Сергей Курашов

Последний полёт

1.

– Курсант Быков к зачётному полёту готов! Параметры прыжка настроены!

Андрей повернул голову слегка вправо, ожидая приказа инструктора. Он видел Клинового в профиль. Нос картофелиной под крутым лбом выдавался из-за чуть отвисшей, но ещё не обрюзгшей щеки; от носа до круглого крепкого подбородка свисал седой ус (почему такие усы называются запорожскими, Быкову рассказал знакомый студент-историк); лысая голова-шар крепко сидела на сильной шее, которая, казалось, была вбита как свая между массивными плечами. Всё тело инструктора, затянутое синим с золотыми зигзагами комбинезоном, было такое же внушительное и сильное, уже начинающее грузнеть, как это бывает у атлетов на склоне лет. Клиновой участвовал в трёх экспедициях на Каболус – колдовскую планету, и один из первых начал водить корабли через надпространство. Он не хотел уходить в отставку по возрасту, зная, что его ожидает раннее одряхление от скуки на какой-нибудь даче, и, чувствуя себя ещё в силе, добился назначения инструктором в училище космопилотов в Воронеже. Словом, это был, как сказал один любитель каламбуров: «Космический волк, травленый радиацией и ломаный гравитацией».

Клиновой проработал в школе несколько лет, проходя впритирку все медкомиссии, но последняя из них сказала решительное нет. Не то, чтобы он был болен – он просто был стар. По просьбе начальника училища комиссия разрешила этот последний полёт, чтобы не срывать напряжённый график тренировок курсантов.

Для курсанта Быкова этот полёт тоже был своего рода последним – последним в качестве курсанта.

Инструктор медлил отдавать приказ. Он как будто в забытьи смотрел на шкалы приборов. Было как-то тревожно на сердце. Старик знал, что отдав приказ к старту, он приблизит конец этого последнего для него полёта и, как-то подсознательно оттягивал начало.

«Никогда не думал, что могу быть сентиментальным, – подумал он, – пора стартовать, а то курсант подумает, что старик действительно не может летать».

– Инструктор, – прозвучал снова молодой голос, – курсант Быков к полёту готов!

В этом бодром докладе Клиновой уловил интонацию нетерпения и вопроса: «Чего ты медлишь?». Его покоробила несдержанность молодого человека. В последнее время он стал замечать за собой, что его раздражают молодые парни своей порывистостью и горячностью. Этот белобрысый развинченный курсант с улыбкой до ушей, которая показывала крупные белые здоровые зубы всегда вызывал в Клиновом некоторое раздражение и … чуть-чуть зависть. Хотя придираться то было не к чему – Быков занимался почти на отлично, но в поведении и разговоре был нагловат и … развинчен, взгляд больших сине-зелёных глаз – всегда с вызовом.

«Ну чего это я. Просто завидую его молодости. Ведь ты сам был таким. Прекрати сантименты! Наверное, действительно, пора в отставку, – подумал про себя».

– Подтвердите готовность служб базы, – ответил Клиновой.

– Готовность служб базы подтверждаю!

– Стартуйте, курсант!

Быков надавил зелёную клавишу со словом «Старт» и откинулся в кресле. Выдвинулись из подлокотников и спинки захваты, которые мягко, но надёжно обхватили его грудь, ноги, голову. Руки при этом оставались свободны; он мог дотянуться ими до любой точки пульта управления.

Корабль завибрировал в шахте катапульты. Затем слабым взрывом та толкнула его в пространство.

– Удаление от базы десять тысяч метров, – доложил Быков, – запускаю двигатель.

Почувствовалась небольшая перегрузка.

– Приступаю к ориентации корабля.

Автоматика могла бы сориентировать корабль точнее человека, но ручное управление кораблём входило в программу обучения пилотов. Клиновой не вмешивался в действия курсанта. Он следил за показаниями приборов, чувствуя удовлетворение от уверенных и чётких действий своего ученика.

– Корабль сориентирован, угловое отклонение от курса – двадцать пять десятитысячных секунды. Линейное отклонение плюс-минус двести сорок метров. Даю двадцать процентов мощности, – доложил Быков и медленно потянул на себя ползунок на пульте.

«Не плохая точность ориентации даже для опытного пилота, – отметил про себя Клиновой, – но надо было бы начать с пятнадцати процентов. Он не понимает, что мне не двадцать два, а девяносто лет».

Но не мог он так сказать курсанту. Ученик всегда должен быть уверен в силах своего учителя.

«Ведь я сам был таким же нетерпеливым, – оправдал для себя Клиновой своего ученика. – Я часто стал думать о себе в прошедшем времени», – вдруг спохватился он.

И, как будто разозлясь на свою старость и уже наступающую телесную немощь, твёрдо отдал приказ:

– Дать мощность двадцать пять процентов!

– Но, … Николай Антонович, – возразил Быков, – для вас это слишком резкая перегрузка.

– Обращайтесь по уставу, курсант! – веско сказал Клиновой.

«Старик не хочет признаваться в своей старости даже самому себе», – понял Быков.

– Есть дать мощность двадцать пять процентов, товарищ инструктор, – по-уставному ответил он.

Сильное тело Клинового привычно приняло резко возросшую перегрузку, однако он вдруг почувствовал, как сердце сделало судорожное усилие, чтобы протолкнуть очередную порцию крови. Он заставил себя делать глубокие размеренные вдохи, пока сердце не забилось вновь ритмично. «А такого ещё не было со мной, – слегка панически подумал он, – неужели это первый звоночек ОТТУДА»? Старик был рад, что его и Быкова головы удерживают захваты кресел, и они не могут смотреть друг другу в лицо. Он боялся прочесть в глазах курсанта сочувствие. Ведь тот, по выражению лица инструктора мог бы понять, что старику – ох, как нелегко.

– Даю возрастание мощности два процента в минуту, – доложил Быков.

– Согласен, курсант!

Постепенное увеличение перегрузки Клиновой перенёс легче, чем тот двадцатипятипроцентный скачок. Наконец, двигатель набрал сто процентов своей мощности. Корабль подготовки курсантов КПК-8 достиг пятой космической скорости, необходимой для выхода в надпространство.

– Скорость выхода достигнута, инструктор, – как будто издалека услышал Клиновой доклад курсанта, – разрешите выход.

– Выход в надпространство разрешаю.

Быков не услышал в голосе Клинового привычной уверенности. Сейчас это был тихий голос уставшего старого человека. Он нажал тяжелой от перегрузки рукой крупную синюю кнопку с надписью «Выход», установленную на подлокотнике кресла. Почувствовалась сильная вибрация, которая отозвалась в каждом позвонке, суставе, клетке тела и без того угнетённого перегрузкой.

Стрелки приборов на пульте беспорядочно заметались, световые индикаторы погасли. Внезапно вибрации прекратились, стало легко и спокойно. Все приборы, регистрирующие параметры трёхмерного пространства за бортом корабля показывали «ноль». Светился только индикатор надпространства мягким розовым светом.

– Есть выход в надпространство, – доложил Быков.

– Вас понял курсант, – ответил инструктор тем же уставным тоном.

Он встал с кресла, моментально убравшее свои захваты.

– За точную ориентацию корабля ставлю вам «отлично», – и добавил брюзгливо, – за фамильярность при служебном общении получите выговор.

– Виноват, товарищ инструктор, – бодро принял порицание курсант и засиял своей белозубой улыбкой до ушей, – исправлюсь.

– Пойдём, Андрюша, на камбуз, чайку попьём, – продолжил наставник уже будничным, не уставным тоном, – да и отдохнуть не мешало бы.

2.

«Странный сегодня старик, – думал Быков, – переживает, что увольняют его. Пока чай пили, ни слова не проронил, да и глаза какие-то отсутствующие, ни разу не видел его таким».

Клиновой заперся в своей каюте, а Быкову только и оставалось, что сидеть в рубке, и, следуя инструкции следить за показаниями приборов.

Группа приборов двигателя и систем корабля показывала, что всё в порядке. Иначе быть не могло – каждая система имеет тройной запас надёжности и дублирующую систему. Так что вероятность выхода из строя ничтожно мала. А там, в левой части пульта, беспросветный мрак – стрелки на «нулях», индикаторы погасли, обзорный экран пуст. За бортом ни радиации, ни полей, ни видимых объектов. Светится только маленький розовый квадратик – индикатор надпространства – до смешного примитивный прибор. Однако до сих пор лучшие умы человечества не знают, какая сила заставляет его работать.

«Парадокс, – подумал Быков, прибор построили, а почему он работает, никто не знает. Но пользуемся им уже давно».

Вспомнились лекции профессора Храповникова. Интересный такой старикашка – за сотню лет ему уже, но всё ещё живчик. Выступал с лекциями и в их школе космопилотов. Это он, будучи молодым и настырным стал главным создателем теории надпространства. Были ещё соавторы Борисова и Лиенг.

Теория странная и мало кому понятная. Впрочем, Теорию Относительности Эйнштейна тоже мало кто реально понимает. Курсанты иронично посмеивались: «А сам-то дедуля понимает свою теорию? Из которого пальца он её высосал?». Но, как бы то ни было, двигатель, созданный этой троицей чудаков (или пока ещё не понятых гениев?) работал и перебрасывал космические корабли землян по всей нашей галактике и даже в соседние.

Храповников говорил на лекциях, что нет ничего странного в том, что ещё не понят механизм взаимодействия ХБЛ-двигателя и надпространства, а двигатель построен и функционирует. Ведь в двадцатом веке были созданы множество электрических приборов и машин, хотя тогда никто толком не знал механизма взаимодействия электрических зарядов. Знали факт, что заряды притягиваются или отталкиваются. Могли точно измерять силу притяжения или отталкивания. Но, почему они взаимодействуют, могли только догадываться. Однако это не помешало создавать мощнейшие электростанции и точнейшие приборы. Почему взаимодействуют заряды, поняли потом, когда электрическая индустрия была уже создана.

Точно так же обстоит дело и с надпространством. Люди научились выходить в него, регистрировать факт присутствия корабля в надпространстве. Точно наводя корабль на цель перебрасывать сквозь него грузы, экспедиции, пассажиров, достигая отдалённых уголков Вселенной. Но физической сути его ещё не понимают.

– Разве понимали наши предки мореплаватели, что молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного кислорода? Да они и о молекулах понятия не имели. Однако открыли все материки планеты, используя водный транспорт, – вещал профессор Храповников. – Также и вы, молодое поколение землян (или ваши внуки), используя ХБЛ-двигатели, исследуя Вселенную, поймёте сущность надпространства. Мы дали вам двигатель! Вперёд, дерзайте! – патетически заканчивал он свои лекции.

Согласно теории Храповникова-Борисовой-Лиенга (ХБЛ-теория), если бы некий Наблюдатель смотрел бы из надпространства на наш трёхмерный мир, он увидел бы нечто похожее на огромный лист бумаги с толщиной, стремящейся к нулю. Причём не известно, какое из трёх измерений сжимается в «нуль». Этот бумажный лист сложен во много слоёв и самым варварским образом смят в комок и кое-где надорван. Если бы он, тот Наблюдатель, вырезал бы из этого комка небольшой фрагмент, то увидел бы поверхность с чрезвычайно сложным рельефом. Которое из трёх измерений нашего пространства стремится к нулю относительно надпространства, он смог бы определить, проведя в надпространстве четыре оси координат (а не три, как в нашем пространстве!), и, рассматривая каждый отдельно взятый фрагмент относительно этих осей. Он пришёл бы к выводу, что это можно определить точно только для бесконечно малого фрагмента. Рассматривая всё большие и большие фрагменты, он увидел бы, что точность измерения всё уменьшается, ввиду усложнения рельефа фрагментов.

Возможно, наш мир имеет бесконечную протяжённость в пространстве. Если это не так, то в надпространстве должны существовать другие трёхмерные миры, которые плавают в нём, как пылинки в воздухе. И, которые, в принципе, можно достичь, надо только знать, где они находятся.

Теория эта имеет только один недостаток: человеческому воображению нелегко понять то, что трёхмерный мир втиснут в плёнку (или бумажный лист, если хотите) с бесконечно малой толщиной, которая внутри себя трёхмерна, объёмна. В какую сторону ни двигайся, даже со скоростью света, нет нигде конца пространству. Но ведь когда-то человеческому воображению тоже было недоступно понимание двойственной природы излучения, хотя факты говорили за такую природу.

Как бы ни захлёбывались в критиканском угаре оппоненты, назло им, вот уже много лет, ХБЛ-двигатели выводят в надпространство космические корабли.

**********

Кораблю КПК-8 надо было сделать один двухсуточных перелёт от Земли на Фэсту, где Быкова ожидала вся их группа. Его, как самого сильного курсанта руководство назначило лететь последним подобно тому, как в эстафете последним бежит самый сильный спортсмен, чтобы наверстать всё, упущенное командой.

Клиновой спал в своей каюте, а может быть, не спал – в одиночку переживал неотвратимость скорой своей отставки.

Быков сидел в рубке. Смотрел и без того уже вызубренную стереокарту известной части пространства. Испещрённые бороздами и морщинами складки пространства на мониторе напоминали извилины человеческого мозга. На морщинах, складках и между ними красными точками были изображены системы, где есть базы и поселения людей.

Вот Фэста – не самая близкая, но и не самая дальняя база – один двухсуточный перелёт, минуя пик Криксона.

«Странно, – подумал Быков, – пик Криксона ближе к Земле, но там ещё никто не был. Да и на карте он обозначен с пометой см. прим. 241».

Набрал на пульте номер примечания и на мониторе появилась справка.

Пик Криксона был открыт автоматическим кораблём в 2.431 году. Организованная в 2.433 году экспедиция пик на этих координатах не обнаружила. Сделав вынужденный манёвр, при возвращении на Землю экспедиция обнаружила систему типа Солнечной в полусутках полёта от предполагаемого пика. В 2.450 году на трассе Земля – Фэста (Фэста – планета во вновь открытой системе) грузовой корабль с экипажем из трёх человек неожиданно вошёл в пространство в месте искомого пика. Вторая экспедиция, направленная к загадочному пику в том же году, пик не обнаружила. Этот исчезающий пик следует считать загадкой природы.

«Вот так вот, загадка природы. И это под носом у Земли, – размышлял курсант. – Почему же ограничились только двумя экспедициями? Так, что же было после 2.450 года? – Открытие складчатой системы Храповникова. Увековечили имя старикашки при жизни. Ну что же, заслужил. Итак, складчатая система Храповникова – это два десятка симпатичных звёздочек вроде нашего Солнца и больше сотни планет. Да, конечно, после такого бьющего по воображению открытия не мудрено забыть про какой-то там невзрачный пик Криксона. С тех пор чисто автоматически переносят его из карты в карту, из атласа в атлас, под примечанием 241. Всеми забытый ничем о себе не напоминающий. Интересно, этот пик, он пульсирует, меняет размеры или как бы вырастает, а потом исчезает, чтобы потом опять возникнуть? Чёрт возьми, это действительно загадка природы. Может быть, исследуя этот пик Криксона люди откроют, наконец, все свойства надпространства? Ведь, часто бывало в науке, что исследуя аномальные явления, открывали общие свойства каких-нибудь систем. И аномалия часто оказывалась нормой, законом данной системы, без которой система существовать просто не могла».

От этих мыслей захватило дух. Захотелось прямо сейчас лететь к этому пику. Жаль, что изменить направление полёта он не мог.

«Надо бы поднять всю информацию той поры. Не может быть, чтобы возле такой оживлённой трассы не было других встреч с пиком Криксона. Как-то он должен себя проявлять. Я докажу, что надо исследовать эту аномалию. Если существует один исчезающий пик, значит должны быть где-то другие такие пики. Быть может, на них заброшены ключи от надпространства?! Человечество станет в сто раз могущественнее, если познает надпространство по-настоящему. Ведь сейчас мы передвигаемся в нём как слепые котята – наощупь, ползком».

3.

До Фэсты оставалось лететь сутки. Последние сутки, когда Клиновой оставался космонавтом. С Фэсты домой, на Землю он полетит, будучи уже пассажиром. А потом – неизбежное одряхление на какой-нибудь даче посреди пышных садов в обществе таких же отставников. Скучно и грустно. Только и останется, что вспоминать прошедшее.

Клиновой вдруг остро позавидовал тем, у кого на Земле есть семья. Наверное, провести последние годы жизни среди внуков и правнуков – это настоящее счастье для старика. У него не было семьи. Были друзья, но не было семьи. Друзья – хорошо, но семью они не заменят.

«Ведь в молодости у тебя были женщины, – говорил он себе, – почему ты не завёл семью? – Не хотел семейных проблем, – отвечал себе же. – А ради чего? – Ради желания быть одним из тех, кто первым встретит братьев по разуму. Тогда это было модно – искать братьев по разуму. Ты не признавал отпуска. Напрашивался в экспедиции, доказывал, что только ты лучше других и точнее выведешь корабль в нужную точку. Тебя считали эгоистом, но тебя брали. Ты был действительно лучшим пилотом Земли. Но молодость прошла. Твои рекорды сейчас кажутся смехотворными. Ты носился по Вселенной от звезды к звезде, истоптал «пыльные тропинки множества далёких планет». И пыль с этих инопланетных троп навсегда въелась в подошвы твоих сапог. Ну и что из того? Братьев по разуму ты так и не нашёл. Ты был восторженным мальчиком, как вот этот курсант Андрюша. Тебе только и остаётся, что прожить последние годы в одиночестве. Ты презрел древние, истинные ценности жизни – расплатой будет одиночество».

Возникло неприятное ощущение возле сердца. Старик стал растирать левую сторону груди.

«Врачи правы, отлетался ты. Раньше такого не было, а за этот полёт уже второй раз. Не надо расстраивать себя нехорошими мыслями».

Раздался стук в дверь, которая сразу отворилась.

– Антонович, идите завтракать, я уже приготовил, – пригласил его Быков.

– Иду, Андрей, – ответил он, встал с дивана и подумал: «Не подождал, когда отвечу на стук, сразу вошёл. Этот Быков парень не плохой, и пилот из него будет хороший, но фамильярен и развинчен. А, да ладно тебе брюзжать».

Клиновой ел молча. Быкову хотелось чем-то развеять его грустные мысли. Он понимал, что слова сочувствия прозвучат фальшиво. Оставалось только спровоцировать старика на воспоминания. Старики любят вспоминать «дела давно минувших дней», особенно в присутствии молодёжи. К тому же Быков знал, что Клиновой был в числе тех первых, кто штурмовал надпространство. Старику есть что вспомнить.

– Антонович, я на карте нашёл пик Криксона. Это между Землёй и Фэстой. От него до Фэсты полсуток полёта. Он сейчас находится где-то между нами и Фэстой. Какой-то странный пик. Он то появляется, то исчезает. Странно, совсем близко от Земли, а изучать его никто не собирается.

– Да, я помню, Андрей. Кажется, в году пятидесятом или пятьдесят первом, не помню точно, эта сенсация наделала много шума. Но, потом открыли складчатую систему Храповникова, и после этого я что-то не помню, чтобы о нём упоминали. А после открыли действие надпространства на рамные конструкции, и о пике Криксона совсем забыли. А в открытии, что в надпространстве рамные конструкции самопроизвольно вращаются разочаровались, поскольку это не привело к каким-то значительным научным прорывам.

Быков знал, что это интересное свойство надпространства открыл сам Клиновой, и ему было интересно разговорить старика.

– Антонович, как вы заметили это? Ведь до вас тоже выходили в надпространство из кораблей, но никто этого не увидел, – воспользовался ситуацией Быков. Он был уверен, что старик сейчас разговорится.

– Просто мне повезло. Конструкторы запроектировали новую антенну и новое место для неё. Не совсем удачное место, кстати.

– Старик немного задумался, откусил от бутерброда, запил чаем, покрутил левый ус пальцами. Взгляд его стал как бы обращённым внутрь, в себя.

– Мы тогда летели на Каболус. Это известная планета, ты должен знать, где она. Это сейчас туда лететь восемь с половиной суток, а тогда мы тарахтели по надпространству три недели с лишним с тремя манёврами.

Рассказывал он неторопливо, делая паузы. Быков вдруг понял, что старик смотрит на него, но видит и чувствует то, что давно уже пережил.

По тем временам это был очень далёкий перелёт. Люди изнывали от безделья. Наблюдать в надпространстве было решительно нечего. Вернее, отсутствовали средства исследования. До одурения играли в шахматы, читали, отсыпались перед штурмовой работой на Каболусе. Даже смотреть на панорамный экран было делом бесполезным – за ним только темнота. Казалось, что он вымазан снаружи смолой.

Неожиданно для всех начальник экспедиции объявил, что нужен доброволец, чтобы установить приборы на обшивке корабля. Эти новые приборы должны были якобы зарегистрировать и измерить какие-то параметры надпространства. До этого всяких приборов устанавливали множество на других кораблях, но они так и оставались бесполезными игрушками. Но эти приборы были свежеизобретёнными. Их авторы утверждали, что вот теперь-то надпространство откроет все свои тайны.

Вызвалось несколько добровольцев. Почему-то выбрали Клинового. Могли бы выбрать другого, но выбрали его. Те, кого не выбрали не выразили особого разочарования, ведь выход в надпространство из корабля не был делом необычным.

Люк переходной камеры медленно открылся. Чёрный круг, возникший на месте люка, стал разбухать и приближаться к Николаю. Вот он поглотил сварной шов, соединяющий горловину с корпусом корабля, раздулся пузырём. Казалось, что это какая-то чёрная плёнка, затянувшая выход препятствует напору жидкости, вытягивается, образуя пузырь, всё разбухающий и заполняющий тесное пространство камеры. «Пузырь» неотвратимо приближался к Николаю. Тот протянул руку навстречу, погрузил пальцы внутрь. Он видел, как от казавшейся гладкой поверхности «пузыря» поползла плёнка, которая обволокла руку, повторяя все неровности и морщины скафандра. Вскоре вместо своей руки он увидел чёрный отросток, соединяющийся с «пузырём». Чёрная поверхность пузыря была границей, на которой происходила замена физических законов пространства на неведомые законы надпространства. Так, спокойно, без всяких взрывов и аннигиляций надпространство поглощает пространство.

Вот чёрный «пузырь» подступил к шлему скафандра. Николай нащупал на нагрудном пульте кнопку подсветки, зажглась маленькая лампочка, укреплённая под куполом шлема. Темнота поглотила и шлем. Клиновой отчётливо видел закруглённые внутреннюю и наружную поверхности прозрачного колпака своего шлема в свете лампочки. Там, за наружной поверхностью свет поглощался полностью. Надпространство поглотило трёхмерное пространство открытой камеры и спокойно остановилось перед веществом, подобно тому, как трёхмерное пространство заполняет дыру, вырезанную в двумерной плоскости, но не уничтожает саму плоскость.

Гравитационная сила ещё продолжала действовать вблизи границы пространства и надпространства, поэтому в камере невесомость не ощущалась.

Николай наощупь двинулся к выходу из камеры. Нащупал люк, медленно вылез из него, постепенно привыкая к невесомости – сначала высунул голову, затем руки, плечи, вылез по пояс, опёрся руками о край люка, вытянул ноги из гравитационного поля корабля, которое обрывалось сразу же за корпусом. Нащупал четыре ряда скоб, крестом расходившихся от люка как от центра. Ухватившись за скобу немного повисел в надпространстве, привыкая к невесомости. Затем подтянул фал, которым он был соединён с кораблём. Фал с натяжкой выходил из люка, а снаружи болтался свободно.

– «Так, один прибор надо установить на десятой скобе третьего ряда, а второй на сороковой скобе, – вспомнил он инструкцию. – Где здесь третий ряд? – он нащупал левой рукой маркировку, – вот он».

Пополз, цепляясь за скобы. Вернее, он шёл руками по скобам – тело его при этом нелепо болталось в невесомости.

– «Наверное тот Наблюдатель из Надпространства, на которого так любят ссылаться создатели ХБЛ-теории помирает со смеха, глядя на моё нелепо болтающееся тело, – думал он, – ползу по этим скобам как слепой котёнок … Ага, вот десятая скоба».

Снял прибор с держателя на левом плече, установил его на скобу, подтянул фал. Так, подтягивая фал, он двигался от скобы к скобе.

Впечатление у него было такое, будто кто-то наклеил бархатное полотно на шлем скафандра. Хотелось содрать это полотно и увидеть звёзды, обшивку корабля, эти проклятые скобы. Задрав верхнюю губу к носу он мог увидеть тогда ещё пшеничные усы, слегка нагнув голову, он видел внутреннюю поверхность наплечника, но посмотрев вперёд, он видел только кромешную чёрную поверхность, как будто мир сузился до пределов его скафандра.

На двадцать восьмой скобе он вдруг почувствовал, что какая-то сила мягко надавила ему на левое плечо. Под действием этой силы тело отклонилось ближе к обшивке и чуть вправо. Он почувствовал , что левое колено упёрлось в одну из задних скоб, и что из под корня каждого волоса на голове выступила капля пота.

– «Что это? Здесь, в надпространстве , где ничего нет, даже самого паршивого излучения?»

Усилием воли он овладел эмоциями.

Николай отступил назад на одну скобу. Что-то прокарябало по наплечнику и сила исчезла. Он выставил руку вперёд, держась другой за скобу. Через несколько секунд что-то твёрдое упёрлось в вытянутую руку. Надавил на это «что-то». Подаётся назад, но с усилием. Он опять убрал руку. Сила эта возникала через равные промежутки времени.

Вспомнил, что здесь должна быть антенна – рама, затянутая сеткой, установленная на оси. Но она не должна вращаться постоянно. Её вращают только для точной наводки, и с очень малой скоростью. Так быстро она вращаться не может. Неужели это надпространство так действует на неё? Да ведь это же открытие!

Уверенный в правильности своего вывода, он добрался до сороковой скобы, установил прибор. Возвращаясь обратно, померялся силами с надпространством, пытаясь раскрутить антенну в обратном направлении, что оказалось невозможным сделать.

Войдя в переходную камеру, он нащупал на пульте большую, чтобы её можно было легко найти наощупь, кнопку. Как закрылся люк, Николай не видел. Но только увидел, как «чёрная ткань» с прозрачного шлема стала отодвигаться от него. Поднеся руку к шлему, он мог видеть её как бы высунувшейся из чёрной стены. Надпространство, заключённое в замкнутый объём, сжималось. Оно без боя сдавало свои позиции трёхмерному пространству. Вскоре надпространство сжалось в небольшую чёрную каплю и растаяло.

Сообщение, принесённое Николаем на корабль, удивило весь экипаж. Вначале ему не поверили. К «ненормальной» антенне сходил один из физиков экспедиции и подтвердил сообщение Николая. Потом выставили наружу рамку на оси, не связанную с системами корабля. Рамка вращалась. Тогда все поняли, что сделано открытие. И обязаны этим открытием конструктору, который заложил в проект слишком близкое расположение антенны к ряду скоб. Будь антенна неподвижной, ориентированная вдоль ряда скоб, она никому не помешала бы. Но, и открытие такого свойства надпространства не состоялось бы.

Это открытие не повлекло за собой серии других открытий. Единственно, что удалось, так это создать регистратор надпространства. Прибор простой, и. в общем-то бесполезный. Что заставляет рамную конструкцию вращаться в надпространстве, так и осталось тайной.

4.

До Фэсты оставалось лететь двенадцать с половиной часов. Старик рассказал Быкову ещё несколько эпизодов из своей жизни, комических и страшных. Потом он опять заперся в своей каюте. Быков, проверив работу систем корабля устроился в рубке. Скучая, он ожидал конца полёта.

«На Фэсте мы, наконец, поженимся с Ленкой, – мечтал Андрей, – получим дипломы и через день поженимся. Потом будем летать вместе. Ленка родит мальчика, потом девочку. Или наоборот. Летать будем только вме…».

Он не успел додумать. Страшная, внезапная перегрузка вдавила его в кресло. Мелкая дрожь прошла по корпусу корабля. Вибрировало всё: пульт управления, переборки, тело Быкова. Перегрузка вместе с вибрацией, казалось, выламывали суставы, скручивали позвоночник, мяли мозг. «Как там старик», – подумал он и потерял сознание.

Когда Быков очнулся, первое, что он увидел на пульте – не горел квадратик индикатора надпространства. «Пик Криксона», – понял он. Это не вызвало в нём взрыва радостных эмоций. С трудом поднявшись с кресла, превозмогая боль в середине черепа и в позвоночнике, он побрёл как можно скорее в каюту Клинового.

Старик лежал на диване, хрипел, растирал левую сторону груди.

– Ч-что же это, Андрюша? Неуж-жели твой пик? – с трудом выговорил он. Левая рука его дрожала. Он опирался ею о край дивана, силясь подняться.

Быков непослушными пальцами открывал дверцу аптечки. Та не поддавалась. Вырвав дверцу, он выгреб из аптечки горсть таблеток в ярких упаковках. Выбрал нужные, дал Клиновому и проглотил сам.

Шатаясь, лязгая суставами, побрёл обратно в рубку. Долго не возвращался. Потом Клиновой, как бы издалека, услышал его доклад:

– Системы корабля работают нормально, товарищ инструктор.

И, по неуставному:

– Наружные приборы показывают сущую ерунду, Николай Антонович!

Потом сидели, откинувшись на диване, с полчаса. Боль в суставах и позвоночнике постепенно утихла, хотя в не проходило ощущение, будто мозг всё время распухает и вот-вот лопнет череп. Но потом прошло и это.

– Пойдём в рубку, Андрей. Да ты не помогай мне, я сам могу идти.

На обзорном экране Клиновой и Быков увидели воистину великолепное зрелище. Их корабль двигался над гигантским диском по орбите, наклонной к плоскости этого диска. В центре диска, затуманенный газопылевым облаком краснел большой шар-солнце. Оно пробивало свои лучи сквозь множество колец диска, а те, в свою очередь, преобразуя, отражая и усиливая его свет, да что свет – каждый лучик, каждый фотон, светились всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками цветов, от мрачнокрасного до самого чистобирюзового. Казалось, что эти кольца без устали играют лучами своего светила, перебрасывая горсти фотонов друг другу. Вот по диску пробежала золотая змея, рождая на каждом кольце фиолетовые искры; потом чёрные как аспид спицы связали все кольца в единое колесо, но рассыпались, сменившись красными молниями.

Ближний край диска был невидим за рамкой экрана. Противоположный край простирался далеко в космос. Отдельные звёзды просвечивали сквозь его туманную дымку на периферии, а далее он терялся среди крошева неведомых звёзд.

В диске выделялись два пояса астероидов. Среди бесформенных мелких обломков можно было заметить довольно крупные, более похожие на маленькие планеты. Их крошечные серебристые серпики и диски вдруг вспыхивали, участвуя в общей игре света и цвета, как нечаянно брошенные на звёздные тропинки кристаллы драгоценных камней.

– Воооо, – шёпотом произнёс Быков. От восхищения он не мог найти слов.

Клиновой молчал. Он был слишком умудрён опытом, чтобы, как девица, восхищаться вслух. Но по выражению его лица можно было заметить, что и его воображение поражено великолепием открывшейся картины. Такого он тоже не видел. Вселенная как будто на прощание подарила старому космопроходцу одну из своих жемчужин.

– Уж если мы попали сюда, Андрей, – вывел из созерцательного состояния Клиновой Быкова, – то надо посмотреть, что это за кольца и что это там за планетки.

– Вы видели что-нибудь подобное, Антонович?

– Диски есть у многих планет-гигантов и также у звёзд, но такого мощного я не видел. Мне особенно нравится вон та планетка между зелёным и красным кольцами, она крупнее остальных.

Корабль КПК-8 сошёл со своей орбиты и начал приближаться к диску. Кольца диска по мере приближения к ним дробились на ещё более узкие. Стали видны на экране отдельные глыбы камня и льда. Приборы показали, что пространство между ними заполнено газопылевой смесью.

Намеченная планетка приближалась. Быков сделал максимальное увеличение, и она занимала уже треть экрана. Её диаметр был 2.200 километров. Вокруг неё вращался газопылевой тор, и целый рой астероидов.

– Ложимся на орбиту, курсант. Задай параметры так, чтобы мы были над тором с наклоном орбиты в пять градусов между звездой и планетой.

– Есть, товарищ инструктор.

– Запускай зонд.

На экране появился зонд – цилиндр, увенчанный шаром с веером- антенной. Он плавно отошёл на некоторое расстояние, выбросил сноп излучения – это включился его маршевый двигатель, и устремился к планете. Теперь земляне могли видеть при помощи объективов зонда.

Газопылевой тор вокруг планеты отливал серебром. По мере приближения он расплывался, становился туманным. Внутри него тоже плавало множество астероидов.

Быков включил второй, маленький экран. На первом экране можно было видеть всю картину в целом; на втором детали этой картины.

Серая поверхность планеты, изрытая бороздами и кратерами, изобиловала пятнами, хорошо отражающими свет. Вероятно, это был лёд. Таких планет во Вселенной множество и особого впечатления она не производила.

Зонд приближался к тору. На малом экране была видна часть его в виде нескольких клоков тумана. Быков навёл один из объективов зонда на крупный астероид и дал максимальное увеличение.

То, что они увидели на экране уступало по красоте и великолепию той картине, что они видели три часа назад, и у какого-нибудь эстета вызвало бы не более, чем чувство омерзения. Огромный астероид, сквозь газопылевое облако, окружающее его , казался мохнатым. Потом стали видны какие-то лохмотья, канаты, извивающиеся как змеи верёвки. Всё это окутывало гигантскую глыбу камня, медленно шевелилось, извивалось, влажно поблёскивало, вытягивалось в разные стороны. По мере приближения стали заметны какие-то мешочки, которые медленно перемещались среди этих живых верёвок; не ползали по ним, а именно перемещались в пространстве между ними. Мешочки иногда вытягивали щупальца и присасывались к канатам, затем отваливались и медленно падали на поверхность астероида, окутанную такими же верёвками.

– Неужели это жизнь? – удивлённо выдавил из себя Клиновой, – ересь какая-то, абсурд. Здесь атмосферы-то настоящей нет. Нет воды, тепла.

– А может быть этой жизни не нужна плотная атмосфера, вода, тепло, – возразил Быков. – Она черпает энергию из излучения, которого здесь полно. Ведь здесь даже пыль излучает. Потом, вы не забывайте, что мы находимся на исчезающем пике Криксона. Пространство и надпространство объективно существуют в одном мире, и, значит взаимодействуют друг с другом. И вот здесь их взаимодействие проявляется сильнее, чем в других местах. Как они взаимодействуют, мы пока не знаем. Так вот, эта жизнь могла возникнуть как результат этого взаимодействия.

– Но, Андрей, обмен веществ в живых организмах – ведь это сложнейшие и тончайшие процессы. И, потом, … все эти гены, хромосомы, наследственность, … ведь для этого нужны вода, тепло, кислород. Я не могу в это поверить.

– Ну почему обмен веществ должен быть именно таким, какой мы знаем? Почему не может быть принципиально иного обмена веществ? Это жизнь, Антонович. Смотрите, они шевелятся и тянутся к солнцу, значит они живые. Я уверен, что именно здесь мы откроем все секреты надпространства.

Зонд подлетел к астероиду совсем близко, лёг на круговую орбиту. Быков выключил маршевый двигатель. На малом экране чётко были видны картины этой непонятной жизни. Извивались «змеи» и «верёвки», пульсировали «мешочки».

– Смотрите, Антонович, вон тот «мешок» покрупнее двигается прямо к нашему зонду.

– Э, да у него что-то вроде щупалец. Он явно заинтересован нашим зондом, – ответил Клиновой, – смотри, у него глаза.

«Мешок» приближаясь, увеличился на экране. Четыре щупальца удлинялись и тянулись прямо к объективам зонда. На концах у них были образования, напоминающие ладони рук человека с четырьмя отростками-пальцами. На теле этого четырёхрука у основания каждого щупальца виднелись по небольшому , блестящему, как линза очков, глазу; а ровно посредине выделялась пара выпуклых больших полусферических глаз, в которых явно светилась мысль и любопытство. На экране отлично было видно, что эти глаза имели зрачки, которые постоянно меняли свою форму и цвет. То они были маленькими чёрными точками, которые постоянно меняли свою форму и цвет, то принимали форму креста, затем узкой вращающейся щели, затем бесформенной кляксы, играющей всеми цветами радуги. В этих глазах жили какие-то необъяснимые словами искорки, по которым сразу можно отличить взор разумного существа от взгляда любого другого животного. По крайней мере, так казалось Быкову. Загляните в глаза коту или псу. Они могут быть добрыми, голодными, свирепыми, но той разумной искры в них нет.

– Как он передвигается так легко в пространстве? Здесь нет никакой опоры, и реактивного двигателя у него нет, – удивился Клиновой.

– Он передвигается в гравитационном поле, как наш земной осьминог в воде. Это, конечно, моё предположение, но другого объяснения я не вижу, – ответил Быков. – Посмотрите, Антонович, какие у него глаза. В них чувствуется мысль.

– Э-хэ-хэ, – усмехнулся космический волк. – Хм! Ха-ха-ха! – откровенно расхохотался он. – В гравитационном поле плавают …ха-ха! В глазу чувствуется мысль … а-ха-ха! Пацан, ты не был на Каболусе. Там такие твари, которые везде прыгают и плавают и кушают курсантов разгильдяев на ужин, бродят стадами! А уж, какие глазки у них красивые – у каждой по десятку и все сияют разумом. Однако они не разумнее какой-нибудь земной жабы. Ха-ха, ох, уморил ты меня, Андрюша.

Быков видел разинутый от смеха рот старика. Верхней губы не было видно из-под усов, и, казалось, что жёлтые от старости, но ещё крепкие зубы растут прямо из этих сивых волос. Чувство неприязни шевельнулось в нём. Старик явно издевался над юнцом. Выкрикнутое Клиновым: «Пацан» – ударило по самолюбию.

Четырёхрук приблизился вплотную. Он был чуть больше зонда. Его изображение исчезло с экрана. Зонд сильно качало. На экране прыгали то астероиды, то какие-то тени. Показалось изображение ползущей по объективу щупальцы, покрытой шишками, наростами, трещинами. Четырёхрук ощупывал неизвестный ему предмет. Вот он оттолкнул зонд от себя, раскрутов относительно поперечной оси – на экране замелькали астероид ы, другой четырёхрук, звёзды, тлеющие сквозь газовый туман.

– Уведите зонд от зверя, курсант, – приказал инструктор. В голосе его ещё чувствовалась насмешка.

– Мы можем обжечь его струёй плазмы.

Уведите зонд от зверя. Он может лишить нас зрения. Поломает антенну или объективы раздавит.

Быков включил двигатель корректировки на самую малую мощность, затем сориентировал зонд так, чтобы был виден четырёхрук. Поток плазмы, видимо, ошеломил его, но вреда не причинил. Этому жителю космоса было не впервой встречаться с такими штуками как жёсткое излучение, плазма и тому подобное. Он двинулся было, к зонду, но Быков опять включил двигатель и отвёл автомат подальше. Затем произошло нечто странное.

Бесформенное мешкообразное тело четырёхрука начало пульсировать, сплющиваться и приняло форму блюдца. Внутренняя полусферическая поверхность «блюдца» стала гладкая и блестящая. По ней побежали пульсирующие волны. Они начинались в центре и бежали к краям.

Быков включил осциллограф. На его экране заметались синусоиды, пилообразные графики, замысловатые кривые.

– Смотрите, инструктор, многие элементы графиков повторяются. Ведь это он передаёт своим о нашем зонде!

– Возможно, возможно. Но это ещё не говорит о его разумности. Передавать информацию друг другу могут многие животные.

– Антонович, – опять перешёл на неофициальный тон Быков, (обида прошла), – я засёк направление, куда он направил свой локатор. Мы туда пошлём зонд, и посмотрим, с кем он разговаривает.

– Ну-у, хорошо, Андрей, – Клинового самого заинтриговали эти события и он согласился с курсантом.

Зонд продвигался в глубину газопылевого тора. Энергия пылинок и молекул газа увеличивалась. Тор внутри был явно теплее. Приборы зонда регистрировали химический состав пыли и газов.

– Не удивительно, что в этом бульоне возникла жизнь, – восторженно разглагольствовал Быков, – наш земной океан – просто стакан пресной воды по сравнению с этой бочкой сметаны. Жизнь не могла здесь не возникнуть. А что до способа передвижения, так мы на наших планетах – пленники гравитации, а они – нет. Они используют гравитационное поле как осьминог воду – свою стихию, как паук свою паутину. Они перебирают силовые линии гравитационного поля , дергают их, если хотите; короче, двигаются по ним.

– Силовые линии полей – это абстрагирование, курсант, – охладил его пыл Клиновой, – на самом деле их нет. Придумайте что-нибудь пооригинальнее, – в его голосе опять послышалась насмешка.

– Интересно, как он, наш четверорук, видит и чувствует свой мир? – размышлял вслух Быков, стараясь не замечать ехидных реплик Клинового. – Для нас космос – это чёрное холодное пространство. Они, наверное, видят потоки излучения, могут пощупать их. Да, да! Щупать излучения! Не смейтесь! Они по желанию могут видеть в разных диапазонах, в поляризованном свете, при помощи радиоволн, наконец. Мрачные дикие астероиды, на которых живут, они видят как глыбы из драгоценного камня, сверкающие всеми гранями. Потоки газов и пыли для них – ветер, пахнущий, … чёрт возьми, откуда мне знать, чем всё это может пахнуть (ехидная усмешка Клинового); и посреди всего этого – разноцветные косматые светила с их протуберанцами, невидимыми для нас гравитационными связями, тончайшими взаимодействиями. Несказанно великолепные миры наших планет это просто чёрно-белый снимок фотографа-недоучки по сравнению с тем миром, в котором живут они.

– Мечтать не вредно, Андрей, – остановил это поток фантазии Клиновой, – посмотри лучше на экран. Куда это занесло наш зонд?

Впереди по курсу зонда виднелся скоплением туманных пятен рой астероидов. Вот на астероидах сквозь туманную пелену проступили движущиеся огоньки. Между астероидами появились цепочки таких же огоньков. Казалось, что это скопление каменных глыб соединено какими-то конструкциями в единое целое.

– Да ведь это же город! – воскликнул Быков, – город, построенный в космосе!

– Это муравейник, – возразил Клиновой, – муравейник, построенный космическими муравьями. Вот и всё. Не доказано фактами, что эти существа по интеллекту превосходят муравьёв. Что они разумны, надо ещё доказать.

Зонд приближался к космическому городу (или муравейнику?). Стали уже видны связи между астероидами, которые не были жёсткими. Одни связи были натянуты как струны, другие вились спиралями. Они удерживали астероиды от разбегания.

Вдруг откуда-то из центра скопления протянулся белый луч. Изображение на экранах поплыло и исчезло.

– Вот видишь, Андрей, они уничтожили зонд. Разумные существа попытались бы его захватить и изучить, – сказал Клиновой, – полюбопытствовать, что же это такое движется к их городу. А эти – р-раз, и сожгли, как ненужный, непонятный, чужеродный предмет.

– Нет, Антонович, вы не правы, – загорячился Быков, – они могли принять его за вражеский снаряд. Мы не знаем ни их психологии, ни как устроено их общество. Быть может здесь, в этом облаке, существует множество таких-вот городов-государств, враждующих друг с другом. Поэтому, естественно, что чужеродный предмет они уничтожили. Их наблюдатели могли принять наш зонд за вражеский снаряд и уничтожили его.

– Это твой домысел, Андрей, – хладнокровно ответил Клиновой.

Они ещё спорили некоторое время. Быков горячился. Он и мысли не мог допустить, что существа, встреченные ими не разумные, а всего лишь сообщество животных, подобное муравьиному. Но чем фантастичнее и умопомрачительнее были его аргументы, тем спокойнее и насмешливее вёл себя Клиновой.

– А где факты, подтверждающие ваши возражения, Николай Антонович, – нашёлся, наконец, Быков.

– Нет у меня таких фактов, Андрюша. Я хотел бы верить, что ты прав. Я хочу, чтобы люди нашли братьев по разуму. Но, чтобы определить, разумны ли эти четырёхруки, надо вступить с ними в контакт. Я вижу, что ты уже готов лететь очертя голову к их городу. Мы не полетим туда. Даже и не думай об этом. И не потому, что я боюсь, что они сожгут нас, как сожгли зонд. А ведь они сожгут, если мы с тобой сунемся к ним. Мы с тобой не сумеем войти с ними в контакт. Мы и они очень, … я бы сказал, чрезвычайно разные. Здесь нужна большая комплексная экспедиция, в которой бы работали лингвисты, психологи, биологи. Ведь мы, люди, жители планет, а они дети открытого космоса. Они чувствуют и мыслят (если мыслят) иначе, чем мы. Так что, здесь надо работать специалистам. Ну, а если мы не вернёмся отсюда, то и рассказать людям об этих существах будет некому.

– М-да, вы правы, Николай Антонович, – нехотя согласился курсант Быков.

5.

Лететь до Фэсты оставалось три часа. Клиновой опять оставил Быкова в рубке. Когда они вышли в надпространство с пика Криксона, он сразу из насмешливого оппонента переделался в строгого инструктора. Задумался, загрустил и заперся в своей каюте.

«Ты завидуешь этому мальчишке, – думал он про себя, – у него всё впереди, у тебя уже всё в прошлом. Ты уже не можешь так самозабвенно мечтать как он. Ты можешь только трезво и логически рассуждать. Где же ты потерял эту способность – мечтать? На Каболусе? На Вэрде? Или среди мрака надпространства? Ведь ты готов был видеть в каждом необычном явлении деятельность инопланетян, в каждом незнакомом существе брата по разуму. Сейчас ты просто облил такого же мечтателя, каким был сам бочкой ледяной воды. А если бы он с тобой не согласился, просто приказал бы ему, применил бы власть командира. Чёрт возьми, кто же прав? А может быть так надо? Рядом с пламенем должен быть лёд!»

«Всё-таки жаль, что мы не поняли, разумны они или нет. Парадокс, ты спорил с Быковым, насмехался, а сам в глубине души желал, чтобы прав оказался он».

«А даже если они не разумны, то факт, что жизнь может зарождаться и существовать вне планет – тоже открытие ценное, как и факт Контакта».

«Жаль только, что ты уже не полетишь в космос. Судьба улыбнулась в конце жизни. Она подсунула тебе нечто необычное, поманила издали, позвала, а дотянуться ты уже не можешь. Ты, наконец, нашёл то, что искал, а взять не можешь. Ну что же, возьмёт Быков. Он хороший пилот. Он сумеет привести другой корабль на пик Криксона. Ты учил его летать в надпространстве. Значит и твоя рука через Быкова прикоснётся к чуду. Ведь в Быкове есть частица твоего труда».

*********

Уже готов был к старту пассажирский корабль. Линии огней осветили длинный коридор, ведущий в гигантский зал, где находилась катапульта. Прожекторы освещали только вход в корабль и массивное цилиндрическое тело его угадывалось в трёх направляющих катапульты, на которых отражались световые блики.

Пассажиров в зале ожидания, где в кресле сидел Клиновой, было не много. Ватага весёлых ребят-туристов, человек сорок плечистых высоких мужчин – вахта строителей, возвращающихся на Землю, да два солидных дяди – наверное, научники, сотрудники исследовательской базы.

– «Раньше ты возил экспедиции, строителей, да и таких вот весёлых туристов, – продолжал Клиновой свой внутренний монолог, – а теперь тебя повезут на пенсию, теперь уже как пассажира».

Диктор объявил посадку.

Все замельтешили, встали с диванов, оставили кофе и мороженое. Туристы спешно собрали свои рюкзаки, мотки каких-то верёвок, ящики, успевая при этом острить и ухаживать за девушками. Строители легко подняли свои объёмистые чемоданы. Дяди научники поправили очки. Все двинулись к кораблю.

Клиновой тяжело встал со своего места. Сейчас он войдёт в корабль, и, став пассажиром перестанет быть космонавтом.

– Николай Антонович! – раздался вдруг голос сзади. – Николай Антонович, подождите, вернитесь!

Его догонял Быков.

– Антонович, на наш пик организуется экспедиция, – заговорил он торопливо, радостно глядя Клиновому в глаза, – уже рассчитан маршрут. Нашли точку, противоположную пику. Даже если он исчезнет, его проекцию мы всё равно найдём. И значит, найдём систему наших четвероруков! Вот будет здорово, когда Контакт произойдёт там. Антонович, не улетайте! Вас возьмут. Ведь это мы с вами открыли космический город. Возьмут вас. Обязаны взять.

– Нет, Андрей, я не полечу. В экспедиции я буду только обузой. Там каждый человек на счету. Сердце у меня уже пошаливает.

– Но ведь это же не справедливо. Вы всю жизнь искали их – инопланетян и ключи от надпространства. Вы больше всех имеете право участвовать в этой экспедиции. Ведь наши братья по разуму там – на пике, и тайны надпространства мы откроем там же. Я это знаю, я это чувствую! – горячо говорил Быков.

– Отправляйтесь без меня, Андрей, – дрогнувшим голосом проговорил старый космонавт. – Отлетал я своё. Дай руку! Вот так же пожми руки нашему четвероруку и привези мне ключик от надпространства.

Клиновой шагнул в зал катапульты. Стальная штора медленно опустилась между ними.

Хмельницкий, февраль 2021.

Content

Сергей Курашов
Последний полёт