Сергей Карнеев

Окопов. Счастье на предъявителя

Книга первая. Не зарекайся.

Глава первая. Тюрьма

«Динь, динь, динь» – динамики гулко разнесли вызов электронного ксилофона по полупустому залу аэропорта. Приятный женский голос, несколько гнусавя, как будто с заложенным носом, мило известил: «Пассажирам рейса двадцать два девятнадцать, Москва-Калининград… Выдача багажа осуществляется на стойке два бэ, в правом крыле аэропорта».

«Спасибо. У меня все с собой», – послышался голос мужчины в светло-бежевом плаще, остановившимся посреди зала. Он огляделся, закрыл глаза, запрокинул голову назад, с шумом выдохнул и произнес: «Вот я и дома».

Звали мужчину Николай Анатольевич Окопов. На вид, лет сорок, хотя по паспорту – тридцать четыре. Чуть выше среднего роста, шатен, уже с посеребренными висками, средней комплекции, немного сухощав, светлые карие с зеленоватым оттенком глаза, небольшой, слегка вздернутый нос, подбородок с ямочкой, которая обозначала, скорее, наличие воли, чем качеств мужика-самца, укладывающего женщин на лопатки за пару минут или пару фраз. Его нельзя назвать ни смуглым, ни бледным. Верхняя часть лица, ото лба до носа, более темная от загара. А вот нижняя – от верхней губы до кадыка, бледная, даже иссине бледная. Так бывает, когда мужчина очень долго носит густую бороду, а затем сбривает.

«Во б….!» – негромко выругался Николай Анатольевич, увидев свое отражение в стекле. Из-под воротника новенького плаща торчала магазинная бирка с крупной надписью черным фломастером: «1199 у.е.». «Эк меня оценили! Прям, как у Шифрина в монологе про Золушку, – с усмешкой подумал он. – И как еще интимных услуг никто не потребовал? Хотя…, за такую цену?… Я б за себя столько не дал». Он сорвал бирку и бросил в мусорку. Не права бирка. Николай Анатольевич стоил много и много дороже. Достаточно сказать, он входил в двадцатку официально состоятельнейших людей Калининграда. Он, даже, четыре года назад находился на первом месте среди самых завидных женихов этого города, но уступил пальму первенства по причине женитьбы. За душой у него имелось состояньице, исчисляемое семизначным числом во все тех же условных единицах. Правда, заводов, газет, пароходов не имел. Владел крупнейшей в области транспортной компанией с обширным автопарком большегрузных фур, логистическим центром со складами, терминалами, сервисом, стоянками и прочим сопутствующим, имел магазинов штук пять и пару зданий бизнес центров, которые сдавал в аренду, да еще по мелочи, вроде деревообрабатывающего цеха. Скажу больше, он находился в шаге от того, чтобы ворваться в пятерку самых богатых людей этой области, так как нашел, не побоюсь этого слова, клад. Не просто нашел, а уже добыл и вывез. Но об этом чуть позже. А так, с первого взгляда и не скажешь, мужик, как мужик. Обычный. Ничего особенного. Кроме богатств Николай Анатольевич имел еще и другое, не менее ценное. Красавица жена Светланка, на зависть всем коллегам бизнесменам, скромная, заботливая, ласковая, великолепная хозяйка, которую он не видел уже восемь с половиной месяцев и которая сейчас ждала его в их просторном особняке на берегу озера в одном из самых престижных районов города. Так что, не стоит судить о людях по ярлыкам.

Николай Анатольевич переложил из правой руки в левую пухлый, слегка потертый портфель рыжей кожи и направился к выходу.       «Динь, динь, динь» – снова мелодично пропели динамики, и тот же приятный, слегка гнусавый голос сообщил: «Встречающих пассажиров. Рейс четырнадцать семнадцать, Минск – Калининград, отложен на неопределенное время в связи со штормовым предупреждением». После секундной паузы вновь раздалось: «Динь, динь, динь. Вылеты рейсов двенадцать семнадцать, Калининград – Санкт Петербург, и одиннадцать ноль девять, Калининград – Краснодар, задерживаются на неопределенное время в связи со штормовым предупреждением. Информация о вылете будет сообщена позднее».       В зале кто-то громко выругался, послышался шлепок чемоданов об пол, а настроение Николая Анатольевича еще более улучшилось. Он улыбнулся и негромко сказал сам себе: «Везет же мне! Успел проскочить до шторма!».

На стоянке машин рядом со зданием аэропорта немноголюдно. К нему тут же подскочили несколько человек, по очереди предлагая такси до города всего за триста пятьдесят рублей. Не нужно ему такси. У него своя машина с шофером Степаном, которую он и высматривал по сторонам. Странно, но черного Лексуса внедорожника поблизости нигде не видно. Он посмотрел на часы. Без четверти семь. Это время как-то не вязалось со временем суток в этот сезон. Еще светло. Так и есть. Забыл перевести часы. На большом табло над входом аэропорта значилось «15.47, 5 ноября 2004 года, + 07 градусов по Цельсию». Он перевел свои часы назад и достал телефон-раскладушку. Трубка молчала абсолютно. Еще делая пересадку в Москве, пытаясь позвонить, обнаружил, что телефон не подает признаков жизни. Нет, заряд в нем был, экран светился, но делать звонки категорически отказывался. Даже не раздавался голос: «На вашем телефоне не достаточно средств». Хотя, их там должно быть достаточно, даже сверх того. И все равно молчание.

Эх, если бы Николай Анатольевич на третьем курсе техникума слушал лекции Жанетты Федоровны по Истории КПСС, а не резался в «Морской бой» со своим соседом по парте, Валеркой, то хотя бы что-то слышал о работе Ленина «Советы постороннего» и знал, что обязательным условием предстоящего переворота является лишение свергаемой власти какой-либо связи, что слова вождя о захвате и удержании любой ценой телефона, телеграфа и прочего, при определенных обстоятельствах, актуальны всегда. Если бы он знал это или чувствовал, то, вполне возможно, и не случилось бы с ним та катастрофа, и не была бы написана эта история. Однако, отсутствие признаков жизни у своего мобильного телефона Николай Анатольевич объяснял себе тем, что почти девять месяцев он им не пользовался, так как все это время находился в неимоверно глухих местах, вследствие чего мобильный оператор волюнтаристски вычеркнул его из списка своих абонентов.

Если молчание мобильного телефона он мог как-то объяснить, то отсутствие здесь своего автомобиля – уже никак. Спешно делая пересадку в Москве, он позвонил-таки с телефона-автомата домой и предупредил о своем прибытии. Так что, его должны были встречать. Он еще некоторое время потоптался на месте, отворачиваясь от порывов ветра. Машины так и не было. Как же хотелось поскорее приехать домой, залезть в ванну, поваляться в пене, в щекочущих воздушных пузырьках джакузи, затем поужинать со Светланкой при свечах. Интересно, что она приготовила? Только бы не грибы. Да и мяса с рыбой не хотелось. Последние месяцы только это и ел. Хорошо бы картошка, да жаренная, да с лучком… А потом в спальню. А потом… И зуд нетерпения от этого «потом» донимал все больше.

Уже пассажиры его рейса получили свой багаж и потянулись: кто на остановку автобуса, кто – прямо в лапы таксистов. Мимо прошествовала пестрая галдящая толпа цыганок в цветных юбках, которые встречали, наверное, своего барона, седого невысокого мужичка с бородкой, лет пятидесяти, сидевшего в самолете через кресло от Николая Анатольевича, и который сейчас возглавлял эту шумную процессию. В самолете этот мужчина казался совершенно обычным, ничем не примечательным, даже не скажешь, что цыган. Зато сейчас, в окружении шумных цыганок и детей – настоящий барон. Важный, властный. Вот что значит свита. За этой процессией, немного отстав, шла молодая цыганка. Она не была похожа на остальных. Длинное белое кожаное пальто с пушистым песцовым воротником и такими же манжетами рукавов. На голове элегантная белая шапочка короткого меха, похожая на пилотку, которую она придерживала рукой от ветра. Каштановые волосы собраны на затылке в тугой узел. Ярко, даже очень ярко напомаженные пухлые улыбающиеся губки. Прямой тонкий нос и большие темные глаза, наглые, как будто хмельные.

– Э-э-э! Молодой, красивый, давай погадаю! – вдруг громко сказала молодая цыганка развязным, низким, слегка хрипловатым, но все-таки приятным голосом, заглядывая ему в глаза. – Всю правду скажу. Ничего не утаю. Ну! Давай!

Николай Анатольевич уже привык к вокзальным гадалкам-цыганкам, обещающим напророчить счастье или снять порчу. Он всегда отделывался от этих попрошаек тем, что в упор не замечал их. Как будто к нему обращалось пустое пространство, не занятое женщиной в цветастом платке и широких пестрых юбках. Только эта молодая красавица ничем не напоминала тех вокзальных приставал, ни внешним видом, ни самой манерой обращения. Те заговаривали негромко, ласково, пытаясь заглянуть в глаза. Эта же сходу выдала на всю улицу, перекрикивая ветер. Николай Анатольевич внимательно посмотрел на молодую цыганку в белом. Похоже, она была немного навеселе и явно дурачилась.

Он слегка улыбнулся и отвернулся, не желая дальше ломать эту комедию.

– Чего отворачиваешься?! – не унималась цыганка. – Позолоти ручку! Все тебе расскажу. Что было. Что будет. Ну, соколик!

Он с видом, как будто не к нему обращаются, нарочито не спеша посмотрел на часы и обвел автостоянку взглядом, выискивая свою машину.

– Тебя дома ждут. Но не так как ты думаешь, – после некоторой паузы громко и отчетливо сказала она. – Не будет тебе картошки. Горбушку черствую есть будешь. Объедкам обрадуешься.

Николай Анатольевич опешил и обернулся. Лицо молодой цыганки преобразилось. Оно стало абсолютно серьезным, даже побледневшим. Губы слегка скривились на одну сторону. Глаза, как будто затуманены серебристой пеленой и, казалось, смотрят не на этот мир, а вовнутрь, в себя.

– Не скоро тебе мыться в ванной с пеной, – продолжила она изменившимся, ставшим глухим голосом. – Слезами умываться будешь, пока дочиста не отмоешься.

– Ты… Ты чего городишь? – спросил он, слегка ошалевший от такой наглости. – Хотя бы руку взяла, прежде чем врать.

Молодая цыганка коротко резко вздохнула. Ее внезапная бледность прошла. Губы опять расплылись в хмельной улыбке и глаза заблестели.

– Зачем мне твоя рука? – опять развязно сказала она, улыбаясь. – У тебя все на лбу написано. Есть у тебя в кармане бумажник. То-о-о-лстый. Возьми себе оттуда на такси, а его отдай Наденьке.

– Кому? – спросил, и его рука непроизвольно полезла в карман плаща, нащупывая бумажник.

– Мне, соколик. Меня Надей зовут. Сохраню его. Потом тебе верну. И половину денежек, что в нем были.

– А вторую половину куда? – глухо спросил он.

– Мне, касатик, за труды, – весело ответила цыганка.

В кармане он суетливо приоткрыл бумажник, на ощупь вытащил первую попавшуюся купюру, отложил в сторону, а бумажник потянул наружу. В это время недовольный мужской голос что-то прокричал цыганке на непонятном языке, из которого Николай Анатольевич разобрал только имя: «Надир». Он опомнился, спохватился и вытащил из кармана, но не бумажник, а тысячерублевую купюру. Цыганка театрально поморщилась, зажала двумя пальцами, указательным и средним, банкноту, подняла ее к верху, как бы просматривая на свет и пошла догонять своих.

– Пожалеешь! Три раза пожалеешь, что не отдал Наденьке кошелечек! Руки еще будешь мне целовать! – почти прокричала удаляющая цыганка.

Только сейчас он опомнился полностью. Как наваждение спало. «Вот чертовка, – подумал он. – Чуть бумажник ей не отдал. Тысячу выцыганила. А я думал, на меня эти штуки не действуют. Болван! Но как ловко она это провернула!»

Николаю Анатольевичу не так жалко денег, как досадно, что его, такого искушенного, развели в аэропорту родного города, как последнего лоха. «И откуда она узнала, что я думал о доме, о ванной, о картошке жаренной?» – вертелось в голове. И ответ напросился сам собой. Незагорелый след от бороды на лице. Такое бывает, когда человек долго находился в экспедиции или в море. А что хочет такой человек? Естественно, скорее вернуться домой, принять ванну и покушать того, чего давным-давно не ел. А это именно не порошковая, а настоящая картошка, которая в далеких экспедициях заканчивается в первую очередь. «Хорошие психологи, эти цыгане,» – подумал он и стал снова выглядывать свою машину. Ее не было. Терпение также заканчивалось.

– Машину до города не желаете? – обратился к нему грузный мужчина в замшевой куртке, кожаной кепке с лоснящимся лицом и заискивающей улыбкой.

– Сколько? – спросил Николай Анатольевич, уже совсем потерявший терпение.

– По счетчику. Исключительно по счетчику, – быстро ответил таксист, сузив глазки.

– По счетчику?… Ладно, едем.

Через полминуты перед ним остановился черный представительский мерседес с белыми шашечками на двери и надписью под ними «Люкс Сити такси».

«Сначала в порт», – сказал он, усаживаясь на заднее сиденье и добавил: «Если на встречу попадется черный Лексус, посигнальте ему! Может, остановится».

Как бы ни хотелось Николаю Анатольевичу сейчас домой, первым делом нужно заехать в диспетчерскую порта. Ведь там, где-то в Северном море, курсом на Калининград, полным ходом идут четыре судна-лесовоза, под завязку груженные отборным, выдержанным лесом фантастической стоимости. Еще два лесовоза идут на Роттердам. Со дня на день все суда должны прибыть. Можно было бы обойтись и без визита в порт, но в сдохнувшем, так некстати, телефоне, остались погребенными на СИМ карте все нужные номера.

На первый взгляд добротная и, в какой-то степени, престижная машина такси на поверку оказалась почти развалюхой. Задняя подвеска безбожно била на каждом ухабе, сотрясая машину и пассажира, мотор чихал периодически. Еще на подъезде к городу Николай Анатольевич глянул с заднего сидения на счетчик. Там уже перевалило за пятьсот рублей. А в зеркале заднего вида отражалась не в меру довольное лицо шофера.

– Э! Послушайте, почём у вас километр? – спросил Николай Анатольевич.

– По прейскуранту, – живо ответил шофер. – Шестьдесят пять за километр.

– Сколько!? Это… Это больше двух долларов! В Лондоне дешевле!

– Я не знаю про Лондон. Но у нас люкс такси.

Николай Анатольевич хотел было возмутиться. Но не стал. Его разводили на бабки второй раз в течении часа. При чем, второй раз более нагло и цинично. И ничего не поделаешь. Ему сказали, что оплата по счетчику. Он согласился. Кто виноват, что не спросил, с какой скоростью вертится этот счетчик?

Когда подъехали к порту на счетчике было тысяча девятьсот сорок восемь рублей, а в зеркале отражалось довольная ухмылка лоснящейся рожи шофера. Николай Анатольевич вышел из машины.

– Вас подождать? – спросил шофер гадко улыбаясь.

– Эвакуатор подожди, он тебе скоро понадобится! – ответил с раздражением Николай Анатольевич и швырнул на переднее сиденье две тысячерублевки. – На вот, развалюху свою почини!

– Почему это развалюху? – выгнув бровки спросил шофер обиженным тоном.

– У Запорожца подвеска лучше, – ответил он и захлопнул дверцу.

Николай Анатольевич вышел из диспетчерской порта, напевая себе под нос песенку Синатры «Strangers in the night». Особенно ему удавался припев: «Дуби, дубиду, дуби, дубида». Первый из его лесовозов уже подходил к проливу Большой Бельт и уже завтра зайдет в Балтийское море. Его нагоняли еще три таких же. Так что, все прибудут в Калининград не позднее четверга, если шторм не помешает. А вот два самых крупных финских лесовозоа должны прибыть на рейд Роттердама послезавтра.

«Как я все успел, дуби, дуби да, – уже громко, никого не стесняясь, пел он, придумывая свои слова к песне. – А я все успел, дуби, дуби да!»

Ему оставалось только проверить готовность площадок своего деревообрабатывающего цеха принять груз. Цех находился здесь, неподалеку, минут пятнадцать пешком, поэтому решил пройтись. Да и машин на этой улице сейчас совсем не было.

Ворота закрыты, сторожа нигде не видно, но ему и не надо его. В щели забора увидел, что указание, которое он дал в радиограмме, не выполнено. Территория не расчищена, какие-то два трактора стоят, экскаватор, штабеля кирпичей, бревна в беспорядочной куче, несколько контейнеров с мусором. Однако, эта неприятность ему настроение ничуть не испортила. Он только сказал негромко: «Ладно. Завтра эти деятели вместо выходного будут у меня здесь шуршать, пока порядок не наведут».

– Простите, – послышалось сзади. – Вы не могли бы меня ссудить некоторой суммой? Пожалуйста!

Обернулся. Перед ним стоял невысокий мужичок в брезентовом выцветшем плаще, с накинутым от ветра капюшоном, из-за чего его лица не было видно. Только красные щеки и обветренные губы. Николай Анатольевич не любил попрошаек. Лишь иногда подавал какой-нибудь немощной бабуле с жалостливым лицом, полагая, что в других случаях человек в состоянии сам себе заработать на пропитание или на что еще.

– Нет, – твердо ответил Николай Анатольевич и отвернулся.

– Ну, пожалуйста! Что вам стоит!

– Работать не пробовал?

– Пробовал, так у меня…

– Попробуй еще раз! – перебил Николай Анатольевич, направляясь к дороге.

– Чтоб и тебе так пробовать, жлоб! – послышался вдогонку злой выкрик.

Реагировать на хамство поберушки он счел ниже своего достоинства. Выйдя на обочину, увидел приближающуюся машину, стал голосовать. Эта машина проскочила мимо, а вот следующая остановилась.

– На Курортную, – сказал он, заглядывая в открывшееся окно Ауди.

– Сто пятьдесят, – ответил водитель.

– Хорошо, пусть будет. Едем.

Выйдя из машины, Николай Анатольевич перед калиткой дома зажал между ног свой портфель и стал рыться в карманах, выискивая ключи. Нащупав нужный, ткнул жало в замок. Однако он был открыт. Значит, его ждали.

«Сколько же меня здесь не было? – подумал он, запирая за собой калитку. – Последний раз я шел к этой калитке из дома шестнадцатого февраля, увязая по колено в снегу. Прошло?… Прошло более восьми месяцев, почти тридцать семь недель, ровно двести шестьдесят два дня. Стоп! Этот год високосный. Значит, двести шестьдесят три дня. Светлана тогда только стала отходить от воспаления легких. Да уж, столько пролетело, а как вчера…»

Он нажал ручку двери, открыл и к своему удивлению не уловил приятных запахов кухни, которые обычно его встречали после долгих командировок. Вместо этого пахло… тещей. Его молодящаяся теща, Виктория Арсентьевна всегда использовала какие-то невероятные духи с ярко выраженными оттенками цитрусовых, а именно: «Приторного апельсина». Чтобы это как-то исправить, он регулярно одаривал ее на праздники дорогущими духами, при чем, не с рынка, а непосредственно из фирменных бутиков Парижа. Его теща благосклонно принимала духи, даже ими пользовалась. Но, блин, складывалось впечатление, что она постоянно бодяжила эти классические ароматы с приторным сладко-цитрусовым духом, который она доставала не весть из каких погребов. В общем, в доме пахло неповторимым ароматом тещи, немного сигаретным дымом и еще чем-то непонятным, давно забытым, похожим, вроде как, на запах кирзовых сапог.

Ну, так и есть. В вестибюле, прямо за дверью в холл, первым, что увидел, так это радостное лицо тещи, как обычно в морковной помаде и синих тенях век.

– А-а-а! Вот и зятек! Здравствуй, Коля! Проходи, – сказала она, тут же развернулась и нырнула в дверь кухни.

Присутствие тещи здесь казалось странным, но не до такой степени. Когда уезжал, Светлана еще не совсем выздоровела. Так может быть и сейчас…?

В холле, под Светланкиным портретом, в неярком свете бра, на краешке желтого кожаного кресла, сидела, идеально выпрямив спину, женщина с сумбурной копной рыже-каштановых локонов. Голова прямая, каменное лицо, одна рука на колени ладонью вниз, в другой – сигарета, которую она изредка подносила ко рту, делая короткие затяжки, после которых, скруглив ярко накрашенные губки, выпускала тонкую струйку дыма. Рядом стоял высокий худощавый молодой брюнет в белой рубашке и в галстуке. Самым примечательным в нем был нос. Большой, с горбинкой, словно клюв. Этого-то орла Николай Анатольевич знал хорошо. То был Юрий Арнольдович Захарко, его юрист.

В июле прошлого года его бывшая юрист, Надежда Игоревна, с которой он проработал более десяти лет, вдруг, слегла на сохранение. И весьма не вовремя. Кто бы мог такое ожидать от сорокадвухлетней девицы? Тогда его теща, Виктория Арсентьевна, настоятельно хлопотала пристроить на вакантную должность их дальнего родственника Юрия, приехавшего из Кисловодска. Светлана также один раз просила за эту кандидатуру. Хоть Николай Анатольевич и не был сторонником семейных династий, особенно в своих фирмах, но сдался на уговоры тещи и принял Юрия Арнольдовича на должность юриста группы своих компаний, с испытательным сроком. Этот носатый парень с первого взгляда ему не понравился. Слишком угодлив и слащав. Однако испытательный срок Юрий Арнольдович прошел досрочно. Судебное дело в арбитраже, которое до этого вела Надежда Игоревна и которое, наверное, в силу разыгравшихся гормонов беременной женщины, ею было совершенно провалено, Юрий Арнольдович выиграл блестяще, применив нестандартный подход от обратного. Кроме того, он показал себя докой и в таможенных, и в налоговых делах.

Сейчас его подчиненный присутствовал зачем-то здесь, в его доме, рядом с сидящей в кресле курящей женщиной. Стоп… Он вгляделся. Внимательнее.

– Света? – неуверенно спросил он, ставя портфель на пол.

Она не удостоила его взглядом. Все также сидела, глядя в одну точку.

– Света, что с тобой? Ты куришь? – ошарашено спросил он, наконец, признав свою жену.

Ответа не последовало. Ему показалось, что его не слышали. Он собрался обратиться к жене снова, как она ответила вопросом на вопрос, не меняя позы и не глядя на него:

– Что со мной? Нет, что с тобой?

При этих словах, стоявший рядом Юрий Арнольдович швырнул на журнальный столик газету.

– Ну что зятек, наблудился!? А?– это теща громко подала голос сзади. – Рассказывай!

Николай Анатольевич опешил.

– Виктория Арсентьевна, – растерянно пробормотал он, не оборачиваясь, – о чем вы говорите?

– Сам знаешь, о чем! О похождениях твоих по бабам.

Сердце екнуло. Ему, действительно, было что скрывать. Три недели назад, в далеком северном порту случился грех. Тогда отчалило груженым четвертое его судно-лесовоз, а прибытие следующего ожидалось уже завтра. Почти до утра переваливали лес под погрузку. Он, проведя на пирсе почти сутки, наконец, решил немного отдохнуть, предварительно приняв душ. Помывшись еле теплой водой, выйдя голым из кабинки с облупленным кафелем, столкнулся с Валюхой-крановщицей, единственной женщиной из вахтавиков. Она, обмотанная полотенцем, также выходила из соседней кабинки. От неожиданности Валюха ойкнула, полотенце слетело… Большая обвислая грудь, выпуклый животик в складках, толстые бедра, разрумянившиеся щечки, кругленькие, покрасневшие от воды глазки с короткими бесцветными ресничками, мокрые сосульки жиденьких волос, прилипшие к щеке, и пухлые алые губы под конопатой пипкой носика. В неярком свете душевой комнаты, в клубах пара она показалась ему богиней, Рембрандтовской Данаей, Девушкой с веслом без своего орудия, в конце концов. А как же иначе? Ведь последний раз он видел обнаженную руку женщины выше локтя месяца четыре назад, не говоря уже о декольте и других частях тела. А полностью голой, так вообще месяцев девять назад. Вскипело мгновенно. После секундного замешательства он обнял ее. Валюха податливо прильнула в ответ. У нее тоже за четыре месяца вахты не было никого. Через десять минут она, стыдливо прикрываясь, вышла бочком из раздевалки, прихватив в охапку свою одежду. А он, сидя сгорбившись на лавке, с неловкостью косился на нее, зажав обе вытянутые руки между ног. С тех пор они ничем не высказывали и намека на случившееся. Этого внезапного порыва в душевой как будто и не было. Как и прежде они здоровались, но при этом отводили глаза, стараясь не встречаться взглядами. Ведь у него была жена. Да и ее ждал муж, двое детей в двухкомнатной квартирке со свекровью, в пятиэтажном доме, на тихой улице маленького городка. Да, грешок был, но не такой, чтобы выслушивать подобный тон тещи!

«Как она об этом узнала?» – мелькнуло в голове, а теща продолжала противным голосом:

– Мы думали, ты в командировке по делам. А оказалось, каких-то тощих сучек охаживал, кобель. Что, на малолеток потянуло?

Назвать Валюху тощей малолеткой, да еще во множественном числе, было никак невозможно. Значит, речь шла не о ней. Тогда, черт возьми, о ком?

– Светочка, бедненькая, как пчелка здесь вкалывает одна, – не унималась теща, – а он в Моте-Карлах деньги со шлюхами просаживает!

У Николая Анатольевича глаза на лоб полезли от удивления.

– Виктория Арсентьевна, – сказал он растерянно и уже начиная раздражаться, – что вы несете? Какие шлюхи? Какой Монте-Карло? О чем вы?

– Ты, зятек, Ваньку то не валяй. Нам все известно. Вот, в газете про твои подвиги все написано!

Она подошла к столику, взяла газету и сунула ее ему в руки.

– Люди добрые, посмотрите! Мы отдали за него Светлану, ввели в порядочную семью, думали, приличный человек, – уже почти плаксиво запричитала теща, – а он, вон каким оказался! Вот читай, тут все написано про твои похождения кобелиные!

Николай Анатольевич недоуменно развернул газету. Большую часть первой страницы занимала цветная фотография. В центре он крупным планом, улыбающийся, в пятнистой майке под камуфляж с надписью «US NEVY». Рядом стояли четыре совсем юные девки в разноцветных вечерних нарядах. Справа девица в длинном зеленом платье держала его под локоть одной рукой, а другую с зажатой двумя пальцами стопкой игральных фишек протянула перед собой. Фотограф поймал ее в момент радостного крика. На блондинке слева надето короткое обтягивающее красное платье. Она двумя руками обнимала с боку его за шею и, вытянувшись, целовала в щеку, согнув ногу в коленке. Ее платье неприлично задралось до середины попы. Две девицы с краев, одна в белом, другая в синем, у обеих очень коротких платьях, стояли, счастливо улыбаясь, поднимая к верху узкие бокалы. Этот девичий цветник и он в центре позировали на фоне ярко освещенного зеленого рулеточного стола, а сверху, в темной глубине кадра светилась неоном надпись «Casino Monte Carlo».

Действительно, на фотографии был он. Но где это, и что за девицы, никак не мог понять. За всю свою жизнь он два раза был в казино и то, не играть, а на деловых встречах. Это было очень давно и без женщин.

Крупный заголовок над фотографией «Блеск и нищета господина Окопова», поразил его еще сильнее. Статья большая, на полный разворот следующих двух страниц. Он быстро по диагонали пробежал ее, выхватывая самое важное: «Известный в городе предприниматель…; …владелец транспортной компании…; …начал свою карьеру…; …торговец на рынке…; …контрабандно завозил водку…; …мутные воды приватизации…; …при покровительстве чиновников…; …развалил процветающую автобазу…; …прибрал к рукам…; …основал свою компанию…; …нещадно эксплуатировал…; …махинации с налогами…; …контрабанда…; …не желал вкладываться в развитие…; …пагубная страсть…; …всю прибыль спускал в казино…; …довел свои компании…; …последнее время…; …исключительно за счет долгов…; …набрал на три миллиона долларов…; … предпочитал казино Монако или Лазурного берега…; …тратил на девиц и спускал в казино…; …в надежде отыграться…; …фактический банкрот…» В конце статьи стояла фамилия автора: «Аркадий Рагдай».

– Это что за хрень? – спросил он пораженный, складывая газету. – Да тут все вранье!

– И это не ты на фотографии с бабами? – спросила теща, с ехидной физиономией заглядывая ему в глаза.

– Я… Но я не знаю откуда это…

– А это, между прочим, документ, – с гаденькой улыбочкой встрял в разговор носатый Юрий.

– Что-о-о! Какой документ?! – сквозь зубы процедил Николай Анатольевич. – Выйди отсюда! Я хочу с женой поговорить.

Его юрист не шелохнулся. Николай Анатольевич стал пунцеветь.

– Пошел вон из моего дома! – рявкнул он.

Тот еще сильнее расплылся в улыбке, а теща со злорадством заявила:

– Это не твой дом, зятек!

– И Светлана Владимировна не ваша жена, – с ухмылкой произнес Юрий Арнольдович, швыряя на стол листки бумаги. – Это решение суда о расторжении брака.

Николай Анатольевич окончательно рассвирепел. Он, выставив вперед руки, ринулся на негодяя с намерением вышвырнуть за дверь, прорычав: «Сученыш! Пошел вон отсю…». Он не успел закончить потому, что «Сученыш», поймал его резким прямым встречным ударом по зубам. Колени подогнулись, он опрокинулся на спину, ударившись головой о паркет. Во рту появился солоноватый привкус крови и стал отдавать в нос. Оскалив окровавленный рот, Николай Анатольвич перевернулся на живот, стал вставать в намерении броситься с кулаками на этого носатого гада. Когда вставал, заметил, что из комнаты прислуги, рядом с кухней, выскочил широкий, коренастый человек в кожаной куртке. Не успел выпрямиться, как этот бугай был рядом, сделал еле уловимое движение сбоку. Тут же сильная тупая боль под глазом, в мозгу вспышка молнии и, как будто большой шкаф упал.

Николай Анатольевич не понимал, где он, стоит или лежит, сколько сейчас времени, что с ним случилось. Тишина и только в ушах раздавался мерзкий писк. Так пищит в телевизоре, когда все передачи закончились и перерыв до утра. Сквозь этот писк откуда-то издалека доносились голоса:

– Вадя, я же просил, чтоб шкурку не попортить, – говорил один голос.

– Сам-то приложился как! – отвечал другой голос, более низкий. – Смотри, весь хлебальник в кровь разбил.

– Э-э-э. Не удержался. Давно хотел вмазать, – опять сказал первый.

Запиликал телефон. Второй голос сказал:

– Понял. Сейчас, – и через некоторое время позвал – Виктория Арсентьевна, этот упырь закрыл калитку. Там Вовка. Впустите его, пожалуйста.

– Да, да, да, – послышалось в ответ.

Звон в ушах стал стихать. Вместе с сознанием потихоньку возвращалась способность ориентироваться в пространстве. Он лежал на боку, на своей левой руке, а правая – завалилась за спину. Тупо-пульсируще саднило под левым глазом, и с каждым толчком становилось все больнее. Во рту неприятный солоновато-горький привкус. Он провел языком по зубам. В одном месте кончик провалился в пустоту. Верхнего переднего зуба не было. Приоткрыл глаза, но получилось это только с правым. Левый – не хотел открываться. Сначала видел мутную светлую пелену, как очень густой туман. Туман потихоньку рассеивался, обозначились силуэты, картинка становилась четче. Возле журнального столика на корточках сидел его юрист, Юрий Арнольдович. Он доставал из портфеля рыжей кожи бумаги, мельком просматривал их и складывал стопкой на столике. Рядом с ним незнакомый широкоплечий крепыш в коричневой куртке, джинсах, черных высоких ботинках. Короткая стрижка, узкий лоб, небольшие глазки и по-детски пухлые улыбающиеся губы, от чего его лицо казалось добродушным.

Сзади послышались шаги и к этому крепышу подошел другой мужик, также коренастый, но не такой широкий, также в кожаной куртке и джинсах, с короткой стрижкой, слегка вытянутым лицом, широко посаженными глазами и массивной квадратной челюстью. Этот показался знакомым. Так и есть. Водитель, который только что подвозил его до дома. Еще он увидел Светлану. Она сидела на краю желтого кожаного кресла, с прямой спиной, гордо поднятой головой, как статуя фараона в Мемфисе, и, немного скосив глаза, смотрела на него. Какое-то злорадство было в этом взгляде.

– Володь, обшманай его! – послышался голос Юрия.

Кто-то подошел сзади, полез в карманы плаща. «Лопатник, ключи, мобила», – говорил этот кто-то, выворачивая карманы. Дошла очередь до внутреннего, и Николай Анатольевич окончательно пришел в себя. Он перекатился на спину, схватил обеими руками наглую руку, лезущую под плащ. Это была рука, склонившегося над ним шофера.

– О! Очухался, – сказал тот, замахиваясь свободной рукой.

– Стой! – скомандовал Юрий. – Ты его так в больницу отправишь! Вадя, шокер!

Из хватки Николая Анатольевича выдернули руку, кто-то коснулся его ключицы, затрещало и страшная боль пронзила все тело, заставляя позвоночник изгибаться в обратную сторону, руки, ноги скрутила судорога и… провал.

Сознание вернулось мгновенно. Это как моргнул. Только когда закрывал глаз, все тело сковывала страшная боль и трясло. А открыл – боли уже нет, лишь немного ломит, но голова ясная. Вот только конечности плохо слушались, шевелить трудно. Сколько был в отключке, непонятно. На столике уже выложены в стопку все бумаги из портфеля. Юрий достает со дна три пачки денег. Одну – сунул в карман, вторую – кинул широкоплечему Вадиму, третью – Володе с квадратной челюстью.

«Тридцать тысяч баксов. Все, что осталось с поездки. Когда уезжал, было более восьмисот», – подумал он, с какой-то внезапной апатией наблюдая, как его грабят. И как не образоваться этой беспомощной апатии, если против тебя в собственном доме твоя собственная жена и три мужика, каждый из которых гораздо сильнее в рукопашном бою, к тому же вооруженных электрошокером и Бог его знает еще чем. «Во, мой бумажник у носатого, – мысленно констатировал он. – Деньги достает, карточки, визитки. Надо было отдать его цыганке, а не этим сволочам». Воспоминание о цыганке возникло ни с того, ни с сего, мимоходом и как само собой разумеющиеся.

Выпотрошив на столик бумажник, Юрий отодвинул карточки с визитками в сторону и, из образовавшейся кучки денег, вытащил несколько купюр, которые вложил обратно.

– Здесь две пятьсот, – сказал Юрий, передавая бумажник широкоплечему Володе. – Это ему. Остальное забирайте. Теперь, вроде, все.

– Погодь! – сказал Вадим и обратился теще. – Хозяюшка, бухло есть?

Та принесла бутылку, передала Вадиму, вышла в кухню.

– Да вы что! – воскликнул тот, разглядывая бутылку. – Такую вещь на этого переводить? Проще ничего нет?

– Нет. Нет времени. Пусть подавится! – сказал Юрий.

– Гы, гы, гы, – засмеялся Вадим и подошел к распластанному телу.

Он присел на корточки, схватил Николая Анатольевича за ворот плаща, приподнял, уперся коленкой в спину, больно заломил назад руки и взял в захват мертвой хваткой. Володя уселся лежащему на колени, одной рукой вцепился в нижнюю челюсть, другой надавил на лоб, запрокидывая голову. Юрий открыл бутылку и поднес горлышко к губам лежащего. Николай Анатольевич успел разглядеть название на черной этикетке «Camus X.O.» «Знакомая вещь. Из моих запасов», – подумал он. Сдавили пальцами челюсть у основания, рот открылся и туда с бульканьем полилось. Николай Анатольевич любил коньяк, но не до такой степени, чтобы пить насильно и в подобной компании. Поэтому он дергался, языком выталкивал попадавшую в рот жидкость, стараясь стиснуть зубы.

– Не хочешь пить, тварь? – Юрий, перестал лить. – Такой хорошей вещью брезгуешь… Да куда ты денешься?!… Вова, поджарь его! Только немного.

Послышался треск и опять страшная боль, судороги. Но длилось это недолго. Сознания не терял. Лишь немного помутилось в единственном открытом глазу. Потом боль стала уходить, но тело продолжало еще дергаться приступами конвульсии. Ему опять открыли рот и продолжили вливать коньяк. На этот раз он не сопротивлялся. Проглатывал все. А мерзавец Юрий приговаривал при этом:

– Ну как? Вкусно ведь? Да? Пить не хотел… Сейчас выпьем за маму… Умница. Теперь за папу… Вот лапонька. Хороший мальчик.

Вливание коньяка продолжалось до тех пор, пока у Николая Анатольевича не стали появляться явные позывы к рвоте.

– Хватит, – сказал Володя, – а то он все выблюет.

– И ладно. Почти всю уговорил, – Юрий, убрал бутылку. – Теперь все. Тащите это отсюда!

Его подхватили под руки, подняли и поволокли к выходу. С заплетающимися ногами, собрав последние силы, он с мычанием вырвал одну руку, пытался освободить другую. Опять смешок: «Гы, гы, гы», и голос Юрия: «Напился – веди себя прилично!» Какая-то возня и опять его голос: «Стой! Не бей! Дай мне напоследок!»

И снова треск, и снова страшная судорожная боль, и… провал.

Он очнулся также внезапно, как и после первого электрошока. Темно, тесно, неудобно, трясет, слышен шум мотора и очень тихо музыка. Он лежал на боку, в неудобной позе с поджатыми, раскоряченными ногами. Пахло резиной. Руки свободны, но какие-то вялые, бессильные. Он с трудом поднял левую, и уперся в холодный металл. Опустил – снизу что-то вроде ковра с коротким ворсом. Нащупал протектор покрышки колеса.

«Я в багажнике, – подумал он. – И куда меня?»

Страшно не было. Все, что произошло за последние полчаса еще не успел переварить. Сейчас его куда-то везли. А куда – неизвестно. Он помнил, что были злодеи в его доме во главе с его собственным юристом. Была теща, бросающая в лицо напраслину. Была жена, до неузнаваемости изменившаяся, в позе каменной статуи. Была статья в газетенке, в которой крупица правды, словно косточка манго, облеплена толстым слоем мякоти-лжи под тонкой кожурой приличия, сквозь которую просачивался душок гнильцы. Было явное, не имеющее логического объяснения, насилие над ним, совершаемое с молчаливого благословения самого дорогого человека, его Светланки.

«Если везут убивать, то пусть. Пощады просить не буду», – твердо решил он, ощупывая пространство багажника. Потом вспомнил, что шофер с квадратной челюстью привез его домой на Ауди. Возле дома других машин не было, значит, он и сейчас, скорее всего, находился внутри той самой машины. Когда-то его первым личным автомобилем была Ауди, поэтому знал такую машину очень хорошо. В ней есть лючок из багажника в салон, посередине заднего сиденья, чтобы лыжи или удочки могли поместиться. Пошарил по оббитой ковровым покрытием стенке. Действительно, в одном месте стенка откинулась в салон, образуя узенькую щелочку, сквозь которую пробивался оранжевый свет уличных фонарей. Музыка стала громче и можно разобрать голоса двух человек.

– График отпусков видел? – спросил один.

– Видел, – отвечал ему другой.

– Тебе, когда поставили?

– В конце января.

– Ты че, накосячил, что ли? Зимой в отпуск идти.

– Ни че не накосячил. У меня три года подряд летом был. Да и…

– Ну?

– Послал на х… комвзвода. Он и отыгрался. На январь сунул, упырь.

– Да, не повезло. У меня в начале мая.

– А мне по хер! Январь, май. Сейчас с моей на месяц путевки на Бали возьмем. Там до п….., вечный июль.

– Блядь, везет же. Я своей тоже говорил, давай, на юга съездим! А она мне: «Дача, дача». Я ей: «Там узбеки строят, они же и вскопают, и посадят». А она мне: «Что они вскопают!? Что посадят!? Ты ничего не понимаешь! Для себя же!» В общем, мне весь май, как рабыня Изаура, раком на плантации. Чтоб ее…!

– Да уж, эти бабы… Хорошо, у нас дачи нет. А то бы и меня впрягли.

Замолчали. Лишь шум мотора и веселый диктор по радио.

– Так, давай здесь! – сказал первый голос. – Прижмись возле кустов!

Машина остановилась. Хлопнули двери. Багажник открылся. Над ним склонились те же двое в кожаных куртках. В свете уличного фонаря он хорошо видел их силуэты. Николай Анатольевич инстинктивно выставил сжатые кулаки, приняв позу лежачего боксера. Один из громил, тот что с добродушной детской улыбкой и которого, вроде, звали Вадим, достал из кармана бумажник и передал второму, с квадратной челюстью.

– На, сунь ему в карман.

– Слушай, на кой хер он ему? – спросил, второй.

– Сказали, две с половиной оставить! Значит – оставить, – веско и внушительно ответил Вадим.

– Нам сказали, оставить деньги. А про лопатник ничего не говорили. Смотри, какой классный. Наверное, из змеиной кожи. Я себе его оставлю. А?

– Оставляй. Тогда я котлы возьму.

– Блядь! Про котлы не подумал… Тогда… Тогда… Кольцо мое!

– Лады.

Они приблизились. Один взялся за руку, другой – за другую. Оба разом заломили запястья. Сквозь боль почувствовал, как снимают часы, с пальца стаскивают обручальное кольцо. За последнее время сильно похудел. Кольцо, и так болтавшееся по фаланге, соскочило легко. На этот очередной акт насилия и грабежа Николай Анатольевич только рычал, оскалив зубы: «Суки! Ублюдки! Сволочи!» Отпустили, и он увидел, как бугай с квадратной челюстью извлек из бумажника купюры, сложил их пополам, а сам бумажник сунул себе за пазуху, потом склонился, выдрал из под него полу плаща, сунул сложенные деньги в карман. «Бумажник забрали. Гады. Надо было его той цыганке отдать в аэропорту?» – с досадой подумал он. Четыре сильные руки рывком вытащили его из багажника и со второго замаха бросили в грязь под кустами. Сверху на голову шлепнулся портфель. Хлопнули дверцы, машина с пробуксовкой рванула с места и вскоре скрылась за поворотом.

Николай Анатольевич еще некоторое время лежал неподвижно на земле, приходя в себя от потрясения, понемногу осознавая, что его мучения уже закончились. Встать получилось с третьего раза. Ноги не слушались, во всем теле слабость. Левый глаз заплыл и не открывался. Болела верхняя челюсть, особенно в том месте, где образовалась щербина от выбитого зуба. Несмотря на влитый в него коньяк, во рту все равно солоноватый привкус крови. Подобрав портфель, шатаясь, подошел к световому пятну уличного фонаря. Первым делом проверил карманы. Везде пусто, за исключением нескольких купюр, сложенных пополам. Кроме бумажника исчезли ключи, два паспорта, заграничный и гражданский, водительские права, записная книжка, ручка, телефон и даже использованные билеты на самолет. Открыл портфель. Газета с гнусной статейкой, да листок под заголовком «Решение». Больше ничего. Пропали: международный контракт с австрийцами, грузовые декларации, накладные, акты, платежки, таможенные бумаги, разрешения, договоры, печати и прочее. Он еще с минуту стоял, обшаривая пустые отделения портфеля, округляя до предела единственный здоровый глаз. Все, чем он занимался последние полтора года, чему он отдал столько средств и сил, исчезло. Волосы на голове встали дыбом и зашевелились навстречу жестким порывам ветра. Колесики в мозгу, наконец, закрутились, все быстрее и быстрее. «Контракты? – лихорадочно думал он, – Ерунда. Дубликаты на таможне и в порту. Главное – имеется дополнительное соглашение. А оно в банковской ячейке, в Эльблонге. Декларации…? Да Бог с ними, копии остались. Акты, разрешения, договоры…? Не беда. Восстановим. Водительские права…? Что мне с них? Последний раз сам был за рулем года три назад. Гражданский паспорт…? Сейчас тоже не так важно. Загранпаспорт…? Загранпаспорт!!! Да! Загранпаспорт это, действительно, проблема! Проблема всех проблем. Послезавтра, позарез, надо быть в Роттердаме. А через границу без паспортов, почему-то не пускают. Правила, блин, у них такие! Самое отвратительное, даже по великому блату восстановление загранпаспорта займет не менее двух дней. Впереди три выходных. Значит, еще два дня после. Плюс визы! Самые срочные, еще три дня. Послезавтра суда приходят в Роттердам. Мне надо быть там! Обязательно! Иначе, все накроется!»

Сделав такое заключение, Николай Анатольевич сильно разнервничался. Его уже не волновали украденные документы с тридцатью тысячами баксов, плевать на часы, кольцо и бумажник. Даже вспыхнувшая жажда немедленной мести своим мучителям и грабителям угасла. Острым колом в мозгу засело крупными буквами: «ЗАГРАНПАСПОРТ!»

Огляделся. Место знакомое. Длинный дом с большой прямоугольной аркой, сквер, нелепый п

араллелепипед

здания со святящейся вывеской «Телекомпания «Янтарь», ивы, ели, дорожка вниз к озеру, в котором рябил свет отраженных фонарей. «Куда идти…? Налево? Обогнуть озеро, к гостинице…? Или направо? По дороге под аркой, к областной больнице мимо отдела милиции…? Стоп! Милиция! – спохватился он. – Надо туда! Срочно заявление! Чтобы по горячим следам! Забрать паспорт у носатого!» Хлопая портфелем по ляжкам непослушных ног, Николай Анатольевич поплелся по дороге, проходящей под аркой дома.

У окошка к дежурному стояла сухонькая бабулька в темном пальто с каракулевым воротником, в пестрой вязаной шапке с большим бубоном и плаксивым голосом жаловалась, что с ларька по соседству порывом ветра сорвало крышу, и прямо ей в окно. Она требовала немедленно арестовать хозяина ларька, по ее словам настоящего бандита, и заставить его застеклить окна, а также, чтобы он ежедневно выплачивал ей компенсацию в размере полбатона докторской колбасы, банки сметаны и пакета молока. Видать, она уже давно здесь канючила, так как дежуривший молодой белобрысый сержант с тоской уставился в потолок, изредка постукивая карандашом по открытому журналу.

– Милок, – плакалась бабка, – надо его немедленно заарестовать, бандита эдакого. Он своей крышей мне все стекла побил, раму поломал. У меня окна, тепереча, в комнате нет, холодно, жуть.

– Бабушка, – сержант закатил глаза, – сколько раз вам говорить, мы этим не занимаемся. Вам в суд надо идти.

– А еще, – не унималась бабуля, – вместе с этим оглоедом, заарестуйте Вальку, его продавщицу. Она меня на прошлой неделе на двадцать пять копеек обсчитала, зараза.

Видя, что бабуля прилипла к дежурному надолго и уходить никуда не собирается, Николай Анатольевич просунулся к окошку над ее плечом.

– Простите, тофарищ сержант, меня только что избили и ограбили! К кому мне?

Только сейчас он заметил, что некоторые звуки, особенно «в» и «с», получались шепеляво. Воздух свободно проходил сквозь дырку выбитого зуба. От этого чувствовал неловкость. Но сейчас не до дикции.

– Куда без очереди лезешь! – неожиданно громко и грозно воскликнула бабушка. От ее плаксивого тона не осталось и следа. – Ишь мне нашелся! Пролезть захотел! Ограбили его! Подумаешь! Всех ограбили! Все в очереди стоят! И ты стой, жди!… Ограбили его!… Фу! Грязный, как свинья, и разит, как из бочки! Вот, сейчас оставят здесь, будешь знать! Так тебе и надо!

– Ваша фамилия? – спросил сержант обрадованный, что кто-то отвлек на себя внимание назойливой бабки.

– Наталкина Клавдия Вениаминовна, милок, – быстро сказала бабуля, опять плаксивым голосом.

Сержант помотал головой и указал карандашом за плечо бабки.

– Окопоф Николай Анатольефич.

Сержант кивнул, снял трубку телефона, набрал номер.

– Товарищ капитан, тут с заявой на грабеж… Да… Окопов… Так точно! – положив трубку, сержант кивнул Николаю Анатольевичу. – Посидите там. К вам сейчас выйдут.

Николай Анатольевич присел на стул в углу, положил на колени портфель. Бабушка у окна все продолжала донимать сержанта: «Милок, у меня комната вся простыла. Окна, ведь, тама нету. Холодно. Заарестуй ты этого оглоеда!…»

Ожидая, пока к нему выйдут, он попытался сосредоточиться. По многолетней привычке, в кризисных ситуациях всегда вычленял основную задачу. Таковая, в данный момент, во что бы то ни стало вернуть загранпаспорт. Грела надежда, что после поданного заявления в его дом тут же направят наряд, и по горячим следам найдут, вернут столь необходимый документ. С остальным разберется позже.

Николай Анатольевич с утра почти ничего не ел. Перед вылетом в Москву перекусил в буфете парой крохотных бутербродов с кофе. В Шереметьево, делая пересадку, на перекус времени не осталось. Когда летел в Калининград, от предложенной стюардессой черствой булочки с маслом и сыром отказался, так как не хотел перебивать аппетит перед застольем домашней встречи. Попил только сок. Сейчас же, изголодавшийся желудок жадно всасывал в себя, влитые насильно, более полулитра коньяка. Мысли стали путаться, зацикливаться на чем-то несущественном. А бабушка все плакалась у окошка дежурного, вызывая все больше раздражение. Наконец, к нему подошли.

– Это вас ограбили? – спросил высокий, очень худой капитан в распахнутом кителе. Воротник его рубахи расстегнут. Из него торчала худая шея с сильно выпирающим кадыком. Серо-синий галстук болтался на заколке узлом вниз со скрученными резинками. Короткие волосы с большими залысинами, впалые щеки, прямой острый нос и светло-серые усталые глаза.

Николай Анатольевич встал.

– Пройдемте! – сказал капитан, направляясь к двери.

Щелкнул и зажужжал электрический замок. Капитан открыл дверь, пропустил его вовнутрь, вошел сам. Дверь сзади захлопнулась с громким металлическим лязгом. Длинный, пустой коридор с тусклыми лампами, лестница на второй этаж, еще один коридор и другая лестница выше, коричневая дверь, за ней маленький темный тамбур с еще тремя дверьми. Они зашли в правую с табличкой: «Зам. нач. отдела капитан Красавкин А.С.». Кабинет казался тесным из-за большого количества папок, составленных в стопки. Они лежали на полу, на стульях, на шкафах и, даже, несколько на пузатом шарообразном аквариуме с золотой рыбкой. Капитан освободил от папок стул, часть стола, предложил сесть. Сам уселся в свое кресло спиной к окну, взял из стопки верхнюю папку и стал неспешно листать, делая пометки в тетради.

Прошло минут пять. Капитан, занятый своим делом, казалось, забыл, что не один в кабинете. Николай Анатольевич в нетерпении заерзал на стуле, кашлянул и спросил: «Э-э-э, как на счет меня?» Капитан в задумчивости поднял голову, как будто что-то вспомнил, сделал пометку в тетради:

– Я вас слушаю. Что случилось? – спросил он, убирая папку со стола.

– Меня ограбили! Похитили загранпаспорт! Срочно надо фернуть! – с горячностью ответил Николай Анатольевич, шепелявя.

– Понятно, – капитан стал рыться в столе, бормоча: – Так, где это?… Черт!… Куда же?…

Он выдвинул другой ящик, с облегчением выдохнул, достал несколько чистых листов, протянул их вместе с шариковой ручкой.

– Пишите!

– Что писать?

– Заявление.

– Какое?

– Мне почем знать?! Вас ограбили, не меня. Об этом и пишите!

– На чье имя писать?

– На имя ОВД.

Сказав это, капитан достал другую папку и погрузился в ее изучение. Николай Анатольевич придвинулся к столу, склонился над листками. Через четверть часа подал капитану исписанный лист. Тот взял и стал читать, проговаривая некоторое вслух:

– Прибыл из командировки… Мой юрист… Нанес удар… Выбил зуб… Незнакомый гражданин в кожаной куртке… Ударил… Сознание… Вытащил из кармана загранпаспорт…

Капитан закончил чтение и поднял глаза.

– Э-э-э… У вас что, кроме загранпаспорта ничего не забрали?

– Как ничего! Еще бумажник, кольцо, часы!…

– Тогда и про это напишите!

– Что, с самого начала?

– Нет, не надо. Пишите, в дополнение к сказанному, и так далее.

Николай Анатольевич забрал бумагу и продолжил писать.

– Фот, – через некоторое время он протянул капитану уже два исписанных листка.

– Бумажник… Часы… Кольцо… Гражданский паспорт… Электрошокером!? – капитан сделал удивленное ударение на последнем слове. Потом спросил, отложив бумагу:

– Это все?

– Нет, еще из портфеля документы забрали… И… эти…, как его?… Деньги.

– Сколько?

– Документоф?

– Нет, денег.

– Фроде… Три пачки по десять тысяч доллароф было.

– Ну ни фига себе! У меня квартира вдвое меньше стоит, а вы это не указываете.

– Так что, про них тоже писать?

– Обязательно!

– Писать, ф дополнение к сказанному?

– Да.

Николай Анатольевич опять взял ручку. Его уже заметно развезло от коньяка. Строчки прыгали, буквы сливались и мысли путались.

– Фот, – сказал он, третий раз протягивая капитану листки.

– Надеюсь, теперь все? – спросил капитан, читая.

– Там еще теща сказала, что мой дом – это не мой дом.

– Да-а-а?! – протянул капитан, изображая удивление.

– Да. Но об этом я писать не буду.

– Чего так?

– Потом сам разберусь.

– Хорошо, разберитесь… Скажите, вы сегодня алкоголь употребляли?

– Алкоголь…? Нет, не употреблял.

– Но от вас пахнет спиртным.

– А-а-а, это не я… Это те гады, которые меня ограбили. Они мне ф рот коньяк флили.

Капитан улыбнулся и поднял телефонную трубку: «Резцов, пришли ко мне в кабинет Парасюка!».

– И что за коньяк? – спросил капитан, кладя трубку.

– Камю икс о, кажется, двадцатилетний.

– Блин, везет же людям! Кто бы мне такое влил?! Ладно, теперь подпишите каждый лист.

Капитан встал, подошел сзади, положил на стол исписанные бумаги.

– Вот здесь внизу, – сказал он, тыча пальцем. – Сегодняшняя дата, подпись, фамилия, имя, отчество полностью.

Николай Анатольевич подписал. Капитан сдвинул верхний листок.

– На этом то же самое.

У Николая Анатольевича стрельнул болью выбитый зуб. Инстинктивно приложил к нему палец. Боль отпустила. Продолжил подписывать.

– Простите, я здесь лист крофью испачкал, – он показал на кровавый отпечаток пальца.

– Ничего страшного, сойдет. И на третьем листе.

Николай Анатольевич подписал, где указывал пальцем капитан. В это время в кабинет вошел жирный милиционер в расстегнутом кителе с выпирающим огромным животом, на котором с трудом сходились пуговицы форменной рубашки. Толстые красные щеки, бритая голова, красные глаза с мешками под ними и погоны старшего сержанта на плечах. Вошедший, ни слова не говоря, уселся на стул возле двери. Тем временем, капитан скрепил листки заявления и сунул их в ящик стола.

– Мне кажется, вам нужен доктор, – сказал капитан обращаясь, к Николаю Анатольевичу.

– Фы про это? – он дотронулся до своего опухшего глаза. – Не надо доктора. Фсе нормально.

– Нет, надо. Предлагаю вам проехать с сержантом на Барнаульскую.

– Куда!?

– В наркологический диспансер.

– Зачем!?

– Для освидетельствования на предмет алкогольного опьянения.

– На какой предмет!? – Николай Анатольевич вскочил. – Фы что, с ума тут фсе посходили?! Мне коньяк ф глотку залили! Я фам говорил!

– Вот это мы там и установим, – спокойно сказал капитан.

– Что устанофим?! Меня ограбили! Мне паспорт фернуть надо! А фы…! Не-е-ет, – протянул он и погрозил пальцем, – здесь от фас толку не будет! До сфидания!

С этими словами Николай Анатольевич двинулся к двери, но на пути его уже стоял толстый старший сержант. Попробовал обойти это внушительное препятствие, стараясь протиснуться между животом и косяком двери. Сколько ни пытался, не получалось. Тогда он двумя руками со всей силы толкнул пузатого. Но тот, неожиданно, оказался весьма проворным для своих габаритов, ловко увернулся от толчка. Промахнувшийся Николай Анатольевич, не найдя упора, с вытянутыми руками врезался в шкаф. Сверху на него упала стопка папок. Не обращая на это внимание, развернулся, одной рукой схватился за ручку двери, а другой – стал отжимать от выхода сержанта. Тот не двигался, словно мягкая скала. В запале Николай Анатольевич ударил раскрытой ладонью сержанта в грудь и тут же в ответ получил страшный удар в живот, от которого согнулся пополам и упал на колени, судорожно глотая воздух. Его приподняли как котенка, усадили на прежнее место, завели руки за спинку стула и там защелкнули наручники.

– Куда собрались? – слегка улыбнувшись, спросил капитан. – Вы портфель свой забыли.

С раскрытым ртом, пытаясь вдохнуть, Николай Анатольевич, наконец, понял, что с возвращением загранпаспорта здесь ему никто не помогать собирается.

Капитан поднял трубку телефона.

– Резцов, организуй быстренько понятых в мой кабинет. И еще. Отправь Быстрякова на Барнаульскую. Пусть там заберет доктора, затем доставит обратно. Понял?

Он поднял трубку другого телефона, набрал номер.

– Алё. Это капитан Красавкин из Ленинградского… Кто сегодня дежурит?… Алиса Олеговна?… Отлично! Позовите, пожалуйста, ее к телефону…. Алиса Олеговна, здравствуйте, это Красавкин… И я сегодня дежурю… Да, спасибо… И вас с наступающим. Алиса, голубушка, я за вами машину выслал. Подъедте, пожалуйста, на пять минут!… Тут одного надо освидетельствовать… К вам? Никак! Упирается и буйный… Да я с радостью! Но тут случай особый. Надо чтобы все по протоколу. … Алисочка, милая, ну, пожалуйста! А я вам с девчонками пару бутылочек к празднику презентую и конфеты… Ну и что, что конфискат?!… Никакое не паливо. У барыг лицензия закончилась. Хорошая вещь. Мы с женой завтра будем такое же… А?… Это Окопов… Да, тот самый, что в газете … Спасибо, дорогая! Ждем.

Капитан положил трубку. Николай Анатольевич только сейчас смог сделать судорожный вдох после удара в солнечное сплетение.

– Фы… Не… Не имеете… Права… Меня задерживать… – прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание.

Капитан подошел к нему и присел на корточки.

– А вас, пока, никто не задерживает, – голос у капитана был дружелюбный, даже ласковый. – Видели бы вы себя?! Весь в грязи, без документов, с фингалом, пьяный. Куда мы вас такого отпустим?! Вдруг, что-то случится?

Дверь открылась. Вошел невзрачный небритый мужчина

в потертой куртке с пакетом в руках, в котором позвякивали бутылки. Он

испуганно озирался по сторонам и жался спиной к шкафам. За ним вошла та самая бабуля, что донимала дежурного внизу. Увидев Николая Анатольевича на стуле, с наручниками за спиной, она воскликнула:

– Что, попался, алкаш?! Заарестуйте его! Он хотел без очереди пролезть! Зараза!

Капитан выставленной вперед ладонью дал знак замолчать. Когда бабушка притихла, он сказал казенным, равнодушным тоном, обращаясь к вошедшим:

– Граждане, вы приглашены в качестве понятых на личный досмотр гражданина, назвавшегося Окоповым Николаем Анатольевичем, в порядке статьи двадцать семь, семь.

– Правильно! В турму его! – вставила слово бабка.

– Сержант, приступайте!

Капитан уселся на свое место, положил перед собой бланк и стал записывать. Толстые руки полезли в карманы Николая Анатольевича, от чего швы затрещали. «Второй раз за день!» – обреченно подумал он.

– Во внутреннем кармане пусто, – комментировал жирный сержант свои манипуляции. – В левом кармане плаща пусто. В правом… В правом что-то есть… Вот, деньги.

– Сколько? – спросил капитан

– Пять бумажек по пятьсот.

– Стало быть, две пятьсот?

– Фы… Фы не понимаете! – внезапно воспрянув, вскричал Николай Анатольевич. – Меня сегодня ограбили! Подчистую!

– А это что? – с улыбкой спросил капитан, указывая на деньги на столе.

– Они засунули их в карман!

– Кто?

– Те дфое, ф кожаных куртках, которые меня ограбили!

Бабка хихикнула, а капитан предостерегающе поднял руку, чтобы все успокоились.

– Какие сознательные грабители у нас пошли! – веско сказал он, пристально глядя на Николая Анатольевича. – Грабят, потом деньги назад суют. Вам самому это не смешно?

– Они же…! – пытался оправдаться он, привставая, но получил мощный подзатыльник и прикусил язык.

– Портфель! – дал команду капитан.

Сержант поставил на стол его портфель, раскрыл, покопался, вытащил бумаги и передал их капитану.

– Все? – спросил тот.

Сержант кивнул.

– Газета «Городовой» за шестое июля сего года, – сообщил капитан, разглядывая переданное. – Решение Ленинградского районного суда от девятого июля две тысячи четвертого года… Граждане понятые, прошу вас расписаться, что в протоколе все указано правильно.

Испуганный мужичок с позвякивающим пакетом бочком пробрался к столу и поставил свою подпись на бланке. За ним расписалась бабушка, отложила ручку и обратилась к капитану плаксиво:

– Милок, как же на счет меня? Дома стекла выбили! Это все киоск окаянный. Крышу у него ветром сдуло. Пряма мне в окно. Заарестуй его! Пусть окно вставит и компенсацию платит!

Капитан поморщился, хотел что-то ответить, как дверь открылась. В кабинет ворвалась весьма упитанная, румяная, жизнерадостная, энергичная женщина, в синем плаще, с бигудёвыми кудряшками и громким голосом.

– Ну и где он?! – звонко спросила она. – А, вижу, вижу! – потом спохватилась. – Здрасьте, Санек! Что тут у нас?

– Здравствуй, Олеговна, – ответил капитан. – Сама видишь. Надо оформить.

Женщина быстро склонилась к Николаю Анатольевичу, заглянула в лицо.

– Так, глазик плывет. На другом, гематома… Личико красное … Ярко выраженный запах… Саня, я не буду тестер доставать. И так все ясно. Запишу два с половиной промилле. Умеренная степень.

Она достала из сумочки бланк и, склонившись над столом, стала быстро его заполнять.

– Меня ограбили! Избили! – Николай Анатольевич пытался воззвать к женщине-доктору.

– Не ври! – вдруг закричала бабушка. – Ты уже с фингалом сюда пришел. Я сама видела!

– Он что, действительно, сам сюда пришел? – спросила доктор, не отрываясь от писанины.

– Да. И еще заяву накатал, – ответил капитан.

– Прикольно.

– Хочешь поржать?

– Давай, только быстрее, – ответила докторица закончив писать и ставя маленькую печать на бланке. – Через пару часиков у нас начнется… Пред праздником же… Дэпээсники лишенцев начнут поставлять. Только и успевай оформлять алкашей.

Капитан достал из ящика написанное Николаем Анатольевичем заявление и протянул его женщине.

– Мой юрист с двумя неизвестными похитили загранпаспорт, – читала вслух она. Потом пожала плечами. – Ну и что здесь смешного?

– Дальше, – подсказал капитан.

– В дополнение к сказанному, – продолжила читать она и через некоторое время стала изредка выдавать смешки. – Бумажник, часы, права, выбили зуб! – уже сквозь смех говорила она.

– Это еще не все, дальше!

– В дополнение к сказанному… Портфель, контракт, … Тридцать тысяч долларов?!… Влили в рот коньяк?! – последние слова она уже произносила всхлипывая от смеха.

Капитана это тоже веселило. Он вытащил из-под стола пакет, передал женщине-доктору и сквозь смех добавил:

– Так у него еще и дом забрали! В кармане две с половиной тысячи нашли. Говорит, их грабители подсунули.

Женщина зашлась в хохоте.

– Да ладно!… Во дает!… Девчонкам расскажу!

Вслед за доктором и капитаном в кабинете стали смеяться все: и невзрачный мужичок, и бабка, и толстый сержант. Николай Анатольевич сидел, свесив голову. Здесь потешались над его несчастьем, абсолютно не веря в то, что оно на самом деле случилось. Люди заливались смехом над ним, но так, как будто его и не было в кабинете. С ним обращались как с какой-то вещью, которую рассмотрели с разных сторон и поставили в угол, больше не удостаивая вниманием, но при этом, продолжая ее обсуждать. Он сюда пришел за справедливостью, а получил еще большую несправедливость, да еще и этот издевательский смех. Оглушенный смехом, он внезапно рванулся, привстал вместе со стулом, запрокинул голову, вытянул шею и заорал во все горло. Его крик был похож на вой волка. Не удержав равновесие, грохнулся на бок вместе со стулом и стал яростно лягать ногами во все стороны, продолжая орать. Капитан моментально стал серьезным. Докторицу это еще пуще развеселило, и она сильнее залилась хохотом. Бабка испугалась и завопила: «Караул!». Невзрачный мужичок выронил свой пакет, в котором что-то разбилось, и забился в угол. В сутолоке толстый старший сержант пытался подобраться к брыкающемуся на полу Николаю Анатольевичу, стараясь не попасться под удар его лягающихся ног.

Сколько времени продолжался этот припадок ярости неизвестно. Когда стало отпускать, он валялся со стулом на полу, подвывая, рыча и слабо брыкая ногами. Над ним нависла туша старшего сержанта. В кабинете кроме капитана уже никого не было.

– Куда его? В обезьянник? – спросил сержант.

– Он там всех взбаламутит. Спать потом не дадут, – ответил капитан со своего кресла. – В дальнюю его. Пусть там бесится.

В кабинет еще кто-то вошел. У него вытащили брючный ремень и отодрали пояс плаща вместе с петельками, отстегнули наручники, заломили руки назад и согнутого поволокли по коридору, по лестнице вниз и еще коридор. Лязгнула железная дверь. Его швырнули на пол тесной камеры, где не было ничего кроме стен неприятного сине-зеленого цвета, без окон, с высоким потолком и очень тусклым светом лампочки вверху. Дверь захлопнулась. Клацнул замок. Он некоторое время лежал на полу, чувствуя щекой холод бетона. Слышал удаляющиеся шаги и голоса. Руки свободны. И новый приступ ярости. Вскочил, забарабанил в дверь, бросался на стены, орал и выл, царапался. А ему вторило лишь гулкое, короткое эхо пустых коридоров.

Сколько продолжалось это безумие? Может, час? Может, больше? Он постепенно выбивался из сил. Глотки уже не хватало, чтобы орать. Ноги не держали. Стоя на коленях, упершись лбом в дверь, он еще рычал и наносил редкие удары сбитым в кровь кулаком, пока окончательно не обессилил и не впал в забытье.

Очнулся от лязга замка. Он сидел на полу, в углу камеры, поджав ноги, с натянутым на голову плащом. Знобило и очень хотелось пить. В камеру зашел вчерашний толстый старший сержант.

– Тю! Притих, – сказал он дружелюбно. – Пиднимайся. Идем.

Николай Анатольевич с трудом встал. Ноги затекли и не слушались.

– Буянить будем? Или браслетики наденем? – спросил сержант.

Николай Анатольевич покачал головой.

– Тогда выходь, лицом к стене, руки за спину!

Его опять провели по гулким пустым коридорам, по лестницам, в знакомый кабинет капитана Красавкина. Тот с прошлого вечера преобразился. Вместо форменного кителя, серый костюм с белой рубашкой с поднятым воротником, где он аккуратно завязывал галстук в полоску.

– Доброе утро Николай Анатольевич, – сказал капитан вошедшему, ровняя перед зеркальцем узел галстука. – Присаживайтесь. Как вы себя чувствуете?

Николай Анатольевич присел на стул.

– У фас попить есть что-нибудь? – спросил он осипшим голосом.

Сейчас ему стало очень неловко за свою шепелявость. Поэтому старался приспособиться говорить нормально, в нужное время прикрывая дырку в зубах языком. Постепенно стало получаться. Но все равно, говорил не так как прежде.

– Попить?… Ах да. Понимаю… Конечно. Возьмите, – капитан достал из-за кипы папок стеклянный кувшин с водой и поставил на стол перед Николаем Анатольевичем. Стакана не было, поэтому тот схватил кувшин и стал жадно пить, проливая себе за шиворот.

– Еще? – спросил капитан.

– Спасибо. Пока хватит.

– Мне кажется, вы что-то хотите мне сказать, – сказал капитан, разглядывая себя в зеркало.

– Товарищ капитан, послушайте, происходит какая-то чертовщина! У меня два судна на подходе к Роттердаму. Есть контракт. Завтра, позарез, нужно быть там. Вчера я приехал домой… Меня избили и ограбили!…

– Да. Я это уже слышал.

– Мне надо срочно в Роттердам! Контракт горит! Загранпаспорт…

– И это я слышал, – перебил капитан.

– Так, чего вам надо!? За что меня посадили!?

– Во-первых, не посадили, а задержали, – капитан наконец-то придал идеальное положение узлу галстука и опустил воротник рубашки. – Во-вторых, задержали за то, что вчера вечером от гражданки Исаковой поступило заявление. К ней в дом ворвался бывший муж в нетрезвом состоянии, к тому же, не прописанный там, и устроил дебош.

– От кого заявление!?

– От Исаковой Светланы Владимировны. А это, кстати, статья двадцать, прим. До пятнадцати суток ареста.

Услышав знакомое имя и отчество, Николай Анатольевич вспомнил, что девичья фамилия жены Исакова.

– От Светы?!… Ворвался в дом?!… Ерунда какая-то… Постойте, так меня там и ограбили!…

– Да, может быть и так. Но у меня есть заявление… Как мне, по-вашему, на него реагировать?

– Но от меня тоже заявление!

– Не спорю. Но у потерпевшей Исаковой имеются свидетели. А у вас они есть?

От неожиданного вопроса единственный здоровый глаз Николая Анатольевича заметался, лицо стало растерянным.

– Есть! – спохватился он. – Жена может подтвердить!

Капитан ухмыльнулся.

– Помилуйте, ваша бывшая жена потерпевшая. От нее заявление на вас, где утверждается совсем другое.

– Бывшая?! – вскричал он. – Почему бывшая?!

– Откуда мне знать, почему? Это ваши с ней дела. Так вот, показания потерпевшей подтверждаются двумя свидетелями, коих у вас, полагаю, нет. Кроме того, вы явились сюда в состоянии алкогольного опьянения. Это зафиксировано врачом и также подтверждает слова гражданки Исаковой.

Николай Анатольевич хотел что-то возразить, но не нашелся.

– Мы пробили по базе, – продолжил капитан. – По указанному вами адресу вы не проживаете.

– Как не проживаю?

– Гражданин Окопов снят с регистрационного учета еще в августе.

– Как снят!? – опять вскричал он.

– Так и снят. Так что, ваше место жительства не известно. Значит, пока побудете здесь до выяснения обстоятельств.

– Здесь!? На каком основании?!

– Статья двадцать семь, пять. Задержание до сорока восьми часов для выяснения личности.

– Зачем устанавливать!?

– Как по-другому? Пришли нетрезвым, без документов. Надо же выяснить, кто вы такой на самом деле. Вдруг, в розыске?

– Капитан, вы же сами в протоколе записали мое имя!

– Да, записал. Имя назвали вы. Назвались бы Гаем Юлием Цезарем или Наполеоном Буонапарте, я так бы и записал. Ведь документов у вас нет.

– А газета! Там моя фотография и имя!

– Газета?– капитан ухмыльнулся. – Газета, это не документ. И на вашем месте я не стал бы апеллировать к ней. Там такого понаписано-о-о! Как минимум статья сто пятьдесят девять УК. До десяти лет. Понятно?

– Понятно, – угрюмо буркнул Николай Анатольевич.

– Так что, побудите здесь до понедельника. Если выяснится, что вы на самом деле Окопов Николай Анатольевич, то во вторник вас отвезут в суд. Сколько там дадут, не знаю. Может, пятнадцать суток. Может, штрафом отделаетесь.

– Мне надо позвонить.

– Вот насмотрятся американских фильмов и, чуть что, сразу звонить… Впрочем…, звоните! Кому будете?

– Брюнеру.

– Игорю Ивановичу?

– Да.

– Э-э-э! – капитан с улыбкой погрозил пальцем. – Сразу с козырей пошли. Ладно, валяйте! Звоните Игорю Ивановичу.

Капитан поставил перед Николаем Анатольевичем телефонный аппарат. Взявшись за трубку, он вспомнил, что все нужные номера остались в записной книжке, которую у него вчера отобрал Юрий.

– Извините, – сказал он смущенно, – у меня украли записную книжку. Вы не подскажете номер.

– Игоря Ивановича…!? Ну вы даете! Откуда у меня его номер? Где я и где Игорь Иванович?

– Хорошо. Тогда… Тогда… Номера прокуратуры у вас есть?

– В прокуратуру хотите звонить…? Вот, действительно, странные люди. Во всем мире, в первую очередь, звонят адвокатам, а у нас – в прокуратуру! По-вашему это нормально…? Что ж. Я сегодня добрый. Кому именно желаете?

– Гринько.

– Петру Устиновичу? Заму областного?

– Да.

Капитан полистал блокнот на столе, нашел и продиктовал номер, который Николай Анатольевич набрал в телефоне. Длинные гудки. Ответа нет.

– Сколько сейчас времени? – спросил он, кладя трубку.

– Пять минут десятого.

– Наверное, там еще не пришли. Можно мне будет попозже позвонить?

– Попозже? Ну-у-у, это уже не ко мне. Я отдежурил. Думаю, и позже вам никто не ответит. Сегодня суббота. Завтра праздник, Седьмое ноября. Кстати, с наступающим!

Николай Анатольевич еще более помрачнел, задумался.

– Прошу вас! Последний звонок! Можно, жене?

– Жене…? Жене, это святое. Только сначала распишитесь здесь.

– За что это? – недоверчиво спросил он.

– За то, что вам была предоставлена возможность телефонного звонка.

Николай Анатольевич поставил подпись, набрал номер. И опять в трубке длинные гудки. Но как ему сейчас хотелось услышать ее голос, чтобы как-то объясниться о причинах этого кошмара с ним! После долгой череды безответных гудков капитан забрал трубку и убрал телефон.

– Ну что, будем оформляться? – спросил капитан, положив на стол заполненный бланк протокола.

– Постойте! – воскликнул Николай Анатольевич. – Я вам денег дам!

Капитан театрально взмахнул рукой сверху вниз.

– Эх! А ведь так и знал! Думаю, когда же вы мне деньги предложите!? Так сказать, усугубите.

Капитан встал в позу бочком, картинно протянул руку ладонью вверх.

– Ну что с вами поделаешь?! Давайте!

Николай Анатольевич по привычке полез в карман, но спохватился и убрал руку.

– Здесь сейчас нет… Можно я еще позвоню?! Своему главбуху. Он привезет документы и эти…, сколько нужно.

Капитан пожал плечами, снова поставил телефон на стол.

В трубке послышался детский запыхавшийся голос: «Але», – и шум других детских голосов. Внук, догадался Николай Анатольевич.

– Дима, Игоря Антоновича позови, пожалуйста! Срочно!

– Деда нет, – ответил ребенок и сразу раздались короткие гудки.

– Наверное, ушел куда-то, – обратился он к капитану. – Умаляю, еще один звонок! Последний!

– Последний уже был.

– У меня транспортная компания. Диспетчер на телефоне круглосуточно. Я дам команду, найдут моего главбуха или зама, кто-нибудь из них приедет и личность мою подтвердит. Еще привезет документы и деньги.

– Эх! – вздохнул капитан. – Мое дежурство десять минут, как закончилась. Ладно, самый последний.

После пятого гудка ответили:

– Слушаю, – раздался женский голос в трубке.

– Але, Вика? Это Окопов.

– Вы ошиблись, это не Вика, – недовольно ответили и повесили трубку.

Он покосился на капитана, набрал повторно.

– Слушаю, – ответил тот же голос.

– Девушка, это диспетчерская?

– Да.

– Это Окопов! Свяжитесь…

– А, кто это? – перебила она.

– Как кто? – он опешил и некоторое время подбирал слова. – Свяжитесь с Евгением Леопольдовичем!

– А, это кто?

– Дореза, зам генерального!

– Не морочьте мне голову и перестаньте звонить!

В трубке опять послышались короткие гудки. Николай Анатольевич еще несколько раз набирал номер. Но он был занят. Капитан, постукивая по полу носком ботинка, дал понять, что его терпение на исходе.

– Чертовщина какая-то. Понять ничего не могу, – растерянно проговорил Николай Анатольевич. – Товарищ капитан, я доберусь до своего офиса и привезу сколько надо! Обещаю!

Капитан убрал со стола телефон, скривил губы, изображая разочарование.

– Что и следовало доказать!… – сказал он со вздохом, – До чего вы дошли, господин Окопов? Даже взятку нормально дать не в состоянии.

Капитан вернулся на свое место, кивнул на бумаги на столе.

– Все. Я устал. Распишитесь в протоколе.

– В каком?

– Об административном задержании.

– Это произвол! – воскликнул Николай Анатольевич и попытался встать со стула, как тяжелая рука старшего сержанта схватила его сзади за шею, стиснула, аж в глазах потемнело, и впечатала обратно в стул. Но он все равно прохрипел: – Вы за это ответите! Я вас…!

– Что, меня?! – перебил капитан. – Пугать вздумал?! Тут по десять раз на дню так пугают. Видишь, запуганный весь… Хватит! Подписывай скорее и закончим!

– Сам пиши! – процедил сквозь зубы Николай Анатольевич.

– Нет?… И ладно. Запишем, от подписи отказался. Парасюк, – он обратился к сержанту, – отведи задержанного.

Не дожидаясь пинка, Николай Анатольевич встал, заложил руки за спину и направился к выходу. У двери остановился и, внезапно почувствовав свободу слова, которую обретают только висельники, услышавшие последнее: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», через плечо злобно бросил:

– Послушай, капитан! Помяни мое слово! И тебя когда-нибудь… Через коленку… Поперек хребта… Как и ты меня сейчас!

С этими словами он вышел за дверь, встал лбом к стене с руками за спину, ожидая своего охранника.

– Куда его? – спросил старший сержант капитана.

– В дальнюю, – ответил тот зло.

– Опять!?… – капитан не ответил и отвернулся. – Добре. В дальнюю, так в дальнюю.

Дверь закрылась. Шаги старшего сержанта и задержанного стихли в гулких коридорах. Капитан все стоял, не шелохнувшись, с каменным лицом. Где-то, очень далеко, едва уловимая слуху лязгнула дверь. Впрочем, может быть, ему это послышалось. Он подошел к телефону, набрал номер: «Товарищ подполковник, капитан Красавкин с Ленинградского… Вы просили… Да, на счет Окопова… Да, приняли… Оформили… В одиночке… Слушаюсь… До свидания». Капитан положил трубку, сжал кулак и со сдавленным криком: «Ы-ы-ы!» внезапно крутанулся всем телом, отставив руку в стону. Что-то задел. Об пол звякнуло с хлюпаньем. Опомнился. Огляделся. Под ногами, на мокром полу, среди изогнутых стеклянных осколков аквариума билась и подпрыгивала, переворачиваясь через голову, переливающаяся красная рыбка. Он некоторое время равнодушно смотрел на нее, затем подошел к шкафчику, достал почти полную бутылку водки и граненый стакан, налил половину. Зазвонил телефон. Сел в кресло, снял трубку. «Да, дорогая… Нормально все прошло… Да, поспал… Я помню, в зоопарк… И я тебя целую. Скоро буду.» Капитан положил трубку и лег грудью на стол, уткнувшись носом в столешницу, как на плаху. Потом повернул голову и долго смотрел на стакан. Медленно поднес к нему руку со взведенным для щелбана пальцем, щелкнул по верхнему краю. Стакан глухо звякнул, опрокинулся. Прозрачная жидкость разлилась по столу, образуя у края миниатюрный вал. Этот вал рос, набухал, пока не прорвался в одном месте ручейком, звонко закапавшим с края стола об пол.

– Суки, – прошептал капитан. – Все суки.

– Сержант, – обратился Николай Анатольевич к своему конвоиру, спускаясь по лестнице.

– Старшой сержант, – поправил тот.

– Товарищ старший сержант!…

– Для тэбе гражданин.

– Гражданин…

– Ладно, що хотив? – перебил охранник.

– Когда у вас завтрак?

– Що, який тоби сниданок? Он був о восьмий тридцять.

– Будь человеком, я более суток ничего не ел. Уже живот сводит.

– Дывися на него! Вчора вин мене и жирной свинею обзывав, и скотиной, и холуем. А зараз, будь людиною? Так ось, не буду! Буду таким, як мене називав.

Дверь в камеру захлопнулась, лязгнул замок. Николай Анатольевич огляделся. Маленькое, не более чем два на два метра помещение с очень высоким потолком, от чего казалось, что ты в колодце. Бетонный пол, голые крашенные стены с царапинами в некоторых местах. Это те, кто сидел здесь ранее оставляли зарубки о днях своего пребывания. Самое большее он нашел три подряд. Высоко вверху тускло горела лампочка в железной сетке. Воняло сыростью и канализацией.

Ни кровати, ни табуретки. Вообще ничего. «Наверное, карцер», – подумал Николай Анатольевич, оглядываясь. «Как же хочется есть!»

– это была сейчас его единственная мысль и желание, которые вытеснили все остальное.

Через некоторое время на лестнице послышались шаги. Кто-то подходил к его камере. Замок лязгнул, дверь открылась. Толстый старший сержант поставил на пол оцинкованное ведро со словами: «Це, параша». Николай Анатольевич отвернулся к стене, приняв горделивую позу Байрона со скрещенными на груди руками. Обернулся только тогда, когда стихли на лестнице шаги старшего сержанта. Кроме ведра у двери стоял деревянный табурет. На нем – целлофановый белый пакет, в котором стояла двухлитровая бутылка минеральной воды и половинка буханки нарезанного черного хлеба на пластиковой тарелке. Сверху каждого куска по тонкой пластине белого сала с розовыми прожилками. «Спасибо тебе, сержант», – проговорил он в пустоту, беря первый кусок пахнущего чесноком хлеба с салом.

Сидя на табурете напротив двери, медленно пережевывая и изредка запивая водой, он только сейчас начал осознавать всю тяжесть свалившегося несчастья. Горел контракт с австрийцами, а он не в силах ничего сделать. Ведь чувствовал надвигающееся. Мало того, что чувствовал, ему, прям-таки, орали на ухо о предстоящей беде. А он не слышал. Он вспомнил цыганку в аэропорту с ее бреднями. И вон как оказалось. Совсем не бредни. И дома его ждали, но очень странно и жестоко. И в ванной он не помылся. И картошки жаренной не ел. И горбушке черного хлеба сейчас рад. И пожалел, что бумажник ей не отдал. Два раза пожалел. Когда носатый Юрий его потрошил на журнальный столик и когда громила с квадратной челюстью его присвоил.

Он вспомнил, что первый раз почувствовал надвигающуюся опасность еще неделю назад, п

еред посадкой в самолет. Но это предчувствие он истолковал совсем по-другому.

Глава 2. Предчувствие.

Восемь дней назад. 29 октября 2004 года.

Маленький, забытый Богом и людьми, заполярный порт в устье полноводной реки, впадающей в студеное море бассейна Ледовитого Океана.

Если кто из дотошных читателей попытается найти его на карте, то заранее прошу не тратить сил. Я его выдумал. Нет, я знаю, наверняка, существуют подобные почти заброшенные поселки на побережье нашего бескрайнего Севера, от которых до ближайшего населенного пункта сотни и сотни километров. Есть множество рек, впадающих в моря Ледовитого Океана. Но чтобы сразу, и очень удаленный поселок с портом, и река, сколько не ползал по карте, так и не нашел. А по прихоти сюжета, который родился, не особо спрашивая моего дозволения, герою надо было оказаться именно в таком месте. Впрочем, все остальные места в этой истории реальны и отражены на картах вполне определенными названиями и географическими координатам. Также, в известной степени, реальны и события, которые описываю. Правда, происходили они с разными людьми и в разное время, некоторые – и со мной. Мне осталось только объединить все это в жизни моего героя.

Все персонажи в этой истории выдуманы. Совпадения с реальными людьми – ну, совершенно случайные.

Николай Анатольевич, прикрываясь от снежных зарядов воротником весьма поношенного, некогда белого, а сейчас грязножелтого в коричневых пятнах тулупа, вскарабкался на борт АН-2, именуемого в народе «кукурузником». «Странно, влез»: подумал он, пробираясь согнувшись через выставленные коленки пассажиров, успевших ранее него занять места на жестких лавках по обе стороны вдоль салона. На удивление, самолет внутри казался больше, чем выглядел снаружи. Когда выходили на посадку, темная кучка пассажиров посреди белой тундры казалась непомерно большой на фоне стоявшего поодаль темно-серого силуэта самолетика, расплывавшегося в клубах снежной пыли. Укутанные в меха и куртки дюжина человек с баулами и чемоданами, казалось, ни за что не поместятся в утробу этого допотопного биплана, да еще со своей кладью. У него даже мелькнула мысль, что, может, у них там есть приставные места на нижних крыльях, где ему непременно отведут место, и где он полетит, свесив ноги над бездной, обдуваемый ледяным ветром. Но все поместились. В обшарпанном салоне, если, конечно, это можно назвать салоном, еще менее уютно, чем на улице. Холодно, тесно и воняло чем-то тухлым с легкими нотками ароматов бензина, машинного масла и перегара. Раздолбаный колхозный грузовик с захлебывающимся мотором посреди целины с пьяным в дрова водителем внушал бы большее доверие, чем этот недостойный представитель гордой эскадры воздушного флота.

Вжавшись в спинку скамьи, Николай Анатольевич, стиснутый с двух сторон плечами своих попутчиков, двумя руками прижал к груди пухлый портфель рыжей кожи, составлявший весь его багаж. Его начало трясти. Нет, он не боялся полетов. За последние несколько лет налетался изрядно. Но перспектива оказаться между небом и землей на этой, с позволения сказать, летающей конструкции заставляла вибрировать поджилки.

– Анатолич, ты че такой бледный! – послышалось слева и увесистая рука хлопнула его по коленке.

То была Валюха, краснощекая толстуха-крановщица в желтом пуховике и рыжей лисьей шапке. Ее добродушное лицо излучало радость и веселье. Она слегка подталкивала в бок Николая Анатольевича, пытаясь передать ему ну хоть кроху своего отличного настроения.

«И чего бы им не радоваться? – думал Николай Анатольевич, мрачно оглядывая сидящих напротив него пассажиров. – Они получили полный расчет. Летят домой, где не были уже полгода. Вернутся к родным, да и просто в цивилизацию из этого дикого, забытого Богом края. Да и я, вроде как, должен радоваться. И я лечу домой, где был последний раз почти девять месяцев назад. Так чего бы и мне не радоваться? Ведь провернул же невозможное дело. И я через неделю, наконец, буду дома». Но не было радости у Николая Анатольевича. Что-то тревожное прилипло к его душе и все сильнее ее обволакивало.

Непонятное беспокойство появилось еще три дня назад, когда от причала заполярного порта отчалил последний из шести лесовозов. Наблюдая, как малюсенький буксир вытаскивает огромный, по сравнению с ним, лесовоз от причала на большую воду, Николай Анатольевич, ни с того ни с сего, произнес в полголоса: «Уж не слишком ли гладко все идет?». И возникло предчувствие чего-то непонятного, неприятного и, даже, опасного.

Николай Анатольевич доверял своей интуиции, которая не только помогала в его делах, но и несколько раз сохранила жизнь. Только теперь, на жесткой лавке самолета, среди радостно галдящих пассажиров, Николай Анатольевич додумался, что причиной его беспокойства был именно этот самолет, в чреве которого он сейчас находился. Интуиция уже не шептала, а орала ему: «Не лети! Останься!», а ноги сами поджимались, в намерении встать без желания хозяина и выскочить наружу вместе с тем, кто на них ходит.

Вдруг, самолетик тряхнуло, с хвоста послышался глухой металлический удар, затем еще раз тряхнуло, еще удар, еще и еще. Все пассажиры разом смолкли и обернулись к двери в корме. Там, снаружи, кто-то закидывал в салон через дверь какие-то круглые, похожие на беременные канализационные люки, металлические, по-видимому, очень тяжелые штуковины. Потом из этой же двери донесся очень эмоциональный диалог двух мужчин, состоящий преимущественно из ненормативной лексики. Николай Анатольевич мог разобрать лишь обрывки: «Куда…! Перегруз…! Сколько …? 300 кэгэ…! Не взлетим на …! Завалится на хвост к ебене матери!» Другой голос ему возражал: «А я при чем, …? Приказ, твою мать! Мне их на себе хуярить, что ли? Да ты не …! Будет все …!» Первый голос продолжал: «Это мне будет …! Самолету будет …! А, тебе ни хуя не будет…!»

Голоса стихли. По-видимому, спорщики отошли от самолета. Но от этого грохота, от услышанного обрывка диалога Николаю Анатольевичу еще сильнее захотелось выскочить наружу. Он даже уже привстал, как могучая рука Вальки крановщицы удержала его на месте.

– Да что ты, Анатольич! – весело затараторила она, – Сами разберутся. У них всегда так. Как попутный груз, Никитич устраивает спектакль. Щас нальют, дадут оленины и все. Полетели!

– Какой Никитич?

– Пилот наш. Ты че, его не знаешь?

Интуиция Николая Анатольевича торжествующе взбурлила в животе и вышла наружу неприятным запахом.

– Нальют?! Пилоту?! – не веря своим ушам, спросил Николай Анатольевич, – Он поведет пьяный!?

– Пьяный? – переспросила Валюха, искренне не понимая сути вопроса. – Какой пьяный…? – потом догадалась и протянула – А-а-а! Да ты че? Это то со стакана? Вы пьяным его не видели. Этому… Что б быть пьяным … Ну… Я не знаю, сколько надо… А, так… Тьфу!»

– Как со стакана? И его допускают!?

– Да, кто ж ему запретит. В небе ж гаишников нет! – подвизгивая прохохотала Валюха, радуясь своей шутке. Остальные также рассмеялись.

Николай Анатольевич ошарашено оглядел салон. Похоже, летчик под шафе, от которого сейчас зависит их жизнь, никого ничуть не взволновал.

Вскипело. Николай Анатольевич вскочил с места, продрался сквозь выставленные колени через салон и, протиснувшись через груду наваленных у двери железяк, выскочил наружу. У хвоста самолета стояли четверо. Двоих он знал. Игнат Иванович, начальник местного порта, добродушный мужик под шестьдесят, с круглым одутловатым лицом, с отвисшими щеками, между которыми торчали седые, коротко подстриженные усы, от чего он был похож на моржа. За это его так и прозвали «Морж». Много лет назад его назначили в этот порт. Думал, только на навигацию. Оказалось – навсегда. Его засосала эта размеренная, неспешная жизнь среди суровой красоты побережья Ледовитого океана. Летом он принимал и отправлял суда северного завоза, плоты бревен и баржи, сплавляемые по реке с юга, оборудование буровиков, да и многое чего другого. Зимой – ремонтные работы и неспешная подготовка к следующей навигации под разливы северного сияния. Постепенно, в навигацию судов становилось меньше. Перестали сплавлять плоты. Потом, если и зайдет за лето в порт одно судно, и то хорошо. Бывали годы – вообще никто не заходил. Порт хирел, и люди разъезжались. Остался он с помощником, да еще: начальник радиостанции, электрик, механик, смотритель маяка, капитан буксира с одним матросом, да в поселке человек восемь вольноопределяющихся. Все они, кроме помощника Моржа, Митюни, жили здесь с семьями. Детей отправляли учиться от каникул до каникул в интернат на большую землю. Жены их подвизались здесь же, при порту. Кто в бухгалтерии, кто в клубе, кто сторожем. Хотя и считать было нечего, и развлекались все по домам кто как мог, и сторожить было не от кого. Жили охотой, рыбалкой, ягодами да грибами, коих в сезон здесь предостаточно.

Второй – тот самый помощник Моржа, Митюня. Сухощавый, рыжий, молчаливый парень, которого, лет пятнадцать назад, судьбинушка занесла на этот край света, наверное, еще по комсомольской путевке. Когда люди отсюда побежали, он остался. Видать, бежать было некуда. Митюня остался в порту при Морже где был: и слесарем, и токарем, и грузчиком, и сварщиком. В общем – на все руки. Бабы здесь у него не было, но он регулярно наставлял рога то начальнику радиостанции, то матросу с буксира, что и служило основным поводом для местных сплетен.

Остальных двоих Николай Анатольевич не знал, но догадался, что это пилоты. Догадался потому, что оба в форменных синих фуражках и кожаных коричневых куртках, подбитых мехом. Один – долговязый с раскосыми глазами на азиатском, круглом и плоском как блин, лице. Второй – невысокий, коренастый, сухощавый, с глубокими вертикальными складками на щеках смуглого обветренного лица. Наверное, это и был пилот Никитич.

Все четверо скучковались у открытого кузова грузовика, в котором расстелена пожелтевшая газета, вся в желтых масляных пятнах. На газете: литровая банка красной икры из которой торчала алюминиевая ложка, нарезанный толстыми ломтями янтарного цвета балык, плошка клюквы и три пустых граненых стакана. Рядом лежала бутылка с этикеткой шампанского. Судя по тому, как два летчика и Митюня закусывали, усердно ворочая челюстями под сомкнутыми, лоснящимися от жира губами, в этой бутылке было явно не шампанское. Не закусывал только Морж. Он, наверное, и не пил. Стаканов то только три.

– Игнат Иванович, – начал с ходу в запале Николай Анатольевич, – что за хуйня? Какой, на хуй, попутный груз? Какие железяки?

Надо сказать, за время своего здесь пребывания Николай Анатольевич в совершенстве освоил местный матерный диалект и мог свободно изъясняться на нем. Скажу более, обычный для нас язык здесь никто всерьез не воспринимал. Приходилось повторять по нескольку раз и, зачастую, впустую. Но стоило ему свои эмоции перевести на этот местный диалект, как всё тут же исполнялось без проволочек. Все сразу понимали важность и срочность его требований.

– А-а-а, Анатолич! – Морж заулыбался и расставил руки, как для объятий. – Хотел проводить тебя. Чтобы честь по чести. Да с утра радиограмму с Гремячей получил. Запросили клапана отправить на ремонт. Вот мы с Митюней их и снимали.

– Какие, на хуй, клапана! Я оплатил этот рейс. У нас в самолете перегруз невъебенный. Мне эти железяки, на хуй, не нужны. Уберите их в пизду отсюда…! Пожалуйста.

– Понимаешь, Анатолич! – улыбка Моржа сменилась какой-то просительной, заискивающей. – Проходчикам, там, – и он махнул в сторону, указывая, где находится это «там», – на кой-то хрен понадобились срочно клапана. А, вишь, тут и самолет кстати.

– При чем здесь, на хуй, проходчики! Какое, блядь, мне до них дело!

– Самолет, между прочим, приписан к проходческому отряду! – встрял в разговор смуглый пилот, невозмутимо и не спеша ворочая челюстями.

– Но я же за него заплатил! – уже не так уверенно сказал Николай Алексеевич.

– А им там всем по хуй что заплатил, – продолжил пилот, спокойно зачерпывая ложкой икру. – Там какому-то мудаку приспичило клапана. Так вынь их и полож, на хуй! И, пиздец!

– Ладно тебе Анатолич! Не кипешуй! – вклинился Морж с такой же заискивающей улыбкой. – Разве это, блядь, перегруз? Три центнера всего. Да это хуйня какая-то. У Никитича перегруз и по восемь центнеров был. И, ничего.

Морж обернулся к пилоту, прося подтверждения своих слов.

– Только у меня тогда на две трети меньше топлива было, – ответил пилот с набитым икрой ртом. Потом прожевал, облизал ложку и добавил, обращаясь к Николаю Анатольевичу: – Мне вы ни хуя не платили. Дали рейс. Я прилетел. Если ссыте от перегруза, то оставайтесь, в пизду, здесь. Ждите следующего рейса.

– Когда он будет? – Николай Анатольевич уже совсем потерял весь свой запал.

– Я, блядь, почем знаю! Может – весной. Может – к Новому Году, если топливо будет.

Аргументы летчика были железными, как эти клапана. Ведь Николай Анатольевич полуподпольно, через третьих лиц, сумел пробить этот рейс, чтобы вывезти отсюда вахтовиков. Поэтому и возразить было нечем. Не придумав аргументов, он схватил под руку Моржа и отвел его в сторону, чтобы не услышали. Стараясь не выдать своего такого унизительного страха, он, как заговорщик, склонился к уху начальника порта и тихо заговорил:

– Игнат Иванович, у меня нехорошее предчувствие. Этот уебанный самолет, этот блядский перегруз…, да и летчик пьяный.

– Пьяный летчик? – громко пробасил Морж, пренебрегая инкогнито своего собеседника. – Да ты что! Со стакана то?! Это для Никитича хуйня, что чашка кофе. Только взбодрится.

Потом Морж отстранился, внимательно присмотрелся к Николаю Анатольевичу.

– Э-э-э, брат! Да ты белый, как мел. Что ты?

– Нет, нет. Ничего. Это так…, – быстро ответил Николай Анатольевич и, немного помолчав, неуверенно спросил: – Игнат Иванович, как еще можно отсюда выбраться?

– Ну-у-у, – протянул тот, – не знаю. Можно, конечно, дойти до Кайды. Его стойбище тут, рядом, километрах в семидесяти. Он, думаю, через день – другой снимется и погонит оленей на юг. Вишь, снег уже выпал. Откочуешь с ним до озера Дуз. В двадцати километрах от него газовики прокладывают трассу. Там подцепишь попутку, и до Ахметовки. А оттуда уже просто. До райцентра там часто ездят.

– И, как это по времени?

– Если повезет, недели три.

– Три недели, – тихо повторил Николай Анатольевич. – И еще неделя оттуда.

Он присел на корточки, прижав двумя руками к груди портфель. Через неделю, максимум, ему надо быть уже дома. К этому времени суда придут в порт. У него все документы. Надо принять груз, оформить, организовать разгрузку. Если задержится, все пойдет прахом. Сначала штрафы за простой, неустойки. Потом арест груза, выгрузка куда попало. И… всё. Все труды насмарку. Еще дома ждут. Радиограмму уже дал. Всё это, с одной стороны. С другой – предчувствие. Предчувствие, породившее страх. Страх, как оказалось, именно этого полета, усугубленного вдвойне вонючим самолетом, перегрузом, нетрезвым летчиком, да и еще чем-то другим, совершенно ему не понятным.

– Анатолич, – Морж потрепал его по плечу, – Никитич классный летчик. Он у нас уже лет пятнадцать летает. Без происшествий… Знаешь, я поначалу…

Николай Анатольевич не стал дослушивать, что было поначалу. Резко выдохнул, выпрямился.

– Давай прощаться, Игнат Иванович, – решительно и твердо сказал он. – Спасибо тебе за все.

Николаю Анатольевичу показались, что глаза Моржа заблестели от слез. Тот быстро захлопал ресницами, потом, отвернув лицо в сторону, обнял его по-мужицки.

– Ты это… Прости меня Анатолич!

– За что?

– Я, ведь, поначалу подумал, ты барыга какой, купи-продай. А ты… Вот… Ты настоящий! Пахал со всеми. Из одного корыта ел. Какое дело сделал! Порт оживил. Людям дал заработать. Надежду дал. Может, после тебя здесь опять все завертится. Вишь, и клапана уже понадобились. Так… Ты это… Ты настоящий мужик. Спасибо тебе! Спасибо!

Смущенный Николай Анатольевич оторвался от объятий Моржа. На глазах у того, действительно, были слезы.

– Ладно, Иваныч! Че ты! Дай, лучше, пять!

Морж, утирая слезу, с широкого размаха вдарил по протянутой руке и крепко стиснул в рукопожатии.

– Прощай Анатольич!

– Прощай Иваныч! В следующем году опять жди. И кланяйся от меня Дарье Александровне.

Тут лицо Моржа вытянулось. Он вырвал из рукопожатия руку и хлопнул себя по лбу.

– Голова садовая! Забыл! Вот я мудак старый. Даша тебе собрала это… В дорогу… Ах ты ж…! Щас. Щас.

Морж засеменил в сторону машины, а Николай Анатольевич развернулся и пошел к открытой двери самолета мимо уже курящих летчиков и Митюни, с которым распрощался жестом «Рот фронта». У самого трапа его нагнал Морж. Он протянул белый пластиковый пакет.

– Вот. На! Даша собрала в дорогу. Там это… Мяско, рыбка, икорка. Я еще бутыль положил.

– Да, что ты, Иваныч! Бутыль то, зачем?

– Не-е-е. Бутыль не тебе. Это ребятам. Пусть там, по дороге, отметят. У них всё. Вахте пиздец, и сухой закон кончился.

Николай Анатольевич принял пакет. С пакетом в одной руке и портфелем в другой он еще раз молча обнял Моржа, развернулся и ступил на меленький, в три ступеньки, трап самолета. Ступил, как на эшафот.

Двигатель закашлял. Не взревел, не застрекотал, а, именно, закашлял. Так часто и надрывно кашляет некурящий человек после глубокой затяжки дешевой сигарой. Казалось, самолет сейчас подавится кашлем, выблюет из себя двигатель вместе со всеми находящимися в его утробе, и заглохнет навеки.

Николай Анатольевич влип в спинку скамейки с неудобно задранными ногами, обняв двумя руками портфель. Его ноги упирались в одну из тех самых железяк, которые, вдруг, так срочно понадобились проходчикам, и которые, по указанию пилота Никитича, были равномерно распределены по салону для центровки. К надрывному кашлю двигателя добавилось неприятное дзыньканье. Это бутыль в пакете, под лавкой, бился о металлическую подпорку. «Кашель» становился чаще, еще чаще, еще – пока отдельные кхыканья не слились сначала в подвывание, затем в настоящий мощный, заглушающий все рык. В окнах иллюминаторов стала видна только белая пелена снежной пыли, поднятой пропеллером. К сильной вибрации двигателя добавились толчки на ухабах. Самолет начал свое движение. Мотор взревел сильнее, толчки стали учащаться, от ускорения тело потянуло в бок, к хвосту самолета. В обреченном сознании Николая Анатольевича пролетела вся его недолгая, но бурная жизнь.

***

Ему всегда везло. По крайней мере, в делах. Если у большинства людей удачи перемежались с неудачами, взлеты – с падениями, приобретения с утратами, то его графики этих показателей неуклонно стремились ввысь без зигзагов падений и горизонталей застоя.

Начать с того, что он родился в небольшом поселке, недалеко от областного центра Калининградской области, самой западной, в прямом и переносном смыслах, области нашей Родины. Простая семья. Мать – фельдшер в местном медпункте. Отец – слесарь при автобазе. Обычное, как у всех, детство: садик, школа, строительный техникум.

Другой раз Николаю Анатольевичу, а тогда еще просто Коле, крупно повезло, когда после окончания строительного техникума, он, вполне естественно, попал в доблестные строительные войска, стройбат, в латышский город Лиепаю, где и познал основы бизнеса, став подручным старшего прапорщика Сторожука по реализации вверенных последнему строительных материалов сильно нуждающимся в них гражданам. Кроме основ купли-продажи старший прапорщик Сторожук внушил солдату, как пагубно влияет на благосостояние отсутствие наглости и наличие излишней комсомольской совести.

Демобилизовался Коля в 1990 году, уже познавший азы коммерции, имея несколько тысяч начального капитала. Суммы весьма значительной для новоиспеченного дембеля. Надо сказать, к тому времени правящая компартия уже ослабила свою железную хватку над частной инициативой граждан и предоставила немного свободы для предпринимательской деятельности. Выразилось это в появлении различных кооперативов, преимущественно кафе и платных туалетов. На организацию подобных заведений ни Колькиных денег, ни его связей явно не хватало. Найти компаньона, чтобы объединить капитал – тоже проблема. Ни у кого из его немногочисленных прежних знакомых денег вовсе не было. А доверяться случайным людям – Колька был не дурак.

Болтаясь без дела по областному центру, прикидывая, куда можно бы пристроить свои силы и средства, Коля случайно повстречал своего однокурсника по техникуму Валерку. И эта нечаянная встреча предопределила всю его дальнейшую жизнь.

Валерка также совсем недавно демобилизовался и также подыскивал, куда приложить руки. Оказалось, он служил на границе. Но Валерка не бегал вдоль контрольной полосы с собакой, не сидел в засадах. Он все два года прослужил в канцелярии на пограничном переходе с Польшей, куда попал благодаря каллиграфическому почерку и хлопотам его мамаши. Несмотря на, казалось бы, скучную службу, рассказать Валерке было о чем. Это: и о контрабанде, и о способах ее провоза, и о челноках, снующих через границу по профсоюзным и комсомольским путевкам, и о досмотрах, и о способах провоза лишнего, и о взятках, и о многом другом, чему он был лично свидетелем или слышал из первых уст. Главное, Валерка досконально знал: какие документы надо иметь, как легально и нелегально пересекать границу, какие товары таскают в ту и другую сторону, где в Польше можно с наибольшей выгодой сбыть и где купить товар, и с кем, в случае чего, можно договориться. В голове у Коли сразу все срослось. Он тут же предложил Валерке объединить свои средства с его знаниями да связями и заняться снабжением граждан заграничным дефицитом. А дефицитом тогда было все.

От внезапного предложения Валерка стушевался, начал отнекиваться, что, мол, и сам хотел заняться этим, но потом. Сейчас ему нужно думать о свадьбе с Танечкой, которая честно дождалась его из армии. Николай хорошо знал Валеркину невесту. Она с ним со школы. В техникуме, на всех вечеринках и других мероприятиях, где Валерка – там и Танечка.

Уговаривать пришлось долго. Не было у Валерки в армии старшего прапорщика Сторожука, не было у него чутья на куш, не было у него и малой доли того авантюризма, который заставляет людей срываться с места в поисках счастья, наживы, острых ощущений или сразу всего этого вместе взятого. Тем не менее, в конце концов, уговорил. Сыграли аргументы, что можно будет заработать на свадьбу, на хороший подарок невесте и, главное, что все организационные вопросы он, Коля, брал на себя.

Благодаря Танечке, невесте Валерки, которая числилась профоргом факультета в местном институте, а также благодаря нескольким бутылкам коньяка, выездную визу по линии профкома оформили, на удивление, быстро.

Проведя предварительную рекогносцировку на толкучке, досконально выяснив что и по чем, Коля закупился на все имевшиеся у него деньги золотыми изделиями, янтарем, водкой и разной востребованной в Польше мелочью. После этого пара новоявленных коммерсантов на туристическом автобусе двинулись в Польшу осваивать международную торговлю, в компании таких же, как и они, «туристов».

Границу проскочили без проблем. Досмотр автобуса ограничился нарочито громким открыванием багажного отделения, пинками ногой по дзынькающим бутылочным звоном баулам, подмигиваниям таможенникам и пограничникам, да и передачей им двух бутылок водки, завернутых в газету.

После пересечения границы у Николая и Валеры еще оставались сомнения по поводу сбыта своего товара. Где, кому и как? Но, как только они прибыли на толкучку Эльблонга, конечной и единственной цели профсоюзной экскурсии, все сомнения мигом улетучились. Автобус еще не припарковался, как его обступила плотная толпа местных, выкрикивающих: «Пан, беру злато! Пан, янтарь! Пане водка!». Другие протягивали свой товар, предлагая: коробочки духов, косметику, джинсы и прочее. Не прошло и часа, как все советские туристы сбыли свой товар, закупили местный и были готовы в обратный путь. Все, но не Коля. Он не спешил. Ходил вокруг, прислушиваясь к торговле других, примечал кто, что и почем берет, что предлагает и постоянно одергивал Валерку, которому хотелось скорее избавиться от товара, закупиться чем-нибудь, да и свалить отсюда. Только когда торговля остальных туристов закончилась, Коля стал подходить к заранее намеченным им покупателям негромко предлагая: «Пан желает водку? Пан желает янтарь?» и так далее. Эти паны отводили его в сторону, где они долго торговались жестикулируя, потом ударяли по рукам. Также и при покупке товаров Николай упорно торговался, чем снискал уважение местных барыг. Но и закончив торговлю, он не успокоился. Вооружившись специально непроданными двумя бутылками водки, Николай собрал вокруг себя человек пять поляков. Обрадовавшись халявной выпивке, и, уже признав в Кольке опытного «туриста», поляки за рюмкой-другой охотно делились с ним информацией, что и сколько им нужно и что сами могут предложить. Пока Колька проводил свои маркетинговые исследования, остальные наши туристы уже сидели в автобусе, закусывая вареными яйцами и бутербродами, запивая чаем из термоса, уже полностью готовые в обратный путь, негромко поругивая отставшего туриста.

На следующий, по возвращении с туристической поездки, день, Колька и Валерка с раннего утра застолбили место на толкучке и разложили свой товар. Колготки и джинсы, парфюмерия и косметика, бижутерия и нижнее белье разлетелись мигом. Еще не пробило полдень, как их баулы были пусты, а кошелек – наоборот. Здесь впервые и проявился талант Коли найти с первого взгляда подход к любому покупателю и ненавязчиво убедить в необходимости для него той или иной покупки. Участие в торговле застенчивого Валерки сводилось лишь к тому, что он подавал Кольке товар и непрестанно озирался, опасаясь милицейской облавы.

Выручку уже подсчитывали в ближайшем кафе. Денег оказалось почти в четыре раза больше их начального капитала. Валерка, обалдевший от такой горы денег, предложил сразу отметить это дело за обедом в ресторане, потом продолжить там же вечером. Коля отказался. И не потому, что ему не особо нравились кабацкие загулы, а потому, что он не намерен останавливаться. Надо готовиться к следующей поездке. Раздосадованный Валерка тогда потребовал по-честному поделить барыш. Пришлось объяснять, что дело надо продолжать, что деньги нужны для подготовки следующей экскурсии за границу, что это принесет еще больший доход. Пока на прокорм они выделят себе по триста рублей, а остальные пустят в оборот. Валерка горячился, спорил, но Коля был не приклонен. Остановились на пятистах рублей каждому, остальные пустить в оборот.

***

Надрывно ревя мотором, самолет подпрыгнул на кочке, чуть задержавшись в воздухе, подскочил еще раз и, наконец, оторвался от земли, медленно набирая высоту.

Николай Анатольевич ослабил хватку побелевших пальцев, судорожно вцепившихся в портфель. Немного отлегло. Взлетели.

В иллюминаторах прояснилось и стало видно, как бесконечная белая равнина все более и более распластывается внизу. Самолет накренился в вираже, открыв взору черную ленту еще незамерзшей реки, впадающей в бухту, заснеженные причалы с пришвартованными баржами и нависающими над ними, казалось, игрушечными портовыми кранами. Поодаль маленькие домики с дымками из труб. Еще дальше, уже в туманной дымке, белая равнина суши резко обрывалась извилистой линией, за которой свинцово-черное северное море накатывало на берег белые барашки волн.

Спало торжественное напряжение, которое всегда наступает у пассажиров при взлете самолета. Люди расслабились, заерзали на местах, стали говорить своим соседям что-то. Но что говорят, не слышно. От шума мотора соседа можно расслышать, если только он будет орать тебе в ухо.

Напротив Николая Анатольевича сидели два брата-близнеца. Грузчики. Одного звали Белыш, другого – Черныш. Похожи, как две капли воды. Если, конечно, в шапках. Без шапок, волосы у одного черные, как смоль, у другого – пепельно-белые. Даже брови белые. За это и получили свои прозвища. Говорят, Белыш стал белым после того, как в тайге медведь загнал его на дерево, откуда тот отбивался от косолапого всю ночь. На утро и побелел.

Белыш и Черныш, переговариваясь друг с другом через рупор ладоней, весело и выразительно смотрели то на Николая Анатольевич, то ему между ног. Не понимая, то ли это намек на нетрадиционные отношения, то ли ему дают понять, что ширинка расстегнута, он посмотрел вниз. Ну, так и есть. Пакет. Пакет с бутылем, который ему передал Морж, был истиной причиной пристального внимания близнецов к его междуножью. Бутылочный звон на взлете выдал его содержимое и вселил надежду в вахтовиков, уж полгода не нюхавших спиртного.

Спохватившись, Николай Анатольевич достал пакет, протянул его братьям и во все горло заорал: «Это вам от Моржа!». Но, поняв, что из-за рева мотора его никто не слышит, начал тыкать пальцами по очереди во всех сидящих напротив, показал на пакет и, надув щеки, пристроил указательный палец левой руки к уголку рта, изображая одноклыкого моржа. Глаза у братьев тут же заблестели. Они еще более оживились, замахали руками, подавая кому-то знаки. Откуда-то появился чемодан, который пристроили посреди прохода на коленях у Черныша, с одной стороны и у Николая Анатольевича – с другой. На чемодане расстелили газету, сверху водрузили граненый стакан, два ножа и пластмассовую тарелку с большим куском вяленого мяса. Полуторалитровая бутыль пристроилась между ног в проходе. Белыш отрезал кусок мяса, а Черныш налил в стакан до краев и протянул его Николаю Анатольевичу. Все, улыбаясь, ждали, взглядом подбадривая: «Ну, давай! Давай!». Николай Анатольевич не стал строить из себя нецелованную девицу, взял стакан и залпом осушил.

Грудь мгновенно свело. Не вздохнуть, не выдохнуть. Язык, небо и глотку сначала обожгло, потом мгновенно высушило, от чего возникло ощущение, что их поверхность превратилась в мелкий нождак. Чистейший спирт. Николай Анатольевич сидел с выпученными глазами, беззвучно хватая воздух, как рыба, пока чья-то заботливая рука не влила ему в рот из фляги кислющий клюквенный морс без сахара. Задышалось. На глазах навернулись слезы. Полегчало. Ему уже кто-то подносил кусок мяса, наколотый на нож, как пол стал уходить из-под ног. В его паху все сжалось и неприятно защекотало, как будто через мошонку пропустили слабый, но чувствительный ток. Стакан, стоявший на чемодане, плавно взмыл в воздух и стал заваливаться на бок. Самолет проваливался в бездну. И вновь картина жизни поплыла перед глазами, где он видел себя, как со стороны.

***

Его первая поездка челноком в Польшу особенно врезалась в память. Наверное, так всегда остается в памяти что-нибудь первое. Первая любовь. Первый автомобиль. Первый заработанный рубль. После этого в памяти, как микромолнии в электрическом шаре, стали вспыхивать воспоминания, тут же сменявшиеся другими. Но эти воспоминания были не четкими, размытыми. Почти два года его жизни можно описать всего несколькими словами: рынок, граница, рынок и опять граница, без праздников и выходных. В потоке воспоминаний сознание, почему-то, вместо приятных моментов выхватывало и вычленяло что-то плохое, чего хотелось бы забыть… Валерка.

Через некоторое время после начала их коммерческой деятельности Валерка мало по малу освоил нехитрые премудрости торговли. Он набрался уверенности, расчетливости и, так необходимой в этом деле, наглости с цинизмом. Он уже не впадал в отчаяние от отказов покупателей или продавцов, а тут же, не заморачиваясь, начинал поиск других. Дела шли в гору. Доходы росли. Они, как говорится, раскрутились. Летом следующего года Валерка и Танька сыграли свадьбу в лучшем ресторане города со всеми присущими ей напыщенными атрибутами дореволюционных купчиков: огромный кортеж, колокольный звон, несчетное количество гостей, салюты, цыгане и, даже, генерал. Свидетелем на свадьбе, конечно, был он, Коля.

Еще через полгода они приобрели почти новый грузовой фургон, купили просторный гараж, который использовали под склад, обзавелись на рынке несколькими палатками, куда посадили наемных продавцов. Коля приобрел себе в городе квартирку. Валерке этого не надо было, так как они с Танькой получили квартиру на свадьбу в качестве подарка от родителей.

Все было бы замечательно, вот только Валерка стал регулярно устраивать загулы в ресторанах. Один-два раза в неделю, по окончании базарного дня, он, собрав выручку, на свою долю барыша закатывал банкеты, с купеческим размахом угощая знакомых, а то и вовсе незнакомых людей. И сколько не твердил ему Коля, что деньги не надо впустую проматывать, что их надо копить, концентрировать, чтобы потом вложить в выгодное дело, да все без толку. Валерка, вроде бы, и поддакивал, но вкладываться в расширение их совместного дела никак не хотел. Его все устраивало. Прибыль с торговли давала ему не слишком уж хлопотную сытую и хмельную жизнь. Деньги закончатся?! Что ж, завтра еще наторгуем.

Первая серьезная размолвка случилась через два года после начала совместного бизнеса. Это когда уже Союз развалился. В отличие от Валерки Коля не транжирил в кабаках свою долю, а пустил в оборот. Он установил по городу несколько палаток, торгующих напитками и всякой закуской. Хлопот увеличилось, но и доходы тоже. Валерка об этом знал. Но до времени виду не показывал.

Как-то, Валерка запланировал очередной загул со своими приятелями. Но тут, как назло, случился в торговле неудачный день. Выручки – ну, совсем никакой. А о проставе уже раструбил. Тогда Валерка пришел к Коле и, ничуть не смущаясь, потребовал свою долю прибыли от продуктовых палаток, на что, естественно, получил отказ. Валерка горячился, стал доказывать, что уж коли они партнеры в бизнесе, то и новые палатки являются их совместным бизнесом, значит, он имеет право на часть прибыли с новых точек. Его не трогали аргументы, что к созданию этих палаток он не приложил сил, ни финансовых, ни физических, что если бы он не проматывал свою долю в ресторанах, а вложил, как и предлагал Коля, в расширение дела, то они бы уже имели не четыре, а восемь продуктовых палаток, с дохода которых он мог бы уже с полным правом требовать свою долю. Долго спорили. В конце концов, Коля выдал Валерке необходимую для загула сумму, но не как его долю, а как долг под будущие доходы. Получив деньги, Валерка успокоился, но, похоже, затаил обиду.

Постепенно Коле становилось тесно на рынке. Расти было некуда. Таких челноков, как они с Валеркой, становилось все больше. Завозимый товар уже не разлетался за пару торговых дней, как раньше. Требовалась неделя, а то и дольше. Скорее чутьем, чем разумом, до Коли дошло, что торговля на базаре, это болото, хоть теплое и сытое, но болото, в котором он погрязнет если из него вовремя не выбраться. Ведь жизнь за границами базара предлагала все новые и новые возможности, которые, если сейчас не оседлать, то вскоре быстро ускачут. А ты будешь сидеть в этом болоте и лицезреть даже не спину, а задницу людей, воспользовавшихся этими возможностями и уже вознесшихся высоко над тобой.

Наконец, наступил день, когда Коля предложил своему компаньону свернуть свою базарную деятельность, продать торговые точки и переключиться на оптовые операции, которые, хотя и не сулили таких бешенных процентов, но за счет скорости оборота и увеличения его размеров, позволяли иметь в итоге гораздо больший доход, чем на базаре. Понятые Колькой по наитию эти, на первый взгляд, мудреные постулаты экономики, никак не доходили до Валерки. Возрастающая конкуренция, объемы торговли, скорость оборотов для него были также далеки и непонятны, как для собаки луна, которая: висит и не падает, светит и не греет. Зачем висит, зачем светит – непонятно. Разве только повыть на нее. Что-либо менять Валерка ни за что не хотел. Он имел доход, которому многие завидовали. Он имел уважение в обществе. Хоть это общество и состояло, в основном, из таких же, как он торговцев, да его приятелей, которых регулярно угощал в ресторанах.

Дележ налаженного дела между друзьями-компаньонами, наверное, не менее отвратителен, чем дележ имущества у бывших супругов. Было все: и длительные подсчеты, и восхваление собственных заслуг, и упреки, и оскорбления, и много другой гадости, из-за которой лучшие друзья постепенно превращались если не в лютых врагов, то уж, по меньшей мере, в недругов.

В дележе Валерка выказал такую хватку, на которую у него даже намека не было в коммерческих делах. Поэтому Коля сдался. Валерке достались три палатки на рынке, при чем, две из них – в лучших местах, и их грузовой фургон. Коле – только две палатки и гараж-склад. Да и то, Валерка выцыганил себе право пользоваться этим гаражом, пока не приобретет себе новый. Так что, теперь и Коля затаил обиду на Валерку.

Порвав со своим компаньоном, распродав все свои ларьки, Коля с головой окунулся в оптовую торговлю. Это, действительно, был уже другой уровень, хотя и более сложный, рисковый и, даже, опасный, но дающий несомненно большие возможности для обогащения и самоутверждения.

Коля брался за все: гонял фуры с медным ломом в Прибалтику, оттуда эти же фуры везли водку; поставлял в столицу разноцветные газированные напитки, обратно – сигареты; скупал оптом в Италии по дешевке уже вышедшую из моды одежду, которую здесь продавал, как последний писк моды; в Германии и Голландии покупал подержанные автомобили и перегонял их партиями в Россию. И чем бы не занимался, ему всегда сопутствовала удача. Партнеры не кидали, поставщики не задерживали, «крыша» сильно не напрягала. Его доходы росли уже геометрически. Он открывал одно за другим ТОО (товарищество с ограниченной ответственностью), потом ликвидировал их чтобы избежать налогов, затем вновь открывал другие. Обзавелся несколькими офисами. На него уже работали экспедиторы, бухгалтера, юристы и из просто Кольки он стал Николаем Анатольевичем. Однако, несмотря на то, что на него уже работал не один десяток людей, его жизненный ритм стал еще более напряженным. С шести утра и до десяти вечера: переговоры, сделки, счета, отчеты и разная неотложная мелочь, которую если вовремя не сделать, то потом превратится в очень большие проблемы. Так каждый день, зачастую, без выходных и праздников.

Удача в делах Николаю Анатольевичу сопутствовала благодаря логике и интуиции. Логика помогала досконально проанализировать любую ситуацию, а интуиция – когда в результате умозаключений логики обозначались несколько путей, из которых надо было выбрать единственно правильный. Правда, симбиоз ума и логики иногда давал сбои. Интуиция вступала в конфликт с логикой. Так, например, однажды, интуиция стала, прям таки требовать выйти из водочного и табачного бизнеса, а логика твердила, что отказываться от столь выгодного и, главное, налаженного дела не стоит. Долго продолжилась эта внутренняя борьба. Интуиция оказалась сильнее. Николай Анатольевич вышел из этого бизнеса, распродав свои склады конкурентам по водочному и табачному делу с весьма значительной маржой. Логика тогда очень сожалела об этом. Но уже через полгода, его посрамленная логика забилась в глухой угол его души под нависающей над ней торжествующей интуицией. Благодаря стараниям скромных работников плаща и кинжала, пардон, снайперской винтовки, его бывшие коллеги, оптом спивавшие и скуривавшие народ, стали по очереди отправляться на кладбище под нестройные завывания похоронных оркестров. Кто-то монополизировал рынок.

Переведя дух от просвистевшей у виска опасности, он впервые решил посчитать свои активы. Оказалось, если сейчас он продаст все свои склады с товаром, автомобильные фуры и иное имущество, и если присовокупить к этому имевшуюся наличность, то составится состояньице, как минимум, в полтора миллиона, при чем в самой что ни на есть конвертируемой валюте. Это открытие и порадовало, и озадачило. Ведь когда-то, после первых челночных поездок, понятие «долларовый миллионер» было для него так же далеко, как и поцелуй Мерлин Монро. Это было где-то там, в голливудских фильмах. Мечты яркие, манящие и недоступные. Он к этому стремился, но, являясь реалистом, понимал, что такого быть не может потому, что быть не может никогда. А тут, вдруг, один вечер наедине со своими книгами учета и простейшим калькулятором, и… Все! Нет мечты. Она сбылась. Сбылась так просто, буднично и невыразительно. Приобретенное им с полным правом звание «миллионер» не вызвало никаких эмоций. Это было лишь констатация факта. Что дальше? О чем мечтать? «О чем? О чем? – тогда подумал он – Пожалуй, о десяти миллионах.» Но это уже была не мечта. Это была цель. Его мечта умерла по причине сбытия. Другая – еще не родилась.

Перевернув табачно-алкогольную страницу своей жизни. Николай Алексеевич, почуяв наживу, нырнул с головой в мутные воды приватизации. Нет, он не скупал за ваучеры акции Газпрома и нефтяных компаний, не разевал рот на долю порта или судостроительного завода. Ведь в советские времена он не был ни бывшим секретарем городского или, хотя бы, районного комитета комсомола. У него не было родственников из перекрасившихся партийных бонз. Да и необходимыми связями в столице не обладал. Он занялся более мелкой приватизацией. Тогда работники различных магазинов, кафе, ателье соблазнились лозунгами рыжего премьера о том, что моментально настанет изобилие, если их предприятия передут к ним собственность. Николай Анатольевич и взялся помогать таким коллективам приватизировать государственное и муниципальное имущество, постепенно и незаметно вгоняя их в долги. Потом он резко перекрывал ручеек своей финансовой помощи, блокировал возможность других заимствований и предъявлял требование по оплате долгов. Через несколько месяцев финансово обескровленное предприятие падало к его ногам. Главным образом, в виде различных объектов недвижимости. Стоило ли говорить, что эти приватизационные игры высасывали из него все физические и моральные силы. Ведь помимо этого ему нужно было еще продолжать тащить и текущие дела своего бизнеса.

Как-то, во время схватки за крупный магазин в центре города, директриса которого никак не хотела сдаваться, ему позвонили. Умер отец. Естественно, он бросил все и помчался в свой родной поселок. Сельский погост. Гроб. Могила. Крест. Никому не нужные речи. Соболезнования. И глаза матери. Какие-то затуманенные, потухшие. Она, дородная, стройная, всегда такая шумная и веселая, вдруг, осунулась, ссутулилась, черты лица обострились. Мать сидела за поминальным столом в молчаливой скорби, никого не видя и не слыша, лишь мерно покачиваясь всем телом.

Потом девять дней. Мама еще более осунулась. Ее лицо посерело. «Коленька, – тихо сказала она ему, – он так ждал тебя, а ты не ехал. Вот, не дождался». В ее голосе не было упрека, но сердце сжалось. Живя в сорока минутах езды до родного дома, он навещал родителей раз за сезон, а то и реже. Нет, регулярно помогал. В свои приезды обязательно привозил подарки: то телевизор, то шубку, то холодильник и другую мелочь. Каждый месяц пересылал со своим шофером деньги. Да, родители гордились им. Особенно отец. Когда, как бы невзначай, он заводил с соседями разговор о сыне, то всегда гордо раздувал щеки и многозначительно поднимал указательный палец вверх. Мол, вот какой у меня сынок! А сейчас, когда, быть может, сын был нужен ему больше всего, того рядом не оказалось. Ведь знал же, что отец болен. Но за повседневными делами все откладывал. «Съезжу на следующей неделе… В следующем месяце… Разгребу дела и, может быть…, на выходных. Успею еще.» Не успел. Опоздал. Опоздал навсегда.

Отца не вернуть. Мать осталась совсем одна. Он с ужасом подумал, что с ней может случиться то же, что и с отцом. А рядом – уже никого. Поэтому стал горячо уговаривать переехать к нему в город. Ведь есть куда. Совсем недавно приобрел большую, четырехкомнатную квартиру в центре, расселив коммуналку. Мать ласково глянула, погладила по руке и отрицательно покачала головой: «Куда я поеду, Коленька? Ведь он же здесь. Меня дожидается. Как я без него? Я прихожу на могилку, и мы разговариваем… Как он без меня?» Голос ее был тихий и ласковый, какой-то умиротворенный, совсем ему незнакомый. Тогда впервые с детства он заплакал. Он хотел задавить в себе слезы, но они рвались наружу со всхлипыванием на каждом вздохе. А мать с кроткой улыбкой продолжала гладить его руку.

Когда в тот день он к вечеру вернулся в свой офис, его тут же с порога огорошили новостью. Директриса магазина, которая, по его расчетам, вот-вот должна была сдаться, где-то раздобыла денег и заполнила свой магазин продуктами, возобновив торговлю в прежних объемах. Сорвалось! Пока был занят похоронами, кто-то что-то не доглядел, не доделал и все приходилось начинать сначала. Он уже срочно вызвал к себе для разноса своего финансового директора, главного бухгалтера и юриста, как в его кабинете появился Валерка.

Два года не видел друга. Тот заметно осунулся, темные круги под глазами. Однако, одет в костюм тройку с белой рубашкой и в галстуке. Таким презентабельным он видел Валерку только на его свадьбе с Танькой. Не разводя церемоний, Валерка тут же перешел к делу. Ему нужны деньги на какой-то проект. Да и сумму то просил в долг незначительную. Каких-то пятьдесят тысяч долларов. И проект его, вроде, толковый. И обещался вернуть через полгода с процентами. Но в неудачное время зашел. Еще когда Валерка в красках расписывал свой план, раздражение все более и более закипало. Еле сдерживался, чтобы грубо не прервать.

«Нет», – сухо и твердо сказал он, когда Валерка закончил. Тот, огорошенный таким категоричным, ничем немотивированным отказом, сначала оторопел, потом с удвоенной силой стал доказывать жизнеспособность своего плана. На этот раз не выдержал. Прорвало. Он припомнил Валерке и его кабацкие загулы, и как они делили свой бизнес. Валерка, с раскрасневшимся, лицом пытался напомнить с чего все началось, и кому он обязан своим подъемом. Слово за слово, и уже стали сыпаться взаимные оскорбления. Но Валерка внезапно смолк, недобро зыркнул исподлобья, развернулся и, гордо тряхнув головой, вышел из кабинета. Разгоряченный, крикнув вдогонку: «Ты мне еще гараж должен вернуть!» – рванулся к двери, чтобы захлопнуть. За дверью в приемной стояла Танечка, Валеркина жена. Видать, только что встала со стула. Танечка, сжав губы, пристально посмотрела на него, потом повернулась и вышла из приемной вслед за Валеркой. Ее огромный живот сразу бросился в глаза. Беременная. Раздражение мгновенно погасло, как будто ушат воды на голову вылили. Ах, если бы знал, что Таня беременна! Если бы Валерка пришел в другой день! Все было бы по-другому. А сейчас… Гадко, тошно и мерзко.

***

Зависший в воздухе стакан обрушился вниз, отпружинил от чемодана и исчез в складках одежды сидевшей рядом Валюхи. Воспарившую на несколько сантиметров над скамьей задницу Николая Анатольевича гравитация вновь приплюснула к месту. Это была, всего на всего, воздушная яма. Вытянувшиеся в гримасах неожиданности лица остальных пассажиров с прекращением невесомости растянулись в улыбках, кто-то захохотал, что было видно только по их раскрытым пастям, доносящиеся из которых звуки заглушал мотор. Видать, эти люди были привычны к таким полетам и ничто не могло им испортить настроения от уже начавшейся коллективной пьянки на высоте пары тысяч метров.

Черныш наливал в стакан и пускал по кругу. Провожая взглядом очередную чарку, Николай Анатольевич заметил, что чести полной «с горкой» был удостоен только он. Остальным наливали менее половины. Не прошло и пяти минут, как братская чаша сделала полный круг и Николаю Анатольевичу вновь ее протянули. На этот раз в стакан налили столько же, как и всем. Заглотнуть содержимое второго стакана он был уже морально готов, и заранее запасся куском мяса для закуски. Эта порция спирта проскочила гораздо легче. «Интересно, – подумал он, закусывая мясом, – летчики тоже пили спирт или как? Мне, вроде, после полутора стаканов спирта хоть бы что. А те ребята, наверняка, более привычные». Так себя успокаивал Николай Анатольевич. Действительно, спирт его не брал. Неотвязный страх этого жуткого полета не давал расслабиться.

Если существуют воздушные трассы, то пилот Никитич выбрал самую раздолбанную, как, впрочем, и все немногочисленные дороги в этих краях. Самолет постоянно то подкидывало на воздушных ухабах, то бросало вниз на ямах, вызывая тошноту и очередной повод задуматься о вечном. Не смотря на воздушную болтанку, тем не менее, старенький кукурузник, завывая мотором, упорно двигался на юг. Внизу распласталась тундра. Заснеженная, однообразная. Потом стали появляться одиночные кустарники, чуть далее сосны с елями. Как-то незаметно кончился снег. Самолет из зимы влетел в осень. Белая равнина сменила цвет на желто-бурый с местами ярко красными пятнами, да стали попадаться все чаще и чаще темно-зеленые ельники. Еще через некоторое время отдельные островки деревьев слились в сплошной неровный ковер леса, с зеркальными проплешинами озер и причудливо извивающимися лентами рек.

Постепенно в салоне самолета все угомонились. Разговаривать жестами никто не умел, а долго поддерживать беседу надрывая связки, перекрикивая шум мотора, как-то не получалось. Поэтому начальное оживление стихло. Все уставились перед собой или косились в иллюминатор. Они, как заключенные, запертые в тесном узилище салона, с нетерпением ждали своего освобождения. А время, как назло, замерло на месте.

Но ничто не длится вечно. И эти бесконечные три с половиной часа полета, тягуче ползущие, как вязкая смола из узкой горловины бочки, наконец, были вычеркнуты из жизни. Судя по тому, что стало закладывать уши, можно было догадаться, началось снижение и скоро будет посадка. Самолет накренился в одну сторону, потом – в другую, выровнялся, как вдруг, двигатель захлебнулся, кашлянул и стало тихо. Только свист ветра за бортом. Сначала Николай Анатольевич подумал, что так оно и должно быть. Но когда сидящая рядом крановщица Валюха, словно тисками, судорожно сжала его коленку, а также когда он увидел выражения лиц пассажиров, сидящих напротив, которые одновременно стали одинаково похожи на истуканов острова Пасхи, он понял, что отсутствие привычного «ж-ж-ж» двигателя – неспроста. Это его ничуть не удивило. Да, именно так и должно оно быть. Ведь предчувствие… Уже третий раз за этот бесконечный день он готов был встретиться с праотцами и это, как бы, уже вошло в привычку.

Он тяжело выдохнул, закрыл глаза, а под сомкнутыми веками из памяти выносило яркие картины окончания недосмотренного сериала собственной жизни.

***

В его жизни появилась Светланка. Нельзя сказать, чтобы внезапно, с бухты барахты. Внутренне он уже давно созрел для этой встречи. Осталось только появиться персонажу.

К тому времени закончились его игры с приватизацией, из которых он вышел обладателем нескольких складов с обширной территорией, ремонтных мастерских, пяти магазинов не в самых плохих местах города, двух небольших бизнес центров и, даже, деревообрабатывающего цеха. Жизнь как-то успокоилась, упорядочилась. Его бизнес по оптовой торговле понемногу трансформировался в логистический. Оказание транспортных и складских услуг со временем оказались более рентабельными, чем оптовая торговля всем и вся в силу все увеличивающейся конкуренции. К тому же, это требовало от него гораздо меньше сил, внимания и участия. Магазины и бизнес центры сдавались в аренду, что приносило существенный и, главное, стабильный доход. Только, что делать с деревообрабатывающим цехом он еще не решил. Доход от него невелик, но два с половиной гектара земли в городе со всеми коммуникациями заставляли его держаться за этот актив с возможной перспективой на будущее.

До цели, стать обладателем капитала в десять миллионов, оставалось немногим более четверти пути. Он не успокоился на достигнутом, только решил взять паузу, скопить средства и ждать очередной возможности для рывка.

Упорядочив дела, он, вдруг, понял, что, оказывается, в неделе есть два выходных, в которые вовсе не обязательно работать, что существуют праздники, что рабочий день длится до шести часов и, за некоторыми исключениями, вовсе не надо засиживаться дольше. Появилось свободное время, которое поначалу не знал, куда девать. Но спортзал, велосипед, рыбалка, фильмы и книги быстро заполнили эту пустоту. Наконец, появилось время подумать и о своей личной жизни. До этого у него случались романы. Но все впопыхах, на ходу, слишком скорые и ни к чему не обязывающие. Времени на ухаживания не было. Однако, девушки соглашались на все и без этого. Причиной тому были вовсе не какие-то особенные его харизма, обаяние или мужская сила, от которых женщины моментально теряют рассудок и бросаются в объятия при первой же встрече. Этим то особо похвастать не мог. Зато было другое, не менее притягательное для лиц противоположного пола. Его пухлый кошелек и заслуженное звание миллионер, что действовало похлеще любого обаяния. Это и сам прекрасно осознавал. Он с сочувствием относился к желанию любой девушки заполучить мужа. А уж богатого мужа – это даже не двойной, а десятерной приз. Вот только за шикарной внешностью потенциальных невест скрывалась пустота. С ними можно было пару раз сходить в ресторан или клуб, переспать, в конце концов, но не более того. Своим успехом в делах он обязан в том числе и знанию психологии. Так, по крайней мере, сам считал. Поэтому все хитрые приемы барышень затащить его под венец были для него, как на ладони. Как только в отношениях с очередной девушкой возникал хотя бы намек на семейные узы, он тут же прекращал интрижку всегда каким-нибудь подарком охотнице за богатым мужем и бегством от нее в омут своей работы, где та уж никак не могла его достать.

Не раз его коллеги бизнесмены да еще городские высокопоставленные чиновники на разных торжественных приемах типа «Бала губернатора», где он вынужден был присутствовать, сватали за него своих засидевшихся в девках дочерей. Но эти расфуфыренные пресыщенные девицы с надменным всезнанием во взгляде, неискренними улыбками и неприкрытым жеманством ни чуть его не прельщали. Даже по расчету.

Для него идеалом была мать. Женщина скромная, и в то же время веселая и задорная, любящая и трудолюбивая, умеющая из самых обычных вещей создать тот неповторимый уют, из-за которого всегда так тянет вернуться домой, способная довольствоваться малым и быть при этом счастливой, которая из обыкновенного куренка может сотворить настоящий кулинарный шедевр. Да, высокие у него были требования к женщине. Он таких еще не встречал, но еще надеялся.

Летом 1999 года кому-то в Министерстве Образования пришло на ум компьютеризировать региональные ВУЗы. Выделили бюджетные средства. А они куда-то делись. Поэтому местные чиновники и обратились к спонсорам, среди коих оказался и он, Николай Анатольевич. Как можно было отказать в такой малой просьбе местному руководству, когда у тебя решается вопрос о выделении двух участков городской земли под застройку? Через несколько месяцев, в последних числах сентября, состоялось торжественное открытие компьютеризированных аудиторий и даже лабораторий, конечно же, при участии первых лиц города и области, с телевизионными камерами, корреспондентами и обязательным фуршетом. Не забыли пригласить и спонсоров. Николай Анатольевич не был любителем таких мероприятий, но упустить возможность перетереть кой-какие вопросы в неформальной обстановке с мэром и его заместителями он позволить себе не мог.

В качестве массовки мероприятия согнали студентов. Хотя, судя по вызывающим нарядом некоторых студенток, их не слишком уж долго пришлось упрашивать. Сначала устроили экскурсию по окомпьютиризированным аудиториям и кабинетам. Он тогда прикинул, что тот, уже успевший морально устареть электронный хлам, на котором собираются обучать студентов на университетском уровне, и за который он не посадил бы даже свою секретаршу, в общей сложности стоил чуть более половины только одного его спонсорского взноса. Этими мыслями по ходу поделился с Ашотом Петросовичем, таким же, как и он спонсором, с которым когда-то имел дела. Тот криво улыбнулся, развел руками, показывая: «Что тут поделаешь?!» Действительно, ничего не поделаешь, и права качать не будешь.

Обзорная экскурсия закончилась в просторном вестибюле актового зала. Там студенческая массовка расползлась вдоль стен, оставив в центре дорогих гостей. Мэр города с небольшой трибуны под объективами телекамер произнес длинную невыразительную, в целом, пустую речь. За ним говорил какой-то чиновник от образования, потом ректор, все также длинно и пусто. После них для благодарственной дали слово сутулому, худощавому кандидату каких-то наук в мятом пиджаке и бойкому прыщавому студенту.

Во время речей Николай Анатольевич принял самую благообразную позу. Сначала пытался слушать речи. Потом они наскучили и от нечего делать стал косился по сторонам. Студентки вдоль стен нагло обстреливали взглядами городскую элиту, ничуть не смущаясь, строили глазки, ну, кто как умел, и некоторые даже умудрялись изображать короткий воздушный поцелуй. Изрядная доля девичьего внимания досталась и ему. Особенно от шеренги трех девиц в вечерних нарядах, которые всем своим видом показывали, что они готовы прямо сейчас с ним хоть в ресторан, хоть в сауну, а можно сначала туда, а потом – туда, при чем, всей тройкой одновременно. Эти вульгарные барышни его не заинтересовали. Он только дернул за рукав стоявшего рядом Ашота Петросовича, предлагая тому обратить на них внимание. Тот их заценил исподлобья, побарабанил пальцами по своему пузику и многозначительно подмигнул. Тут же внимание легкомысленной тройки переключилось на него. Теперь уже Ашот Петросович получал свою порцию обворожительных улыбок и лукавых взглядов.

Избавившись от назойливого внимания девиц, он оглядел залу по кругу. Случайно его взгляд зацепился за кого-то, кто разительно выделялся из этого пестрого студенческого цветника. То была девушка. Она скромно стояла у стенки, опустив глаза. Простенькое синее в белый горошек платье до колен, стянутое на талии тонким поясом, туфельки лодочки, белые носочки, стройные икры, красивые руки. Из косметики, только слегка подведены глаза, да неяркая губная помада. И коса. Светло русая коса достигала ее пояса. Она ни на кого не смотрела, ни с кем не разговаривала, просто скромно стояла, двумя руками держа внизу сумочку, потупив взор. Он хотел подобраться поближе, чтобы лучше рассмотреть ее. Тут затянувшаяся торжественная часть закончилась, утомленные ею студенты рванулись со своих мест. Все смешались, и он потерял ее из вида.

Потом в холле конференц-зала был фуршет. Естественно, не для студентов. Только чиновники, ректор с парой проректоров и они, спонсоры. Даже того сутулого кандидата наук не пригласили. И, конечно, уже без прессы. На фуршете, когда он потягивал виски с председателем земельного комитета, заодно обсуждая кой-какие вопросы, опять увидел ее. Там несколько студенток выполняли роль официанток. Они регулярно подбегали к столам, уносили грязную посуду и пустые бутылки, расставляли тарелки с бутербродами, мясной и сырной нарезкой, фруктами и удалялись в боковую дверь. Среди официанток была и она. С шикарной косой, не поднимая глаз, девушка выходила с подносом, быстро и ловко составляла на стол принесенное, также быстро собирала использованную посуду и короткими частыми шажками уплывала из зала. Именно уплывала, потому что ее походка была плавная, легкая, как бы скользящая.

Проводив девушку взглядами, Николай Анатольевич и его собеседник продолжили разговор, потягивая виски. Через некоторое время в зале что-то грохнуло, звякнуло, кто-то ойкнул. Это была все та же девушка. Она с подносом налетела на мэра, чем-то его облила и, страшно смутившаяся, сильно покрасневшая, стала салфеткой вытирать ему пиджак, что-то жалобно тихо лепеча. Тот отстранялся, с натянутой улыбкой пытался успокоить ее, даже помог собрать оброненное на поднос, от чего девушка еще более смутилась и со слезами на глазах выбежала из зала. Этот случай несколько позабавил публику, вызвав у всех сочувствие к студентке, подмочившей самого мэра. Больше Николай Анатольевич в тот день ее не видел.

Другой раз увидел эту девушку недели через две. Он ехал с работы. Перед небольшим сквериком образовалась пробка. Поэтому машины тащились со скоростью пешехода. В скверике на скамейке сидела она. Сразу ее узнал. Да и как не узнать эту роскошную косу!? На ней все то же синее в горошек платье. Правда, на этот раз поверх накинута серая кофта. Девушка сидела на одинокой скамейке под раскидистым кленом уже на половину окрашенным в осенний в багрянец. Сквозь крону дерева луч вечернего солнца, как театральный прожектор освещал ее. Она вся светилась в янтарных лучах. На коленях раскрытая книга, которую читала совершенно отрешившись от мира, никого не видя и не слыша. Что-то спокойное и умиротворяющее было в ее виде. Но тут какой-то парень в черном костюме, похожий на страхового агента или торговца, втюхивающего гражданам супер пылесосы, уселся рядом с девушкой, откинулся, распластав по спинке руки, развязно закинул ногу на ногу и, нагнувшись к ней, что-то сказал. Наглое поведение этого хлыща сильно задело. Хотел выскочить из машины, чтобы помочь девушке избавиться от этого назойливого хама. Но девушка, не отрываясь от книги, даже не посмотрев в сторону приставалы, что-то сказала ему. Тот сложил руки, огляделся по сторонам, встал и быстро ушел. У Николая Анатольевича отлегло. Ему стало почему-то приятно, что девушка так скоро и просто отшила этого негодяя. Скверик остался позади, а он, свернув голову до боли в шее, все смотрел в заднее стекло на девушку, сидящую в луче солнца, пока дом не заслонил ее.

Третий раз увидел ее еще через неделю, в пятницу. Тогда он допоздна засиделся на работе. Только отъехал от офиса, как заметил ее. В красном длинном плаще, в сиреневой косынке, из-под которой свисала светлорусая коса, она грустно шла по мокрой серой улице, покрытой прилипшими к асфальту желтыми листьями. Порывы ветра пытались распахнуть на ней плащ, но она, казалось, не замечала этого. Брела, опустив голову, спрятав руки в карманы. Девушка казалась совсем одинокой и беззащитной в этот ненастный вечер. Проезжая мимо, обернулся, долго смотрел на удаляющийся красный силуэт и, наконец, решился. Приказал шоферу остановиться, вышел, надел пальто, взял зонтик и отпустил машину. Спешно застегивая пуговицы, подгоняемый ветром, решительно двинулся ей на встречу. Расстояние сокращалось, а он не знал, что делать. Вернее, знал, что выскочил из машины, чтобы познакомиться. Но, как? Слишком хорошо помнил, как девушка отшила того парня в скверике и вовсе не желал себе такой участи. Уже поравнялись. Она проходит мимо, не взглянув на него, а он, как подросток, поплелся дальше, ни на что не решившись. Так бы и ушел, досадуя на себя, как ливанул дождь. Частые крупные капли, ускоренные ветром, ощутимо хлестали по затылку и шее. С трудом преодолевая ветер, раскрыл зонт и… Придумал! Бросился вслед за девушкой. Та шла, закрыв от дождя скрещенными руками вжавшуюся в плечи голову. Нагнал и накрыл ее своим зонтом.

– Вы позволите? – спросил он напрягая все силы, чтобы ветер не вырвал зонт из рук.

Девушка мельком глянула на него, вроде как, кивнула, спрятала руки в карманы и, ни слова не говоря, пошла дальше. А он шел рядом, совершенно не соображая, как можно начать разговор. Через сотню шагов подошли к арке дома. Из арки, сбоку, внезапно рвануло сквозняком. Зонт вывернуло в сторону, вскользь задев штоком девушку по лбу. Ветер рвал зонт из рук пока тот с треском не сложился в обратную сторону, хлюпая обвисшей тканью и размахивая обломанными спицами. Девушка схватилась за лоб, а он лихорадочно пытался привести зонт в рабочее состояние. Наверное, со стороны его потуги исправить зонт под сильным напором ветра выглядели комично, потому что девушка рассмеялась, продолжая держаться за ушибленный лоб. Смех ее был вовсе не злой и не обидный. Так заливается ребенок какому-нибудь пустяку. Он бросил бороться с зонтом и также рассмеялся. Рассмеялся своей неуклюжести, а, может, и в ответ ее смеху, но неловкое напряженное волнение, которое испытывал до этого – как ветром сдуло, при чем, в прямом смысле этого слова. Он пропихнул сломанный зонт в утробу стоявшего рядом мусорного бака и подошел к ней.

– Позвольте вас проводить? – предложил, перекрикивая ветер.

Она перестала смеяться и посмотрела ему в глаза, как будто выжидая чего-то.

Глаза у нее не большие и не маленькие, светло-карие, слегка раскосые с длинными ресницами, с которых срывались крупные капли дождя. Прямой нос с горбинкой, который ее, впрочем, совершенно не портил. Ко всему этому широкая улыбка совсем не пухлых губ придавала ее лицу, какую-то особенную притягательность и обаяние.

«Господи! – подумал он. – Я же не представился».

– Николай Ан…, – по привычке хотел было представиться по отчеству, но вовремя остановился, – Николай, – повторил со смущением и протянул ей руку.

– Света! – ответила она, двумя пальчиками пожав его ладонь.

В этот момент полыхнуло беззвучной осенней молнией, на мгновение ярко осветившей голубым вечерний сумрак улицы с еще не включенными фонарями, и девушку с развивающейся по ветру косой. Светлана взяла его под руку, и они пошли на встречу ветру и дождю.

– Светлана, вы, ведь, студентка и учитесь в университете, – он начал разговор то ли с вопроса, то ли с утверждения.

– Да. А как вы узнали?

– Я видел вас в сентябре на открытии компьютерных аудиторий. Вы тогда еще мэра облили.

Света смутилась.

– Нет, это он на меня налетел! Я иду с подносом, а он разворачивается и прямо в меня.

– Негодяй! – попытался пошутить. Однако, похоже, это удалось, потому что Света улыбнулась.

– Что вы там делали? – спросила она.

Ему не хотелось козырять перед Светланой своим социальным статусом. Боялся, что если она это узнает, то их только завязывающиеся отношения будут не искренними, омраченными подозрением корысти, а не истинными чувствами.

– Я… Так… – пробормотал он, лихорадочно стараясь придумать сколь-нибудь правдоподобную легенду своего там присутствия. – От фирмы.

– А-а-а, это которая компьютеры поставляла?

– Да, – охотно поддакнул он нежданной подсказке.

– Что же вы такое старье поставили?

Хоть он и не заслуживал такого обвинения, все равно смутился и покраснел.

– Это… Значит… Такие заказали.

– Кем вы там работаете?

«Эх! – подумал он, – врать так напропалую!»

– Я специалист в отделе поставок, – уже бодро ответил он, вживаясь в роль обычного клерка.

– Интересная?… Работа?

– Не то чтобы очень. Так, рутина… Куда вас проводить? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Никуда, – со вздохом ответила она. – Мне идти некуда. Просто гуляем.

– Как, некуда!?

– Ой, вы меня не так поняли. Я живу в общежитии с одной девочкой. Ее Виолетта зовут. К ней сегодня жених пришел. Вот мне и гулять до десяти.

– Как же они вас в такую погоду?

– Ну-у-у… Им надо… Вы же понимаете? Сегодня пятница. В общаге у всех свои мероприятия. Поэтому в гости как-то неудобно напрашиваться. Приходится гулять.

Он в знак понимания вытянул губы, покивал головой и предложил:

– До десяти еще почти два часа. Может, зайдем в кафе? Согреемся кофе или чаем? А то вы совсем замерзли, да и я тоже.

– Кафе? – Светлана внимательно посмотрела на него, как бы оценивая: «Стоит ли?», потом ответила – Кофе, было бы неплохо.

Они нырнули в полуподвальчик первой попавшейся кафешки и заняли последний пустующий столик. После бушующей улицы там казалось особенно уютно. В полумраке горели свечи, ненавязчиво играл блюз. От чего-нибудь выпить, чтобы согреться, и поесть Светлана категорически отказалась. Согласилась только на кофе с капелькой коньяку.

За кофе и разговорились. Света рассказала о себе. Родом она из небольшого рыбацкого поселка, расположенного на узкой полоске земли между Балтийским морем и заливом. Там и провела всю жизнь. Отец погиб. Мать работает в детском садике. Есть младший брат и бабушка с дедушкой, который раньше был председателем рыболовецкого колхоза. В университете она учится на третьем курсе биофака. Любит блюз, джаз, классическую музыку и немногих современных эстрадных исполнителей. Совсем не любит шансон. Увлекается историческими романами. Предпочитает простые домашние блюда. Иногда позволяет себе по праздникам немного шампанского или сухого вина. Мечтает увидеть горы и настоящие пальмы. Ей не нравятся шумные компании и когда много народа. Совсем не разбирается в политике и бизнесе. Еще любит лес, море и собирать грибы.

Он ее слушал и ловил себя на мысли, что у него со Светой очень много общего. Он также родился в поселке. У него также умер отец. Он любит такую же музыку и не любит шансон. И он предпочитает исторические романы. Простая домашняя еда и ему более по вкусу. И он не любит шумные сборища. И он планировал как-нибудь устроить себе отдых в горах или где-то на острове, вот только никак не мог выкроить время.

– Я, ведь, совсем не умею собирать грибы, – сказал он, когда Света закончила. – Когда был маленький, меня мама брала с собой в лес. Я таскался за ней, но ничего найти не мог. Какие-то срезал, а она смеялась и выбрасывала. Говорила, поганки. Потом подрос и мы с пацанами бегали в лес только в индейцев играть.

– Это потому, что ты был невнимательный. – К этому моменту они уже перешли на «ты». – Ты тогда, наверное, смотрел по сторонам и бегал по лесу. А надо было ходить медленно и глядеть под ноги, под каждое деревце и кустик. Тогда твой гриб тебя обязательно найдет.

– Ты научишь меня грибы собирать? – он заранее закинул удочку для их следующей встречи.

– Какие сейчас грибы?! Они уже отошли. Разве что, зеленухи. Они до ноября растут.

– Хотя бы и зеленухи!

На том и порешили. Поедем за грибами. Правда, он предлагал это назавтра или послезавтра. Но Света никак не могла в это время. Надо было готовиться к коллоквиуму. Поэтому сошлись на субботе следующей недели.

Два часа пролетели как одно мгновенье. Он проводил ее до общежития, и они еще долго болтали под козырьком входной двери. Потом он, как семнадцатилетний юнец, пешком шлепал по лужам домой, не обращая внимания на ветер и дождь, все время улыбаясь, будто пьяный.

Для поездки за грибами следовало подготовиться, не переусердствовав при этом. Ведь по легенде – он простой клерк. Поэтому отправил своего шофера купить все необходимое для сбора грибов и последующего пикника, чтобы было недорого но качественно, а также одолжил у него на выходные старенький Фолькс-ваген, взамен позволив пользоваться своей машиной. Ведь, если он повезет Свету на Лексусе, то его легенда может рассыпаться.

Следующая суббота, как, впрочем, и вся предыдущая неделя, выдались словно финальный вздох бабьего лета. С утра ясно и очень тепло. Безоблачное небо и оранжевый восход. Он подкатил к общежитию за пять минут до восьми. Минуты ожидания тянулись бесконечно долго. Все думал: «Придет? Не придет?» Ведь он даже не знал номера ее комнаты. Не знал фамилии. Стукнуло назначенные восемь. Ее нет. Еще две минуты – нет. Еще две. Уже начал волноваться. Хотел пойти, найти ее. Пусть даже для этого пришлось перебудить все общежитие. Но ровно в пять минут девятого входная дверь открылась, и она выпорхнула к нему в красно-синем спортивном костюме и черной бейсболке. Ее коса скручена тугим узлом на затылке. На плече спортивная сумка, через которую перекинута куртка в цвет костюма. Казалось, такая она еще более обворожительная.

Оказывается, собирать грибы, это увлекательное занятие. Его шофер Михалыч, подсказавший грибное место, не подвел. Вопреки сезону, грибов было много, наверное потому, что всю неделю до этого стояла необычно для середины октября теплая солнечная погода. Они, не спеша, бродили по лесу и как дети радовались каждому срезанному грибу. Только он, найдя гриб, тут же подскакивал к Светлане спрашивая, съедобный или нет. Та со смехом выбрасывала поганку или, если съедобный, объясняла, что это за гриб и какими признаками он отличается он несъедобных собратьев.

К середине дня набрали почти по полной корзине. На опушке леса нашли озерцо и расположились там на пикник на походной мебели: шезлонги, складной столик, складной мангал. На правах мужчины он принялся было насаживать на шампуры шашлык, но Света, увидев в багажнике машины котелок, решительно взяла дело в свои руки. В сумке у нее оказалась картошка, которую она сначала планировала запечь, несколько луковиц, соль, приправы и маленькая бутылочка растительного масла. Прошло чуть более часа, и у нее в котелке дымилась тушеная с грибами и мясом картошка, распространявшая такие необыкновенные ароматы, что проходившие мимо грибники завистливо вытянули носы в их сторону. Ему казалось, вкуснее ничего не ел. Скоро подкрался вечер. Солнце закатилось за холмы. Высыпали звезды. А они все сидели, разговаривая о музыке, книгах, фильмах и многом чего еще, попивая из термоса чай и любуясь огромной желтой луной. Он тогда еще, как бы невзначай, аккуратно спросил на счет ее личной жизни. Она простодушно рассказала, что еще в школе у нее была первая девичья любовь. Разумеется – несчастная. Когда поступила в университет, к ней уже три раза сватались. Ну, так, ничего серьезного. Сейчас ее руки добивается Денис – мажористый молодой человек, сын владельца автосервиса, хотя она и не давала ему никаких поводов. Денис хоть парень и неплохой, но связывать с ним свою судьбу ей совсем не хотелось. Наличие соперника тогда его обеспокоило. Позже, даже наводил о нем справки. Действительно, был такой владелец автосервиса, и сын у него Денис, смазливый и, по-видимому, весьма легкомысленный молодой человек.

С тех пор их встречи стали регулярными. Для свиданий выбирал места, где повстречать своих знакомых бизнесменов было меньше всего шансов: музеи, зоопарк, театры, кино, выставки. Кроме того, выезжали к морю или просто гуляли по городу. И все это нисколько не приедалось. Наоборот, не успевали расстаться, как с нетерпением ждал следующей встречи. Если по какой-то причине, будь то его дела или ее учеба, они не могли видеться больше трех дней, нападала тоска и все валилось из рук. Даже хотел подарить ей мобильный телефон, чтобы каждый день слышать ее голос. Но подобный подарок, тогда еще роскошь, без повода, был не по карману простому клерку, которого он продолжал изображать в глазах Светы. Да, похоже, влюбился. И влюбился по уши. Он чувствовал это, хотя и не осознавал. Отношения их носили платонический характер. Он не позволял себе ничего лишнего, и она не давала повода. Лишь невинные поцелуи в щеку при встречах и расставаниях. Отсутствие физической близости уже тяготило, да и ее, наверное, тоже. Но, не будучи до конца уверенным в ее чувствах к себе, не торопил события, опасаясь какими-нибудь неуместными действиями оскорбить эту чистую душу. Однако, рано или поздно это должно было случиться. Их перезревшие отношения просто рвались на новый уровень.

И это случилось. Новый 2000 год, решили праздновать вдвоем. Кстати, хороший повод для подарка. Он таки подарил ей мобильник, чтобы в любой момент мог пообщаться. Арендованный уютный коттедж на берегу моря. Наряженная живая ель во дворе. Шампанское. Свечи. Потрескивание дров в камине. Бой курантов в телевизоре. Прогулка к морю в лунном новогоднем сиянии. Внезапные объятия и долгий поцелуй у кромки прибоя. Возвращение бегом в домик и разбросанная в беспорядке одежда. Секс. Страстный секс на разложенном диване, хотя скорый и неловкий потому, что он был у нее первым. Потом, вполне довольный собой, испытывая даже что-то вроде гордости, уже в полудреме, нежно обнимая ее, впервые подумал о женитьбе. И это пошлое: «Как порядочный человек я теперь обязан…» – самодовольно вертелось в голове. Той ночью он проснулся от тихих всхлипываний. В луче лунного света, пробивающегося сквозь окошко, она сидела на краю кровати спиной к нему и почти беззвучно плакала, закрыв лицо ладонями. Накатила такая нежность, что сам хотел разрыдаться. Обнял ее сзади, стал целовать плечи, шею, руки и утешать. Слезы таки навернулись. Обернувшись, Светлана ответила частыми поцелуями, а, увидев его мокрые глаза, сильно прижалась к нему успокаивая. И никаких упреков. В тот момент решил, что женится на этой девушке обязательно.

С тех пор они стали любовниками. Но вот в чем проблема. Для нее он все еще оставался обычным бедным клерком из отдела поставки. Нет, он не сомневался в ее чувствах. Был уверен, что она любит именно его, а не его деньги, про которые ничего не знала. Но как сказать правду о себе? Ведь в жизни всегда бывает по-другому. Чтобы соблазнить девушку ей пускают пыль в глаза, шикуя на последние, изображая миллионеров. Здесь же, наоборот, он специально принизил себя. По сути, и то и другое обман. Хоть на разных полюсах, но обман. В качестве самооправдания говорил себе, что не хотел с самого начала искушать ее блеском злата. Сейчас, когда и без этого блеска их отношения зашли достаточно далеко, ему необходимо будет во всем сознаться. Вдруг, она оскорбится этим признанием? Вдруг, она подумает, что другие подумают, что она с ним из-за денег и поэтому откажет ему. А вдруг… В общем, он совсем запутался. Поэтому снял небольшую квартирку недалеко от ее общежития и переселился туда на время, решив раскрыть себя позже, при случае. В этой квартирке и встречались. Правда, ночевать она оставалась редко, только на выходные. А, так, он после работы забирал ее, привозил в квартирку. В десятом часу она его покидала. Света благоразумно не желала, чтобы в общежитии о ней поползли слухи.

В марте ему предстояло влезть в новое дело. Он уже выбил два земельных участка под застройку многоэтажными домами, проекты которых вот-вот должны быть готовы. Остается получить разрешение на строительство и вперед, в стройку. Он знал, что это новое для него дело потребует много времени и сил, по крайней мере, на первом этапе. Поэтому до марта в их отношениях со Светланой нужно было поставить все точки над i. Потом будет некогда. Да и наличие соперника Дениса, пусть неудачливого, но все же соперника, подталкивали к решительным действиям.

План возник сам собою. Из случайно оставленного на столе паспорта узнал, что девятнадцатого февраля Светлане исполнится двадцать лет. Это был неплохой повод не только поздравить с юбилеем, но и предложить руку и сердце в каком-нибудь особенно романтичном месте. Когда предложение примет – во всем сознаться. Да и не примет, тоже сознаться.

Не желая заранее раскрывать сюрприз, он предложил ей составить компанию для поездки в польский Гданьск, до которого ехать часа два. Она никогда еще не была заграницей, поэтому с радостью согласилась, захлопав в ладоши и обсыпав его поцелуями. Благодаря связям, загранпаспорт и визы для нее сделали за неделю. Восемнадцатого февраля, рано утром, они выехали на машине в Гданьск. В Гданьске, не заезжая в город, по окружной поехали в аэропорт, что несколько обескуражило Светлану. Он ее успокоил, заявив, это маленький сюрприз. Она пыталась расспрашивать, но он лишь загадочно улыбался. Когда делали пересадку в Париже, она уже не выясняла, куда летят. Восторженно озираясь, Светлана трусила за ним от одного терминала к другому. Из Парижа летели в очень удобных креслах бизнес класса, где оба успели даже выспаться. Еще в полете он предложил сменить их теплую одежду на футболки и шорты, которые предусмотрительно прихватил в салон.

После слякотных Калининграда и Гданьска, пасмурного Парижа, яркое солнце Сан-Хосе ослепило, как только они вышли из самолета. Она уже догадалась, где приземлились. Да и как не догадаться, когда Республика Коста-Рика, о скором прибытии куда объявили в самолете, звучит одинаково, хоть на английском, хоть на испанском, хоть на русском. Казалось, Светка лопнет сейчас от восторга. У нее перехватывало дыхание от теплого воздуха, от безупречно синего неба, от каких-то непонятных, но очень приятных ароматов, которые казались особенными после опостылевших зимних запахов мокрого снега и слякоти. Знаком показал, что это еще не все. От аэропорта два часа мчались в кабриолете по таким восхитительным местам, что у него тоже дух захватывало. Покрытые лесами горы, озера, водопады, долины, серпантин дорог. Когда, перевалив очередную гору, перед ними открылась бескрайняя синь Тихого Океана, она встала в полный рост, охнула, и рухнула в кресло, пораженная открывшимся видом, уже не в силах выражать свои восторги. Восхищаться просторным двухэтажным домом на пляже с обширным балконом, с огромными, во всю стену, окнами, с бассейном среди пальм также не осталось сил.

Когда огромное солнце коснулось горизонта, протянув к берегу бордово-алую полосу своего сияния и окрасив небо всеми возможными оттенками красного с желтым, на пляже, у самой кромки океана, он опустился перед ней в песок на колено, протянул бархатную коробочку с кольцом белого золота, с пятикаратным бриллиантом, полыхающим в лучах заката. Взмахнул свободной рукой, и из кустов полилась музыка гитар. В общем, картина еще та, как из мексиканского сериала.

– Ты… Ты выйдешь за меня? – спросил он, безмерно волнуясь и заикаясь.

– Откуда это? – она округлила от удивления и неожиданности глаза. – Ты кого-то обокрал?

Он отрицательно помотал головой и спросил еще раз.

– Выйдешь за меня?

– Я не понимаю, откуда у тебя все это. Можешь, объяснить?

– Сначала ответь, выйдешь за меня?

– Да! Да! Конечно, да! – смеясь прокричала она, подпрыгивая как ребенок и хлопая в ладоши. – Даже если тебя посадят в тюрьму!

Уже в ночи, когда они сидели на балконе и неспешно тянули через трубочки коктейль из кокосовых орехов под аккомпанемент гитар трех мариачес, любуясь неизвестными созвездиями, отражающимися в зеркале океана, он во всем сознался.

– Я боялся, что такая девушка как ты, если бы знала про мое состояние, не захотела бы заводить со мной отношения, – закончил он свои покаяния.

– Да… Это, наверное, – немного помедлив, тихо сказала она. – Выходит, я тебя совсем не знаю.

– Почему!? Я тот же и люблю тебя!

– Ты…, – она помедлила, подбирая слова. – Ты обманул меня.

Он бросился ей в ноги и прижался головой к бедрам.

– Прости! Прости! Я не хотел ничего плохого.

Она двумя руками подняла его голову и пристально, но не слишком строго, посмотрела. В ее глазах отражался пляшущий на легком ветру язычок свечи.

– Дай слово, что не будешь меня обманывать!

– Клянусь! – с готовностью пообещал он.

– И обижать не будешь?

– Лучше умру!

Она запустила руки ему в волосы, опять склонила его голову к своим бедрам и со вздохом, поглаживая макушку, произнесла: – Ну, что с тобой поделаешь? Я тоже тебя люблю… Очень.

Она немного помолчала, потом склонилась к его уху и полушепотом быстро спросила:

– Ведь деньги ничего не значат? Да…?

Он под ее руками закивал головой. Она опять глубоко вздохнула и сказала уже совсем ласково, делая паузы между словами:

– Придется… любить… тебя… таким.

На этом инцидент был исчерпан. Его простили. Самая неприятная часть плана была выполнена без каких-либо особых последствий. Правда, он все-таки получил небольшой выговор за такой красивый, но не в меру дорогой и слишком уж вызывающий подарок. На это он виновато улыбался и удовлетворенно наблюдал, как она, оттопырив пальчик, искоса любуется бриллиантом, искрящимся своими гранями даже в свете звезд.

По возвращении из теплого рая он ввел ее уже как невесту в свой настоящий дом на правах хозяйки. За три дня Светлана навела в его холостятской, весьма обширной, берлоге такой идеальный порядок, что поначалу без ее помощи не мог найти нужных вещей. Теперь с утра всегда вкусный завтрак, а когда приходил с работы, его ждали еще более вкусный ужин и она в безупречном наряде, иногда вообще без наряда только в соблазнительном фартучке на голое тело, неизменно заботливая и ласковая.

Вопреки предрассудкам, свадьбу решили сыграть в мае. Конечно, хотелось бы в другом месяце, но в этом году Пасха приходилась на тридцатое апреля, а в Великий Пост не венчают. До Масленицы же они ну никак не успевали.

На его объектах началась стройка и дома он появлялся только переночевать. Иногда даже в выходные. Поэтому все предсвадебные хлопоты легли на плечи Светланы. Вечером он усаживался в кресло, а Светлана пристраивалась подле и лепетала ему, что она напридумывала для свадьбы. Разморенный после сытного ужина он сидел и кивал в знак согласия, совершенно не соображая, с чем соглашается. Иногда она забавно теребила его, требовала внимательно выслушать и высказать свое мнение. Тогда он напрягался, старался внимательно вникнуть, порой, даже, возражал против чего-то, но, все равно, и здесь ненавязчивая точка зрения Светланы брала верх.

В один из таких вечеров вырисовалась проблема. Ну, как проблема? Пустяк. Светлана, как обычно, присела рядом в кресло, держа в руке сложенные листки.

– Я вот думала, – начала она, прижимаясь к нему, – на счет гостей. Надо составить список.

– Я твоей семьи еще не знаю. Так что, сама решай.

– Точно! Хорошо, что напомнил. Пора тебе познакомиться со своей тещей.

У него как-то вылетело из головы, что у Светы есть родственники, которые скоро станут и ему не чужими. Рано или поздно, с ними придется познакомится. Хотя процедура знакомства была ему не то что неприятна, но вызывала некий дискомфорт. Во-первых, это требовало времени, которое расписано намного вперед. Во-вторых, у него сложилось устойчивое предубеждение к теще, как к понятию. Возможно, это было следствием анекдотов, возможно – рассказами знакомых из коих про тещу редко услышишь что-нибудь хорошее. В-третьих, он представить себе не мог, что какую-то чужую женщину, вдруг, вынужден будет называть мамой, а она его – сынок. Какая мама? Какой сынок? Если у них разница в возрасте, наверное, лет десять. Это можно было понять, если бы он вступал в брак не имея за душой ничего, как большинство других женихов. Тогда помощь молодой семье заслуживала притязаний тещи на звание мамы зятя. Но он уже вполне состоявшийся человек, и никакой помощи от будущей тещи не ожидал, скорее наоборот. Было бы здорово, если его представят родне Светланки прям на свадьбе. Потом можно их больше и не видеть вовсе. Но вспомнил о матери. Жениться и предварительно не представить ей невесту, хотя бы для благословения…! Нет, он не мог так поступить. Тогда, чем ее мать хуже? Свете, наверняка, также нужно благословение своей матери, впрочем, в получении которого он, почему-то, не сомневался.

– Давай твоих пригласим к нам через недельку. А я привезу маму – сказал он, после некоторого раздумья.

– Что ты?! – Света от него отстранилась, сделав удивленное лицо. – Ты это серьезно?

– А, что такое?

– Как! Ты не понимаешь?

– Нет.

– Хорошо. Тогда спрошу. Ты собираешься просить моей руки у моей мамы?

– Ну-у-у… да.

– Тогда, как ты себе представляешь? Моя мама приедет сюда и получится, что это она просит твоей руки для меня.

– Действительно. Я об этом не подумал.

– Кроме того, мы еще не женаты. Когда ты пригласишь моих к нам домой, они сразу поймут, что мы уже живем вместе. Ты хочешь меня скомпрометировать?

Света ущипнула его за ухо, а он отрицательно помотал головой.

– Так что, моих надо будет навестить.

Он вздохнул.

– Хорошо, давай через неделю, в воскресенье. С утра едем к твоим. После обеда заедем к моей маме.

Она чмокнула его в щеку и снова прильнула.

– Продолжим на счет гостей. – Светлана положила сложенные листки себе на колени. – Ты уже прикидывал, кто будет с твоей стороны?

– Мама, – не задумываясь, ответил он.

– Это понятно. Еще кто?

Этот несложный вопрос поставил в тупик. Кто еще? Он перебирал в памяти и никого не приходило на ум. Родственников – больше никого. По крайней мере, кого бы знал. Его дед приехал в Калининградскую область из Хабаровского Края переселенцем. Здесь встретил бабушку, которая такой же переселенкой прибыла из Рязанской губернии. У них родился единственный ребенок – его отец. Со смертью дедушки и бабушки родственные связи отца, если таковые и были, прервались окончательно. Его мать вообще не имела родственников. Она была из детдома. Единственное, что знала, родом она из Краснодарского края. Ее родители погибли в аварии на заводе. Друзей? Оказывается, у него их нет. Был друг Валерка. Теперь нет. Расстались с ним скверно. Приятелей, конечно, полно. Полсотни без труда можно набрать. Но они сплошь и рядом такие же, как и он, деловые люди или чиновники. В этом кругу как-то не сложилось устраивать торжественные приемы. Заскочишь так мимоходом к кому-нибудь, презентуешь бутылочку коньяку или виски на день рождения, если, конечно, вспомнишь о нем. И все. В лучшем случае междусобойчик на рыбалке или в сауне. Правда, несколько раз его приглашали на банкеты по поводу чьих-то юбилеев, но, скорее, только в качестве завидного жениха для чьей-нибудь дочки или племянницы. Так что, сколь не рылся в памяти, некого было приглашать, кроме, разве что, Михаила Исааковича Плонтицкого, старинного друга его отца и, не смотря на национальность, еще и его крестного, с которым он изредка поддерживал отношения. Да тетя Нюра, соседка матери, знавшая его с детства. Свидетелем можно позвать Игоря Анатоновича, его главного бухгалтера. Хоть и не хотелось вмешивать подчиненных в свои семейные дела, но отношения с честнейшим главбухом у него сложились доверительные. Да и как можно иначе с человеком, ведающим всей твоей сложной финансовой подноготной.

Когда он, буквально в трех словах, огласил Светлане список гостей с его стороны, она сначала решила, что он шутит. Пришлось ей объяснить, что это не шутка, а самая что ни на есть правда жизни, а также, почему так получилось.

«Как говорится, избави меня Боже от друзей, а с врагами я как-нибудь сам справлюсь», – закончил он шуткой.

Светлана сжала губки и вышла из комнаты. Похоже, расстроилась. Вернулась минут через десять уже без листков.

– Ладно, – сказала она, снова присаживаясь к нему. – С моей стороны будет только девять человек, – она начала загибать пальцы. – Мама, бабушка с дедом, мой брат, двоюродная сестра Оксана, и еще мой дядя с женой и их сыновьями. Правда этих двух оболтусов можно было бы и не приглашать, но дядя Гена обидится. Свидетельницей будет Галя, моя подруга. Так что, видишь, свадьба у нас получится скромная.

– Подожди, а твои подружки и эта, как ее… Ну…, соседка в общежитии?

– Это Виолетта то. Да какие мы с ней подружки?! Мы только жили в одной комнате, и то недолго. У меня одна подруга, Галка. Остальные… – Светлана поморщилась, – так… приятельницы.

– Пригласи их.

– С чего бы это! Они меня даже на дни рождения не приглашали.

– А другие родственники?

– Ой, они живут далеко. Я их, практически, не знаю. Так, раз в несколько лет приезжают к бабушке и то, чтобы у моря отдохнуть.

– Хорошо, время еще есть, если кого еще надумаешь, приглашай.

– Не надумаю, – твердо ответила она и на этом составление списка гостей было закончено.

Он догадывался, что список у Светы был много больше и сократила она его только из-за того, что гостей с его стороны было менее, чем пальцев на одной руке. Но поделать с этим ничего не мог. Какие-нибудь родственники внезапно возникнуть не могли. Зазывать кого попало не хотелось. А что свадьба будет немноголюдная, его вполне устраивало. Он слишком хорошо помнил шумную Валеркину свадьбу, когда гости соблюдали приличия только до пятого тоста. Потом все смешалось в форменное безобразие: танцы на столах; похабные конкурсы; притязания свершено незнакомых людей выпить с ними брудершафт; похищение невесты и требования за нее выкупа водкой, потом долгие поиски невесты, так как сильно нетрезвые похитители совершенно забыли, в какой подсобке ее заперли; тела, уснувшие мордой в салате; пьяная свидетельница, которой захотелось любви тут же, в банкетном зале, за шторой и где ее еще и вырвало; коллективная драка с участием обоих полов под лозунгом: «Наших бьют!», замирение и опять драка. Да, любая девушка мечтает о шикарной свадьбе, совершенно не подозревая, во что она может выльется. Если и подозревает, то легкомысленно надеется, что у нее будет все по-другому, прилично, и минет ее судьба безумных свадеб подруг или сестер, коим они были свидетелями. Хотя, быть может, этот свадебный хмельной кавардак и запоминается на всю жизнь? Так он думал и жалел, что не оправдал Светкиных ожиданий.

В качестве извинений предложил свадебное путешествие. Особенное. Круиз на арендованной яхте или каком-нибудь большом лайнере по Карибским островам. Печалька у Светы мгновенно прошла. От яхты она отказалась, так как, по ее словам, боится, что могут напасть пираты или шторм потопит небольшое судно. А вот круизный лайнер казался вполне безопасным и это было бы великолепно. Света взялась подыскать подходящий круиз в интернете. Благо, что она его уже немного освоила.

Светланкины родственники встречали жениха в доме ее бабушки. Наверняка, о его приезде уже знали в округе, так как в этот ненастный мартовский день по дороге, сворачивающей к их дому, прогуливалась чуть ли не половина населения этого крупного рыбацкого поселка. К его приезду Света находилась уже в доме. Она еще накануне выехала туда. Слава Богу, обошлось без хлеба – соли, и этих старинных: «У вас купец, у нас товар…», «Красна девица, да добрый молодец» и прочих ритуалов и прибауток. Его встретили в комнате, где стол ломился от разносолов, закуски и выпивки. Судя по запахам, где-то на кухне жарили цыплят. Первое впечатление от будущих родственников было не очень. Приторно-сладкие выражения лиц, натянутые улыбки и неловкая скованность в присутствии гостя. Только двоюродная сестра Светы, Оксана, мамзель лет четырнадцати, с наглостью и любопытством стреляла в него глазками. После Светлана рассказывала, что его дед, Арсений Петрович, раньше был председателем рыболовецкого колхоза. Им с бабушкой часто приходилось встречать различное начальство. Вот и в тот день они его встретили по привычке также, за что ей очень неудобно. Через некоторое время первоначальное напряжение потихоньку спало, улыбки стали не столь заискивающими, общение вошло в обычное неофициальное русло. Сияющая Светлана знакомила со своей родней. Ее дедушка и бабушка оказались симпатичными, нет, не старичками, уместнее сказать, солидного возраста людьми. Вполне жизнерадостные и бодрые, они стояли рядом и умиленно смотрели на него. Бабушка, Аида Пантелеевна, невысокого роста, средней комплекции, с близко посаженными, раскосыми, как у азиатов глазами и острым носом. Дед, под стать бабке, был также невысок, немного сухощав, правда, с выпирающим округлым животиком, с крупным мясистым носом, блеклыми глазами под роскошной шевелюрой седых волос. Мать Светланы, Виктория Арсеньевна, молодящаяся дама бальзаковского возраста, крашенная блондинка с легкомысленными кудряшками завитых волос. Она была похожа на свою мать, бабушку Светланы. Только на полголовы повыше, нос покрупнее и с горбинкой, темные небольшие глаза на выкате, подведенные синими тенями, тонкие губы в ярко-морковной помаде, матовое от тонального крема и пудры лицо со слегка подрумяненными щеками. В ее широкой улыбке сверкали два золотых зуба. Еще представили грузного мужчину, Геннадия Арсеньевича, родного дядю Светланы. Он стоял немного в стороне, и единственный из всех даже не пытался выдавить хоть подобие улыбки. Его жена, Наталья, полная, под стать мужу, с грубыми, крупными чертами лица. Кроме взрослых присутствовали упомянутая Оксана, дочь Светланиной тети, проживавшая сейчас с новым мужем где-то на Дальнем Востоке, и родной единоутробный брат Светланы Димка. По живости поведения Оксаны создавалось впечатление, что выйдя из детского возраста, в возраст девушки она так еще и не вошла. Одиннадцатилетний Димка стоял в стороне с фотоаппаратом в руках с раскрытыми до предела глазами и разинутым ртом, восторженно взирая на жениха сестры, иногда делая снимки.

Убранство комнаты, где его встречали, с первого взгляда показывало, что это жилище бывшего моряка. На стенах развешаны: штурвал; огромный темно-красный омар, еще блестевший в некоторых местах остатками лака; зачем-то корабельный иллюминатор; меч, сделанный из носа меч-рыбы, несколько картин на рыбацкие темы. Возможно, когда-то интерьер этой гостиной являлся символом достатка и благополучия. Но сейчас югославский сервант поистерся, большая хрустальная люстра потускнела, и все это уже давно вышло из моды.

После знакомства со Светкиным семейным кланом возникла пауза. Все от него чего-то ждали.

– Виктория Арсеньевна, – спохватившись, начал он, от волнения путаясь в словах, – мы с вашей дочкой… Светланой… Хотим… Простите. Не то… Виктория Арсеньевна, я прошу руки вашей дочери. Мы со Светой любим друг друга и хотим пожениться.

Будущая теща охнула и театрально схватилась за сердце.

– Какая неожиданность! Я, прям… Не знаю. Это так внезапно… Что и сказать… Вы меня смутили. У меня еще ни разу… Это такой сюрприз.

Она явно кокетничала, изображая удивление, не в силах подавить улыбку. Бабушка незаметно дернула ее сзади за платье. Та спохватилась и позвала дочь. Светлана встала рядом.

– Вот, – уже с плаксивым надрывом в голосе сказала Виктория Арсеньевна, обращаясь к дочери, – этот молодой человек просит твоей руки.

Светлана потупилась, покраснела и, не переставая улыбаться, негромко ответила: «Я согласна».

Мамаша смахнула несуществующую слезу и, шумно вздохнув, торжественно произнесла:

– Дети мои! Вы любите друг друга?

Похоже, его опасения подтверждались. Теща так и набивалась в его новоявленные мамы. Молодые в знак согласия кивнули.

– Что с вами поделаешь?! Совет вам, да любовь!

Она опять вытерла сухие глаза и раскрыла руки для объятий.

Последовавшее за этим застолье было недолгим. Ведь жениху и невесте еще надо навестить и его маму. А это ехать больше двух часов. Правда, и за это короткое время он успел подустать от вопросов: «А где? А как? А что?» Во время застолья Виктория Арсеньевна все расхваливала свою дочь, как будто «товар» еще не был куплен и «купца» надо уговаривать. Мудрая бабушка, похоже, истинная глава этого семейства, наоборот, расхваливала жениха, но умело, деликатно, как бы невзначай. Их не хотели отпускать, просили еще задержаться, но Светлана решительно пресекла все уговоры, и они отбыли. Не самая для него приятная часть миссии была выполнена. Что поделаешь? В нагрузку к невесте всегда получаешь и ее родню, если только не жениться на сироте.

Он заранее предупредил мать об их приезде. То, что их ждали, чувствовалось еще на крыльце дома. Вкусно пахло пирожками с капустой, его любимыми. Мать встретила их в комнате по-вдовьи в черном. Поздоровалась без эмоций. Она уже оправилась после смерти отца, только появились морщины на еще нестаром лице, не было слышно ее привычного задорного смеха и голос стал тихим, слишком спокойным.

– Мама, это моя невеста, Светлана.

Мать сощурила близорукие глаза и придвинулась поближе, чтобы рассмотреть. Светлана решив, что та хочет ее обнять, протянула навстречу руки. Мать разглядела ее и отошла назад, а Светлана так и осталась стоять с протянутыми руками.

Пили чай с пирогами. Мать ни о чем не спрашивала, а на его вопросы о здоровье, о делах, коротко отвечала неизменным: «Все хорошо, сынок». Когда собирались обратно, он, выпустив Светлану на улицу, задержался.

– Мама, ну…, как она тебе?

– Что, мама? Ты уже все решил. Тебе жить, – ответила она и перекрестила его.

Он так и не узнал мнения матери о Светлане.

Где-то через недельку Светлана нашла подходящий тур для свадебного путешествия. Оказалось, это не так просто. Несмотря на внушительную стоимость, круизных билетов первого класса не было. В конце концов она нашла двухнедельный тур по Карибам в каюте первого класса на самой верхней палубе роскошного лайнера. Правда, только на июль. Его это устраивало. На стройках к началу лета закончатся фундаментные работы. За месяц он успеет наладить снабжение подрядчиков материалами, обеспечить стройнадзор, а также сделать другие вещи для организации процесса возведения коробок. Когда процесс будет налажен, то за двадцать дней его отсутствия ничего плохого случиться не должно. По крайней мере, он всегда будет на связи, чтобы решить вопросы.

19 мая, как и запланировали, сыграли свадьбу. Только его мамы не было. Заболела. Простуда или грипп. Как ни жаль, праздновали без нее. Свадебный кортеж из трех машин, ЗАГС, церковь, венчание, возложение цветов к памятникам, фотосессии, замочек на решетке моста, зачем-то ленточки на дереве, скромный банкет. Вот и вся свадьба. Еще была новенькая серебристая БМВ пятерочка с дизельным двигателем, его свадебный подарок, который он хотел сделать после торжества, интимно, но не получилось. Оксана, востроглазая двоюродная сестренка невесты, углядела машину рядом с их домом и, непонятно как, догадалась, что это подарок новобрачной. Догадавшись, громко, с детской непосредственностью известила об этом гостей. Пришлось сознаться. После этого вновь приобретенное семейство с удвоенной силой стало поздравлять жениха, а особенно невесту. Потом – ресторан, первая брачная ночь. Стоит ли говорить, что у молодых эта ночь была уже далеко не первая, и сексом занялись скорее по традиции, чем по желанию, так как к окончанию этого хлопотного дня оба изрядно устали.

На второй день они, уже как муж и жена, навестили его мать. Она с постели перекрестила их, смахивая навернувшиеся слезы. Потом опять застолье, уже на свежем воздухе, в доме ее бабушки.

После свадьбы в их жизни ничего не изменилось. Светлана также провожала его утром на работу, а вечером встречала. Поездки к морю на выходных, походы в театр, иногда – в ресторан были все те же, только назывались уже семейными. Единственное, что поменялось, Света ушла из университета. Из-за свадьбы и предсвадебной кутерьмы у нее накопилось масса хвостов по каким-то лабораторным, коллоквиумам, рефератам и курсовым, что она просто вынуждена была взять академку в связи замужеством. «Ну, что ж, – тогда решил он, – в конце концов, мне нужна жена, а не ее диплом. К тому же, он вряд ли пригодится. Единственная от него польза, это наличие высшего образования. Ничего, через год-другой восстановится. Будет и диплом».

В начале июля процесс строительства его многоквартирных домов был налажен. Необходимые договоры с поставщиками заключены и оплачены, графики работ согласованы, стройнадзор строжайше проинструктирован. В его логистическом бизнесе традиционный летний спад. Арендная плата с его объектов поступала и без его участия. В общем, можно было отправляться в свадебное путешествие. Светлана уже паковала чемоданы. Через шесть дней самолет, а там: Москва, Нью-Йорк, Майами, лайнер, океан, острова и две недели праздника с молодой женой без забот и нервотрепки.

В пятницу, вечером, когда Светлана хлопотала на кухне, а он в гостиной по обыкновению читал деловую прессу, раздался телефонный звонок. Хотя ему постоянно звонили по работе, именно этот звонок его встревожил. Он сидел и тупо смотрел на надрывающуюся трубку, боясь ответить. Наконец, будто онемевшей рукой нажал кнопку приема.

– Николай Анатольевич? – спросил незнакомый женский голос.

– Да, слушаю.

– Здравствуйте. Меня зовут Даша. Я племянница тети Нюры.

От этих слов сердце сжалось и озноб мелкой дрожью прошелся по телу. Когда мать заболела, она категорически отказалась ехать к нему в город или лечь в клинику. Тогда он поручил тете Нюре, соседке, делившей с матерью полдома, присматривать за ней, помогать по хозяйству, ходить в магазин, а в случае чего, звонить ему. И этот случай, похоже, настал. Говорила эта Даша как-то спешно, суетливо и это не предвещало ничего хорошего.

– Тетя Нюра уехала к родственникам в Питер и поручила мне ухаживать за… За вашей мамой. Она мне телефон оставила. Что бы звонила. Я сегодня прихожу…

– Что с мамой? – выдавил он из себя, перебивая девушку.

В телефоне молчали.

– Да что с мамой?! Ну! – уже прокричал он.

– Она… Она умерла.

В его душе все оборвалось. Вдруг стало пусто и в эту пустоту медленно, неумолимо заползала тоска. Если до этого момента еще была надежда, что, может, все обойдется, что ему звонят сказать, мама в больнице и нужна помощь, то лишь одно слово и… нет надежды, лишь отупелая тоска и пустота в бездонности которой промелькнуло: «Теперь один. Совсем один».

– Сегодня прихожу, а она на полу в комнате, – продолжала девушка также суетливо. – Я ее трогаю, а она уже холодная и не дышит. Я испугалась и вызвала скорую. А приехала труповозка…

Он не стал дальше слушать. Положил трубку. Светлана в наушниках что-то готовила на кухне, напевая и пританцовывая. Он подошел, обнял сзади. Светлана обернулась. Лицо у нее было радостное, счастливое.

– Мама… умерла, – сказал он.

Светлана не расслышала, вытащила наушник из уха.

– Что? Что ты сказал? – смеясь, спросила она.

– Мама умерла.

Лицо ее застыло в улыбке. Но глаза уже не смеялись.

– Как умерла? Когда?

– Соседка сказала, ее сегодня нашли. Я сейчас еду туда. Надо все организовать.

– Да? – улыбка сползла с ее лица. – Да, да, конечно, езжай.

В морге сообщили, что смерть наступила два дня назад от сердечного приступа. Даша, племянница тети Нюры, пухлая, рыжая, вся в веснушках деваха лет двадцати пяти, испуганно хлопала маленькими поросячьими глазками, отводя взгляд в сторону. Оказалось, эта Даша где-то загуляла на два дня. Мать осталась совершенно одна. Быть может, звала на помощь, когда случился удар. И никого рядом. Так и осталась умирать на полу. Дать бы по этой рыжей роже! А толку? Уже ничего не исправишь.

Когда приехал ночью домой, Светлана рыдала в спальне, уткнувшись в подушку. Он, не раздеваясь, лег рядом, уткнулся ей в плечо и тоже заплакал.

Хоронили в понедельник. Катафалк сопровождала маленькая процессия: он со Светой, священник и пять местных бабок. Отпевание в церквушке. Сельское кладбище под дождиком, под стать случаю, печальным и бесконечным. Прямоугольная дыра в земле рядом с гранитной плитой могилы отца и мать в гробу на двух табуретах. Он никогда не забудет выражения ее лица. Если говорят, что в смерти находят успокоение, то ему казалось, лицо матери навеки застыло в тревоге. Прощальный поцелуй в лоб. Противный скрип ключа, запирающего лакированную крышку гроба. Три вязких комка глинистой, пропитанной дождем земли на опущенный в могилу гроб. Причитания бабок и слезы жены. Холм свежей глины с криво торчащим из него крестом. Короткие поминки здесь же за столиком, у входа на кладбище, под зонтиками от бесконечного моросящего дождя. Даже природа оплакивала.

Какой, все-таки, небольшой город Калининград. Как быстро здесь разносятся слухи. На следующее после похорон утро ему позвонил Ашот Петросович. Он выразил свои глубочайшие соболезнования. После недолгой паузы сообщил, что получил американские визы для себя и некоей молодой особы и тут же поинтересовался, не уступят ли ему путевки на круиз, ведь в сложившейся ситуации свадебное путешествие, наверняка, будет отменено, так не пропадать же оплаченному туру. Хотелось грубо ответить, даже послать куда подальше. Но в словах Ашота Петросовича все было предельно логично и цинично. Воспользоваться чужой бедой и хапнуть подешевле. Да что там говорить?! Ведь, подчас, он и сам был такой. Поэтому, чтобы отшить армяна, решил поступить также цинично, но деликатнее. Цену назвал в два раза большую, чем сам платил. На удивление, Ашот Петросович тут же согласился и, не дав вставить слово, сказал, что завтра с утра пришлет человечка для переоформления путевок. Стало совсем противно. Получалось, нажился на смерти матери.

Все эти дни со дня похорон Светлана ходила в слезах. Утром ее подушка была вся в мокрых пятнах. Он, как мог, утешал, а она все плакала и даже рыдала. Для него было поразительным такое неподдельное горе от смерти, в общем то, совсем незнакомого ей человека. Только недели через две она успокоилась. Даже слегка повеселела. Ему же смерть матери не давала покоя. Мало того, что она умерла беспомощная, в одиночестве. Казалось, что-то важное упустил, о чем-то с матерью не договорил. Поэтому часто ездил на кладбище, где подолгу сидел у могилок, мысленно беседуя с родителями.

Осенью, где-то в начале октября, Светлана подошла к нему с серьезным разговором. Надо заводить ребенка. А, кто против? Сам очень хотел иметь ребенка, и не одного. Будучи единственным в семье, глядя на других своих сверстников, имевших братьев и сестер, очень хотел, чтобы и у него они были. Но мог ли предположить, что заводить ребенка это очень серьезное дело? Думал, все должно получиться само собой. Оказывается, это сложный научный процесс. Фазы луны, овуляция, температура тела и определенное время суток, благоприятное для зачатия. Кроме того: обследования врачей, анализы, диета, психологический настрой и много другой научной, околонаучной и вообще мистической ерунды. Их интимные отношения превратились, воистину, в исполнение супружеского долга, строго по графику и расписанию. Когда после очередного цикла у них ничего не получалось, Светлана впадала в тихую истерику, которая заключалась в бесцельном стремительном наматывании кругов по комнатам, громом посуды на кухне, упорном нежелании разговаривать и до предела сжатыми губками. Ему было жалко ее. Хотелось объяснить, что всему свое время, что со здоровьем у них, слава Богу, все в порядке и рано или поздно она забеременеет. Она слушала, не перебивала и не перечила, но с новым лунным циклом все начиналось заново. Эта мука продолжалась месяца четыре.

Накануне ее дня рождения ему пришла в голову идея. А что если построить дом? Он сам мечтал об особняке. Ведь родился в деревне и все детство прожил в доме, вернее, в половине дома. Другую половину занимала тетя Нюра. Зато к их половине прилагался большой сад и обширный огород. Еще курятник, коровник, два сарая и баня. Курятник с коровником ему не к чему. Но вот своя баня…! Тем более, строиться будет на что. Через месяц – другой начнут поступать деньги от продажи квартир в возводимых им многоэтажках. Подходящий земельный участок в четырнадцать соток в очень престижном и тихом районе города был у него на примете. Несколько дороговат, но он того стоил. Строительство дома отвлечет Светлану от навязчивых фобий по поводу своего бесплодия, да и займет ее делом.

В день рождения Светланы он торжественно вручил ей дарственную на земельный участок. Они тут же съездили его посмотреть. Таким подарком Светлана осталась несказанно довольна. Тогда, впервые за последние несколько месяцев, у них случилась страстная ночь, а не опостылевший безэмоциональный процесс зачатия ребенка. Его затея удалась. Переключившись на строительство дома, Светлана напрочь отбросила всю эту дребедень по научному зачатию ребенка и их интимные отношения стали как прежде, может, даже еще лучше.

Получив полную свободу действий, Светлана, прямо-таки, впряглась в процесс созидания их будущего семейного гнездышка. Она обложилась всевозможными глянцевыми журналами, откуда черпала вдохновение в составлении планов и эскизов особняка, ползала по различным сайтам в интернете, освоила любительскую программу проектирования, к тому же постоянно что-то чертила и рисовала, старательно пряча от него результаты своих наработок. Он и не пытался подсматривать. Все равно, рано или поздно, его должны будут ознакомить с проектом. Увлеченная творческим процессом, Светлана была счастлива. И он вместе с ней.

Где-то через месяц свершилось! После ужина Светлана торжественно представила альбом своих эскизных набросков с планами дома и земельного участка. Тогда он сильно пожалел, что отстранился от этого процесса. Имея строительное образование, он живо представил ее наброски в натуре. Нельзя сказать, что те эскизы выглядели нелепо. Если вычленить отдельные фрагменты, то это смотрелось вполне современно и стильно. Но если смотреть целиком, то там слишком много совершенно ненужного и чрезмерного. Нет, Светлане нельзя отказать во вкусе, что она не придерживалась тенденциям современной архитектурной моды с присущей ей минимализмом и функциональностью. Ее дом напоминал знаменитую ступенчатую пирамиду Джосера, только стеклянную и имеющую всего три ступени. Это как три квадратных аквариума разных размеров, поставленных друг на друга в порядке убывания. Крыша нижней ступени образовывала террасу для верхней, обрамленной, разумеется, стеклянным же ограждением. Кроме того, на безупречном квадрате плана первого яруса пирамиды вздувались три полукруглых пузыря эркеров по центру сторон. Северная сторона, слава Богу, осталась нетронутой.

Но самое фантастическое таилось во внутренней планировке. На первой ступени пирамиды, он же первый этаж, располагался очень просторный холл, с камином в центре, с коническим колпаком над ним. Здесь же в едином пространстве кухня и барная стойка. На втором этаже, по периметру, четыре гостевые комнаты, каждая с выходом на террасу. А на третьем этаже запроектированы: их спальня, ее будуар, его кабинет, детская и ванная. Но это еще не все. Ниже первого этажа, в подвале, располагались: гараж, сауна с бассейном, мини спортзал и прачечная.

Светлана сидела, откинувшись в кресле, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу, ожидая восторженных похвал.

– Да, – сказал он, в третий раз перелистывая альбом. – Что тут скажешь?

Действительно, как ему было сказать, что ее проект, вся концепция дома ни к черту не годятся, что этот дом просто развалится еще на стадии строительства. Но, зная, как болезненно относятся авторы к критике своих творений, ему надо было как можно деликатней объяснить ее такие очевидные ошибки, и что задумки архитекторов должны еще и согласовываться с техническими возможностями по их реализации.

– Зачем нам так много гостевых комнат? – спросил он осторожно, чтобы плавно перейти к главному.

– Как зачем? – искренне изумилась она. – Для гостей.

– У нас что, ожидается их так много?

– Ну-у-у, – протянула она. – Вдруг, приедут.

– И как часто может быть это «вдруг»?

Светлана немного нахмурилась, расцепила с груди руки и положила их на подлокотники.

– Не знаю. По-всякому может быть.

– Ну, хотя бы, сколько раз в год?

– В год? – Светлана задумалась, приставив пальчики к виску. – Думаю… Два или три раза.

– Хорошо. Пусть будет три раза в год. Правда, я не понимаю, где мы наберем столько гостей.

Светлана стала редко постукивать указательным пальчиком по подлокотнику.

– Если приедут? Куда их селить?

– Мне кажется, если, вдруг, приедут, то целесообразнее снять для них гостиницу. Иметь массу комнат для гостей, которые используются один-два дня в году… Согласись, это не разумно. Даже если там никто не будет жить, комнаты все равно надо будет убирать, пыль вытирать, еще отапливать зимой. Хотя… Если ты хочешь поселить туда Викторию Арсеньевну…? Однако, четыре комнаты для нее…! Твоей маме хватит?

– Маме?! Нет, это не для мамы! – воскликнула Светлана, испугавшись даже мысли об этом.

– Вот видишь!? Сама подумай, зачем нам столько гостевых комнат?

Светлана стала барабанить уже двумя пальцами.

– Хорошо, – жестко сказала она, – на счет второго этажа я подумаю. Что еще?

– Еще… Зачем столько стекла?

Светлана гордо вздернула носик и протянула ему раскрытый журнал.

– Смотри! Эту идею я взяла из этого проекта.

На серии фотографий виды одноэтажного просторного коттеджа с небольшой надстройкой и террасой на крыше, посреди зеленых лужаек, на краю живописного обрыва над океаном.

– Это, между прочим, лучший проект прошлого года.

– Обрати внимание, – сказал он, беря журнал в руки, – проект разработан для… Так и есть. Для Калифорнии. А там… Как бы это сказать…? Климат несколько иной. Здесь написано, что архитектор применил сплошное остекление, чтобы в полной мере использовать местоположение дома и создать иллюзию пребывания на океанском лайнере. – Он отложил журнал и как можно нежнее взял ее за руку. – Света, в Калифорнии солнце больше трехсот дней в году и практически не бывает холодов! У нас же, наоборот. Почти триста дней в году дожди. И на что ты будешь смотреть через эти стеклянные стены? На забор? На соседние дома? А осенью и зимой? Сквозь эти стены будет видно не океан, не калифорнийское солнышко, а снег, дожди и пасмурное небо. От этого в доме будет неуютно.

– Можно закрыть шторами, – буркнула Светлана, вырвав руку.

– Тогда какой смысл в стеклянных стенах, если их закрывать шторами? К тому же, мы на отоплении разоримся.

Светлана опять забарабанила пальцами по подлокотнику, только чаще и громче.

– Это все? – спросила она уже с явным раздражением.

– Нет. Еще подвал.

– С подвалом что не так? – она резко протянула ему другой журнал. – Это, кстати, я взяла с проекта в Подмосковье. Надеюсь, там с солнышком все в порядке!?

– С подвалом все так, – видя что Светлана все больше раздражается он старался говорить как можно мягче. – Только тот дом стоит на холме.

– Ну и что?

– Грунтовые воды.

– Что, грунтовые воды!?

– Они там глубоко. Может быть, метров десять. А на нашем участке – всего метр. Осенью в дожди или весной вообще до полуметра поднимаются. Поэтому весь этот подвал рано или поздно превратится в один сплошной бассейн. Можно, конечно, сделать фундаментную чашу монолитом. Но это будет очень дорого и не даст гарантии от подтопления.

Светлана встала. Ее губы скривились. Видно, что она прилагает усилия, чтобы не расплакаться.

– Что еще? – с комом в горле спросила она.

Он тяжело вздохнул. Светлана напоминала ему маленькую девочку, которая, слюнявя карандаши, старательно рисовала замок прекрасной принцессы. Потом показала свой рисунок дяде. А этот злой дядя, в его лице, сказал девочке, что ее замок для этого королевства не подходит, что принцессе в этом замке нужно будет еще готовить, убираться и, в конце концов, ходить в туалет, а это проблематично, да и вообще, такое строение развалится. Наверное, это жестоко по отношению к девочке. А что поделаешь? Ведь замок для принцессы должен построить именно он, этот злой дядя.

– Еще, – сказал он после паузы, – у тебя на первом этаже слишком большой холл, не имеющий внутренних опор.

У Светланы уже потекли слезы. Она молча подала ему другой журнал.

– Во-первых, продолжил он, рассматривая фотографии, – здесь холл несколько поменьше. Во-вторых, этот холл представляет собой отдельную постройку и над ним нет этажей. У тебя же здесь нет никаких опор. Второй этаж висит в воздухе. Поэтому перекрытие просто рухнет.

– Мог бы сразу сказать, мой дом рухнет, а не плести про Калифорнию и грунтовые воды! – уже рыдая, воскликнула Светлана, собрала журналы, свой альбом и выбежала из комнаты.

Светлана успокоилась. Эдак, дня через три. А что? Для такого еще не долго! Тогда вновь вернулись к проекту дома. Он принес пару десятков эскизов домов, взятых из уже разработанных в Прибалтике и Швеции проектов и предложил ей выбрать какой-нибудь или, по крайней мере, взять за основу. Светлана приняла эскизы с таким видом, как будто ее заставляют донашивать за кем-то платье. Через неделю она, наконец, выбрала проект двухэтажного дома с мансардой, только дополнила его парадным крыльцом с четырьмя массивными колоннами в стиле русской барской усадьбы. Эта прилепкав ему не очень понравилась, но, дабы не ввергать Светлану в расстройство на очередные три дня, спорить по этому поводу не стал. Ведь в остальном проект был весьма разумным, современным, не имел ничего через чур лишнего, и такой дом, уж точно, не развалится.

В апреле закипело строительство. Естественно, руководила этим делом Светлана. На его долю остались только подбор строителей, закуп и подвоз материалов, надзор за качеством работы, а также оплата всего этого. Все остальное легло на хрупкие плечи жены. Казалось бы, не такой большой дом, но сколько он высасывал денег! Однако, на себе решил не экономить. Ведь строился дом, где ему жить с семьей, быть может, до конца жизни. Поэтому он безропотно выкладывал наличные.

К октябрю их дом стоял уже под крышей и предстояли отделочные работы, которые перенесли на весну. Отделка требовала еще больших средств. Однако, реализация квартир в уже построенных им многоэтажках шла полным ходом. Денежный поток откуда давал возможность почти не замечать больших трат на их семейное гнездышко. Внутреннюю отделку дома Светлана забрала полностью в свои руки. Здесь она уже сама подбирала материалы, нанимала штукатуров, электриков, сантехников, плиточников, обойщиков. Лишь, когда не могла найти нужных мастеров достаточно высокой квалификации, она обращалась к нему. И опять же, за все это платил, естественно, он.

В ноябре его пригласили в столицу, на конференцию предпринимателей. Приглашение принял потому, что, во-первых, это сборище проходило под патронатом правительства, а он несколько зависел от расположения к нему в Минтрансе. А, во-вторых, ему все равно надо было в Москву, чтобы утрясти вопросы по транзитным квотам на следующий год.

Вечером, после скучного и, в целом, никчемного заседания, где раздавались только призывы к модернизации, инновации, ускорению и созданию новых рабочих мест, бизнес элита страны, как их тут называли, оккупировала ресторан отеля Мариотт, в котором и проходила эта конференция. На ужин он несколько опоздал. Замешкался на Арбате, выбирая Светлане шубку в подарок на Новый Год. Поэтому в ресторане мест ему не хватило и пришлось идти ужинать в лобби бар. Там также аншлаг. Официант с трудом подыскал место за столиком, где уже сидел мужчина. Сухощавый, седой, с интеллигентной шкиперской бородкой без усов, в очках, на вид, под шестьдесят. Представился Иваном Петровичем Лодзинским. Иван Петрович приехал из Костромы, где имел транспортную компанию, но не автомобильную, а речную с небольшой флотилией самоходных барж. Попутно занимался и строительством. Иван Петрович оказался словоохотлив, но не пустозвон. Всегда говорил на темы, в которых хорошо разбирался. На общности интересов и сошлись. Под ледяную водочку, да отличную закуску неспешно текла беседа. Они делились друг с другом своими трудностями, проблемами и тем, как это преодолевают. Несмотря на значительные расстояния, разделявшие их регионы, проблемы были схожи и способы преодоления их, в принципе, ничем не отличались. По мере того, как пустел очередной графинчик, разговор носил все более и более острый характер. Нет, не спорили. Постепенно распаляясь, они поддакивали друг другу, понося: тупость хапуг чиновников, кумовство в заключении госконтрактов, неразбериху в налогах, поборы различных инспекторов, идиотские директивы из центра. В общем, высказывались о всем том, что наболело и должно было сказано с трибуны этой самой конференции. Они нисколько не боялись, что кто-нибудь услышит их громкие крамольные речи, так как за соседними столиками, уже изрядно косая бизнес элита, еще более громко обсуждала то же самое.

В оживленной беседе, непонятно от чего, их разговор скатился-таки к спору. Спор то, по сути, ни о чем. Так, лишь бы отстоять свое мнение. Дискутировали о планировании. Если Иван Петрович настаивал, что планирование это полная чушь и все надо решать путем долгосрочных контрактов, то Николай Анатольевич утверждал, что государственное планирование позволило бы предпринимателям иметь четкую цель, куда двигаться и куда вкладываться, а также заранее наладить необходимые связи и не ждать, когда жареный петух клюнет.

– Все это так, – сказал Иван Петрович, без тоста чокнувшись и опрокинув в себя очередную рюмку. – Планирование, это неплохо. Если бы не одно, но… Люди!

Последнее слово Иван Петрович выдохнул собеседнику в лицо, привстав и склонившись через весь стол.

– Что, люди? – спросил Николай Анатольевич.

– Планы, ведь…, составляют люди.

– Да. Ну и что?

– А вот, что. В рамках одного производства план может составить один человек. Но сложные, межотраслевые планы… Тут нужно уже несколько, может, с десяток. Представьте, в этой цепочке один – дурак. И, поверьте, в нашей стране одним дураком не ограничишься. Эти дураки в своей части напланируют такое, что общий план пойдет прахом, пусть, даже, остальные будут гениями! Сколько я этих маниловских планов еще при Брежневе насмотрелся!

– Но сейчас время другое. Сейчас связь, компьютеры, интернет. Можно заранее согласовать.

– Николай Анатольевич, дорогой мой! Дураков не согласуешь. Дурость не предсказуема. Ее ни один компьютер не сможет просчитать. Я приведу один пример. Ну, как пример? Так, поучительная история из жизни моего деда, Адама Станиславовича Лодзинского. Дело в том, что ему очень повезло. В двадцать девятом получил пятнадцать лет лагерей по пятьдесят восьмой статье.

– Пятнадцать лет? И это вы называете везеньем?

– Да-с, молодой человек. Не смейтесь. Именно повезло. Потому что, если бы его забрали позже, а его забрали бы обязательно, то дали бы вышку. А в двадцать девятом по пятьдесят восьмой еще не расстреливали.

– Так он был антисоветчик?

– Господи! Я вас умоляю! Какой антисоветчик! Мой дед всегда был лоялен к любой власти. Он работал инженером на деревообрабатывающей мануфактуре под Ленинградом. Там у него, в кабинете, за шкафом, завалялся портрет Троцкого. Дед даже не знал, как это туда попало, даже не видел его никогда. А какая-то гнида заметила и настучала. Дальше, ясное дело. Диагноз – троцкист. Еще и происхождение. Он из дворян. Плюс, в четырнадцатом окончил Варшавский политехнический институт. А это однозначно, агент Пилсудского.

– Агент, кого? – переспросил Николай Анатольевич.

– Какая разница, кого! Тут ключевое слово «агент». Будь то Пилсудский, а это, кстати, диктатор Польши, будь то Макдональд или папуасская разведка. Так что, еще раз повторюсь, моему деду повезло. Спасибо Льву Давидовичу. В тридцать первом его только за происхождение и за Варшавский институт, точно, поставили бы к стенке или впаяли десять лет без права переписки, что, собственно, одно и то же. Надеюсь, слышали про дело Промпартии?

Николай Анатольевич отрицательно помотал головой. Иван Петрович вновь налил в рюмки. Выпили. Смачно закусили селедочкой.

– Да-с. Скверненько историю знаете, – сказал Иван Петрович, вытирая рот салфеткой. – Так вот, получил мой дед пятнадцать лет лагерей. Хорошо, еще мою бабку не тронули. Ее только выселили с тремя детьми из квартиры в коммуналку, а с работы не уволили. Я же говорю, тогда с врагами народа еще мягко обходились. Деда моего сначала отправили в пересыльный лагерь. Там формировали этапы. Он мне рассказывал, стоят они строем, а перед ними начальник в буденовке. Подошел, вытянул руку, рубанул воздух ребром ладони. И как хлеб режут. Где рубанул, там строй зеков разделялся. Те, что слева, оставались на месте, а справа – отходили в сторону. Моему деду и тут повезло. Ладонь этого буденовца прошлась аккурат по его плечу, и он оказался справа. Потом дед узнал, что те, кто остался слева, отбыли на Соловки. Оттуда мало кто вернулся. Дед же попал в этап, который отправили в Приуралье. Там нашли медные руды. Решили строить обогатительный комбинат. Этап деда направили туда в качестве первопроходцев. Сначала соорудить для себя лагерь, потом строить железную дорогу, комбинат и поселок. Их переправили по Северному морскому пути до устья реки. Оттуда на барже к верховью. В нескольких километрах от речки организовали лагерь. В лагере дед был единственный, кто разбирался в строительстве и лесозаготовках. Поэтому его назначили старшим. Через месяц лагерь соорудили, а указаний, где прокладывать дорогу, еще не было. Начальство приказало заготавливать лес для строительства комбината и поселка. Стали заготавливать и складировать штабелями. Прошел год. По поводу дороги опять все тихо. Дед обратил внимание, в заготовленной древесине жучок завелся. Стал думать, как быть. Недалеко имелось озеро. Оно дугой вытянулось на пару километра вдоль хребта. Называлось Борода. Назвали так потому, что с одного берега над ним нависал обрыв. Откуда спадали водопадами ручьи. Напоминало седую бороду. Ручьи эти вытекали из подножья хребта. Прямо из земли ключи били. С другого конца озера вытекал один ручей, который впадал уже в большую реку. И что интересно, это озеро не замерзало. Даже в самые сильные морозы. Дед тогда, как мог, провел анализ воды и пришел к выводу, ее минеральный состав идеален для морения дерева и жучок не будет страшен. Доложил об этом лагерному начальству. Предложил заготовленный лес затапливать в озере. Начальство сначала заартачилось, но отвечать за испорченные жучком лесоматериалы им не хотелось. Поэтому согласились. Стали лес затапливать. Прошел еще год. Про железную дорогу опять ничего не слыхать. А лес все заготавливают. Через пять лет прибыла комиссия. Думали, сейчас начнут строительство. А комиссия только проверяла работу лагеря. Когда проверяющие узнали про затопленный лес, деда хотели тут же расстрелять, как вредителя. Заодно с ним и начальника лагеря. Тогда дед подвел их к стеллажу бревен, что заготовили в первый год, стукнул палкой по бревну, и посыпалась труха. Потом из озера достали бревно и с трудом распилили. Комиссия, слава Богу, все поняла и гнев сменила на милость. Деду объявили благодарность, а начальнику лагеря дали очередное звание. Уехали, увеличив план по заготовке леса. А о дороге и комбинате опять ничего не слышно. Надо сказать, в том лагере условия были сносными. Питание относительно нормальное. Всё на подножном корме. Большой огород. Картошка и капуста свои. Еще грибы, ягоды. Из охранников и пары зеков организовали охотничью бригаду. Так что, лосятина, кабанятина и, даже, медвежатина в рационе были. Рыбы полно. Вот только с хлебом туго. Его раз в год по реке завозили. Да и начальство не свирепствовало. Деда уважало. Лес заготавливали до сорок первого. Это одиннадцать лет! Потом война. Лагерь закрыли. Все зэки, как один, отправились добровольно искупать кровью. Специалистов не хватало, поэтому деда направили военным инженером строить укрепления под Ленинград. Потом блокада, Белоруссия, Польша, Германия. Окончил войну под Магдебургом майором. Понятно?

– Понятно, что? – спросил Николай Анатольевич, который от выпитого и длинного рассказа собеседника уже начал терять нить разговора.

– Вы спрашиваете, что? Мы же о планировании!

– Планирование тут причем? Это бесхозяйственность.

– Да! – с горячностью воскликнул Иван Петрович. – Именно бесхозяйственность! Вот ответь, откуда она взялась? Где ее корни? Не знаете? – вопрос был, похоже, риторическим, потому что он тут же дал ответ на него. – Бесхозяйственность, друг мой, возникла из-за планирования. Не ручаюсь, как точно все происходило на самом деле. Но я знаю систему, поэтому могу предположить. Скорее всего, дело было так. Нашли месторождение медных руд. Отметили на карте, вписали в реестр. Для индустриализации стране позарез нужна медь. В Совнаркоме решили строить комбинат. Внесли его в общий план. Этот план спустили в комиссариаты. Строительство комбината запланировали в одном комиссариате, железной дороги – в другом, поселка – в третьем, элекртоснабжение – в четвертом и так далее. При этом забыли назначить человека, энтузиаста, ответственного за весь проект, который бы все проталкивал. Если и назначили, то какого-нибудь мямлю, абсолютно непригодного для этого. Ведь при той системе все держалось на энтузиазме. По логике вещей, надо было начинать с железной дороги. Но для Комиссариата путей сообщения на эти планы Комиссариат снабжения не выделил фонды. Поэтому строительство дороги перенесли на поздний срок. Из-за этого Комиссариат цветной металлургии перенес строительство комбината. Один Комиссариат строительства план выполнил и то, от части. Приступил к заготовке стройматериалов. На это ж фондов не надо. Только обеспечить ручным инструментом. Ну а рабочую силу поставлял НКВД. Им планов и вовсе не требуется. В любой момент и в любом количестве поставят. В результате, лес заготавливают, а все остальное стоит. На следующий год опять с железной дорогой неувязка. Планы скорректировали. Зато Комиссариат строительства отчитался о заготовке четырех тысяч кубометров стройматериалов. Им поставили галочку и увеличили план до четырех с половиной тысяч. В конце концов у кого-то терпение лопнуло. Спрашивают, где комбинат? В Комиссариате цветной металлургии пеняют на пути сообщения. Те говорят, что не знают куда прокладывать дорогу, потому что место для комбината им не указали. Создали комиссию. Может, кого-то посадили, кого-то расстреляли. А Комиссариат по строительству продолжает рапортовать о выполнению планов по заготовке стройматериалов. В итоге, направили геологов и геодезистов выбрать место под строительство комбината. При повторном обследовании выяснили, что месторождение не такое уж и богатое. Залежи совсем небольшие. Поэтому строить там комбинат нецелесообразно. Доложили в Москву. Опять кого-то посадили. Комбинат у металлургов и железнодорожников из плана убрали. А про Наркомат строительства забыли. Они продолжали год за годом спускать планы по заготовке никому не нужных материалов и отчитываться за их выполнение. И, каков итог? Двенадцать лет полтысячи человек вручную валили и таскали на себе никому не нужный лес. Заготовили более пятидесяти тысяч кубометров отборного леса ценных пород. Все лиственница и дуб. Мой дед толк в лесе знал. Для вырубки отбирал только лучшее. Тридцать семь заключенных там схоронили. И ради чего? Я вам скажу. Ради галочки о выполнении плана. Дед до конца дней убивался по этому поводу. Ему не так жалко вычеркнутых из жизни двенадцати лет, как этот загубленный лес. Ведь без дорог его оттуда вывезти невозможно. Вот, Николай Анатольевич, что такое планирование, – закончил Иван Петровича. – И не спорьте! Давайте, уж лучше выпьем!

Николаю Анатольевичу не хотелось спорить. Да и возразить на рассказ не чем. Поэтому рюмкой помянули предка Ивана Петровича.

Этот случайный пьяный разговор тут же вылетел у Николая Анатольевича из головы. До времени. По возвращению домой он с головой окунулся в, уже ставшие традиционными, авралы последнего месяца года, а также в бытовую предновогоднюю суету.

Длинные новогодние каникулы они со Светланой решили провести в горах, на горнолыжном курорте Канацеи, что в провинции Больцано, в итальянских Альпах. Если он худо-бедно умел спускаться с гор, то Светлана в этом деле была полным профаном. Вот и решили, он – отточит свои навыки, а она – получит первые уроки. К сожалению, каникулы не заладились с самого начала. Прибыли на курорт тридцатого декабря. В горах разыгралась буря. Шквалистый ветер и заряды мокрого снега. Поэтому все трассы закрыты. Пришлось ему вместе с гостиничным инструктором давать Светлане уроки на лыжной карусели для начинающих при гостинице и на небольшом склоне там же. Только Новогодняя ночь порадовала. Ветер стих и крупные хлопья снега плавно спускались с небес, покрывая шапками дома и деревья. Российская диаспора отеля, а ее тут было чуть ли не половина, высыпав на улицу, по традиции, под бой Курантов на два часа раньше остальных постояльцев шумно отметила наступление следующего года. Было по-настоящему весело. Нашим. Остальные обитатели отеля, то ли завидовали, то ли сердились, потому что с наступлением уже местного Нового Года весело шумели опять же только россияне.

На следующий день буря разыгралась по новой и продолжалась еще два дня. Третьего числа, наконец, прояснилось. Подъемники открылись. Светланкины уроки продолжились уже на горнолыжных трассах, правда, пока еще совсем небольших, для детей и начинающих. Светлана была счастлива. После каждого спуска она, румяная и разгоряченная, заливалась звонким смехом, от которого и ему было радостно. На следующий день Светлана решила, что уже достаточно уверенно змейкой скатывается с горы, и пора ей спуститься по настоящей взрослой трассе. Как можно было отговорить молодую женщину в ослепительном красно-белом лыжном костюме, к которому совершенно не шел этот куцый склон для чайников? Она с видом бывалого мастера уселась рядом с ним на скамейку подъемника, и они поплыли к вершине над летевшими вниз разноцветными лыжниками, которые с легкостью и изяществом закладывали виражи, поднимая вееры снежной пыли. При первом же спуске Светлана кувыркнулась, подпрыгнув на кочке, не проехав и трети трассы. Ведь преодоление кочек она еще не проходила. На горке для начинающих их не было. Это падение сильно испортило Светлане настроение, так как его последствием стала распухшая коленка, из-за которой она вынуждена была передвигаться, опираясь на палку. Местные лекари наложили повязку, прописали мази и обещали, что боль пройдет недельки через две. Катание с гор под оскал улыбки жены, вынужденной, щурясь от ослепительного солнца и искрящегося снега, наблюдать за ним из шезлонга с кружкой глинтвейна в руках, не доставило ему радости потому, что ночью в постели гостиничного номера она была холодна, как каменная статуя, повернутая к нему спиной.

– Увези меня отсюда! – потребовала Светлана еще через день, так как неутихающая боль в ноге и прогнозы докторов не давали ей никаких шансов снова встать на лыжи в этом сезоне.

Ему не хотелось уезжать. Он только вошел во вкус, все увереннее петляя на горных спусках. Однако, возрастающее раздражение хромоногой жены заставило его искать место для смены дислокации. От поездки в Милан она отказалась, так как ковылять с палкой по магазинам ей также было тяжело. Предложил остаток каникул провести, греясь на солнышке на Тенерифе. Она со скрипом согласилась. Лучше бы остались в горах. Всю неделю, что они там были, какое-то странное облако висело над островом, временами исторгая из себя клубы тумана из мельчайшей водяной пыли. Что интересно, над океаном куда ни глянь, голубое небо. А над островом серая пелена и водяная пыль. Они не улетели сразу только потому, что надеялись, что назавтра облако сдует и, наконец, будет солнце. Но наступало новое завтра, а облако кружилось на прежнем месте, от чего настроение все более портилось, особенно у жены. Домой они вернулись на трех ногах. От туманной сырости Тенерифе у Светланы раздуло коленку и она уже не могла наступать на ногу. Стоит ли говорить, что впечатление от новогодних каникул у них было наипоганейшее. Более того, как на зло, коленка Светланы совершенно выздоровела на следующий по возвращении день после трехчасового компресса из черной редьки с медом и солью. Народная медицина посрамила европейскую.

Скорее чувством, чем разумом, ему показалось, что с этих злополучных каникул в их отношениях со Светланой что-то треснуло. Исчезло те новизна чувств и страсть, что пылали в нем с их первой ночи в маленьком домике на берегу моря. Их интимные отношения скорее напоминали ритуал, и уже крайне редко вспыхивали внезапно, где попало, с разбросанной в беспорядке вокруг одеждой. Иногда Светлана была ему даже как-то неприятна. В такие минуты он запирался в своем кабинете и просмартивал отчеты по своим фирмам, а когда их не было, крошил монстров в компьютерной стрелялке. Иногда, уходя на работу, он испытывал неосознанное облегчение от чего-то, совсем ему непонятного. В эти дни он позволял себе долго засиживаться в своем офисе, хотя особо срочных дел, которые нельзя было отложить на завтра, у него не было. Однако, через некоторое время его все равно тянуло домой, к жене. С высоты своих лет и жизненного опыта он понимал, у всех супружеских пар рано или поздно медовая пора заканчивается, после нее людей связывает только привязанность и привычка, а также взаимная забота и снисходительность к недостаткам другого, что, собственно, наверное, и называется любовью. По примеру своих родителей он так же знал, что даже у самых любящих друг друга людей бывают размолвки и скандалы, а у него, слава Богу, скандалов еще никогда не было. Впрочем, за ежедневной суетой ему некогда было задумываться об этом. Лишь только смутные чувства всплывали в подсознании. А сознание говорило: «Ты любишь ее». Действительно, он любил ее и был уверен, что любим. Не смотря ни на что.

По возвращению с каникул, жизнь потекла как и прежде. Он занят целыми днями на работе, а она – всецело отдала себя отделке и оборудованию уже построенного их дома. Как-то, в начале мая, Светлана позвонила ему на работу и потребовала, чтобы он срочно приехал в их новый дом. Она говорила крайне возбужденно, из-за чего он не разобрался, что именно произошло, лишь понял, что произошло что-то страшное, непоправимое. Пришлось отложить дела и ехать.

Светлана встретила его в, практически, уже готовом холле на первом этаже. Она раскрасневшаяся, с горящими праведным гневом глазами ходила по кругу в центре холла, цокая по паркету металлическим набойками высоких каблуков сапожек. Кроме нее в холле находился уже немолодой сухощавый мужчина в рабочей чистой спецовке. Он спокойно сидел на полу, возле камина.

– Разберись с ним! – потребовала Светлана сходу, как только Николай Анатольевич зашел в холл, и указывая на человека в спецовке. В тоне ее выкрика было столько негодования, что казалось, этот человек совершил что-то очень страшное, заслуживающее, как минимум, смертной казни и эта фраза в ее устах прозвучала как: «Распни его!»

Человек в спецовке даже не шелохнулся.

– Что? Что произошло? – спросил Николай Анатольевич как можно мягче, чтобы не нагнетать, и так уже накаленную, атмосферу.

– Он запорол нам паркет! Видишь!

Теперь ему стало ясно, что это за мужчина. Звали его Михаил Петрович. Он нашел его по рекомендации, как одного из лучших паркетчиков города. Правда, с ним он никогда не виделся, договаривался по телефону. На последнюю фразу Светланы Михаил Петрович даже ухом не повел, продолжая все также сидеть, глядя себе под ноги.

Как Николай Анатольевич не вглядывался, прохаживаясь по холу, изучая каждый закуток, придраться к работе мастера не мог. Паркет с симметричным узором лежал идеально. Абсолютно ровная полуматовая гладь пола придавала законченный вид холлу с фисташковыми стенами и большим, отделанным серым мрамором, камином.

– И, что? – он недоуменно посмотрел на жену.

– И, что?! – переспросила она чуть ли не взвизгнув. – Иди сюда! Иди!

Она быстро подошла к стене, повернулась в сторону окна и присела на корточки. Пожав плечами он последовал ее примеру. В отражении светлого силуэта окна на лакированной поверхности паркета стали отчетливо видны небольшие круглые углубления с интервалом человеческого шага. Дорожки этих углублений пересекали залу несколько раз по диагонали, а в центре образовалась целая тропинка из них по кругу. Эти оспины на паркете образовались от металлических набоек Светланиных каблуков и которые были сверху не заметны.

– Да уж, – озабоченно сказал он вставая.

– Вот видишь! – голос у Светланы дрогнул, у нее навернулись слезы. – Я ему говорила, здесь будет каминная зала! Здесь будут гости! Здесь будут ходить на каблуках! А по этому полу можно ходить только тапках! Мне что, прикажете гостей переобувать в тапки? Он мне, главное, говорит, – она махнула рукой в сторону мастера, – через три дня лак наберет прочность, и можно будет спокойно ходить. Я ждала три дня. И вот, смотри, прошлась…!

Светлана громко всхлипнула, вытерла слезы платочком и уткнулась головой в его плечо. Обвинение было выдвинуто. Не просто выдвинуто, но и подкреплено слезами. Паркет, укладка, лакирование стоили немало. Так что, обвинение серьезное.

– Что скажете, Михаил Петрович? – строго спросил он, обращаясь к мастеру.

Тот неспешно поднялся и подошел совершенно невозмутимый.

– Во-первых, я вам скажу, что паркет выбирал не я, – начал неторопливо мастер, обращаясь к Николаю Анатольевичу. То, как он делал ударение в словах, выдавало в нем уроженца Белоруссии. Стало быть – упрямый. – Меня пригласили, когда паркет был куплен. Я предупредил вашу жену, что паркет сырой.

– Как сырой?! Вы укладывали невысушенный паркет?

– Нет. Влажность паркета в норме. Я проверял, – продолжил мастер также неторопливо и обстоятельно. – Я называю его сырым потому, что он сделан из недавно спиленной древесины. Ну, может быть, года два-три назад. И высушена она была в сушилках, а не естественным способом. Такое дерево еще не набрало прочности. Прочности оно наберет лет через десять. Еще предупреждал, что в этом паркете года через два образуются щели и их надо будет шпаклевать, а пол перешлифовывать. Я предупреждал.

– О чем ты предупреждал?! – выкрикнула Светлана с яростью, обращаясь к мастеру на «ты». – Ты сказал, что покроешь супер прочным лаком! Пять слоев!

– Вы мне, пожалуйста, не тыкайте. Я вам сказал, что лак очень прочный на истирание. Я сначала хотел дать три слоя. Вы захотели пять слоев для прочности. Мне то что? Пять, так пять. Как пожелаете. Я дал пять слоев, и вы проверяли меня после каждого слоя. Претензий по качеству укладки у вас нет? – спросил он и сам ответил. – Нет. А я предупреждал, от лака дерево не станет прочнее.

– Врешь, ни о чем ты не предупреждал! Ты сказал, что пол будет прочным, ты давал гарантию! – казалось, что Светлана готова вцепиться в волосы мастера.

Она возбужденно и крайне эмоционально стала пересказывать свои переговоры с мастером, настаивая на том, что тот гарантировал ей качество пола, а, стало быть, обязан переделать его за свой счет. Николай Анатольевич понимал негодование жены. Он знал, сколько сил и энергии она вложила в этот дом, доводя его до совершенства. И тут такой досадный ляп на самом видном месте. Однако, у него были сомнения в полной вине мастера. Но, если, по словам Светланы, человек дал гарантию за конечное качество, то именно он за это должен отвечать.

– Я вам гарантии на прочность пола не давал, – спокойно и твердо ответил мастер.

– Я что, по-твоему, вру?!

На эти слова мастер сделал то, чего от него ни как нельзя было ожидать. Он достал из кармана диктофон размером с сигаретную пачку и нажал кнопку. Запись, наверное, заранее была перемотана на нужное место. Из динамика послышался голос Светланы.

– Если дать пять слоев, будет прочнее?

– Прочнее будет, – отвечал голос мастера. – Но я не знаю, как поведет себя этот паркет, так что, ничего гарантировать не могу.

– Хорошо. Давайте пять слоев…

Щелкнула кнопка. Воспроизведение прекратилось. Светлана стояла открыв рот, и прямо на глазах заливаясь краской. У нее перехватило дыхание

– Как… Как ты смел записывать! – сказала она сдавленно, как будто ей не хватало воздуха.

– Вы мне сами сказали, чтобы я не забыл ваши указания. А, у меня уже память плохая, вот и записывал, – в голосе мастера чувствовалась издевка.

Светлана несколько секунд еще стояла на месте с округлившимися глазами и открытым ртом, потом развернулась и выбежала из холла. Николай Анатольевич остался, краснеющий от стыда. От стыда за Светлану.

Михаил Петрович оказался не только превосходным мастером своего дела, но, как показала практика, еще и опытным в части общения с истеричными заказчиками. Это было достойно уважения. Однако, его невозмутимость и спокойствие в разговоре со скандалившей Светланой были только внешними. В душе у него клокотала обида за несправедливые обвинения и оскорбления, которые он сегодня услышал в свой адрес. Сколько Николай Анатольевич ни извинялся, а, потом ни уговаривал его переложить другой паркет, тот категорически отказывался работать в этом доме. Однако, упускать такого мастера не хотелось. Исчерпав все аргументы, он прибегнул к последнему. Стал набавлять цену за снятие и укладку нового паркета. Когда ценник за работу подскочил на половину, Михаил Петрович сдался, но при одном условии, чтобы ее, Светланы, он больше не видел. Николай Анатольевич с облегчением принял это условие и пообещал, что работу он будет принимать сам лично.

Светлана стояла за дверью в прихожей. Похоже, подслушивала. Вид у нее был как у нашкодившего котенка, ожидающего взбучки.

– У кого заказывала паркет? – спросил он хмуро, глядя на жену исподлобья.

– А… зачем? – ему показалось, что в глазах Светланы промелькнул испуг.

– Я спрашиваю, у кого?

– М… Мебельный клуб, – тихо пролепетала она.

– Где накладные?

– Накладные? А…, мне их не дали. Только квитанции.

– Я что-то не видел квитанций от Мебельного клуба.

– Мне квитанцию от ИП выписали. Родионов, по-моему.

– От Родионова? Помню такую… Да уж, не дешево мне обходятся твои… – не закончив фразу он недобро зыркнул на нее, повернулся и вышел на улицу.

Ему не надо было уточнять, что за «Мебельный клуб». Владельца этой фирмы, Бориса Евгеньевича хорошо знал. Постоянный клиент его транспортной компании. Заказывал перевозки из Европы. Борис Евгеньевич занял в городе нишу очень дорогой мебели и сантехники для состоятельных клиентов. Имел шикарно обставленный арендованный салон в центре города под названием «Мебельный клуб». Это был именно салон, а не магазин, так как из наличествующей там мебельной обстановки ничего не продавалось. То были лишь выставочные образцы. По этим образцам, да еще каталогам, покупатели выбирали мебель, сантехнику, различные украшения для дома от, как уверяли продавцы, самых лучших фирм Европы, потом вносили предоплату. Борису Евгеньевичу оставалось только переслать заказ по интернету, затем забрать его и доставить заказчику. Неплохо устроился. Своих расходов – никаких. Все покрывает предоплата. Рисков – также никаких, закупаешь только то, что уже заказано. Однако, несмотря на это, похоже, дела у него шли неважно. Если раньше заказывал в месяц две-три машины, то теперь, в лучшем случает, одну. Кроме того, он стал регулярно задерживать оплату за перевозки и постоянно клянчил отсрочек. Вдобавок ко всему, стали поговаривать, что Борис Евгеньевич стал жульничать. Зачастую, под видом итальянской или немецкой эксклюзивной мебели подсовывал польскую подделку. И этому было подтверждение. Последнее время доставку грузов он заказывал именно из Польши. Николай Анатольевич сам ни за что не стал бы связываться с таким вот поставщиком. Но материалы выбирала Светлана, и она в него вляпалась. Делать нечего, приходилось исправлять ситуацию.

В салоне «Мебельный клуб» было пусто. Даже продавцов не видно. Пробравшись через расставленные в зале выставочные диваны, столики и шкафчики, Николай Анатольевич интуитивно нашел дверь кабинета владельца. Она была полуоткрыта. В кабинете к нему спиной сидел полный человек в клетчатой рубашке, один край которой неопрятно вылез из штанов, зато второй, вполне так себе аккуратно, заправлен в цветные трусы, выглядывающие из-под ремня. Это и был Борис Евгеньевич. Он ссутулился над монитором компьютера, почти вплотную прильнув к экрану лицом. На мониторе мелькали какие-то графики, колонки цифр, а в углу красовалась эмблема одной разрекламированной электронной биржи. Теперь стала понятной причина упадка дел Бориса Евгеньевича. Он был игрок. Играл на валютной бирже и, похоже, играл азартно и неудачно, если судить по его теперешним делам.

«С этого дня для него ни каких отсрочек. Все перевозки только по предоплате,» – подумал про себя Николай Анатольевич и кашлянул. Борис Евгеньевич дернулся, отпрянул от монитора, лихорадочно заерзал мышкой, щелкнул клавишей, и картинка на мониторе с биржевыми диаграммами исчезла, после чего резко встал и повернулся. Вид у него такой, как будто его застукали за чем-то очень постыдным. Глаза растерянные, на лице румянец, губы под рыжеватыми от курева усами скривились.

– Николай Анатольевич!? – удивленно произнес он, немного взяв себя в руки. – Какими судьбами?

– Извините, что отвлекаю от важных дел, – сказал Николай Анатольевич, глядя при этом не на собеседника, а в экран компьютера.

Там картинку с биржевыми диаграммами сменила фотография совершенно обнаженной женщины… Как бы это сказать поделикатнее…? В объятиях трех голых мужчин. Борис Евгеньевич опять смутился, но уже не так как в первый раз, и поспешно выключил монитор вообще.

– Для начала здравствуйте, Борис Евгеньевич, – сказал Николай Анатольевич, не спрашивая разрешения, усаживаясь на стул.

– Ах, да! Конечно. Здравствуйте… Э-э-э… Вы по поводу оплаты? Оплата будет. Точно будет. Через неделю. Сейчас придет груз, и я рассчитаюсь за эту доставку и за предыдущую. Я вам гарантирую. Вот только…

Николай Анатольевич жестом руки остановил суетливую речь Бориса Евгеньевича.

– Рассчитаетесь… Куда вы денетесь? Я не по этому вопросу.

– Да? А, по какому? – напряженная физиономия Бориса Евгеньевича стала смягчаться и он украдкой выдохнул с облегчением.

– Ты моей жене втюхал паркет?

– Какой паркет?

– Месяц назад. Двести квадратов.

– Нет. Я уже давно паркет не вожу, – сказал Борис Евгеньевич с наичестнейшим выражением лица. Однако, глаза забегали.

– Бориска, у тебя что, память отшибло? – тон у Николая Анатольевича был совершенно спокойным, даже ласковым.

– Да нет же, я не поставляю паркет! Уже и не помню, когда последний раз. Тут какая-то ошибка. Уверяю!

– Уверяешь? Ну, ну. Думаешь, не выдал накладной, квитанции левые подсунул, и товар не твой?

– Без какой накладной? Я всегда выдаю чеки!

– Пожалуйста, не финти. Ведь это легко проверить. Грузы ты возишь через мою компанию. Таможенные декларанты тоже мои. У них копии сохранились. А у меня коробки остались. Так как, мне проверить товар по коду?

Борис Евгеньевич немного постоял в раздумье, потом пальцами руки уперся в нахмуренный лоб, изображая титаническую работу памяти.

– Подождите, подождите… Может быть… Здесь.

И он стал рыться в беспорядочной кипе бумаг на столе.

– Да, действительно, была поставка, – сказал он, беря в руки несколько листков. – Только этой поставкой занимался… Андрей, мой помощник. Поэтому я о ней не знал.

– Допустим.

– Стало быть, Светлана Владимировна, это ваша жена?

– К твоему сожалению, да. Только получается как-то странно. О заказе ты не ведаешь, а заказчицу знаешь.

Подловленный на слове, Борис Евгеньевич открыл рот для очередного вранья, но сразу на ум ему ничто не снизошло.

– А-а-а… Ее имя в накладной указано, – наконец выкрутился он и сменил тему. – Так, что не так с паркетом? Некрасивый?

– Отчего же, очень симпатичный пол получился. Вот только ходить по нему нельзя. От каблуков ямки остаются. Да и от мебели тоже будут.

– Да кто ж по паркету на каблуках ходит?! Паркет не для каблуков. Ни у кого не ходят. Да вы что? Паркет не для этого, – быстро заговорил Борис Евгеньевич с наичестнейшей убежденностью профессионального торговца.

– Ты это серьезно?

– Конечно! Паркет и стелют, чтобы ходить в тапочках. Но никак не на шпильках. Это же дерево. Оно не для шпилек.

Николай Анатольевич вздохнул и встал.

– Бориска, слушай меня внимательно, – его голос звучал уже жестко, но все так же спокойно. – Я не буду с тобой спорить. Скажу юристу. Он составит иск, сделает экспертизу, подаст в суд. Вот там ты и будешь доказывать, в чем можно ходить по паркету, а в чем нельзя. Послезавтра машина с твоим грузом будет уже на границе. Я дам команду шоферу, чтобы выгрузился на мой склад. Там твой товар будет под арестом в качестве обеспечения иска. Ты же знаешь, суды у нас долгие. Потом товар пойдет с молотка. Как тебе расклад?

Борис Евгеньевич стоял, насупившись и бледнея.

– Так вот, – Николай Анатольевич повернулся к выходу, – даю тебе три дня. Вернешь всю сумму за паркет, да еще и вот это за перекладку. – Он бросил на стол бумажку с написанной крупно суммой. – Если деньги не принесешь, то вернемся к первому варианту. Запомни, твой груз пока будет у меня. До свидания, Борис Евгеньевич, – сказал и шагнул за порог кабинета.

– Подождите! Есть еще вариант.

Николай Анатольевич обернулся и с любопытством посмотрел на своего собеседника. Вид у того был жалкий.

– Я могу вам поставить другой паркет.

– Что, такое же дерьмо, как и этот? Спасибо, не надо.

– Нет, нет. Отличный паркет из Австрии. Эксклюзивная вещь.

– Откуда он у тебя? Ты же все только под заказ возишь.

– Это и есть заказ, – немного помявшись, сказал Борис Евгеньевич. – Больше года назад его заказали, и заказчик пропал. Паркет у меня на сладе лежит.

– Если мне не понравится?

– Понравится! Обязательно понравится!

– Хорошо, завтра мне его доставишь. Мой специалист его проверит. Если все в порядке, оплатишь перекладку и будем считать, в расчете. Получишь свой груз.

Николай Анатольевич повернулся и уже второй раз собрался выйти, как сзади послышался жалобный, просящий голос Бориса Евгеньевича.

– Только этот паркет стоит в пять раз дороже!

Николай Анатольевич обернулся и вскинул брови в удивлении.

– Он что, из золота?

– Нет. Он из дерева особой обработки. Я был там на заводе. Они экскурсию делали для оптовиков. У них пруды специальные с проточной водой. В них затапливают бревна и держат по десять-двадцать лет. Потом бревна достают, высушивают и на распиловку.

– Хочешь сказать, такое бревно дороже обычного в пять раз?

– Да. Обычное стоит от двухсот пятидесяти до трехсот баксов за куб, а это более тысячи двухсот. Оно твердое, как камень.

Вдруг Николай Анатольевич явственно увидел перед собой цифры. Огромные, бетонно-серые, как небоскребы, они возвышались над ним. То были: шестерка и семь нулей, уходящих в даль, а на конце еще более огромный зигзаг знака доллара, насаженный на две колонны.

«Шестьдесят миллионов? – подумал он. – Почему шестьдесят? Я умножил тысячу двести долларов на пятьдесят тысяч. Откуда взялись пятьдесят тысяч? Тысяча двести – понятно, откуда. Вот что за пятьдесят тысяч такие?»

И тут вспомнил. Вспомнил рассказ своего нечаянного знакомого в Москве, на конференции, в лобби баре отеля Мариотт. Вспомнил про зеков, про планирование, про озеро. Вспомнил про пятьдесят тысяч кубометров леса, уже более шестидесяти лет лежащего на дне озера со странным названием Борода. Никому не нужного леса, понапрасну затопленного там. В подсознании помимо воли всплыли эти цифры и перемножились с цифрами только что услышанными.

– Слушай… Вот, предположим, пятидесятилетнее дерево сколько будет стоить? – спросил Николай Анатольевич, уже явно заинтересованный.

– Есть там такое, – ответил Борис Евгеньевич, почему-то почти шепотом. – Там у них год на буйках написан. Я видел на парочке таких стояло, тысяча девятьсот пятьдесят один. Австрийцы говорили, это дерево для особых случаев. Для спецзаказа. Сколько оно стоит, не говорили.

Настроение у Николая Анатольевич улучшилось. Он даже повеселел.

– Борис Евгеньевич, ты получил от моей жены двадцать четыре штуки баксов? Так и быть, если этот паркет такой, как ты рассказываешь, добавлю тебе еще столько же.

– Но он стоит больше!

– Да-а-а? А отдирать от пола ту дрянь, что мне поставил, ко мне сам приедешь?

Борис Евгеньевич угрюмо молчал.

– Нет? Тогда, о чем речь? – Николай Анатольевич двинулся к выходу, по ходу добавив: «Свой груз получишь, когда доставишь паркет, и я его проверю. Деньги выплачу на следующий день за вычетом трех тысяч шестисот двадцати баксов. Твой должок за предыдущую доставку и оплата за эту. И будем считать, в расчете».

У двери расслышал тихое шипение Бориски: «Сука!» Обернулся. «Может, все-таки, выставить тебе счет за перекладку паркета?» – с иронией спросил он. Лицо Бориса Евгеньевича, стоявшего в глубине салона, моментально расплылось в подобострастной улыбке.

– То-то, – сказал Николай Анатольевич и вышел.

Вышел в наипрекраснейшем настроении. Он был уверен, что решил проблему с этим злосчастным паркетом. Ему не надо будет искать новый. В том, что на замену поставят паркет хорошего качества, не сомневался. Не посмеет этот прохвост кидать его дважды. Кроме того, где-то там, за горизонтом, для него затеплилось золотым сиянием озеро с проточной водой, еще не ведомое ему, но уже манящее. Но все же маленький червячок шевельнулся в душе. Ведь только что с ним рассчитались товаром, принадлежащим другому человеку. И он это знал. Бориска просто кинул того человека, а он, вроде как, стал этому соучастником. Однако железные доводы логики раздавили маленького червячка совести. Ведь с таким подходом к делу и такими пристрастиями Бориска долго не останется на плаву. И уж ежели вскорости к нему выстроится очередь кредиторов, то пусть в ней вместо него будет кто-то другой.

Осталось серьезно поговорить с женой. Теперь он прекрасно понял причину ее наветов на мастера-паркетчика. Взяв товар без накладных, с левыми квитанциями, она была не в состоянии предъявить сколь-нибудь обоснованные претензии к продавцу. Поэтому и решила сделать крайним мастера. Придется ей объяснить, что так с людьми поступать нельзя.

Не бывает женщины лучше, милее и ласковее, чем явно накосячившая жена. Правда, если косяк не столь явен, то еще не известно, кто останется виноватым, она или ты. Неявная женская провинность вызывает сначала споры, потом смену темы, потом контратаку и заканчивается все это ее уединением, сопровождаемое надрывными рыданиями оскорбленной души или молчаливыми слезами. Второе хуже, потому что тянется дольше. И уже через некоторое время ты идешь просить у нее прощения. Если нет, то ее презрительная холодность на многие дни вперед обеспечена. Другое дело, явный косяк, который не оспоришь. Тогда будут и опущенные виноватые глазки, и молчаливая покорность, и согласие со всем, что ни скажешь, и, уж само собой разумеется, никаких мигреней и этого: «Нет! Нет! Не сегодня! Я устала!» Как можно долго сердиться на такую жену? Через три дня, ночью, он простил Светлану. Аж два раза.

И пошла жизнь дальше своим чередом. Новый паркет, что доставил Борис Евгеньевич, действительно, оказался классным. Мастер, Михаил Петрович, очень лестно о нем отозвался и уверял, что такое прочное дерево он видел только в старых домах, где он перешлифовывал еще довоенные полы. Николай Анатольевич сдержал слово. Светлана ни разу не появилась в доме, пока мастер перекладывал полы, как бы той ни хотелось хоть краешком глаза посмотреть процесс. Когда мастер сдал работу, Светлана несколько раз прошлась на шпильках по новому полу, даже попрыгала на нем. Никаких следов. Как камень.

Потом Светлана вернулась к завершению работ по отделке дома, а он – в привычный ритм своей работы. Вот только озеро с проточной водой где-то в Приуралье не давало ему покоя. Нет-нет, а заденут струнку души мысли о кладе, спрятанном на дне. Ведь то был, действительно, клад. Правда, не такой клад, как в общем понимании этого смысла. То были не россыпи золотых монет и драгоценных камней в бочонках или сундуках. То было совсем другое. Может, даже, более ценное, что невозможно так просто извлечь, положить в мешок или погрузить на машину, затем без особых хлопот сразу превратить в деньги. Но то и другое объединяло одно. По сути, в обоих случаях это есть сконцентрированный труд сотен и сотен людей, зачастую, невольников, схороненный в результате войн, стихийных бедствий и преступлений. В его случае именно последнее стало причиной появления этого клада, так как в полной мере можно приравнять дурость и безалаберность к преступлениям.

Он не был мечтателем. Не строил несбыточных прожектов. Однако, тем не менее, мысли об озере все чаще и чаще приходили на ум помимо воли. Стал подумывать: «Что если доставить все это затопленное дерево сюда? Тогда на базе моего деревообрабатывающего цеха можно будет построить фабрику, выпускающую элитные паркет и мебель. Для этого понадобится закупить оборудование, найти специалистов и направить их на обучение, в ту же Австрию. И появится у меня дело по производству, уже более существенное, чем автомобильные перевозки, которое потом не стыдно будет передать детям».

Одолеваемый такими мыслями, в какой-то момент не выдержал. Полез-таки в интернетовские карты искать озеро под названием Борода. Как не полезть, когда знаешь, что, минимум, полсотни миллионов в валюте лежат в глухих лесах, в озере, и дожидаются того, кто их достанет? Почему бы и не его? Однако, сколь ни ползал в интернете, не нашел такого места. Район поиска приблизительно знал. Нашел реку, впадающую в море Ледовитого океана. Нашел ее истоки, подходящие для судоходства. Нашел горный хребет. А озера не было. Вернее, озер полно, но похожего по описанию не было. Тогда закралось сомнение в правдивости рассказа своего московского собеседника. Наверное, тот придумал эту историю. И озера никакого нет, и деда инженера не было, и бревна никто не затапливал. На этом и успокоился. Дух кладоискательства подугас.

Первую щепку в угли погасшего костра подкинул телевизор. Там показывали документальный фильм о войне. В одном эпизоде военной кинохроники он, вдруг, увидел человека очень похожего на Ивана Петровича, его московского знакомого, поведавшего историю про озеро. Такая же шкиперская бородка без усов, трубка в зубах. Только этот, на экране, значительно моложе, в шинели и в фуражке. В хрониках боев февраля 1945 года диктор бодро докладывал, что инженерно-саперный батальон под командованием майора Лодзинского под шквальным огнем врага за ночь навел переправу через реку Квейс, обеспечив дивизии продолжение успешного наступления. Николай Анатольевич вспомнил, что и у его московского знакомого была фамилия именно Лодзинский. И рассказывал он, что дед прошел всю войну в инженерных войсках. Выходит, рассказ Ивана Петровича про своего деда был правдой. Но логичный разум говорил: «Ну и что, что дед не выдумка. Это еще не значит, что озеро существует. Ведь не нашел его на картах».

Вторую уже не щепку, а охапку хвороста, в еле теплящийся огонь кладоискательства подкинула, как ни странно, карта. Карта района области, где родился. Его знакомый, директор порта, позвал на весеннюю рыбалку на речку, протекающую невдалеке от его родного поселка. Мальчишкой он часто бегал на эту речку с соседскими пацанами. Но то было пешком, по тропинкам. Чтобы подъехать туда на машине, надо сверить маршрут по карте. Он раскрыл карту района. Увидев знакомые названия, вспомнил детство, родителей, отчий дом, детсад и школу. Водя пальцем по карте, он, вдруг, обнаружил, чего-то не хватает. В обширном лесу, раскинувшемся к югу от его родного поселка, располагалось озеро. Небольшое озерцо, метров тридцать в поперечнике, посреди лесной чащи. Называлось оно Лесное. Берега озера с трех сторон высокие, с обрывами, нависающими над водой. На самом высоком устроили тарзанку, с которой пацаны, раскачавшись, прыгали в воду. Так вот, на карте этого озера не было. В том месте, где оно должно находиться, и он точно это знал, сплошное зеленое пятно леса. Он тогда проверил это место по спутниковым картам в интернете. И там маленького озерца в лесу не заметно, так как сомкнутые кроны деревьев не давали его увидеть. Этот картографический ляп давал надежду. Если здесь, в краю исхоженном миллионы раз вдоль и поперек, на картах не находят себе места, хоть и небольшие, но реально существующие объекты, то что можно сказать о местах диких, удаленных от цивилизации?

На следующей неделе он записался в областную библиотеку. Но и там, перелистав все атласы, заветного озера под названием Борода не нашел. Когда уже совсем отчаялся, измученная его запросами библиотекарша посоветовала съездить в Москву, в библиотеку Географического общества. Распалившийся зуд кладоискательства требовал немедленного продолжения поисков. Поэтому через день он вылетел в столицу.

В библиотеке Географического общества он без труда нашел помощника. Младший научный сотрудник, Марк Августович, молодой человек под тридцать, прельщенный значительной для него суммой вознаграждения, с удовольствием взялся помогать Николаю Анатольевичу в его поисках. Марк Августович оказался малым дотошным. Он с огромной лупой старательно исследовал различные карты. Однако с наскоку обнаружить заветное озеро не удалось. Марк Августович сказал, что не стоит отчаиваться, есть еще хранилища, но для поиска там нужно время. Уже не веря в успех, Николай Анатольевич, все-таки выдал Марку Августовичу аванс на предстоящие поиски. С тем и вернулся домой.

В январе 2003 года они со Светланой переселились в свой новый дом. Трудно было привыкать к его просторам. Из-за своих размеров дом не казался уютным. В нем всего было много: пространства, света, дорогой отделки. Но уют как-то не ощущался. Наверное, так всегда бывает с новыми домами. Только к весне пообвыкся, когда построили еще и баньку рядом с домом. Все-таки, выходить утром в одних трусах на террасу, любуясь распускающейся зеленью молодого сада, а также париться с женой по субботам в своей баньке, чертовски приятно.

В середине апреля позвонил Марк Августович. Николай Анатольевич уже забыл про него и про озеро перестал думать. Поэтому звонок стал полной неожиданностью. Марк Августович с радостью сообщил, что нашел. Надежда вновь затеплилась в душе Николая Анатольевича и он срочно вылетел в Москву. Дотошный Марк Августович отыскал нужное озеро в подшивке карт, составленных по результатам экспедиции поручика Буклина в 1909 году. На старой карте, возле типографского названия озера Безымянное, была выведена аккуратная надпись черной тушью «Борода».

Стоит ли говорить, что находка несказанно обрадовала Николая Анатольевича. Она подтверждала не только историю Ивана Петровича Лодзинского, но и вселяла уверенность, что затопленный в озере бесценный лес еще там. Ведь, если озеро не значится ни на одной современной карте, то шансы, что там еще что-то осталось, весьма велики.

То обстоятельство, что Светлана, несмотря на все их старания, никак не могла забеременеть, стало беспокоить уже и его. Поэтому, на семейном совете решили отправить ее в июне на лечение в Швейцарию. Сам же он в это время затеял устроить экспедицию к далекому озеру. О своих намерениях ничего не рассказывал жене. Да и про озеро молчал. Как можно было о таком рассказать женщине? Кому-нибудь да проболтается. Узнает один, узнают и другие. И пойдут тогда слухи по городу что он, Николай Анатольевич Окопов, ищет клад. Насмешки то полбеды. А ну как найдутся конкуренты или претенденты на долю? Нет, не мог он рассказать жене. Поэтому придумал себе командировку в Приуралье по делам бизнеса, в места не доступные для мобильной связи.

Светлана складывала в поездку вечерние платья, костюмы, шорты и маечки. Он тоже собирался. Составил подробный маршрут. Помимо добротной одежды, подходящей для диких чащоб, запасся много еще чем, что могло бы пригодиться в его разведывательной экспедиции, вплоть до миниатюрной надувной лодки. Вышло всего килограммов на двадцать с лишним. Еще потребуется запас продуктов. Ведь в тамошней глухомани магазинов то не будет.

Всю неделю перед поездкой он пребывал в легком лихорадочном возбуждении. Как представлял: «Куда я…? Зачем я…? Где я…? Что я…?» – в душе появлялись чувства вполне объяснимого страха неизвестного. Если, как добраться до поселка нефтяников он еще имел какое-то представление, то дальше – кроме как на своих двоих, ничего в голову не приходило. Успокаивало, что там живут такие же люди, они помогут, а, если не захотят помогать, на это есть деньги. С другой стороны, все страхи и переживания заглушал проснувшийся дух авантюризма, мальчишеская тяга к приключениям, к неизведанному. Это новое, сродни азарту чувство захватило его до такой степени, что он не находил себе места, не в силах дождаться отъезда.

Первого июня, после трогательных прощаний, Светлана отбыла в Швейцарию. И он на следующий день отправился в путь. Его целью значился маленький поселок Ворошилово, расположенный на берегу реки в семидесяти километрах к северу от заветного озера. Оттуда он собирался добраться до места пешком вдоль реки.

День ушел на то, чтобы через Москву долететь на самолете до краевого центра. Еще день – чтобы доехать до районного центра на автобусе. Целых два дня добирался на попутном УАЗике, еще именуемом «буханка», до отдаленного поселка нефтяников. Грунтовая дорога, вся в выбоинах и лужах, петляла по лесам, взбиралась на сопки, проходила через броды. Всю душу вытрясла эта треклятая дорога. И как, все-таки, необъятны эти края! Это вам не тесная Европа. Расстояния здесь меряют не километрами, а днями. Одно дело, пятьсот километров по гладкому асфальту. Совсем другое – по грунтовке, которую может и дождями размыть, и камнепадом перекрыть. Едешь средь лесов весь день, и хоть бы хижина какая повстречалась. Когда машина забиралась на очередную сопку, открывались такие виды! Встань на одном месте с фотоаппаратом, покрутись вокруг, щелкая камерой, потом оформи эти фотографии в календарь. Люди будут листать и дивиться: «Где ж такие места красивые? В каком уголке планеты?» И скажешь тогда гордо: «Здесь они, в нашей стране. Я все это видел своими глазами. Вот только комары там злющие».

А люди там какие! Народ, на вид, хмурый, скупой на улыбку. Зато душевный и отзывчивый. Уж коли улыбнутся, так сразу чувствуешь, от души, от чистого сердца. Это не дежурная европейская улыбка вежливости, которую цепляют, выходя из дома, и отвязывают по возвращению, зачастую, пряча за ней свое плохое настроение, скверный характер и гадости, что тебе делают. Здесь обратишься за помощью, помогут. А сунешь за это деньги, откажутся. Вот и шофер «буханки» Иван, за просто так согласился подвезти до поселка нефтяников. Он заехал в райцентр за продуктами на буровую. Загрузил полную машину. Без лишних вопросов согласился подбросить туриста. И как ему не предлагал денег, брать категорически отказывался. Даже готов был обидеться. Единственное, от чего не отказался, так это с удовольствием откушал хорошего виски за ужином во время ночевки посредине пути. Выпил изрядно, много больше половины литровой бутылки. Но на утро был свеж и бодр, как огурчик, даже перегара не чувствовалось.

У нефтяников повезло. У них имелся вертолет. Пилот согласился подбросить до Ворошилово, а это двести километров лету, и забрать обратно через шесть дней. И все это за какую-то тысячу баксов. Правда, пилот извинялся за такие, по его словам, безбожные цены. Но поделать ничего не мог, так как расценки за левые рейсы устанавливала контора. Как ни странно, никто не удивлялся одинокому приезжему туристу с огромным рюкзаком. Вот только спрашивали: «Чего без ружья?» За сезон тут бывает с дюжину групп таких туристов, в основном из Москвы, да еще иностранцы, решившие провести отпуск в девственной глуши, пострелять зверя, не боясь егерей, половить рыбы, да и просто отдохнуть от цивилизации.

Ворошилово оказался небольшим поселком на берегу реки. Когда-то он процветал, о чем свидетельствовали десяток просторных заброшенных изб, четыре вросших в землю трактора с большими грейферными захватами для бревен, пристань с мостовым краном, шесть больших плоскодонных барж, вытащенных на берег и стоящих в ряд, все бурые от ржавчины, да гора пустых железных бочек. Поселок был основан в 1951 году артельщиками Леспромхоза. Заготавливали древесину, добывали пушнину, сушили грибы. Все это плотами и баржами сплавляли вниз по реке, до небольшого порта на берегу моря Ледовитого океана. Там грузили на суда и отправляли дальше по Северному морскому пути, вплоть до Архангельска или Мурманска. В начале девяностых суда в тот порт стали заходить все реже и реже. Потом и вовсе перестали. Заготовленное артельщиками добро сбывать стало некуда. Люди разъехались. Поселок зачах. Остались с десяток охотников и то, непостоянно. Приедут зимой на сезон, заготовят шкурок и обратно в цивилизацию возвращаются. Единственными постоянными жителями в поселке был Макар Анисимович, коренастый могучий мужик с окладистой бородой, его жена Екатерина Никифоровна, румяная, дородная, воистину русская женщина, да шесть собак не весть какой породы.

Все это население вышло на пустырь между поселком и рекой встречать вертолет. Мужик с женщиной махали руками, приветствуя, а собаки отчаянно лаяли, что было видно сверху по их разеваемым пастям. Наученный нефтяниками, Николай Анатольевич захватил с собой подарки для аборигенов. Двухсотлитровую бочку бензина, купленную на буровой и помещенную, вопреки всем правилам, в салон вертолета, да пару мешков муки, которые там дали ему просто так. Благо, в вертолете он был единственным пассажиром и этот дополнительный груз не доставил пилоту особых хлопот.

Какой же силищей обладал Макар Анисимович! Бочку, которую три работяги с буровой с трудом вкатили по приставленным доскам в вертолет, он, натужившись, приподнял, вытянул из салона и плавно спустил на землю.

– Ну, уважили! – пробасил хозяин, ставя бочку вертикально. – А то, привезут две канистры. Что с них?! Пару раз на лодке сплавать или неделя генератору работы. А это…!

– Макар Анисимович? – Николай Анатольевич вышел из вертолета вслед за бочкой и протянул руку мужику.

– Да. А ты, кто?

– Меня зовут Николай. Мне про вас на буровой рассказывали.

– Турист, что ли?

– Да. Вроде того.

– Ну, здравствуй, турист Николай, – и он крепко, почти до хруста сжал протянутую ладонь.

От лесного отшельника в Макаре Анисимовиче была только борода. А так, вполне цивильный вид: джинсы, спортивная куртка, кроссовки, аккуратная стрижка. Борода добавляла ему возраста. Казалось, ему далеко за пятьдесят. Однако, возле глаз и на лбу морщин не было, да и глаза молодые, карие, внимательные. В его взгляде чувствовалась добродушная сила уверенного в себе человека. Под стать и хозяйка, Екатерина Никифоровна. На вид – лет сорок. Женщина в теле, но не толстая. Одета, как и муж: джинсы, кроссовки. Только вместо куртки рубашка в клетку. От городских дам она отличалась полным отсутствием косметики, которая, впрочем, ей и не нужна. Темные от природы брови, выразительные большие глаза, легкий румянец на смуглом от загара лице. Даже синий платок, под которым она прятала свои волосы, не смотрелся на ней по-деревенски. Вполне мог сойти за последний писк моды где-нибудь в Милане.

Двое их сыновей учились. Один на третьем курсе нефтехимического, другой – на первом Автомобильно-дорожного института. Сейчас оба сдавали сессию. После практики должны приехать домой на каникулы.

Двадцать три года назад Макар Анисимович, вернувшись осенью из армии, обратил внимание на девчонку-десятиклассницу с соседнего двора. Знал то он ее с детства, но вот обратил внимание только тогда. За время его службы она из сопливой девчушки превратилась в красавицу, да такую, что и подступиться то боязно. Оказалось, она его тоже приметила, и давно, еще до того, как пошел служить, и тайно влюбилась. В общем, у них завертелась такая любовь, что к выпускным экзаменам у девицы стал заметен животик. Расписались, как только она получила аттестат, и уехали от завистливых пересудов сюда, в артель, на заработки. Здесь и остались. Когда артель распалась, они пытались перебраться в город. А что, город? Работы нет, жилья нет, суета, толкотня, шум, озлобленные люди. Помыкались с месяц и вернулись назад, в Ворошилово. Обустроили дом, завели хозяйство: огород, пару коров, козы, кролики, куры, утки и, даже, индюки. Дети учились в райцентре, в интернате, и дома бывали только на каникулах. Зимой на сезон приезжали бывшие артельщики на промысел пушнины. Да вот еще туристы-охотники стали летом заглядывать. И нельзя сказать, что они оказались совсем оторваны от цивилизации. В доме имелся телевизор со спутниковой тарелкой. Правда, смотрели его пару раз в неделю по нескольку часов. С бензином для генератора напряженка. Доставляли от случая к случаю. Была еще радиостанция. Но она уже года два не работала по причине отсутствия нужных ламп.

«Вот, по-настоящему счастливые люди,» – думал Николай Анатольевич, слушая вечером за чаем рассказы хозяев о своей жизни. «У них все есть и большего им не надо. Они любят друг друга. Только по детям скучают».

Хозяева рассказывали о себе, иногда с улыбкой перебивая друг друга. Было видно, что воспоминания более не для гостя, для себя. Приятно им еще раз в рассказе перелистать страницы своей жизни, которую не зазорно поведать и постороннему.

– Ты не похож на туриста, – сказал Макар Анисимович, когда после чаепития хозяйка ушла в спальню. – Взгляд у тебя другой, беспокойный. Как ищешь что.

Не было смысла врать этому прямому, сильному человеку. Да и обмануть эти пронзительные глаза невозможно.

– Твоя правда. Ищу.

– Спасибо, что не соврал. А то, как бывает, назовутся рыбаками, а у самого ружье за плечом. Думают, люди дураки… Чего ищешь то?

Николай Анатольевич замялся.

– Что…? Секрет? – с улыбкой спросил Макар Анисимович.

Николай Анатольевич кивнул.

– На то он и секрет, чтобы о нем не пустозвонить. Куда тебе надо?

Николай Анатольевич достал карту и указал пальцем, но не само озеро, а место на берегу реки невдалеке от него.

– Значит, к истоку идешь, – Макар Анисимович почесал бороду. – Так, так. Километров семьдесят отсюда. А, что искать там? Золота нет. Самоцветов – тоже. Старатели в тех местах все обшарили. Или жилу заветную знаешь…? А?

– Нет, не то ищу.

– Не то…? Ладно. Найдешь – похвастаешься.

Макар Анисимович подкрутил фитиль начавшей коптить керосиновой лампы.

– Слушай, Николай, может, дня три подождешь? Тогда бы и я с тобой пошел проводником. В одиночку, да без сноровки в наши дебри лучше не соваться. Там, – он махнул в сторону реки, – будешь совсем один. Случись что, никто не поможет. А у тебя опыта нет. Подумай! У нас корова, Нюша, вот-вот отелится. Скотине помочь надо. Катя одна не справится. Как отелится, пойдем вместе. И я заодно развеюсь.

– Спасибо, Макар Анисимович, но времени у меня немного. Я уже с вертолетом договорился. Через шесть дней за мной прилетят. Так что, пойду один. Где наше не пропадало!

– Вечно вы городские куда-то спешите. Поэтому никуда не успеваете.

– Это верно.

– Ладно, ложись спать. Завтра засветло разбужу. Дам тебе лодку. У нее моторчик в три лошадки, но километров двенадцать в час потянет. Когда пойдешь вверх, держись ближе к берегу. Там течение меньше. К закату доберешься. Увидишь колпак с тюбетейкой, считай, на месте.

– Увидишь, что?

– Гору. У нее две лысые вершины. Одна повыше, похожа на колпак. Вторая – округлая, как тюбетейка. Их издалека видать. Мимо не проскочишь. Как только их увидишь, будь осторожней. Там река делает резкий поворот, за ним сразу пороги. Можешь на камни напороться. Перед тем поворотом слева впадают два ручья. Возле них и ищи, где пристать. Дальше не пройдешь. Понятно?

– Да.

– Дам тебе две канистры бензина. Мотор в лодке не прожорливый, литра полтора-два за час кушает. Двух канистр тебе за глаза хватит. Только полный газ не давай. Скорости не шибко прибавит, а бензина жрать будет больше. Когда обратно пойдешь, держись стремнины. Течение и без мотора за день тебя сюда донесет.

– Спасибо тебе, Макар Анисимович. Я, ведь, пешком собрался идти вдоль берега. За два дня планировал туда добраться. И столько же обратно.

– За два дня не добрался бы. Берега в некоторых местах скалистые. Их обходить надо. А ты троп не знаешь. И вот еще, дам тебе ружье.

– Зачем оно мне?

– Чудак человек. Ты ж не в парк гулять идешь. Здесь звери водятся. В эту пору, конечно, охотиться на тебя никто не будет, но повстречаешь молодого медведя, тот может для забавы и задрать, или на кабанов нарваться. А так, пальнешь в воздух для острастки. Зверь тут ученый, на ружье не пойдет.

– Если не испугается?

Макар Анисимович усмехнулся и встал.

– Ежели не испугается, из второго ствола стреляй прямо в сердце и сразу ноги уноси, если сможешь. Подранок вдвойне опасен. Все. Идем спать.

Мерно стрекоча мотором, плоскодонная лодка неспешно скользила сквозь полосы утреннего тумана, стелющегося над водой. Спереди в темном зеркале реки отражались обрывистые берега, поросшие лесом, серый туман и предрассветное небо с остатками звезд, а позади безупречное их отражение изламывалось отчетливым клином небольших волн, бегущих от лодки к берегам, за ними вода искрилась поднятой рябью и дальше опять успокаивалась, беспристрастно отражая окружающий мир. Какое-то незнакомое чувство овладело, и он никак не мог понять, что это. В этом чувстве намешалось: и нетерпеливый азарт искателя, после трудных поисков вплотную подобравшемуся к своей цели; и корыстное предвкушение куша, который ему сулило это предприятие; и страх перед этим диким краем; и любопытство; и благоговейное восхищение красотой этих мест. Было еще другое, гораздо более сильное. Ощущение почти безграничной свободы. Свободы от цивилизации с ее условностями, от людей, от быта, от работы, от обязанностей. Если бы он не был связан целью, к которой направлялся, то его свобода сейчас была бы абсолютной. Однако, чувство свободы, поначалу восторженное, не долго владело им. Проплывающие мимо пейзажи скоро приелись. За каждым новым поворотом реки все те же лес, скалистые обрывы, да редкие утесы. Позабавил только медведь, которого он издалека, поначалу, принял за человека. Тот стоял на задних лапах в воде, вытянув морду в его сторону. Когда оставалось метров пятьдесят, медведь развернулся, большими прыжками выскочил на берег и, проворно вскарабкавшись по обрыву, скрылся в лесу, по ходу навалив кучу. Выходило, не так страшен медведь. Тот сам его боялся.

К полудню стала ныть спина, затекли ноги и сидеть стало больно. В узкой лодке на жесткой банке не очень то и развалишься. Можно было сидеть только в одной позе, не боясь опрокинуться. К тому же, становилось жарко. Однако, куртку никак не снять. Вездесущие комары моментально принимались кусать незащищенные места. Чтобы как-то размять тело, решил каждые два часа делать остановки по десять минут. После этих остановок легчало на полчаса, а потом опять ноющая спина, затекшие ноги и отсиженная задница. Время, как и лодка, ползло медленно. Порой казалось, оно вообще прекратило свое движение. Выбранные ориентиры, будто издеваясь, никак не жели приближаться. Он уже проклинал эту бесконечную реку с ее берегами и утесами.

К вечеру, когда тени от деревьев дотянулись до противоположного берега, от чего лес с одной стороны казался черным, а с другой –ярко светился красноватым светом заката, когда его одеревеневшее тело уже не чувствовало где именно болит, потому что болело везде, за очередным поворотом, прямо по курсу над далекими вершинами деревьев в дымке показались две вершины. Одна, действительно, напоминала колпак, а другая – скорее не тюбетейку, а благородный купол обсерватории. Вот он, финиш. Когда его видишь, открывается второе дыхание, появляются силы, которых уже не должно остаться, и оживает тело, а боль притупляется.

Уже в сумерках он вытащил лодку на каменистый плес возле двух ручьев, которые, бурля и пенясь меж камнями, с шумом впадали в большую реку. Сил хватило только чтобы найти место для ночевки, поставить палатку и перенести туда вещи. Ни о каком костре уже не было и речи. Местных комаров, к вечеру совсем озверевших, дорогой немецкий репеллент ничуть не отпугивал. Они без зазрения совести садились на обильно спрыснутую из баллончика кожу и, лишь немного поморщившись, больно кусали. Видать, немецкая отрава на наших не действовала. Впрочем, чему тут удивляться? Даже в наглухо застегнутую палатку эти пронзительно зудящие твари как-то умудрялись забираться. Тем не менее, он испытывал блаженство. Поужинав банкой тушенки, растянулся в полный рост в палатке, в спальном мешке, давая расслабление одеревеневшему за день телу. Его ничего не беспокоило, лишь внезапные редкие звуки ночного леса заставляли нащупывать в темноте холодную сталь ружья, проверяя, на месте ли оно.

Проснулся от ярких бликов солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву, образующих на пологе палатки причудливый колышущийся узор. Вставать не хотелось, но не от лени, а от того, что боялся разочарования. Он был в паре километров от озера Борода. Мысль, что, вдруг, все впустую, тревожила его с самого начала путешествия. Но эту мысль заглушало гораздо более сильное чувство. Надежда. Пока он не добрался до озера, оставалась надежда. Когда доберется и увидит, что в нем ничего нет или есть, но не то, на что рассчитывал, тогда надежда умрет. Не хотелось так скоро расставаться с надеждой. Поэтому и не спешил. Не спеша вылез из палатки, умылся, оделся, развел костер, приготовил еду, плотно позавтракал, свернул палатку, сложил рюкзак, и только тогда двинулся в путь по руслу бурного ручья, который, как предполагал, вытекал из озера.

Не прошло и часа, как он увидел его. Сначала сквозь сплошную чащу деревьев появился просвет. Потом другой, третий. Стена леса стала разрываться, и в разрывах заблестело. Он вышел на отлогий берег озера, окруженного лесом. Длинное и узкое, оно вытянулось дугой приблизительно на два километра. На противоположном к нему берегу, над водой, на всю длину нависал скалистый обрыв метров пяти высотой. С его же стороны берег был настолько низкий, что издали казалось, прибрежные деревья росли прямо из воды. Озеро выглядело мрачноватым, даже зловещим. Наверное, от того, что оно находилось в сплошном кольце леса и отражало в своих темных водах, не небо, а скалистые берега да темно-зеленые кроны. В дальнем конце озера с обрыва меж камней срывались десятки белых струй водопада, от чего, действительно, он напоминал косматую седую бороду. До этого водопада более полутора километров, однако, его шум с такого расстояния был отчетливо слышан.

Воздуха стало не хватать, дыхание участилось, сердце колошматило бешено и губы пересохли. Он сбросил рюкзак, рухнул на колени в песок и, упершись руками в дно, окунул лицо в воду. Холодная. Много холоднее, чем в реке. «Дошел», – негромко сказал он, тяжело дыша и глядя на свое отражение. Потом встал и что есть мочи проорал: «Дошё-ё-ёл!». Рядом с дерева сорвалась испуганная криком птица и через секунду его голос трижды отозвался эхом: «Ё-ё-ёл! Ё-ёл! Ёл!».

Он дважды обошел озеро вокруг. Сначала всматривался с высоты обрыва в воду, но ничего разглядеть не мог. Вода достаточно прозрачная. Сверху дно просматривалось на глубину метр – полтора. Но это было только у самого берега. Чуть дальше, на глубине, вода становилась темной, черно-свинцовой, и сквозь нее ничего невозможно разглядеть. Потом он искал следы деятельности человека. Ведь, должны же быть какие-то дороги, по которым доставлялся к озеру лес? Но и их не нашел. За шестьдесят с лишним лет, если что и было, то все основательно поросло. Пришлось доставать надувную лодку.

Часа четыре кружил по озеру в меленькой, рассчитанной только на одного человека лодочке. Вглядывался в темную воду. Иногда ему казалось, что что-то видит в глубине, но трехметровый тонкий шест из ствола срубленного молодого дерева, уходил в воду на всю длину, не встречая сопротивления. Совсем было отчаялся. Оставалось только нырять. Но, вот вопрос, где? Озеро большое. Бревна могут быть где угодно. Гидрокостюма нет, а вода очень холодная. Поэтому возможностей организма хватит не более чем на пять таких заныров. Уж коли лезть в ледяную воду, то целенаправленно. Чтобы просканировать дно, решил воспользоваться старинным моряцким способом, сделать лот. Привязать к веревке груз и, двигаясь зигзагом от берега к берегу тащить за собой, ожидая, где упрется. Там и можно будет пробовать нырять. Для осуществления задуманного требовалось подплыть к берегу и выбрать подходящий камень для груза. Поплыл к обрывистому берегу. Там камней больше. Метрах в тридцати от обрыва заметил под водой, на глубине не более полуметра, что-то похожее на наконечник кола, вертикально уходящего вглубь. Проверил своим шестом. Тот и на четверть не ушел в воду. Уперся во что-то твердое. Чуть в сторону, шест уходил сантиметров на тридцать глубже и опять упирался. Так оно и должно быть, когда попадаешь между бревен.

«Вот оно!» – подумал он, почему-то не испытывая особого восторга. Удовлетворение от находки появилось, даже радость, но восторга не было. Устал, наверное. «Я то, дурак, искал вдоль пологого берега, – бормотал он вслух. – А, они тут, под обрывом затоплены. Кто бы мог подумать?». Он медленно плыл вдоль берега, периодически опуская шест в воду. Тот неизменно упирался в твердое. Местами под водой замечал наконечники кольев, вертикально уходящие вглубь, такие же, как и первый. «Наверное, эти колья забивали в дно, чтобы бревна не расплылись по озеру, прежде чем затонут», – думал он. – «Потом верхушки сгнили, а подводная часть сохранилась». Поле затопленных бревен оказалось обширным. Не менее полукилометра в длину и пятидесяти метров в ширину. Теперь он догадался, почему бревна затоплены именно в этом месте. Здесь имелось заметное течение.

Только к вечеру он закончил свои исследования и нанесение на карту очертаний открытых им залежей ценной древесины. На этот раз к ночевке подошел более основательно. Установил палатку в удобном месте, приготовил на костре ужин с шашлычком из молоденьких белых грибов, которые мимоходом срезал, когда собирал дрова, с аппетитом поужинал, забрался в палатку, подавил просочившихся в нее комаров и улегся в обнимку с ружьем. Долго не мог уснуть. Прошедшим днем был вполне удовлетворен. Он нашел то, чего искал, к чему стремился. Однако, исчезло высокое чувство почти безграничной свободы одинокого путника, овладевшее им еще вчера на реке. Его вытеснило другое, более приземленное. Забота. Забота, как достать из озера найденное им сокровище, как вывезти его отсюда. И чем больше думал, тем сложнее, неразрешимее становилась задача. С этим и уснул.

Весь следующий день он посвятил добыванию образцов древесины. Он хотел управиться до обеда, но задача оказалась более трудная, чем представлялось вначале. Ему предстояло залезть в воду, подцепить веревкой ближайшее к берегу бревно и вытащить его ручной лебедкой из воды хотя бы наполовину. Затем отпилить от бревна пару плоских кругляков.

Нашел место, где бревна ближе всего к берегу. Залез в воду. Кое как накинул на край одного из бревен петлю. Тут выяснилось, что длины веревки хватает только до берега, а зафиксировать ее, обвязав валун (в том месте деревьев не росло), длины не хватало. Вспомнил про веревку в лодке, оставленную на реке. Сходил к ней. Вернулся. Накинул петлю на валун. Связал веревки. Начал подтягивать бревно к берегу лебедкой. Веревка несколько раз срывалась и бревно выскальзывало. Приходилось вновь лезть в воду. Только к трем часам злополучное бревно было извлечено из воды наполовину. Осталось отпилить кругляки. Но и это оказалось непростой задачей. Выдержанная более полувека воде древесина никак не хотела поддаваться острейшей ручной цепной пиле. Если обычное дерево в лесу такой пилой можно было спилить за пару минут, то здесь он провозился почти до заката, абсолютно выбившись из сил и натерев на руках кровавые мозоли.

Последний день своего пребывания на озере он посвятил разведке местности, чтобы найти способ вывезти эти бревна отсюда. Озеро находилось под уступом обширного, поросшего лесом плато, прилегающего, в свою очередь, с востока к горному хребту. Из подножия этого хребта, прямо из земли, брали свое начало ручьи, впадающие в озеро водопадами, от которого оно и получило свое название. Там были только леса и горы. И никаких дорог. С западной стороны озера текла река. При чем, более-менее судоходной она становилась аккурат напротив озера. По прямой до нее не более двух километров. Озеро возвышалось над уровнем реки метров на сто. Однако, этот склон не был пологим. Скорее, напоминал ступени, когда плоские ровные пространства ограничены обрывом с десяток метров, за ним идет опять равнина и опять обрыв. Можно было бы проложить просеку от озера к реке. Но из-за этих скалистых ступеней дороги не получится. И выходило, что имелось озеро, совсем рядом судоходная река, а переправить бревна из точки «а» в точку «б» не представлялось никакой возможности. Наверное, поэтому они до сих пор и находились в озере. К таким неутешительным выводам он пришел после целого дня исследования окрестностей.

Обратно по реке плыл без мотора. Он растянулся на дне лодки, облокотившись спиной о рюкзак, закинув руки за голову, и смотрел в небо. Течение реки само несло, вращая лодку то в одну, то в другую сторону. Только изредка заводил мотор, когда на крутом изгибе реки его выносило к берегу. Да, обратный путь был много комфортнее и приятнее. Можно было отвлечься от всего насущного и плыть по течению, не прилагая никаких сил, только бездумно созерцая этот величественный, по-особому прекрасный дикий мир, отмахиваясь от, ставшими уже привычными, комаров. Можно было бы, но не получалось. Он смотрел в небо, а в голове мелькали: баржи, буксиры, трактора, подъемные краны, бочки с горючим, большие морские суда, безликие фигуры рабочих, столы в кабинетах чиновников и за всем этим цифры, цифры, цифры. Как-то сам собой стал выстраиваться логистический план доставки бревен. За размышлениями и подсчетами день прошел незаметно, и к вечеру общая схема была готова. Даже ориентировочная сумма расходов определена, около трех миллионов долларов, если не считать подношения чиновникам. Но этих-то, никак не просчитаешь. Всякий раз по-разному. Такую сумму он мог себе позволить. К тому же, в случае успеха предприятия, это вложение, как минимум, удесятерится. Им все было продумано, от загрузки бревен на баржи и транспортировки к устью реки, до перегрузки на суда-лесовозы с последующим проходом по Северному морскому пути. Одного никак не мог решить, как бревна доставить из озера к реке. Маршрут в три с половиной тысячи километров оказался сложной, но решаемой задачей, а первые два километра этого пути, ну никак не поддавались, как ни ломал себе голову.

Уже в вечерних сумерках он причалил к берегу у поселка Ворошилово. Макар Анисимович предусмотрительно подвесил керосиновую лампу на пристани, на столбе, чтобы его гость ненароком в потемках по речке не проскочил мимо.

– Замешкался ты что-то, – угрюмо проворчал Макар Анисимович, рывком вытаскивая лодку на берег. – Мы тебя уж с обеда поджидаем.

– Здравствуй, Макар Анисимович.

– И тебе не хворать.

– Как твоя корова?

– А нуть эту корову! Ни мычит, ни телится. Извела всего. За ночь по нескольку раз проверяем. А ты, что такой хмурной? Не нашел, что ли?

– От чего же? Нашел. Вот только проблемы есть.

– Проблемы? Эка невидаль. Когда их не было? – Макар Анисимович взял из лодки рюкзак и направился к дому. – Идем ужинать. Специально не садились, тебя ждали. Нам Катюха петушка с картошкой потушила. Там расскажешь о своих проблемах.

Еще на речке, когда плыл обратно, Николай Анатольевич решил открыться Макару Анисимовичу. Рассказать о том, что искал. Ведь и скрывать то уже особого смысла не было. Если найдет способ переправить лес из озера к реке и возьмется за это дело, то здесь и так все узнают. Мимо Ворошилово с лесом незамеченным не проскочишь. Опять же, он человек местный, все здесь на сотни верст вокруг знает. Может пособить советом или делом. Да и, в случае чего, через него завербует людей для работы. Тех же бывших артельщиков. Главное, Макар Анисимович внушал доверие.

За ужином Николай Анатольевич все и рассказал: про его встречу в Москве с Иваном Петровичем Лодзинским, про лагерь зэков в этих краях, про заготовку леса и его затопление в озере, про качество выдержанной в воде древесины, про паркет, про поиски озера, про то, что в нем нашел и про проблемы с доставкой леса от озера к реке. Макар Анисимович слушал, не перебивая, уставившись в свою тарелку, иногда кивал головой. Закончив рассказ, Николай Анатольевич достал из рюкзака кругляк спиленного дерева и положил его на стол. Макар Анисимович покрутил его в руках, поковырял ногтем и сказал задумчиво:

– Ишь ты, как камень. И потемнело все. Люди у нас с недоума золотишко ищу. А тут такое богатство схоронено.

Он глубоко вздохнул, посидел в задумчивости и спросил:

– Значит, хочешь бревнышки вывезти?

– Есть такая задумка.

– Дело то не шуточное. Для этого больших денег надо. Потянешь?

– Уже прикидывал. По деньгам потяну. Мне бы людей подобрать. Технику раздобыть. Как, Макар Анисимович, поможешь с этим?

– Даже не знаю, что и сказать. Тут обмозговать надо.

Макар Анисимович встал, убрал со стола пустые тарелки, налил в чашки чаю, подкрутил фитиль керосиновой лампы.

– С лесом то, что будешь делать? – спросил он, рассматривая сквозь закопченное стекло огонек.

– В смысле?

– Небось, за бугор продашь?

Тон, каким Макар Анисимович задал этот вопрос, казался безразличным. Но за этим безразличием просто физически ощущалось напряжение. Что ж, прямой незамысловатый вопрос требовал такого же ответа.

– Если удастся вывезти, то, да, придется продать. Но не все. Только часть. Надо будет покрыть расходы и оборудование закупить. У меня есть цех деревообработки. Там хочу из этого леса наладить производство паркета и мебели.

Макар Анисимович поставил чашки на стол и, немного склонившись, пристально посмотрел на гостя.

– А не врешь?

– Мне что, побожиться?

– Не надо, – строго ответил он. – Скажи только, в лесу медведя видел?

– Медведя!?… Какого медведя?

– Обыкновенного такого, косолапого.

– Ну…, видел один раз. На реке. Тот то ли купался, то ли рыбу ловил. Когда к нему в лодке подплывал, он вскарабкался на берег и в лес удрал. Еще кучу по ходу навалил.

– Ишь ты! – тон у Макара Анисимовича смягчился. – А, ведь, медведь силу издалека чует. Сильный-то врать не будет.

Макар Анисимович сел за стол, зачерпнул из крынки ложкой мед и, смачно хлюпая, запил его чаем.

– Значит, хочешь лес вывезти? Ну, ну. Небось, думаешь, ты первый такой? Бывали и до тебя. Приедут туристы поохотиться. Глянут на наши края, да давай кудахтать, мол: какие богатства, лес и все прочее, надо наладить вырубку и сбывать за бугор. В позапрошлом годе послушал я одного такого. Семушкин Андрей Сергеевич. Не слыхал…? Чтоб ему провалиться! Тьфу! – Макар Анисимович сплюнул без слюны и поморщился. – Наобещал с три короба. Говорил, подбирай людей, организуй бригады, а он наладит вывоз, сбыт. По Северному пути лес напрямую отправлять будем в Германию, Данию или Амстердам. Дотошный такой. Мы с ним, даже, объем вырубки за сезон и цену за кубометр сторговались. Шесть щыщ шестьсот кубометров хлыстов от вырубки до плотов мы доставляем, и чтобы каждый хлыст не менее куба. Он запрашивал больший объем, но я уперся, что более за сезон не осилим. И так с нашей техникой придется без выходных по двенадцать-четырнадцать часов в сутки горбатить. И все это по четыреста пятьдесят шесть целковых за куб. Долго так торговались, по-деловому. Я то с дуру и поверил. Ударили по рукам. Сказал мне: «Все! По весне, когда лед сойдет, будь готов! Начнем!» Обещался пригнать с севера буксиры, чтобы тянуть плоты до устья, завезти топливо, оборудование и запчасти, потом наладить сплав и отгрузку в порту. Уехал. Уже в октябре, когда подмораживать стало, я специально ходил за двести верст к нефтяникам. С их радиостанции дал радиограммы своим артельщикам. Готовьтесь братцы! На следующий год, по весне, опять вырубки начнем. Ждите вызова. Пришла весна, а от этого прохвоста ни слуху, ни духу. Уже середина апреля. Лед сошел. Тишина. А я жду. В конце апреля братья Скубятовы заявились. Видать, их сильно там поприжало. Последние деньги на дорогу потратили. А что им сказать? Стою, как помоями облитый. Не знаю куда глаза девать от стыда. Говорю им, так мол и так, братцы, наобещали мне и кинули. Ладно, эти ребята свои. Худого не скажут. Даже успокаивали, мол, не кручинься, мы, типа, того, заодно отпуск провести приехали, поохотиться, рыбки половить. Мне совестно перед ними. Я, ведь, крайний оказался. Когда уезжали, дал им шкурок, что зимой добыл. Какой-никакой, а заработок для них. Потом уже, в августе, к нам причаливал Ковалев. Это главный в нашем крае по лесозаготовкам. Он тут на реке отпуск с каким-то московским начальством проводил. Спрашивал его, обращался ли товарищ Семушкин за разрешениями на вырубку и вывоз леса из наших мест. Тот даже рассмеялся. Говорит, там, южнее, он устал отбиваться от заявок на вырубку. Только заявки на делянки делают, что вдоль дорог и речек. А километров двадцать дальше – уже и даром никто брать не хочет. Потому что, дорого вывозить. Там лес вырубят, подтащат к трассе, по ней до железной дороги, и напрямую в Китай через Казахстан. И сразу барыш имеют без хлопот. А у нас здесь, за хребтом, дорог нет. Даром, что река судоходная. По ней только до Ледовитого Океана. Дальше все. Суда уже не ходят. Вывозить нечем. Так-то.

Макар Анисимович вздохнул, налил себе еще чаю и гостю заодно подлил.

– Теперь смекай, – продолжил Макар Анисимович, очередной раз зачерпывая мед. – Ты просишь у меня помощи? Вот только, есть ли у меня резон тебе верить?

Николай Анатольевич задумался. Ведь, и вправду, бывают такие люди, которые, даже не со зла, а чтобы только свой вес, свою значимость показать, начинают пустые разговоры о каком-нибудь предприятии, уж очень соблазнительном для собеседника. В процессе разговоров входят в раж, да и начинают обещать, планы какие-то составлять. Могут, даже, по цене торговаться. И все у них так правдоподобно и гладко получается. Из-за этих прожектов от хозяев им уважение и подобострастие. Лучшее место за столом, самый жирный и сладкий кусок, заветная наливочка в фужере, что для самых торжественных случаев берегли. Побудет он эдаким генералом, может, пару часов, может, денек – другой. А за всем этим пустота. Нет у этих людей ни средств, ни возможностей, да и желания. Только так, пофорсить. Но, ведь, люди им верят. Потом ждут обещанного, надеются, планы строят. Не дождавшись, разочаровываются¸ озлобляются. Слава Богу, что он на эдаких пустобрехов выработал устойчивый иммунитет. Стоит такому начать заливаться, задать пару, на первый взгляд, простеньких вопросов, так по ответам сразу все становится ясно, кто ты и что за твоим пустобрехством стоит.

Николай Анатольевич долго не отвечал, раздумывал, взвешивал, сомневался. Молчаливая пауза затянулась. Надо было на что-то решаться. Слова здесь бесполезны. Не поверят. Только действие. Действие, подкрепленное чем-то существенным, могло тронуть этого прямого сильного человека.

«Эх! Была, не была!» – подумал Николай Анатольевич и спросил хозяина: «Значит, планировали около трех миллионов заработать?»

– Чего? – удивленно спросил Макар Анисимович, застыв с кружкой в руке, так и не донеся ее до рта.

– Я про прошлый год, когда обещаниям заезжего прохвоста поверили?

– А-а-а, тогда! – протянул Макар Анисимович и отхлебнул чаю. – Да, что-то около того на всех выходило. Мы с Катей уже планы строили, куда деньги потратим, – он кисло ухмыльнулся. – То-то, наука. Неча делить шкуру медведя, особенно если он нарисованный.

– Сколько у вас артельщиков?

– В лучшие времена было до полусотни. Сейчас только с полтора десятка наберется, кто еще готов здесь топором махать.

Николай Анатольевич встал из-за стола, в потемках в углу горницы нащупал свой рюкзак, вернулся с ним к столу и поставил его на табурет.

– Значит, у вас должно было получиться по двести тысяч рублей на брата, – в задумчивости сказал Николай Анатольевич, запустив руку в утробу рюкзака. – Это как, нормально?

Макар Анисимович воспринял вопрос гостя за сарказм.

– Это нормально! – повысил он тон и грохнул чашкой об стол. – Больше двенадцати часов в день в лесу животы надрывать, комаров кормить! Без выходных! Это нормально?! Жену и детей по полгода не видеть! Это тоже нормально?! А получить за это двести тысяч, то это уже не нормально! И что того, что в городе найти работу за пять тыш в месяц – уже за счастье! Так ты приезжай сюда, поработай пилой, помаши топором! Тогда скажешь, нормально это или нет!

Николай Анатольевич никак не отреагировал эту на вспышку негодования. Он продолжал рыться в своем рюкзаке.

– Двести тысяч за сезон, – как ни в чем не бывало спокойно пробормотал он. – Это по тридцать три тысячи в месяц. Так? – и сам себе ответил. – Так. То есть, по нынешнему курсу чуть более тысячи ста баксов. Так? Так.

Он, наконец, что-то нащупал в рюкзаке, вытащил из него руку и выложил на стол пять аккуратных пачек денег в банковской упаковке.

– Собирай артельщиков, Анисич! Начнем работу.

У Макара Анисимовича ложка выпала из рук, звонко ударила об стол, разбрызгивая вокруг густые капли меда, в каждой из которых на глянцевой поверхности ярко полыхал огонек керосиновой лампы.

– Ты, чего это? – недоверчиво и как-то испуганно проговорил он, несколько отшатнувшись от стола.

– Здесь пятьдесят тысяч долларов. Аванс твоей бригаде за три месяца.

– Сколько!?

– Пятьдесят тысяч. Сам говорил, бригада – пятнадцать человек. Планировали получить по тысяче сто на каждого в месяц. Вот тебе, за три месяца вперед.

Макар Анисимович взял одну пачку, покрутил в руках, приглядываясь. Даже понюхал.

– Что, долларов никогда не видел?

– Почему же? Видел, – ответил Макар Анисимович глухим, оторопелым голосом, как будто у него ком застрял в горле. – Со мной туристы за постой и за провожатого на охоте иногда расплачивались такими бумажками. Вон, в шкатулке лежат. А на кой они мне здесь?

– Я, между прочим, этими бумажками с нефтяниками за вертолет и бочку бензина расплачивался. Если понадобится, у них на рубли обменяешь. Только с курсом не прогадай.

– С курсом? А… Да… Слышал… Только…, за что… такой аванс?

– Я тебе говорил, что мне нужно. Хочу за сезон достать бревнышки из озера Борода и переправить их в порт, в устье реки. Для этого нужно подготовиться. Отремонтировать вашу технику, залатать баржи, а то они все у вас прогнили. Кстати, Анисич, не знаешь, есть ли еще на реке такие баржи?

– Как не быть? Есть, – ответил Макар Анисимович, совершенно ошарашенный таким внезапным поворотом. – В Кучмеевке три стоят, это полтораста верст ниже по течению, и недалеко от них в заброшенном поселке еще четыре штуки. Там пожар был, все сгорело, а баржи остались. Правда, одна уже ни на что не годная. Сгнила вся. Еще в порту должны быть.

– Вот и славно. Чтобы за сезон с делом справиться, барж понадобится много. Так что, Макар Анисимович, еще раз спрошу, возьмешься мне помогать?

Макар Анисимович еще более смутился и заерзал на своем табурете.

– Так вы это… Как его… Вы ж, того… Вы ж еще не знаете, как бревна из озера к реке переправить!

Обращение на «вы» резануло слух. С первой их встречи этот огромной силы человек, независимый ни от кого, говорил ему «ты». Говорил абсолютно на равных, даже несколько пренебрежительно. И его панибратское «ты» воспринималось вполне естественно, как само собой разумеющееся. И, вдруг, этот богатырь как-то обмяк, скукожился, словно уменьшился в размерах, появились заискивающие интонации. Не для себя, наверное, принижался сейчас он. Даже, скорее всего, не для себя. Для артельщиков своих, что мыкаются по городам, перебиваясь грошовыми непостоянными заработками, он сейчас как собачонка преданно заглядывал гостю в глаза, обещавшего дать выгодную работу. Как же, наверное, поизголялся над хозяином прохвост Семушкин, соблазнив того своими байками о вырубке здесь леса! Николаю Анатольевичу стало неловко.

– Макар Анисимович, с чего ты мне стал выкать. Мы, вроде как, с самого начала с тобой на ты. Я предлагаю тебе не работать на меня, а помогать мне, то бишь, быть партнерами. За помощь готов платить. А по поводу того, как бревна к реке доставить, то, ведь, главное начать, а там что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Потому что надо придумать. Деваться уже некуда!

– Как быстро вы…, – он запнулся, спохватился и исправился, – ты все решили… Решил.

– Чего рассусоливать? Нашел дело, так берись за него сразу, а то кто-нибудь другой возьмется. Ну что, по рукам?

Он протянул Макару Анисимовичу руку. Тот медленно встал с табурета, в нерешительности посмотрел на протянутую гостем руку, потом на свою, покосился на пачки денег на столе, резко выдохнул и без замаха звонко хлопнул по ладони Николая Анатольевича, сильно и больно сжав ее.

– По рукам! – Макар Анисимович расплылся в улыбке.

Потом они долго еще сидели, обсуждая в деталях предстоящую работу: составляли списки необходимого оборудования и материалов, решали, где в этих краях можно достать подходящую технику и как ее подготовить, какова глубина реки, какие есть на ней мели и пороги, к какому начальнику надо обратиться за разрешениями, да еще и множество других, на первый взгляд, незначительных вопросов, без решения которых дело может застопориться или вообще не состояться.

Когда окошки горницы начали светиться серым дымчатым светом нарождающегося дня, мычание нарушило тишину отступающей ночи. Оно доносилось совсем рядом, из-за стены, и было неестественно громким и каким-то истеричным. Последние звуки му-у-у превращались в чуть ли не поросячье визжание. В этом пронзительном мычании выражалась вся боль и страх живого существа.

Макар Анисимович вскочил, как-то ошалело огляделся, тараща глаза, и театральным шепотом произнес: «Вот. Опять. Слышь? Нынче громче. Неужто началось?» Он вскочил, суетливо подошел к полке, снял с нее другую керосиновую лампу, вытащил из стеклянной банки одну из тонких лучин, в которой те торчали густым пучком, приподнял закопченный колпак горевшей керосиновой лампы, зажег от огонька лучину, от нее зажег другую лампу и с ней, шаркая ногами поспешно вышел из комнаты, приговаривая: «Вот же ж скотина! Без человека не может. Зовет, бедненькая».

Минут через двадцать Макар Анисимович вернулся в комнату уже не спешно, в развалку, с засученными рукавами в красных водянистых пятнах, вытирая на ходу полотенцем руки. За стеной слышалось, как радостно охала и причитала его супруга, Екатерина Никифоровна. Хозяин взял со стола лампу, прошел в угол комнаты и подвесил ее там на крюк в стене. Лампа осветила темные образа. Макар Анисимович опустился перед ними на колени и стал креститься двумя перстами, широко и обстоятельно, фиксируя каждый жест.

«Пресвятая Владычице Богородице, свете помраченныя моей души, надёждо, покрове, прибежище, утешение, радование мое, благодарю…» – слышались из угла слова молитвы.

«Так ты старовер», – подумал Николай Анатольевич. Ему теперь стало понятно, почему Макар Анисимович не употреблял матерных слов, которые используют в этих краях, зачастую, в качестве междометий, да и спиртного совсем не пил.

– Бычок народился, – сказал Макар Анисимович закончив молитву вставая с колен. Потом улыбнулся и добавил, – Добрый знак для нашего дела.

Днем, после сытного обеда, когда они сидели на берегу реки на бревнышке, ожидая вертолета, когда уже вдалеке послышался частый глухой хлопающий гул его винта, Макар Иванович сказал:

– Ты с меня бумажку забыл взять.

– Бумажку…? Какую? – удивился Николай Анатольевич.

– Как, какую?! Ты мне деньги отдал? Отдал. А расписки не стребовал.

– Расписки…!? Зачем?

От такого ответа Макар Анисимович, похоже, смутился. Он почесал затылок и пробормотал неуверенно: «Дак это…. Всегда так полагается. Для порядку. Вдруг, что?»

Сообразив, куда клонит его собеседник, Николай Анатольевич улыбнулся.

– Если, вдруг, что, то чем поможет мне твоя расписка? Прикажешь идти с этой бумажкой в суд? А где он у вас? В берлоге? И волк при ней прокурором? Мне, Макар Анисимович, придется без бумажек довериться твоему слову. А тебе – моему. Говорят, в старину, это было крепче расписок.

– Верно, – добродушно проворчал Макар Анисимович и еле заметно улыбнулся. – Слово… Настоящее слово, крепче бумажек.

Тем временем вертолет уже описывал дугу над поселком, готовясь к посадке. Николай Анатольевич встал и схватился за свой рюкзак.

– Будем прощаться, Макар Анисимович? Через месяц встречай груз. В августе опять сюда приеду.

Уже пригибаясь под вращающимися, хлопающими лопастями, у открытой двери вертолета, Николай Анатольевич прокричал на ухо Макару Анисимовичу: «Ты только пока не говори артельщикам про бревна в озере, чтобы слух раньше времени не пошел. Скажи, что готовитесь к лесоповалу весной. Расскажем, когда бумаги все оформлю». С этими словами он взобрался в вертолет.

– Не беспокойся, Николай Анатольевич. Нечто я глупый о таком трезвонить, – сказал Макар Анисимович, осеняя двуперстным крестом удаляющийся вертолет.

Николай Анатольевич не слышал этих слов. Он видел только внизу быстро уменьшающегося человека в синем спортивном костюме, посылающему ему вдогонку крестное благословение. Но он почувствовал, что такое, или что-то подобное тот ему ответил, и это успокаивало.

Домой Николай Анатольевич прибыл, аккурат, накануне приезда Светланы из Швейцарии. Она недоверчиво посмотрела на его загорелое лицо и кисти рук, но ничего не сказала потому, что на всем остальном теле следов загара не было вовсе. Их встреча была бурная и страстная. Особенно это проявлялось у Светланы. Возможно, она тут же хотела проверить результаты своего лечения, а, возможно, действительно соскучилась. Впрочем, у Николая Анатольевича проявления нежного внимания к жене были не менее горячими и бурными. Не даром говорят, разлука освежает страсти и подбрасывает изрядную охапку хвороста в подугасший костер чувств. Три дня они предавались семейному разврату, не выходя из дома, делая небольшие перерывы на еду, баньку и прочие надобности. Николай Анатольевич тогда подумал: «Надо бы почаще женушку отправлять на лечение в Швейцарию. Вон какой тигрицей оттуда приехала!» Впрочем, это был их последний продолжительный ураган чувств. Такого уже не повторялось. Но как хотелось, чтобы вновь повторилось, хотя бы и после долгой разлуки. Все-таки, он любит ее, и любит по-настоящему.

Более трех дней миловаться с женой Николай Анатольевич не мог себе позволить. Труба звала. Воз, в который он на авось впрягся везти, был непомерно тяжел. Кроме текущих дел по работе ему предстояло сделать огромную массу вещей, чтобы доставить-таки сюда эти ценные бревна. И ладно, это было бы рядом. Так они находились за тысячи верст в местах, где красивая, но суровая природа выдавила из себя и без того редкие очаги цивилизации.

Первым делом, верный слову, данному Макару Анисимовичу, Николай Анатольевич закупил по списку все необходимое: инструмент, запчасти к тракторам, различные тали и лебедки, тросы и канаты, сварочное оборудование, ацетиленовые и кислородные баллоны, теплую робу для рабочих, кухонные принадлежности для них же, консервы, крупы, муку и много еще другого. С неделю он носился по складам и оптовым базам в поисках нужного, пока в его списке не были проставлены галочки напротив каждого пункта, за исключением топлива и машинного масла. Но это можно будет приобрести в порту. Николай Анатольевич у себя же, в своей транспортной компании, нанял большую фуру, загрузил в нее закупленное добро и отправил в Архангельск. За те три дня, что она будет туда добираться, ему предстояло смотаться в Австрию.

Дело в том, что Николай Анатольевич еще не знал, хотя бы приблизительно, стоимость затопленных в озере Борода бревен. Он чувствовал, что они представляют собой определенную ценность и стоят недешево. Но в силу специфичности товара, данных о спросе и предложении на него нигде не мог найти. Он наводил справки, лазил в интернете, но предложений выдержанного в проточной воде леса не было. Попадались объявления продажи мореного дуба. Но это товар был штучным, его доставали со дна болот из ила, где он пролежал, может, тысячу лет. Были предложения на продажу топляка, затонувших после сплава бревен. Данных о цене специально выдержанного в воде леса нигде не было. Оставалось разведать у того, кто, уж точно, занимался таким специфичным товаром. Таковых долго искать не пришлось. У Николая Анатольевича дома, на чердаке, сохранились несколько коробок того превосходного паркета, который ему поставил Борис Евгеньевич на замену. На коробках проставлено название фирмы и ее адрес с телефонами.

Из половинки добытого в озере кругляка бревна Николаю Анатольевичу в его деревообрабатывающем цехе напилили дощечек, на подобии паркетных, тщательно отшлифовали да так, что те блестели, как покрытые лаком, раскрывая благородство затейливых линий волокон темно-коричневого от времени дерева. Уложив эти дощечки и вторую половину кругляка в чемодан, он выехал в Гданьск, а откуда самолетом в Зальцбург.

Фирма «Бредер Шользе» (дабы не делать рекламу, название фирмы я несколько переврал. Автор.) обосновалась в семидесяти километрах от Зальцбурга, на окраине поселка, живописно приютившегося на террасах довольно-таки крутой горы, в подножии которой, бурля и пенясь, текла речушка. Не найти эту фирму в этом месте не было никакой возможности. Во-первых потому, что ее пять больших корпусов красного кирпича под крышами, покрытыми зелеными от времени медными листами, старинной, быть может, еще позапрошлого века постройки, были единственными производственными зданиями в этом местечке. Во-вторых, слева и справа от этих корпусов находились многочисленные просторные навесы, под которыми в аккуратнейших штабелях сложены бревна для сушки. А в-третьих, еще за пять километров до этого поселка, на обочине дороги с интервалом в километр стали попадаться огромные баннеры с названием фирмы и точным указанием расстояния, оставшегося до нее. Офис фирмы находился несколько в стороне от производственных корпусов, в современном двухэтажном белом здании с большими окнами, с плоской крышей, сплошь покрытой темно-синими панелями солнечных батарей. В выставочном зале, где был представлен весь ассортимент продукции, выпускаемой этой фирмой, начиная от различного вида паркетов и половых досок, заканчивая разноцветными деревянными панелями для производства мебели, он оказался единственным посетителем. Поэтому рядом с ним мгновенно появилась высокая девушка в традиционном красном платье с расклешенном подолом, поверх которого повязан белый маленький передник с вышитыми цветами. Красавицей эту девицу трудно назвать. Ее рыжеватые волосы заплетены в две короткие косички, которые, нелепо изогнувшись, торчали за ушами в стороны. Вытянутое лицо, светло-серые глазки немного навыкате, прямой нос, рот с тонкими губами и неестественно румяные веснушчатые щеки. Однако, голосок у нее был приятный. Девица обратилась к нему по-немецки, предлагая свою помощь. Звали ее фройлен Катрина.

Надо сказать, Николай Анатольевич немного понимал по-немецки и, даже, хоть и с трудом, но мог как-то изъясняться. Английский знал много лучше. А куда деваться, если в бизнесе все на английском: и контракты, и переговоры, да и общение с зарубежными партнерами, не зависимо от их национальности. Вот и пришлось выучить.

Николай Анатольевич предложил фройлен перейти на английский. Та сделала это охотно и без заминок.

– Фирма «Бредер Штользе» основана в 1872 году и уже более ста лет занимает лидирующие позиции в производстве цельного паркета и панелей из высококачественной древесины для производства мебели, – начала фройлен хорошо поставленным голосом заученную и, по-видимому, многократно повторяемую речь. – В основе нашего производства лежит высококачественная древесина из Австрии, а также поставляемая из Германии, Чехии и Польши.

«Да ладно! – подумал он, жестом прерывая фройлен Катрину. – Тоже мне, великие лесные державы.»

– Мне очень приятно, – сказал он, когда девушка, повинуясь его жесту, прекратила свою речь. – У меня несколько нестандартное дело.

Фройлен Катарина нисколько не обиделась, что ее прервали на взлете заготовленной речи. Она изобразила на лице самое участливое выражение, всем своим видом показывая, что готова внимать каждому, пусть даже и не стандартному, слову посетителя.

Николай Анатольевич достал из чемодана свои дощечки и стал бессовестно врать.

– У меня есть большой дом. Сейчас в нем делают ремонт. Стелют паркет. Вот такой, – и он протянул девушке дощечки. – На весь дом паркета не хватило и мне надо еще. Я слышал, у вас такой делают.

Фройлен взяла одну дощечку, повертела в руках, улыбнулась и сказала: «О, ведь это выдержанный в воде дуб, не так ли?»

– Да, вы правы, – сказал Николай Анатольевич, почувствовав уважение к профессионализму этой девушки, моментально, с первого взгляда, определившей породу и выдержанность дерева. Очень даже может быть, что она получила свое место не за красивые глазки, хотя, скорее всего, судя по ее внешности, вопреки им.

– У нас есть подобное дерево. Очень дорогое. Мы производим из него только по специальным заказам небольшими партиями. Кроме того, боюсь, будет очень трудно попасть в цвет. Я приглашу вам старшего мастера. Он сможет более точно сказать, что можно для вас сделать.

С этими словами фройлен, изобразив легкий реверанс, спешно вышла из выставочного зала.

«Лед тронулся, – подумал Николай Анатольевич, – я уже добрался до отдела производства. Через них выйду на отдел поставок. А у тех, как ни будь, выведаю, чего стоит мой товар.»

Минут через десять фройлен Катарина уже неспешно вернулась в зал, и, как заправский шталмейстер, почти торжественно объявила: «Мастер гер Липкен». Ей не хватало еще церемониального посоха, чтобы стукнуть им об пол, объявляя входящего. Надо полагать, что мастера здесь пользовались особым уважением. Вопреки ожиданиям, в дверь неспешно прошаркал совсем невзрачный сухонький ссутулившийся человек весьма преклонного возраста. На вид ему под семьдесят. Небольшая голова, напрочь лишенная какой-либо растительности с многочисленными старческими пигментными пятнами на темени. Тонкие губы, изогнутые в вечной гримасе недовольства. Заостренный, крючковатый нос на котором сидели массивные очки в роговой оправе с сильными линзами, из-за которых невозможно видеть его глаз. Одет в серый форменный, застегнутый на все пуговицы, халат с эмблемой фирмы на нагрудном кармане из которого выглядывали остриями вверх два идеально отточенных карандаша: черный и красный. Ему бы еще капюшон, да подвязать веревкой, да четки в руки, так стал бы похож на монаха капуцина или испанского инквизитора.

Не удосужив Николая Анатольевича взглядом, старый мастер остановился в нескольких шагах и, ни слова не говоря, протянул свою дряблую, но, по-видимому, все еще цепкую руку ладонью вверх. Расторопная фройлен Катрина тут же выхватила у Николая Анатольевича дощечку и вложила ее в руку мастера. Тот сначала покачал ее, как бы оценивая на вес, потом постучал по ней пальцем, понюхал, погладил рукой, даже провел ею по своей щеке, затем вытащил из бокового кармана складную прямоугольную лупу и долго, со всех сторон рассматривал. Закончив осмотр, он что-то негромко сказал по-немецки фройлен Катарине. Та тут же перевела на английский.

– Гер Липкен говорит, что дерево, из которого сделали эту дощечку, не более десяти дней назад было в воде и еще не просушено. Гер Ликен спрашивает, как вы стелили полы из непросушенного дерева?

Николай Анатольевич понял, что попался на вранье. Мастера не провести.

– Вы меня извините, но, возможно, меня немного не так поняли. Мы только собираемся стелить паркет и, конечно, дерево будет просушено.

Фройлен перевела его слова мастеру, затем, его короткий ответ.

– Гер Липкен говорит, чтобы вы не старались казаться глупее, чем есть. Он спрашивает, что вам нужно на самом деле?

Делать нечего, пришлось раскрывать карты. Николай Анатольевич рассказал, что он имеет партию такого дерева и сейчас зондирует почву на предмет его поставки. Ему пришлось прибегнуть к такому способу, так как нигде не мог найти информации о спросе и предложении на такой специфичный товар.

– Гер Липкен говорит, – перевела ответ фройлен, – что это неудивительно. Он знает не так много фирм, которые таким образом облагораживают дерево. И каждая такая фирма делает это для своего производства. На рынок подобное дерево поступает только в готовых изделиях. Гер Липкен спрашивает, есть ли у вас еще образцы?

Николай Анатольевич достал из чемодана увесистую половинку кругляка. Старик без видимых усилий взял ее в руки и тщательно изучил срез. Только на этот раз он подавал голос и от него доносилось иногда глухое: «Я-а. Я-а. Я-а.» Это «я», «я», «я» из уст старого мастера необычайно воодушевило Николая Анатольевича. Он почувствовал, что предприятие, которое он уже начал, уж точно не будет ему в убыток, и он сможет на этом заработать. Остается лишь узнать, сколько?

– Гер Липкен спрашивает, это специальный выставочный образец?

– Нет, – абсолютно честно ответил Николай Анатольевич. – Спил сделан с первого попавшегося бревна. – «Который удалось вытащить на берег», – хотел добавить он, но не сказал.

Гер Липкен впервые поднял на него глаза. Серые, мутноватые, как будто подернутые дымкой, стариковские глаза, увеличенные линзами очков, изучающе на него смотрели. Он выдержал этот взгляд, хотя ему было как-то и не по себе.

– Откуда это дерево?

Вопрос Николай Анатольевич понял и без перевода. Он подошел к рекламной карте на стене, изображающей Европу с центром в районе Зальцбурга, из которого в разные стороны расходились многочисленные красные лучи, упираясь в круглые точки различных городов. Карта изображала места, куда поставлялся фирмой товар. Один лучик дотягивался до Москвы, а дальше на карте земли не было. Николай Анатольевич ткнул пальцем в стену правее карты, где, согласно масштаба, должно было располагаться предгорье Урала. Мастер Липкен понимающе кивнул.

– Сколько времени выдерживалось это дерево? – перевела очередной вопрос фройлен.

– Самое меньшее – шестьдесят два года. Самые старые – семьдесят пять.

«Гуд,» – сказал старик, развернулся и направился к выходу, по ходу бросив несколько фраз фройлен Катарине. Из того, что он сказал, Николай Анатольевич разобрал только имя «Клюге».

Проводив мастера, фройлен Катарина вернулась в зал.

– Вы не будете против обсудить интересующие вас вопросы с нашим руководителем департамента снабжения, господином Максом Клюге.

Николай Анатольевич не был против, о чем дал знать, покачав головой.

– Тогда, как вас представить?

Он вручил фройлен свою визитку, и она улыбкой предложила пройти за ней. Девушка отвела его в просторный кабинет на втором этаже с огромными, во всю стену, окнами, из которых открывался прелестный вид на речушку и зеленый склон горы со старинной церковью на вершине. Деловая обстановка, длинный стол с рядами стульев друг против друга и ничего лишнего. Это была комната для переговоров. По всей видимости, в этой фирме были заинтересованы в его товаре и это была удача. С первого раза и в яблочко.

«Теперь бы только не продешевить», – подумал он. В этот момент в дверь вошла фройлен Катарина с подносом в руке. На подносе стояли: изящный белый фарфоровый кофейник с длинным носиком, две чашечки, сахарница и крошечный кувшинчик со сливками.

– Вот, пожалуйста, кофе, – ласково проворковала девушка. – Макс Клюге подойдет через несколько минут.

Из того, что к имени руководителя департамента снабжения она не добавила слова «гер», можно было сделать вывод, что мастера производства, такие как гер Липкен, здесь пользовались много большим уважением, чем какой-то доставала, от слова доставать, пусть даже и руководитель.

Николай Анатольевич уже допивал вторую чашку кофе, как господин Клюге соизволил появиться в кабинете. Внешность вошедшего никак не вязалась с его фамилией потому, что он был… азиат. Раскосые глаза, черные волосы, немного вытянутое лицо, характерные скулы, средний рост и сухощавое телосложение. Ему бы более подошло какое-нибудь корейское имя типа Чон По, но никак не Макс Клюге. А то, что это был именно он, сомнений не было. На лацкане пиджака был приколот бейджик с именем. На вид, господину Клюге около тридцати пяти. Хотя, быть может, и более. Азиаты частенько кажутся моложе своих лет.

После короткого вежливого приветствия возникла пауза. Николай Анатольевич и господин Клюге стояли и смотрели изучающее друг на друга, как два боксера перед боем, оценивая силы соперника. Наконец Николай Анатольевич поинтересовался, говорит ли его собеседник по-английски.

– Ес, ай ду, – ответил азиат и добавил на чистейшем русском языке. – Мне кажется, общаться на русском для вас будет более удобно.

С этим трудно не согласиться. Оказалось, Макс Клюге выходец из казахстанских немцев. Наверное, дитя смешанного брака. Правда, от немцев ему достались только фамилия да безупречная аккуратность. Все остальное было от казаха: внешность, самоуверенность, изрядная доля наглости и, просто излучаемая, хитрожопость. Даже идеально сидевший строгий черный костюм с белоснежной рубашкой, с серебряными запонками, со стильным галстуком с заколкой, начищенные до блеска ботинки более от казаха, так как немцы так элегантно и тщательно уже давно не одеваются.

Покончив с формальностями знакомства, они уселись по разные стороны стола, друг против друга, с кофейным подносиком между ними. Возникла очередная пауза. Николай Анатольевич за долгие годы уже набил руку в таких переговорах. Он был в этом деле, по крайней мере, не менее хитрожопым, чем господин Клюге. Заинтересованность фирмы «Бредер Шользе» в его товаре очевидна. Значит, есть шанс, не тратя лишнего времени, уже заранее определиться с покупателем. Ведь, судя по всему, лишнего времени в ближайшей перспективе у него не будет вовсе, а залатывать дыру в бюджете, образовавшуюся из-за расходов на доставку леса, понадобится срочно. Однако, в силу психологии торговли, первое предложение должно исходить не от него. Ведь сделавший первым предложение, уже заранее готов упасть в цене. К тому же, он не представлял даже приблизительной стоимости его товара. Он знал, что это будет точно более цены только что спиленной древесины, но менее цены на мореный дуб. Хотя, по поводу последнего у него были сомнения.

– Николай Анатольевич, – не выдержав затянувшейся паузы, начал Клюге, – у вас в Калининграде довольно успешный бизнес в сфере перевозок. Вы также владеете крупным логистическим центром. Позвольте спросить, что сподвигло вас заняться сбытом такой … м-м-м, древесины?

Теперь стала понятна такая задержка появления в кабинете господина Клюге на срок в две чашки кофе. На визитке, которую он передал фройлен Катарине, указана только его фамилия, имя, отчество, да номер телефона. Видать, все это время господа из фирмы «Бредер Шользе» тщательно проверяли своего гостя. Благо, что в эпоху интернета это можно сделать без особых хлопот. Стало быть, его товар заинтересовал их. И заинтересовал сильно.

– Помилуйте, Макс, я вовсе не занимаюсь сбытом такой древесины. Просто хотел узнать конъюнктуру, так сказать, промониторить рынок.

– Только лишь для этого?

– Да. И не более.

– И к кому вы еще обращались по этому поводу?

– Ваша фирма первая.

Господин Клюге недоверчиво сощурил и без того узкие глаза. Однако, такой ответ его, похоже, вполне устроил.

– Как вы узнали о нашей фирме?

– О, это совсем просто. Из коробок.

– Из коробок?! – сейчас глаза у Клюге округлились. Ну как округлились? По форме стали похожи на глаза обычного европейца.

– Мне поставили на замену паркет из выдержанного дерева. На коробках указаны название вашей фирмы, адрес и телефон.

– А-а-а, ну да. Действительно просто.

Опять повисла пауза. Господин Клюге в задумчивости побарабанил пальцами по столу, отбив какой-то мотивчик, известный лишь ему одному. Потом он встряхнул головой, как бы решаясь.

– Николай Анатольевич, – быстро заговорил Клюге, подавшись всем телом вперед. – Я ни за что не поверю, что такой занятой человек, как вы, отправились за полторы тысячи километров, чтобы просто удовлетворить свое любопытство. Полагаю, у вас есть товар, который может нас заинтересовать. Не так ли?

– Предположим, – уклончиво ответил Николай Анатольевич.

– Так почему бы вам не договориться с нашей фирмой? Если партия вашего товара будет соответствовать заявленному качеству, то мы готовы рассмотреть вопрос о ее приобретении.

– Почему бы и нет. Если цена устроит.

– Цена, – глаза Клюге сузились до щелочек. – Она будет зависеть от количества поставки.

– Понимаю. Чем больше партия, тем меньше цена.

– Нет. Наоборот. Видите ли, это товар специфичный. Под него аналогов не подобрать. Поэтому из поставленного сырья нужно изготовить определенную партию товара, под которую настраивать оборудование. Так что, слишком меленький объем поставки может быть для нас вообще нерентабельным.

– И каков для вас предел рентабельности?

– Не менее двадцати кубометров.

– Это одна машина лесовоз?

– Да. Приблизительно так.

– Хорошо, Макс. Давайте начнем с пятидесяти.

– Кубометров?

– Нет, машин.

По-видимому, услышанное количество сильно впечатлило господина Клюге, так как он сглотнул слюну, впрочем, во всем остальном вида не подал.

– Я не ослышался, вы сказали, машин?

– Именно машин.

– Это тысяча кубометров?

– Да.

В этот момент в кармане господина Клюге телефон заиграл мелодию «Голубой Дунай». Он извинился и вышел, чтобы ответить на звонок. Минут через пять вернулся.

– Еще раз извините, дела, – сказал он, усаживаясь за стол. – Николай Анатольевич, мы готовы купить у вас тысячу кубометров по …, скажем…, по шестьсот пятьдесят евро за куб.

– Вы хотите сказать, выдержанная более полувека древесина стоит всего лишь в два раза дороже, чем только что срубленная.

Господин Клюге с честнейшей улыбкой кивнул головой. Николай Анатольевич сделал вид, что крайне разочарован и собирается закончить переговоры.

– Меня ваша цена не устроит. Она даже не сможет покрыть все мои расходы.

– А какая цена вас устроит? – с поспешностью спросил Клюге.

– Скажем…, две тысячи восемьсот семьдесят евро за куб, – ответил Николай Анатольевич, подражая манере своего визави.

Господин Клюге картинно отпрянул, откинулся на спинку стула и схватился за сердце.

– Господи! Что вы! Откуда такие цены? Где вы их взяли?

– Вы виски пьете? – задал неожиданный вопрос Николай Анатольевич, чтобы сбить показушный запал собеседника.

– Э-э-э…, виски? – Клюге растерялся такому повороту, но тут же спохватился. – Вы предлагаете мне выпить? – попытался он отшутиться, но узкие глазки забегали.

– Нет, не предлагаю. По крайней мере, не сейчас. Это вопрос вообще. Так вы виски пьете?

Не понимая, к чему клонит собеседник, Клюге замялся.

– Пью иногда.

– А вы не обращали внимание, что бутылка виски одной и той же марки может стоить и двадцать евро и две тысячи? – не дожидаясь ответа Николай Анатольевич продолжил. – В чем между ними разница? И то, и другое было произведено по одному рецепту. Только первый был выгнан три года назад, а второй – тридцать. Так вот, разница в цене в тысяча девятьсот восемьдесят евро, это есть стоимость времени, за которое напиток приобретает свой благородный вкус. Я бы сказал, это конкретный пример истинности выражения «время дорого», при чем, в буквальном его смысле.

– Мне кажется, вы тут перегнули. Это ж виски. Как можно сравнивать?

– Да. Виски. Пусть даже тридцатилетний. Выпил, получил на пару часов удовольствие, затем утром проблевался или принял аспирин, и… забыл. А дерево? Дерево, это на века. Так что, я продаю не просто дерево, а еще и в придачу к нему более шестидесяти лет его выдержки. Ведь я не просто так рассуждаю. Я покупал паркет вашей фирмы из выдержанного десять лет дерева. На досуге сравнил цены с паркетом из невыдержанного дерева. Цены различались почти на порядок. Так что, две тысячи восемьсот семьдесят за куб, это адекватная цена.

В этот момент у Клюге опять зазвонил телефон, который он оставил перед собой на столе. На сей раз тот залился мелодией «Сказки Венского леса». Не поднимая трубку, Клюге отменил вызов.

– С вами трудно спорить. Время, действительно, стоит денег. Но, не таких же! Поэтому я предлагаю вам тысячу двести сорок евро за куб. Поверьте, это очень хорошая цена!

Торговля началась. Николай Анатольевич и господин Клюге стоили друг друга. Торговались неистово, пытаясь убедить оппонента в своей правоте. Каждый упирался на своем, не желая уступать. В качестве аргументов господин Клюге приводил цитаты из Корана, потом, вдруг, из Евангелие. Николай Анатольевич усмехаясь в душе думал про себя: «Да определись ты, сукин сын, христианин ты или магометанин!» В этой отчаянной торговле Николай Анатольевич был заведомо в выигрышной ситуации. Можно сказать, на его шахматной доске имелся лишний ферзь. Фирма «Бредер Шользе» была первой, на которую он вышел в поисках покупателя своего товара. Почувствовав, что его товар востребован, он в любой момент своим твердым «нет» мог прекратить торговлю и, затем, подыскать другого покупателя, с которым начал бы с того, что в «Бредер Шользе» ему предлагали столько то. Однако, и на доске господина Клюге была лишняя фигура, никак не слабее ладьи. Николая Анатольевича связывало время. Что у шахматистов называют «цейтнот». Это Клюге, похоже, прочувствовал. Поэтому в отчаянной торговле оба горячились, готовые сорваться. Ведь каждая лишняя сотня евро, отыгранная в торговле, это лишний миллион в итоговой сумме сделки. Правда, об этом пока знал только Николай Анатольевич. Когда ситуация в торге становилась безвыходной, и, уже казалось, что на этом переговоры прекратятся, они делали незначительные уступки друг другу, один – повышая цену покупки, другой – уменьшая цену продажи. После все начиналось сначала. В этой схватке за цену они, тем не менее, неуклонно, шаг за шагом, двигались к той точке, когда предложение со спросом должно повстречаться.

Когда фройлен Катарина уже меняла четвертый подносик с кофе, когда за окном, на противоположном берегу речушки церквушка на холме красиво осветилась малиновым светом заката, господин Клюге выдавил из себя: «Две тысячи двести двадцать.»

– По две тысячи триста шестьдесят четыре за десять тысяч, – небрежно парировал Николай Анатольевич, выкидывая свой последний козырь.

Клюге, в привычном ритме спора, уже изрядно подустав, даже с некоторой ленцой, закатив глаза, отвечал: «Ну, как можно? Две тысячи триста …» Не договорив, он, вдруг, осекся и уставился с открытым ртом незаконченной фразы в улыбающуюся физиономию Николая Анатольевича.

– Простите… Я, наверное, что-то не так понял. Э-э-э…, как вы сказали?

– По две тысячи триста шестьдесят четыре за десять тысяч, – еще более улыбаясь, повторил Николай Анатольевич.

– Десять тысяч, чего?

– Кубометров, естественно.

Клюге привстал, опираясь на стол. Он был явно в растерянности.

– У вас там что, месторождение такого дерева открыто?

– Россия богатая страна. Чего там только нет, – ответил Николай Анатольевич, благосклонно кивнув головой.

– Это точно, – ответил Клюге, несколько помрачнев.

В этот момент его телефон заиграл «Голубой Дунай», он извинился и вышел с трубкой из кабинета. От Николая Анатольевича не ускользнуло, что во время их переговоров телефон Клюге периодически звонил двумя мелодиями: «Голубой Дунай» и «Сказки Венского леса». При чем, на мелодию «Голубой Дунай» Клюге тут же выходил для разговора из кабинета, а на «Сказки Венского леса» он, не поднимая трубки, сбрасывал вызов и соглашался повысить цену покупки. Это значило, их переговоры слушал кто-то еще, при чем тот, кто знает русский язык. Таким вот незамысловатым способом этот неизвестный давал сигналы Клюге повышать цену, либо вызывал его на консультацию. На сей раз Клюге отсутствовал несколько дольше и вернулся, как показалось, озабоченным.

– Скажите, вам, наверняка, понадобится предоплата? – спросил он, нахмурив брови.

– Конечно, хотелось бы. Но, нет. Меня устроит оплата при получении вами груза, – ответил Николай Анатольевич все также улыбаясь.

Похоже, это был не тот ответ, на который рассчитывал Клюге, потому что он задумался и, заложив руки за спину, склонив голову, несколько раз прошелся вдоль своего края стола. Николаю Анатольевичу была понятна такая озабоченность Клюге. Когда он назвал такую огромную партию поставки, ему просто не поверили и посчитали за мошенника. Если бы он сказал, что настаивает на предоплате, хотя бы частичной, то через пять минут его бы пинками выперли из этого здания, как продавца обещаний, цель которого получить аванс за несуществующий фантастический товар и благополучно с ним скрыться.

Уже не понимая, в чем подвох, Клюге решил зайти с другой стороны.

– Каким способом планируете осуществить доставку груза?

– Предполагаю использовать два судна лесовоза по шесть с половиной тысяч тонн каждый. Ими доставить до порта в Германии, Бельгии или Нидерландах. Я полагаю, порт вы подберете сами.

– А-а-а, – протянул Клюге таким тоном, как будто догадался в сути подвоха, – наверное, вы хотите поставку на условиях FOB?*

(*По условиям FOB за транспорт платит покупатель товара)

– Нет, на условиях CIF*, – просто ответил Николай Анатольевич, чем окончательно сбил Клюге с толку.

(*По условиям CIF за транспорт платит продавец товара)

Клюге опять нервно зашагал по комнате, не зная, что сказать. Тут открылась дверь и в кабинет вошли двое. Первым был гер Липкен, но уже без халата, в сером вязаном жилете, одетом поверх синей рубашки, вторым – незнакомый господин, невысокий, упитанный блондин с одутловатым лицом, лет сорока, в белой рубашке с расстегнутым воротом, по виду, точно босс. Гер Липкен неспешно подошел к Николаю Анатольевичу, внимательно поглядел на него сквозь мощные линзы своих очков и сказал по-русски с сильным акцентом: «Фаше предлошение есть ошень необычный. Преште шем принять решений, мы хотим шнать происхошдений фаш тофар.»

– Что ж, поясню – ответил Николай Анатольевич, посчитав для такой сделки требование вполне справедливым. – В двадцать девятом году в одном месте решили построить обогатительный комбинат. Стали заготавливать древесину для постройки комбината и городка. Для сохранности древесины от порчи ее затапливали в озере с проточной водой. Комбинат так и не построили. Потом началась война. О древесине в озере забыли. А я вспомнил.

– Где есть это место? – спросил гер Липкен все также пристально глядя на Николая Анатольевича.

– Простите, но этого я вам не могу сказать. Это мой секрет.

Гер Липкен понимающе кивнул головой.

– Я пологать, што вы еще не достать брефна из тот озер?

– Нет еще. Только приступаю к этому.

– Какой дерефо кроме дуб там есть еше?

– По моим сведениям еще лиственница.

– А сосна?

– На счет сосны не знаю. Не должно быть. В тех краях она какая-то кривая. Не товарная.

– Карашо. Ошень карашо. Когда фы планивать поставить нам тофар?

– Планирую к ноябрю следующего года.

– Как много в том осеро дерево?

– На заявленную мной партию хватит, – с улыбкой ответил Николай Анатольевич.

– Куда вы хотеть продать остальной дрефесин?

– Остальное я пока не собираюсь продавать.

– Если фы собраться продать остальной, мошете нам дать эксклюзивный праф на покупка?

– Могу, если цену фиксировать не будем.

– Карашо. Я фам верить. Древесин такой структур нам раньше поставлять из места, который фы указать. Это есть в район поселок Форошилофо. Знаете такой место?

Николай Анатольевич неопределенно улыбнулся и пожал плечами так, что было совсем не понятно, знает или нет.

– Продолжайте, – сказал гер Липкен по-немецки Максу Клюге, направляясь к двери. На выходе он обернулся и спросил: «То дереф заготавливать ГУЛАГ?»

Николай Анатольевич опять неопределенно улыбнулся и пожал плечами.

– ГУЛАГ, – со вздохом утвердительно сказал гер Липкен и вышел из кабинета.

Упитанный босс, так и не проронив ни слова, вышел следом.

– На чем мы остановились? – спросил повеселевший Клюге, опять усаживаясь за стол.

– Две тысячи триста шестьдесят четыре, – ответил Николай Анатольевич, также усаживаясь за стол.

– Давайте, две тысячи триста пятьдесят пять и по рукам.

– Нет, две тысячи триста пятьдесят восемь и пусть ваш телефон сыграет «Сказки Венского леса»!

Клюге лукаво улыбнулся.

– Николай Анатольевич, почему пятьдесят восемь, а не пятьдесят пять для удобства счета?

– Не люблю число пятьдесят пять. В этом возрасте умерли мои родители.

В этот момент телефон Клюге ожил мелодией «Сказки Венского леса». Он тут же сбросил звонок и с улыбкой протянул Николаю Анатольевичу руку.

– Две тысячи триста пятьдесят восемь?

– Да, – ответил Николай Анатольевич и пожал протянутую руку.

Свершилось! После многочасового торга цена спроса и предложения, наконец, встретились. А кто бы сомневался? Осталось лишь уладить формальности и остальные условия сделки.

Когда более-менее значимые пункты были оговорены и осталось лишь определиться со способом оплаты, Клюге, сощурив и без того узкие глаза, спросил: «Ведь в России не очень то любят платить налоги?»

– Можно подумать, в Австрии это любимое после пива занятие? – ответил Николай Анатольевич совершенно серьезно.

– Да, вы правы. Никто не любит платить налоги. Но у вас, в России, с этим пока проще.

– Как сказать. Если потребуется, могут прижать похлеще вашего.

– Надеюсь, в этом случае не потребуется.

– К чему вы спросили на счет налогов?

– Видите ли, для нашей фирмы это очень крупная сделка. Нам нужно будет списать расходы на приобретение сырья в затраты. Поэтому выдать вам чемодан наличных мы не сможем.

– Что предлагаете?

– Обычно в таких случаях мы заключаем контракт и дополнительное соглашение к нему. В контракте укажем цену, скажем, за свежеспиленную древесину. Это для вашего валютного контроля. А в дополнительном соглашении будет реальная цена.

– Деньги по дополнительному соглашению куда будете перечислять?

– В оффшор, естественно, на ваш счет.

– Почему именно в оффшор?

– Такая крупная сделка и так привлечет внимание наших налоговых органов. Если мы перечислим всю сумму в Россию, к нам обязательно возникнут лишние вопросы. Сами понимаете, репутация вашего бизнеса…

– Значит, у оффшоров репутация хорошая?

– Тоже нет… Ну… – Клюге немного смутился, подбирая слова. – Это политика. Приходится играть по ее правилам.

– Политика. Хреновая политика. За державу обидно, – мрачно улыбнувшись сказал Николай Анатольевич, доставая из бумажника карточку. – Это мой счет в банке на Виргинских островах. Надеюсь, с ним у вас проблем не будет?

– Нет, нет. Не будет, – с поспешностью ответил Клюге, с облегчением выдохнув. – Я гляжу, вы уже подготовлены. Теперь надо определить, какую сумму будем вписывать в договор, а какую в дополнительное соглашение.

– Какую сумму обычно показывают мои соотечественники?

– От ста шестидесяти до двухсот двадцати. Не ниже. Иначе потом в России на таможне, у налоговой и в валютном контроле могут быть проблемы.

– Вы неплохо разбираетесь в наших делах.

Клюге развел руками и пожав плечами сказал: «Работа такая».

– Хорошо. Ставим в основной договор цену по двести пятьдесят восемь, и обзываем ее отборная древесина, остальное – в оффшор.

К двум часам ночи двадцатитрехстраничный контракт на русском и английском языках был готов, а также дополнительное соглашение к нему еще на девяти листах. Николай Анатольевич и упитанный блондин в белой рубашке, которого, судя по подписи в контракте, звали Франц Шользе, и от которого уже исходил легкий аромат недавно выпитого коньяку, не проронив ни слова, подписали их и проставили печати. Дело было сделано. И сделано великолепно.

Когда все ушли, и Николай Анатольевич остался с Максом Клюге одни в кабинете, Макс, наблюдая как папка с контрактами исчезает в чемодане, сказал доверительным тоном: «Советую дополнительное соглашение не возить в Россию. Оставьте его по эту сторону границы в каком-нибудь банке, в ячейке. А то, вдруг, оно у вас там случайно всплывет».

– Вам то, что с того будет?

– Собственно, ничего страшного. Но не хотелось из-за какой-то случайности попадать в черный список на вашей таможне.

– У меня по эту сторону есть в одном банке ячейка. Дополнительное соглашение будет храниться там.

– Великолепно! – Макс Клюге заулыбался. – Мы заключили хороший контракт.

«Еще бы, – подумал Николай Анатольевич. – Их фирма ничем не рискует. Все риски на мне. Оплату они произведут только по получении товара. Кроме того, два их инспектора будут присутствовать при погрузке на суда. Впрочем, они же платят более двадцати трех миллионов евро. А эта игра стоит свеч».

– Макс, – сказал он после небольшой паузы, – уж что-то лицо у вас очень довольное. Признайтесь! Я сильно продешевил?

– Ну, что вы, Николай! – Макс сузил глаза до щелочек и развел в стороны руки. Затем, заметив ироничный, понимающий взгляд собеседника, опустил руки и сказал почти серьезно. – Трудно сказать, но подобного товара на рынке не встретить. Так что, может, и не продешевили.

– И все равно, слишком уж вы довольный.

– Так мы же закончили, наконец!… И мне очень приятно было с вами работать, – продолжил Клюге, направляясь к двери. – Давно так не торговался. Может, опрокинем пару стаканчиков виски? Тридцатилетнего? А? Я угощаю.

– Нет, спасибо Макс. Мне надо успеть на утренний рейс. Исполнение нашего контракта не терпит промедлений.

– Это верно. Что ж. До свидания Николай Анатольевич. Наша машина довезет вас до аэропорта в Зальцбурге.

– Спасибо. До свидания, Макс!

С этого момента жизнь Николая Анатольевича закрутилась, почти как в молодости, когда он только начинал. Только на сей раз задача стояла несоизмеримо масштабнее, но и куш до неприличия большой. Опыт. Опыт, вымученный годами работы, был в помощь. Еще какую помощь!

Разделавшись с делами в Австрии, заполучив контракт на гарантированный сбыт найденного, не побоюсь этого слова, клада, Николай Анатольевич вылетел в Архангельск, где совсем недорого нанял средний рыболовецкий траулер, простаивавший без дела в порту в ожидании путины. Он загрузил на него оборудование и прочее имущество, закупленное для артельщиков Макара Анисимовича и отправил все это в заброшенный порт в устье реки, впадающей в студеное море Ледовитого океана, откуда его груз баржей по реке отбуксируют до Ворошилово.

Из Архангельска Николай Анатольевич вылетел прямиком в Москву. А куда ж без нее, родимой? Ведь у нас все крупные дела начинаются именно в столице, в ней же, подчас, и заканчиваются.

План у Николая Анатольевича был замысловатым, но, тем не менее, работоспособным. За артелью Макара Анисимовича до сих пор числились обширные лесные угодья вокруг поселка Ворошилово. Николай Анатольевич намеревался получить для артели разрешение на вырубку десяти тысяч кубометров древесины. Это можно было сделать в администрации Края. Кроме того, он задумал выбить разрешение на расчистку русла реки и прилегающих водоемов от топляка, оставшегося там во множестве за долгие годы сплавов плотов. А это уже можно было сделать только в Москве, в Министерстве экологии. Плюс ко всему надо получить право аренды озера Борода, дабы застолбить за собой это ценное место.

Естественно, он не собирался рубить лес, не собирался расчищать русло реки. Ему нужны только бумаги. Разрешение на вырубку – чтобы оформить экспортную поставку извлеченных из озера бревен под видом свежеспиленной древесины. А разрешение на расчистку – чтобы было законное основание переправить остальную древесину в Калининград под видом выловленного со дна реки топляка.

К счастью Николая Анатольевича места в районе озера Борода были столь глухими и одичалыми, что он даже теоретически не мог своими интересами перебежать дорогу интересам кого-либо. Поэтому все нужные разрешения он получил без особых проблем и за сравнительно небольшие подношения чиновникам.

В процессе оформления бумаг выявилась одна проблема. Для оплаты разрешений, а также фрахта судов, которые повезут бревна, ему нужны легальные деньги на банковских счетах, с которых можно проводить оплату. Но для налоговых органов Николай Анатольевич вовсе не был состоятельным человеком. Если верить балансовым отчетам и декларациям, его транспортная компания и логистический центр еле-еле сводили концы с концами. Помещения магазинов приносили совсем небольшую арендную плату, о которой даже говорить смешно, а деревообрабатывающий цех так и вовсе убыточный. Два многоквартирных дома, что он построил в прошлом году, по отчетности принесли ему всего-то миллиона полтора. При чем… рублей.

Да, прав был Макс Клюге. Не любят в России платить налоги. Хотя, действительно, где это любят? Поэтому Николай Анатольевич, имея чистого дохода почти в три четверти миллиона долларов в год, благодаря виртуозности его главного бухгалтера Игоря Антоновича, отчитывался перед налоговой о доходе в те же самые три четверти миллиона, правда, уже рублей. И как в этих условиях появиться легальным деньгам на счетах его фирм? Да, никак! Впрочем, когда у тебя в оффшорах около трех миллионов долларов, легализовать эту сумму при определенных навыках не составит большой проблемы.

Каждый раз по возвращении с командировок Светлана готовила ему какое-нибудь особенное блюдо. Готовила независимо от того, в какое время суток он возвращался. Будь то день, ночь, утро или вечер, всегда, когда открывал дверь, его первым делом встречали аппетитнейшие ароматы, распространяемые из кухни по всему дому. Светлана выпархивала к нему на встречу в кухонном фартучке поверх платья или маечки с шортиками, нежно обнимала, целовала и приглашала к столу. У них была домработница Лена. Но она лишь три дня в неделю помогала убираться по дому и в саду. Готовила Светлана всегда сама, и готовила отменно вкусно.

На этот раз его ждала запеченная целая курица, каким-то непонятным образом лишенная всех костей, нафаршированная вместо них рисом с овощами, орехами и черносливом. Подрумяненная тушка, украшенная дольками апельсина и зернами граната, возлежала посреди большого блюда, окруженная золотистыми дольками запеченного картофеля, обсыпанного мелко нарезанным укропом. Из-под крышки фарфоровой супницы пробивался парок от лукового супа к которому на отдельной тарелке подавались пирожки с капустой, отливавшие легким глянцем корочки. Его любимые. Еще был салат из консервированной спаржи, да строганина из тончайших светло-серых лепестков пеламиды. Между салатом и строганиной удобно пристроились запотевший лафитник с водкой для него и пузатый, с высоким горлышком декантер, наполовину заполненный красным вином, для нее. Все это великолепие накрыто на открытой террасе дома с видом на молодой сад и медленно опускающееся за крыши соседних домов закатное солнце.

Когда Николай Анатольевич в своем черном шелковом халате с красными драконами, подарок Светланы в его прошлый день рождения, уже сыто икая с наслаждением перебирал босыми ногами по мраморному полу, хорошо прогретому солнцем за день, когда он, щурясь на закат, закусывал очередную стопку водки кусочком строганины, которую уже без лишних церемоний брал из тарелки не вилкой, а рукой, Светлана, оторвав губки от бокала с вином, который за вечер не осилила и половины, спросила: «Где был?»

Надо сказать, эта черта Светланы ему очень нравилась. За все то время, что с ней жил, она никогда не лезла к нему с расспросами и, вообще, с какими-либо разговорами, пока он не поест.

– Пришлось помотаться, – ответил Николай Анатольевич, поставив рюмку на стол, с удовольствием откинувшись на спинку стула и закинув обе руки за голову. – Сначала слетал в Австрию. Оттуда в Архангельск. Отправил морем груз. Потом в Москву, в министерствах дела порешал. Из Москвы в Краевой центр. Оттуда опять в Москву.

– Ого! Представляю себе! Мне кажется, ты даже немного осунулся.

– После такого ужина к завтрашнему округлюсь. Спасибо, родная, очень вкусно!

– На здоровье. Не зря съездил-то?

– Еще как не зря, – ответил Николай Анатольевич зевая и потягиваясь. – Очень… преочень… удачно, – добавил он разделяя паузами каждое слово.

Николай Анатольевич не любил дома разговаривать о работе. Он считал, Светлане это неинтересно. Да она и сама не особо досаждала расспросами о его делах. Лишь только: «Где был?» и «Все ли хорошо?». Действительно, ну, что может быть интересного для молодой женщины в его торге с Максом Клюге? Не станет же он ей пересказывать подробности двадцати трех страничного контракта, заключенного им? Чем могут заинтересовать министерские чиновники в Москве, выдававшие разрешение на расчистку русла реки, которые, не имея ни малейшего представления, где это находится, тем не менее, бессовестно намекали на взятку, хотя бы для ускорения процесса? Или как он в Архангельске полдня мотался по городу на такси, разыскивая владельца простаивающего траулера, как нашел его в кабаке пьяным в окружении компании разнокалиберных девиц, и как тот ни за что не соглашался давать судно для перевозки, пока он, Николай Анатольевич, не разопьет с ним бутылку вискаря? Как потом еще день колесил по городу с капитаном судна, чтобы выдернуть в этот рейс членов экипажа. Дела по работе, даже упоминания о них, должны оставаться за порогом дома. Дома надо отдыхать. Однако, сегодня он намерен изменить этому своему правилу и поговорить со Светланой о делах, но чуть позже, когда подвернется удобный момент.

– У тебя как дела? – немного погодя, спросил он.

– Скучала. Когда ты в командировках, что-то так тоскливо.

– Светик, ну… Пойми… Работа у меня такая.

– Я понимаю, но, все-таки…

Светлана с печальной улыбкой пригубила еще вина и зацепила вилкой кусочек спаржи из салата.

– Во вторник, как обычно, бодиформинг. В четверг – бассейн. Еще у нас на курсах английского приехал англичанин из Кембриджа на две недели. Я записалась к нему на пять индивидуальных занятий. Хотела больше, но эти курицы с нашего курса умудрились заранее занять все время. Мне досталось только это.

– Сдался тебе этот англичанин. Давай наймем тебе репетитора. Будет с тобой заниматься сколько нужно.

– Коля, какой репетитор!? Там человек из Кембриджа! Только от носителя английской речи можно научиться правильному произношению.

Николай Анатольевич не стал говорить Светлане, что в его практике, зачастую, английскую речь истинного англичанина не могут разобрать даже его соотечественники, а правильным литературным английским в разговоре грешат лишь дикторы телевидения, да граждане других стран, не англоговорящих.

– Еще хотела поменять портьеры в холле, – продолжила Светлана. – Эти какие-то зимние, к лету совсем не подходит. Я придумала такие… – Светлана закусила нижнюю губу и стала водить руками по воздуху. – Здесь идет волной синее с белым, а понизу желтая полоса, и чтобы вот так изгибалась. Это как пляж. Песок, море и белые барашки волн.

Светлана выжидающе посмотрела. Он, честно говоря, совсем не разобрался в эскизе портьер, нарисованном женой руками в воздухе, но, на всякий случай, благосклонно кивнул головой.

– Так вот, я поехала по магазинам. Белую и желтую ткань нашла тут же, а нужного синего цвета нигде не было. Представляешь, объездила весь город! Потом случайно увидела в одном магазине. У них на верхней полке лежала. Такая синяя, с переливом. Говорю: «Мне надо тридцать восемь метров». А эта овца, продавщица, заявляет, что ткань только сегодня доставили, а каких-то там накладных еще не привезли. Я ей так вежливо говорю: «Если у вас товар на прилавке, то будьте любезны мне продать». Она мне так нагло, что без накладных не знает цену и продать не может. Я прошу, чтобы вызвали управляющего. Та говорит: «Приходите завтра». Представляешь?

Николай Анатольевич состроил участливую мину и кивнул.

– Я два дня искала этот материал, а мне говорят, приходите завтра! Прикинь! – тон у Светланы стал повышаться. – Потом приперся хозяин магазина, какой-то чурка. Говорит: «Дэвушка, ми етот товар взяли на реализацию», – Светлана старательно изображала акцент. – «Ми не знаем цену». Я говорю: «Так узнайте!» А он мне: «Ми не можем связаться с продавцом». Представляешь! Я расстроилась, чуть не плачу. Представляешь?!

– Представляю. А ткань? Купила?

– Ткань…? Ах, да! Они обещали завтра доставить со скидкой.

– Вот, видишь! Чего расстраиваться? Доставят же.

– Доставят через два дня. Я давно бы уже начала шить!

– Ты…? Шить портьеры…!? Сама…!?

– Естественно, сама. Что тут такого! Вот эти портьеры, – Светлана указала пальцем в открытую дверь, ведущую в холл, – думаешь, кто шил?

– Неужели, ты!? – искренне восхитился Николай Анатольевич. – Я думал, их в магазине купили.

– Ха! В магазине таких не купишь. Такие только под заказ делают. – Светлана улыбнулась и, немного разведя в стороны руки, слегка склонила голову, изображая театральный поклон. – А я сама сшила. Вот так!

– Здорово! Ни за что бы не подумал… Слушай, у тебя очень хорошо получилось!

Светлана встала, еще раз изобразила поклон и укатила с веранды столик с остатками ужина. Через несколько минут она вновь вкатила его на веранду. На сей раз на нем стояли: бутылка коньяка, наполовину полная, пузатый бокал на короткой ножке, стеклянная кружка с чаем, ваза с фруктами, нарезанный кружочками, посыпанный сахаром лимон на тарелочке по соседству с плиткой черного шоколада, массивная бронзовая пепельница, коробок спичек и сигара на специальной подставке с гильотинкой. Николай Анатольевич не курил, но иногда, пару раз в месяц, позволял себе выкурить хорошую сигару под коньячок.

– Еще у нас всю неделю стояла жара, – сказала Светлана, осторожно отхлебывая горячий чай. – Было больше тридцати градусов. Я загорала в саду и каждые пятнадцать минут обливалась из шланга.

– Пошла бы в дом, там кондиционер, – сказал он, окуная надрезанный кончик сигары в свой бокал с коньяком.

– В дом… Все время в дом, – с печалью проговорила она. – У нас не так часто бывает хорошая погода, чтобы сидеть дома. Мне хотелось бы искупаться, поплавать.

Николай Анатольевич раскуривал сигару, поэтому ничего не ответил.

– А у Осинкиных, это наши соседи, у них дом от нас через один, – продолжила Светлана, так и не дождавшись реакции мужа на ее жалобы. – Они построили бассейн.

Николай Анатольевич с шумом выпустил изо рта длинную струю дыма, залпом осушил свой бокал, налил в него еще коньяка и придвинулся к столу.

– Светлана, – сказал он серьезным и, даже, строгим тоном, – нам надо поговорить.

Похоже, он несколько переборщил со своим тоном, так как ему показалось, лицо Светланы побледнело и стало испуганным.

– Наш семейный бюджет придется вдвое сократить, – продолжил он также серьезно. – Надо будет ужаться и экономить.

Лицо Светланы стало еще более испуганным. Она даже не заметила, как соскочил с вилки кусочек лимона, который она несла ко рту, и в рот она сунула пустую вилку.

– Что случилось? – тихо проговорила она.

– Я начал очень крупный проект. Он связан с экспортом древесины. Это потребует вложения, практически, всех наших средств.

Светлана облегченно выдохнула и отхлебнула чаю.

– Из-за этого ты ездил в Австрию?

– Да. И в Москву, и в Архангельск, и в Краевой центр.

– И как долго нам придется экономить?

– Долго. До ноября следующего года.

– Как? Полтора года?

– Это очень крупный и сложный проект. Самый крупный в моей жизни. Он многого от нас потребует.

– Господи, зачем такой проект!? Может, можно как-то без него!?

– Поздно. Контракт уже заключен. Теперь его нужно только исполнять. Но это еще не все. Мне предстоят длительные командировки. Следующую я планирую через две недели.

«Не успел приехать и опять…!» – воскликнула Светлана, но он, не обращая на ее возглас, продолжал: «Самая длительная командировка мне предстоит в феврале следующего года. Я буду в ней до начала ноября».

Светлана стала загибать пальцы.

– Март, апрель, май… – посчитав, она застыла на некоторое время с немой маской на лице, с раскрытым ртом и немигающими глазами. – Это…, тебя не будет восемь месяцев!? – наконец с ужасом выдохнула она.

– Да, – мрачно подтвердил он.

– Восемь месяцев!? Как!?

Светлана неловко повернулась и уронила вилку, звонко дзынькнувшую под столом. Тут же наклонилась, полезла за ней. Когда выпрямилась, он увидел, ее глаза налились слезами. Крупные капли стекали по щекам, губы скривились в подступающих рыданиях.

– Как же… Как я без тебя? – пролепетала она дрожащим голосом. – Я не могу без тебя. Я… Я не хочу…

Светлана закрыла лицо руками и уткнулась в стол. Как ему было ее жалко! В порыве нежности подсел рядом, обнял и стал гладить по голове.

– Что ты, Светик! Не надо! Это не навсегда. Потерпи немного! Зато, когда я вернуть, знаешь, сколько у нас будет денег!? – он развел в стороны руки. – Вот столько. Даже больше. Я тебе построю вот какой вот бассейн! – он еще шире раздвинул руки.

– Не нужен мне бассейн, – сквозь рыдания провсхлипывала Светлана. – Что я буду делать одна? Без тебя!

Она уткнулась в его плечо лицом, продолжая рыдать.

– Я… Я умру от тоски…

– Послушай, родная, я придумал тебе дело. Если, конечно, ты не будешь против, – как можно мягче произнес он.

В ответ Светлана что-то всхлипнула неопределенно.

– У меня есть помещение магазина в самом центре. У арендаторов в этом месяце заканчивается договор. Я его продлевать не буду.

Светлана прекратила рыдать, лишь только всхлипывала иногда.

– Хочу открыть там меховой салон на твое имя. Мы зарегистрируем тебя индивидуальным предпринимателем и оформим на тебя аренду.

Светлана оторвала от его плеча заплаканное лицо с покрасневшими глазами.

– Зачем? – еще раз всхлипнув, спросила она.

– Мне надо через этот салон прогнать два миллиона долларов.

– Сколько?!– воскликнула она уже без всхлипов, вытирая салфеткой слезы.

– Для моего проекта понадобятся официальные деньги на счетах. Поэтому наличку надо будет перегнать в безнал.

– Тогда просто положи их на счет.

Николай Анатольевич улыбнулся такой наивности.

– Не так все просто, Светик. Эти деньги… Как бы тебе сказать… Я не включал в налоговую отчетность. Нет. Нет. Ты не подумай. Они наши. Заработанные. Но, их официально как бы нет. На счетах у фирмы деньги появиться просто так не могут. Их можно положить туда, например, в качестве выручки или по договору займа. Еще я могу внести их как учредитель. Но тогда ко мне возникнет вопрос, откуда их взял. А так, мы в твоем салоне проведем их по кассе как реализацию шуб и деньги официально пойдут на счет.

Светлана уже совсем успокоилась и лицо у нее сделалось серьезным.

– Где мы столько шуб возьмем?

– Нам не надо столько шуб. Вывесим в салоне пару десятков. Если из этого что-то продастся, то хорошо. Дополнительный заработок. А так, мы сами себе будем пробивать деньги по кассе, как бы за продажу.

– Да-а-а? А так можно?

– Вообще-то нельзя. Но… мы ж об этом никому не скажем, – доверительным шепотом сказал он. – Так ведь?!

– А налоги? Значит, мы будем их скрывать?

– Правильный вопрос. Но не волнуйся. Мы ничего скрывать не будем. Ты будешь отчитываться за каждую копейку.

– Тогда не понимаю, в чем здесь выгода?

– С января этого года действует упрощенное налогообложение. Платить нужно будет только шесть процентов с оборота. И больше никаких налогов.

– Всего шесть процентов?

– Да. Мы пробиваем деньги по кассе как от продажи шуб, платим государству шесть процентов и получаем белые и пушистые средства на счетах.

– Но ведь эти деньги будут на моем счете?

– Да. Ты дашь их мне в долг. Если спросят, откуда у тебя такие деньги, скажешь, вот, декларация. И более никаких вопросов. Все просто, – он подтолкнул Светлану бедром, еще крепче обнял и с шутливой интонацией подхалима спросил, – Светик, ты же одолжишь мне два миллиона?

Светлана капризно выпятила губки, надула щеки и, подражая его шутливой манере, ответила: «Прям не знаю. Как вести себя будешь.»

– Я буду лапочкой.

– Тогда подумаю… Постой! – вдруг спохватилась она. – Если меня спросят, откуда я взяла столько шуб.

– Во-первых, у тебя никто не спросит. А во-вторых, если и спросят, то в моей компании одна машина раз в месяц делает рейсы в Турцию. Там с полтора десятка местных челноков закупаются товаром и этой машиной доставляют его сюда. Некоторые таскают и шубы. Они потом все равно реализуют это мимо кассы. Так что, таможенные документы на ввоз шуб они отдадут мне просто так. Кстати, они же смогут поставлять нам шубы, если у нас будут реальные продажи. Чтобы ассортимент в салоне поддержать.

– Понятно. Хотя, мне кажется, все это так сложно. Если ты собираешься эти деньги в долг брать у меня, не проще ли оформить кредит в банке?

– Светлана, ты у меня такая умница! Опять правильный вопрос. Но, отвечу. Нет, не проще. Банки берут до восемнадцати процентов годовых. Кроме того, они потребуют залог, а это: оформление, справки там всякие, одобрение кредита и прочая муть. Да еще ждать сколько! Одни заморочки. А так, заплатил государству шесть процентов и… спи спокойно.

– Тогда, может, лучше открыть ювелирный салон?

– Да, можно было бы, если бы не Пробирный надзор. А это лишний геморрой. У мехов пока еще надзора нет. Ну что, Светик, ты согласна стать хозяйкой мехового салона?

Она опять ткнулась лицом в его плечо.

– Но я не знаю, как нужно все делать, как салон работает… А документы?…

– Тебе и знать ничего не надо. Документы на предпринимателя тебе оформит мой юрист. С налогами, кассой и декларациями поможет Игорь Антонович, мой главбух. Обустроить магазин? Думаю, с этим и сама справишься. Подберем пару продавцов с опытом. Вот и все.

– Коленька, как-то это все непонятно. Может, без меня?

– Светик, милая, здесь нужен человек, которому я полностью доверяю. А ближе тебя у меня никого нет.

– Да? Правда? – сказала Светлана с наивностью и обреченностью. – Меня посадят. Из-за этой аферы меня, точно, посадят.

– Если посадят, то не тебя, а нас. Я тогда выхлопочу отдельную камеру, и мы будем с тобой сидеть в ней долгие годы.

– Ты меня не обманываешь? – Светлана улыбнулась. – Тогда я согласна.

Похоже, неподъемный воз, в который впрягся Николай Анатольевич, сдвинулся с места. Благодаря неуемной энергии и денежным средствам колесики его предприятия начали вертеться все быстрее и быстрее. Одна только проблема не была решена. Как спустить бревна из озера Борода к реке. А без решения этой проблемы раскрученный механизм его предприятия рано или поздно упрется в стену и замрет безжизненно, совершенно бесполезный. Время шло, дела продвигались, а сколь-нибудь рабочей идеи по этому вопросу никак не возникало.

Когда он отправился знакомым маршрутом в следующую свою командировку в Ворошилово, делая пересадку в Москве, при получении багажа в Шереметьево обратил внимание, как чемоданы сходили с одной транспортерной ленты по направляющей и скатывались по наклонной на другую транспортерную ленту. Эта наклонная поверхность его заинтересовала. Она сплошь состояла из длинных свободно вращающихся валков, по которым чемоданы скатывались вниз сами, только под действием силы гравитации, как дети зимой с горки. И тут его осенило. В самолете из Москвы в Краевой центр он набросал эскиз длинного деревянного желоба, где роль валков играли круглые чурбаки спиленных деревьев, насаженные на шпильки по оси.

Уже когда вертолет делал круг над Ворошилово, готовясь к приземлению, Николай Анатольевич заметил, что заброшенный поселок ожил. Возле тракторов, выстроенных в ряд, разложены их внутренности и несколько человек копалось под капотами. Еще трое орудовали ацетиленовыми горелками под днищами барж, рассыпая снопы искр. У причала стоял буксир и еще несколько барж пришвартованы к берегу поодаль. На пустыре неизвестно откуда появились с десяток больших труб под двадцать метров длинной и более метра в диаметре.

– Здравствуй, Анатолич! – с радушной улыбкой встретил его Макар Анисимович у двери вертолета.

– И тебе доброго здравия, Анисич!

Они крепко пожали друг другу руки и обнялись, не разжимая рукопожатия.

– Вишь, твоими молитвами приступили. Народ подтянулся. Скоро еще с пяток будет. Уже баржи начали латать. Трактора, вон, ремонтируем. Трубы раздобыли для понтонов,– весело сообщил Макар Анисимович.

– Э! Ты не путай молитвы с деньгами. На одних молитвах далеко не уедешь! Ну, как вы тут?

С их первой встречи Макар Анисимович сильно изменился. Из хмурого, угрюмого отшельника он превратился в радушного, жизнерадостного, пышущего энергией. Вот что бывает с человеком, у которого через много лет появляется дело.

Николай Анатольевич хотел сразу рассказать, что придумал в полете, показать эскиз. Но Макар Анисимович не дал и потянул его за собой, в поселок.

– Пойдем, что покажу! Пойдем! – радостно басил он, жестами требуя следовать за ним.

За поселком, на опушке, Макар Анисимович указал на деревянное сооружение. Наклонный желоб метров тридцати длинной возвышался над землей на подпорках. Этот желоб был собран из необработанных стволов деревьев. Снизу, в качестве основания, шли парой стволы потолще, сверху хлысты потоньше, для ограждения. Между толстыми стволами деревянные валки из обрезков бревен на расстоянии метра друг от друга. Макар Анисимович подбежал к высокому краю этой конструкции, взобрался по приставной лестнице. Там, в желобе, уже находилось большое бревно, привязанное веревкой. Макар Анисимович отвязал веревку и бревно с нарастающим грохотом покатилось вниз, все ускоряясь. Через несколько секунд оно вылетело из другого конца желоба, пролетело метров пять и с глухим ударом шлепнулось на землю.

– Ну как! – радостно прокричал Макар Анисимович сверху. – Здорово придумали!?

Пока он спускался, Николай Анатольевич вынул из кармана сложенный листок со своим эскизом и порвал его на мелкие кусочки. На душе было двояко. С одной стороны, неприятное чувство, что кто-то как бы украл его идею. С другой – он воочию увидел ее воплощение и убедился, что она очень даже неплохо работает, и проблема доставки бревен от озера Борода к реке, вроде как, разрешилась.

– Действительно, толково придумали, – сказал Николай Анатольевич спустившемуся вниз Анисимовичу. – Как же вы сподобились так?

– Представляешь, сначала приехали браться Скубятовы. Потом Ибрагимка с Хворостовым. Мы пятером с неделю вечерами думали, мозговали, прикидывали и так, и эдак. Потом прибыл Сидоров и тут же выдал идею.

– Слушай, Анисич, ты своим про озеро говорил?

– Что ты! – махнул тот рукой. – У нас же уговор был! Они к валке леса готовятся. Думают, на плато будем рубить, что на противоположном берегу. А лишних вопросов не задают. Надо, так надо. Я и не трезвоню.

– Хорошо. Сколько эту конструкцию сооружали?

– Дык, за три дня управились.

– Всего три дня?

– А че тут? Леса под рукой сколь хошь. Ребята пилами да топорами работать мастаки. Мы больше времени оси железные искали, да крепеж для бревен.

– Даже не знаю, что сказать. Просто молодцы!

– Ну, дак!

– Анисич, ты это… Выдай премию Сидорову за идею… В трехмесячный заработок, – потом Николай Анатольевич замялся, стал что-то подсчитывать, загибая пальцы и беззвучно шевеля губами, затем резко выдохнул. – И остальным выдай. В размере месячного. Но только когда такую эстакаду от озера построят. А о премии скажи сейчас.

– Это можно, – расплылся в улыбке Макар Анисимович. – Лишняя копейка не помешает. Только ты так деньгами не разбрасывайся. У нас мужики работящие. И за оклад бы сделали.

– Ладно. Слово не воробей. Им с премией веселей будет работаться.

– Это точно.

Николай Анатольевич не был транжирой. Умел считать каждый рубль. Но он прекрасно осознавал, что эти рубли ему добываются трудом таких вот работяг, которые вкалывают не за идею, а за те же самые рублики. Поэтому заплатишь им чуть больше, и они вернут с торицей. Еще от них будет уважение и взаимопонимание. А в этой глухомани без этого никак.

– Я видел трубы на берегу. Где раздобыли?

– В двадцати верстах ниже по течению этих труб на берегу сложено-о-о…! Никому не нужные. Бери – не хочу. Наверное, собирались газопровод или нефтепровод тащить. Трубы завезли и передумали. Они там уже лет двенадцать лежат.

– Значит, ты их под понтоны собираешься использовать?

– Да.

– Как такие здоровенные к озеру подтянешь?

– Трактором.

– Как, трактором?

– Волоком по льду зимой. На месте разрежем газом на куски метров по шесть и лебедками по просеке наверх втянем. А на озере сварим друг с другом и торцы заделаем. Вот понтон и готов. Единственное, швеллера и уголки нужны будут.

– Посчитай, сколько надо. Следующим рейсом доставим. Я видел буксир у причала стоит.

– Это Митрич с Вадюхой из порта баржу с твоим грузом сюда отбуксировали. Им в порту скучно без дела, вот и решили у нас задержаться, поработать немного. Нам то что? Пусть работают! Лишние руки здесь всегда сгодятся. Это, кстати, они на барже трубы сюда притащили.

– Ты через пару дней отправь их обратно в порт. Чтобы до конца навигации успели еще баржу сюда доставить. После этого пусть остаются. Нам здесь буксир еще как понадобится.

– Сделаю.

– Завтра планирую опять к озеру подняться. Надо будет трассу для твоей эстакады обозначить, да и просеки наметить тоже. Составишь компанию?

– Ну а как теперь без меня? Прокатимся.

Путешествие на лодке вверх по течению на этот раз было не так утомительно. Управляли по очереди с Макаром Анисимовичем. Правда, большей частью рулил он, более привыкший к таким путешествиям. Три дня они без продыху сновали от реки к озеру и обратно: отбивали веревкой прямой путь для эстакады с желобом и означивая ленточками на деревьях выбранную трассу, где будет просека, по которой с реки к озеру потянут технику и оборудование, выбирали место для лагеря, замеряли глубины в реке для швартовки барж. К исходу третьего дня у Николая Анатольевича не осталось сил вовсе. Его полувоенные берцы, вроде, еще не старые, разодрались в носках на каменистых кручах и стали просить «каши». Макар Анисимович выглядел много бодрее, но чувствовалось, что и он изрядно устал. Плечи опущены, лицо угрюмое, и там, где раньше легко перепрыгивал с камня на камень, сейчас аккуратно пробирался, зачастую, не гнушаясь ползти на коленях.

Когда на исходе третьего дня на западе малиновое зарево заката сменилось светлой серой дымкой, когда опустились сумерки, да такие, что лица невозможно разобрать с близкого расстояния, лишь только силуэт на темно-сером фоне, Николай Анатольевич с Макаром Анисимовичем погрузились в лодку и отправились вниз по течению, не заводя мотора. Растворив в черноте последние сумеречные силуэты, безлунная ночь рассыпала по небу мириады звезд, почему-то тогда особенно крупных и ярких. Отчетливая белесая полоса Млечного пути наискось изгибалась коромыслом по небу, краями уходя за верхушки невидимых в ночи деревьев. Тьма, почти полнейшая. Только яркие звезды в небе, да их отражение в реке, такое же яркое и четкое, лишь иногда колеблемое небольшими водоворотиками на изгибах течения или всплеском рыбины. Это отражение звезд в воде и обозначало им путь в непроглядной тьме. Абсолютную, под стать ночи, тишину нарушал уже ставший привычным комариный зуд, да далекое ухание совы.

Поужинав при свете фонарика консервами «Завтрак туриста» с сухарями и запив это чаем из термоса, уже совсем остывшим с утра, они завалились на дно лодки, подложив под голову вещевые мешки, взгромоздив ноги на кормовую банку и вперились взглядами в это небесное великолепие. Спать не хотелось. У Николая Анатольевича на душе стало покойно, как никогда. Не лезли в голову никакие мысли. Неразрешенные дела и заботы, пусть их и были горы, куда-то исчезли. Лишь огромное, непостижимое звездное небо, в котором ты себя ощущаешь даже не песчинкой, а ничтожным атомом, сияло над ним, а также и под ним, в отражении воды.

Почти одновременно по небу чиркнули три звезды, образуя воображаемый треугольник. Через некоторое время прочертила еще одна. Ее полет длился более остальных. Может, даже, с секунду. Потом, немного спустя, еще одна сорвалась.

– Черт, не успел, – в полголоса проговорил Николай Анатольевич, не отрывая взгляда от неба.

– Чего, не успел? – проворчал Макар Анисимович, размышлявший, наверное, о своем.

– Желание загадать. Звезда упала. Я не успел.

– Желание? А чего тебе желать?

– Как это, чего?

– У тебя, небось, все есть. Дом там, машина?

– Есть.

– Деньги…? Вижу, тоже есть. И жену, наверное, купил красивую?

– Почему это купил?

– Да я примечаю, как у вас, богатых. Девки ж не за вас выходят, а за ваши деньги. Видел я это все. Заезжают к нам такие. Круизы по реке устраивают. Чтобы поохотиться там, порыбачить. Жен иногда с собой берут. В позапрошлом годе останавливалась у нас компания. Двое бывшие райкомовцы, они в нашу артель еще в прежние времена, типа, с инспекциями ездили. Третьего не знаю. Бизнесмен какой-то. Все при женах. Так каждому из них под шестьдесят. А бабы их все молодые, не более двадцати пяти. В дочки им годятся. Сидели у нас, то ружьями своими друг перед другом хвастали, то женами. Спрашивается, что, эти молодые бабы в их пузени огромные влюбились? А может, в их простатит с гипертонией? Нет. Они в денежки их влюбились. Вот и получается, купили себе жен.

– Эк удивил. Испокон так живем. Вспомни классиков. И раньше бабы не за мужиков, а за их деньги да титулы замуж выходили. Так что, ничто не изменилось.

– Твоя правда. Было.

– Однако, Анисич, жена у меня есть, – со вздохом сказал Николай Анатольевич. – Красивая. И я ее не покупал. Когда ей предложение делал она еще не знала, что за мной деньги водятся. Думала, я простой клерк.

– Дай Бог, коли так. Вон у нас Ремизов. Пока артель работала, он денежку в дом приносил. Жена его привечала. Когда артель накрылась, то и деньги у него закончились. И жена его закончилась. Ушла к торговцу с базара, какому-то татарину. В достатке они вместе были, а в нужде он один мыкался. Так-то жен покупать.

Николай Анатольевич ничего на это не ответил, лишь смотрел не отрываясь на эти необыкновенные звезды и ждал очередную сорвавшуюся.

– Я не о том хотел тебя спросить, – сказал Макар Анисимович после недолгой паузы. – Зачем тебе все это?

– Что, это?

– Никак не возьму в толк. Ты человек не бедный. Тех денег, что сюда уже вбухал, хватило бы всей нашей артели до конца жизни. Тебе что, все мало? Притащился в нашу глухомань, ползаешь со мной тут по утесам без продыху. Не пойму, ради чего? Дом себе еще построишь? Ну…, еще один? Так жить сразу в нескольких домах как-то несподручно. Машину самую лучшую…? Чтобы повыпендриваться. Так всегда найдется другой, у кого машина лучше. Зачем тебе все это? Зачем ты здесь надрываешься?

Николай Анатольевич задумался. В самом деле, зачем…? Как объяснить, что в том мире, где живет, человека привечают только по одному достоинству, по количеству нулей в его капитале. Что каждый лишний нолик, это новая ступень в иерархии. Чтобы остаться, хотя бы на ступени, на которую уже взобрался, надо вертеться как белка в колесе. Иначе другие, снизу, более энергичные и амбициозные, незамедлительно займут твое место и свергнут с достигнутых высот. Как объяснить, что от твоих дел существуют и обеспечивают свои семьи еще с пара сотен человек, и твой успех или неудача прямым образом касается их? Трудно и, наверное, невозможно это объяснить. Поэтому отделался шуткой.

– Детство в жопе заиграло. Это как в книге «Остров сокровищ». Разузнал про клад и вздумал его достать.

– Когда детство в заднице играет, берут совочек с ведерком и в песочнице ямки делают. А ты экскаватор с самосвалами подогнал и огромный котлован роешь.

– Вот такое у меня трудное детство.

– Ладно. Хочешь поиграться – играйся, твое дело. Хоть мужикам нашим на год работу дал. И то, слава Богу.

– Если серьезно, Анисич, как узнал, что в этом озере лежит такое богатство без дела, сразу засвербило. Думаю, чего добру пропадать, когда его можно в дело пустить. Я недавно был в Австрии. Там в одной фирме из дерева, что ваша артель когда-то добывала, до сих пор паркет и мебель делают, а потом это нам же и продают.

– Так-таки, от нашей артели?

– Думаю, да. Там их старший мастер в разговоре ваше Ворошилово упомянул. Так вот, тогда я подумал: «Что, мы их дурнее?» Я тебе говорил, у меня есть цех деревообработки. Хочу делать паркет из нашего же леса. А то, знаешь, в моем кругу сколько королей развелось…! Тьма. Один – банановый король. Другой – вино-водочный. Третий – какой-нибудь шинный или конфетный. Правда, по нашим меркам я не король, а так, что-то вроде герцога по транспорту. Но эти все королевства мираж, пшик один. Бананы не выращивают, шины не делают, конфеты не производят, даже водку, и ту… Они монополизировали рынок и умеют лишь одно, купи-продай. Мне же хочется производить. Чтобы из ничего делать что-то, что нужно людям. Думаю, когда раскручу производство паркета, сюда вернусь снова, чтобы вырубку наладить. Чтобы опять бревна в озере затапливать. Чтобы и нашим внукам досталось.

– Ладно сказываешь. Сам то, веришь ли во все это?

– Хотелось бы верить. Как без того? Надеюсь, получится.

– Дай Бог, коли получится.

Разговор прекратился. Они молча лежали на дне лодки, уставившись в небо. Ловили моменты падения звезд. Может, даже, успевали загадывать желание, но о чем они загадывали, никто так и не узнал. А, река несла их по течению под сиянием необычайно ярких звезд сверху и таких же снизу, отраженных водой.

Звезды становились все крупнее и ближе. Николай Анатольевич встал, огляделся. Анисича рядом не было. Он был в лодке один, окруженный со всех сторон ослепительно яркими россыпями замысловатых созвездий. Внезапно, впереди по течению, метрах в пяти, отражение звезд в воде исчезло. Искрящаяся вода с нарастающим шумом проваливалась водопадом в бездну. Он не успел и вздохнуть, как лодка резко завалилась носом вниз и опрокинулась, увлекая его. Некоторое время летел куда-то во мрак между искрящихся струй водопада и сжавшееся в размер грецкого ореха сердце, выдавало глухие, редкие стуки, от которых, казалось, волосы седели. Потом плюх в воду между валунов. В кромешной тьме он не видел этих камней, но чувствовал, они совсем рядом, в нескольких сантиметрах. Упал бы чуть левее или правее, тогда все… В лучшем случае калека. Вынырнуть не получалось. Мощные потоки водопада прибивали его ко дну меж камней, не давая всплыть. Воздуха не хватало. Легкие уже стали больно спазмировать, требуя хоть глотка. Сознание помутилось. Собрав последние силы, нащупав камень, уперся в него двумя ногами и оттолкнулся в сторону от прижимающего ко дну потока водопада. И это помогло. Его голова выскочила на поверхность среди бурлящих вод, давая возможность глотнуть живительный воздух. Не успел опомниться, как его подхватил стремительный поток бурной реки, увлекая вниз. Крутило и вертело словно щепку и сопротивляться этому невозможно. Бился о камни, переваливался через пороги, больно волочился телом по дну. Постепенно приноровился к этой бурной реке, стал уворачиваться от каменных глыб, ловко миновать пороги и дно уже не так саднило тело. Да и бурный норов реки поутих. Но его все несло и несло бесконечно куда-то вниз в еще более черный, чем эта ночь, туман. Стремительно приближающаяся стена клубящегося тумана его манила и одновременно пугала своей непроглядностью. На отчетливо видимой границе этого смоляного тумана он вскрикнул и … проснулся.

Небо на востоке заалело. Звезды уже почти исчезли. Остались только несколько, особенно ярких. Макар Анисимович толкал его в бок.

– Э! Анатолич, чего расшумелся? Сон поганый приснился, что ли?

– Да, сон, – пробормотал Николай Анатольевич, безумно крутя головой по сторонам и с огромной радостью осознавая, что это был сон. Всего лишь сон. Но, черт возьми, какой яркий и реальный!

На следующий день Николай Анатольевич очень довольный проделанной артельщиками работой покинул Ворошилово с длинным списком нужного оборудования и материалов и отправился в Архангельск. Теперь у него осталась только одно неразрешенное дело. Договориться с руководством далекого северного порта об обработке его груза.

Почти неделю мотался в Архангельске, в совершенно не незнакомом городе, чтобы закупить все по списку. Быстрее было бы доехать до Калининграда, там все купить и отправить машиной сюда. С горем пополам закупившись, зафрахтовал тот же траулер, все еще простаивавший в порту в ожидании осенней путины, погрузил на него груз, и вместе с ним отправился в плавание к порту на берегу студеного моря Ледовитого океана. Ему надо было лично договориться об организации погрузки бревен на суда и отправки их к месту назначения в следующем году.

Моряк из Николая Анатольевича вышел неважный. За пять дней ходу при совсем небольшой качке длинных пологих волн, он, казалось, оставил за бортом все свои внутренности, блюя беспрестанно. Морская болезнь отпустила только на пятый день, когда в дымке на горизонте возник маяк на черной глыбе скалы.

В порту его ждали. Начальник, Игнат Иванович, которого за глаза называли Морж, встретил Николая Анатольевича со всем радушием, на которое способен. Еще бы! За месяц до этого он несколько раз докладывал по радио в диспетчерскую Архангельска о состоянии причалов, кранов и портового оборудования на предмет обработки пары десятков тысяч кубометров леса. И вот, появился тот, кому это все было нужно. За последние несколько лет Николай Анатольевич стал единственным заказчиком в этом порту, поэтому Морж готов был перед ним хоть в присядку плясать, лишь бы не упустить клиента, лишь бы порт хоть ненадолго ожил.

Увиденное в порту Николая Анатольевича удовлетворило. Все портовое оборудование находилось в исправном состоянии, готовое в любой момент начать обработку судов. Четыре речных буксира стояли на берегу на консервации и, по словам Моржа, приведение их в рабочее состояние займет не более недели. Основной причал мог принять суда до десяти тысяч тонн водоизмещением. Лишь только персонала не хватало: грузчиков, крановщиков, стивидоров, такелажников, экипажей буксиров и других. Но это не беда. Морж вызвался сам завербовать этих специалистов на сезон. Заключили договор на буксировку по реке барж с лесом и договор на обработку в порту этого груза. Загашник Николая Анатольевича облегчился на очередные три четверти миллиона зелененьких.

Обратный путь на траулере Николай Анатольевич проделал уже как бывалый моряк. Его мутило лишь иногда, но и волнение моря выдалось много сильнее. Он по нескольку раз в день поднимался из каюты в рубку и с каким-то восторгом в душе наблюдал, как нос траулера зарывается в очередную волну, вспенивая ее и рассыпая тучи мелких брызг. Он так свыкся с качкой, что сойдя на берег, чувствовал себя не совсем уютно на твердой, не уходящей из-под ног земле.

До завершающей стадии операции по добыче и реализации сокровищ осталось предпринять совсем немного. Как, впрочем, и денег осталось немного. Подготовительные работы почти полностью выпотрошили его кубышку. В запланированный бюджет уже явно не вписывался. Средств совсем не осталось. Надо было срочно где-то их доставать. Этим Николай Анатольевич и занялся по приезде, заодно наводя порядок в своих фирмах, в расслабившемся в его отсутствие трудовом коллективе.

Четыре месяца, до Нового года, он носился как угорелый в поисках денег. Распродал непрофильные активы в виде участков земли под застройку, выбил авансовые платежи под будущие перевозки, перетряс всех своих должников, и, даже, заложил банку квартиру, где они жили со Светланой до переезда в особняк. Все равно не хватало. Еще надо было где-то достать, минимум, тысяч четыреста, а лучше – шестьсот, чтобы быть полностью уверенным.

Тут, как назло, в конце года, пришла пора платить за крышу. Да, у Николая Анатольевича была «крыша». Она досталась ему еще с лихих девяностых. Правда, это уже были не стриженные под полубокс мальчики в кожаных куртках с накаченными шеями и с отсутствием во взгляде какого-либо намека на интеллект. То были вполне респектабельные люди в строгих костюмах, представлявших интересы одного человека, Игоря Ивановича Брюнера. В девяносто пятом Игорь Иванович, а тогда еще просто Брюнер, предложил свое покровительство и защиту бизнесу Николая Анатольевича. Пришлось соглашаться. Как тут не согласиться, когда прежний твой покровитель Чипа, вдруг, скоропостижно скончался от желудочных коликов, вызванных непомерным потреблением шашлыка с пивом, да изрядной порции картечи в живот? Подпав под крышу Брюнера, Николай Анатольевич нисколько не пожалел об этом. В отличие от других собратьев по ремеслу, Брюнер вел свои дела с умом и осторожностью. Он наладил контакты с милицией, прокуратурой, судами, налоговой, таможней, не говоря уже о СЭС, пожарных и прочих. Поэтому, если и возникали какие проблемы с этими органами, Брюнер быстренько разруливал ситуацию. Это оказалось выгодно. Ведь теперь не надо было прикармливать регулярными подарками должностных лиц. А тогда они плодились как тараканы. Достаточно делать регулярные посильные взносы, и проблем с проверяющими органами не возникало. Со временем Брюнер стал вполне легальным и уважаемым бизнесменом. Но выплаты за его услуги не прекратились. Делались они уже под видом оплаты консультационных услуг и добровольных пожертвований в его фонд. При желании можно было бы отказаться от этих платежей. Случались такие прецеденты. Однако, к таким бедолагам вскоре с завидным постоянством стали наведываться различные проверки, отбиться от которых было куда более накладно, чем оплачивать «консультации» Игоря Ивановича.

Да, за крышу надо платить, но денег для этого не было. Пришлось идти на поклон, дабы договариваться об отсрочке. До светлых очей Брюнера его не допустили. По такой мелочи принимал Слыч, заместитель Игоря Ивановича. Слыч, а в миру Салычев Виталий Витальевич, ведал у Брюнера финансовыми обязательствами или, попросту, выбиванием долгов. Он назначил Николаю Анатольевичу встречу в ресторане, в центре города, хозяином которого являлся сам Брюнер. Во внешности Слыча не было и намека на какой-нибудь криминал. Неизменно в черном костюме, белой рубашке с галстуком, невысокий, худощавый, всегда вежливо улыбающийся и больше слушающий, чем говорящий, тем не менее, Слыч заставлял внутренне напрягаться в своем присутствии. Может потому, что взгляд колючий, прям сверлящий. Может потому, что прихрамывал на правую ногу, аки пират. Во всяком случае, Николай Анатольевич с беспокойством ждал встречи с ним для передачи очередного взноса и ощущал большое облегчение, когда эти встречи заканчивались.

Слыч в одиночестве сидел за угловым столиком просторной залы ресторана и неспешно черпал ложкой манную кашу. Ответив на приветствие кивком головы, он не прервал своего позднего завтрака.

– У меня возникли временные затруднения с деньгами, – без лишних предисловий начал Николай Анатольевич, присаживаясь напротив Слыча. – Хотел бы попросить отсрочку.

Слыч никак на это не отреагировал и продолжал аккуратно, чтобы не обжечься, губами соскабливать с ложки кашу.

– Я начал крупный проект. Он требует всех моих средств, – продолжил Николай Анатольевич. – После реализации проекта все отдам.

– Что за проект?

– Это связано с лесом.

– Вы меняете сферу деятельности?

– Нет, но у меня есть деревообрабатывающий цех. Хочу раскрутить это дело.

– Это хорошо. До какого? – спросил Слыч, зачерпывая кашу.

– Что, до какого?

– Отсрочку просите.

– До ноября следующего года.

– Точнее.

– До… До двадцатого ноября. Я гарантирую, все выплачу…

Слыч прервал его жестом, поднял голову, кольнул взглядом и опять склонился над своей тарелкой.

– Завтра, в это же время принесете всю сумму.

– Ну…, поймите! Я никогда не просил! Мне сейчас крайне нужна…

– Завтра! – перебил его Слыч, слегка повысив голос. – Завтра мы поговорим об этом. До свидания Николай Анатольевич.

Николай Анатольевич вскипел от негодования и готов был вспылить. Однако, сдержался. Сжав губы и в бессилии кулаки, он встал, кивнул головой на прощание, вышел.

«Минус сотка, – с горечью подумал Николай Анатольевич, усаживаясь в машину. –Чертов проглот. Ну что ему стоило? Ведь всегда платил аккуратно!»

Оставить свои компании в свое отсутствие без покровительства Брюнера? Николай Анатольевич не был таким идиотом. Поэтому на следующий день он опять появился в ресторане у столика Слыча. Тот, как будто и не уходил. Сидел на том же месте, в том же костюме и также неспешно откушивал манную кашу.

– Вот, – сказал Николай Анатольевич, выложив на стол тщательно упакованный в бумагу брусок. – Здесь все.

Слыч мельком глянул на деньги и кивком головы предложил сеть за стол. Не отрываясь от своей каши, он свободной рукой открыл лежащую на столе папку, положил сверху брусок денег, и все это пододвинул к Николаю Анатольевичу. В папке были два экземпляра договора займа, подписанные только одной стороной. Текст договора гласил, что он, Окопов Николай Анатольевич, берет в долг у Брюнера Игоря Ивановича эквивалент ста тысяч долларов, что составляет два миллиона девятьсот тридцать девять тысяч рублей по курсу на день выдачи, что указанную сумму он обязуется вернуть до двадцать пятого ноября две тысячи четвертого года. За пользование денежными средствами заемщик уплачивает два процента за каждый месяц. Да, хитро придумано. Отсрочку, которую просил, ему предоставили, но уже под видом займа. Ведь, если у него пойдет что-то не так и он захочет соскочить с протекции Брюнера, тот не сможет в легальном порядке требовать неуплаченных денег за свое покровительство. А так… Заём… Он и в Африке заём. Никак не отвертишься.

Пока Николай Анатольевич изучал бумаги, Слыч доскреб кашу и отодвинул тарелку в сторону.

– Николай Анатольевич, у вас со взносами никогда проблем не было, – сказал он вытирая салфеткой губы. – Поэтому мы готовы пойти на встречу. Отсрочку даем в такой форме.

– Но, два процента в месяц?!

– Это не много. Впрочем, я вас не неволю. Хотите, обращайтесь в банк.

В банк! В том то и дело, что в банк Николай Анатольевич и не хотел, да и не мог обратиться. Потребуют залог. Кроме бизнеса и их со Светланкой дома, закладывать уже больше нечего. Закладывать свой бизнес и дом? Так рисковать он не мог. Ведь в случае, если его авантюра с лесом по какой-то причине потерпит фиаско, и он прогорит на этом деле, то именно бизнес поможет остаться на плаву и им со Светланой будет где жить не бедствуя. Так что, деваться некуда, приходилось соглашаться на условия Слыча.

Николай Анатольевич еще раз внимательно прочитал договор, вписал в специально отведенном месте, что всю сумму займа получил полностью и поставил подпись в двух местах. Молча передал Слычу один экземпляр. Второй – вместе с деньгами убрал в портфель.

– Мы всегда рады помочь, – сказал Слыч с легким подобием улыбки принимая подписанную бумагу. – Не в наших интересах, чтобы у вас были проблемы с бизнесом. Наоборот. Сами понимаете!

– Понимаю, – мрачно ответил Николай Анатольевич. – Я буду отсутствовать по делам с февраля по ноябрь. Если что, может ли мой зам напрямую обратиться к вам за помощью?

– Разумеется, Николай Анатольевич. В случае любой проверки или проблем на таможне, обязательно пусть обращается. Только предупредите, если попадутся на контрабанде или на откровенном криминале, то это не к нам. И внутренними разборками в фирмах мы тоже не занимаемся. Мы можем, конечно, но за отдельную плату. Это я так, чтобы понапрасну не беспокоили.

– Да, предупрежу. До свидания Виталий Витальевич.

– До свидания, Николай Анатольевич. Удачи вам в делах.

– Благодарю.

Не самое приятное оказаться в должниках у Брюнера. Но выхода другого не было. В той глухомани, куда он отправится, денег не достать. Если ему не хватит хоть одной сотенной бумажки чтобы окончательно расплатиться, то из-за этого может полететь к чертям весь проект, все его усилия и траты. Одно утешало. Двадцать три миллиона пятьсот восемьдесят тысяч евро он получит от Клюге тут же, по доставке груза. Так что, грабительские проценты Брюнера он как-нибудь переживет. Вот где бы достать еще пятьсот тысяч…? Придется побираться, просить у кого-нибудь в долг.

Новый две тысячи четвертый год они со Светланкой встретили в том самом домике на берегу моря. Правда, она хотела отметить на вечеринке, куда ее недавние знакомые настоятельно зазывали их вдвоем, где в кругу местной элиты предполагалось совместить и встречу Нового года, и открытие фешенебельного клуба. Но он придумал лучше. Отметить так же и там же, что и четыре года назад, когда у них впервые все случилось. Ведь вскоре предстояло расстаться на целых восемь месяцев. Поэтому перед отъездом хотелось освежить романтические воспоминания, чтобы они согревали обоих во время разлуки.

И опять, как и четыре года назад: уютный домик, наряженная елка во дворе, камин, шампанское, бой курантов, прогулка к морю под новогодней луной, внезапные объятия на берегу и спешное возвращение с разбрасыванием одежды. Правда, на сей раз у Светланы были эти дни, что, впрочем, не помешало их интимной близости. Не такой, как в первый раз, но не менее приятной, а, может, даже и более. Потом он также, как и тогда, уснул и проснулся посреди ночи от всхлипываний. Она, как и тогда, сидела в лунном свете к нему спиной и почти беззвучно плакала. И он понимал, от чего. И сейчас на него накатили ответные слезы в предчувствии скорой и долгой разлуки. Накатили да так, что, вдруг, возникло желание никуда не ехать, бросить все к чертям: и потраченные деньги, и эти чертовы бревна. Но вспомнил Макара Анисимовича, его артельщиков, что те его ждут, надеются, и соблазнительные мысли оставили.

Светлана подарила ему на Новый Год перчатки, кожаные с мехом внутри. Очень теплые. Это чтобы он там не отморозил руки. А он, так как планировал отбыть за три дня до ее дня рождения, решил совместить в своем подарке две даты. Несмотря на острую нехватку денег, разорился-таки на двенадцать тысяч зеленых и подарил Светланке элегантные часики от Картье розового золота с бриллиантами.

Кто сказал, что зимние месяцы тянутся бесконечно долго? В бешенной суете подготовки к отъезду, наведения порядка на работе, поисках недостающих денег, январь и половина февраля промелькнули еще менее заметно, чем отпуск в июле на побережье. И все это в постоянном цейтноте.

С трудом наскреб четыреста штук, назанимав у знакомых. Из них семьдесят – занял у старинного друга его отца, а по совместительству еще и его крестного, Михаила Исааковича Плотницкого. Тот, откровенно говоря, не горел желанием ссужать. Но памятуя, что он был, хоть и крестным, но все-таки папой, а также, что его крестник помог ему когда-то раскрутить бизнес, магазинчик автозапчастей, Михаил Исаакович откупорил-таки свою кубышку. Обещанные десять процентов сверху этому весьма поспособствовали.

Оставалось раздобыть еще хотя бы тысяч двести. Тут то он и пожалел, что угрохал уйму денег на строительство их со Светланкой дома. Как бы эти деньги его выручили сейчас! Ну, поютились бы они с женой в четырехкомнатной квартире в центре. Ну, как-нибудь перекантовались в ста тридцати метрах. Зато не было бы сейчас таких проблем. А по завершении его проекта с бревнами можно было бы отгрохать дом в два раза больше и в лучшем месте. Однако, сослагательные сожаления ничего не могли вернуть обратно. Приходилось довольствоваться тем, что есть, вернее, чего нет. А именно, денег. От отсутствия оных Николай Анатольевич уже совсем отвык.

В начале февраля, наконец-то, пришла настоящая зима. Двадцатиградусным морозом, довольно сильным для этих мест, сковало январскую слякоть и обильно засыпало снегом. Вечером, в одну из таких морозных метелей, Светланкина Бэхуля (как она ласково называла свою БМВ), заглохла посреди дороги. Летнюю соляру прихватило морозом. Не желая оставлять свою машину одиноко стоять под метелью, она целый час на морозе дожидалась эвакуатора. В норковой легкой шубейке, без шарфа, шапки и в тоненьких кожаных перчатках, от которых в мороз пальцам еще холоднее чем без них, она подхватила воспаление легких. Теперь он вынужден был еще и сидеть у постели больной жены, что, отнюдь, не способствовало продвижению дел. Три дня она провела в горячке. Иногда бредила, металась по кровати, выкрикивая: «Душно, душно мне…! Тоска…! Я так устала…! Надоело…! Танцевать…! Хочу танцевать…! Ненавижу…!» Несмотря на то, что у ее постели постоянно дежурила медсестра, все эти дни он был рядом практически без сна, лишь иногда выходя из комнаты, чтобы сделать телефонный звонок. Он даже хотел отложить на месяц свой отъезд, но на четвертый день кризис миновал. Ей стало легче. Врачи делали благоприятный прогноз. Она, хоть еще и очень слабенькая, стала потихоньку вставать с постели и, даже, готовить что-то на кухне, а он опять вернулся к своим делам, которых за неделю до отъезда накопилась уйма.

Ночь перед отъездом они долго лежали молча в кровати с подсветкой включенного телевизора, совершенно не вникая, что там показывают. Каждый думал о своем. Она в теплом халате с накинутым капюшоном свернулась калачиком под одеялом и из-под полуоткрытых глаз поглядывала на него. Ее немного знобило. А он уставился в потолок, вытянувшись поверх одеяла, закинув руки за голову. Ему, вдруг, почудилось, что эта ночь у них последняя и от этого стало еще тоскливее. Потом он повернулся к Светлане, обнял и прижал к себе.

– Завтра ты уезжаешь, – пролепетала она, также прижимаясь к нему. – Я останусь одна.

Ее слезы редкими горячими каплями вонзались ему в плечо. Сердце сжалось. Как он может так уехать, оставив больную жену, такую хрупкую и беззащитную? Он резко сел, подобрал ноги и обхватил голову руками, уперев локти в колени. Его терзали сомнения. Он взвешивал все за и против завтрашнего отъезда. Когда, в конце концов, «против» пересилило и он собирался уже сообщить об этом Светлане, она сказала ему сквозь слезы:

– Нет, ты не смотри на меня, езжай. Я знаю, это тебе… это нам нужно. Если сейчас не поедешь, потом никогда не сможешь простить этого ни себе, ни мне. Езжай, я справлюсь!

Он опять обнял ее и принялся целовать в мокрые щеки.

– Я, наверное, еще приеду через пару месяцев на несколько дней. Нужно будет решить кой-какие финансовые дела.

– Да…!? Хорошо бы. Приезжай!

– А медведи там есть? – через некоторое время спросила она ни с того, ни с сего.

– Медведи?… Какие там медведи…!? Ну… Есть такие маленькие пушистые. Медвежата. Очень симпатичные.

– Ты меня обманываешь, – капризно пробурчала она.

– Ну что ты, не волнуйся! Там телефона нет и писем не послать, но я купил радиостанцию. Буду слать радиограммы, а ты отвечай по обратному адресу. Хорошо?

– Угу, – тихо ответила Светлана.

Ее слезы просохли. Она прижалась к нему, а он еще долго смотрел в окно на крупные белые хлопья снега на фоне размытого света уличных фонарей. «Какой снегопад! – думал он. – Может, завтра рейс отменят?» От этой мысли стало легче. Почти до утра не спал, ворочался, думал о несчастной Светлане.

Наутро Светлана приготовила ему завтрак сама. Она чувствовала себя много лучше, но недостаточно, чтобы проводить его в аэропорт. Тягостным было то утро. Встав с постели, они не сказали друг другу и слова. Он молча еще раз проверил вещи, сложенные еще накануне, а она также молча возилась на кухне. Лишь только перед тем, как сесть за стол, он крепко обнял ее и расцеловал в губы, щеки, шею. Хоть и не хотелось нарушать их последние минуты перед расставанием какими-нибудь глупыми и никчемными разговорами, он, после того как доел лазанью, все-таки спросил:

– Ты меня извини, я вчера случайно услышал твой разговор с Галей.

Светлана поставила на стол стакан с клюквенным морсом и внимательно посмотрела на него.

– У тебя в салоне в последнее время был ажиотаж?

– Да, – ответила она. – Как холода начались, размели почти все шубы. Тридцать восемь штук за прошлую неделю продали.

– И, на много?

Светлана немного задумалась.

– Галка сказала, на миллион двести.

– Деньги в банк сдавали?

– Н… Нет, – несколько нерешительно ответила она. – Кто ж без меня сдаст?

– Значит, они у тебя там, в сейфе?

– Ну… да.

– Светик, мне неудобно тебя просить, но могла бы ты отдать эти деньги мне? Я всей нужной суммы так и не достал. А там они мне очень понадобятся.

Светлана опять внимательно посмотрела на него.

– А… на что я закупаться буду?

– Из-за этого не волнуйся. Через две недели, в начале марта, должны поступить деньги от арендаторов и за последние перевозки расплатятся. Я дам указание Игорю Анатольевичу. Он выплатит тебе сколько надо.

Видимо, у Светланы болела голова, так как она прижала средние пальцы к вискам и стала массировать их.

– Хорошо, бери, – она положила руки на стол. – Во сколько ты выезжаешь?

– Михалыч приедет за мной без пятнадцати десять.

– Галка открывает салон в десять. Я ей позвоню.

– Спасибо, родная, ты меня очень выручаешь!

Светлана стояла у входной двери, закутанная в теплый халат, и отводила глаза в сторону. Ее губы уже подрагивали.

– Присядем на дорожку, – сказал он, усаживаясь на пуф.

Светлана присела на корточки. Ее рот все более и более кривился от подкатывающих рыданий. Не в силах смотреть на это, он резко встал, притянул к себе жену, крепко обнял ее и поцеловал в лоб.

– Прощай! Прощай, родная! Потерпи немного. Все будет хорошо. Я вернусь.

С этими словами он отпустил ее, взял свои вещи и, больше не оглядываясь, вышел из дома. Пока шел до калитки, утопая по колено в снегу, он чувствовал на себе ее взгляд сквозь приоткрытую дверь.

Выпавший обильный снег парализовал город. Машин мало, а если которые и выезжали, то те безнадежно буксовали в глубоких сугробах. Впрочем, полноприводному внедорожнику Николая Анатольевича обрушившееся ненастье нипочем. Разбрасывая по сторонам снежные брызги, паркетный внедорожник легко проносился мимо застрявших своих собратьев, не столь проходимых. К Светланкиному меховому салону с легкомысленным названием «Пушистик-Элит» он подъехал ровно в десять. Дверь была заперта, а девственная пелерина снега на крыльце говорила о том, что здесь сегодня еще никого не было. Тем временем, до окончания регистрации на рейс оставалось чуть более полутора часов. Самое отвратительное, у Гали не было мобильника. Прошло десять, потом еще пять минут. Никого. Наконец, в двадцать минут одиннадцатого появилась Галя.

Галину, школьную подругу Светланы, он знал давно, еще со свадьбы. Свидетельница. В прошлом году, летом, Галина закончила филологический факультет. Работу по специальности найти не могла, поэтому с огромной радостью согласилась на предложение Светланы стать ее заместителем в открываемом меховом салоне.

Галина осторожно поднялась по ступеням, оставляя в снегу глубокие следы, и ножкой аккуратно стала раздвигать снег, чтобы можно было открыть дверь. Николай Анатольевич выскочил из машины и в несколько прыжков оказался рядом.

– Галя, не возись! Быстрей открывай! – чуть ли не рявкнул он у нее за спиной.

От неожиданности та вскрикнула, выронила сумочку и, схватившись за сердце, медленно обернулось. Милое личико с округлыми щечками, с маленьким носиком и выразительными, тщательно подведенными глазами, было перекошено от страха. Этот страх не прошел даже тогда, когда она его узнала.

– Галя, прости, что напугал, – быстро заговорил он. – Живо открывай магазин.! У меня самолет.

Галя не сразу спохватилась. Она еще некоторое время стояла с вытаращенными глазами.

– Галя…! Галя, быстрее!

Она поспешно подняла сумку, суетливо обшарила ее в поисках ключей и, наконец, открыла дверь. Оказавшись внутри, он ринулся в кабинет Светланы, оставляя на полу снежные следы. Галя, отключив сигнализацию, поспешила за ним.

– Где ключи? – спросил он.

– Ка… Какие ключи? – лицо Гали опять сделалось испуганным.

– От сейфа.

– А за… за… Зачем вам?

– Мне надо забрать всю выручку за последние дни.

– Да!? А Светлана Владимировна в курсе?

– В курсе. В курсе. Позвони ей!

Галина спешно подошла к телефону и набрала номер, потом сбросила и еще раз набрала, потом еще.

– Занято, – растерянно проговорила она, набирая еще раз.

После пятой такой попытки Николай Анатольевич не выдержал.

– Это не занято. Скорее всего линия повреждена. Снегопад. Когда ехал сюда, много обрывов видел.

Он со своего телефона набрал номер мобильника Светланы. В трубке сообщили, что вызов не может быть установлен, абонент блокирован оператором.

– Черт, у нее, наверное, деньги на телефоне закончились.

Галка тоже набрала номер мобильника Светланы. Результат тот же.

– И что теперь делать? – спросила она.

– Открой сейф! Просто открой сейф.

– А… А я…! Я дома ключи забыла! – выпалила она и сильно покраснела. Сразу было видно, что врет.

– Код хоть не забыла? – с усмешкой спросил Николай Анатольевич, доставая из кармана связку ключей и укоризненно качая головой.

– Нет, – она еще более смутилась.

– Диктуй!

Галина продиктовала комбинацию.

– О, даже код не сменили! – обрадовался Николай Анатольевич. – Этот сейф у меня раньше в кабинете стоял. Я его Светланке отдал, когда салон открывали. С ним два комплекта ключей передал, а эти че-то поленился снимать. Видишь, пригодились!

В сейфе, на полке, аккуратно составлены пачки денег в отдельные столбцы по достоинству. Николай Анатольевич не стал брать все, а извлек и выложил на стол только пачки с тысячными и пятисотрублевыми банкнотами. Всего их было на миллион сто двадцать тысяч. Хотел уже закрыть сейф, но его разобрало простое любопытство: «А что в другом сейфе?». Дело в том, что сейф непростой. Внутри него встроен еще один сейф, хотя и маленький, но со столь же серьезными замком и дверцей. Он нужен, чтобы основным сейфом могли пользоваться несколько человек, а внутренним – только один, его хозяин. Ключ от внутреннего сейфика у него также остался на связке, и он надеялся, что код замка не поменяли. Так оно и вышло. Дверца открылась.

Николай Анатольевич даже отшатнулся. Почти все пространство внутреннего сейфика было заполнено зеленоватыми пачками долларов. Он некоторое время недоуменно смотрел на них, потом – на Галю. Румянец на ее щеках сменился бледностью, как у покойника, глаза еще больше расширились.

– Что это? – спросил он в растерянности.

– Я нез… Я… Нез… Не знаю, – пролепетала она заикаясь.

– Галя, чьи это деньги? Только не ври! У тебя это совсем не получается.

– Светланы Владимировны.

– Светины…? Откуда?

– Выручка, – к Гале опять стал возвращаться румянец.

– Странно, – сказал он, извлекая пачки на стол. – Откуда это могло появиться? Игорь Антонович, вроде, всегда проверяет кассу. Излишков, не должно… Странно.

Достав все деньги, он хлопнул ладонью по столу и в сердцах произнес: «Черт, и не позвонить!»

Всего в сейфике оказалось девятнадцать пачек стодолларовых бумажек, шесть – пятидесятидолларовых и одиннадцать двадцаток.

– Двести сорок две тысячи, – произнес он и улыбнулся. – Столько мне как раз и не хватало! Уж коли это выручка, то я ее забираю. Светлана разрешила.

С этими словами он взял лежавший под стулом пакет, вытряхнул из него пару туфлей и стал быстро складывать туда деньги.

– Стойте! – вдруг вскрикнула Галя с неизвестно откуда взявшейся решительностью. – А расписка!?

– Галя, что ты? Какая расписка?

Она подскочила к столу и накрыла еще не убранные деньги двумя руками.

– Я за это отвечаю перед Светланой Владимировной, а не перед вами. Так что, напишите мне расписку, что взяли деньги!

Это было сказано так, что не оставалось никаких сомнений, что даже если к ее виску приставить пистолет или же поднести горящий факел к сложенным под ее ногами связкам хвороста, то она все равно не изменит своего намерения. Вступать в пререкания времени не было. Кроме того, он прекрасно осознавал, что, по сути, Галя права. Она отвечает за эти деньги и должна иметь документ, объясняющий их отсутствие.

– Хорошо. Что писать?

– Расписку, сколько денег взяли.

Николай Анатольевич сел за стол и стал быстро писать.

– Галя, какая твоя фамилия? – спросил он, не отрываясь от листка.

– Моя? Зачем?

– Как, зачем? Мне ж надо указать, у кого взял.

– Вы не у меня взяли. Вы взяли в салоне у Светланы Владимировны, – с достоинством проговорила она.

– Что, так и писать?

– Так и пишите.

Николай Анатольевич дописал расписку, поставил внизу размашистую подпись и передал Гале.

– Взял в меховом салоне «Пушистик-Элит» у Окоповой Светланы Владимировны миллион сто двадцать тысяч рублей и двести сорок две тысячи долларов, – читала вслух Галина с середины. – Дату забыли поставить.

Он добавил дату.

– Теперь все?

– Да, – Галина сложила пополам расписку и убрала ее в сейф, который сама же закрыла, вернув Николаю Анатольевичу ключи.

Он быстренько сгреб оставшиеся на столе деньги в пакет и выскочил из салона, позабыв попрощаться.

По дороге в аэропорт, а потом еще и в самолете он долго думал о происхождении этих загадочных долларов. Но какого-нибудь вразумительного объяснения не нашел. В путанице мыслей об этом уже стали возникать совсем уж фантастические гипотезы типа: случайно нашла на улице сумочку, набитую пачками; получила наследство от загадочных австралийских родственников; или в закупленной партии шуб, вдруг, оказалась одна необычайно ценного и редкого меха и кто-то купил ее за очень и очень большие деньги. В чехарде догадок, непонятно откуда всплыло слово «занавески» и засело в голове, перебивая другие мысли. При чем тут «занавески»? Какие такие «занавески»?

Еще он размышлял о том, что, фактически, вытащил эти деньги без спросу. А, вдруг, они нужны были Светлане для чего-нибудь очень важного? Однако твердая уверенность, что сейчас у них с женой ничего более важного, чем то, что он сейчас делает, быть не может, несколько сгладило это сомнение. Правда, он так и не сказал Светланке истинной цели своей поездки. Рано было еще. Не хотелось ему, чтобы во время его отсутствия, при досужих разговорах она невзначай не ляпнула, что мой де, бревнышки заветные в глухомань отправился добывать. Он ей сказал только, что замутил новый бизнес с лесом и уезжает для организации бесперебойного трафика по его доставке. И опять в голове мелькнуло слово «занавески».

Он пытался вспомнить, упоминал ли он Светлане, что ему недостает денег. Вспоминал, вспоминал, да так и не вспомнил. Вроде, не говорил такого! Точно, не говорил! Ведь если бы говорил, то она, непременно, дала бы ему эти деньги, в которых так нуждался. И опять какие-то непонятные «занавески» лезли в голову.

В конце концов, устав от головоломки, он решил, что эти нечаянные деньги ему сейчас как нельзя кстати, а их происхождение он выяснит у Светланы по возвращении. Наверняка, им будет какое-то разумное объяснение. Вот только регулярно всплывающее в мозгу слово «занавески» ни с чем и никак не ассоциировалось и непонятно зачем вклинивалось в мозг.

В Ворошилово все готово. Его уже поджидали. Это Николай Анатольевич увидел еще с вертолета, когда тот делал полукруг перед посадкой. На ледовом панцире реки, занесенной снегом, стояли два трактора. Оба впряженные в поезда. Один – из пары теплушек свежеструганного бруса на полозьях-волокушах. Другой – из двух контейнеров на таких же полозьях. Встречать вертолет высыпало с полтора десятка человек и три собаки, все отчетливо видимые на фоне ослепительно белого снега.

– Ну, наконец-то! – с улыбкой, в которой видны все тридцать два зуба, Макар Анисимович сам распахнул дверцу вертолета. – Все в сборе и готовы. Тебя только дожидались.

Прям с вертолета, в сопровождении ватаги артельщиков и собак Николай Анатольевич со своими вещами направился в головную теплушку, прицепленную к трактору. Он по ходу передал свою казну на хранение Екатерине Никифоровне, супруге Макара Анисимовича, которую тот величал уже Радистка Кэт, так как она ведала доставленной в прошлый раз радиостанцией.

В теплушке: четыре дощатые лавки-лежанки, небольшой столик, печка буржуйка с еще не установленной трубой, два шкафчика и керосиновая лампа на крюке под потолком. Это был тот максимум комфорта, в котором ему предстояло жить следующие восемь месяцев. Еще на полке стоял древний приемник ВЭФ, весь в наклейках. Когда был совсем маленький, такой же частенько по вечерам крутил отец, пытаясь поймать на «вражьих» голосах блюз или джаз.

В его теплушку набилось еще семь артельщиков со своими баулами. Внутри стало тесно и шумно. Трактора взревели, поезда тронулись плавно, без тряски. Они как будто плыли по льду реки, лишь только шум мотора, шорох снега, да поскрипывание деревянных стен.

Еще в вертолете Николай Анатольевич слегка замерз. На улице под минус двадцать пять. Здесь же, в теплушке, от дыхания людей немногим теплее, но, все-таки, через час холод пробрал до костей и стало трясти. Даже руки в меховых перчатках, подаренных женой, скрючились. Однако, рядом сидевшие мужики как будто и не замечали холода. Они весело балагурили без шапок, без перчаток, некоторые в расстегнутых куртках. Мороз им был ни почем. А Николая Анатольевича в его норвежской полярной экипировке уже всего колотило. Он, наконец, не выдержал и достал из своего рюкзака литровую бутылку виски. Мужики тут же притихли, заулыбались, глаза заблестели.

– Ну, может, отметим начало операции?! – предложил Николай Анатольевич, ставя бутылку на стол.

Никто даже не шелохнулся, только все покосились на Макара Анисимовича. Тот взял бутылку, повертел в руках.

– Николай Анатольевич, – голос у Макара Анисимовича был внушительный, строгий, – у нас в вахту сухой закон. Ты, конечно, хозяин. Волен поступать как хочешь. Но мои ребята до окончания вахты пить не будут! – он строго оглядел мужиков. – Так ведь!?

Улыбки сползли с лиц мужиков и они закивали.

– А ты выпей, коли приспичило.

Казалось, что все перестали дышать. Лишь только рокот мотора, да скрип деревянных стен.

– Я как все, – проговорил Николай Анатольевич.

Хоровое одобрительное: «У-у-у!» – полдюжины мужицких глоток вырвалось одновременно.

– Вот и ладно, – Макар Анисимович улыбнулся. – Еще бутылки есть?

Николай Анатольевич достал из рюкзака еще одну и поставил на стол. Макар Анисимович одновременно двумя руками крутанул с хрустом крышки обоих бутылок, отшвырнул пробки, потом, пробравшись к двери, открыл ее и, держа бутыли за горлышки, опрокинул их за порог. К звуку мотора трактора добавилось смачное мерное бульканье. Кто-то громко сглотнул слюну.

– Анисич, зачем? – послышалось сбоку. – Оставил бы после вахты!

– Цыц! – рявкнул тот, выбрасывая опорожненные бутылки за дверь. – Чтобы соблазну не было!

– Макар Анисимович, ты не подумай чего. Я это… Согреться хотел, – пробормотал в свое оправдание Николай Анатольевич.

– Этим не согреешься. Полегчает ненадолго, потом хужее будет. А колотит тебя с непривычки. Через недельку пообвыкнишься, в исподнем по морозу бегать будешь. А щас надо перетерпеть. На, чайку хлебни, покамест.

Макар Анисимович достал термос, поставил его на стол. Затем извлек из внутреннего кармана портативную рацию.

– Митяня! – пробасил Макар Анисимович, делая вызов. – Алё!

Рация отвечала только равномерным шипением и потрескиванием.

– Андрейка, включи репитер! – сделав еще две безуспешные попытки вызова, приказал Макар Анисимович.

Молодой парень, сидевший у двери, тут же кинулся, открыл шкафчик, на полке которого стояла внушительного вида аппаратура с небольшой чемодан размером, щелкнул выключателями. Макар Анисимович повторил вызов. Опять то же шипение.

– Андрейка, а ты антенну ставил?

– Дык, вы сказали, что на месте к верхушке дерева приладим?

– Слушать надо было внимательно! На месте к верхушке, а в пути к крыше! Разява. Теперь бери антенну и держи ее повыше!

Парень достал из второго ящика складную антенну и стал присоединять ее к аппаратуре в шкафчике.

– Хорошие ты штуковины нам прислал, нужные. Мужики с неделю с ними баловались. Прям как дети. Катеньку мою извели своими вызовами. Пришлось сделать внушение.

Тем временем Андрейка сладил с антенной, открыл дверь и, путаясь в длинном проводе, высунул ее вверх. Даже на цыпочки привстал. Макар Анисимович опять повторил вызов. На сей раз рация ответила:

– Привет Анисич! Как вы там?

– В пути. Будем часа через четыре. У тебя как, черная готова?

– Готова ужо. Вчерась закончили.

– Добро. Стопи ее к нашему приезду. А то у нас один совсем окоченел.

– Сделаю!

Почему-то этому разговору мужики обрадовались даже больше, чем когда увидели бутылку.

Чай немного согрел Николая Анатольевича, но трясти так и не перестало. Прав был Макар Анисимович. Не было привычки у Николая Анатольевича к морозам. Да и какие в Прибалтике морозы! Так, если выдастся за зиму на неделю-другую градусов пятнадцать, да и то, уже стихийным бедствием считается. Последний раз он так долго был на холоде лет двенадцать назад, когда с Валеркой торговал на рынке. Но, во-первых, тогда было всего минус шестнадцать, а, во-вторых, они, сменяя друг друга каждые полчаса, бегали в соседние магазины или кафе, чтобы согреться.

Николай Анатольевич старался держаться, не показывал вида, однако все сильнее и сильнее замерзал, да так, что казалось, мысли стало подклинивать от холода. Ему, вдруг, привиделся Наполеон на троне в багряной мантии подбитой мехом горностая, как на коронационной картине Жана Огюста Доминика. Потом у этого Наполеона вместо золотого венца на голове появилась растрепанная шапка-ушанка и серый пуховый платок на ней. Поверх пурпурной мантии кто-то накинул овчинный тулуп, затем еще и песцовую шубу. Длинный посох с крылатой фигуркой Победы выпал у императора из правой руки, а державный жезл в левой он сам отбросил в сторону. Бонапарт ссутулился, втянул голову, зябко скрестил на груди руки и поджал ноги. От прежней царственной величавости не осталось и следа. На троне скрючился посиневший от холода жалкий человек в непонятно каких одеждах, а рядом с ним, как ни в чем не бывало, прохаживались бородатые мужички в лаптях, легких армяках с топорами за поясом, абсолютно не обращая никакого внимания ни на холод, ни на жалкий вид повелителя Европы. «Бедные. Бедные французы!» – почему-то мелькнула мысль, да так и вмерзла в мозг, повторяясь тысячекратно, как заевшая пластинка, пока не доехали.

Когда прибыли на место Николай Анатольевич окоченел так, что его кости уже перестали колотиться друг от друга. В густых сумерках он разглядел на берегу реки теплушку и контейнер на волокушах, рядом – трактор. Их встречали радостными возгласами пятеро мужиков, прибывших сюда за неделю до этого. По протоптанной в глубоком снегу тропинке на негнущихся ногах в полубессознательном состоянии Николая Анатольевича подвели к какому-то странному круглому бревенчатому сооружению с конической крышей и с небольшой пристройкой, в которой была дверь. Это домик располагался на просторной поляне, между каменистым кряжем и невысоким обрывом берега реки. В пристройке этого дома, освещенной тусклым светом керосинки, его кто-то стал раздевать. Он, даже, не сопротивлялся. Когда на нем кроме трусов ничего не осталось, этот кто-то втолкнул его в другую дверь со словами: «Труселя сам потом сымешь.»

Поначалу Николай Анатольевич жара не почувствовал. Он его увидел. В кромешной темноте куча камней светилась слабым малиновым светом, подобно вулкану. Николай Анатольевич оторопел, но тот, кто был сзади, подвесил лампу, подтолкнул его к лавке у стены, уложил на нее, подсунув под голову охапку еловых веток.

Из всего тела первыми оттаяли мозги. Появилась способность соображать. Здесь приятно пахло смолистым деревом, хвоей и еще чем-то непонятным. Николай Анатольевич огляделся. Помещение было не круглое, как подумал в начале, а шестиугольное, сложенное из толстых свежетесанных бревен. Потолок также из бревен, но по тоньше, совсем черный от копоти. По периметру, вдоль стен, широкие полки, на каждой из которых можно вытянуться в полный рост с запасом. А центром этого помещения упомянутая куча раскаленных камней, сложенная конусом на массивной решетке, которая, в свою очередь, опиралась на четыре крупных валуна снизу. Между этими валунами слабо мерцали головешки погасшего костра.

«Баня» – пришла в голову первая мысль и пальцы рук и ног, отходящих от мороза, скрутила острая боль. Боль вскоре ушла, а живительное тепло проникало через кожу, согревая кишки, кости, сердце, душу. Кто-то плеснул воды на камни, звучно пшикнуло, накатила горячая волна пара, стало совсем хорошо. В бане набилось еще человек восемь мужиков. Они расселись на полках негромко переговариваясь между собой.

Уже совсем согревшийся и размякший Николай Анатольевич вспомнил, как дома бригада рабочих делала ему баню во дворе. Из готового бруса в идеальных условиях весны, при наличии электричества и всевозможных материалов они строили ее полтора месяца. Здесь же, мужики только с топорами да бензопилами в жуткий мороз и по колено в снегу соорудили такое строение менее чем за неделю. Да как соорудили! Добротно, крепко. Как будто делали не на один сезон, а на века. Если у Николая Анатольевича еще и были сомнения, что они справятся с доставкой бревен из озера, то сейчас эти сомнения исчезли окончательно. «Такие справятся,» – подумал он. – «Обязательно справятся!». Опять пшикнуло и очередная волна горячего пара обдала его. Душа и мысли, окончательно оттаяв, стали необычайно легкими и устремились куда-то ввысь, в Нирвану.

Разбудили Николая Анатольевича звонкие удары по железяке на улице и громкий возглас: «Подъем!» Последний раз он так просыпался в армии, на утренней побудке. Правда, тогда эта команда не имела никакого эффекта совершенно. Лишь только салаги первого полугода службы вяло вылезали из-под одеял. Старослужащие стройбатовцы только поворачивались на другой бок и, не обращая никакого внимания на команду, продолжали спать. Они соизволяли вылезти из койки только после третьего жалобного призыва дежурного по роте, уже после зарядки, непосредственно перед завтраком, а иногда и после него. Здесь же команда «подъем» исполнялась моментально всеми мужиками без проволочек, без вздохов и потягиваний, как в какой-нибудь образцово-показательной казарме. Потом завтрак, каша с консервами, здесь же в теплушке. После общий сбор на улице. Там Макар Анисимович, предварительно заручившись согласием Николая Анатольевича, рассказал об истинной причине здесь их пребывания, что будут они заниматься не лесоповалом, а добычей бревен из озера Борода, транспортировкой выловленного к берегу реки и погрузкой на баржи. Николая Анатольевича удивила реакция мужиков на это известие. Никто даже бровью не повел, не удивился и не задал ни одного вопроса. Мол, для всех: «Ну и че? Доставать бревна из озера? И ладно. Из озера, так из озера. Вам виднее». Лишь только один мужичок высказался: «Тю! А я все думал, на кой хуй мы сюда эти железяки притаранили? Думал, на террасах перед кряжем валить будем. А тут, эвона как!».

После этого мужики разделились на бригады и работа пошла. Одна бригада рубила просеку, вторая – на скалистых ступенях террас сооружала пандусы из толстенных бревен, чтобы поднять трактора и другое оборудование к озеру, третья – возводила эстакаду с желобом и валками для спуска бревен к реке. Артельщики работали споро, от зари до зари и по мере весеннего прибавления дня увеличивалась и продолжительность их смены. Выходных не было, лишь только по воскресеньям вкалывали до обеда, после чего баня, единственная отдушина в монотонных буднях.

Прав оказался Макар Анисимович. С морозами Николай Анатольевич свыкся уже через пять дней и мог спокойно выдержать их, находясь целый день на улице. Да и с наступлением марта днем стало не так холодно. Поднимавшееся все выше солнце прогревало потихоньку заиндевелые леса. Он, не привыкший сидеть без дела, поначалу не знал, куда пристроить свои силы. Артельщики делали все отменно без понуканий и его ценных указаний. Да и какие советы он мог дать профессионалам, которые разбирались в этом деле много лучше его? Помыкавшись и понаблюдав, он понемногу влился в ритм работы и нашел себе дело по силам. Он: то кашеварил на полевой кухне, то помогал центровать и сверлить под оси деревянные валки для желоба, то подносил крепеж. В принципе, особой надобности его пребывания здесь не было. Артельщики под руководством Анисимовича и без него со всем прекрасно справлялись. Ему ничего не мешало уехать домой, к жене, и вернуться сюда к началу мая, когда пойдет погрузка леса на баржи. Тем более, что за эти труды ему никто не платил. Можно было бы, конечно, оформить себе зарплату. Но это все равно что, перекладывать деньги из левого кармана в правый. Однако, не мог он уехать. Истинную ценность леса, схороненного в водах озера Борода знал только он, да еще и Макар Анисимович, и тот лишь отчасти. Когда его дело перестало быть тайной, об этом могли узнать и другие, более искушенные в конъюнктуре на подобный товар. Поэтому была возможность появления претендентов на бесхозный лес. Макар Анисимович со своими мужиками виртуозно обращались с пилами да топорами, но супротив какого-нибудь мало-мальски значимого чиновника, такого же виртуоза, но в части крючкотворства, они были бы абсолютно бессильны, аки малые дети. И если, вдруг, кто-то через таких чиновников вздумает наложить лапу на то добро, которое Николай Анатольевич уже считал своим, и он при этом окажется за тысячи километров отсюда, то потом, может статься, разбираться будет поздно. Уже будут наложены запреты, предписания, судебные иски, от чего удастся избавиться с большим трудом и за большие деньги, коих уже в его распоряжении практически не осталось. Только он со своим опытом смог бы на месте разрулить подобную ситуацию, не дав конкурентам вторгнуться в его вотчину или, на крайний случай, поделиться с ними барышом, дабы вообще не остаться ни с чем. Так что, как бы не тянуло домой, как бы ни скучал по Светлане, он вынужден был оставаться здесь, подобно скандинавскому гному охранять свои сокровища.

Отрадой стали радиограммы, что приходили от Светланки раз в неделю. Поначалу коротенькие: «Все нормально. Скучаю. Целую. Люблю. Жду». Потом под гнетом долгой разлуки стали более трогательными, поэтичными, можно сказать, интимнее. Она в посланиях называла его уже: то Зайчик, то Котик, то мой Рыцарь, то Мустанг. Подписывалась же она: то Киска, то Стрекозка, то Лисичка, всякий раз по-разному. Хоть ему и не слишком то нравились такие пошленькие прозвища, он включился в эту Светланкину игру эпитетов, вызванную все более накапливающимися тоской и усталостью от вынужденного расставания.

Как-то внезапно забурлила весна. Снег осел, потемнел, весь расчерченный полосами ручьев талой воды, устремившихся с возвышенностей к реке. Уже заплакали березы и рыхлый лед на реке стал вздуваться, трескаться. К двадцатому апреля то, что поначалу казалось невозможным, было сделано. Сооружен желоб на эстакаде из бревен длинной два километра, втянуты наверх к озеру трактора, сооружены четыре внушительных понтона.

Вполне возможно, озеро Борода получило свое название не из-за белых пенистых струй водопадов, впадавших в него. В самые лютые морозы оно не замерзало полностью. У берегов был лед, а по центру, вдоль всего озера шла черная полоса незамерзшей воды от которой в морозный день клубился густой пар, напоминая пушистую бороду Деда Мороза. Странное озеро. Летом вода ледяная, а зимой как будто подогревал ее кто.

Двадцать первого апреля вода в реке резко поднялась, лед взломало и начался ледоход. В этот день извлекли из озера первое бревно и спустили его к реке по желобу для испытания. Наступил торжественный момент. По рации Макару Анисимовичу сообщили, что бревно пошло. С десяток артельщиков, выстроившихся над обрывом разлившейся реки ждали. Через пару минут, сверху в лесу звякнуло. Это придумщик Санька Сидоров прицепил над желобом две железяки в которые ударяло спускающееся бревно, оповещая о своем скором прибытии. Раздался все нарастающий гул. Из желоба вылетело бревно, пролетело метров пять и, рассыпая кучи брызг, уткнулось в дно каменистого плеса, затопленного разливом реки.

Получилось! «Ура!» – орали мужики на берегу, обнимая друг друга. «Ура!» – доносилось из рации от мужиков с озера, которым сообщили об успешной доставке. В порыве воодушевления несколько человек, стоявших рядом с Николаем Анатольевичем, подхватили его на руки и стали качать, подбрасывая вверх, как будто заслуга в этом успехе была исключительно его. Николай Анатольевич не сопротивлялся. Несколько смущенный таким вниманием, взлетая над головами, он счастливо улыбался, прям как ребенок. Только Макар Анисимович стоял в задумчивости в сторонке. Он поскреб затылок и сказал: «Надо бы последние валки подклинить, чтоб скорость гасилась. А то все бревна попортим, когда вода спадет».

Как славно, что Николай Анатольевич предусмотрел и запасся излишком денег. Спасибо Светланкиному сейфу. Начальник порта, Игнат Иванович, он же Морж, вышел на связь с просьбой увеличения почти вдвое сметных затрат на экипажи буксиров. Не хотели речники ехать сюда за такие деньги. Что было делать? Пришлось соглашаться. Тем более такое было прямо предусмотрено контрактом.

К концу апреля река полностью очистилась ото льда, а земля от снега. Проведшие всю зиму здесь, с артельщиками, капитан буксира Митрич с матросом Вадюхой привели из Ворошилово две баржи на буксире, который зимовал там же, в затоне. На одной из барж установлен кран. Первого мая после праздничного завтрака конвейер, наконец, заработал.

На озере трудились четыре понтона. Один понтон с установленным на нем «разобщителем бревен», который артельщики использовали в былые времена при сплаве плотов, который все тот же Санька Сидоров приспособил для извлечения бревен с четырехметровой глубины. На этом же понтоне водрузили трактор с грейферным захватом. Два понтона использовали для транспортировки бревен к берегу. На четвертом стоял еще один трактор с захватом, разгружавший транспортные понтоны, укладывая бревна на мелководье для отстоя. Третий трактор на берегу вытаскивал выдержанные с неделю на мели бревна и грузил их в желоб. Доставленные к реке по желобу бревна еще один трактор складывал в связки по шестнадцать штук и складировал в тени утеса. Оттуда уже грузили на баржи.

К концу мая были загружены все семь имеющихся в наличии барж. Оставалось дождаться буксиров с северного порта, которые, в свою очередь, ожидали, когда устье реки освободится ото льда. Первый буксир, тянущий за собой еще одну пару барж, прибыл с севера третьего июня. Он тут же цепанул две груженные баржи и потащил их обратно. Через несколько дней прибыл второй буксир, затем третий, четвертый. Митрич с Вадюхой и с двумя артельщиками в качестве матросов потащили на буксире свой караван последними. Баржи разгружались в порту и шли обратно за новой партией леса. И продолжалась эта круговерть все лето.

Как говорили артельщики, сопливым выдалось это лето. Если за три его месяца и набралось бы с десяток солнечных дней, и то хорошо. Постоянные ветры с северо-запада гнали и гнали дожди из низких серых облаков с крохотными просветами солнца между ними. Один циклон сменял другой. Небольшая передышка в пару погожих дней, и опять накрывало дождями. На сей раз, в отличии от артельщиков, Николай Анатольевич был более приспособлен к такой погоде. Ведь у него в Калининграде каждое лето такое, за редкими исключениями. Артельщики же, привыкшие к континентальному климату, это когда зима, так зима, чтобы борода в инеи и сосульки с носа, а ежели лето, то лето, солнечное, ясное, жаркое, все более роптали на такую погоду ежечасно.

Мужики постепенно уставали от этого тяжкого ежедневного труда, от отрыва от семьи, от постоянной непогоды, от густых роев комаров, неизменно зудящих в любой дождь. Эта усталость была на угрюмых лицах в теплушках после работы и еще более угрюмых утром, после подъема. Уже никто весело не балагурил по случаю и без случая, а шутки, что иногда и проскальзывали, были отточено злыми, направленными в самое больное место. Уже вечерами не пел веселые песни под гитару Вадюха Ржевич, молодой курносый парень с рыжими вихрами, а мужики не подпевали ему нестройным хором. Теперь, если Вадюха и заводил какие, то все из зоновского репертуара про разлуку, маму, несчастную долю. От этих приблатненных подвываний становилось еще тоскливее. Раздражение, вызванное усталостью, проявлялось иногда в ожесточенных ссорах из-за малейшего пустяка. Когда один был готов вцепиться в глотку другому и лишь только присутствие могучего Макара Анисимовича не давало сделать это. А когда запал у скандалистов утихал, никто так и не мог вспомнить, с чего все началось.

Такое было один раз и с Николаем Анатольевичем. Очередным промозглым вечером, когда после ужина рыжий Вадюха со своего топчана опять затянул песню про загубленную вертухаями жизнь молодого зека, Николай Анатольевич почти вежливо попросил его заткнуться, потому что и так тошно. Вадюха вспыхнул моментально. Со звоном отлетела в сторону гитара. Он рванулся к печке, взял кочергу, и с перекошенным от злобы лицом, с совершенно безумными глазами, в порыве классовой ненависти стал надвигаться, рыча громко что-то из «Апрельских тезисов» Ленина вперемежку с «Критикой чистого разума» Канта в весьма вольном переводе на матерный язык, очень эмоционально и оскорбительно. Ворвавшийся в теплушку Макар Анисимович вырвал у Вадюхи кочергу и, как котенка, отшвырнул его на топчан. Однако Вадюха не успокоился. Он рукой нашарил на столе нож, схватил его и направил уже в сторону Макара Анисимовича, медленно вставая и не переставая рычать, на сей раз нечто похожее на «Интернационал» на французском языке. Макар Анисимович не тронулся с места. Он, пристально глядя на Вадюху, поднял одной рукой кочергу, а другой стал наматывать ее вокруг кулака, как будто медную проволочку. Вадюха замер, перестал рычать.

– Ты что, паршивец! – грозно сказал Макар Анисимович, отбрасывая в сторону железный моток бывшей кочерги. – Мозги переклинило?

Вадюха огрызнулся невнятно, что-то вроде того, что он сам начал.

– С вахты хочешь вылететь!? Так мы тебе мигом устроим билет за твой счет!

Вадюха поугас немного, но все равно еще раз огрызнулся, что, мол, петь не дают.

– Вадя, – тон Макара Анисимовича стал мягче, – о чем поешь? Ты, слава Богу, тюремной баланды не хлебал. А репертуар, как у зека закоренелого. Здесь и так всем не сладко, так ты еще больше тоски нагоняешь. Уж коли Бог тебя сподобил, то спел бы что-нибудь веселое для настроения. Тебе и слова бы никто не сказал… В общем так, – Макар Анисимович возвысил голос, – ежели еще одна такая выходка, сразу пакуй вещи! Получишь голый оклад без премии и… в путь. Это всех касается!

– Ребята, – Макар Анисимович обвел взглядом остальных присутствующих в теплушке, – разъясните этому истеричке, что, и к чему. Только без мордобоя.

Вадим сразу обмяк, ссутулился, обхватил голову руками. А Макар Анисимович, развернувшись, вышел, кивнув по ходу Николаю Анатольевичу следовать за ним.

На улице они укрылись от моросящего дождя под навесом летней столовой.

– Теперь понимаешь, почему у нас здесь сухой закон? – спросил Макар Анисимович усаживаясь на лавку. – Люди устали и от усталости звереют. А если бы еще нажрались, то вообще бы с катушек слетели. Тут простым мордобоем дело бы не кончилось.

– Так, дай им выходной! – Николай Анатольевич присел рядом.

– Какой выходной?! Они не физически, душой устали. Здесь тебе не город. Это там, в выходной можно в театр сходить, в ресторан или с бабой своей весь день на диване просидеть. Здесь, куда пойдешь? Все тот же лес да река. Дашь им выходной, так они совсем изведутся. О доме будут думать. А так, работа отвлекает от мыслей всяких. А на Вадюху ты не серчай. Парень хороший. Он сюда одним из первых прибыл. Дома у него молодая жена и дочка. На квартиру зарабатывает.

– Я все понимаю. Сейчас он подуспокоится, пойду обниму его для примирения.

– Это хорошо. Так и надо. – Макар Анисимович встал, подошел к большой кастрюле и налил половником в алюминиевую кружку компота.

– А сам ты че, Анисич? Съездил бы на денек-другой домой, к Екатерине Никифоровне, на попутной барже! И обратно также. Ведь и тебя, небось, все допекло.

– Скажешь тоже, съездил? Тут у мужиков без баб крышу сносит, а ты предлагаешь мне отпуск устроить. Как я им в глаза после этого смотреть буду? Здесь у нас, братец, артель. Если работаем, то все вместе. Никому никаких поблажек. И по домам разъедимся тоже все вместе. Так то. Лучше скажи, ты что здесь торчишь? Тебе трудодни не надо отрабатывать. Сам за них платишь.

– Вот, тоже не могу уехать. Добро свое от лихих людей охраняю.

– От кого?!… Да какие у нас бандюги!? Это там, на районе или в центре шалят. А в нашу глухомань пусть только сунутся! В этих лесах мужики их быстро утихомирят. Потом костей не сыщут.

– Я не про этих. Я про тех, что в чиновничьих кабинетах сидят, бумажки выписывают.

– А-а-а, про этих! Да уж. С бумажками чинуш нашим мужикам не совладать.

– То-то. А у меня опыт есть с такими. Помнишь, в июне в район вызывали. Порешал я там вопросы с одним чинушей. Но могут быть и другие. Поэтому и не еду от вас.

– Хороший ты человек, Николай Анатольевич, и везучий. Вон, как тебе с погодой свезло.

– Это ты, Макар Анисимович, так шутишь?

– Какие тут шутки! Такое дождливое лето последний раз было… Да, пожалуй… никогда. В позапрошлом годе жара стояла. За все лето только пару дождиков выпало. Если бы в этом году было такое, то мы бы и половины бревен в порт не переправили. В том годе все пересохло, уровень реки метра на полтора упал. Ниже по течению есть три мели. В тот год по ним баржи груженые уже бы не прошли. Там и в обычный год в июле-августе только наполовину загруженные проходят. А нынче вода высокая стоит. Грузим под завязку. Еще тебе свезло, что выловленным бревнышкам дождик сохнуть быстро не дает. Вода из них медленно выходит. Если бы сейчас стояла жара, у тебя половина бревен бы потрескалась. А так, из всех что достали, может, только с пару сотен таких было.

– Хм…, Анисич. А ты прав. Действительно, повезло. Только мужики твои от такой погоды хандрят.

– Что мужики? Они выдюжат. И не такое бывало. Главное – дело сделать. Шас еще с месяц хмурные походят, потом веселеть начнут. К концу вахты всегда так. Когда конец виден, мужики планы начинают строить, заранее радоваться. А перед завершением совсем взбодрятся, как будто только приехали.

Действительно, к середине августа артельщики заметно повеселели, как второе дыхание открылось. Часто обсуждали, что первым делом сделают, что купят. Заранее зазывали к себе в гости с семьей. Вадюха после долгого перерыва опять взялся за гитару. И не было у него уже заунывных песен. И мужики ему подпевали нестройным хором.

Десятого сентября отгрузили последние две баржи. Николай Анатольевич отправлялся на буксире, что тянул их, в Северный порт. Пришло время прощаться. У сходней провожали артельщики, все до единого. Радостные, бородатые лица, до чертиков надоевшие, но уже в доску свои, с коими и расставаться то жаль. Все оживленно галдели, за что-то благодарили, звали в следующем году сюда опять. Николай Анатольевич пожимал протянутые руки, некоторых по-дружески обнимал и лишь только рыжий Вадюха смущенно стоял в стороне, повесив свой курносый нос. Помнил свою выходку. От того и смущался. Николай Анатольевич подошел к нему, обнял, похлопал по спине в знак того, что зла не помнит. Вадюха еще более смутился и на глазах у него навернулись слезы. Мужики зашумели, обступили их и также стали обнимать со всех сторон, образуя тесный узел объятий, в центре которого были он с Вадюхой.

С трудом вырвавшись из этого круга, Николай Анатольевич с одним лишь портфелем взобрался на буксир по сходням. За ним поднялся Макар Анисимович.

– Присядем на дорожку, – сказал он, усаживаясь на кнехт на корме.

– Присядем, – Николай Анатольевич присел рядом.

С минуту молчали. Макар Анисимович, вдруг, спохватился, хотел уже что-то сказать, как Николай Анатольевич перебил его:

– Надеюсь, по поводу оплаты вопросов нет? Все верно?

Макар Анисимович замахал руками.

– Что ты! Все честь по чести.

– Выдал бы еще премии. Да денег уже не осталось. Надо будет еще в порту рассчитываться.

– Будет тебе! И так больше оговоренного заплатил. Наши мужики отродясь таких деньжищ не видывали. Уже все поголовно на следующий сезон сговариваются.

– Ну и слава Богу… Вот только…, будет ли следующий сезон? – Николай Анатольевич тяжело вздохнул.

– Как не быть?! Там в озере еще тыш с двадцать кубов осталось. Неужто бросишь это за так?!

– Кто ж такое бросает? Только я все думал, прикидывал и так, и эдак. И вышло, что, вполне возможно, не дадут мне их вытащить.

– Кто не даст?

– Эх, Анисич! Как только узнают, что именно мы из озера таскали, то таких желающих будет предостаточно.

– Как узнают?

– От твоих же артельщиков и узнают.

– Не! Я накажу мужикам, чтобы держали язык за зубами. Чтобы говорили, что были на лесоповале.

– Брось ты! Что бы ты им не наказывал, кто-нибудь по пьяне да проболтается. Не они, так кто из экипажей буксиров. За то, что мы уже добыли, я спокоен. Пока твои мужики еще неделю будут заниматься консервацией на зиму, пока доберутся до дома, эти баржи уже будут в порту. Пока расчухают, что и где, лес уже будет на судах в море. А вот на следующий сезон… Чую… Слетятся стервятники.

– У тебя ж там всякие разрешения и нужные бумаги есть.

– Бумаги? – усмехнулся Николай Анатольевич. – Что им бумаги? Их и отменить недолго или другую выписать. Сам знаешь, подписи ставить, не бревна таскать. Так что, вполне возможно, отожмут у меня это дело и сюда на следующий сезон уже не пустят.

– Анатольич, пусть только попробуют! Наши мужики подымутся. Ты только дай знать.

– В том то и дело, что сообщить тебе мне могут не дать. Будь я на их месте, первым делом заблокировал бы связь. Чтобы радиограммы ни в Ворошилово, ни оттуда не пересылали. Потом договорился бы с нефтяниками, чтобы вертолет не давали сюда добраться.

– На их месте…? Эвона как! Я погляжу, ты жук еще тот!

– Ты, Анисич, даже не представляешь, какой! Так вот, мы за оставшиеся бревнышки еще поборемся. Но будем реалистами. Может и не получиться. Я ведь в этом краю чужак, нужных связей не имею. Если объявится новый хозяин леса в озере, радиограмму пошли. Если ответа не будет, то бучу не поднимайте. Вам деньги зарабатывать надо.

– Да, дела, – Макар Анисимович со вздохом почесал затылок.

– Если вместо оплаты будут предлагать долю, не соглашайся. Обманут. Это значит, денег на оплату нет. Расчет требуй за каждую отгруженную баржу. Не верь обещаниям, что потом расплатятся.

– Понятно.

– И еще, за каждый кубометр запрашивай вдвое больше, чем я платил.

– Так выходит, ты на нас сэкономил?!

– Нет, не сэкономил. Всю подготовительную работу делали за мои деньги. Не хочу, чтобы кому-то это просто так досталось. Уж лучше вам. Если будут торговаться, стой на своей цене как кремень. Скажи, техника ваша, понтоны ваши и эстакада с желобом тоже ваша. Так что, согласятся. Никуда не денутся. Им доставлять сюда новых людей, технику и прочее оборудование будет куда накладнее, чем заплатить вам.

– Спасибо за совет. Учту. Только от добра добра не ищут. С тобой нам сподручней было бы. Ты не пустобрех и не обманул ни разу. А как с другими будет, еще бабушка надвое сказала. Прохвостов всяких полно. Так что, ты постарайся там. Не отдавай никому это дело и в следующем годе приезжай. Продолжим.

– Постараюсь. Еще поборемся. Но, как говорится, готовься к худшему. Поэтому тебе все это и рассказал.

Они одновременно встали, пожали друг другу руки. Макар Анисимович уже не улыбался. Он казался мрачным и озабоченным.

– Через неделю будет вертолет. Я оплатил три рейса. Поспешайте, чтобы все тут закончить.

– Поспеем… Спасибо тебе, Анатольич! Спасибо за все!

– И вам, братцы, спасибо!

Взвыв на прощание сиреной, буксир отвалил от берега и, мерно тарахтя двигателем, потянул две последние баржи вниз по течению в далекий порт на берегу студеного моря Ледовитого океана.

К вечеру седьмого дня на горизонте засверкали огни порта. Там работа шла полным ходом. Краны в лучах прожекторов ворочали стрелами, разгружая баржи. Суетились грузчики, перекрикиваясь друг с другом. На всю длину причала сложены огромные штабеля бревен. Бревна уже отсортированы по породе и размеру, добротно связаны в пакеты, только цепляй и грузи на суда.

Через два дня ожидали заход первого судна, старичка лесовоза, крепкого, но очень тихоходного. Еще через три дня будет следующий лесовоз, но побыстрее, затем еще один и еще. Последним, шестым, будет финское новое, самое большое и самое быстрое судно из всех. Николай Анатольевич, фрахтуя суда, специально подгадывал их скоростные возможности, чтобы в порты назначения они прибыли, практически, одновременно.

Однако, первой в порт прибыла и отшвартовалась большая двухпалубная белоснежная яхта с изогнутой синей полосой на надстройке, под названием «Blue Marlin». Эта красавица южных морей смотрелась у причала, всего раскрашенного подтеками ржавчины, на фоне огромных штабелей бревен и портовых кранов также не к месту, как молодая герцогиня в воздушном белом платье с кринолином посреди неопрятного дровяного склада, куда случайно забрела, немного перебрав шампанского на балу. На яхте прибыл Макс Клюге собственной персоной, в сопровождении двух инспекторов фирмы «Бредер Шользе», которые должны были на месте отобрать лес, предназначенный для поставки согласно контракту. Видать, гер Липкен был чрезвычайно заинтересован в этой поставке, если для своих инспекторов наняли такую роскошную яхту.

Увиденное на причале чрезвычайно впечатлило прибывших австрийцев, хоть они изо всех сил старались не показывать этого. Они просили достать из штабеля то один, то другой пакет бревен, требовали развязать его и потом, чуть ли не с лупами, осматривали каждое бревно со всех сторон. Придраться не к чему. Благодаря дождливому лету, а в большей степени знаниям заключенного инженера Адама Лодзинского и трудам сотен других зеков, подневольно трудившихся более шестидесяти лет назад, лес был в отличном состоянии, отборным и, главное, великолепно выдержанным. Макс Клюге, сузив до предела и без того узкие азиатские глазки, из кожи лез, чтобы к чему-то прицепиться. Однако, на все его короткие вопросы эксперты, обследуя бревна, неизменно говорили: «Гуд. Гуд». Николаю Анатольевичу были прекрасно понятны намерения казахо-немца найти повод придраться к качеству товара и под это как-то сбить цену, не отказываясь от контракта в целом. Клюге и сам осознавал, что Николаю Анатольевичу известны мотивы, которыми он руководствовался, но, тем не менее, продолжал-таки валять Ваньку, допекая своими незначительными и неуместными замечаниями. В то же время он постоянно закидывал удочку, не пожелает ли Николай Анатольевич поставить леса свыше контракта, а желательно, вообще весь складированный здесь. От намеков Николай Анатольевич неизменно уклонялся, не говоря прямо ни да, ни нет, чем сильно выводил Клюге из себя.

Два дня инспекторы «Бредер Шользе» лазили по штабелям бревен, отбирали для себя лучшие, маркируя отобранные специальной краской. Они не окончили еще своей работы, как в порт прибыл первый лесовоз. Австриякам пришлось поторопиться и даже поработать свыше их обычных восьми часов в день, так как погрузка на судно началась немедленно.

Когда отбор бревен завершили и подписали акт выборки, Макс Клюге погрузился на яхту и отбыл на запад, оставив в порту инспекторов, которые должны еще будут проследить за погрузкой отобранного леса и сопровождать его до Роттердама.

– Николай, честно говоря, не верил, что это все возможно, – он обвел рукой штабеля бревен. – Думал, если эти бревна и не выдумка, то доставить в срок у тебя не получится.

– А чего тогда торговался так рьяно?

– А вдруг!? И гер Липкен был уверен.

– Передай ему поклон от меня.

– Обязательно. Кстати, мы так и не выпили вместе вискаря. Может, поднимемся на яхту. Там в салоне есть весьма приличный.

– Нет, Макс, не могу. У нас здесь сухой закон. В Роттердаме, когда сделку завершим, у меня будет немного времени. Тогда и посидим.

– Ладно, в Роттердаме, так в Роттердаме. Там я знаю очень приличный бар в районе порта.

Потом Макс развел руки и наигранно удивленным тоном произнес:

– Но… сухой закон? Здесь…? в России…? В этой глуши?

– Сам удивлен. Но на период вахты никто ни капли. Ни-ни. Так что, и я напоследок не буду оскорамливаться.

– Черт! Я то наобещал нашим инспекторам, что пока будут дожидаться судов, они здесь весьма приятно скоротают время под местную самогоночку с икоркой да балычком.

– Икорочка и балычок, этого сколько хочешь. Будет и оленина, и грибочки разные. Но самогоночки не будет.

– Ты только им этого не говори, пока яхта из порта не выйдет, – Макс кивнул в сторону стоявших на причале двух инспекторов в одинаковых красных куртках с капюшонами. – А то, когда узнают, вплавь догонят и на борт запрыгнут.

Николай Анатольевич улыбнулся и кивнул.

– Послушай, Николай! – Макс взял его под руку. – У тебя здесь еще тысяч пятнадцать кубов?

– Предположим.

– Скажи, зачем они тебе? А? Может, и их уступишь? По цене бы сговорились.

Николаю Анатольевичу не хотелось сразу огорчать Макса отказом, поэтому сказал:

– Давай, сначала с этим контрактом закончим. А после, в Роттердаме, за виски обсудим.

– Что-то ты хитришь.

– С тебя пример беру.

Макс состроил недовольную мину.

– Ладно, договорились, – Макс взялся за леер сходней. – В начале ноября встречаемся в Роттердаме.

– Отлично! Надеюсь, с оплатой проволочек не будет?

– Нет, нет. Не будет. Деньги уже зарезервированы. Тебя дожидаются. Как только подписываем акты, в ту же минуту падают тебе на счета.

– Вот и славно. Ну что, до встречи в Роттердаме?

– До встречи.

После отбытия Макса Николай Анатольевич включился в работу по загрузке судов. Ну как включился? Он шлялся по причалам, наблюдал за работой грузчиков, кранов, за укладкой бревен на палубы. Его помощь была абсолютно не нужна в этом процессе. Не нужна потому, что будет только мешать во истину профессионалам делать свое дело. Он мог лишь следить за тем, чтобы маркированные австрийцами бревна не были случайно погружены на другие суда. Бригады грузчиков и крановщиков работали посменно круглые сутки. Николай Анатольевич также сутками находился на причале, позволяя себе немного отдыха в небольших промежутках между судами. Иногда ему составляли компанию два мающихся без дела австрийских инспектора, которые за двенадцать дней ему до смерти надоели.

Двадцать пятого октября отгрузили последнее судно, огромный финн, красавец лесовоз. Буксир, казавшийся крошечный по сравнению, вытащил его из порта в бухту. Дав полный ход, груженое лесом судно быстро скрылось за горизонтом, держа курс на Роттердам.

Порт опустел. Погасли огни прожекторов. Портовые краны замерли, протянув на встречу друг другу свои стрелы. В тот же день сильно подморозило, пошел снег. Николаю Анатольевичу оставалось только организовать эвакуацию самолетом на большую землю завербованного для работы в порту персонала, ну и самому убраться отсюда. Сначала отправили первый самолет. Через два дня – второй, с ним на борту Анатольевичем.

***

Вот так и оказался Николай Анатольевич в компании грузчиков и крановщиков на борту допотопного раздолбанного биплана АН-2, а в просторечии «кукурузника», у которого при заходе на посадку внезапно заглох мотор. За эти три с половиной часа полета он, приготовившийся отдать Богу душу, вспомнил всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Вспомнил не только свои дела и поступки. Вспомнил и мысли, которые приходили ему когда-то на ум. За некоторое было не то что стыдно, а нестерпимо неловко. Неловко перед самим собой, от чего хотелось провалиться если не сквозь землю, то сквозь палубу этого, с позволения сказать, воздушного лайнера и рухнуть камнем вниз, оказавшись на земле много раньше самолета.

В салоне тишина. Лишь только свист и подвывание ветра за бортом, да громкое икание крановщицы Валюхи рядом. Все оцепенели, напряженно ожидая встречи с Матушкой Землей, даже в иллюминаторы не смели покоситься. Такое оцепенение охватывает, когда неминуемо катишься к гибели и ничего поделать не можешь. Все, что может зависеть от тебя, так это сидеть и смиренно ждать своей участи, по возможности не делая резких телодвижений и не издавая истеричных звуков, дабы не мешать тому, от кого сейчас зависит твоя жизнь.

В иллюминаторах промелькнули верхушки деревьев на фоне сумеречного неба. «Вот и все! Сейчас!» – подумал Николай Анатольевич и сам поразился своему спокойствию, готовности встретиться с неизбежным. Сидящие напротив близнецы Черныш и Белыш разом начали часто креститься. Николай Анатольевич также приставил три перста ко лбу, как в это время мотор самолета кашлянул, затем еще раз, еще и… взвыл привычным воем, заглушая все вокруг. Вскоре самолет тряхнуло. Отпустило. Тряхнуло еще раз, после чего он с гулом запрыгал на мелких кочках, гася скорость.

Сели. А Николаю Анатольевичу не верилось: «Как сели?! От чего?! Ведь должны были…». И тут он осознал, что этот страшный полет закончился. Он уже на земле, целый и невредимый.

Двигатель самолета заглох, на прощание издав короткое шипение, и наступила тишина. Звенящая. Даже дыхания людей не слышно. В этой тишине, как выстрел, раздался хлопок в ладоши. Потом еще один также звонко. И прорвало. Все хлопали, смеялись, кричали: «Ура!». И крановщица Валюха визгливо орала в ухо: «Ура!», с силой обнимая и целуя Николая Анатольевича. Страх, давивший его весь полет, который прилип еще накануне, улетучился. Он впервые свободно вдохнул полной грудью. Обошлось. Предчувствие обмануло. Пронесло. Стало легко, как будто ноша тяжкая спала и уже не сдерживала в отвыкшем от алкоголя организме разгула полутора стаканов чистого спирта, принятых во время полета. Развезло моментально. В глазах поплыло. Все стало приятно и фиолетово. Накатила расслабленность с меланхолией. Дебельная улыбка. Любовь ко всему миру. Даже толстая Валюха уже опять казалась красавицей, как и тогда, в душевой, во время их внезапной и нечаянной страсти. Он слюнявил ее щеки в ответ ее поцелуям. Умильные слезы и ватные, заплетающиеся ноги. Лишь только свой портфель он крепко прижимал к груди. Его заботливо вывели под руки из самолета, помогли добраться до кровати в тесной бревенчатой комнатенке без окон, уложили на тюфяк, набитый соломой и… он стал проваливаться куда-то, вращаясь вокруг оси, проходящей через пупок. Ноги вращались в одну сторону, а голова, вопреки всем законам механики, в противоположную. Это было неприятно, но терпимо.

Глава 3. Сума.

Два шага, поворот налево. Еще два – опять налево. Николай Анатольевич, поддерживая спадающие без ремня брюки, наматывал бесконечные круги по маленькому колодцу, которого и камерой то не назвать. Скорее, каменный мешок. Иногда ненадолго останавливался, задумывался, поворачивался на сто восемьдесят градусов и в обратную сторону. Два шага, поворот направо. Еще два – опять направо.

В голове, привыкшей к порядку, когда все по полочкам, все четко, когда алгоритм действий расписывался на недели, а то и на месяцы вперед, вдруг все смешалось в полнейший хаос. Происходящее с ним, казалось столь невероятным и нелогичным, что не поддавалось анализу.

Николай Анатольевич кружил по своему склепу со все большим и большим остервенением. Мысли путались, перескакивали, одна перебивала другую. Не давали покоя два финских лесовоза, которые завтра должны прибыть в Роттердам. Он то рыдал в душе, убиваясь над своею участью, невинно лишенного свободы, то приходил в возбуждение от предвкушения, какой танец спляшет на костях тех негодяев, которые его избили, ограбили, мучили электрошокером, и из-за которых он оказался здесь. С особым наслаждением он отобьет чечетку на носу этого иуды, его юриста Юрия. И сделает это непременно, не взирая на расходы. Отдельная расправа будет и для того писаки, что сочинил гнусный пасквиль в газету. Он найдет сотню экземпляров таких газет и заставит его сожрать каждый в своем присутствии. Тещу, что также была причастна…? Танцевать на костях матери жены и заставлять ее есть газеты, это было уже слишком, даже в такой ситуации. В отношении нее решил, что как бы в дальнейшем не сложилось с женой, в любом случае ноги ее больше не будет в их доме! Сложным остался вопрос со Светланкой, с женой. Как она изменилась! Куда делась роскошная коса?! Откуда на голове рыжая копна завитушек, торчащая в разные стороны, как у какой-нибудь…? Что за нелепый, яркий макияж а ля Нефертити с вульгарной темно-бордовой помадой и мушкой на щеке? Всегда изящная, элегантная, стильная, вызывающая гордость у него и зависть у других, Светлана превратилась в нагромождение пошлости. Да, бывали раньше у нее закидоны в части нарядов. Но то единичные случаи и, поняв безвкусицу, она тут же исправляла. Сейчас же…! Единственное логическое объяснение вчерашнему ее внешнему виду, это ревность из-за газетной утки о его похождениям по девкам. Светлана разозлилась на него и в отместку приняла образ одной из тех шлюх с фотографии. Как она могла так просто поверить бреду какой-то газетенки!? Поверить до такой степени, что со злорадством наблюдала за его избиением? Это, наверняка, ей нашептали в уши его любезная тещенька с дальним родственником, носатым Юрием. Это их происки. Как же с ней быть? С этим вопросом так и не решил, но твердо знал, что обязательно поставит все точки над i при встрече, когда они смогут объясниться без посторонних.

Как он кружил по камере, так и его мысли зациклились по кругу. Лесовозы в Роттердаме. Жалось к себе. Чудовищная несправедливость случившегося. Танцы на костях недругов. Объясниться с женой. И это повторялось снова и снова. Иногда он слышал голоса на лестнице, к которой вел коридор от его камеры. Это дежурившие милиционеры спускались подальше от начальства на перекур. Сначала он не обращал на это внимание, но, уже досконально изучив свой колодец, стал прислушиваться, ловя хоть какую информацию, которой здесь лишен совершенно. Он прикладывал ухо к двери и слушал всякие пустяки, о которых говорили курильщики во время перекура. После очередного такого разговора опешил. Там один сетовал другому, что еще целый час до обеда и он не знает, куда себя деть. Мечась по камере, он думал, что уже вечер, а оказалось, и обед еще не наступил. От этого открытия впал в отчаяние, стал бросаться на стены, на дверь, бить их ногами, выкрикивая проклятия.

Грела надежда, что во вторник, как обещал капитан, в суде по его делу он сможет оправдаться, потом успеет связаться с покупателями и решить вопрос по завершению контракта.

Долго, очень долго тянется время для заключенного. Похоже, Николая Анатольевича все забыли в его каменном мешке. Никто не подходил, не проверял, жив ли, не говоря уже, чтобы принести еду и воду. То, что настала ночь, Николай Анатольевич догадался только потому, что очень давно никто не спускался на перекур. Каким все-таки длинным был тот день! В пакете, который оставил ему старший сержант, оставалось еще с четверть воды и несколько кусочков хлеба с салом. Хотелось есть, но хлеб не трогал. Ведь капитан сказал, что задержан на сорок восемь часов. Значит, торчать ему здесь еще и завтра. А завтра – воскресенье. Поэтому вряд ли кто будет им заниматься.

Наконец истеричные мысли о несправедливости, жалости к себе, вендетте успокоились сами собой и вернулась способность логически мыслить, анализировать. Сейчас он ломал голову над фотографией в газетенке, где он в компании молодых девиц на фоне рулеточного стола казино. Именно эта фотография стала причиной того кошмара, что случился с ним. Но где она была сделана? На снимке, несомненно, он. Кроме своего лица узнал и майку. Эту майку добротного хлопка в камуфляжных, зеленых с коричневым пятнах с непатриотичной надписью «US NEVY», ему подарили приятели вместе с бутылкой коньяка и коробкой сигар полтора года назад, на рыбалке, на сабантуйчике по поводу его дня рождения. Она пролежала в шкафу до его отъезда в эту длительную командировку. Именно там ее и носил. Больше нигде. Значит, фотография могла быть сделана только в этом году. А в этом году он точно не был в казино Монте-Карло, как, впрочем, и в другие годы. Он еще не сошел с ума. Получалось – фотомонтаж? Однако, не отпускало чувство, что чего-то упускает. В той фотографии было что-то знакомое, что уже видел. Вот что?

Опять бесконечные круги по камере. Опять в голове вместо нужных воспоминаний чехарда эмоций. Ответа нет. Лишь устал и физически, и морально. Сел на табурет, облокотился спиной в угол, запрокинул голову. Ни одной мысли, лишь вертится мотивчик песни «Я на рулетку жизнь свою поставлю». Мотивчик в голове звучал все отчетливее. Николай Анатольевич уже вслух стал напевать слова… И… Озарение! Вспомнил! Вспомнил рулеточный стол, вспомнил девок в вечерних нарядах! Тогда играла именно эта песня!

В июне, когда началась полным ходом погрузка бревен на баржи, с районного центра пришла радиограмма. Какой-то местный инспектор лесного надзора требовал документы на вырубку в верховьях реки. Чтобы не дожидаться, пока этот инспектор сам нагрянет с проверкой и обнаружит, чем они занимаются на самом деле, вызвал по радио вертолет нефтяников. Дожидаясь вертолета, привел себя в более-менее цивильный вид. Сбрил отросшую бороду, надел джинсы, эту майку, кроссовки и легкую куртку от дождя. Вертолет доставил его на промысел нефтяников, откуда до райцентра добирался на перекладных. В райцентр прибыл к вечеру следующего дня.

В администрации района, на втором этаже, нашел кабинет инспектора лесного надзора Гунько Сергея Савельевича. Постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За совершенно пустым столом, на фоне огромной, в полстены, карты района, сидел пухленький, розовощекий человек в синей рубашке под клетчатым пиджаком бордового оттенка, с ярким желтым галстуком. Он тогда еще подумал, что чиновничий дресс код в этом захолустье все еще допускает такие вольности. Этот цветастый пухлый фазан откинулся в кресле и уставился в потолок, меланхолично ковыряя в носу, и не прервал своего занятия даже в присутствии посетителя, только выгибом своих жидких рыжих бровей безмолвно спросил: «Что надо?» Как узнал, что перед ним делегат от Ворошиловской артели, сразу засуетился, засобирался, сослался на кучу неотложных дел и предложил обсудить все сегодня, после семи, в местном ресторане под названием «Дикий вепрь». Николай Анатольевич вспомнил, как тогда подумал: «Что за странное название «Дикий вепрь»! Как будто вепрь может быть домашним?»

Ресторан находился неподалеку от администрации. То заведение и рестораном трудно было назвать. Застиранные скатерти с дырками, тарелки со сколами и трещинками, вилки, ложки и ножи от разных наборов, граненые стаканы, официант в фартуке с пятнами соуса. Основное меню соответствовало антуражу. Без изысков, все стандартное, на уровне столовки средней руки. Зато в приложении к меню под названием «Фирменные блюда из дичи», некоторым пунктам могли позавидовать лучшие рестораны столицы. Там были: и суп с мясом зайца, и ребро кабана на гриле, и глухарь в грибном соусе, и стейк из лосятины, и перепела, фаршированные кроличьей печенью, и запеченные черки, и тушеная медвежатина, и кое-что из рыбы, грибов да лесных ягод. Ценники на эти изыски в несколько раз выше, чем на стандартные блюда основного меню, но много ниже цен на аналогичное в ресторанах больших городов. Фирменные блюда оказались очень и очень недурны на вкус. Заказанные суп-пюре с зайцем, стэйк из лосятины, медвежатина в клюквенно-морошковом соусе (но это так, чисто попробовать), нарезка балыка оказались отменно вкусны, сочны и нежны.

К семи часам, когда он закончил свой ужин, инспектора Гунько все еще не было. Вдруг, в другом зале ресторана, за аркой, вспыхнули лампы, осветив зелень столов рулетки, покера и блэк-джека. Еще вдоль стен стояло штук пять игровых автоматов. То было захудалое казино при ресторане. В этот момент к нему подошла девушка. Она остановилась перед его столиком, постоянно одергивая подол своего красного, трикотажного, очень короткого платья, которое при каждом движении ползло вверх. Он тогда подумал: «Зачем надевать такое, если с ним столько неудобств?» Девушка весело спросила: «Вы Окопов? Николай Анатольевич? Из Калининграда?» Он удивился, привстал и спросил: «Извините, разве мы?…». «Нет, нет, – перебила она. – Мы не знакомы. Вернее, я вас знаю. Моя сестра, Мила, работает у вас декларантом». Действительно, у него работает такая. Он протянул девушке руку, чтобы поздороваться и задал из вежливости вопрос: «Какими судьбами здесь?» Девушка разговорилась. Ее звали Оля. Она также из Калининграда, студентка, и находилась здесь вместе с мужем Аркадием, тоже студентом, в свадебном путешествии. В этом городке живут его родственники. Она указала на столик, ближайший к залу казино. Там сидели три девицы в вечерних нарядах, приветливо помахавших пальчиками, когда он обратил на них внимание. Среди этих девиц худой мужчинка в белой рубашке без галстука, сутулый, с маленьким лицом, впалыми щеками, с острым подбородком, длинными прямыми черными волосами до плеч. Не похож на студента. Хотя бы в силу возраста. За тридцать. Он тогда обратил внимание на это обстоятельство, но подумал: «А почему бы и нет? Сейчас в разном возрасте учатся». Эта Оля настоятельно звала за свой столик, чтобы составить компанию и развлечь сестру своего мужа с ее подругами. Он категорически отказался. Но не потому, что так верен жене. А потому что, во-первых, ему предстояла деловая встреча, а во-вторых думал, о такой посиделке в компании девиц вскоре станет известно всем его подчиненным, через ту же Олю в красном, сестру его декларанта. Так что, на ее уговоры он несколько раз ответил категоричным: «Нет». Потом она ушла со словами: «Если надумаете!…»

Через некоторое время, наконец, появился инспектор Гунько. Он оглядел зал и сел за столик рядом с компанией этой Оли. Пришлось подойти и присесть к нему. Дело слишком важное. Ведь он еще не выяснил о причинах такого внимания к своим делам со стороны районной инспекции. Инспектор начал разговор издалека, расспрашивая, чем в настоящий момент занимаются артель, как идет вырубка. Поговорили на счет сплава леса, о благоприятной дождливой погоде для этого. То, что было разрешение на вырубку, господин Гунько знал, но заявил, что копий этих документов так и не получил, поэтому и вызвал. Потом он, как бы мимоходом, сообщил, что если выяснится превышение объема вырубки над разрешенным, то могут быть большие штрафы. А могут и не быть. Ведь по этому вопросу он самый главный в районе. В общем, инспектор сделал недвусмысленный намек на взятку. К такому повороту событий все было готово заранее. В портфеле лежали несколько конвертов по пять сотенных зеленых бумажек каждый. Без слов на стол лег первый конверт. Инспектор Гунько заглянул в него, пересчитал, убрал в карман и одним только выражением лица сообщил, что маловато. Последовал второй конверт. Тот проделал с ним ту же процедуру и опять лицом изобразил, что это лучше, но надо бы добавить. В третий конверт он не заглядывал, а сразу спрятал, выразив полное удовлетворение. После этого разговор, вроде, должен быть закончен, но инспектор стал разливаться мыслью о великолепном качестве леса за хребтом, о том, что без дорог очень сложно вывозить такое богатство. Он пел дифирамбы, что, наконец, нашелся хоть кто-то, решивший начать вырубку в тех краях и выражал надежду, что это только начало и по проложенному пути пойдут другие. В общем, пустая болтовня. А слушать приходилось, да еще вежливо поддакивать. Пустословия инспектора Гунько перебила музыка. В дальнем от них углу ресторана засветился огнями диджейский пульт. Играла именно песня Кармен про казино.

Вспомнил. Был небольшой зал провинциального казино в ресторане за аркой. Были четыре девицы в вечерних нарядах за столиком по соседству. Среди них его землячка, невесть как забравшаяся в ту глушь. Но чтоб эти девушки стояли рядом с ним, да чтоб целовали?!… Такого не помнил. Как ни морщил лоб, как ни тер виски, не помнил. Какая-то мелочь, что-то несущественное ускользало. Измученный мозг сдался. Мысли растворялись. Глаза сами собой медленно закрывались. В полудремотном состоянии явственно услышал разговор, который звучал глухо, растянуто, как будто за стенкой граммофонную пластинку поставили на пониженную скорость.

– Николай Анатольевич!

Он обернулся. Рядом с их столиком стояла улыбающаяся Оля в коротком красном платье. За ее спиной высокая, рыжая девица в длинном зеленом полупрозрачном.

– О! Да вы здесь не один? – спросил инспектор Гунько, разглядывая девушек.

– Это моя землячка. Случайно встретились, – ответил он.

– Красивые у вас землячки. Может, присоединитесь к нашей компании? – инспектор встал и выдвинул стул, предлагая девушкам. – Как вы, Николай Анатольевич, не против?

– Это без меня. Я сейчас ухожу. Мне еще на почту успеть.

– Мы на рулетке играем, – обратилась к нему Оля. – Совсем не катит. Назовите число от нуля до тридцати шести! Я чувствую, вам подфартит!

– А вы для меня назовите! – попросила рыжая в зеленом платье, обращаясь к инспектору, подмигнула и прикусила нижнюю губу.

– Зеро! – воскликнул радостно инспектор.

Оля выжидающе смотрела на него. Он замялся. Ведь ему еще никогда не приходилось быть талисманом чужой игры, поэтому боялся, что в случае проигрыша, вина будет на нем. Инспектор подтолкнул в бок со словами:

– Да скажи ей цифры! Ждет же дама! Смотри, какая кралечка!

– Девятнадцать, – сказал он, выбрав точно середину из предложенного диапазона.

Оля улыбнулась, взяла под руку свою спутницу в зеленом, и они пошли к рулеточному столу.

Через минуту, он встал и хотел откланяться. Вдруг, сквозь звуки музыки от рулеточного стола послышались крики. Громкие истошные крики.

«Что там такое?» – с тревогой спросил Гунько, вскочив на ноги. Он тогда сразу отправился на звуки криков, а инспектор так и остался на месте. Подойдя к рулетке, увидел Олю, присевшую на корточки, держащуюся двумя руками за край стола. Она, склонив голову, кричала, но уже не так громко и с перерывами: «А-а-а!… А-а-а!» Рядом стояли все три девицы, что сидели с ней за столиком. При его приближении Оля вскочила. Глаза безумные, горят, рот открыт.

– Девятнадцать! – задыхаясь, прокричала она. – Девятнадцать! Я выиграла!

Видя, что ничего страшного не произошло, что это были всего лишь вопли радости, он улыбнулся девушкам и пошел обратно попрощаться с инспектором. В этот момент Оля забежала ему сбоку, повисла на шее и с криком: «Спасибо!» – впилась долгим поцелуем в щеку. Скорее всего, пока его целовали, подошли и встали рядом остальные девицы. Фотовспышки не заметил, так как в зале над танцполом били в глаза разноцветные прожектора и стробоскоп.

Дрему как ветром сдуло. Вспомнил! Все вспомнил! Были: и четыре девушки, и рулеточный стол, и поцелуй в щеку! Только надписи неоном «Casino Monte Carlo» там не было. Кто-то его сфотографировал. Надо полагать, это муж Оли. Через эту семейную парочку фотография попала в Калининград. «Когда выйду, надо будет как следует побеседовать с декларантом Милой по поводу фото, – подумал он. – Как же ее фамилия? Вроде, Зайцева».

Теперь стало понятным поведение Светланы при встрече. Ревность и злость руководили ею. Наверняка, и теща с ее носатым родственничком масла в огонь подлили. А кто бы не заревновал, не разозлился, увидев такую фотографию и узнав, что муж вместо командировки укатил с девками в Монте-Карло? Отсюда и это нелепое заявление о разводе. Теперь можно будет аргументировано объясниться с женой, с этой легковерной ревнивой дурой. «Хоть с фотографией разобрался. Уже немного полегче, – подумал он, засыпая. – С остальным – потом».

Ночь, может и не ночь, а другое время суток, Николай Анатольевич провел на табуретке, полусидя, в беспокойном сне. Он часто просыпался, менял позу, разминал затекшие руки и ноги, опять засыпал. Проснулся окончательно от чувства голода. Оставшиеся два кусочка хлеба с салом лишь притупили его, но насытить не могли. Он опять заметался по камере, на сей раз проклиная своих тюремщиков, справедливо полагая, что уж коли заперли человека, то будьте любезны его кормить. Ведь сам он здесь пропитание добыть не может. Наконец, послышались голоса двоих, спустившихся на перекур. Чтобы привлечь внимание, Николай Анатольевич стал орать во всю глотку: «Э-э-э! Люди! Помогите!» и колотить ногами в дверь. Его услышали. К двери подошли.

– Чего разорался? – спросил голос за дверью.

– Изверги! – выкрикнул Николай Анатольевич через дверь. – Я здесь более полутора суток! Почему меня никто не кормит?! В Гестапо и то кормили!

– И давно ты чалился в Гестапо? – спросил за дверью другой сипловатый голос. – Он что, действительно столько здесь?

– Кажись, – сказал первый голос. – Его приняли еще в пятницу. Я уже дежурство сдавал.

– Ни хрена себе! – воскликнул сиплый. – А в журнале его нет. И пайка на него не запрашивали. Че его сюда сунули?

– Буянил пьяный.

– Послушайте! – прокричал Николай Анатольевич. – Меня ограбили и коньяк влили! Я пришел сюда заявление писать…!

– Да тише ты! Слышь, разбираемся! – перебил его сиплый и ударил чем-то в дверь. – Блин, идиоты! Не могли нормально оформить?!… Мне что, потом расхлебывать?!

– Че те, расхлебывать!? Ты-то тут при чем? – спросил первый голос.

– Если он в мою смену окочурится? Тогда полгода рапорты писать да к прокурору бегать!… Чтоб их там всех разорвало!… Надо бы оформить… Кто его принял?

– Красавкин.

– Как! – воскликнул сиплый. – Сам принял?!....

– Сам. У себя в кабинете.

– Вот сука! Тут, блядь, не в том месте запятую поставишь, он потом неделю мозги трахать будет! С говном съест! А сам!… Запер без оформления, да еще в карцер!…

Замолчали. Николай Анатольевич, затаив дыхание, прислушивался, приложив ухо к двери.

– Может, позвонить капитану? – спросил первый голос

– Ну его на хуй! – ответил сиплый. – Мне что, больше всех надо?! Опять наорет!… Да пошел он в жопу! Пусть сам разбирается!

– А с этим что делать?

– Своди его пожрать!… В ресторан.

– Ха! Уже смешно. Меня бы кто сводил.

За дверью послышались удаляющиеся шаги.

– Э! – закричал Николай Анатольевич, барабаня в дверь. – А я!? Что со мной!?

Шаги и голоса стихли.

– Суки! – прокричал он и со всей силы пнул дверь.

Он сел на табурет, достал из пакета пластиковую бутылку. Там осталось совсем немного. Сделал небольшой глоток, закрыл глаза и облокотился на стенку, закипая злобой на всех.

По лестнице опять кто-то спускался. Николай Анатольевич прислушался. Этот кто-то зашел в коридор, приблизился к его двери. Клацнул замок. Приоткрылась дверь. Сквозь образовавшуюся щель просунулась рука и поставила на пол пакет. Затем со словами: «Фу, как воняет!» рука исчезла. Дверь закрылась, повороты ключа и удаляющиеся шаги. «Воняет?» – мысленно переспросил он и посмотрел на ведро, на четверть наполненное его отходами. «А я и не чувствую», – подумал он. – «Наверное, уже привык».

В пакете обнаружил: две полулитровые бутылки с холодным чаем, куски разного хлеба, половинка очищенной луковицы, яблоко, несколько обрезков колбасы и сыра, пара печенек. В общем, все то, что не доели менты за смену. «Хотя бы это», – подумал он, выбирая кусочки посимпатичней. «Объедкам обрадуешься», – вспомнил он слова цыганки и замер, так и не донеся кусок до рта.

День прошел еще более муторно и долго, чем предыдущий. Правда, в обед ему принесли пластиковую тарелку лапши быстрого приготовления и чуть теплый чай с хлебом. На ужин – то же. Замкнутое пространство его камеры так давило, что казалось, оно сужается, очень медленно и неумолимо. Становилось все теснее и воздуха не хватало. Когда дежурившие по отделу милиционеры перестали ходить на перекур и, по-видимому, настала ночь, когда из звуков он слышал только шуршание своего плаща, да дробный стук собственных зубов (его лихорадило), казалось, что камера, словно черная дыра, всосала в себя весь огромный мир и не осталось больше никого и ничего кроме этого квадратного колодца сине-зеленых стен. Он уже не бросался на эти стены и на дверь. Он их боялся. Наверное, так сходят с ума.

Из того странного состояния, в котором он пребывал, которое нельзя назвать ни сном, ни бодрствованием, а, скорее, отупелым оцепенением, его вывели голоса двоих на лестнице, спускавшихся на перекур. Это означало, что, все-таки, за стенами мир существует. Он бросился к двери и приложил ухо, жадно ловя звуки.

Разговаривали двое в полный голос, наверное, не подозревая, что в этой камере такая слышимость. Ну правильно! Ведь они в ней никогда не сидели.

– Блядь, пустая! – выругался один. – Угостишь?

– Нормально ты устроился! – ответил другой. – Я по дороге последнюю мелочь на сигареты выгреб. Смотри, одна пачка до завтра!

– А какого хуя ты вчера за бутылкой побежал!?

– Я, какого…!? Вспомни, сам сказал сбегать! Вместе скидывались.

– Так договаривались на пузырь! А ты два притаранил! Да еще шампунь с конфетами взял!

Щелкнула зажигалка. Один из говоривших с шумом выдохнул.

– Валька, сука, кобенилась. Все нет, нет, я не такая. Думал, после «Белого медведя» ее развезет и я ей вдую.

– Ну, и?

– Развезло. Только не ее. Эта сука меня еще спать укладывала. Проснулся без штанов, в рубашке, а эта блядь рядом сопит при полном параде. Вообще не раздевалась.

– Гы! Гы! Гы! А я Нинке вдул на кухне.

– Да ты гонишь! Она же ушла!

– Ну да. Сначала вдул, потом ушла. Когда ушла, я еще с Иркой сосался.

– Ты и эту толстую трахнул!?

– Что я тебе, энерджайзер, что ли? Так, помацал немного, потом сам срубился.

– Сука!… Все! К Вальке, этой блядище, больше ни ногой! Эта тварь любого перепьет. А толку от нее никакого. Только деньги переводить.

– Зато у нее хата всегда свободная.

– Это да… Тогда… Тогда в следующий раз я с Нинкой, а ты с Валькой!

– Идет…

Замолчали. Слышны лишь выдохи после затяжек.

– Башка, сука, трещит! Сушняк! – после паузы сказал первый. – Давай, еще по одной!

– Нам так до обеда не хватит. Что потом курить будем?

Опять щелкнула зажигалка.

– Пивасика бы сейчас! – с выдохом сказал первый.

– Ага, от тебя и так выхлоп учуют.

– Кто учует? Сегодня выходной.

– Да-а-а…?! То-то думаю, в отделе пусто… Точно! С седьмого перенесли на понедельник… Тогда и я бы от пивасика не отказался. По литру… На рыло… Может, у Брысика займем?

– Спрашивал уже. Сам премии к празднику дожидается.

– Премия то будет?

– Будет, как обычно, ко Дню милиции. Как без этого? Вот только, сколько?

Опять молчание и шумные выдохи после затяжек.

– Слушай! – воскликнул второй. – У нас здесь Окопов чалится.

Услыхав свою фамилию, Николай Анатольевич перестал дышать и еще сильнее прильнул ухом к двери.

– Мне Красавкин сегодня позвонил, – продолжил этот голос. – Вроде, выпускаем его днем.

– И, что?

– Сказал, вещи вернуть по протоколу. А там… – говоривший перешел на полушепот, говоря через нос. – Две с половиной штуки на выдачу.

– Сколько…?! Его что, наши не общипали когда принимали?

– Нет, его не на улице взяли. Сам сюда пришел. Здесь и оформили.

– Ну, и к чему сказал?

– Возьмем оттуда пятихатку, – еще тише произнес второй. – С этого и двух штук хватит.

– Если возбухать начнет? Откажется подписывать? – также тихо спросил первый.

– Тогда по почкам надаем. Скажем, опять буянить начал. Деньги ему сунем в карман. Доложим, пока крутили, он бумажку потерял.

– А че, давай!

Послышались удаляющиеся шаги по лестнице. Сердце радостно забилось. Его выпускают. Скоро! Скоро свобода!

Казалось, несколько часов, оставшихся до освобождения, для него тянулись дольше, чем весь предыдущий день. Николай Анатольевич ежеминутно прикладывал ухо к двери, вслушивался, не идут ли за ним. Но там только иногда спускались на перекур и говорили обо всем, только не о нем. Наконец, шаги стали приближаться к его камере. Клацнул замок. Дверь открылась. В коридоре стояли два молодых милиционера: один – старший лейтенант, второй – сержант. Оба невысокие, обычной для молодых комплекции, но с немного опухшими и раскрасневшимися лицами.

– Окопов? – строго спросил сержант. – С вещами на выход!

– У меня нет вещей, – ответил он, делая шаг вперед.

– А парашу за тобой, я буду выносить?

В углу камеры стояло ведро, которое Николай Анатольевич накрыл пакетом, чтобы не так воняло. Но, похоже, это не сильно помогло, так как сержант с лейтенантом поморщились и зажали носы.

– Куда его? – спросил он, беря ведро.

– В туалете выльешь, – сказал старлей, гнусавя из-за зажатого носа. – Только аккуратно, не расплескай. А то сам мыть будешь.

Его проводили до туалета на первом этаже, где он избавился от ведра. Затем привели в небольшой кабинет, который, судя по количеству столов, был рассчитан на троих сотрудников. Старлей достал бумагу и стал читать:

– Портфель один, – он выложил на стол перед Николаем Анатольевичем его портфель. – Газета, решение суда, деньги. Подпишите здесь, что все получили полностью.

Николай Анатольевич убрал бумаги в портфель, раздвинул в руке сложенные купюры. Увидев только четыре пятисотрублевки, молча сунул в карман и подписал лежавшую на столе бумагу, обратив внимание, что сумма там значилась в две с половиной тысячи рублей. Ему не хотелось из-за пятисотки получать по почкам от этих молодых пацанов, от которых разило вчерашним перегаром вперемешку с сегодняшним пивом. Если бы он знал, что возвращенные деньги составляют все его состояние, то он не расстался бы так просто с пятой частью капиталов, даже несмотря на угрозу побоев. Еще вернули ремень, пояс от плаща и проводили до выхода.

Только на улице, щурясь от света низкого пасмурного неба, он вздохнул полной грудью. «Свобода! – произнес он, задыхаясь от свежего воздуха. – Наконец, свободен!» Он еще немного стоял, приходя в себя, затем оглянулся и пошел быстро прочь от этого страшного здания, где его непонятно за что продержали два с половиной дня в карцере. «Я этого так не оставлю! – думал он, ускоряя шаг. – Они ответят за этот произвол! Я всех на уши поставлю…! Сейчас в контору. Там приведу себя в порядок, и в порт».

Выйдя дворами на центральную улицу, Николай Анатольевич стал голосовать, ловя машину. Такси и частники притормаживали, прижимались к обочине, но, поравнявшись с ним, уезжали, резко давая по газам. Когда это сделала третья машина подряд он, наконец, догадался, что что-то с ним не то. Стекло витрины ближайшего магазина отразило жалкое и неприятное создание. Большой сине-лиловый синяк под все еще оплывшим левым глазом, взъерошенные волосы сосульками, опухшая верхняя губа из-под которой были видны зубы с черной дыркой на месте выбитого. Светлый бежевый плащ сзади и по бокам в серо-коричневых пятнах засохшей грязи и на штанах такая же. Немудрено, что водители отказывались его подвозить. Он сам бы такого не взял. Пришлось идти пешком, так как и в автобус в таком виде как-то неудобно. Минут сорок он спешным шагом добирался по городу до своего офиса. Сегодня выходной, но там всегда находились сторожа, или Петрович, или Иваныч. Так что, откроют.

Взбежав по ступенькам, дернул стеклянную дверь. Закрыто. Впрочем, как и следовало ожидать. Нажал кнопку звонка. Никого. Позвонил еще. Опять никого. Только после третьего раза к двери подошел крепкий парень в камуфляжной униформе с эмблемой охранного предприятия.

– Чего надо? – сквозь дверь пробасил он.

– Откройте, пожалуйста, – ответил Николай Анатольевич. – Мне в офис.

– В какой офис? Ты, вообще, кто?

Николай Анатольевич слегка опешил от такого вопроса.

– Как кто? Я хозяин этого здания.

Охранника заржал.

– У тебя что, белочка!? Или мозги отшибло!? – сквозь смех спросил он. – Ты себя в зеркало видел?… Хозяин.

– Моя фамилия Окопов. Я генеральный директор «Логистик ОНА». Здесь мой офис.

Снова за стеклянной дверью взрыв хохота.

– Мужик…, ты… с перепою… что-то напутал! – захлебываясь от хохота проговорил охранник.

Николай Анатольевич стал закипать. Однако вида не подвал. Слишком хорошо помнил, чем закончилась его вспышка гнева в пятницу вечером.

– Я не напутал, – сказал он, делая над собой усилие, чтобы не вспылить. – Вот вывес…

Николай Анатольевич указал на большую вывеску у входа и прикусил язык. Вместо привычной синей таблички с надписью белым «Группа компаний Логистик ОНА», красовалась черная с золотыми буквами «ООО Эуро Ист-Вест Транс». От такой неожиданности даже портфель выронил.

– Ч-ч-то это… з-з-за… к-к-компания такая? – заикаясь от потрясения, спросил охранника, продолжая указывать на вывеску. – Откуда она…? Она здесь?

– От верблюда! Тебе то что?

– Скажите, прошу, здесь раньше была другая компания, Логистик ОНА! Где она сейчас?

Охранник уже перестал смеяться, сжал кулаки и насупил брови.

– Мужик, я тут уже больше трех месяцев. Никакой «оны» здесь не было. Так что, ты попутал. Вали отсюда пока не накостылял! Еще раз позвонишь, второй глаз подобью!

Охранник скрылся в темноте помещения, а Николай Анатольевич так и остался стоять перед закрытой дверью с открытым ртом, все еще показывая пальцем на вывеску. Похоже, кошмар, начавшийся по приезде домой, еще не закончился. Его не пустили в собственный офис. А судя по вывеске, этот офис уже и не его вовсе. Он припомнил разговор с диспетчером своей транспортной компании, которой звонил из кабинета капитана Красавкина. Эта диспетчер его не знала. Она не знала и его заместителя Евгения Леопольдовича, которого он оставил вместо себя. Холодный пот прошиб моментально. Сердце екнуло и появилось очень нехорошее предчувствие по поводу его логистического центра с автопарком, мастерскими, магазинами, складами, стоянками, который является его главным активом.

Николай Анатольевич медленно присел, подобрал портфель, потом, словно опомнившись, вскочил и побежал. Он бежал по улицам с портфелем в развивающемся грязном плаще, не обращая на недоуменные взгляды шарахающихся от него прохожих. Когда выбивался из сил, переходил на скорый шаг. Немного отдышавшись, опять бежал. Калининград по площади город небольшой, за два часа можно пройти неспешным шагом из конца в конец. Николай Анатольевич добрался до своего Центра на окраине города минут за сорок. Еще издали увидел, что исчезла большая вывеска с названием его фирмы «Логистический центр ОНА», которая изгибалась дугой над воротами. Вместо нее с обеих сторон въезда красовались два высоких узких баннера, на каждом из которых по вертикали написано крупно «Эуро Логистик Центр», а внизу номер телефона и адрес сайта. Вот они, как раз, и не изменились. Он перешел на шаг, тяжело дыша и неотрывно глядя на баннеры. В голове свистопляска. Нехорошее предчувствие не обмануло. Его центр был переименован, также как и офис, и в обоих названиях присутствовало странное слово «Эуро».

Ворота закрыты, как и дверь проходной. Николай Анатольевич, уже немного отдышавшийся, но все еще раскрасневшийся от бега, нажал кнопку звонка. Дверь открыл парень как две капли воды похожий на того охранника в офисе. Такая же камуфляжная форма и эмблема той же охранной фирмы. На сей раз он решил не нарываться, качая права, а попытаться выяснить как можно больше. На немой вопрос охранника сказал:

– Здравствуйте. Мне надо в диспетчерскую.

– Здравствуйте. Зачем? – спросил тот, недоверчиво рассматривая посетителя и заслоняя собой вход.

– Я заказывал доставку из Венгрии. Машина должна была прибыть еще позавчера. А мне так никто и не позвонил.

– Машину?! Да?! – охранник как-то странно улыбнулся. – Так сами позвонили бы.

– Я звонил. Все время занято.

– Ладно. Отсюда попробуйте, – охранник указал на висящий возле двери телефон.

Это был внутренний телефон. Николай Анатольевич лет семь назад заказал мини АТС для своего предприятия, так как тогда получить лишний городской номер было большой проблемой. Четырехзначный номер диспетчерской он хорошо помнил.

– Слушаю! – раздался в трубке недовольный мужской голос.

Выспрашивать, кто это ответил, не имело никакого смысла. У него не было диспетчеров мужчин.

– Я заказывал доставку из Венгрии, – Николай Анатольевич продолжил излагать свою легенду.

– Номер заказа? –спросили в трубке.

– Я не помню. Бумаги оставил дома. Помню марку и номер машины. МАН номер двести пятьдесят пять и прицеп двадцать сорок один.

Николай Анатольевич наизусть помнил номера своих машин и прицепов. Он назвал одну из самых новых в надежде, что та в рейсе и под предлогом путаницы заказа выведать, кто здесь главный.

– Минутку, – ответил голос в трубке.

Не прошло и десяти секунд, как вместо ответа в трубке послышались короткие гудки. Он решил повторить вызов. Но в это время, в комнате охраны, за стеклом зазвонил телефон. Охранник задом отошел назад, не теряя из вида Николая Анатольевича, просунул руку через окошко, взял трубку, молча выслушал, положил обратно и стал медленно надвигаться.

– МАН двести пятьдесят пять уже две недели в ремонте, – грозно процедил он сквозь зубы. – Чего тебе надо?

– Мне надо поговорить с руководством, – твердо ответил Николай Анатольевич, делая шаг назад.

– Завтра руководство будет. Тогда и поговоришь, если примут.

– Постойте! Моя фамилия Окопов! – воскликнул он, делая последнюю попытку.

– А хоть Жопов! Сказали, завтра! Значит, завтра! – рявкнул охранник в лицо.

Он подошел вплотную и Николаю Анатольевичу ничего не оставалось, как пятиться назад пока не оказался за порогом проходной. Дверь захлопнулась перед его носом.

– Как же так? – растерянно пробормотал он. – Как можно две недели ремонтировать машину? Почти новую?

Его плечи опустились, ссутулился, как будто очень долго крепился, пыжился под тяжкой ношей и сейчас она его одолела. Шаркая ногами, поплелся прочь, абсолютно не соображая, куда направляется. Мир, его мир рухнул. Впору кричать: «Караул! Ограбили!» А кому кричать? В милицию он уже пробовал обращаться. В результате, еще остался виноватым и просидел в каменном мешке двое с половиной суток. То что он создавал долгие годы и чему по праву считал себя хозяином, в его отсутствие кто-то прибрал к рукам, а самого выставил за дверь, грубо и нагло. В пятницу узнал, что его дом – уже не его, что его жена – и не жена вовсе. Сегодня – главный офис и Центр. Что еще? Он даже боялся помыслить об этом. Но внутренний голос и предчувствие гаденько нашептывали: «Погоди! Это еще не все!»

Из состояния прострации, вызванного потрясением, вывели аппетитные запахи, распространяемые из ларька шавермы. В ожидании освобождения из карцера, с утра не притронулся к объедкам, оставшимся в пакете, а завтрака ему не приносили. Думал, закажет еду в офис. А вон, как вышло. В ларьке взял сразу две шавермы, два стаканчика чая и пристроился за длинный деревянный столик под навесом. На еду набросился с голодным остервенением, размазывая по щекам майонез, чавкая и громко хлюпая горячим чаем. Он уже четыре дня не ел нормальной пищи. Поэтому организм помимо воли позабыл все правила приличия. Люди, которые также заходили под навес перекусить, брезгливо бросали на него взгляд и уходили есть в другое место. Опомнился только когда доедал вторую шаверму, когда наелся. Стало неловко. Быстро запихнув в рот остатки еды, допив чай, тщательно вытер салфеткой губы, руки и выбежал из-под навеса. «Минус сто пятнадцать рублей» – подумал он, чувствуя, что в сложившейся ситуации ему надо быть поэкономнее.

На улице огляделся. Здесь неподалеку находится один из его магазинов, сдаваемых в аренду. В этом арендовала Софья Михайловна, торговавшая там постельными принадлежностями, халатами, бельем и прочей мелочью. Слава Богу она была на месте. В пустом зале Софья Михайловна сама стояла за прилавком, листая глянцевый журнал. Это была рослая, крупная, так сказать, женщина в теле, с пышной грудью. Однако лицо полным не казалось. Наоборот, высокая шея, вытянутый подбородок, слегка впалые щеки, прямой тонкий нос и темные глаза придавали ей определенный шарм. Увидев вошедшего Николая Анатольевича, она моментально выпрямилась, уперла в бока свои пухлые руки и громко прикрикнула:

– Тебе чего здесь, алкаш!? Ну-ка, быстро отсюда!

– Софья Михайловна, здравствуйте! – поздоровался он, подходя к прилавку.

Дама убрала с боков руки, подалась вперед телом, нависнув большим бюстом над прилавком и близоруко сощурила глаза.

– Николай Анатольевич? – удивленно спросила она. – Здравствуйте!

Она еще некоторое время его разглядывала, потом спросила притворно участливым тоном, слегка скривив рот в усмешке.

– Ой, вы в таком виде. Что с вами случилось?!

– Так, неприятность одна. Я зашел чтобы…

– Как сейчас в Монте-Карло? – она перебила вопросом.

– В Монте-Карло? – не понял Николай Анатольевич. – Нормально… Наверное… Подождите, при чем здесь?… Я зашел узнать по поводу арендной платы.

– А что арендная плата? – она вскинула выщипанные бровки. – Я плачу ее аккуратно. Каждый месяц.

– Софья Михайловна, мне неудобно просить, но я попал в очень затруднительное положение.

– Заметно, – вставила она с презрительной улыбкой.

– Хочу попросить выплатить мне сегодня часть арендной платы в счет следующего месяца. А я тогда вам сделаю скидку за декабрь.

– И, сколько?

– Скидку?

– Нет. Сколько вы хотите получить?

– Тысяч двадцать, двадцать пять. Это меня сейчас здорово выручило бы.

Софья Михайловна выпрямилась, медленно вышла из-за прилавка, цокая шпильками по полу, подошла совсем близко и, глядя на него сверху вниз, спросила внушительно, отчетливо выговаривая каждое слово и все также презрительно кривя губы:

– При чем здесь вы и арендная плата?!

– Как при чем?! Я сдал вам в аренду!

– Вы?!… Уверены?!

Николай Анатольевич уже ни в чем не был уверен.

– Хотите сказать… – растерянно начал он, но его прервали.

– Я хочу сказать, любезный, что этот магазин сейчас принадлежит ООО «Эуро Рентал И», а не вашей «Рент ОНА». Туда я и плачу аренду.

Это известие, хоть и было шокирующим, но уже не произвело на Николая Анатольевича такого впечатления, как в случае с его офисом и Центром. Похоже, он стал привыкать к таким новостям. Он задумался и спросил через некоторое время:

– Скажите, когда сменился собственник? – его голос был глухим и безжизненным.

– В августе, – Софья Михайловна развернулась и пошла обратно за прилавок, говоря на ходу: – Прошу меня простить, Николай Анатольевич, но мне надо работать.

– Софья Михайловна, еще вопрос.

– Ну?

– Кто хозяин этой «Эуро Рентал»?

– Откуда я знаю. Мне принесли свидетельство о собственности. Там хозяев фирмы не указывают.

– Кто? Кто принес вам свидетельство? С кем вы перезаключали договор?

– Черненький, такой симпатичный приходил, носатенький. Отчество у него еще странное. Он по доверенности был.

– Юрий Арнольдович?

– Да, именно он.

– Софья Михайловна, можно мне глянуть на новый договор?

– Нет! С какой стати я вам должна его показывать?! – надменно произнесла она. – Вы к этому договору не имеете никакого отношения! Это конфиденциальная информация.

– Я вас прошу! Мне только первую страницу посмотреть! Самое начало!

– Я сказала, нет! И вообще, мне надо работать! – голос Софьи Михайловны повысился. – Вы меня отвлекаете!

Николай Анатольевич развернулся и, понурив голову, поплелся к выходу. У двери его окликнули.

– Э! Окопов!

Он обернулся. Софья Михайловна бросила на стекло прилавка мятую пятидесятирублевку.

– На, возьми! Опохмелись!

– Что-о-о?! – протянул он обернувшись. – Что ты сказала?!

Он медленно двинулся к прилавку. Вид его был страшен. Глаза сверкали, даже тот, что подбит, рот перекошен в оскале, еще более свирепом без одного зуба. Женщина отпрянула в испуге и начала шарить под прилавком. Там была кнопка тревожного вызова охраны. И он знал это. Поэтому остановился на полпути и со злобой, срывающимся голосом выдал ей в лицо:

– Ты совсем…………….. – он на одном дыхании разразился длинным и очень выразительным ругательством, которому научился у артельщиков. – Что, суки?! Сговорились?! Меня не было здесь девять месяцев! А тут какая-то хрень происходит! Кто-то присвоил мое имущество! Думаете, я с этим не разберусь!? – он с яростью погрозил пальцем. – Я разберусь! Обязательно разберусь! Так вот знай, ты, блядь сисястая! Вылетишь из этого магазина к ебене матери! Не будет тебе аренды! Я обещаю!

Он еще постоял, грозя пальцем, не зная, что сказать, затем развернулся и двинулся опять к двери.

– Обещает он! Я сейчас милицию вызову! – истерично прокричала Софья Михайловна вдогонку, хватаясь за сердце. – Я тебя…

Чего «она его» Николай Анатольевич не услышал, так как за ним уже закрылась дверь.

Он быстрым шагом пошел прочь от магазина, так как знал, через несколько минут там будет вневедомственная охрана с которой, по вполне понятным причинам, он не горел желанием встретиться. После высказанных гадостей этой дуре, Софье Михайловне, на душе немного полегчало. И это несмотря на то, что он от нее узнал. Все его пять магазинов и два бизнесцентра были оформлены на его фирму «Рент ОНА». Поэтому с большой долей вероятности можно было полагать, что не только этот магазин, но и остальные поменяли своего собственника. Данное обстоятельство, хоть было и неприятным, не сильно его волновало, а лишь разозлило. Все-таки он не последний человек в этом городе. Есть связи. Поэтому в том, что восстановит все права на свое имущество, у него не было никаких сомнений.

Его поразило поведение Софьи Михайловны. Оказывается, она была высокая, гораздо выше его. А ведь раньше не казалась такой. При нем Софья Михайловна все время заискивающе улыбалась, слегка втягивала голову в плечи, была милая и предупредительная. Сейчас – надменный взгляд свысока, брезгливая улыбка, пренебрежительный тон. И этот вопрос о Монте-Карло. Прям как в той газетенке. Чтоб ей сгореть! По всей видимости, она поверила написанному там бреду. «Интересно, она одна такая, или еще кто поверил?» – подумал он и, вдруг, вспомнил свое жалкое отражение в витрине магазина. «Стоп! А как ей было не поверить, когда я сам заявился в таком виде? Самому противно. Не удивительно, что охранники меня сегодня никуда не впустили. Вот же ш болван! Надо было первым делом привести себя в порядок». Сделав такой вывод, Николай Анатольевич твердо решил, что таким он больше никуда не пойдет. От этого будет только хуже. Так что, срочно домой приводить себя в порядок! Ведь у него есть еще дом, вернее квартира, весьма просторная, в которой он жил холостяком, а потом со Светланой, пока не переехали в новый особняк. Перед отъездом квартиру заложил банку. Однако это не является препятствием проживания там.

Его намерение отложить визит в порт до утра подкрепил еще и начавшийся моросящий дождик, освеживший засохшую грязь на плаще, которая, намокнув, стала еще заметнее. До своей старой квартиры он добирался, опять же, пешком.

Ключей у него не было. Однако этажом ниже жил Степан Степанович, владелец строительной фирмы, мужик хозяйственный и рукастый, у которого, когда ни попроси, всегда найдется нужный инструмент.

– Николай!?… Ты!? Что с тобой случилось!? – с изумлением спросил Степан Степанович через открытую дверь, вытирая о пузо, прикрытое фартуком, испачканные в муке руки.

– Долго рассказывать, – ответил Николай Анатольевич, несколько сконфуженный своим видом. – Степаныч, мне надо попасть к себе. Я ключи потерял. Поможешь дверь вскрыть?

– Вскрыть? Так там живут.

– Как живут?! Кто?

– Молодой какой-то, с девкой. Его, вроде, Дима зовут. Борзый такой. Никогда ни здрасте, ни до свидания. В начале сентября вселились.

Эти слова донеслись до Николая Анатольевича уже вдогонку, когда он взбегал по лестнице.

– Анатолич, а ты че, ничего не знал?… – прокричал сосед на весь подъезд. – Во дела! – внизу хлопнула дверь.

На звонок открыла очень молодая особа невысокого роста в розовом кокетливом халатике, с намотанным полотенцем на голове. Ну прям куколка.

– Какого хрена вы делаете в моей квартире? – спросил он грозно девицу.

Та и бровью не повела. Она развернулась и, прокричав: «Димусик, это тебя!» – скрылась на кухне, оставив входную дверь открытой. Николай Анатольевич зашел. В прихожей ничего не изменилось со времени, как они с женой отсюда съехали. Та же мебель, те же картины. Открылась дверь гостиной и появился очень высокий, широкоплечий, атлетического вида молодой человек, на вид, лет двадцати пяти, в белом махровом халате до пола, какие обычно выдают в гостиницах, и с сеточкой на голове, чтобы прическа не сбилась. Его лицо показалось знакомым.

– А-а-а, Николай Анатольевич, хорошо, что заглянули! – сходу начал юный верзила. – А то мы уже собрались на вас в розыск подавать.

– При чем здесь розыск?! – возмутился Николай Анатольевич. – Что вы делаете в моей квартире?

– Как видите, живу, – ничуть не смутившись, ответил верзила.

– На каком основании?!

– На том основании, что эта квартира теперь принадлежит мне. Я ее купил.

– Купили!? Интересно, у кого это? Я ее не продавал.

– У банка, Николай Анатольевич, у банка.

– У какого, твою мать, банка!?

– У того, где вы кредит брали и квартиру заложили.

– Так у меня срок кредита до конца декабря!

– Да. Но проценты вы должны платить ежемесячно.

Николай Анатольевич, наконец, узнал этого атлета. Начальник кредитного отдела того банка, где брал кредит. И звали его… Точно. Дмитрий. Еще вспомнил, что фамилия у него такая же, как и у управляющего банком.

– Вам что, не перечисляли проценты? – спросил он хмуро.

– Представьте себе. С марта месяца ни разу. Поэтому мы вынуждены были обратиться в суд за расторжением договора.

– Как, ни разу?! – Николай Анатольевич крайне удивился услышанным и его начальный воинственный запал поугас. – Этого не может быть. Вам должны были перечислять.

– Вы правы, по договору перечислять должны, но не перечисляли. Так что, Николай Анатольевич, хочу вас уведомить, что суммы за реализацию этой квартиры не хватило на покрытие вашего долга с процентами и штрафными санкциями. Вы еще должны банку двадцать девять тысяч долларов с копейками.

– Сколько?! – у него аж перехватило дыхание. – Я брал всего сорок тысяч! Во сколько же оценили мою квартиру?

– На двух торгах покупателей не нашлось. А на третьих я приобрел ее за двадцать две тысячи.

– Вы что, охренели! Она же стоит более семидесяти! – почти прокричал Николай Анатольевич.

– Квартиру выставили по залоговой стоимости. Никто не хотел брать. Два раза снижали цену, – Дмитрий нагло ухмылялся. – Кстати, ваш представитель не был против.

– Какой, к черту, представитель?!

– Как же его?… Сейчас вспомню. Захаркин, по-моему.

– Кто-о-о?! – Николай Анатольевич выпучил свой единственный здоровый глаз. – Какой этот гад представитель?!

– Не знаю какой, но у него была доверенность от вас.

– Доверенность?! От меня?!…

В это время дверь в кухню открылась. Куколка в розовом халатике мелкими шажками проследовала мимо в столовую, держа в руках поднос с большая пиццей, нарезанным сыром, оливками и бутылкой вина.

– Димусик, – позвала она, скрываясь за дверью, – остынет!

– Иду! – громко отозвался Дмитрий. – Николай Анатольевич уже уходит. Не правда ли? – обратился он к нему, расправив плечи.

Уж слишком в разных весовых категориях они были, чтобы вести интеллигентный спор. Однако Николаю Анатольевич не хотелось так просто уступать этому хоть и здоровенному, но сопляку.

– Здесь осталось еще мое имущество. Мебель. Я их не закладывал, – со злобой процедил он сквозь зубы.

– Это тоже ушло с молотка. Судебный пристав оценил все в тридцать тысяч рублей, и я это выкупил. Понятно?! Так что, до свидания, Николай Анатольевич.

Дмитрий, уверенный в своей силе, засучил рукава халата и медленно двинулся на него. Ничего не оставалось делать, как выйти из квартиры.

– Суки! – прошипел Николай Анатольевич, спускаясь по лестнице.

– Загляните, пожалуйста, в банк! – издевательски крикнул Дмитрий вдогонку через приоткрытую дверь. – Вы нам еще должны.

– Да пошел ты со своим ублюдочным банком! – огрызнулся Николай Анатольевич. – Отсосете, пидоры финансовые!

– Что ты сказал, козел! А ну повтори! – рявкнул Дмитрий на весь подъезд и по лестнице часто затопали тяжелые шаги в тапках.

Николаю Анатольевичу вовсе не хотелось что-либо повторять этому тупому бычку на стероидах, поэтому он ускорился и пулей вылетел из подъезда. Вслед за ним выскочил детина в халате, но дальше козырька над входом не побежал. Очень неудобно бегать в домашних шлепках по лужам.

– Погоди! Еще встретимся, козел! – проорал Дмитрий и погрозил кулаком.

Отбежав на безопасное расстояние, Николай Анатольевич перешел сначала на быстрый шаг, потом медленнее, еще медленнее пока не поплелся еле, ссутулившись под холодным моросящим дождем. Страшная усталость навалилась внезапно. Это как марафонцу, отдавшему остаток сил на последний рывок, уже готовому победно вскинуть руки, вдруг говорят, что ты, братец, бежал не в ту сторону и здесь не финиш, а старт, дистанцию надо начинать заново. И как не появиться этой усталости, когда весь день на ногах, несколько раз из конца в конец города пешком. Еще усугубилось тем, что за три ночи, проведенные в карцере, он толком не поспал. Особо не поспишь, сидя на табурете, прислонившись к холодной стене. Лишь только тревожное забытье, от которого силы не восстанавливались.

Николай Анатольевич не испытывал ненависти и даже злобы к этому заносчивому выскочке Диме, который, наверняка, не без помощи управляющего банком, своего отца или дяди, отжал у него квартиру по цене почти в три раза ниже ее реальной стоимости, в которой еще и мебели с обстановкой было тысяч на пятнадцать зеленых. Он сам, когда был немногим старше этого бугая, отжимал магазины, автобазы и целые здания в разгар приватизации, скупая контрольные пакеты у трудовых коллективов, пользуясь нерасчетливостью их руководителей в получении займов. Он использовал чужие ошибки. Сейчас, похоже, ошибся сам. Но, где? Никак не мог понять. Его главный бухгалтер, Игорь Антонович, честнейший, а главное, дотошный и исполнительный человек. Он обладал великолепной памятью, помня наизусть не только банковские реквизиты всех многочисленных фирм, которые вел, но и всех основных контрагентов, с которыми работал. Именно Игорю Антоновичу было поручено ежемесячно перечислять проценты по кредиту в банк. «Как он мог забыть?» – подумал Николай Анатольевич. Вертел в голове и так и эдак, пока не пришел к выводу, что никак. Кроме того, Игорь Антонович регулярно, раз в месяц, присылал ему в Ворошилово короткие радиограммы с неизменным текстом: «Все норм. Сентябрь шестьдесят три». Менялись только название месяца и цифры, обозначавшие в тысячах сумму полученной прибыли. Последнюю такую радиограмму получил уже в северном порту, пятого октября. Платежи по кредиту перестали поступать в апреле, а квартира ушла с молотка не позднее сентября. И это явно не вязалось со «все норм.» в радиограммах. Опять всплыло имя его носатого юриста Юрия, главного виновника всех бед. И снова появилось нехорошее предчувствие, к которому на сей раз примешивалась непонятная, сдавливающая грудь тоска.

С поднятым воротником плаща, понурив голову, он тащился неизвестно куда под дождем, и не заметил, как сгустились вечерние сумерки и зажглись фонари. Увидев крытую автобусную остановку, зашел под навес, сел на скамейку, вытянул ноги, откинул назад голову, закрыл глаза. Устал. Смертельно устал. Главное, он не имел никакого представления, куда сейчас идти, где переночевать и, в конце концов, где хоть немного привести себя в порядок для завтрашнего дня. Без документов и почти без денег, коих осталось всего тысяча восемьсот восемьдесят пять рублей.

Кто-то подошел. Открыв глаза, увидел перед собой девочку лет четырнадцати, в желтой куртке с накинутым капюшоном и зонтиком в руке. Она протягивала ему маленький листочек.

– Сдаются квартиры, посуточно, – сказала она и сунула ему в руку листок, развернулась, пошла дальше.

На листке компьютерным шрифтом напечатано: «Сдаются квартиры. Посуточно. 500 р. в сутки. Документов не требуется», ниже указан адрес. Как это кстати! Николай Анатольевич вскочил, бросился догонять девочку.

Девочка молча проводила его с километр на небольшую неопрятную улочку и указала пальцем на последний дом в тупике.

– Вход с того торца, – сказала она, останавливаясь. – Спросите тетю Галю.

Девочка повернула обратно, а он двинулся к дому. Одноэтажный домишко в два подъезда с полумансардой, с грязными стенами и облупленной местами штукатуркой, выглядел заброшенным. Заколоченная дверь в первом подъезде, куча мусора на углу, разодранный диван в палисаднике. Из всех окон свет горел только в одном, на первом этаже в дальнем конце дома. Кнопки звонка не было. На стук за дверью послышалось кряхтенье, шаркающие шаги и невнятное бормотание. Дверь открыла тетка в замызганном халате, с красным одутловатым лицом и заплаканными заплывшими глазками, с жидкими волосами, собранными в хвостик, с рыхлым, бесформенным телом и опухшими ногами. Трудно сказать, сколько ей лет. На вид, так за шестьдесят. А судя по отсутствию морщин, должно быть меньше.

– Чего тебе? – спросила она осипшим голосом, пытаясь разглядеть гостя в темноте улицы.

– Здравствуйте, мне нужна тетя Галя, – ответил Николай Анатольевич, поморщившись от кисловатого запаха, пробивавшегося изнутри.

– Ну я Галя. Ты на счет комнат? Проходи.

Она развернулась и пошла во внутрь. Николай Анатольевич за ней. Темный коридор с крутой лестницей на мансарду, открытая дверь в ванную, освещаемую только светом пламени, пробивавшимся сквозь решетку топливника котелка отопления, кухня в полумраке света с улицы, из которой и доносился этот отвратительный кислый запах, и, наконец, освещенная комната хозяйки. Там самой ценной вещью был новый телевизор на тумбочке, еще с заводскими наклейками. Все остальное убого. Линялые, драные обои со множеством наклеенных в беспорядке фотографий из журналов. Вытертый ковер, посеревший от грязи. Покосившийся шкаф. Разложенный диван со скомканным одеялом и подушкой. Продавленное кресло, перед которым стояла табуретка, служившая столиком. На табуретке: початая бутылка водки, зеленый фужер с позолотой, полукольцо копченой колбасы, которую, похоже, ели с двух сторон, не отрезая, а так, откусывая, да стеклянная баночка полная окурков. Тетка, кряхтя и охая, уселась в кресло, налила себе половину фужера водки, махом заглотнула, занюхала колбасой и вперлась в телевизор.

– Он все-таки ее бросил! – плаксиво сообщила она, вытирая слезы, показывая пальцем на экран. – Негодяй! Ушел к этой стерве, а ее бросил беременную. Бедняжка! Без денег и без дома. Как она теперь?

Телевизор показывал какой-то сериал, который так растрогал эту забулдыжку. «Я тоже без денег и без дома, – подумал Николай Анатольевич. – Но обо мне слез никто не льет. Правда, я и не беременный… пока».

– Я на счет квартиры, – он напомнил хозяйке о своем присутствии.

– Что, на счет квартиры? Давай пятьсот рублей и живи сутки, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана.

– Хотелось посмотреть.

– Чего смотреть? Две комнаты наверху. Туалет с душем тама. Только бойлер включить надо. Все чистенько. Берешь?

Вариантов не было. Поэтому сказал:

– Беру.

– На сколько берешь?

– До утра.

– Я до утра не сдаю. Я сдаю на сутки. Так что платишь не за «до утра», а за сутки. А потома хоть через час съезжай.

– Хорошо. Согласен.

– Денежки давай. И учти. Ровно сутки. Сейчас семь. Завтра после семи платишь еще пятьсот. И так далее. Понятно?

– Понятно, – ответил он, протягивая деньги. – Ключи.

– Тама наверху, в двери торчат.

Николай Анатольевич вышел из комнаты, а хозяйка крикнула ему вслед:

– Если хошь, чтобы тепло было, спускайся каждый час, угля в котелок подкидывай!

Он поднялся по скрипучей лестнице, открыл дверь, в которую упирались ступеньки, долго на ощупь искал выключатель. Сразу за дверью небольшой тамбур, вроде прихожей, с дверьми в туалет и в комнату. За этой комнатой еще одна, смежная, чуть просторнее. Небольшие комнаты казались еще меньше из-за скошенных мансардных потолков. Окна низко, почти у самого пола. Неожиданно, здесь было чисто. Лишь немного воняло кислым снизу. Складывалось впечатление, что в этой мансарде раньше жила другая семья, которая недавно съехала, оставив после себя кое-что из мебели. В первой комнате стоял простой стол и два стула. Во второй – двуспальная металлическая кровать, покрытая синим солдатским одеялом, на котором лежали две подушки и сложенные простыни, тумбочка в углу, два табурета и вешалка с крючками на стене. Из удобств только электрический чайник да приемник радиоточки на стене. В тумбочке – по паре тарелок со стаканами, несколько ложек с вилками и консервный нож со штопором. В туалете, кроме унитаза – крошечный умывальник с небольшим зеркалом над ним, душевой поддон за клеенчатой занавеской, да потертый электрический бойлер для нагрева воды. Мыла не нашел. Вместо туалетной бумаги – газета.

Как бы ему сейчас ни хотелось завалиться в кровать, первым делом надо привести себя в порядок, почистить верхнюю одежду, постирать белье, принять душ. Еще неплохо было бы залепить пластырем этот отвратительный синяк под глазом, да и поужинать чем-нибудь. Он воткнул в розетку бойлер, приоткрыл окно в дальней комнате, чтобы проветрить кислый дух, запер за собой дверь и спустился вниз. Из комнаты хозяйки доносились звуки страстей сериала и ее редкие пьяные всхлипывания. Выйдя на улицу, направился в сторону магазина, который заприметил по дороге сюда.

Впервые в жизни он так тщательно приценивался, выбирая товар не по качеству, а подешевле. Взял: мыло, одноразовые бритвы, зубную пасту со щеткой, быстрорастворимое пюре в стаканчике, кубик бульона, банку кильки в томате, она же «братская могила», коробочку чая в пакетиках, сахар, четыре булочки, плавленый сыр и пластырь в аптеке рядом. В сто пятьдесят три рубля уложился.

«Тысяча двести тридцать два», – мрачно подумал он, подсчитывая оставшиеся деньги. – Сорок три бакса. И ни в чем себе не отказывай! А где достать еще, пока неизвестно».

Неожиданно, входная дверь в дом оказалась закрыта. Свет в окне хозяйки не горел. Он долго стучал в дверь, потом в окно. Без толку. Стал уже подумывать, не кинули ли его с квартирой? Обойдя с другой стороны, увидел, что к дому пристроен деревянный сарай, крыша которого немного не доходила до окон мансарды. Здесь же, в небольшом саду нашел лестницу, приставленную к дереву. Ею и воспользовался. Забрался по этой лестнице на крышу пристройки. Хорошо, оставил окошко приоткрытым. Влезть во внутрь не составило особого труда. Спустился вниз, чтобы выяснить, почему его не пускали. Еще на лестнице услыхал богатырский храп. «Теперь понятно», – подумал он. «Она одолела свою бутылку. Потом водка одолела ее. Однако дверь закрыть все-таки смогла. Теперь из пушки не разбудишь». Прошел в ванную внизу. Подбросил угля в почти погасший котелок. Поднялся к себе.

В шесть утра его разбудил приемник радиоточки, который возобновил свое вещание после ночного перерыва и который Николай Анатольевич с вечера оставил включенным, чтобы не проспать. Умылся, побрился, залепил пластырем фингал. Слава Богу, опухоль почти прошла и глаз не казался таким заплывшим. Позавтракал чаем с булочками и плавленым сыром. Оделся. Трусы, носки, рубашка высохли, а вот брюки и плащ еще сыроваты. Ночью в котелок уголь никто не подкидывал. Вот батареи и остыли. Кроме того, плащ так и не удалось очистить до конца. За три дня грязь впиталась в ткань и сколько ни тер, на светлой поверхности остались темные неопрятные пятна. Что поделаешь? Пришлось одевать такое.

Вышел из комнат, когда радио пропикало семь часов. Оставив ключи в двери, спустился вниз. Хозяйка все еще храпела, но уже не так громко, как вчера. Он не стал ее будить и вышел на улицу, думая, что больше сюда не вернется.

Рейсовый автобус остановился у проходной порта. Часы над входом показывали без пятнадцати девять. Через проходную умудрился пробраться без документов, затесавшись в толпе работяг, прибывших на смену.

– Что-то не нахожу ваших судов в графике прибытия, – сказала с усталым видом упитанная женщина-диспетчер, щелкая мышкой компьютера.

У Николая Анатольевича сердце сжалось.

– Подождите!… Кажись, вот они! – женщина приблизила лицо к монитору. – Да, точно они. Триста седьмой, триста восьмой, девятый, десятый.

Отлегло, и он с облегчением выдохнул.

– С ними все в порядке. Их передали в диспетчерскую Роттердама, – с улыбкой доложила женщина.

Сердце снова сжалось, сильно колотнуло и оборвалось, запутавшись где-то в кишках, глаза полезли из орбит, а горло перехватил спазм.

– Как Роттердама?!… Этого не может быть!… Проверьте еще раз!… – с трудом выговорил он.

– Чего проверять? Вот, все они, – женщина ткнула пальцем в экран. – Еще пятого им поменяли порт назначения. Поэтому из графика убрали.

– Кто… поменял?

– Откуда я знаю, кто? Наверное, фрахтователь. Без него тут никак.

– Я!… Я фрахтователь! – с отчаянием воскликнул он, задыхаясь.

Женщина хотела что-то ответить, потом подняла на него глаза. Похоже, потрясение от услышанного отразилось на его лице и она сжалилась.

– Ладно, сейчас посмотрю, – сказала она, встала, с трудом вытащив свои объемные бедра из кресла, и вышла в соседний кабинет.

Надежда еще теплилась, что какая-то ошибка. Но в душе похолодело и стало очень тревожно. До сего момента не так сильно переживал за собственность, подвергшуюся в его отсутствие рейдерскому захвату, так как офисы, магазины, транспортная компания, логистический центр никуда не делись. Он был уверен, что их можно будет вернуть. А вот за груз, стоимостью более тридцати миллионов евро, который, по неизвестным причинам, отправился в Роттердам, переживать стоило очень сильно. Он сейчас почувствовал себя совершенно растерянным, как человек, вернувшийся домой и обнаруживший, что из дома вынесли абсолютно все и, даже больше, сам дом пропал. Плод тяжких трудов последних полутора лет, невзгод и лишений, колоссальных денежных затрат, на самом финише уплывал из рук, причем, в буквальном смысле этого слова.

– Заявка на изменение порта назначения, – сказала толстая диспетчер, усаживаясь в кресло, – поступила пятого числа от ООО «СнабЭкспорт ОНА».

Он чуть не задохнулся от услышанного.

– Не может быть! Я…! Я генеральный директор этой фирмы! Я не подавал никаких заявок! – прокричал он и со всей дури стукнул кулаком об стол.

– Вы что это мне мебель портите!? Вам что здесь?… – возмущенно воскликнула диспетчер.

Николай Анатольевич затряс ушибленной рукой, и неимоверным усилием воли взял себя в руки.

– Простите! Простите, ради Бога! Нервы. Скажите, могу я посмотреть на заявку?

– Нервы у него! У меня что, их нет?! Я к концу смены и так измочалена, а он по столам колотит! Домой иди, жене об стол стучи! А мне тут нечего…!

– Умаляю, еще раз простите! Покажите, пожалуйста, заявку! Хочу подпись посмотреть.

Диспетчер еще что-то сердито пробормотала, потом смягчилась и сказала со вздохом:

– Документы давайте!

– Какие?

– Ваш паспорт.

– Зачем?

– Как это зачем? Должна же я удостовериться, что вы директор.

– Понимаете, – сказал он, замявшись, – у меня все документы украли. Но моя фамилия Окопов Николай Анатольевич. Посмотрите, я в реестре указан.

– Допустим, указан. Но у вас на лбу не написано, кто вы такой. Документ нужен.

– Меня Владимир Иванович знает, начальник порта.

– Вот к нему и идите! А я не имею права.

Диспетчер отвернулась, показывая, что разговор закончен.

В приемной начальника порта он был единственным посетителем, ожидавшим аудиенции. Шефа на месте не было. Его секретарша, Людочка, не обращая никакого внимания на сидевшего в приемной, сначала упорно таращилась в зеркальце, расправляя иголкой ресницы и намалевывая на губах очередной слой помады, затем трещала с кем-то по телефону по поводу вчерашней вечеринки, где некий идиот Эдуард так и не решился ни на что, хотя его настоятельно зазывали на чашку чая, когда тот провожал. Раньше он изредка наведывался сюда по делам и эта Людочка заискивающе стелила перед ним, предлагая то чай, то кофе, то коньяк или сразу все, не дожидаясь указания начальства. Сейчас же, создавалось впечатление, что для нее его здесь не было. Она занималась своими делами так, как будто в приемной она была одна, а на стуле, который он занимал, сидел, в лучшем случае, деревянный болванчик или вообще нечто, аннигилировавшееся в пустоту. Он отметил непривычно нарочитое безразличие секретарши начальника порта. Впрочем, ему было не до этого. Его волновал только груз, судьбу которого необходимо выяснить.

Николай Анатольевич проерзал на стуле в приемной довольно долго, более часа. Наконец, как и положено начальству, в пятнадцать минут одиннадцатого появился Владимир Иванович, начальник порта. Он сходу швырнул на стол секретарши плащ, схватился за ручку двери своего кабинета и тут увидел вставшего Николая Анатольевича.

– Николай… Э-э-э… Анатольевич? Что у вас с глазом? – несколько замявшись, быстро проговорил он. – Вы ко мне?

Николай Анатольевич встал и протянул руку, чтобы поздороваться. У Владимира Ивановича возник порыв к рукопожатию, но он, вдруг, спохватился, отдернул руку, словно от прокаженного.

– У вас какое-то дело? – спросил он официальным тоном, открывая дверь.

– Да, Володя… Простите, Владимир Иванович, – ответил Николай Анатольевич, придерживаясь дистанции, установленной сейчас его давнишним приятелем.

– Вы это… Подождите немного. Я вас приму.

С этими словами начальник захлопнул за собой дверь кабинета.

«А ведь мы знакомы лет восемь, – подумал Николай Анатольевич, усаживаясь обратно на стул. – Сколько было выпито на брудершафт! При чем, инициатором хмельных объятий был всегда Вова. Четыре года назад, когда Вова ходил в замах, когда стоял вопрос об утверждении на должность начальника, он умолял помочь вывезти контейнеры, чтобы расчистить причал. Тогда я помог и его утвердили. А сейчас… Рыло воротит. Наверное, тоже газетенку прочитал. Руку отдернул, гад. Вот он, наглядный пример холуйства. Поддерживать того, кто и так на коне. А стоит споткнуться… Ну-ну, дружок-приятель!».

Как Николая Анатольевича не свербило побыстрее узнать о своем грузе, как не переживал, поделать ничего не мог. Сейчас он был просителем. Как и положено челобитчику, вынужден со смиренным видом дожидаться аудиенции. Владимир Иванович промурыжил его в приемной еще с полчаса. Наконец, Людочка внесла в кабинет папку, а когда выходила, попросила зайти.

Зря Владимир Иванович выбрал себе такое огромное начальственное кресло. Он, наверное, хотел его размерами подчеркнуть значимость того, кто на нем восседает. Вышло наоборот. И так небольшого росточка, субтильный, он на коричневом фоне мягкой кожи казался еще меньше, еще субтильнее, и скорее напоминал школьника, делающего уроки за папиным столом. Владимир Иванович со сосредоточенным видом изображал бурную деятельность, манипулируя тремя листками, которые по очереди просматривал, делал отметки карандашом, откладывал слева, затем с ими же проводил ту же операцию, но уже откладывал справа. В общем, всем своим видом давал понять, какое одолжение делает визитеру, уделяя свое драгоценнейшее время.

– Я вас слушаю, – наконец сказал он, не отрывая взгляда от листков и не предлагая сесть, хотя стульев в кабинете было достаточно.

– Я к вам по поводу моего фрахта.

– Что с ним не так?

– У меня на этой неделе ожидалось прибытие сюда четырех судов с лесом. А их направили в Роттердам. На каком основании?

– Да? С чего вы взяли, что в Роттердам?

– Мне в диспетчерской сказали.

– Вы хотите сказать, порт назначения изменили без вашего ведома?

– Да, именно так.

– Странно, – Владимир Иванович сделал знак подать ему папку, лежащую в дальнем конце стола и до которой он не мог дотянуться.

Николай Анатольевич подал. Открыв папку, он просмотрел несколько листов, затем криво усмехнулся и откинулся в кресле.

– Ну что же вы мне говорите, Николай Анатольевич! Вот заявочка, – он ткнул в листок, – от пятого ноября. Там ваша подпись, печать. Все как положено. Вы, наверное, запамятовали.

Николаю Анатольевичу хотелось вспылить и наорать. Еле удержал себя в руках.

– Я не подписывал никаких заявок! – резко сказал он.

– А это что? – Владимир Иванович, все также криво усмехаясь, поднял листок над головой.

Николай Анатольевич, потянулся чтобы взять. Начальник порта отвел руку с бумагой назад, за кресло, а другую выставил ладонью вперед, показывая, что документ можно посмотреть только издалека. «Ну ты и сволочь! Не сожру же я его!» – с раздражением подумал Николай Анатольевич, и бросил попытки дотянуться. Пришлось вглядываться. Текст не разобрал. Начпорта не дал для этого достаточно времени. Но, несомненно, то был фирменный бланк его «Снаб Экспорт ОНА» с печатью и подписью, очень похожей на его.

– Я этого не подписывал, – с растерянностью проговорил он.

– Вы хотите сказать, подделка?

– Да, подделка! – с уверенностью выкрикнул он.

– У нас здесь не криминалистическое бюро, чтобы подписи сличать. Поступила заявка. Мы ее исполнили. Если вы считаете, что кто-то подделал документы, то это не к нам. Обращайтесь в правоохранительные органы. Пусть они с этим разбираются. К нам какие претензии?

Николай Анатольевич задумался потом резко выпалил:

– Могу я отменить заявку!?

– Отменить – нет. Суда уже в Роттердаме. А вот новую заявку – можете. У вас же тайм чартер до двадцатого числа. Так что, можете направлять суда, куда пожелаете.

– Тогда я подаю заявку с портом назначения Калининград.

– Ваше право. Только на тех судах топлива кот наплакал. Оплатите бункеровку.

– Бункеровку… Бункеровку… – бормотал Николай Анатольевич, схватившись за лоб. – Если в кредит, под залог груза?

– В кредит? Под залог?… Что ж, можно. Только это выйдет дороже.

– Пусть!

Владимир Иванович взял трубку телефона.

– Сопрунов!… Что, я?! Головка сам знаешь от чего! Не проснулся еще?! – кричал он кому-то. – Проверь мне груз по номерам поставки! Записывай.

Он стал диктовать длинные номера, водя пальцем по листку из папки. С полминуты сидел молча, потом его физиономия опять скривилась и он положил трубку.

– Не получится под залог, Николай Анатольевич, – с ехидной кривой улыбочкой сказал он.

– Почему?

– Потому что контракт исполнен. Груз принял покупатель.

У Николая Анатольевича потемнело в глазах. Его шатнуло и только стол, за который ухватился, не дал ему упасть.

– Этого не может быть! – с трудом выговорил он.

– По базе числится так. Поэтому за бункеровочку надо будет заплатить.

– У меня еще два финских судна. Они законтрактованы на Роттердам. Проверьте их, пожалуйста.

Владимир Иванович опять зашуршал бумагами, позвонил.

– Там груз тоже передан покупателю, – сообщил он обрадовано.

Последний лучик надежды погас моментально, как будто кто-то повернул рубильник. У него отняли все: дом, офисы, магазины, логистический центр, теперь еще и выдержанный лес. Даже его имя, репутацию втоптали в грязь бульварной газетенкой. Николай Анатольевич медленно повернулся и понурый пошел к выходу.

– Минутку! – окликну его Владимир Иванович. – Здесь, по документам, шестнадцать тысяч кубов топляка находятся под таможенным режимом для внутреннего потребления. Оказывается, вы их продали за границу, а таможенный режим не меняли.

– Ну и что? – спросил Николай Анатольевич равнодушно.

– Это нарушение. Я должен буду доложить.

– Подождите докладывать. Я с этим разберусь… Скоро.

Николай Анатольевич вышел из кабинета, а Владимир Иванович, пробубнив под нос: «Чего ждать то!» – взялся за трубку телефона.

– Сопрунов! Все спишь?! Уведоми таможню о нарушении режима!…

И опять бесконечные минуты ожидания. На этот раз в вестибюле областной прокуратуры, куда Николай Анатольевич приехал из порта на автобусе. По дороге сюда он наведался в свой деревообрабатывающий цех. Оказалось, что цех с его обширной территорией принадлежат сейчас какой-то фирме с длинным названием из которого запомнилось только «Строй-, Снаб-» и еще что-то. В пятницу, когда был здесь, эту вывеску не заметил. Еще по пути заглянул в два своих магазина, где от работников узнал, что и там он уже никто. Эти новости не добавили ему радости, но хуже от них не стало потому, что хуже того, что узнал в порту о своем грузе, уже быть не может. Пара магазинов и цех по сравнению с этим, все равно что чирей на заднице у больного раком в последней стадии. Разум говорил, что даже если выяснит, кто увел груз, вернуть его будет невозможно. Он сменил владельца и концов не найдешь. Разум разумом, а душа клокотала, требовала мести. Постоянно всплывало в сознании ухмыляющееся носатое лицо Юрия, его юриста. Именно он, заполучив все документы и печати, мог совершить такую гадость. Больше некому. Теперь бы знать, как до него добраться.

Прошло уже много времени, когда он позвонил по внутреннему телефону заместителю прокурора Гринько, обещавшего к нему выйти. Петр Устинович, которого в их компании звали просто Петя, а иногда ГПУ, также числился в его приятелях, с которым связывал не один котелок ухи на свежем воздухе и не один бильярдный шар, забитый в лузу. Петя всегда был предметом легких подтруниваний и безобидных шуток, впрочем, других по отношению к нему никто себе не позволял. Уж слишком высоким чином он обладал для большего.

Минут через сорок после звонка Гринько Петр Устинович стремительно ворвался в вестибюль, первым подал руку и с участливым видом осведомился, что случилось. Не дав и секунды на ответ, тут же попросил излагать побыстрее, так как времени в обрез. Ему еще готовить здравицу от прокуратуры к завтрашнему торжественному собранию, посвященному Дню Милиции. Ужимая до предела заранее заготовленную речь, Николай Анатольевич быстро, но все-таки доходчиво, поведал о своих злоключениях, начиная с прибытия из командировки, заканчивая поддельными документами в порту, из-за которых он лишился груза.

– Так, – подытожил Гринько, – избиение, грабеж, незаконное задержание, карцер, рейдерский захват компаний, магазинов, офисов и цеха, подделка документов в порту и все это провернуто с участием твоего юриста Захарко Юрия Арнольдовича. Все верно?

– Да, – ответил Николай Анатольевич и лучик надежды снова вспыхнул, среди мрачных мыслей.

– Ты пока погуляй с часик. Я дам задание помощнику, его фамилия Ляпунин. Потом придешь сюда и позвонишь по этому телефону. – Петр вырвал из блокнота лист и записал номер. – Он спустится к тебе и все объяснит. А сейчас извини, извини. Надо бежать!

Пожав на прощание руку, Гринько скрылся в недрах здания. Часы показывали без четверти час и Николай Анатольевич решил, что есть время для перекуса. Рядом с прокуратурой находился Центральный рынок, в котором было полно забегаловок, где можно недорого перекусить. Еще по рядам ходили лотошники с тележками. Они кормили обедами продавцов, которые не могли оставить свои места. Это Николай Анатольевич знал еще с тех пор, как много лет назад начинал здесь с торговли ширпотребом. Давно забытый вкус когда-то приевшихся щей с жесткими кусками мяса, пюрешка с котлетой, в которой мяса меньше половины, пирожок с ливером, чай. Одно достоинство в этом обеде. Его цена. Сорок пять рублей за все удовольствие. Еще и воспоминания. Последний раз он так обедал весной девяносто второго года вон в той палатке, где сейчас торгует обувью толстая женщина в пуховике. Много воды утекло. Ни одного знакомого лица. Контингент сменился полностью. Кто поднялся, как он, кто отошел от дел, а если кто и остался, то сами уже не торгуют, нанимают продавцов.

Немного понастольгировав на рынке, Николай Анатольевич ровно без пятнадцати два был опять в вестибюле прокуратуры. Позвонил Ляпунину. Ответили, что через десять минут спустятся. Как и следовало ожидать, к назначенному времени к нему никто не вышел. И спустя пятнадцать минут, и спустя полчаса. Почти в три в вестибюле появился молодой человек, очень высокий и очень худой с прыщавым лицом, сильно сутулящийся, передвигающийся странной походкой на полусогнутых ногах. Форменный синий китель болтался на нем, как на вешалке. В руках он держал папку.

– Вы, э-э-э…, Окопов? – спросил он, подойдя.

Николай Анатольевич кивнул.

– Э-э-э… Петр Устинович, как бы, э-э-э… просил разобраться с вашими, того…, вопросами.

Тон у него был не очень-то уверенный, к тому же заметно заикался. Николай Анатольевич как-то не проникся доверием к этому нелепому парню, уж слишком суетлив.

– Простите, как мне к вам обращаться?

– Ко мне?… Э-э-э… Константин Васильевич…, э-э-э…, меня зовут.

– Очень приятно, Константин Васильевич. Вы выяснили что-нибудь?

– Да. Я звонил в это… в э-э-э…, ОВД по поводу вашего задержания. Нарушений там это… не установлено.

– Хотите сказать, что сажать в карцер за то, что тебя же ограбили и избили, это законно?

– Э-э-э…, нет, не законно. Но…, э-э-э…, вас задержали по заявлению, э-э-э…, гражданки Исаковой, когда вы ворвались нетрезвым в, э-э-э…, в ее дом и устроили там, как бы, дебош из, э-э-э…, личных неприязненных, так сказать…, отношений.

– Это я устроил дебош!? Я пришел к себе домой! Меня там избили и ограбили, электрошокером тыкали! Потом еще коньяк в глотку влили! И я еще в этом виноват?!

– Э-э-э… ваши слова, так сказать…, ничем не подтверждаются.

– А фингал под глазом? А выбитый зуб?

– Это… Как его… Э-э-э… Кто может подтвердить, что…, э-э-э…, вас в доме, того… избили?

– Моя жена и теща!

– Э-э-э…, эти, типа того…, свидетели… на которых вы ссылаетесь, э-э-э… не подтверждают, как бы…, ваших слов. Э-э-э… Ваша бывшая… Эта… Как ее?… Жена, э-э-э…, гражданка Исакова утверждает, что вы… э-э-э сами того… Пришли уже с синяком… Она…, э-э-э…, написала на вас это…, типа, заявление. А ваша бывшая, э-э-э…, теща подтверждает это…, э-э-э…, о вашем дебоше в пьяном виде. А это… класс… классифицируется как… Как его…? Хулиганство. До пятнадцати, так сказать, суток ареста. Поэтому и это… ваше задержание на двое суток было, как бы…, законно.

Николай Анатольевич даже не разозлился на эту кривую швабру в кителе на полусогнутых. Тот и не пытался разобраться с его делом, а лишь старательно излагал версию событий с точки зрения милиционеров, допустивших произвол.

– Так что же меня так рано выпустили? – с мрачной усмешкой спросил он. – Ведь мне следовало сидеть еще тринадцать суток.

– Э-э-э… Заявление… Того… Забрали.

– Стало быть, сжалились?

В этой ситуации сарказм был единственным аргументом Николая Анатольевича. Правда, это не могло никого пронять и служило лишь слабой поддержкой собственного достоинства.

– Э-э-э…, это их право.

– Огромное им за это спасибо! Но по вашей логике, если пятеро ограбили одного, то виноват ограбленный, потому что у грабителей свидетелей больше?

– Э-э-э…, нет. Они же… э-э-э, заявление…, того…, написали.

– Ну конечно! Кто последний заявление написал, тот и виноват. Так, что ли?

– Нет… э-э-э…, тогда разбираться надо, кто…, того…, в самом деле…

– Да что вы говорите!? Разбираться. И не поспоришь. Надо. Так чего ж меня виноватым сделали без разборок?

– Э-э-э…, я разбирался… Э-э-э…, нарушений, того…, не установлено.

– Разумеется. Ко Дню Милиции у милиции найти нарушения, наверное, западло. Ладно. С этим все ясно. А что по поводу рейдерского захвата имущества?

– Я, это…, э-э-э…, узнавал. Там недвижимое, так сказать, имущество ваше было, э-э-э… передано на основании…, как бы…, решения суда.

– Да ладно! Вот новость! Рейдерский захват на основания решения суда! Можно подумать, это делается как-то иначе?! Вы мне скажите, что за решение? Какого суда?

– Э-э-э…, Ленинградского районного. Вот э-э-э… – Ляпунин стал рыться в папке, достал листок и протянул его. – Э-э-э, здесь записано номер решения и…, так сказать…, дата.

– Кто в суд подавал то?

– Не… не знаю. Это… В реестре, там…, не указано. Вы можете…, того, зайти в суд и, как его, запросить, э-э-э…, дело.

– Да-а-а? Хоть за это спасибо! – сказал Николай Анатольевич, беря у Ляпунина листок бумаги. – А по поводу подделки документов в порту?

– Э-э-э… Я звонил в этот…, в порт. Там сказали, что, э-э-э… документы, так сказать, пятого числа, э-э-э…, приносили вы. Там, как его…, э-э-э…, паспорт смотрели, когда, это…, принимали.

– Я-а-а!? – изумился Николай Анатольевич. – Меня пятого ограбили и в ваш карцер заперли! Как я мог в порту быть?

– Вы, это…, что, в порту пятого, э-э-э…, как бы…, не были?

– Как бы, был. Я туда из аэропорта заезжал.

– Ну вот…, э-э-э…, видите. Вы того…, заезжали.

– Я заезжал, чтобы дату прибытия моих судов узнать, и паспорта при этом у меня не спрашивали.

– А в порту…, э-э-э…, сказали…, того, спрашивали и…, и… вы им это…, показывали когда…, того…, документы, э-э-э…, подавали.

Николай Анатольевич начал терять терпение.

– Да какие документы!? Я ничего туда не подвал! Я же говорил, меня ограбили! Украли в том числе и паспорт! Потом заперли в кутузке. Не допускаете ли вы, что пока я сидел, мой юрист Захарко мог с моим паспортом пойти в порт и подать заявление на изменение порта назначения?

– Вы…, э-э-э…, того…, так думаете?

– Это не я так думаю, это логика об этом вопит! – вскричал Николай Анатольевич.

– Э-э-э… тогда…, вам надо обратиться с заявлением в эту…, как ее…, э-э-э… транспортную прокуратуру. И…, и… еще, э-э-э… я вам посоветовал бы…, того…, взять хорошего…, так сказать, адвоката.

– Вот, блин, совет так совет! Просто советище! Особенно если учесть, что меня обчистили подчистую, и денег осталось только на то, чтобы адвокату задать единственный вопрос. Спросить, который час. Огромное спасибо за совет!

– Э-э-э… А, я…, того…, понял…, вы так шутите.

– Да какие тут шутки!? Кстати, глава районной администрации, Ляпунин Василий Константинович, случайно, не ваш родственник?

Молодой человек покраснел, еще более ссутулился и промычал что-то невнятное.

– Ладно, спасибо, что хоть сделали вид, что разбирались с моим делом! Передайте привет Гринько, а заодно и вашему папаше! – сказал Николай Анатольевич, кивнул на прощание головой и вышел из здания прокуратуры.

«И это косноязычное заикающееся создание, попавшее в прокуратуру по блату, быть может, скоро станет решать судьбы людей. Кого казнить, кого миловать, – думал Николай Анатольевич, двигаясь в сторону суда. – Вот же Петя, удружил. Вроде, всегда в доску свой. Если что, приходи в любое время! Пришел, называется. Единственный раз попросил помочь, так он подсунул мне юродивого, который ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Если хотел меня так отшить, то способ выбрал идеальный. Не надо смотреть в глаза, отказывая в помощи, а в случае чего, всегда можно сослаться на бестолкового помощника. Господи, что же здесь произошло в мое отсутствие?»

С такими мыслями Николай Анатольевич дошел до озера. Здание суда находилось с другой его стороны. По пути, чуть в стороне, был его дом. Ноги сами по привычке вынесли к нему. Никак не верилось, что его Светланка так легко поддалась газетной утке, и даже не попытавшись хоть как-то объясниться, до такой степени ожесточилась, что могла спокойно наблюдать за его избиением и откровенным грабежом. Но с другой стороны, заявление из милиции все-таки забрала. Значит, совесть заговорила. Значит, есть еще шанс объяснить ей, что ее неприязнь была основана на газетной лжи и, с известной долей вероятности, на кознях ее матушки, да дальнего родственника Юрия.

Его облаяли, как только подошел к ограде своего дома. За прутьями, брызжа слюной, заходились яростным лаем два ротвейлера, бросавшиеся грудью на забор. От неожиданности Николай Анатольевич отскочил в сторону. Стоило оказаться в двух метрах от ограды, псы разом затихли, настороженно вытянув морды в его сторону. «Умные собачки, – подумал он. – Теперь перелезть через забор не может быть и речи. Порвут. Это от меня их завели, что ли?». Если не считать злобных собак, дом больше не подавал признаков жизни. Темные окна, неметеные дорожки, усыпанные бурыми листьями после шторма накануне. Но все равно, не обращая внимания на лай злобных тварей, он подошел к калитке и долго звонил. Никого. И улица пустынна. Лишь у соседей напротив в окне слегка отодвинулась занавеска, через которую кто-то наблюдал за ним и за беснующимися за забором собаками.

В канцелярии суда выяснилось, что дело, номер которого он получил от убогого помощника Гринько, уже находится в архиве. А заявления об истребовании дела из архива у него не приняли. Паспорта не было. Сколь ни уговаривал, ни упрашивал, судейские чинуши были непреклонными. Паспорт подавай и точка. Лишь сорок минут зря потратил.

«Паспорт. Удостоверение личности, – думал он, выходя из суда. – Еще одна проблема. Уже второй раз меня прокатывают из-за его отсутствия. Сначала – в порту, теперь – в суде. Странное это понятие «паспорт». Каждый его толкует, как хочет. Когда меня двое с половиной суток продержали в карцере, паспорта им никакого не понадобилось. На слово поверили. А чтобы просто посмотреть бумажки в суде, паспорт им подавай. Потому что должны удостовериться. Без паспорта, кто ты такой? Никто. И звать тебя никак. Так, говорящее существо на двух ногах. Даже более того, паспорт превыше человека. Ведь пришел какой-то проходимец в порт с моим паспортом и от моего имени перенаправил суда в Роттердам. И стал этот прохвост для всех гражданином Окоповым только потому, что у него книжица с фотографией. Ведь морду лица сличать с фото кто будет? Глаза есть, рот, нос есть, уши на месте. Ну и слава Богу. Значит, ты для нас Окопов. Кто же еще, коли паспорт показал? Завтра принесешь паспорт Сидорова. Хорошо. Будешь Сидоровым… Херня какая-то… Однако, паспорт получать надо, и срочно. Без него никак. Вспомнить бы, как это делается. Вроде, в паспортный стол надо обращаться в милиции». От воспоминаний о милиции его передернуло.

На улице поднялся ветер, заморосил дождик. Николай Анатольевич поднял воротник плаща, сунул портфель подмышку, а руки – в карманы чтобы не мерзли, и поплелся в сторону площади раздумывая: «Круг людей, которые могли бы помочь в этой ситуации сокращается стремительно. Остались прикормленные депутаты. Ну, что они? Могут только запросик состряпать, свести с нужным человеком. И все. От них не услышишь слова «на», только «дай», а если и «на», то через «дай». А давать им сейчас нечего. Еще не нарваться бы на кредиторов. Особенно на Брюнера или его помощника Слыча. Через десять дней истекает срок займа. А чем отдавать?… С другими как-то можно договориться об отсрочке. С Брюнером … По кускам начнет рвать. Долг. Проценты. Проценты на проценты. Глазом не успеешь моргнуть, так все отожмет, что смогу вернуть обратно. Так что, долг перед Брюнером надо закрыть в первую очередь». Перелопачивая в голове эти невеселые мысли, Николай Анатольевич дошел до Мэрии. Он надеялся встретить кого-нибудь из покидающих здание чиновников или депутатов.

Первой, кого повстречал у здания администрации города, была хорошо ему знакомая Александра Олеговна Вороной. Ему всегда хотелось употребить ее фамилию в женском роде, назвав «Вороная», что, собственно, было бы логично, но она пеняла на правила русского языка в написании фамилий. Поэтому приходилось морщить лоб, вспоминая, как правильно ее назвать. Но все равно, как ни старался, в обращениях у него проскакивало: «Сашенька Вороная». Да, был. Был у него с ней романчик. Лет пять назад. Коротенький такой с, на удивление, легким расставанием. Тогда Александра Вороной приходила устраиваться в группу его компаний на должность бухгалтера. После собеседований, которые проводил его главбух Игорь Антонович, у того обозначились три кандидатуры, среди коих была и Александра. Игорь Анатольевич никак не мог определиться с выбором, поэтому попросил у него совета, как у шефа и как у человека, обладающего чутьем на людей. По резюме Александра Вороной ничего из себя не представляла. Диплом геофака местного университета, курсы бухгалтеров и никакого опыта. При личной аудиенции выяснилось, что так заинтересовало Игоря Анатольевича в ней. Очень умный и значительный вид без тени улыбки. Темные всепонимающие глаза. Уверенность в себе и в своем мнении с одновременной готовностью мгновенно изменить его в угоду начальству. Увы, Александру Олеговну с такими качествами можно было бы взять только на роль глашатая на торжественных выездах в город. Но, к сожалению, подобной должности в фирме предусмотрено не было.

Месяца через полтора Николай Анатольевич увидел Сашеньку в ресторане, когда обедал. Она грустно сидела за столиком рядом, утирая слезы. Почему-то стало ее жалко. Наверное, от того, что тогда отказал ей в должности. Всегда так бывает. Ведь на работе главное дело, жестокое и безжалостное, к себе в первую очередь и, разумеется, к другим. А вне работы, чего бы и не пожалеть неустроенного человека? Пригласил к себе за стол. Разговорились. После, вечером, поужинали вместе. Ужин плавно перетек в завтрак в номере отеля. К себе домой Николай Анатольевич девиц никогда не водил. Так было проще потом при расставаниях. У него с Александрой было несколько таких встреч. Увы, шатенка Александра Вороной оказалась сущей блондинкой в душе. Я нисколько не хочу обидеть белокурых дам. Среди них встречаются очень и очень интеллектуальные особы. Я иногда встречал таких. Просто термин «блондинка» в силу сложившихся устойчивых стереотипов подразумевает не цвет волос, а черту характера и уровень интеллекта. Так вот, Александра Вороной оказалась блондинкой, тщательно законспирированной под шатенку. Наивность и ми-ми-мишность во взглядах, зачаточная эрудиция и огромные бреши в профессиональных знаниях старательно скрывалась за серьезным выражением лица и абсолютной уверенностью в своих суждениях. Ах, была бы она действительно блондинкой и при этом почаще бы улыбалась, делая ужимки, если бы она после очередного суждения смущалась и говорила: «Ах какая я дура!» – то понимающий человек заподозрил бы за этим обликом незаурядный ум и проницательность. Ведь, как ни парадоксально, чтобы прикидываться дурой требуется гораздо больше мозгов, чем изображать из себя умную. Александра Вороной изображала из себя умную. Это выяснилось уже на втором свидании. На первом – было не до этого. К третьему свиданию он уже подумывал, что бы ей подарить на прощание, и разбежаться, желательно без сцен. В тот день, только присев к нему за столик в ресторане, она с ходу заявила, что они должны расстаться, так как она полюбила другого очень достойного человека, который, к тому же, предложил ей работу. От такого оборота Николай Анатольевич опешил совершенно, даже забыл закрыть рот. Александра это восприняла по-своему. Она как-то неискренне стала просить прощение, говорить, что он не ее тип мужчины, что ее новый избранник обладает целой кучей достоинств, к тому же молод, амбициозен и перспективен. Он не спрашивал, но она гордо назвала его имя, Бакунин Александр Маратович, предприниматель и депутат в одном лице. Услышав это имя, Николай Анатольевич чуть не поперхнулся. Сей господин слишком хорошо был ему знаком. Александр Маратович иногда наведывался к нему по депутатским делам, клянча деньги: то на предвыборную компанию, то предлагая свои услуги в получении городских земель под застройку, разумеется, не бесплатно. Иногда предлагал совместные бизнес проекты типа: ресторан открыть, дом построить. На словах у него выходило все красиво. Но стоило его попросить предоставить хотя бы простенький бизнес-план, начинались непонятки с его стороны. Несколько раз приносил какие-то расчеты, напоминавшие детские каляки-маляки, суть которых сводилась только к тому, что дай мне деньги, а я как-нибудь все организую и даю честное депутатское, потом буду выплачивать прибыль. Не в состоянии господин Бакунин генерировать прибыль. Он жил с откатов с доверенных ему инвестиций в надежде, что затеянный проект окажется все-таки успешным и он сможет вернуть инвесторам средства, а даст Бог и прибыль. Видать, это не всегда получалось, так как, несмотря на весьма скромный статус, как в бизнесе, так и в политике, при нем постоянно находились два охранника, чтобы уберечь депутатскую физиономию от побоев инвесторов, которых он кинул. Так вот, в этого достойного господина и вляпалась чувствами Сашенька Вороной.

Согласитесь, редко можно получить такой подарок от дамы, с которой надумал расстаться. Тогда, зная непостоянство нового избранника Александры (господин Бакунин был женат дважды), он боялся лишь того, что брошенная депутатом Сашенька запросится назад. Впрочем, впоследствии так и вышло, но, к счастью, тогда он уже был женат. Тем не менее, Сашенька Вороной осталась работать у депутата Бакунина и даже получила у него звучную должность финансового директора.

Позже Александра Вороной на правах старой знакомой частенько наведывалась к нему от имени Бакунина, предлагая все новые и новые прожекты. Надо отдать ей должное, с ее помощью прожекты Бакунина перестали напоминать детские каляки-маляки. Все-таки, Сашенька обучалась на экономиста заочно. У нее были какие-то расчеты, графики, диаграммы. Но если в них чуть-чуть вникнуть, то получится, как летающий остров Лапута у Свифта. Вроде, остров есть, и красивый, и обустроенный. Но почему он летает и не падает – непонятно. Летает и точка. А законы физики, гравитация, это так, допустимая погрешность. И вот ведь, как говорится, с кем поведешься. В ее прожектах от имени Бакунина с летающими островами все, в конце концов, сводилось к одному: «Дай денег, а мы их быстренько освоим. Не хватит – дадите еще и остров наш как-нибудь полетит». Стоп… Вспомнил…! А ведь один раз дал. Правда, дал не в прожект, а в долг. Одолжил двадцать тысяч зеленых на полгода под честное депутатское слово. С тех пор прошло более двух лет. Самое время напомнить. Ведь сейчас ему не до политических игр, когда в угоду перспективам можно и простить долги депутатам или чиновникам. Так что, повстречать Александру Вороной у здания администрации было для него сейчас большой удачей.

Нет взгляда более презрительного, уничижительного и надменного, чем взор женщины на некогда блестящего, а ныне совсем опустившегося бывшего любовника. Кроме презрения этот взгляд выражает еще и немое восклицание: «Боже! А я ведь думала связать с ним свою жизнь!» Именно таким взглядом Александра Вороной посмотрела на Николая Анатольевича, когда он ее окликнул. Она надменно слегка кивнула ему, потом спохватилась, типа, что-то вспомнила, развернулась и быстро пошла прочь. Просто так остановить ее невозможно. Работая на Бакунина, Александра научилась виртуозно скрываться от кредиторов шефа, дабы избежать их глупых вопросов о возврате долгов. Тягаться с таким мастером обрубки хвостов бессмысленно, если не придумать что-нибудь экстраординарное. Он вспомнил, что в феврале, перед самым его отъездом в Приуралье, Бакунин через Александру зазывал его инвестировать в строительство крупного торгового центра. Раза четыре он вежливо оказывал ей не только потому, что тогда было куда вкладывать деньги, но и потому, что окупаемость такого проекта стремилась к нулю, так как рядом находился уже подобный центр и строился другой. Но, зная упертость Бакунина в поисках идиотов, готовых вложить в сомнительный проект шальные деньги, а также наличие изрядного количества последних, Николай Анатольевич предположил, что инвесторов на строительство комплекса Бакунин таки нашел. На этом и решил сыграть.

– Александра Олеговна! – крикнул он спешно удаляющейся Сашеньке. – Строительство вашего торгового центра под большой угрозой!

Похоже, угадал. Александра Вороной прошла скорым шагом еще немного, замедлилась, остановилась и обернулась.

– Вы это о чем? – спросила она и лицо ее сделалось озабоченным.

Николай Анатольевич неспешно подошел к ней.

– Здравствуй, Сашенька… Я о том, что ваш проект может провалиться.

– Почему?

– Потому что ваш шеф, Александр Маратович, мне должен.

– Он ничего вам не должен!

– Как же не должен? Два года назад я в вашем присутствии вручил ему двадцать тысяч баксов на полгода. Вы, наверное, запамятовали?

– При чем здесь проект?

– При том, что инвесторы, которых вы нашли, могут узнать печальную судьбу других своих коллег, доверивших деньги Бакунину.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – тон у нее был возмущенный, а лицо растерянное.

– Все вы понимаете, Сашенька.

– Вам… Вам никто не поверит!

– Мне…? Быть может. Только я рекомендую вашим нынешним инвесторам с полдюжины человек у которых накопилось слишком много финансовых вопросов к вашему шефу. Им то поверят.

Николай Анатольевич блефовал. Таких людей он знал наверняка только двоих. Но там, где двое, могут быть и другие. Стоит только поискать.      Александра зависла, не зная, что сказать. Наверное, переваривала смысл числительного «полдюжины», подгадывая, сколько это.

– Вы нас шантажируете? – после продолжительного раздумья недовольно спросила она.

– Господь с вами! Шантажируют, это когда требуют чужое. Я же прошу вернуть свое.

Она опять задумалась, вытащила из сумки телефон, показала, что надо поговорить, отошла в сторону.

– Пять тысяч послезавтра, в четверг – сказала Александра, переговорив по телефону.

– Это уже лучше. А пятнадцать, когда?

Лицо Александры вспыхнуло негодованием показывая: «Как! Тебе этого мало!?», – потом снова приняло умное непроницаемое выражение.

– Через месяц, – холодно и высокомерно сказала она.

– Через месяц меня не устроит. Вот ко вторнику, на следующей неделе, было бы самый раз.

– Ко вторнику … Нет не получится. У нас таких денег не будет.

– Александра, я знаю, как ваш шеф может изворачиваться. Пусть и сейчас извернется. Вторник вечером – крайний срок. Поверьте, кабы не обстоятельства… Мне очень не хотелось бы беспокоить людей, разводить дрязги, портить вам бизнес.

– Знаю я ваши обстоятельства! Казино и девки!

И опять всплыла газетная ложь. «Да что ж такое! – подумал он. – Есть ли в этом городе хоть один человек, который усомнился бы в той гадости, что про меня написана?»

– Во всяком случае, Александра, – уже почти со злобой сказал он, – эти обстоятельства остаются моими. И не вам разбираться в них. К тому же, эти обстоятельства, на которые вы указали, не отменяют долг вашего шефа. Понятно?

– Понятно, – буркнула она. – Я позвоню.

Она опять отошла в сторону, вполголоса разговаривая по телефону. Потом нервно воткнула его в сумку.

– Послезавтра получите пять, – с ненавистью сказала она. – На следующей неделе, во вторник – остальное.

– Мне за деньгами к Александру Маратовичу подойти или напрямую, к его инвесторам? – с усмешкой спросил он.

– Послезавтра, в пять на этом месте. Здесь же договоримся на счет вторника.

С этими словами Сашенька развернулась и быстро пошла прочь.

– До свидания! – крикнул он вслед, а про себя подумал: «Ну вот, на одного врага стало больше. А че ты хотел? Выбивать уже забытый долг… За это вряд ли кто расцелует».

Настроение немного улучшилось. Ведь, наконец, появилась возможность, подкрепленная финансами, ухватиться за ниточку клубка непонятных событий, произошедших с его имуществом за время его отсутствия, и распутать этот клубок. Можно будет оплатить адвокатов, быстро восстановить документы. Так что, нет, не все еще потеряно.

Пасмурный день незаметно сменился вечерними сумерками. Зажглись фонари, витрины магазинов, кафе, ресторанов. Увы, не для него они светили. После сегодняшних трат на автобусы и на обед на рынке в кармане осталось тысяча сто пятьдесят два рубля. На них надо будет еще умудриться прожить до послезавтра, с учетом того, что тысячу из них отдавать за две ночевки в комнатах в Тупике. Единственное, что мог сегодня еще сделать, так это навестить своего главного бухгалтера Игоря Антоновича, от которого рассчитывал узнать, что здесь случилось в его отсутствие. Кроме того, у него можно будет занять немного денег, чтобы перекантоваться до послезавтра.

Дверь открыл Димка, пацан лет десяти, внук Игоря Антоновича. На вопрос, дома ли дед, мальчик развернулся и с криком: «Ба, к тебе пришли!» – скрылся в комнате, оставив дверь открытой. Подошла Людмила Степановна, жена Игоря Антоновича. Ей чуть больше шестидесяти, уже давно на пенсии, и сейчас выглядела также. Невысокого роста, меленькое лицо в морщинках, узко посаженные глаза, выцветшие на кончиках светло-каштановые волосы, а у корней, сантиметров на пять, совсем седые. Красная вязаная кофта и спортивные штаны. Казалось, она совсем перестала следить за собой, хотя некогда делала это с особым тщанием, от чего выглядела много моложе своих лет.

– Здравствуйте! Вы, простите, к кому? – спросила она, щурясь и распутывая шнурок очков, висящих на шее.

– Здравствуйте Людмила Степановна.

– Ой, – она, наконец, надела очки, – Николай Анатольевич? Вы ко мне?

– Я к Игорю Антоновичу. Он дома?

– Дома!? – удивленно переспросила она. – Вы что, ничего не знаете?

Он покачал головой, показывая, что не знает.

– Игорь Антонович умер. Вам не сообщили?

Она сказала это так буднично, с улыбкой, без надрыва, что до Николая Анатольевич не сразу дошел смысл трагического известия.

– Умер… – повторил он. – А… Когда?

– Так в сентябре, двадцать шестого, поминали на полугодие.

– Полугодие…, – опять машинально повторил он и, наконец, до него стало доходить сказанное.

– Что у вас с лицом?

– Ничего страшного, – от машинально приложил пальцы к, залепленному пластырем, глазу. – Не обращайте внимание. Ударился случайно,

– Да что мы здесь? – засуетилась Людмила Степановна. – Проходите! Я вас чаем напою… Нет, нет, нет. Не разувайтесь. У меня не прибрано.

Он оставил попытки разуться и, не снимая плаща, прошел за хозяйкой на кухню. Пока она ставила чайник, доставала печенье, он все раздумывал: «Антоныч умер. Вот тебе, раз! Получается, умер в марте. Теперь понятно, почему не перечислялись проценты банку. Но, были же радиограммы! Каждый месяц приходили за подписью «Антоныч». Кто же мне их посылал?»

– Он сильно болел? – спросил Николай Анатольевич после долгого молчания.

– Нет, совсем не болел.

– От чего тогда?

– Отравился.

– Как отравился?

– Следователь сказал, поддельным коньяком. В нем метанол был.

– Но ведь… Игорь Антонович не пил, – растерянно и с трудом выговорил он, почувствовав, что ком стал в горле.

– Мы также говорили следователю. А тот сказал, бывает, что не пил, не пил, а потом сорвался. Может, неприятности какие. Я говорю, не было у него неприятностей. В тот день Игорек мне звонил с работы, сказал, домой собирается. Домой так и не пришел. Его потом утром во дворике недалеко отсюда нашли.

Людмила Степановна разлила по кружкам чай, пододвинула к нему тарелочку с печеньем и розетку с медом.

– Попробуйте мед! Хороший. Это мой зять, Паша, пасеку держит. Попробуйте!

Николай Анатольевич только из вежливости попробовал на краешке ложки мед и запил чаем.

– Мы говорили следователю, не мог он выпить, тем более поддельного коньяка, – со вздохом продолжила Людмила Степановна. – А он сказал, на работе у Игоря, в кабинете, нашли в шкафу бутылку с остатками этого коньяка и стакан рядом.

– Стакан один?

– Говорил про один.

– А закуска была?

– Нет, про закуску ничего не сказал.

– Не может быть, чтобы Антоныч в одиночку…, у себя в кабинете и без закуски…

– И мы это говорили. Там даже экспертизу проводили. Спасибо вашему юристу Юрочке. Это он договорился.

Услышав ненавистное имя, Николай Анатольевич вздрогнул. Все гадости, что с ним происходили за последнее время так или иначе были связаны с ним. И здесь он засветился. Появились пока еще смутные, но пугающие подозрения: «Неужели можно было так далеко зайти!?»

– Сделали экспертизу, – Людмила Степановна отхлебнула чай. – А толку?! Подтвердили отравление метанолом таким же, что нашли у него в кабинете. Потом мы еще ходили в прокуратуру. Паша, мой зять, пытался, чтобы дело завели, чтобы расследовали. Получили две отписки. Говорят, оснований нет. Я тогда сказала ему: «Оставь! Чего суетиться? Игоречка уже не вернешь».

– Похоронили где?

– Здесь в городе, на старом кладбище. Еще раз спасибо вашему юристу. Выбил два места, чтобы и для меня потом, и с похоронами помог. Он после заходил, попросил все документы Игоря Антоновича, что по работе были. Я отдала. Зачем они мне?

«Антоныч держал дома всю мою черную и серую бухгалтерию, – думал он. – Теперь она в руках носатого. Там очень неудобные документы. Не дай Бог окажутся в налоговой или еще у кого». Глаза Людмилы Степановны заблестели от слез, стали моргать чаще. Видно, что она готова расплакаться и с трудом сдерживается. Ему не хотелось стать свидетелем рыданий хозяйки, да и ей, наверняка, не хотелось показывать слезы другим. Поэтому Николай Анатольевич встал из-за стола.

– Извините, Людмила Степановна, мне пора. Примите мои соболезнования. Я недавно приехал с командировки и не знал, что случилось. Сейчас немного разберусь с делами и навещу вас.

– Да, да, конечно, приходите, – сказала она, вставая и украдкой вытирая слезы. – Еще Юрий вместе с документами забрал компьютер Игоря. Ему нужно было какую-то базу посмотреть. Напомните ему, пожалуйста, что он обещал вернуть. А то Димочке играть не на чем.

Последние слова Людмила Степановна говорила уже всхлипывая. Николай Анатольевич пообещал побыстрее с этим разобраться, спешно попрощался и вышел.

Медленно бредя по улице, не обращая внимание на дождь и ветер, он думал об Игоре Антоновиче, о своем главбухе и единственном человеке, с которым его связывала, не смотря на разницу в возрасте, настоящая дружба. Стало еще более одиноко и тоскливо. Не верилось в случайность такой нелепой смерти. Слишком хорошо помнил, как три дня назад ему самому, оглушенному разрядом электрошокера, трое насильно вливали в рот коньяк. Он живо представил, что то же самое делают с Антонычем, как он беспомощный лежит, а ему разжимают рот, как тот, не в силах сопротивляться, глотает отраву, как потом его бросают валяться на земле умирать. В том, что это было убийство, Николай Анатольевич даже не сомневался. Он был почти уверен, что и к этому причастен его юрист, носатый Юрик. Вернее, уже бывший юрист. Кроме того, он чувствовал, что убили Игоря Антоновича именно из-за него. Видать, мешал их планам. Ненависть вновь вскипела в душе, а с ней и жажда мести. Хотелось немедленно что-то предпринять, найти убийц и наказать по заслугам. Душа клокотала, а разум говорил: «Что ты сейчас можешь предпринять? Кого найти? Сам себя найти не можешь. Без паспорта, как и не человек вовсе. Кого наказать? Даже тех, кто тебя избил, ограбил и по беспределу в карцер запер, наказать не можешь. Так что умойся дерьмом, впитай в себя все это и жди, когда снова на коня сядешь».

По дороге в квартирку в Тупике зашел в магазин, купить что-нибудь из еды. Хотел уложиться, чтобы денег еще и на третью ночевку осталось. Уложился. Потратил шестьдесят семь рублей. Проходя мимо прилавка со спиртным, немного посомневался, потом плюнул на все и купил бутылку водки, чтобы Антоныча помянуть, ну и печали залить.

После пары минут громкого стука в дверь и окно, хозяйка Галя открыла. К кислому запаху примешивалось амбре перегара от ее дыхания. Она с трудом стояла на ногах, держась одной рукой за дверь, другой – за стену. Ее лицо казалось еще более опухшим и заплывшим, чем вчера.

– Че надо? – спросила она, еле выговаривая слова.

– Галина, здравствуйте! Я бы хотел и сегодня у вас переночевать.

– Переночевать… с… со мной…? – она глянула на него осоловелым, но по-пьяному игривым взглядом. – А ты не че такой… Можно и пере… спать!

Выговорив это, алкашка кивнула головой, ее рука сорвалась со стены и она завалилась бы лицом на ступеньки, если бы Николай Анатольевич не поддержал.

– Я комнаты у вас снять хочу.

– Какие, нахуй, комнаты?

– Вы же сдаете комнаты?

– Кто…?!? Я!?

– Вчера я у вас снимал комнаты наверху на сутки.

– Да-а-а!? – она приблизила свое лицо, пытаясь получше разглядеть. Потом узнала и скривила рот в улыбке. – А-а-а, етить твою, жилец приперся! Думала, ты уже фьють…, съехал.

– Вы что, кому-то сдали комнаты?

– Нет еще… Еще не сдала.

– Тогда, можно у вас переночевать?

– Переночевать…? Нельзя.

– Почему нельзя?

– Потому что на сутки… Мне так сказали… А не переночевать… Платить надо за сутки и пре…, пере…, переночевывай до завтра…, до семи… вечера…

Этот коротенький разговор отнял у хозяйки много сил. Закончив, она выдохнула насыщенным перегаром, уронила голову на грудь, коленки подогнулись, но устояла, завалившись на стену, и все равно шатаясь. Николай Анатольевич протянул ей пятисотрублевку. Галя неожиданно проворно выхватила деньги из рук, с трудом развернулась и, держась двумя руками за стены, пошла к себе в комнату, проговорив на ходу:

– Завтра… до семи… Потом… еще дашь.

Водка, килька в томате, склизкие сосиски, которые мясом то и не пахли, черный хлеб да зеленая тоска. Таков был ужин у Николая Анатольевича под аккомпанемент радиоточки, транслировавшей концерт по заявкам ко Дню милиции, тоже не очень веселого.

На следующее утро он проснулся с побаливающей с похмелья головой, очень скромно позавтракал, собрался, обновил пластырь под глазом. Чтобы весь день не таскать с собой явно лишнюю ношу, портфель оставил в комнате, которая, все-таки, была оплачена до семи вечера. Оплатить следующую ночевку денег не хватало. Осталось только четыреста девяносто два рубля. Если удастся раздобыть денег, то и следующую ночь можно будет провести здесь. Если не удастся, переночует на вокзале. На следующий день депутат Бакунин через Сашеньку Вороной должен передать ему первую часть долга. Этих денег хватит чтобы снять более-менее приличную квартирку, оплатить аванс адвокату и самому с голоду не помереть.

Николай Анатольевич начал разгребать завалы его рухнувшей мини империи с восстановления паспорта. Как ни хотелось приближаться к зданию ОВД, где его держали в карцере, он, все-таки, наведался в паспортный стол. Увы, приемный день только завтра, в четверг. Однако заявление об утере паспорта приняли. Пока ждал, смог изучить стенд с перечнем необходимых документов для выдачи нового. Оттуда сходил сфотографировался. Фотограф объяснил, что с пластырем под глазом фотографироваться на паспорт нельзя, зато с фингалом – можно. Пришлось запечатлеть себя с синяком под глазом. После заехал в свой логистический центр. Его опять не пустили. Сказали, сегодня начальства нет и не будет. Постоял у проходной. Среди входящих и выходящих не увидел ни одного знакомого лица. И в свой офис наведался. Там то же самое. Ни начальства, ни знакомых лиц. По пути навестил трех коллег бизнесменов, которые числились у него в приятелях. Первые два, узнав, кто к ним пришел, заперлись в своих кабинетах и через секретарш сообщили, что их нет, хотя он точно знал обратное. Третий, Саид Рашидович Маметов, владелец сети магазинов стройматериалов, постоянный клиент его компаний, не стал хорониться, а проорал секретарше через незапертую дверь своего кабинета: «Гони нахуй этого пидора! Скажи, если сейчас не уберется, его охрана с лестницы спустит!»

«Что я ему сделал? – думал Николай Анатольевич, спускаясь по лестнице, не дожидаясь, когда ему поможет в этом охрана. – Я всего лишь хотел, чтобы рекомендовал хорошего юриста по корпоративным делам. Хотя бы объяснил, в чем дело! Даже если он поверил статейке в газете, то это еще не повод так со мной обращаться. Написанное в ней его никак не касается. Или я для всех стал как чумной? Они боятся заразиться банкротством?». Проходя по коридору первого этажа, его окликнули. Это была главбух господина Маметова, Вера Сергеевна. Немного полноватая, слегка за пятьдесят, миловидная и добродушная.

– Николай Анатольевич, огромное вам спасибо! – как-то очень недобро сказала она.

– Простите, за что?

– Месяц на валидоле из-за вас. Чуть до инфаркта не довели.

– Вера Сергеевна, не понял…!

– Чего не поняли?! Если у ваших фирм проблемы, то зачем партнеров подставлять? Это как-то не по-пацански.

Она улыбнулась, но также недобро.

– Вера Сергеевна, я, действительно, не понимаю. Меня не было здесь девять месяцев. Можете объяснить, в чем дело?!

– Николай Анатольевич, в налоговую попала конфиденциальная информация по перевозкам. Я имею в виду, дополнительные соглашения между вами и Саидом Рашидовичем. Мы туда их не носили. Значит, информация могла уйти только от вас. После этого нас налоговая месяц проверяла. Вместо отпуска в Черногории я от проверок отбивалась. Еле отбились. Но на шесть миллионов штрафов и недоимок попали. И это не только наша компания. Мне известно, и по другим вы информацию слили.

От услышанного, и так мрачный, Николай Анатольевич стал серым. Кровь отхлынула от лица, губы пересохли. Он думал, что перечень его бед исчерпан и других уже быть не может. Оказалось, может. Случилось то, чего опасался, когда узнал о смерти своего главбуха. Хранившаяся у Антоныча черная бухгалтерия всплыла, при чем в самом нежелательном для этого месте, в налоговой. Там имелись, в том числе, дополнительные соглашения к контрактам и левые накладные за прошлый год по грузам Саида Рашидовича. Они должны быть разом уничтожены после сдачи годовых отчетов. К его отъезду в командировку отчеты еще не сдали. Хотел это сделать по возвращению. Сделал, называется… Теперь стала понятна реакция Мамедова на его появление, а также почему другие отказались с ним общаться. Выдать налоговой такую информацию…! Это действительно не по-пацански. За это не прощают. Теперь его репутация в бизнесе, практически, уничтожена. И как восстановить ее после такого…?

– Вера Сергеевна, – сказал он, еле двигая пересохшим языком, – мой главбух, Игорь Антонович умер… в марте.

– Знаю. Хороший был человек.

– Да… Был… Документы хранились у него дома. После смерти их забрали. Мои фирмы подверглись рейдерскому захвату. Чтобы меня подставить, эти документы передали в налоговую.

– Можно подумать, тот, кто это сделал, не имеет к вам никакого отношения?

Он не ответил. Врать не хотелось.

– Николай Анатольевич, никто не будет искать крысу на чужом корабле. Всегда за все отвечает капитан.

Сказав это, Вера Сергеевна открыла дверь с надписью «Бухгалтерия». Он развернулся и потащился к выходу.

– Эй ты, отрыжка дохлого ишака! – послышался сзади изменившийся голос Веры Сергеевны. Он стал грубее и, как будто, с акцентом. – Ты мне еще сто восемь штук зелеными торчишь! Срок у тебя до двадцать пятого. Если ты, мудак, к этому времени долг не вернешь, я на тебя, вафлесос, всех коллекторов этого города спущу. Ты понял?!

Николай Анатольевич, никак не ожидавший такого от интеллигентнейшей Вери Сергеевны, вжал голову в плечи и с опаской обернулся. Мало ли, что еще можно получить от этого божьего одуванчика? На его недоуменный взгляд она, с прежней недоброй улыбкой, сказала:

– Это Саид Рашидович просил передать вам дословно.

Еще раз улыбнувшись, она зашла в бухгалтерию. И было видно, с каким удовольствием она выдала эту гадость.

«Права Вера Сергеевна, – думал он, понурив голову и шаркая ногами по мокрому тротуару, – искать крысу, носатую крысу на моем корабле никто не будет. Доверительная информация, касающаяся только меня и партнеров, была разглашена. Никто не станет разбираться, каким образом эта информация попала третьим лицам. Нарочно или нечаянно. Тем более, информация специально слита человеком, числившимся в моей команде. Значит, с меня и спрос. Что ж, теперь в деловой среде Калининграда помощи ни от кого не получить. Кабы еще палки в колеса не стали вставлять. Вдобавок, еще и проблемы с налоговой обозначились. Плюсиком, долг висит, и не один. А отдавать нечем… Куда не ткнись, везде край!»

Как ни странно, после этих размышлений ему стало легче. Даже очень легко. Так бывает у лошади, тянущей непомерный груз, в который по дороге добавили еще с полтонны. Когда она посреди пути падает изможденная и думает: «Все, отскакалась… Какое небо голубое…! Сейчас сдохну… Вот и славно!»

Недолго длилось это облегчение. Лошадка не сдохла и груз никуда не делся. Тащить его все равно приходилось. Надо сделать еще самое неприятное. Попытаться объясниться со своим крестным, Михаилом Исааковичем Портницким. Ему он должен шестьдесят тысяч долларов с процентами и срок возврата истекал через десять дней.

– Колька?! Чего трезвонишь, сукин сын! – прошипел Михаил Исаакович, схватив его за грудки, вытолкнув в коридор и аккуратно закрыв дверь за собой ногой. – Тише, Анечка болеет!

Анна Львовна, жена Михаила Исааковича, женщина маленькая, на вид хрупкая, но со стальным характером. Ничто в этом доме не делалось без ее одобрения. Сам Михаил Исаакович плотно сидел под ее каблучком, впрочем, ничуть не стесняясь этого.

– Ну что, крестник? Наверное, долг пришел вернуть? – сказал негромко Михаил Исаакович, продолжая держать его за ворот плаща.

– Дядя Миша, мне чертовски неудобно перед вами. У меня… Обстоятельства… сложились…

– Да уж, Коленька, читал я про твои обстоятельства! – с нескрываемой злобой высказал он в лицо.

– Вы про газету?… Там вранье все написано! Там…

– Мы тоже с Анечкой поначалу думали, что вранье, – перебил его Михаил Исаакович. – Потом глядим, твои компании вывески меняют.

– Дядя Миша, это же рейдерский захват, пока меня не было!

– Нам то что, с этих захватов? Это твои проблемы. Сам до такой ситуации довел. Я тебе в этом не помогал. Ты долг должен вернуть до двадцатого числа, крестничек!

– Вы правы, вас это не касается. Но у меня было выдержанного леса на шестьдесят миллионов евро. Когда приехал, меня ограбили. Потом посадили в ментовку под арест. Пока я там двое суток сидел, кто-то подделал мою подпись в порту и отправил груз в Роттердам!

– Хорошо заливаешь! Груз, ментовка, Роттердам. Мне что с того? Ты деньги верни!

– Дядя Миша, я сейчас с этим разбираюсь. Я обещаю, верну все свое имущество и тогда долг вам верну, еще проценты и неустойку!

– Обещал уже, когда брал, – Михаил Исаакович, наконец, отпусти ворот его плаща, обмяк, понурился и присел на ступеньку лестницы. – Знаешь что, крестничек? Ты когда-то помог мне бизнес раскрутить. Поэтому Анечка и сказала, чтобы я ссудил тебя. Ведь ты казался человеком порядочным, – он тяжело вздохнул. – Я собирался отойти от дел. Мы в Головкино, на берегу канала, дом большой присмотрели. Гостиницу думали открыть для рыбаков. Задаток в полтора миллиона рублей внесли. До конца ноября должна быть сделка оформлена. Специально подгадали, что Коленька приедет, вернет долг и домик уже наш. Ну и где деньги, стервец!

– Дядя Миша, я не виноват. Это обстоятельства…

– Что обстоятельства? – снова перебил его Михаил Исаакович обреченным тоном. – Нам от твоих обстоятельств не легче. Если мы до конца ноября не внесем всей суммы, накроется наш задаток. Полтора миллиона псу под хвост, за просто так! Понятно?! – почти выкрикнул он

– Я… Я вам… Верну… Все верну… И сумму задатка…

– Когда вернешь, обормот?! С чего!?

– Я достану…

– Ага, достанет… Когда мы узнали о твоих похождениях, Анечка слегла больная с расстройства. До сих пор хворает. Я вытолкал за дверь, чтобы она не узнала, кто приходил. Увидит тебя, вообще удар хватит.

Михаил Исаакович с кряхтеньем встал и взялся за ручку двери.

– Значит так, крестничек, если долг не вернешь, – сказал он берясь за ручку, – то и домик в Головкино, и наши полтора миллиона задатка накроются медным тазом.

– Дядя Миша…!

– Иди! Срок у тебя до двадцатого.

Николай Анатольевич хотел что-то сказать, но передумал. Он сунул руки в карманы плаща, вжал голову в плечи и стал спускаться по лестнице, а ему вдогонку, через приоткрытую дверь Михаил Исаакович полушепотом сказал:

– Хорошо, Толька тебя не видит! Ему было бы больно, каким его сынок стал!

Дверь наверху хлопнула, а Николай Анатольевич остановился посреди пролета лестницы и стоял там еще некоторое время. Вспомнил отца, как тот гордился им и, чуть захмелевший, при случае в разговоре раздувал щеки, многозначительно поднимал указательный палец, показывая, вот у него какой сынок. «Действительно, хорошо, что он меня сейчас не видит», – подумал он, тяжело вздохнул и вышел из подъезда.

Было около пяти. Из запланированного на сегодняшний день осталось встретиться со своим замом, Евгением Леопольдовичем Дорезой, у которого из первых уст можно узнать канву событий, происшедших в его отсутствие. Дома Евгения не оказалось. Его жена, Ирина, сказала, с работы придет к семи. Зайти подождать в квартире не предложила, хотя раньше всегда радушно принимала. Пришлось два часа поджидать во дворике, прячась от дождика под грибком детской площадки. Все равно сегодня идти было некуда.

Уже в ночи, в свете фонарей и окон домов заметил знакомый силуэт, свернувший с улицы, нагруженный двумя пакетами. Сразу двинулся наперерез, отсекая путь до подъезда. Мало ли что?

– Здравствуй, Женя! – поздоровался он, преграждая дорогу.

Евгений Леопольдович остановился, озираясь по сторонам, как будто ища путь к бегству, потом замер и виновато опустил голову.

– Здравствуйте, Николай Анатольевич, – ответил он, не поднимая глаз.

– Ты чего меня по отчеству? Мы, вроде, давно на ты. Пойдем, поговорим! Вон там, под навесом. Тут дождит.

Николай Анатольевич развернулся и пошел обратно к детскому грибку, не оборачиваясь, потому что знал, Евгений никуда не денется, пойдет следом.

– Ну, рассказывай, Женя. Что тут без меня было?

Евгений поставил на землю пакеты, достал из кармана сигареты, закурил.

– Дай и мне закурить, что ли, – попросил Николай Анатольевич.

– Так вы…, ты же не…

– Тошно, брат, тошно.

Евгений вытащил еще сигарету, щелкнул зажигалкой. Николай Анатольевич затянулся глубокой затяжкой, немного закашлялся, выдыхая дым, снова затянулся.

– Ты извини меня Николай, подвел тебя, – начал разговор Евгений, собравшись духом.

– Да уж, подвел… Рассказывай! Начни по порядку, с моего отъезда.

Евгений задумался, сделал несколько глубоких затяжек.

– Когда ты уехал, поначалу все нормально было. Только в феврале под Краковом у Вольво, это тот, что номер четыреста два, ТНВД полетел. Наумыч туда ездил с новым насосом. Быстро починили. Даже к сроку перевозки уложились. А в конце марта началось. Числа двадцать шестого на центральных складах трубы прорвало. Напорище был такой…! Фонтаны до потолка. Хотели магистраль перекрыть. А у задвижек вентиля скручены. Штоки под самый кончик обломаны, не ухватиться. Вода хлещет. Я, естественно, объявляю аврал. Грузы спасать. За сутки управились. Тут Антоныч умер.

– Как он умер?

– Сказали, паленого коньяка выпил на работе.

– На работе, говоришь? Ты разбирался с этим?

– Я?… Как его?… – Евгений виновато потупился. – Пойми, тогда не до этого было. Тут такая кутерьма стояла из-за аварии. А с Антонычем следователь разбирался. В кабинете его осмотр делал. Бутылку с остатками коньяка нашел.

– Сам веришь, что Антоныч мог на работе, в одиночку, без закуски, да еще паленый коньяк?

Евгений замялся, бросил на землю сигарету, нервно раздавил ее ногой.

– Понимаешь… Там разбирались… Следователь специально… Не до того было, – бубнил он, не поднимая головы.

– Ладно, что дальше?

– В общем, мы аварию устранили.

– Причину хоть, выяснили?

– Говорят, гидроудар. До конца так и не поняли из-за чего. Фролов, инженер, в больницу слег.

– Что с ним случилось?

– За несколько дней до этого под машину попал. Какой-то мудак сбил его на переходе и скрылся. Так и не нашли.

– Выяснил, почему задвижки сломаны?

– Нет. Штоки будто кувалдой отбили.

– А у Фролова в больнице об этом спрашивал?

Евгений опять уставился на свои ботинки.

– Хорошо. Вернее, ничего хорошего, – Николай Анатольевич затоптал свой окурок. – Дальше, что?

– Накосячил я… Даже неудобно рассказывать.

– Женя, рассказывай уж! Можно подумать, до этого момента у тебя все гладко было.

– В общем, маху дал. Навариться решил. Познакомился с одним делягой, узбеком. Юсупов его фамилия. Он предложил мне совместный бизнес наладить. Цветы из Голландии сюда возить. Этот Юсупов говорил, у него гражданства нет, только вид на жительство, поэтому не может сам таскать грузы через границу. Не резидент он. Предложил совместный бизнес. Я на наших машинах завожу оттуда цветы, а он продает их здесь. Чистый навар с рейса, говорил, по три штуки баксов. Полторы из них мои. Обещал, что по две ходки в месяц будем делать. В общем, он закупает и продает. Мое дело, только доставить сюда через границу.

– Да-а-а! Ну и дурак ты, Женя!

– Сам уже знаю, что дурак… Первую машину, фургон Ивеко, который изотермический, грузили в Алсмере, в Голландии. Полгруза розы, другая половина – какой-то сухоцвет. Этот Юсупов сказал, для икебан, сейчас модно. Я сам груз принимал. Гляжу, солома соломой, только в упаковках красивых. Думаю, если модно, почему бы и нет? А на таможне фитосанитарный контроль начал шмонать. Часа четыре мурыжили и отправили к дознавателям. Те спрашивают: «Твой груз?» Говорю: «Мой». «Солома твоя?» Говорю: «Моя». Те: «Ну раз твоя, присаживайтесь на скамеечку и ближайшие пять лет ничего не планируйте». Я им: «В чем дело?» А они…

– Постой, постой! – перебил его Николай Анатольевич. – Дай, догадаюсь! Маковая соломка?

– Да… Маковая. Пятьдесят упаковок. Почти на семьдесят килограммов.

– И как ты от этого отмазался?

– Они мне начали дело шить по контрабанде наркотиков. Я им: «Какие наркотики? Это икебаны. И вообще, это не я, Юсупов закупал товар». Они мне: «Ну и где он, твой Юсупов?» Я кроме телефона ничего не знаю. Звоню – абонент-не абонент. Они телефон пробили. Вообще какой-то левый оказался. Звоню Слычу. Приехал от него человек, узнал в чем дело и обратно уехал. Говорит, на криминал и контрабанду их услуги не распространяются, мол, сами решайте. Меня сначала хотели запереть. Но наш юрист, Юра Захарко, спасибо ему, на подписку о невыезде отмазал. Ну а дальше ты знаешь.

– Знаю, что?

Евгений замер, немного расширившимися от удивления глазами, глядя в лицо Николая Анатольевича.

– Так радиограммы были! Я там все докладывал.

– Какие радиограммы? Я от тебя ничего не получал.

Даже в неярком свете из окон, освещавших дворик, было видно, как Евгений побледнел. Он вытряхнул из пачки сигарету, прикурил. Его руки заметно тряслись.

– У меня твоего адреса не было. Ты ж мне его не дал. Я, как ты велел, через Юру Захарко все отправлял. Он мне твои радиограммы передавал.

– Я велел?! Когда?

– Когда Антоныч помер, Захарко принес мне твою радиограмму, что связь теперь через него.

– Захарко, говоришь…?! – со злобой выкрикнул он. – Дай еще закурить!

Николай Анатольевич прикурил сигарету, вышел из-под грибка на дождик, сделал несколько кругов в задумчивости, вернулся обратно.

– Ты не подумал, с чего это вдруг я с тобой через Захарко общаться решил? Кто он такой?

– Как, кто?! Сам говорил, из твоих родственников… дальних… Когда его на работу принимали. А?

– Сука! – в сердцах выкрикнул Николай Анатольевич, ударил кулаком по столбу детского грибка.

Он вспомнил. Действительно, было дело, говорил такое. С трудом подавив ярость, сделал несколько глубоких вздохов и, жестко выговаривая слова, обратился к Евгению:

– Теперь напряги память и вспомни содержание всех этих радиограмм!

– В первой я дал показатели за март. Во второй написал, что попались на таможне. Импорт этих… как его… запрещенных веществ. Против меня завели дело.

– Текст сам составлял?

– Да. Но его потом Захарко правил, чтобы можно было радиограммой отправлять.

– Дальше.

– Дальше сделал, как ты велел.

– Я велел?!

– Ну да, в радиограмме.

– И что я тебе велел в радиограмме?

Евгений замер в удивлении, потом наморщил лоб, почесал затылок, вспоминая.

– Там было… Регистрировать новую компанию на тебя и жену по пятьдесят процентов… Все активы переводить на новую фирму. Гендиректор Краснюк какой-то.

Воспроизведя текст радиограммы, он с облегчением выдохнул, несколько раз затянулся сигаретой и продолжил:

– Я потом у Юры спрашивал, зачем новая фирма. Он объяснил, что из-за меня наша на таможне засвечена по криминалу. Мы так и сделали. Захарко оформил документы. Я по твоей доверенности подписал. Фирму зарегистрировали. Потом еще месяц имущество на нее переписывали. Радиограмму отправил, что все исполнено.

– Как название новой фирмы?

– Вроде… Ист-Вест Транс. Там вначале еще слово какое-то было, странное.

– Эуро?

– Да, точно, «эуро».

– Потом, что?

– Как только мы на эту фирму все переписали, я уволился.

– Почему?

– Как почему?!… Ты ж приказал мне по собственному желанию. Я и написал… Не, претензий нет. Накосячил ведь. Подставил тебя. Левый рейс. Под следствием еще был. Все справедливо.

– Дальше!

– Дальше, все. Что в фирмах творилось, не знаю… Хотя…! Видел в августе Викторию Борисовну. Я ее главбухом вместо Антоныча поставил. Она не хотела, упиралась. Еле уговорил. Сказала, в сентябре всю нашу «Логиситк ОНА» налоговая трясла. Недоимок со штрафами за последние три года насчитали миллионов на двадцать. Кто-то всю твою черную бухгалтерию слил. Она уволилась, а ее все равно трясли, о тебе спрашивали. Виктория Борисовна обращалась к Захарко. Тот сказал, ты радировал, что не надо беспокоится, фирмы хороним.

Николай Анатольевич с размаху швырнул свой окурок на землю.

– Блин! Как просто! – воскликнул он с яростью. – Чтобы отжать бизнес, достаточно иметь юриста-иуду и дурака зама!

– Николай Анатольевич, позвольте! Я бы… – Евгений сделал попытку возмутиться.

– Женя, извини! Не хотел обидеть. Ты в машинах и гайках разбираешься хорошо. А в этих вывертах, дуб-дубом. Согласись!

– Ну да… Я тебе это говорил, когда меня в замы назначал.

– Еще раз извини. С таможней, чем закончилось?

– Ничем. Как уволился, перестали вызывать. Я весь на нервах, сам понимаешь, под статьей. Пришел туда. Мне говорят, гуляй, дело закрыто.

– Почему закрыто, выяснял?

– Ну его нафиг, выяснять! Закрыли и, слава Богу!

– Тебе заключение экспертизы по соломке, хоть, показывали?

– Чего? Какое заключение?

– Ладно, проехали… Из наших кого-нибудь после этого еще видел?

– Лешку Кузьмина встретил. В сентябре случайно пересеклись. Пиво вместе пили. Он как раз тогда расчет получил, копейки сущие. Работу искал.

– Что говорит?

– Говорит, идиотизм в новой компании начался. Поменяли всех диспетчеров, декларантов. Расход топлива и масла установили по километражу до точки назначения, в соответствии с паспортом машины. Дебилы, как будто расход у наших машин такой же, как и у новой, по паспорту! Если не уложился в норму, плати из своего кармана. Поломка – опять же водила виноват. Штраф. Запчасти закупают самые дешевые, турецкие подделки. Вынужденные простои не оплачиваются. Путаница с накладными и в декларациях по кодам херня всякая. Водилы потом на таможне по кабинетам скачут. В конторе все блатные сидят. Спросить не с кого. В кассе командировочные, как подачки выклянчивают. Вот народ и побежал. Набрали на их место сопляков без опыта. Так и те месяца через три сбегают. Кузьмин, жук еще тот. Он до сентября задержался потому, что у диспетчеров бардак. Попутных грузов не ищут. Машины обратно порожняком гоняют. А этот сам находил и на свой карман работал. Уволился потому, что его машину какому-то блатному, любимчику генерального отдали. Тот на Вольво, которая триста пятнадцатая, движок перегрел, сцепление запорол. Кузьмина на его машину пересадили, а этому блатному передали Лешкин МАН, чтобы и его убил. Вот так.

Больно. Очень больно слышать Николаю Анатольевичу о делах в его фирмах. Слишком хорошо понимал слова своего зама и осознавал последствия. В механизм работы его предприятий, отлаженный годами, приносящий хорошую прибыль, вмешался какой-то, воистину, идиот, и этот механизм расстроился, лишаясь самых важных своих компонентов – настоящих профессионалов, которых пестовали годами. Заменили неопытными дилетантами.

У Николая Анатольевич подступил ком к горлу.

– Понятно, – мрачно буркнул он и сглотнул. – Сам-то ты, как?

– Сам…? Хреново. Спина болит. Дальнобойщиком уже не работать. Устроился водителем на фургоне, пиво по магазинам развозить. Зарплата копеечная. Кредит на мне висит. Это который брал, когда в замах у тебя ходил. Жена сейчас подрабатывает. Денег хватает только на взносы по кредиту и чуть-чуть на продукты. Видишь, набрал? – он показал на пакеты у своих ног. – Это до конца месяца.

Николай Анатольевич вздохнул, похлопал по плечу Евгения.

– Ты ближайшее время в отпуск куда-нибудь собираешься?

– Смеешься? На какие шиши!?

– Хорошо. Свидетелем понадобишься.

– Свидетелем?!

– Да, свидетелем. Не посылал я тебе никаких радиограмм. И от тебя не получал. Я все это время с покойником переписывался, с Антонычем. Думал, все в порядке. И Захарко я ничего не поручал. Развел он тебя, как лоха. Из-за этого у меня все мои фирмы отжали пока в разъездах был… Так-то, брат. Твои показания очень понадобятся. Пока!

Николай Анатольевич повернулся и пошел прочь, не заметив поданной для рукопожатия руки. Евгений так и остался стоять с протянутой рукой, провожая взглядом бывшего боса.

Картина событий, происшедших в его отсутствие, для Николая Анатольевича более или менее сложилась. Ему не верилось в их случайность. Уж слишком все последовательно происходило. Сначала попал под машину его инженер Фролов. Потом авария на водопроводе и тут же с Антонычем расправились. В суматохе никто не стал вникать в обстоятельства его смерти. После подставили Евгения, его зама. Уголовной статьей застращали. Он, дурак, повелся. Скорее всего, не было там никакой маковой соломки. Так просто, на понт взяли. Иначе, сидел бы давно. Юрик Захарко, эта носатая сволочь, подсуетился с похоронами Антоныча и перехватил переписку. Стал клепать радиограммы, типа, от шефа. Тем самым подмял под себя все управление компаниями. Далее он зарегистрировал новую фирму, перевел туда все активы, устроил налоговую проверку в отношении старых компаний, слив налоговикам всю черную бухгалтерию, хранившуюся у Игоря Антоновича. Размышляя об этом, Николай Анатольевич пришел к выводу: «Этому носатому Юрию кто-то помогал. Такое в одиночку провернуть невозможно. Надо выяснить, кто? Обязательно надо».

Когда Николай Анатольевич подходил к домику в Тупике, уличные часы показывали двадцать минут восьмого. В кармане оставалось триста семнадцать рублей, которых на оплату следующих суток проживания явно не хватало. Вступать в торги с хозяйкой Галей он не собирался. Вообще, разговаривать с вечно пьяной бабой не хотелось. Уж лучше перекантоваться ночь на вокзале. Он пришел сюда, в Тупик, чтобы забрать свой портфель. Ведь времени до завтра полно, чтобы прогуляться. В портфеле лежала нужная бумажка с номером дела в суде, которую дал ему убогий помощник заместителя прокурора. Да и с какой стати, он должен оставлять свой портфель этой алкашке?

Свет в ее комнате горел. Значит, была дома. Как попасть в комнаты наверху, не беспокоя хозяйку, знал. Тем более, когда утром уходил, форточки оставил приоткрытыми, чтобы кислый дух выветривался. В первую свою ночевку, после посещения магазина, он воспользовался лестницей, чтобы через окно влезть к себе. Вот и сейчас решил также. Еще подумал, взбираясь: «Если услышу храп хозяйки, значит, до утра не проснется. Если проснется, наверх вряд ли потащится. Не переночевать ли мне сегодня здесь на халяву? Ведь это лучше, чем на вокзале. Завтра утром также уйти через окно. Никто не заметит».

От мысли провести здесь ночь инкогнито отказался сразу, как только влез в окно. Входная дверь верхних комнат, ведущая сразу на лестницу, оказалась открытой, хотя он точно помнил, что закрывал ее на ключ, который был у него с собой. Снизу, кроме богатырского с трелями храпа хозяйки, слышались голоса. Мужские голоса. Значит, у хозяйки гости, которые могли в любую минуту подняться и застать его здесь. «Берем портфель и сваливаем», – решил он, аккуратно перелезая через подоконник.

В передней комнате портфеля не было. Утром он оставил его именно здесь. Осторожно, на цыпочках, чтобы не скрипнули половицы, прошел в спальню. В неясном свете, пробивавшимся с улицы, увидел портфель на кровати, на фоне белой простыни. Еще посреди комнаты разглядел табурет, который раньше стоял в передней. Прокрался к кровати, взял портфель, показавшийся ему много тяжелее. Но с этим разбираться времени не было. Надо сматываться. Проходя обратно мимо табурета что-то задел лбом. Вздрогнул от неожиданности, посмотрел вверх. С потолка свисала веревка. Отвратительная, лохматая веревка с большим узлом и петлей под ним. Она свисала с потолочного крюка, где еще утром был светильник. Петля зловеще раскачивалась, как будто приглашая примерить ее в качестве галстука. Николай Анатольевич сглотнул слюну. Желание поскорее убраться усилилось.

Когда крался к окну чтобы вылезти, половица предательски скрипнула. Застыл на месте, не дыша, с вытянутой вперед одной рукой и отставленной назад другой с портфелем. Голоса снизу смолкли. Тишину нарушал только приглушенный мерный храп хозяйки.

– Послышалось, – негромко сказал голос внизу.

– Да, похоже, – отозвался второй голос также тихо.

Эти голоса показались Николаю Анатольевичу знакомыми.

– Вадя, может, наверх поднимемся? Там его встретим. Не надо будет тащить по ступенькам. Сам дойдет. Наверху и оформим.

– А дверь кто ему откроет?

– Оставим открытой. Не заблудится.

– Открытой… Если заходить не станет, уйдет? Потом гоняться за ним по всему району! Нет уж, примем здесь. Наверх затащим как-нибудь. Так проблем будет меньше.

– Хотел, как лучше.

– Как лучше… Тоже мне, Черномырдин… Шокер проверил, включен? Нам тут шума не надо.

– Да, индикатор светится.

Услышав слово «шокер», Николай Анатольевич вспомнил голоса. Без сомнения, это те двое громил, избивших и ограбивших его в собственном доме, три раза применивших к нему этот шокер. Холод прошел по спине. Поджилки затряслись.

– Когда подвесим, держи его за ноги крепко, чтобы не брыкался, – сказал голос внизу. – Крюк там слабый. Может оборваться.

– Если обосытся, как в тот раз?

– Отмоешься! И заткнись уже…!

Голоса смолкли, а Николай Анатольевич так и стоял в нелепой позе, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя скрипом.

– Че-то давно его нет, – опять послышалось снизу. – Дуплет минут пять назад звонил, что к дому подходит… Где его носит?

И тут до Николая Анатольевича дошло, что двое громил внизу поджидают именно его, что электрошокер предназначен для него, что тащить наверх собираются его, что петля под потолком для него и что именно его ноги собираются держать, чтобы не дергался в петле. Моментальный ужас и паника смешались в мозгу, побуждая организм, забыв об осторожности, спасаться бегством. Он рванулся к окну, громыхнул створкой, перелезая через подоконник. «Слыхал!» – раздался возглас снизу и по лестнице затопали. Оказавшись на крыше пристройки, Николай Анатольевич инстинктивно кинулся напрямую от окна, где лестницы не было. В комнате вспыхнул свет и туда вбежал широкоплечий мужчина в кожаной куртке. За ним – другой такой же и сразу бросился к окну. «Вот он!» – прокричал этот второй. Николаю Анатольевичу ничего не оставалось, как сигануть с крыши. Спрыгнув в темноте на землю, он завалился набок, перекатился через спину, поджав ноги и не выпуская из рук портфель, быстро поднялся, побежал прочь от дома через сад. «Стой упырь! – слышалось сзади сверху. – Стрелять буду!» Перспектива быть застреленным пугала гораздо меньше, чем повешенным на мерзкой веревке. Поэтому от этих криков Николай Анатольевич лишь ускорился. Он добежал до ограды сада, перевалил через нее, но зацепился за что-то полой плаща. Дернулся. Не пускает. Сильнее. Тот же результат. Внезапный хлопок сзади и толчок в бок. Рванул что есть мочи. Треск ткани и… вырвался. Левая нога подседала, когда наступал, и бок саднил. Сучья хлестали и корябали лицо. С портфелем, зажатым в руке, очень неудобно продираться. Выкинуть бы. Но Николай Анатольевич так привык оберегать свой портфель, вернее, его ценное содержимое, что сейчас, даже перед лицом смертельной опасности неосознанно цеплялся за него и даже помыслить не мог бросить явно ненужную, мешающую сейчас вещь. Глубокая канава с водой по пояс, куда он провалился. Опять забор и опять канава за ним. Размокшая, вязкая земля, из которой с трудом, с чавканьем выдирались ноги. А сзади хруст веток и злобная матершина близкой погони. Выкрик: «Вот он, упырь! Через огород пошел! Я через улицу в обход!» Николай Анатольевич шарахнулся в сторону. Сараи, изгородь, обрыв. Заскользил на заднице вниз. Врезался ногами во что-то твердое. Кувыркнулся через голову, плюхнулся в воду, ударившись плечом о камень. Мелкий ручей тек на дне оврага между валунами. Крутые берега. Не взобраться. Побежал по ручью, спотыкаясь о камни. Силы на исходе. Впереди стена. Мост с круглой дыркой тоннеля в основании для протока. Сунулся в эту дырку и пополз. Когда выполз с другой стороны, сил подняться уже не было. В голове мутилось и вспышки фиолетовые в глазах. Уперся головой в большой валун, из последних сил вполз на него и свалился в жижу грязи за ним. Лег на бок, поджав ноги, а голову прикрыл портфелем. Сознание отключилось.

Надо полагать, без сознания находился недолго. Темнота, журчание ручья, шум дождя и приближающиеся голоса.

– Блядь! – выругался один. – Где его искать? Нихуя не видно! У тебя в машине фонарик есть?

– Нет.

– Да что ж такое, Вова!? Ни хрена у тебя нет!

– Я ж говорил, наверху надо было ждать!

– Че ты мне говорил?! Кто знал, что этот упырь через окно полезет?! Звони Дуплету, чтобы возвращался и три фонарика по дороге купил! И чтоб живо…! Чую, здесь он где-то притаился. Да пусть батарейки не забудет!

Голоса стихли. Двое его преследователей прошли сверху вдоль обрыва ручья, всего метрах в пяти от него. «С фонариком здесь меня быстро найдут», – подумал Николай Анатольевич. Собрав силы, с трудом поднялся. Бок ужасно болел. Наступать на левую ногу невозможно. Правое плечо ныло. К тому же такая слабость, что любое движение приходилось делать только усилием воли. Подгоняемый страхом, он поплелся вдоль русла ручья в противоположном своим преследователям направлении, шатаясь, хватаясь руками за валуны, спотыкаясь и падая. Был еще один мост с трубой для ручья под ним. Пришлось опять по-пластунски. После этой трубы встать уже не мог. Полз. Сознание периодически проваливалось, но он все равно полз на остатках адреналина. Уперся в бревно, перекинутое через ручей, используемое как мостик. Здесь берега не такие крутые. Выбрался из ручья, пополз по тропинке. Слева заметил забор, сквозь щели которого виднелся небольшой белый домик. «Дача, – подумал он. – Надо туда. Там спасение». Сил хватило только чтобы приподнять грудь от земли и навалиться на доски забора. Сознание отключилось.

Очнулся от того, что сильно чесалась щека. Хотел почесаться. Не получилось. Левая рука упиралась во что-то мягкое, чего он не в силах поднять. Любое движение правой руки тут же отдавалось острой болью в плече. Открыл глаза. Небольшая комната с белеными стенами и дощатым потолком освещалась через квадратное оконце с занавеской тусклым пасмурным светом, может утра, может вечера. Под окном стол, накрытый клеенкой, рядом стул. Диван у стены, весь обложенный листами бумаги. В углу потрескивала высокая прямоугольная печка, облицованная зелеными изразцами, местами облупленными. Возле печки, под потолком, на всю длину комнаты натянуты две веревки, на которых как белье развешаны листы бумаги. Напротив окна дверь. Слева, в углу, массивный кухонный стол с небольшой электрической плиткой на нем. На плитке булькала, позвякивая крышкой, алюминиевая кастрюлька. Рядом чайник да стеклянная банка с торчащими из нее вилками и ложками.

Он лежал на полу, укрытый тяжелым, ватным, стеганым одеялом, на чем-то жестком и волосатом, похоже, на шкуре животного, из-за шерсти которого чесалась щека. Слабость во всем теле и любое движение давалось с трудом. Кроме правого плеча, саднило в левом боку, и эта боль нарастала. Стало холодно. Появился озноб, который усиливался, пока всего не стало лихорадить. Опять перед глазами поплыло. Сознание отключилось, но не до конца. Он чувствовал, как ему приподнимают голову, дают пить теплую воду, потом на лоб кладут что-то мокрое и холодное, суют в рот ложку и он схлебывает горячий куриный бульон, опять дают пить и он окончательно отключается.

Проснулся от солнечного луча, бьющего в лицо сквозь щель занавески. Из-за этого казалось, что в комнате темно. Отвернул от света голову. Глаза понемногу привыкли. За столом у окна, к нему в пол оборота спиной, сидел пожилой мужчина в жилетке на овчинном меху поверх синей клетчатой рубашки, в очках, с бликующей на солнце лысиной, с космами неопрятных седых волос сбоку и сзади, с короткой бородой. Ему бы подстричься, да немного прикрыть плешь, убрать очки, так совсем бы стал похож на Хемингуэя со знаменитой фотографии. Плешивый бородач склонился над какими-то бумагами, иногда переворачивая листы. Он, наверное, почувствовал движения проснувшегося Николая Анатольевича, так как внезапно выпрямился и повернулся, заслонив свет из окна. Его лица не стало видно, лишь силуэт на светлом фоне.

– Ну что, подстреленный, проснулся? Как самочувствие? – спросил незнакомец. Голос у него приятный и интонация несерьезная, как будто шутил.

– Спасибо, получше, – тихо ответил Николай Анатольевич. – Почему подстреленный?

– У тебя дырка в боку от пули. Не заметил?

– Как от пули?

– Так, от пули. От Макарова или ТТ.

– Вы уверены?

– Я что, дырок от пуль никогда не видел? Да ты не волнуйся, сквозная. Сбоку немного зацепила. Ничего важного не задела. Только крови много.

– Пуля…, – проговорил Николай Анатольевич, вспомнив толчок в бок и хлопок, когда зацепился плащом за забор. – Который час?

– Ты точно хочешь узнать час? Может, день?

– День!?

– Да, день, молодой человек. Ты больше суток провалялся в беспамятстве.

– Так сейчас получается…

– Пятница, двенадцатое число.

– Пятница?! – спохватился Николай Анатольевич и попытался встать. – У меня встреча должна быть в четверг…! Мне надо срочно…!

– Какая встреча?! – мужчина кинулся к нему и уложил обратно. – Лежи уже! Проспал ты свою встречу, Николай Анатольевич.

– Откуда вы меня знаете?

– Кто ж не знает господина Окопова!

Николай Анатольевич уставился в изумлении. Мужчина хмыкнул.

– Ладно, не таращись, шучу. Портфель при тебе был полный бумаг. Вцепился ты в него, еле вырвал. В нем все промокло. Думал, важное что. Просушил. Пока сушил, заглянул ненароком. Не возражаешь?

– Чего возражать. Там всего четыре бумажки.

– Да-а-а! – протянул мужчина. – Четыре? Ты точно помнишь? И, какие?

– Так… Как его… – Николай Анатольевич наморщил лоб и стал перечислять медленно: – Решение суда, газета, протокол, листок. На нем номер дела карандашом записан, еще зубная щетка с пастой, бритвы и мыло. Все.

– Хм… Остальное тогда, чье? – мужчина показал на внушительную стопку покоробившихся от воды листков.

– Не… Не знаю, – неуверенно ответил Николай Анатольевич.

– Это я из портфеля твоего достал.

– …?

– Интересно, – мужчина встал, в задумчивости поскреб бороду.

Николаю Анатольевичу стало неловко, что о нем беспокоится совершенно незнакомый человек. Поэтому спросил:

– Зачем вы со мной возитесь? Наверное, меня лучше в больницу?

– Чем тебе здесь не больница? Лекарства? Так у меня есть. Перевязки делать умею. Не надо тебе в больницу.

– Неудобно перед вами и идти надо, дела у меня.

– Ну иди! Силой держать не буду. Только куда? Прямо в лапки тех, кто тебя подстрелил?

Николай Анатольевич вспомнил двух громил в кожаных куртках, зловещую петлю под потолком и крики: «Стой, упырь!». Поэтому ничего не ответил, лишь отвел взгляд.

– Вот и ладно! Не напрягай пока мозги. Слаб ты еще, чтобы мысли в голове ворочать. Сейчас перевязку сделаю. Потом супчика куриного с лапшичкой покушаешь. Лекарства примешь. Поспишь до вечера. А вечерком и поговорим, если тебе здоровье позволит. Ведь ты сегодня никуда не спешишь? А…? Вот и хорошо.

На этот раз Николай Анатольевич проснулся от мерного тарахтения и от того, что кто-то на нем шевелится. Открыл глаза. Поверх одеяла, на животе, разлегся рыжий кот, облизывавший себе лапы и громко урчавший, подобно трактору. Под потолком тускло светила лампочка в голом патроне. Давешний седой бородатый мужчина сидел, склонившись над столом. Николай Анатольевич кашлянул негромко, чтобы привлечь внимание. Мужчина, не поднимая головы, спросил:

– Проснулся…? Как самочувствие?

– Терпимо.

– Это хорошо. Сейчас процедуры сделаем. Потом покушаешь.

Рана в боку еще кровоточила, но не сильно. Бинты с ватой, смазанные мазью, отодрались почти без боли. Опять поел куриный суп с лапшой. Получил укол в задницу. Запил таблетки водой.

– Простите, как вас зовут? – спросил Николай Анатольевич, откинувшись на шкуру после приема таблеток.

– Ну наконец-то удосужился спросить мое имя. Значит, поправляешься. Зови меня Федор. Хочешь, дядя Федор, как в мультфильме.

– Спасибо вам, Федор. За все спасибо.

– Спасибо, брат, не отделаешься. Позавчера наше общество из-за тебя милиция с автоматами шмонала.

– Из-за меня? Милиция?

– Ну да. Она, родненькая. Говорят, ищут особо опасного рецидивиста Замятина, по кличке Зяма. Но приметы твои назвали. Плащ, портфель, синяк под глазом. Думаю, спрашивают Замятина, а у меня тут бизнесмен Окопов, который на рецидивиста совсем не похож. Неувязочка. Поэтому не стал тебя сдавать. И душой не покривил, когда ответил, что рецидивиста Зяму в глаза не видел. Так что, братец, тебя ищут. Правда, пока за чужие грехи. Но ищут, точно, тебя.

Николай Анатольевич задумался. Вспомнил разговор двух громил в машине, когда его везли в багажнике. Еще тогда возникло предположение, что эти двое связаны с органами. Сейчас уже уверен в этом.

– Ну что, все еще хочешь уйти отсюда? Или как? – спросил Федор с насмешкой.

– Простите, вы сказали, общество?

– Да, садовое общество «Ветерок». Ты сейчас в нем пребываешь. Точнее, в моей фазенде.

– Как я сюда попал?

– Ты имеешь в виду общество или мой домик? В домик я тебя дотащил. Иду из магазина, а ты в мой забор лицом уперся. Сначала думал, пьяный. Потом кровь заметил. Не оставлять же под дождем раненого. Затащил к себе. Здесь телефона нет. Думаю, пока до города дойду, пока скорая приедет, так ты окочуриться успеешь. Раздел тебя, рану обработал, перевязал. Потом гляжу, рана несерьезная, дышишь нормально. Чего мне в ночи под дождем грязь месить, ноги ломать? Дождусь утра. Тогда и схожу позвонить. Утром только за калитку, милиция. Вроде, тебя ищут и не тебя. Странно это показалось. Я и не стал скорую вызывать.

– А как я до забора…?

– Откуда мне знать? Сам вспоминай, где дырку тебе сделали. Надеюсь, не разочаруешь, что мне пришлось соврать стражам порядка. Вдруг, ты маньяк какой?! А я тебя выгораживаю, грех на душу беру.

– Я… Я не маньяк.

– Разумеется. Кто ж в этом признается? С месяц назад подобрал одного. Вены себе резал. Сидит на бревнышке, уже глазки закатил, преставиться готовится. Вовремя успел кровь остановить. Мне бы, по-хорошему, сдать его куда следует, так жив бы остался. Пожалел бедолагу. Думаю, пусть отлежится денек-другой, одумается и идет на все четыре стороны. Так этот стервец яд у меня крысиный нашел. Когда я в магазин ходил, он весь мой запас за один присест выкушал. Это я потом заметил. Ночью скончался. Наверное, мучился страшно. Когда утром увидел, его всего перекорежило. А ведь даже не пикнул. Стона не проронил. Ну, не маньяк ли…?! Представляешь, семь лет здесь живу, тишь да гладь! Только воришки мелкие иногда шалят. А тут в течении месяца сначала суицидник больной на всю голову попался, потом ты приполз. И на что мне это?

Федор встал, подошел к столу, достал бутылку вина, срезал ножом пластмассовую пробку, и устроился полулежа на диване иногда отхлебывая из горла.

– Не предлагаю. Антибиотики тебе колол. Совмещать их вредно, тем более с таким пойлом… Итак, Коля… Это ничего, что я к тебе по имени…? Ну и ладно. Итак, Коля, может, расскажешь что? Только не ври. Лучше совсем ничего не говорить. Слух режет.

– С чего начать? – спросил Николай Анатольевич.

– С чего угодно. Что считаешь важным, с того и начни.

– Прилетел я в Калининград на прошлой неделе, в пятницу, где-то полчетвертого, из Москвы, – начал свой рассказ Николай Анатольевич.

Он рассказал о всех своих злоключениях за последние пять дней. Потом Федор попросил рассказать, что было до этого. Николай Анатольевич поведал об озере, о кладе в нем и как этот клад добывал. Хранить в тайне про свои ценные бревнышки уже не имело смысла. К концу рассказа Федор начал клевать раскрасневшимся носом с полузакрытыми глазами. Николай Анатольевич сам притомился, повествуя о себе. Так и уснули, один на диване, укрывшись пледом, другой на полу на шкуре.

На следующее утро его растолкал Федор. Сделал перевязку, уколы, покормил яичницей, собрался, надев, не весть откуда взявшиеся белую рубашку с галстуком, костюм, пальто и, наказав, ни при каких обстоятельствах не высовывать носа из дома, ушел куда-то.

Николай Анатольевич остался один. На нем из одежды кроме повязки на пузе ничего. Своих вещей не нашел. Укутавшись простынею, обследовал дом, ища ту загадочную кипу подмокших документов которая, по словам Федора, была извлечена из его портфеля. Не нашел. Однако рыться в шкафах в чужом доме, к тому же у человека, спасшего его, считал недостойным. Душа кипела и требовала действий. Ну что можно предпринять в его положении? Раненый, без документов, в импровизированной тоге из простыни. Куда он в таком виде? Пришлось метаться по комнате, пока не выбился из сил. В углу нашел стопку пожелтелых журналов еще советских времен. За их просмотром и скоротал время.

Вернулся Федор нескоро, под вечер.

– Ну что, подранок, заждался? – весело спросил он, раздеваясь. – Сейчас перевязочку сделаем, покушаем и я тебя кой о чем поспрашиваю. Ты не против?

– Нет, не против, – неуверенно ответил он, – О чем?

– Не волнуйся. Ничего особенного. Так, немного. О жизни твоей непутевой.

– Почему непутевая?

– Была бы путевая, здесь не оказался.

– Хм, – мрачно усмехнулся Николай Анатольевич. – Не поспоришь.

– И не надо. И так все ясно.

После перевязки, уколов, ужина, как и вчера, Николай Анатольевич устроился на шкуре, на полу, полулежа, облокотившись спиной на диван, а Федор уселся рядом с откупоренной бутылкой крепленого вина.

– Федор, вы вчера показали документы, которые были у меня в портфеле, – начал разговор Николай Анатольевич. – Хотел посмотреть. Нигде не нашел.

– Правильно, не нашел. Я спрятал.

– Зачем?

– Чтобы ты глупостей не наделал, пока меня не было.

– Господи, да что в них?

– Об этом после. Сейчас договорим вчерашнее. Мы остановились на том, что ты из Северного порта отправил четыре лесовоза в Калининград, а два – на Роттердам, – Федор отхлебнул из горла.

– Да-а-а? Вы это помните? Я думал, не слушаете, дремлите.

– Чтобы слушать, уши нужны. Их, как глаза, веками не прикроешь. Все я слышал и все помню. Вот пытаюсь, чтобы этим пойлом память отшибло, – он приподнял бутылку. – Не получается. Ну, повторим попыточку?! – он опять отхлебнул из горла. – Продолжай!

– Продолжать то, вроде, нечего. После того как лесовозы отправил, домой улетел. Что со мной в Калининграде случилось я уже рассказывал.

– Тогда про жену свою расскажи. Как познакомились, как жили.

– Зачем?

– Для полноты картины. Понять, отчего она на тебя так взъелась.

– Это важно?

– Не хочешь, не рассказывай. Я это так, из любопытства.

Рассказ о Светлане и их совместных четырех годах получился недлинным. Когда закончил, Федор опять отхлебнул из горлышка, поставил ополовиненную бутылку на стол, откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу.

– В общем, картина ясна, – сказал он, когда устроился. – Дальше, что делать думаешь?

– Мне деньги должны. Как долг получу, разберусь с теми, кто мой бизнес отжал. Особенно с этим козлом, юристом, Юриком Захарко.

– А с женой как? Не будешь?

– Она просто дура! – со злобой выкрикнул Николай Анатольевич. – От ревности все! Поверила газетной утке! Поговорю с ней как следует! Там видно будет.

– Хм! – усмехнулся Федор. – Дура? Если я скажу, что именно эта дура у тебя все и отжала?

– Света?! – Николай Анатольевич аж подскочил. – Да нет! Не может быть! Это все ее родственники, Юрий с тещей!

– Вот наивный! Тебя так грамотно обобрали. Естественно, не обошлось без квалифицированного юриста со связями. Только юрист твой является лишь инструментом, а заказчиком и бенефициаром – женушка. Именно она инициатор всего.

– Ерунда это! Света? У нее и так все было. Зачем ей?

– Как это, зачем? Деньги, будь они не ладны! Все из-за них, проклятых. Думаешь, ты один такой, кого жена подчистую обобрала? Не-е-е, брат! У меня штук восемь случаев было.

– Вы восемь раз были женаты?

– Я…?! Восемь раз…? Женат…?! Да упаси Господи! С чего ты взял?

– Вы же сказали, что у вас восемь случаев было.

– А-а-а, про это… Да-с, случаи были. Извини, забыл представиться. Варташ Федор Иванович, судья в отставке. За двадцать годков службы раз триста решения о расторжении брака выносил. А в девяностые, когда у некоторых стали денежки водиться, попадались дела с дележом большого имущества. Так что, знаю, о чем говорю. Эти семейные спектакли наблюдал непосредственно, из первого ряда.

– Не, нет же! Вы Светы не знаете! – воскликнул Николай Анатольевич, но уже не так уверенно. – Она не могла так поступить!

– Да, трудно поверить в предательство близкого человека, – Федор Иванович встал, вышел из комнаты, тут же вернулся с портфелем, уселся на прежнее место, выложил на стол стопку бумаг и хлопнул сверху ладонью. – Но факты, брат, факты!

Он опять встал, приосанился и громко провозгласил: «Итак, слушается дело…, – отставной судья сбился, нахмурил лоб, почесал бороду и пробормотал: – Какое же дело…? Гражданское…? Уголовное…? Административка…? Тут всего намешено… Ладно, просто дело! Слушается дело – опять громко воскликнул он, – в отношении гражданки Исаковой, в замужестве Окоповой Светланы Владимировны, при участии потерпевшего Окопова Николая Анатольевича. Отводы суду есть…? Желают ли стороны до начала процесса заявить ходатайства, сделать заявление…? Хорошо. Тогда судебное заседание объявляю открытым!» Федор Иванович приложился к бутылке, сделав изрядный глоток, сел на диван.

– Я не буду все разжевывать, – сказал он, откинувшись на спинку. – Сошлюсь на факты. А ты уж сам их интерпретируй, как хочешь. Согласен?

– …

– Начну с очевидного. Когда ты в лесах был, с женой переписывался?

– Да, радиограммы.

– Вот решение мирового судьи о расторжении брака. Оно вынесено … – он достал из стопки листок, вгляделся, – девятого июля сего года. То есть, четыре месяца назад. Вопрос. Продолжала ли она после этого писать…? А?

Николай Анатольевич молчал.

– И что писала? Может, уведомила, что между вами все кончено…? А может, она не знала, что вынесено решение о расторжении брака? Да нет же, указано, что присутствовала на заседании. Хочешь глянуть?

Он помотал головой. Короткий текст решения изучил досконально. На это обстоятельство не обратил внимания. Однако, так просто соглашаться с доводами не спешил.

– Это все Юрий Захарко. Он перехватил переписку, слал радиограммы от имени Игоря Антоновича, моего главбуха. От нее тоже…, наверное.

– Допустим. Теоретически такое может быть. Только ты, вроде, говорил, что звонил ей из Шереметьево. Что она тебе ответила…? Я полагаю, то же, что и в радиограммах. Жду, люблю, приезжай. Или твой юрист телефонный разговор также перехватил?

Ответить было нечего. Николай Анатольевич поежился. Ему стало зябко.

– Теперь предлагаю выяснить, – продолжил Федор Иванович, – что было раньше, яйцо или курица? Ты считаешь, причиной развода стала ревность из-за фотографии и статьи в газете? Так?

– …

– Не обращают внимания на мелочи, – со вздохом произнес Федор Иванович. – Ведь в них, как говорится… Эта газетка вышла шестого июля. Решение о расторжении брака датировано девятым. Спрашивается, могла ли она за три дня получить развод? А?

– …

– Можно допустить, что фотографию она видела до публикации. Самое раннее, середина июня, когда тебя в райцентр вызывали. Следовательно, узнать о существовании снимка твоя жена могла не более чем за три недели до суда. Вроде, логично, если не знать судейского делопроизводства. По делам о разводе, когда один из супругов против, суд обязан дать сторонам до трех месяцев на примирение. Обычно дают два, чтобы месяц в запасе. Кстати, в твоем решении это указано. Два месяца. Опять зададимся вопросом. Что было вначале, копрометирующий снимок, или подача заявления в суд? Статейка в газете, это причина, или предлог?

Николай Анатольевич молчал. До него, наконец, стала доходить неприглядная истина про любимого человека. Однако, это открытие, несмотря на всю свою чудовищность, его никак не задевало. Все воспринималось с тупым, апатичным безразличием. Лишь только сильнее стало знобить. Федор Иванович не замечал, что его собеседника уже трясет мелкой дрожью. Он хлебнул еще из бутылки и продолжил со словоохотливостью захмелевшего:

– А знаешь, что нужно, чтобы жена на законных основаниях могла оттяпать все имущество муженька…? Ну…?

– …

– Для этого всего-то и надо, открыть на имя супруги меховой салон, прогнать через него сорок семь миллионов и уехать в тайне ото всех на восемь с половиной месяцев добывать затопленный лес.

– Откуда… вы знаете про… меховой салон? – спросил Николай Анатольевич, запинаясь и стуча зубами, натянув до подбородка одеяло. – Я об этом… не рассказывал.

– Из решения суда, друг мой.

– Какого… решения?

– От двенадцатого июля. О разделе совместно нажитого имущества. Твоя женушка отсудила все твое добро, оставила только долги. Там указано, что согласно налоговым отчетностям она получила доходов в пять раз больше, чем все твои фирмы за время нахождения в браке. По ее словам, все доходы передавала тебе по договорам займа. А ты спускал эти деньги в казино и на девок. Это в решении суда написано… Ах да, ты ж его еще не видел. Тебе в портфель вместе с другими документами подсунули, – он положил руку на стопку покоробившихся от воды листков.

– Зачем?

– Зачем?! Хороший вопрос. Здесь, кстати, еще акты проверок налоговой с постановлениями о штрафах, твои договоры займа, учредительные документы по пяти фирмам, у которых, полагаю, ничего кроме долгов, контракт с австрийцами, заявки об изменении порта назначения, другие бумаги. Все в копиях. Эти документы подтверждают, что ты банкрот и должник немалый. Теперь догадался, зачем…? Нет…?

– …

– Ну как же?! Вспомни! Веревка с петлей, табуретка под ней и портфель с этими бумагами рядом! И представь себя, болтающимся в той петле! Представил…? Что получается…?

Николай Анатольевич опять не ответил. Его уже трясло основательно. Стиснув зубы, он уставился перед собой, а Федор Иванович не унимался.

– Подумай?! Ну…?! Правильно! Твоя предсмертная записка. Даже лучше. Полный комплект бумажек, подробно объясняющих, почему ты решил свести счеты с жизнью. С такими бумагами никто не усомнился бы, что это самоубийство. Или у тебя есть другие варианты?

Николай Анатольевич, побелевший, уже запрокинул голову на диван и закатил глаза. А отставной судья все продолжал оживленно.

– Может, и к этому твоя жена не причастна? Может, была не в курсе…? А кто тебя в собственном доме избил и ограбил? Те же двое, что хотели вздернуть в Тупике. Хочешь сказать, она с ними не знакома? Они случайно в твоем доме оказались?!

Николай Анатольевич уже ничего не слышал. Лихорадка сменилась судорогами. Изо рта пошла пена. Организм, еще не оправившийся после ранения, не выдержал потрясения от изощренного предательства самого близкого, любимого человека. В последние проблески сознанья вклинилась мысль: «Не хочу! Лучше бы меня повесили!» Он дернулся в очередном приступе, завалился на бок, ударился головой об пол. Сквозь стиснутые зубы, пуская пузыри пены, рычал лишь одно: «Светочка! Стервочка! Светочка! Стервочка…!»

Глава 4. Светочка.

В корректировке (автор)

Глава 5. Раздел совместно нажитого. Все по-честному.

В корректировке (автор)

Глава 6. Воскрешение.

В корректировке (автор)

Content

Сергей Карнеев
Окопов. Счастье на предъявителя

Глава первая. Тюрьма

У окошка к дежурному стояла сухонькая бабулька в темном пальто с каракулевым воротником, в пестрой вязаной шапке с большим бубоном и плаксивым голосом жаловалась, что с ларька по соседству порывом ветра сорвало крышу, и прямо ей в окно. Она требовала немедленно арестовать хозяина ларька, по ее словам настоящего бандита, и заставить его застеклить окна, а также, чтобы он ежедневно выплачивал ей компенсацию в размере полбатона докторской колбасы, банки сметаны и пакета молока. Видать, она уже давно здесь канючила, так как дежуривший молодой белобрысый сержант с тоской уставился в потолок, изредка постукивая карандашом по открытому журналу. – Милок, – плакалась бабка, – надо его немедленно заарестовать, бандита эдакого. Он своей крышей мне все стекла побил, раму поломал. У меня окна, тепереча, в комнате нет, холодно, жуть. – Бабушка, – сержант закатил глаза, – сколько раз вам говорить, мы этим не занимаемся. Вам в суд надо идти. – А еще, – не унималась бабуля, – вместе с этим оглоедом, заарестуйте Вальку, его продавщицу. Она меня на прошлой неделе на двадцать пять копеек обсчитала, зараза. Видя, что бабуля прилипла к дежурному надолго и уходить никуда не собирается, Николай Анатольевич просунулся к окошку над ее плечом. – Простите, тофарищ сержант, меня только что избили и ограбили! К кому мне? Только сейчас он заметил, что некоторые звуки, особенно «в» и «с», получались шепеляво. Воздух свободно проходил сквозь дырку выбитого зуба. От этого чувствовал неловкость. Но сейчас не до дикции. – Куда без очереди лезешь! – неожиданно громко и грозно воскликнула бабушка. От ее плаксивого тона не осталось и следа. – Ишь мне нашелся! Пролезть захотел! Ограбили его! Подумаешь! Всех ограбили! Все в очереди стоят! И ты стой, жди!… Ограбили его!… Фу! Грязный, как свинья, и разит, как из бочки! Вот, сейчас оставят здесь, будешь знать! Так тебе и надо! – Ваша фамилия? – спросил сержант обрадованный, что кто-то отвлек на себя внимание назойливой бабки. – Наталкина Клавдия Вениаминовна, милок, – быстро сказала бабуля, опять плаксивым голосом. Сержант помотал головой и указал карандашом за плечо бабки. – Окопоф Николай Анатольефич. Сержант кивнул, снял трубку телефона, набрал номер. – Товарищ капитан, тут с заявой на грабеж… Да… Окопов… Так точно! – положив трубку, сержант кивнул Николаю Анатольевичу. – Посидите там. К вам сейчас выйдут. Николай Анатольевич присел на стул в углу, положил на колени портфель. Бабушка у окна все продолжала донимать сержанта: «Милок, у меня комната вся простыла. Окна, ведь, тама нету. Холодно. Заарестуй ты этого оглоеда!…» Ожидая, пока к нему выйдут, он попытался сосредоточиться. По многолетней привычке, в кризисных ситуациях всегда вычленял основную задачу. Таковая, в данный момент, во что бы то ни стало вернуть загранпаспорт. Грела надежда, что после поданного заявления в его дом тут же направят наряд, и по горячим следам найдут, вернут столь необходимый документ. С остальным разберется позже. Николай Анатольевич с утра почти ничего не ел. Перед вылетом в Москву перекусил в буфете парой крохотных бутербродов с кофе. В Шереметьево, делая пересадку, на перекус времени не осталось. Когда летел в Калининград, от предложенной стюардессой черствой булочки с маслом и сыром отказался, так как не хотел перебивать аппетит перед застольем домашней встречи. Попил только сок. Сейчас же, изголодавшийся желудок жадно всасывал в себя, влитые насильно, более полулитра коньяка. Мысли стали путаться, зацикливаться на чем-то несущественном. А бабушка все плакалась у окошка дежурного, вызывая все больше раздражение. Наконец, к нему подошли. – Это вас ограбили? – спросил высокий, очень худой капитан в распахнутом кителе. Воротник его рубахи расстегнут. Из него торчала худая шея с сильно выпирающим кадыком. Серо-синий галстук болтался на заколке узлом вниз со скрученными резинками. Короткие волосы с большими залысинами, впалые щеки, прямой острый нос и светло-серые усталые глаза. Николай Анатольевич встал. – Пройдемте! – сказал капитан, направляясь к двери. Щелкнул и зажужжал электрический замок. Капитан открыл дверь, пропустил его вовнутрь, вошел сам. Дверь сзади захлопнулась с громким металлическим лязгом. Длинный, пустой коридор с тусклыми лампами, лестница на второй этаж, еще один коридор и другая лестница выше, коричневая дверь, за ней маленький темный тамбур с еще тремя дверьми. Они зашли в правую с табличкой: «Зам. нач. отдела капитан Красавкин А.С.». Кабинет казался тесным из-за большого количества папок, составленных в стопки. Они лежали на полу, на стульях, на шкафах и, даже, несколько на пузатом шарообразном аквариуме с золотой рыбкой. Капитан освободил от папок стул, часть стола, предложил сесть. Сам уселся в свое кресло спиной к окну, взял из стопки верхнюю папку и стал неспешно листать, делая пометки в тетради. Прошло минут пять. Капитан, занятый своим делом, казалось, забыл, что не один в кабинете. Николай Анатольевич в нетерпении заерзал на стуле, кашлянул и спросил: «Э-э-э, как на счет меня?» Капитан в задумчивости поднял голову, как будто что-то вспомнил, сделал пометку в тетради: – Я вас слушаю. Что случилось? – спросил он, убирая папку со стола. – Меня ограбили! Похитили загранпаспорт! Срочно надо фернуть! – с горячностью ответил Николай Анатольевич, шепелявя. – Понятно, – капитан стал рыться в столе, бормоча: – Так, где это?… Черт!… Куда же?… Он выдвинул другой ящик, с облегчением выдохнул, достал несколько чистых листов, протянул их вместе с шариковой ручкой. – Пишите! – Что писать? – Заявление. – Какое? – Мне почем знать?! Вас ограбили, не меня. Об этом и пишите! – На чье имя писать? – На имя ОВД. Сказав это, капитан достал другую папку и погрузился в ее изучение. Николай Анатольевич придвинулся к столу, склонился над листками. Через четверть часа подал капитану исписанный лист. Тот взял и стал читать, проговаривая некоторое вслух: – Прибыл из командировки… Мой юрист… Нанес удар… Выбил зуб… Незнакомый гражданин в кожаной куртке… Ударил… Сознание… Вытащил из кармана загранпаспорт… Капитан закончил чтение и поднял глаза. – Э-э-э… У вас что, кроме загранпаспорта ничего не забрали? – Как ничего! Еще бумажник, кольцо, часы!… – Тогда и про это напишите! – Что, с самого начала? – Нет, не надо. Пишите, в дополнение к сказанному, и так далее. Николай Анатольевич забрал бумагу и продолжил писать. – Фот, – через некоторое время он протянул капитану уже два исписанных листка. – Бумажник… Часы… Кольцо… Гражданский паспорт… Электрошокером!? – капитан сделал удивленное ударение на последнем слове. Потом спросил, отложив бумагу: – Это все? – Нет, еще из портфеля документы забрали… И… эти…, как его?… Деньги. – Сколько? – Документоф? – Нет, денег. – Фроде… Три пачки по десять тысяч доллароф было. – Ну ни фига себе! У меня квартира вдвое меньше стоит, а вы это не указываете. – Так что, про них тоже писать? – Обязательно! – Писать, ф дополнение к сказанному? – Да. Николай Анатольевич опять взял ручку. Его уже заметно развезло от коньяка. Строчки прыгали, буквы сливались и мысли путались. – Фот, – сказал он, третий раз протягивая капитану листки. – Надеюсь, теперь все? – спросил капитан, читая. – Там еще теща сказала, что мой дом – это не мой дом. – Да-а-а?! – протянул капитан, изображая удивление. – Да. Но об этом я писать не буду. – Чего так? – Потом сам разберусь. – Хорошо, разберитесь… Скажите, вы сегодня алкоголь употребляли? – Алкоголь…? Нет, не употреблял. – Но от вас пахнет спиртным. – А-а-а, это не я… Это те гады, которые меня ограбили. Они мне ф рот коньяк флили. Капитан улыбнулся и поднял телефонную трубку: «Резцов, пришли ко мне в кабинет Парасюка!». – И что за коньяк? – спросил капитан, кладя трубку. – Камю икс о, кажется, двадцатилетний. – Блин, везет же людям! Кто бы мне такое влил?! Ладно, теперь подпишите каждый лист. Капитан встал, подошел сзади, положил на стол исписанные бумаги. – Вот здесь внизу, – сказал он, тыча пальцем. – Сегодняшняя дата, подпись, фамилия, имя, отчество полностью. Николай Анатольевич подписал. Капитан сдвинул верхний листок. – На этом то же самое. У Николая Анатольевича стрельнул болью выбитый зуб. Инстинктивно приложил к нему палец. Боль отпустила. Продолжил подписывать. – Простите, я здесь лист крофью испачкал, – он показал на кровавый отпечаток пальца. – Ничего страшного, сойдет. И на третьем листе. Николай Анатольевич подписал, где указывал пальцем капитан. В это время в кабинет вошел жирный милиционер в расстегнутом кителе с выпирающим огромным животом, на котором с трудом сходились пуговицы форменной рубашки. Толстые красные щеки, бритая голова, красные глаза с мешками под ними и погоны старшего сержанта на плечах. Вошедший, ни слова не говоря, уселся на стул возле двери. Тем временем, капитан скрепил листки заявления и сунул их в ящик стола. – Мне кажется, вам нужен доктор, – сказал капитан обращаясь, к Николаю Анатольевичу. – Фы про это? – он дотронулся до своего опухшего глаза. – Не надо доктора. Фсе нормально. – Нет, надо. Предлагаю вам проехать с сержантом на Барнаульскую. – Куда!? – В наркологический диспансер. – Зачем!? – Для освидетельствования на предмет алкогольного опьянения. – На какой предмет!? – Николай Анатольевич вскочил. – Фы что, с ума тут фсе посходили?! Мне коньяк ф глотку залили! Я фам говорил! – Вот это мы там и установим, – спокойно сказал капитан. – Что устанофим?! Меня ограбили! Мне паспорт фернуть надо! А фы…! Не-е-ет, – протянул он и погрозил пальцем, – здесь от фас толку не будет! До сфидания! С этими словами Николай Анатольевич двинулся к двери, но на пути его уже стоял толстый старший сержант. Попробовал обойти это внушительное препятствие, стараясь протиснуться между животом и косяком двери. Сколько ни пытался, не получалось. Тогда он двумя руками со всей силы толкнул пузатого. Но тот, неожиданно, оказался весьма проворным для своих габаритов, ловко увернулся от толчка. Промахнувшийся Николай Анатольевич, не найдя упора, с вытянутыми руками врезался в шкаф. Сверху на него упала стопка папок. Не обращая на это внимание, развернулся, одной рукой схватился за ручку двери, а другой – стал отжимать от выхода сержанта. Тот не двигался, словно мягкая скала. В запале Николай Анатольевич ударил раскрытой ладонью сержанта в грудь и тут же в ответ получил страшный удар в живот, от которого согнулся пополам и упал на колени, судорожно глотая воздух. Его приподняли как котенка, усадили на прежнее место, завели руки за спинку стула и там защелкнули наручники. – Куда собрались? – слегка улыбнувшись, спросил капитан. – Вы портфель свой забыли. С раскрытым ртом, пытаясь вдохнуть, Николай Анатольевич, наконец, понял, что с возвращением загранпаспорта здесь ему никто не помогать собирается. Капитан поднял трубку телефона. – Резцов, организуй быстренько понятых в мой кабинет. И еще. Отправь Быстрякова на Барнаульскую. Пусть там заберет доктора, затем доставит обратно. Понял? Он поднял трубку другого телефона, набрал номер. – Алё. Это капитан Красавкин из Ленинградского… Кто сегодня дежурит?… Алиса Олеговна?… Отлично! Позовите, пожалуйста, ее к телефону…. Алиса Олеговна, здравствуйте, это Красавкин… И я сегодня дежурю… Да, спасибо… И вас с наступающим. Алиса, голубушка, я за вами машину выслал. Подъедте, пожалуйста, на пять минут!… Тут одного надо освидетельствовать… К вам? Никак! Упирается и буйный… Да я с радостью! Но тут случай особый. Надо чтобы все по протоколу. … Алисочка, милая, ну, пожалуйста! А я вам с девчонками пару бутылочек к празднику презентую и конфеты… Ну и что, что конфискат?!… Никакое не паливо. У барыг лицензия закончилась. Хорошая вещь. Мы с женой завтра будем такое же… А?… Это Окопов… Да, тот самый, что в газете … Спасибо, дорогая! Ждем. Капитан положил трубку. Николай Анатольевич только сейчас смог сделать судорожный вдох после удара в солнечное сплетение. – Фы… Не… Не имеете… Права… Меня задерживать… – прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание. Капитан подошел к нему и присел на корточки. – А вас, пока, никто не задерживает, – голос у капитана был дружелюбный, даже ласковый. – Видели бы вы себя?! Весь в грязи, без документов, с фингалом, пьяный. Куда мы вас такого отпустим?! Вдруг, что-то случится? Дверь открылась. Вошел невзрачный небритый мужчина

– Что, попался, алкаш?! Заарестуйте его! Он хотел без очереди пролезть! Зараза! Капитан выставленной вперед ладонью дал знак замолчать. Когда бабушка притихла, он сказал казенным, равнодушным тоном, обращаясь к вошедшим: – Граждане, вы приглашены в качестве понятых на личный досмотр гражданина, назвавшегося Окоповым Николаем Анатольевичем, в порядке статьи двадцать семь, семь. – Правильно! В турму его! – вставила слово бабка. – Сержант, приступайте! Капитан уселся на свое место, положил перед собой бланк и стал записывать. Толстые руки полезли в карманы Николая Анатольевича, от чего швы затрещали. «Второй раз за день!» – обреченно подумал он. – Во внутреннем кармане пусто, – комментировал жирный сержант свои манипуляции. – В левом кармане плаща пусто. В правом… В правом что-то есть… Вот, деньги. – Сколько? – спросил капитан – Пять бумажек по пятьсот. – Стало быть, две пятьсот? – Фы… Фы не понимаете! – внезапно воспрянув, вскричал Николай Анатольевич. – Меня сегодня ограбили! Подчистую! – А это что? – с улыбкой спросил капитан, указывая на деньги на столе. – Они засунули их в карман! – Кто? – Те дфое, ф кожаных куртках, которые меня ограбили! Бабка хихикнула, а капитан предостерегающе поднял руку, чтобы все успокоились. – Какие сознательные грабители у нас пошли! – веско сказал он, пристально глядя на Николая Анатольевича. – Грабят, потом деньги назад суют. Вам самому это не смешно? – Они же…! – пытался оправдаться он, привставая, но получил мощный подзатыльник и прикусил язык. – Портфель! – дал команду капитан. Сержант поставил на стол его портфель, раскрыл, покопался, вытащил бумаги и передал их капитану. – Все? – спросил тот. Сержант кивнул. – Газета «Городовой» за шестое июля сего года, – сообщил капитан, разглядывая переданное. – Решение Ленинградского районного суда от девятого июля две тысячи четвертого года… Граждане понятые, прошу вас расписаться, что в протоколе все указано правильно. Испуганный мужичок с позвякивающим пакетом бочком пробрался к столу и поставил свою подпись на бланке. За ним расписалась бабушка, отложила ручку и обратилась к капитану плаксиво: – Милок, как же на счет меня? Дома стекла выбили! Это все киоск окаянный. Крышу у него ветром сдуло. Пряма мне в окно. Заарестуй его! Пусть окно вставит и компенсацию платит! Капитан поморщился, хотел что-то ответить, как дверь открылась. В кабинет ворвалась весьма упитанная, румяная, жизнерадостная, энергичная женщина, в синем плаще, с бигудёвыми кудряшками и громким голосом. – Ну и где он?! – звонко спросила она. – А, вижу, вижу! – потом спохватилась. – Здрасьте, Санек! Что тут у нас? – Здравствуй, Олеговна, – ответил капитан. – Сама видишь. Надо оформить. Женщина быстро склонилась к Николаю Анатольевичу, заглянула в лицо. – Так, глазик плывет. На другом, гематома… Личико красное … Ярко выраженный запах… Саня, я не буду тестер доставать. И так все ясно. Запишу два с половиной промилле. Умеренная степень. Она достала из сумочки бланк и, склонившись над столом, стала быстро его заполнять. – Меня ограбили! Избили! – Николай Анатольевич пытался воззвать к женщине-доктору. – Не ври! – вдруг закричала бабушка. – Ты уже с фингалом сюда пришел. Я сама видела! – Он что, действительно, сам сюда пришел? – спросила доктор, не отрываясь от писанины. – Да. И еще заяву накатал, – ответил капитан. – Прикольно. – Хочешь поржать? – Давай, только быстрее, – ответила докторица закончив писать и ставя маленькую печать на бланке. – Через пару часиков у нас начнется… Пред праздником же… Дэпээсники лишенцев начнут поставлять. Только и успевай оформлять алкашей. Капитан достал из ящика написанное Николаем Анатольевичем заявление и протянул его женщине. – Мой юрист с двумя неизвестными похитили загранпаспорт, – читала вслух она. Потом пожала плечами. – Ну и что здесь смешного? – Дальше, – подсказал капитан. – В дополнение к сказанному, – продолжила читать она и через некоторое время стала изредка выдавать смешки. – Бумажник, часы, права, выбили зуб! – уже сквозь смех говорила она. – Это еще не все, дальше! – В дополнение к сказанному… Портфель, контракт, … Тридцать тысяч долларов?!… Влили в рот коньяк?! – последние слова она уже произносила всхлипывая от смеха. Капитана это тоже веселило. Он вытащил из-под стола пакет, передал женщине-доктору и сквозь смех добавил: – Так у него еще и дом забрали! В кармане две с половиной тысячи нашли. Говорит, их грабители подсунули. Женщина зашлась в хохоте. – Да ладно!… Во дает!… Девчонкам расскажу! Вслед за доктором и капитаном в кабинете стали смеяться все: и невзрачный мужичок, и бабка, и толстый сержант. Николай Анатольевич сидел, свесив голову. Здесь потешались над его несчастьем, абсолютно не веря в то, что оно на самом деле случилось. Люди заливались смехом над ним, но так, как будто его и не было в кабинете. С ним обращались как с какой-то вещью, которую рассмотрели с разных сторон и поставили в угол, больше не удостаивая вниманием, но при этом, продолжая ее обсуждать. Он сюда пришел за справедливостью, а получил еще большую несправедливость, да еще и этот издевательский смех. Оглушенный смехом, он внезапно рванулся, привстал вместе со стулом, запрокинул голову, вытянул шею и заорал во все горло. Его крик был похож на вой волка. Не удержав равновесие, грохнулся на бок вместе со стулом и стал яростно лягать ногами во все стороны, продолжая орать. Капитан моментально стал серьезным. Докторицу это еще пуще развеселило, и она сильнее залилась хохотом. Бабка испугалась и завопила: «Караул!». Невзрачный мужичок выронил свой пакет, в котором что-то разбилось, и забился в угол. В сутолоке толстый старший сержант пытался подобраться к брыкающемуся на полу Николаю Анатольевичу, стараясь не попасться под удар его лягающихся ног. Сколько времени продолжался этот припадок ярости неизвестно. Когда стало отпускать, он валялся со стулом на полу, подвывая, рыча и слабо брыкая ногами. Над ним нависла туша старшего сержанта. В кабинете кроме капитана уже никого не было. – Куда его? В обезьянник? – спросил сержант. – Он там всех взбаламутит. Спать потом не дадут, – ответил капитан со своего кресла. – В дальнюю его. Пусть там бесится. В кабинет еще кто-то вошел. У него вытащили брючный ремень и отодрали пояс плаща вместе с петельками, отстегнули наручники, заломили руки назад и согнутого поволокли по коридору, по лестнице вниз и еще коридор. Лязгнула железная дверь. Его швырнули на пол тесной камеры, где не было ничего кроме стен неприятного сине-зеленого цвета, без окон, с высоким потолком и очень тусклым светом лампочки вверху. Дверь захлопнулась. Клацнул замок. Он некоторое время лежал на полу, чувствуя щекой холод бетона. Слышал удаляющиеся шаги и голоса. Руки свободны. И новый приступ ярости. Вскочил, забарабанил в дверь, бросался на стены, орал и выл, царапался. А ему вторило лишь гулкое, короткое эхо пустых коридоров. Сколько продолжалось это безумие? Может, час? Может, больше? Он постепенно выбивался из сил. Глотки уже не хватало, чтобы орать. Ноги не держали. Стоя на коленях, упершись лбом в дверь, он еще рычал и наносил редкие удары сбитым в кровь кулаком, пока окончательно не обессилил и не впал в забытье. Очнулся от лязга замка. Он сидел на полу, в углу камеры, поджав ноги, с натянутым на голову плащом. Знобило и очень хотелось пить. В камеру зашел вчерашний толстый старший сержант. – Тю! Притих, – сказал он дружелюбно. – Пиднимайся. Идем. Николай Анатольевич с трудом встал. Ноги затекли и не слушались. – Буянить будем? Или браслетики наденем? – спросил сержант. Николай Анатольевич покачал головой. – Тогда выходь, лицом к стене, руки за спину! Его опять провели по гулким пустым коридорам, по лестницам, в знакомый кабинет капитана Красавкина. Тот с прошлого вечера преобразился. Вместо форменного кителя, серый костюм с белой рубашкой с поднятым воротником, где он аккуратно завязывал галстук в полоску. – Доброе утро Николай Анатольевич, – сказал капитан вошедшему, ровняя перед зеркальцем узел галстука. – Присаживайтесь. Как вы себя чувствуете? Николай Анатольевич присел на стул. – У фас попить есть что-нибудь? – спросил он осипшим голосом. Сейчас ему стало очень неловко за свою шепелявость. Поэтому старался приспособиться говорить нормально, в нужное время прикрывая дырку в зубах языком. Постепенно стало получаться. Но все равно, говорил не так как прежде. – Попить?… Ах да. Понимаю… Конечно. Возьмите, – капитан достал из-за кипы папок стеклянный кувшин с водой и поставил на стол перед Николаем Анатольевичем. Стакана не было, поэтому тот схватил кувшин и стал жадно пить, проливая себе за шиворот. – Еще? – спросил капитан. – Спасибо. Пока хватит. – Мне кажется, вы что-то хотите мне сказать, – сказал капитан, разглядывая себя в зеркало. – Товарищ капитан, послушайте, происходит какая-то чертовщина! У меня два судна на подходе к Роттердаму. Есть контракт. Завтра, позарез, нужно быть там. Вчера я приехал домой… Меня избили и ограбили!… – Да. Я это уже слышал. – Мне надо срочно в Роттердам! Контракт горит! Загранпаспорт… – И это я слышал, – перебил капитан. – Так, чего вам надо!? За что меня посадили!? – Во-первых, не посадили, а задержали, – капитан наконец-то придал идеальное положение узлу галстука и опустил воротник рубашки. – Во-вторых, задержали за то, что вчера вечером от гражданки Исаковой поступило заявление. К ней в дом ворвался бывший муж в нетрезвом состоянии, к тому же, не прописанный там, и устроил дебош. – От кого заявление!? – От Исаковой Светланы Владимировны. А это, кстати, статья двадцать, прим. До пятнадцати суток ареста. Услышав знакомое имя и отчество, Николай Анатольевич вспомнил, что девичья фамилия жены Исакова. – От Светы?!… Ворвался в дом?!… Ерунда какая-то… Постойте, так меня там и ограбили!… – Да, может быть и так. Но у меня есть заявление… Как мне, по-вашему, на него реагировать? – Но от меня тоже заявление! – Не спорю. Но у потерпевшей Исаковой имеются свидетели. А у вас они есть? От неожиданного вопроса единственный здоровый глаз Николая Анатольевича заметался, лицо стало растерянным. – Есть! – спохватился он. – Жена может подтвердить! Капитан ухмыльнулся. – Помилуйте, ваша бывшая жена потерпевшая. От нее заявление на вас, где утверждается совсем другое. – Бывшая?! – вскричал он. – Почему бывшая?! – Откуда мне знать, почему? Это ваши с ней дела. Так вот, показания потерпевшей подтверждаются двумя свидетелями, коих у вас, полагаю, нет. Кроме того, вы явились сюда в состоянии алкогольного опьянения. Это зафиксировано врачом и также подтверждает слова гражданки Исаковой. Николай Анатольевич хотел что-то возразить, но не нашелся. – Мы пробили по базе, – продолжил капитан. – По указанному вами адресу вы не проживаете. – Как не проживаю? – Гражданин Окопов снят с регистрационного учета еще в августе. – Как снят!? – опять вскричал он. – Так и снят. Так что, ваше место жительства не известно. Значит, пока побудете здесь до выяснения обстоятельств. – Здесь!? На каком основании?! – Статья двадцать семь, пять. Задержание до сорока восьми часов для выяснения личности. – Зачем устанавливать!? – Как по-другому? Пришли нетрезвым, без документов. Надо же выяснить, кто вы такой на самом деле. Вдруг, в розыске? – Капитан, вы же сами в протоколе записали мое имя! – Да, записал. Имя назвали вы. Назвались бы Гаем Юлием Цезарем или Наполеоном Буонапарте, я так бы и записал. Ведь документов у вас нет. – А газета! Там моя фотография и имя! – Газета?– капитан ухмыльнулся. – Газета, это не документ. И на вашем месте я не стал бы апеллировать к ней. Там такого понаписано-о-о! Как минимум статья сто пятьдесят девять УК. До десяти лет. Понятно? – Понятно, – угрюмо буркнул Николай Анатольевич. – Так что, побудите здесь до понедельника. Если выяснится, что вы на самом деле Окопов Николай Анатольевич, то во вторник вас отвезут в суд. Сколько там дадут, не знаю. Может, пятнадцать суток. Может, штрафом отделаетесь. – Мне надо позвонить. – Вот насмотрятся американских фильмов и, чуть что, сразу звонить… Впрочем…, звоните! Кому будете? – Брюнеру. – Игорю Ивановичу? – Да. – Э-э-э! – капитан с улыбкой погрозил пальцем. – Сразу с козырей пошли. Ладно, валяйте! Звоните Игорю Ивановичу. Капитан поставил перед Николаем Анатольевичем телефонный аппарат. Взявшись за трубку, он вспомнил, что все нужные номера остались в записной книжке, которую у него вчера отобрал Юрий. – Извините, – сказал он смущенно, – у меня украли записную книжку. Вы не подскажете номер. – Игоря Ивановича…!? Ну вы даете! Откуда у меня его номер? Где я и где Игорь Иванович? – Хорошо. Тогда… Тогда… Номера прокуратуры у вас есть? – В прокуратуру хотите звонить…? Вот, действительно, странные люди. Во всем мире, в первую очередь, звонят адвокатам, а у нас – в прокуратуру! По-вашему это нормально…? Что ж. Я сегодня добрый. Кому именно желаете? – Гринько. – Петру Устиновичу? Заму областного? – Да. Капитан полистал блокнот на столе, нашел и продиктовал номер, который Николай Анатольевич набрал в телефоне. Длинные гудки. Ответа нет. – Сколько сейчас времени? – спросил он, кладя трубку. – Пять минут десятого. – Наверное, там еще не пришли. Можно мне будет попозже позвонить? – Попозже? Ну-у-у, это уже не ко мне. Я отдежурил. Думаю, и позже вам никто не ответит. Сегодня суббота. Завтра праздник, Седьмое ноября. Кстати, с наступающим! Николай Анатольевич еще более помрачнел, задумался. – Прошу вас! Последний звонок! Можно, жене? – Жене…? Жене, это святое. Только сначала распишитесь здесь. – За что это? – недоверчиво спросил он. – За то, что вам была предоставлена возможность телефонного звонка. Николай Анатольевич поставил подпись, набрал номер. И опять в трубке длинные гудки. Но как ему сейчас хотелось услышать ее голос, чтобы как-то объясниться о причинах этого кошмара с ним! После долгой череды безответных гудков капитан забрал трубку и убрал телефон. – Ну что, будем оформляться? – спросил капитан, положив на стол заполненный бланк протокола. – Постойте! – воскликнул Николай Анатольевич. – Я вам денег дам! Капитан театрально взмахнул рукой сверху вниз. – Эх! А ведь так и знал! Думаю, когда же вы мне деньги предложите!? Так сказать, усугубите. Капитан встал в позу бочком, картинно протянул руку ладонью вверх. – Ну что с вами поделаешь?! Давайте! Николай Анатольевич по привычке полез в карман, но спохватился и убрал руку. – Здесь сейчас нет… Можно я еще позвоню?! Своему главбуху. Он привезет документы и эти…, сколько нужно. Капитан пожал плечами, снова поставил телефон на стол. В трубке послышался детский запыхавшийся голос: «Але», – и шум других детских голосов. Внук, догадался Николай Анатольевич. – Дима, Игоря Антоновича позови, пожалуйста! Срочно! – Деда нет, – ответил ребенок и сразу раздались короткие гудки. – Наверное, ушел куда-то, – обратился он к капитану. – Умаляю, еще один звонок! Последний! – Последний уже был. – У меня транспортная компания. Диспетчер на телефоне круглосуточно. Я дам команду, найдут моего главбуха или зама, кто-нибудь из них приедет и личность мою подтвердит. Еще привезет документы и деньги. – Эх! – вздохнул капитан. – Мое дежурство десять минут, как закончилась. Ладно, самый последний. После пятого гудка ответили: – Слушаю, – раздался женский голос в трубке. – Але, Вика? Это Окопов. – Вы ошиблись, это не Вика, – недовольно ответили и повесили трубку. Он покосился на капитана, набрал повторно. – Слушаю, – ответил тот же голос. – Девушка, это диспетчерская? – Да. – Это Окопов! Свяжитесь… – А, кто это? – перебила она. – Как кто? – он опешил и некоторое время подбирал слова. – Свяжитесь с Евгением Леопольдовичем! – А, это кто? – Дореза, зам генерального! – Не морочьте мне голову и перестаньте звонить! В трубке опять послышались короткие гудки. Николай Анатольевич еще несколько раз набирал номер. Но он был занят. Капитан, постукивая по полу носком ботинка, дал понять, что его терпение на исходе. – Чертовщина какая-то. Понять ничего не могу, – растерянно проговорил Николай Анатольевич. – Товарищ капитан, я доберусь до своего офиса и привезу сколько надо! Обещаю! Капитан убрал со стола телефон, скривил губы, изображая разочарование. – Что и следовало доказать!… – сказал он со вздохом, – До чего вы дошли, господин Окопов? Даже взятку нормально дать не в состоянии. Капитан вернулся на свое место, кивнул на бумаги на столе. – Все. Я устал. Распишитесь в протоколе. – В каком? – Об административном задержании. – Это произвол! – воскликнул Николай Анатольевич и попытался встать со стула, как тяжелая рука старшего сержанта схватила его сзади за шею, стиснула, аж в глазах потемнело, и впечатала обратно в стул. Но он все равно прохрипел: – Вы за это ответите! Я вас…! – Что, меня?! – перебил капитан. – Пугать вздумал?! Тут по десять раз на дню так пугают. Видишь, запуганный весь… Хватит! Подписывай скорее и закончим! – Сам пиши! – процедил сквозь зубы Николай Анатольевич. – Нет?… И ладно. Запишем, от подписи отказался. Парасюк, – он обратился к сержанту, – отведи задержанного. Не дожидаясь пинка, Николай Анатольевич встал, заложил руки за спину и направился к выходу. У двери остановился и, внезапно почувствовав свободу слова, которую обретают только висельники, услышавшие последнее: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», через плечо злобно бросил: – Послушай, капитан! Помяни мое слово! И тебя когда-нибудь… Через коленку… Поперек хребта… Как и ты меня сейчас! С этими словами он вышел за дверь, встал лбом к стене с руками за спину, ожидая своего охранника. – Куда его? – спросил старший сержант капитана. – В дальнюю, – ответил тот зло. – Опять!?… – капитан не ответил и отвернулся. – Добре. В дальнюю, так в дальнюю. Дверь закрылась. Шаги старшего сержанта и задержанного стихли в гулких коридорах. Капитан все стоял, не шелохнувшись, с каменным лицом. Где-то, очень далеко, едва уловимая слуху лязгнула дверь. Впрочем, может быть, ему это послышалось. Он подошел к телефону, набрал номер: «Товарищ подполковник, капитан Красавкин с Ленинградского… Вы просили… Да, на счет Окопова… Да, приняли… Оформили… В одиночке… Слушаюсь… До свидания». Капитан положил трубку, сжал кулак и со сдавленным криком: «Ы-ы-ы!» внезапно крутанулся всем телом, отставив руку в стону. Что-то задел. Об пол звякнуло с хлюпаньем. Опомнился. Огляделся. Под ногами, на мокром полу, среди изогнутых стеклянных осколков аквариума билась и подпрыгивала, переворачиваясь через голову, переливающаяся красная рыбка. Он некоторое время равнодушно смотрел на нее, затем подошел к шкафчику, достал почти полную бутылку водки и граненый стакан, налил половину. Зазвонил телефон. Сел в кресло, снял трубку. «Да, дорогая… Нормально все прошло… Да, поспал… Я помню, в зоопарк… И я тебя целую. Скоро буду.» Капитан положил трубку и лег грудью на стол, уткнувшись носом в столешницу, как на плаху. Потом повернул голову и долго смотрел на стакан. Медленно поднес к нему руку со взведенным для щелбана пальцем, щелкнул по верхнему краю. Стакан глухо звякнул, опрокинулся. Прозрачная жидкость разлилась по столу, образуя у края миниатюрный вал. Этот вал рос, набухал, пока не прорвался в одном месте ручейком, звонко закапавшим с края стола об пол. – Суки, – прошептал капитан. – Все суки. – Сержант, – обратился Николай Анатольевич к своему конвоиру, спускаясь по лестнице. – Старшой сержант, – поправил тот. – Товарищ старший сержант!… – Для тэбе гражданин. – Гражданин… – Ладно, що хотив? – перебил охранник. – Когда у вас завтрак? – Що, який тоби сниданок? Он був о восьмий тридцять. – Будь человеком, я более суток ничего не ел. Уже живот сводит. – Дывися на него! Вчора вин мене и жирной свинею обзывав, и скотиной, и холуем. А зараз, будь людиною? Так ось, не буду! Буду таким, як мене називав. Дверь в камеру захлопнулась, лязгнул замок. Николай Анатольевич огляделся. Маленькое, не более чем два на два метра помещение с очень высоким потолком, от чего казалось, что ты в колодце. Бетонный пол, голые крашенные стены с царапинами в некоторых местах. Это те, кто сидел здесь ранее оставляли зарубки о днях своего пребывания. Самое большее он нашел три подряд. Высоко вверху тускло горела лампочка в железной сетке. Воняло сыростью и канализацией.

Через некоторое время на лестнице послышались шаги. Кто-то подходил к его камере. Замок лязгнул, дверь открылась. Толстый старший сержант поставил на пол оцинкованное ведро со словами: «Це, параша». Николай Анатольевич отвернулся к стене, приняв горделивую позу Байрона со скрещенными на груди руками. Обернулся только тогда, когда стихли на лестнице шаги старшего сержанта. Кроме ведра у двери стоял деревянный табурет. На нем – целлофановый белый пакет, в котором стояла двухлитровая бутылка минеральной воды и половинка буханки нарезанного черного хлеба на пластиковой тарелке. Сверху каждого куска по тонкой пластине белого сала с розовыми прожилками. «Спасибо тебе, сержант», – проговорил он в пустоту, беря первый кусок пахнущего чесноком хлеба с салом. Сидя на табурете напротив двери, медленно пережевывая и изредка запивая водой, он только сейчас начал осознавать всю тяжесть свалившегося несчастья. Горел контракт с австрийцами, а он не в силах ничего сделать. Ведь чувствовал надвигающееся. Мало того, что чувствовал, ему, прям-таки, орали на ухо о предстоящей беде. А он не слышал. Он вспомнил цыганку в аэропорту с ее бреднями. И вон как оказалось. Совсем не бредни. И дома его ждали, но очень странно и жестоко. И в ванной он не помылся. И картошки жаренной не ел. И горбушке черного хлеба сейчас рад. И пожалел, что бумажник ей не отдал. Два раза пожалел. Когда носатый Юрий его потрошил на журнальный столик и когда громила с квадратной челюстью его присвоил. Он вспомнил, что первый раз почувствовал надвигающуюся опасность еще неделю назад, п

Глава 2. Предчувствие.

Глава 3. Сума.

Глава 4. Светочка.

Глава 5. Раздел совместно нажитого. Все по-честному.

Глава 6. Воскрешение.