.

Miłosz C. 2001. The Captive Mind / transl. by J. Zielonko. Harmondsworth: Penguin Books.

Minogue K. 1985. Alien Powers: The Pure Theory of Ideology. L.: Palgrave Macmillan.

Mises L. von. 1951. Socialism: An Economic and Sociological Analysis. New Haven: Yale University Press.

Moore A.W. 2012. The Evolution of Modern Metaphysics: Making Sense of Things. Cambridge: Cambridge University Press.

Moyo D. 2009. Dead Aid. Why Aid is Not Working and How There is Another Way for Africa. L.: Allen Lane.

Murdoch I. 1953. Sartre, Romantic Rationalist. L.: Bowes & Bowes.

Nelson R., Winter S. 1982. An Evolutionary Theory of Economic Change. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Packard V. 1957. The Hidden Persuaders. N.Y.: David McKay Company.

Palmer H. 2014. Deleuze and Futurism: A Manifesto for Nonsense. L.: Bloomsbury.

Plessner H. 1969. De Homine Abscondito // Social Research. Vol. 36. No. 4. P. 497–509.

Popper K. 1966. The Open Society and its Enemies: 2 vols. 5th rev. ed. L.: Princeton (New Jersey): Princeton University Press.

Revel J.-F. 1983. Comment les démocraties finissent. Paris: Grasset.

Rorty R. 1991. Objectivity, Relativism and Truth: Philosophical Papers. Cambridge: Cambridge University Press.

Roudinesco E. 1999. Jacques Lacan. N.Y.: Columbia University Press.

Samuelson P. 1983. Foundations of Economic Analysis. Enlarged ed. Cambridge (Mass.): Harvard University Press.

Sartre J.-P. 1948. Existentialism and Humanism / transl. by P. Mairet. L.: Methuen.

Sartre J.-P. 1952. Saint Genet, comédien et martyr. Paris: Gallimard.

Sartre J.-P. 1957. Being and Nothingness / transl. by H. Barnes. L.: Methuen.

Sartre J.-P. 1974. Between Existentialism and Marxism / transl. by J. Matthews. L.: New Left Books.

Sartre J.-P. 1976. Critique of Dialectical Reason: Theory of Practical Ensembles / ed. by J. Rée; transl. by A. Sheridan-Smith. L.: New Left Books.

Sartre J.-P. 1983. Cahiers pour une morale. Paris: Gallimard.

Schapiro L. 1972. Totalitarianism. L.: MacMillan.

Schelling F. 1856–1861. Über Mythen, historische Sagen und Philosopheme der ältesten Welt // Schelling F. Sämmtliche Werke / ed. by K.F.A. Schelling. Stuttgart.

Schloesser S. 2005. Jazz Age Catholicism: Modernism in Postwar Paris, 1919–1933. Toronto: University of Toronto Press.

Scruton R. 2000. England: An Elegy. L.: Chatto & Windus.

Scruton R. 2005. Modern Culture. 3rd ed. L.: Continuum.

Scruton R. 2007. Culture Counts. N.Y.: Encounter Books.

Scruton R. 2008. A Political Philosophy: The Case for Conservatism. L.: Continuum.

Scruton R. 2009. Beauty: A Short Introduction. Oxford: Oxford University Press.

Scruton R. 2014. How to be a Conservative. L.: Bloomsbury Continuum.

Sedillot R. 1987. Le coût de la Révolution Française. Paris: Librairie Académique Perrin.

Sheehan S. 2012. Žižek: A Guide for the Perplexed. L.: Continuum.

Smith A. 1978. Lectures on Jurisprudence // Glasgow Edition of the Works of Adam Smith. Vol. 5. Oxford: Oxford University Press.

Sombart W. 1902, 1916, 1927. Der Moderne Kapitalismus. Berlin: Duncker & Humblot.

Sombart W. 1906. Warum gibt es in den Vereinigten Staaten keinen Sozialismus? Tübingen: Mohr.

Sombart W. 1909. Socialism and the Social Movement / transl. by M. Epstein. L.: J.M. Dent and Co.

Sutton D., Martin-Jones D. 2008. Deleuze: A Guide for the Arts Student. L.: Tauris.

Tallis R. 1997. The Shrink from Hell // The Times Higher Education Supplement (October 31). P. 20.

Tallis R. 1995. Not Saussure: A Critique of Post-Saussurean Literary Theory. 2nd ed. L.: Palgrave Macmillan UK.

Thom F. 1987. La langue de bois. Paris: Julliard.

Thompson E.P. 1968. The Making of the English Working Class. Harmondsworth.: Penguin Books.

Thompson E.P. 1975. Whigs and Hunters: The Origins of the Black Act. L.: Allen Lane.

Thompson E.P. 1978a. An Open Letter to Leszek Kołakowski // Thompson E.P. The Poverty of Theory and Other Essays. L.: Merlin Press.

Thompson E.P. 1978b. The Peculiarities of the English // Thompson E.P. The Poverty of Theory and Other Essays. L.: Merlin Press.

Thompson E.P. 1982. Zero Option. L.: Merlin Press.

Thompson E.P. 1985. The Heavy Dancers. L.: Merlin Press.

Vandromme P. 1958. Drieu la Rochelle. Paris: Editions Universitaires.

Voegelin E. 1968. Science, Politics and Gnosticism. Chicago: Henry Regnery.

Volgin I. (pseud.). 1983. The Magic World of Homo Sovieticus // The Salisbury Review. Vol. 1. No. 4.

Weber M. 1968a. Economy and Society. Vol. 1 / ed. by G. Roth, C. Wittich; transl. by E. Fischoff et al. N.Y.: Bedminster Press.

Weber M. 1968b. Economy and Society. Vol. 2 / ed. by G. Roth, C. Wittich; transl. by E. Fischoff et al. N.Y.: Bedminster Press.

Williams R. 1958. Culture and Society, 1780–1950. L.: Chatto.

Williams R. 1961. The Long Revolution. L.: Chatto and Windus.

Williams R. 1966. Modern Tragedy. L.: Chatto.

Williams R. 1973. The Country and the City. N.Y.: Oxford University Press.

Williams R. 1976. Keywords: A Vocabulary of Culture and Society. L.: Fontana.

Wittfogel K.A. 1957. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven: Yale University Press.

Žižek S. 1989. The Sublime Object of Ideology. L.: Verso.

Žižek S. 1993. Tarrying with the Negative. Durham: Duke University Press.

Žižek S. 1999. The Ticklish Subject: The Absent Centre of Political Ontology. L.-N.Y.: Verso.

Žižek S. 2004. Afterword: Lenin’s Choice // Lenin V.I. Revolution at the Gates: Selected Writings of Lenin from 1917 / ed., introd. and afterword by S. Žižek. L.-N.Y.: Verso.

Žižek S. 2007. Robespierre, or the “Divine Violence” of Terror // Robespierre M., de. Virtue and Terror / ed. and introd. by S. Žižek. L.-N.Y.: Verso.

Žižek S. 2008. In Defense of Lost Causes. L.-N.Y.: Verso.

Žižek S. 2014. Event: Philosophy in Transit. N.Y.: Penguin Books.

Примечания

1

Эту мысль я более подробно развиваю в работе: [Scruton, 2014]. См. также гл. 9 наст. изд.

2

Маркс К., Энгельс Ф. 1988. Немецкая идеология. М.: Политиздат. С. 31. – Примеч. пер.

3

См.: [Maitland, 1919; Sombart, 1902, 1916, 1927; Зомбарт, 2005б; Sombart, 1909; Зомбарт, 1902; Weber, 1968a; Вебер, 2016].

4

См.: [Böhm-Bawerk, 1949; Бём-Баверк, 2002; Mises, 1951; Мизес, 1994].

5

См.: [Mallock, 1908; Sombart, 1902, 1916, 1927; Зомбарт, 2005б; Sombart, 1909; Зомбарт, 1902; Popper, 1966; Поппер, 1992; Hayek, 1945; Хайек, 2005; Aron, 1968; Арон, 1992].

6

См. знаменитое письмо Энгельса Боргиусу: [Engels, 1934, p. 81–85; Энгельс, 1966, с. 174–177]. (Долгое время письмо публиковалось как адресованное Г. Штаркенбургу. В предисловии к т. 39 советского издания 1966 г. с определенностью указывается, что это ошибочно. – Примеч. пер.)

7

По-видимому, обстоятельства появления знаменитой фразы были другими. По словам переводчика Н.С. Хрущева, В.М. Суходрева, впервые это выражение прозвучало на одном из приемов в иностранном посольстве в Москве. Подробнее см.: Суходрев В.М. 2008. Язык мой – друг мой. М.: ТОНЧУ. – Примеч. пер.

8

Англ. little platoons. – Примеч. пер.

9

Согласно данным, которые приводит венгерский историк проф. Лайош Ижак, очередной виток национализации, планирование которого началось в строгой секретности в феврале 1948 г., завершился в декабре 1949 г. На первой стадии процесса было национализировано 780 компаний. Затем национализация затронула около 1400 промышленных компаний, 600 типографий, 220 транспортных компаний, 81 гостиничное и ресторанное предприятие. Во второй половине 1949 г. подошла очередь 86 компаний, находившихся в иностранном владении. В общественную собственность переходили даже небольшие мастерские с более чем 10 служащими. Возможно, автор имеет в виду эти события. См.: Ижак Л. 2006. Политическая история Венгрии. 1944–1990. М.: ИРИ РАН. С. 158–159. – Примеч. пер.

10

См.: [Voegelin, 1968; Besançon, 1981; Безансон, 1998].

11

Перевод Б.Л. Пастернака. – Примеч. пер.

12

См.: [Collier, Horowitz, 1989].

13

Книга Тоуни «Стяжательное общество» впервые вышла в 1920 г. – Примеч. пер.

14

Партия была распущена в 1991 г. – Примеч. пер.

15

Бретон А. 1994. Второй манифест сюрреализма / пер. С. Исаева // Антология французского сюрреализма. 20-е годы. М.: ГИТИС. С. 294. – Примеч. пер.

16

Маркс К., Энгельс Ф. 1988. Немецкая идеология. М.: Политиздат. С. 20. – Примеч. пер.

17

Хотя, конечно же, во времена Шекспира в центре национального самосознания была Англия; «британская» идентичность тогда еще не сформировалась (см.: [Colley, 1992]).

18

См.: [Hollander, 1994; Холландер, 2018].

19

Ленин В.И. 1974. Полное собрание сочинений. Т. 35. Октябрь 1917 – март 1918. М.: Политиздат. С. 267. – Примеч. пер.

20

Иными словами, со Средних веков (см.: [MacFarlane, 1987, 1978]).

21

Имеется в виду «Открытое письмо Лешеку Колаковскому» из одноименного сборника. – Примеч. пер.

22

См.: [Thompson, 1982, 1985].

23

См. в первую очередь: [Baran, Sweezy, 1966].

24

См.: [Sombart, 1906; Зомбарт, 2005a].

25

См., например: [Brunner, 1980] и ссылки оттуда. Отметим, что одно из следствий теории Гэлбрейта, состоящее в том, что фирмы иногда (а возможно, все чаще) стремятся принимать решения, скорее основанные на принципе разумной достаточности, чем максимизирующие, пользуется относительно широкой поддержкой (см.: [Nelson, Winter, 1982]).

26

См.: [Bentham, 1789; Бентам, 1998; Kelsen, 1945; Hart, 1961; Харт, 2007].

27

Скрутон цитирует эссе Т.С. Элиота «Назначение критики». См.: Элиот Т.С. 1996. Назначение критики // Элиот Т.С. Назначение поэзии. Статьи о литературе. Киев: AirLand. С. 169. – Примеч. пер.

28

[1973] 1 QB 27.

29

32 N.J. 358, 161 A.2d 69 (N.J., 1960).

30

Античные авторы в целом совпадают с Хайеком во взглядах на право. Согласно Демосфену, «закон есть находка и дар богов» (Dem. 25.16). (Демосфен. 1994. Речи: в 3 т. Т. 1. М.: Памятники исторической мысли. С. 307. См. также отсылку к Демосфену в Дигестах Юстиниана D 1.3.2 (Marcian.). – Примеч. пер.) Эту же позицию занимают Платон в «Законах», а также греческие драматурги и многие другие античные авторы (см. об этом подробнее: [Brague, 2005]).

31

В защиту этой позиции я выступил в работе: [Scruton, 2000, ch. 6].

32

[1868] UKHL 1.

33

Конечно, в этих двух случаях речь идет о разных процессах. Цены информативны отчасти потому, что те, кто занижает или завышает стоимость товара, быстро вытесняются с рынка. В свою очередь, общее право информативно по той причине, что решения, провоцирующие конфликты, постепенно признаются недействительными, а те, которые укрепляют предполагаемый социальный порядок, со временем приобретают статус прецедентов.

34

Примеры из книги «О правах всерьез».

35

Раздел 1 Четырнадцатой поправки к Конституции США. – Примеч. пер.

36

Стоять на решенном (лат.). Принцип в англо-американском праве, согласно которому суды должны придерживаться решения, ранее принятого по аналогичному делу. – Примеч. пер.

37

Ханс-Георг Гадамер – видный представитель герменевтики XX в. Его работа «Истина и метод» содержит расплывчатую, но влиятельную аргументацию в защиту приоритета понимания перед объяснением в гуманитарных науках [Gadamer, 1979; Гадамер, 1988].

38

Сегодня эти вопросы не менее актуальны (см.: [Finkielkraut, 1991]).

39

См.: [Maritain, 1942, 1945]. История Маритенов и того, как они «собирали» вокруг себя интеллектуалов, симпатизировавших их идеям, рассказана в издании: [Barré, 2005].

40

См. исследование: [Schloesser, 2005].

41

Властям вишистской Франции и немецким оккупантам на других территориях страны было направлено как минимум 5 млн доносов (см.: [Halimi, 1983]).

42

См.: [Vandromme, 1958].

43

Опустошенности (фр.). – Примеч. пер.

44

Тоске по грязи (фр.). – тяге к разложению и пороку. Автором идиомы считается французский драматург Эмиль Ожье. – Примеч. пер.

45

Мне вспоминается пьеса Макса Фриша «Бидерман и поджигатели», якобы вдохновленная коммунистическим реваншем в Восточной Европе после 1945 г.

46

Русское издание: Сартр Ж.-П. 2000. Тошнота: Роман; Стена: Новеллы. Харьков: Фолио; М.: ACT. С. 157. – Примеч. пер.

47

На русском языке опубликован фрагмент этого произведения: Сартр Ж.-П. 2009. Заметки по этике // Этическая мысль. Вып. 9. С. 168–176. – Примеч. пер.

48

В переводе с арабского – «покорность», «предание себя [Единому] Богу». – Примеч. пер.

49

Особенно Терри Иглтоном и Перри Андерсоном. См.: [Eagleton, 1970].

50

Морали зла (фр.). – Примеч. пер.

51

Перевод с немецкого языка Б.Л. Пастернака: «Я дух, всегда привыкший отрицать». – Примеч. пер.

52

Калька с фр. gauchiste – «левак». От слова gauche – «левый». – Примеч. пер.

53

Перевод с фр.: «ошеломить буржуев». – Примеч. пер.

54

«С каких позиций вы говорите?» (фр.) – Примеч. пер.

55

Savoir требует множественного числа, а «знание» нет, и это явный признак того, что эти слова обозначают не одно и то же. Можно представить себе конкурирующие savoirs, но не конкурирующие «знания». И тем не менее переводчики обычно пишут так, как будто у людей есть конкурирующие между собой «знания», что тут же релятивизирует концепцию, возникшую именно для того, чтобы надежно связывать нашу мысль с независимой от нее реальностью. Вопрос же о том, что имеется в виду под savoir, оказывается поэтому проблематичным в работах не только Фуко, но и других французских мыслителей, безответственно спекулирующих этим понятием (см. также далее обсуждение идей Бадью в гл. 8). Я и дальше буду переводить savoir как «знание», при необходимости используя кавычки.

56

См. написанные Энгельсом главы «Святого семейства», совместного полемического сочинения, опубликованного в 1845 г. [Маркс К., Энгельс Ф. 1955. Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 2. М.: Госполитиздат. – Примеч. пер.]

57

Здесь Скрутон делает ремарку, что слово Surveiller (надзирать) из французского названия трудно перевести на английский язык, но «оно снова отсылает к понятию Взгляда». В названии английского издания ему соответствует Discipline. – Примеч. пер.

58

Имеется в виду Вильгельм Райх (1897–1957), австро-американский психоаналитик, основатель телесно ориентированной терапии. – Примеч. пер.

59

Московские процессы – общее название трех показательных судебных процессов, состоявшихся в Москве в 1936–1938 гг., непосредственно направленных против видных деятелей ВКП(б). – Примеч. пер.

60

Сторонник идей, разделяемых участниками майских событий 1968 г. во Франции. – Примеч. пер.

61

Оправдание Морисом Мерло-Понти советских показательных процессов и исправительно-трудовых лагерей было опубликовано под заголовком «Гуманизм и террор» в 1946 г.

62

См.: [Borkenau, 1962, p. 172–173].

63

Цитируемое эссе впервые опубликовано в 1938 г. Лукач воспроизводит слова Маркса об «имущем классе» из «Святого семейства». – Примеч. пер.

64

См. работы Ф. Энгельса «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы». Ален Безансон однажды подметил, как посмеялся бы Флобер над Буваром и Пекюше, если бы его персонажи открыли для себя эти книги [Besançon, 1989, p. 49; Безансон, 1998, с. 54].

65

Обсуждение фактически было начато Питером Л. Бергером, Стенли Пулбергом и Беном Брюстером (New Left Review. 1966. Vol. 35. Jan. – Feb.).

66

Маркс К. 1955. К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1. М.: Госполитиздат. С. 273. Скрутон по-своему цитирует это место сочинения Маркса. В его версии эта фраза звучит скорее так: «Бюрократ относится к миру лишь как объект своей деятельности». – Примеч. пер.

67

Критику риторики, связанной с «объективацией» и «отчуждением», и полезное напоминание гегелевского тезиса о том, что человек действительно может существовать и быть счастливым, только если выбросит себя в мир и станет для себя самого предметом познания и преодоления, см.: [Plessner, 1969].

68

См.: [Kołakowski, 1978, vol. 3, p. 279].

69

«Дневник Питера Симпла», автором которого был Майкл Уортон, публиковался под псевдонимом в Daily Telegraph и Sunday Telegraph в 1980–1990-х годах и представлял собой сатиру на текущую интеллектуальную и политическую моду. (Колонку The Way of the World Уортон вел с 1955 г., сначала некоторое время под псевдонимом Йорик, а затем Питер Симпл. – Примеч. пер.)

70

Подробнее эту концепцию проговаривает при обсуждении исходных гегелевских идей другой представитель Франкфуртской школы, Эрнст Блох [Bloch, 1977].

71

Имеется в виду «любовные». Цитера (Китира) – название острова в Эгейском море, известного культом Афродиты Урании. – Примеч. пер.

72

См. также: [Adorno, 1978].

73

См.: Кант И. 1994. Критика способности суждения. Сочинения: в 8 т. Т. 5. М.: ЧОРО.

74

Имеется в виду институтов. – Примеч. пер.

75

По крайней мере один из революционеров мая 1968 г. – Андре Горц – со временем понял: рабочий класс уже фактически исчез к тому времени, когда «интеллектуалы» пошли на самые решительные действия, чтобы с ним объединиться. Ср. его работы: [Gorz, 1967] и [Gorz, 1980]. В первой отражен нетрезвый взгляд на студенческую революцию в духе журнала Les Temps Modernes, в то время как во второй меланхолически выражается отказ от революционного пути.

76

Уже ранние маржиналисты – современники Маркса – в своих рецензиях на его главную работу указывали на ее недостатки. К их критике примкнула Австрийская школа, в частности Ойген фон Бём-Баверк и Людвиг фон Мизес. Представляется, например, что в теории не учитывается рента редкости и что она в решающей степени зависит от сведения качественных различий труда к количественным, которое в последовательной форме приводит к отказу от исходных положений теории. Кроме того, за последние 70 лет получила широкое признание идея, что невозможно построить такую теорию цен (меновой стоимости), которая, подобно трудовой теории стоимости, не учитывала бы спрос в качестве независимой переменной. Конечно, были и те, кто хотел защитить теорию. Экономисты, такие как М. Моришима, следуя примеру Пьеро Сраффы в «Производстве товаров посредством товаров» (1960), попытались реанимировать некоторые из центральных принципов марксистской политической экономии. Но опять же выдвигались сильные аргументы (например, в работе Яна Стидмэна «Маркс после Сраффы» 1977 г.) в пользу того, что обоснованные положения марксистской экономики могут быть использованы именно для отказа от трудовой теории стоимости.

77

Маркс писал в предисловии к «Капиталу»: «У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно». Маркс К., Энгельс Ф. 1960. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. М.: Госполитиздат. С. 22. – Примеч. пер.

78

Это не значит, что исторический материализм нельзя представить на языке корректных научных гипотез. Но не так-то легко развить необходимые для этого концепции, о чем свидетельствует впечатляющая попытка Джеральда Аллана Коэна в работе [Cohen, 1979].

79

В действительности высказывание принадлежит Ленину и звучит по-другому: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». – Примеч. пер.

80

О духовном смысле сталинского (на самом деле ленинского. – Примеч. пер.) лозунга см.: [Volgin (pseud.), 1983].

81

Блестящее сочинение Фиделиуса (Петр Фиделиус – псевдоним чешского филолога Карела Палека. – Примеч. пер.) о коммунистическом языке, опубликованное эмигрантским издательством под названием Jazyk a Moc в 1984 г. в Германии, сейчас доступно в виде электронной книги: [Fidelius, 2010].

82

Важные замечания по теме и яркий взгляд на этот феномен в целом см.: [Tallis, 1995].

83

Мою критику см. в работе: [Scruton, 2005, ch. 12].

84

Уничтожающую критику неправильного применения Лаканом теории множеств, топологии и т. д. см.: [Bricmont, Sokal, 1997; Сокал, Брикмон, 2002].

85

Исследование, проведенное Элизабет Рудинеско, содержит достаточно фактов, чтобы назвать Лакана преступным шарлатаном (см.: [Roudinesco, 1999]). Но еще более убийственный вердикт в отношении этого мыслителя выносит Рэймонд Таллис в своей рецензии на книгу Рудинеско: [Tallis, 1997].

86

На французском языке этот семинар был опубликован в 1973 г., на английском – в 1978 г. – Примеч. пер.

87

Лакан Ж. 1997. Инстанция буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. М.: Русское феноменологическое общество: Логос. С. 57. – Примеч. пер.

88

Там же. С. 60. – Примеч. пер.

89

Там же. С. 62. – Примеч. пер.

90

Там же. С. 72. – Примеч. пер.

91

См.: [Lacan, 1966, p. 317].

92

Лакан Ж. 1995. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М.: Гнозис. С. 88. – Примеч. пер.

93

См. серию, опубликованную Bloomsbury, «Deleuze and…» («Deleuze and Futurism», «Deleuze and Art», «Deleuze and the Diagram» и т. д.).

94

В смысле тождества Фреге употребляет слово «равенство». См.: Фреге Г. 2000. О смысле и значении // Фреге Г. Логика и логическая семантика: сб. трудов. М.: Аспект Пресс. – Примеч. пер.

95

См., например, важнейшие рассуждения в книге: [Kripke, 1981].

96

По этому поводу см.: [Palmer, 2014].

97

Классическое название индуцированного бредового расстройства. – Примеч. пер.

98

Французское слово, обозначающее «наслаждение» и имеющее определенную сексуальную коннотацию в бытовом словоупотреблении. Многозначный термин лакановского психоанализа. – Примеч. пер.

99

Хомский, который придерживается радикальных левых убеждений, но обладает подлинно научным складом ума, предложил убедительную и разрушительную критику машины абсурда в растиражированной в сети беседе 1995 г.

100

Если нужен пример, посмотрите безумные размышления о символе dx: [Deleuze, 2004, p. 217; Делёз, 1998, с. 212].

101

О важности мобилизации см.: [Schapiro, 1972, p. 38–39].

102

См. в первую очередь выступления на съезде Итальянской коммунистической партии в Лионе в книге: [Gramsci, 1978, p. 313–378].

103

См.: [Gramsci, 1978, 1957; Грамши, 1959a].

104

См.: [Бухарин, 1921].

105

Основой этой теории являются тюремные сочинения, а излагается она в «Современном государе» и других текстах. По языку Грамши совершенно ясно, что он всегда имеет в виду знаменитое предисловие из работы «К критике политической экономии», где Маркс в афористической форме излагает свою теорию истории.

106

См. также обсуждение в книге: [Femia, 1981, ch. 3].

107

Выражение принадлежит Руди Дучке, немецкому левому социологу и одному из лидеров движения 1968 г. в Германии. – Примеч. пер.

108

См., например, письмо к Тане (2 мая 1932 г.) в: [Gramsci, 1989, p. 234–235; Грамши, 1991, с. 29].

109

См., к примеру, принципиально важный текст «Формирование интеллигенции»: [Gramsci, 1957, p. 118–125; Грамши, 1959б, с. 457–466].

110

Gramsci A. 1967. Politica Fascista // Socialismo e fascismo. L’Ordine Nuovo (1921–1922). Torino: Einaudi. P. 167–168. – Примеч. пер.

111

Цитируется в книге: [Joll, 1977, p. 33]. (Имеется в виду: Gramsci A. 1915. Dopo il congresso socialista spagnolo // Il Grido del Popolo. No. 590 (13 novembre). – Примеч. пер.)

112

Аллегорическая поэма Уильяма Ленгленда. См.: Ленгленд У. 1941. Видение Уилльяма о Петре Пахаре. М.-Л.: Изд-во АН СССР. – Примеч. пер.

113

Английская пьеса XVI в. – Примеч. пер.

114

Междуцарствие (1649–1660) – период английской истории после казни короля Карла I до реставрации монархии. В это время, с мая 1649 г., Англия была республикой. – Примеч. пер.

115

Williams R. 1977. Marxism and literature. Oxford: Oxford University Press. P. 153. – Примеч. пер.

116

См.: [Scruton, 2009].

117

Hall S. 1960. Introducing NLR // New Left Review. Vol. 1. No. 1. P. 1. – Примеч. пер.

118

В первую очередь см.: [Hill, 1961].

119

См. обоснование этого [Macfarlane, 1978], а также обсуждение средневекового права собственности и значения средств правовой защиты по праву справедливости [Hogue, 1966].

120

Сокрушительное опровержение этого тезиса см.: [Heller, Nekrich, 1986].

121

См. примеч. пер. в гл. 3 наст. изд.

122

Хотя Рассел в «Истории западной философии» приписывает Пармениду открытие проблемы отрицательных суждений существования.

123

См.: Витгенштейн Л. 1994. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис. С. 128. – Примеч. пер.

124

Занимательную, хотя и несколько шокирующую характеристику революционному активизму Бадью дал Эрик Конан в статье под названием «А не мерзавец ли Бадью, звезда философии?» [Conan, 2010, p. 18]. Конан отвечает на этот риторический вопрос утвердительно, с чем сложно не согласиться.

125

Доказательство того, что мощность множества натуральных чисел равна 2 в степени алеф-нуль, в доступной для широкого читателя форме изложено в издании: [Lieber, 2007, ch. 9].

126

К счастью, замечательные по свой лаконичности лекции Коэна по этому вопросу существовали в виде машинописного текста и впоследствии были опубликованы в книге: [Cohen, 2008; Коэн, 2010].

127

От англ. generic (общее, обычное). Как объясняет переводчик книги Коэна, слово «генерический» применительно к множествам означает, что это множества, о которых неизвестно ровно ничего, кроме того, что они множества. То есть «генерическое» означает «не связанное никакими специальными соглашениями или условиями». См.: Коэн П.Дж. 1969. Теория множеств и континуум-гипотеза. М.: Мир. С. 208.

128

Слово «неименуемое» было выбрано под сильным влиянием поздней новеллы С. Беккета L’innommable, одной из немногих его работ, которые лучше читаются на французском, чем на английском языке.

129

Кольридж С.Т. 1921. Кубла Хан, или Видение во сне / пер. К.Д. Бальмонта // Бальмонт К.Д. Из мировой поэзии. Берлин: Слово. С. 45. – Примеч. пер.

130

Как я уже отмечал, говоря о Фуко в гл. 4, savoir может употребляться во множественном числе, а «знание» – нет. То, что переводчики Бадью употребляют слово «знание» во множественном числе (knowledges), лишний раз свидетельствует о том, что на самом деле они озабочены не истинностью того, что он говорит, а созданием обескураживающего эффекта.

131

Цитируется предисловие переводчика к английскому изданию. См.: [Badiou, 2001, p. xxxvi]. – Примеч. пер.

132

См.: Витгенштейн Л. 1994. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I. С. 183. – Примеч. пер.

133

Здесь и далее я кратко излагаю «Этику».

134

Так, по-видимому, нужно читать незаурядную апологию «культурной революции» Мао в следующей работе: [Badiou, 2009a, p. 90–93].

135

Естественно, у него не встретить упоминаний об этой работе [Sedillot, 1987]. Что касается изобличающих его теорию англо-американских исследований Ричарда Кобба, Саймона Шамы и др., то, по всей видимости, их тоже не существовало для Бадью. Другую литературу по этой теме см. в моем эссе: [Scruton, 1989].

136

Перевод simulacrum как «личины» принят в русском издании книги «Этика: очерк о сознании Зла», однако повсеместное распространение получил перевод «симулякр», которого я и придерживаюсь в дальнейшем. – Примеч. пер.

137

См., например: [Žižek, 2014].

138

В целом (лат.). – Примеч. пер.

139

Эта книга, вышедшая в свет уже позже самой известной работы Жижека, содержит очень много увлекательного материала о мире вожделенных вещей – мире, который одновременно и околдован, и расколдован. Все заманчивые иллюзии уже опознаны как иллюзии, но никакая реалия не может вмешаться и лишить их силы.

140

См. также: [Žižek, 2007].

141

Здесь, в этой фразе, делается явная отсылка к Делёзу. Жижек время от времени одобрительно отзывается о делёзовском «спасении виртуального» на том основании, что последнее – это другая форма реального. Но надо ли нам заходить в это болото?

142

Тайна, устрашающая и одновременно очаровывающая (лат.). – Примеч. пер.

143

См.: [Scruton, 2007, 2008, 2014].

144

Конрад Дж. 2012. Тайный агент. На взгляд Запада. М.: Ладомир: Наука. С. 212. – Примеч. пер.

145

Перевод с англ. яз. М.И. Фрейдкина. – Примеч. пер.

146

Критику поздних работ Сартра см.: [Aron, 1969].

147

См.: [Kołakowski, 1978; Aron, 1955; Арон, 2015; Besançon, 1981; Безансон, 1998].

148

Платон. 1999. Законы. М.: Мысль. Кн. X. 887d.

Content

Роджер Скрутон
Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых

Введение

Глава 1 Что значит быть левым?

Глава 2 Ресентимент в Британии: Хобсбаум и Томпсон

Глава 3 Презрение в Америке: Гэлбрейт и Дворкин

Глава 4 Освобождение во Франции: Сартр и Фуко

Глава 5 Скукота в Германии: докатиться до Хабермаса

Глава 6 Бессмыслица в Париже: Альтюссер, Лакан и Делёз

Глава 7 Культурные войны по всему миру: новые левые от Грамши до Саида

Глава 8 Кракен пробуждается: Бадью и Жижек

Глава 9 Что значит быть правым?

Литература

Примечания