Дискин Иосиф Евгеньевич

Альтернативы «российского прорыва»

Иосиф Евгеньевич Дискин

Альтернативы «российского прорыва»

© Дискин И. Е., 2019

© Политическая энциклопедия, 2019

* * *

Вера вопрошает – разум обнаруживает.

Августин Блаженный Аврелий, Град Божий, 403

Введение

Одним из самых ярких парадоксов современной общественной и научной жизни является, мягко говоря, довольно невнятное обсуждение круга проблем, связанных с «российским прорывом» – кругом задач, намеченных Президентом России в Послании Федеральному Собранию и затем закрепленных в новом «майском» указе[1]. В наших медиа муссируются пессимистические прогнозы как по всей стратегии в целом, так и по отдельным составляющим «российского прорыва». И это при том, что любой непредвзятый взгляд позволяет сделать вывод: «российский прорыв» – вызов, ответ на который будет надолго определять исторические судьбы России.

Попытка автора инициировать общественную дискуссию о «российском прорыве» как императиве общественного и государственного развития в газете с более чем миллионным тиражом не привела к какой-либо заметной реакции[2]. Но великий завет «толците и отверзется вам» не позволяет отказаться от усилий продолжить обсуждение проблем «российского прорыва»[3].

Следует отдавать себе отчет, что поиск адекватного ответа на комплекс проблем и вызовов, решение которых требуется для успеха «российского прорыва», совсем не простая задача как для политиков и чиновников, так и для исследователей. Не менее важны эти ответы и для всего российского гражданского общества, консолидация которого, как это не раз отмечал наш Президент, является необходимым условием общего успеха. Более того, именно на исследователей ложится большая ответственность, так как они должны проанализировать альтернативы и риски, связанные с решением проблем «российского прорыва», предложить реалистичные средства реализации стратегии «прорыва».

Без таких средств реализация отдельных составляющих «прорыва», включая национальные проекты, может столкнуться со значительными внутренними противоречиями. Без консолидации и скоординированности успех на отдельных направлениях может привести к негативным последствиям на других. Общесистемный эффект окажется либо слабым, либо, что еще хуже, негативным.

Важно рассматривать стратегию «российского прорыва» как единое целое с тем, чтобы обойти подчас невидимые на предстоящем пути сциллы и харибды. Такой анализ является необходимым залогом успеха, от которого, без преувеличения, будут зависеть судьбы нашей Родины.

В связи с этим с сожалением приходится отметить, что при обсуждении проблем и приоритетов «прорыва» пока преобладает технократический подход, практически отсутствуют сколько-нибудь широкие общесоциальные подходы. И это при том, что, как представляется, именно игнорирование таких общесоциальных подходов и лидерами страны, и «стратегами», на которых полагались эти лидеры, дважды на протяжении прошлого столетия привели к краху великой страны.

Очевидно, что успешная реализация стратегии предполагает последовательное обеспечение субординации всех ее элементов по отношению к этому общему социальному контексту. Лишь таким путем можно достичь согласования всех составляющих этой стратегии, проложить реальный путь к ее успеху.

На основе этого тезиса исходным пунктом анализа проблем «российского прорыва» является обсуждение составных элементов обсуждаемой стратегии и встраивание этих элементов в общесоциальный контекст. Соответственно, для нашего рассмотрения принципиально важно предложить для обсуждения концептуальные представления о соответствующем общесоциальном контексте.

В качестве отправной точки нашего последующего обсуждения важно рассмотреть исходные позиции участников этого обсуждения. Сегодня при обсуждении стратегии «российского прорыва» неявно конкурируют два подхода: «осторожный» – «почти прорыв» и «мобилизационный».

Для первого приоритетом является «стабильность», избегание рисков, следование «инерционному» сценарию. Что ж, позиция вполне понятная, имеющая право на существование.

Для второго же, напротив, ориентир – высокие темпы развития, пусть даже ценой более высоких рисков. При всей симпатии автора к этой позиции необходим серьезный анализ этих рисков, оценка грани, за которой приемлемые риски превращаются в авантюру с тяжелейшими последствиями.

Общий принцип, из которого исходит автор в связи с этим, – преувеличение рисков так же опасно, как и их недооценка. В первом случае теряются ресурсы развития, они тратятся на парирование несуществующих рисков. Во втором недооценка рисков ведет к необходимости тратить впоследствии огромные ресурсы на преодоление последствий реализации недооцененных рисков.

Ирония ситуации состоит в том, что одну из сторон дискуссии принято называть «либералами», хотя в логике ее рассуждений и в существе предлагаемых решений много ведомственно-бюрократических ухваток, но мало заботы о расширении реального пространства свободы. Исключение – снижение «силового давления» на бизнес. Но за этим видится скорее поиск политической поддержки со стороны бизнеса, чем реальная стратегия. Получив желаемое, бизнес не столько использует новые возможности развития, сколько злоупотребляет безнаказанностью. Примеров несть числа. Пожар в Кемерово – самый жаркий. Не помогают увещевания: «перестать кошмарить бизнес не означает свободы кошмарить потребителя».

Не менее ироничен стереотип относить оппонентов «либералов» к «государственникам». Последовательные «государственники» должны бы в первую очередь сосредоточить свои усилия на мерах, направленных на повышение эффективности государственного функционирования. Эти же, напротив, фокусируются на мерах макроэкономического стимулирования, мистически уповая на априорную способность государства решать предельно сложные задачи, которые включены в предлагаемую стратегию[4]. Не менее иронично и то, что авторы этой стратегии соотносят себя с наследием П.А. Столыпина. Великий реформатор как раз в первую голову обращал внимание на институциональную (как мы бы теперь сказали) компоненту реформ, а уже затем на макроэкономику[5].

Эти, уходящие в 1990-е гг. клички сторон дискуссии немало затуманивают их существо, возможность «отделить мух от котлет». В результате, несмотря на очень острый характер идущих дискуссий, невозможно продраться к теориям, лежащим в их основе.

Можно высказать предположение, что, несмотря на все наслоения, обусловленные идейными корнями оппонентов, их образованием и опытом предшествующей работы, выбор приоритетов связан с базовыми предпочтениями: соотношением телеологии и генетики[6].

Условно говоря, одно ориентировалось на «взращивание» (отсюда такое внимание к проблемам исторического и социокультурного развития). Другое же, напротив, полагало, что строительство в соответствии с заранее намеченными целями и планом много успешнее. Для одних важны «пределы желаемого», а для других «границы возможного». Совсем недаром первые – «энтузиасты» – верили, что «нам нет преград, ни в море, ни на суше»[7]. Их оппонент Мефистофель – «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» – на стороне генетики: «Суха, мой друг, теория везде, Но древо жизни пышно зеленеет»[8].

Обращение к телеологии и генетике обусловлено еще и тем, что оно позволяет обратиться к достаточно обширному, уходящему в глубины истории противостоянию двух концепций развития. Проследить их развертывание очень поучительно.

Соответственно, при разработке стратегии развития одни полагают, что важнее всего телеология – верное определение целей развития, выбор организационно-технологических средств их реализации. Политическая воля и мощь государственного аппарата (ведь недаром «государственники»!) сделают свое дело, проложат дорогу к успеху или результату, который можно представить в качестве такового. И ничего, что просто задать желаемые цели, без целостного анализа условий их реализации – волюнтаристская авантюра. Как говорится: «рад бы в рай, да грехи не пускают».

Их оппоненты – «генетики», напротив, как и Мефистофель, ориентируются на «живые» ресурсы развития, анализируют разнообразные возможности, открывающиеся при анализе реально идущих процессов, во всем их разнообразии и противоречиях.

Эти наши современные «генетики» жмутся к инерционному сценарию, который видится им менее рискованным. Легко возразить, что в рамках такого подхода могут накапливаться общесистемные риски, далеко выходящие за рамки узкоэкономического подхода и, возможно, превышающие выгоды инерционного сценария. Эти общесистемные риски, оказывающиеся за пределами «бухгалтерско-бюрократического» сценария, сегодня даже не обсуждаются.

Их исторические предшественники, лучше знающие свой народ и глубже понимающие и сполна использующие ресурсы «генетического» развития, зачастую добивались впечатляющих успехов. При этом следует осознавать, что в рамках узкопонимаемой «генетики», сводимой к инерционному подходу, теряются реальные возможности развития, связанные с точным выбором целей развития и, соответственно, с корректировкой «генетической» траектории.

Таким образом, при выборе инструментов развития, реализующих цели «российского прорыва», крайне важно оценить реальные границы возможного. Выяснить, как ограничения предшествующего развития, да и те, которые возникают уже в ходе реализации поставленных целей, задают «коридоры возможного». Следовательно, выбор адекватных средств «российского прорыва» требует теоретического анализа возможностей и ограничений как телеологической, так и генетической компонент развития. Это возможно лишь на основе анализа проблемного поля, в рамках которого предстоит осуществлять «российский прорыв», выявить его внутренние противоречия, оценить реальные альтернативы, возникающие на этом пути. Отсюда и название книги, предлагаемой читателю.

Ирония судьбы состоит в том, что я, видимо, всю жизнь занимался ровно этой проблемой. При обсуждении проблем модернизации, социальной трансформации, стратегии развития нашей страны я все время возвращался к этому же кругу проблем[9].

Полвека назад в библиотеке «Плехановки» я, готовя курсовую, наткнулся на статью В.Г. Громана «Телеология и генетика»[10]. Естественно, неофит и ведать не ведал, что В.Г. Громан – «враг народа» и его «подрывные» идеи о необходимости учета «генетических ограничений» были жестко осуждены в рамках дискуссии о пятилетнем плане (об этой дискуссии далее). Позднее узнал, что в борьбе с «подрывными» идеями из большинства экземпляров журнала «Плановое хозяйство» даже была изъята статья, на которую я наткнулся. Аргументы же статьи запали в память надолго, и дальнейшие занятия теоретической социологией, проблемами социальной трансформации и модернизации, теорией социального развития лишь укрепляли этот интерес.

В результате постепенно пришло осознание, что взаимоотношение телеологии и генетики пронизывает всю историю дискурса проблем развития. Сегодняшний жесткий спор либерализма и консерватизма – лишь проекция этого дискурса. Доктринерский либерализм, уверовавший, что цель истории – воплощение «абсолютных», «общечеловеческих», внеисторических ценностей, – прямой наследник «телеологии».

Консерватизм, традиционно искавший свою опору в истории и национальных традициях (недаром консервативная экономическая теория Ф. Листа называлась «исторической»), – прямой преемник «генетики»[11]. Драма состоит в том, что обе идейно-политические концепции в ходе эволюции утратили свои исходные теоретико-методологические корни и стали соскальзывать к догматизму. В ходе нашего дальнейшего обсуждения мы предпримем попытку вернуть эти почти потерянные взаимосвязи.

Эта задача имеет и прикладное значение. Слабая рефлексия теоретических корней давнего спора часто приводит к тому, что оказываются заблокированы разного рода разумные компромиссы между этими двумя позициями. Так, например, давно продвигаемая автором концепция «консервативной модернизации» еще недавно воспринималась рядом аналитиков как «жареный лед», оксюморон. Ниже мы попробуем показать, что «консервативная модернизация» как раз и является приемлемым компромиссом между «чистой» телеологией и «чистой» генетикой. Более того, именно «консервативная модернизация» не раз в истории, включая и российскую, была успешной стратегией[12].

Эти соображения, как представляется, необходимы в связи с тем, что сегодня при поисках ответа на очень масштабные вызовы вновь придется обратиться к нахождению «золотой середины» между рассматриваемыми принципами. Целями телеологии, с одной стороны, и ограничениями, заданными «генетикой», с другой.

Важно также отметить, что в ходе нашего обсуждения будут рассматриваться лишь те альтернативы, которые представляются автору в качестве необходимых условий реализации «российского прорыва».

Для лучшего понимания логики нашего дальнейшего обсуждения необходимо сделать ряд замечаний.

Методологическое замечание – для понимания проблемы важно осознать исторический и научный контекст, в рамках которого возникала та или иная научная концепция. Часто эта концепция, как это, например, произошло и с либерализмом, и с консерватизмом, впоследствии была гиперболизирована и выходила за рамки первоначальной проблемы, для решения которой она возникла.

В книге пришлось возвращаться к истокам соответствующих научных концепций с тем, чтобы понять причины «отклонений», приводивших к этой гиперболизации. Собственно в этом была изначальная идея исторического материализма, который довольно быстро вышел за пределы такого своего предназначения и превратился в своего рода религию, так же, как, впрочем, и либерализм.

Соответственно, теоретическим выводом из сделанного выше методологического замечания является анализ факторов, условий и предпосылок, обусловливающих релевантность соответствующей научной концепции или, напротив, ее отсутствие.

Такой анализ призван дать оценку меры применимости обсуждаемой научной концепции к конкретным социально-историческим условиям. Более того, этот анализ позволяет выдвинуть требования к корректировке соответствующей концепции, направленной на повышение релевантности используемой теоретической конструкции. Пример такой корректировки будет показан на примере концепции социальной трансформации. В книге будет предложена коррекция классической «веберианской» концепции социальной трансформации, учитывающая специфику отечественного социально-исторического развития[13].

Эти методологические и теоретические соображения имеют очевидную практическую направленность, связанную с необходимостью создать методический аппарат, обеспечивающий «российский прорыв». Качество соответствующих инструментов в решающей степени будет определять меру успеха в реализации целей и задач «майского» указа и, соответственно, в очень большой степени влиять на характер развития нашей страны в среднесрочной перспективе.

Сегодня этот круг вопросов рассматривается в рамках оценки регулирующего воздействия проектов нормативных актов. Сама подобная постановка вопроса является очень значительным шагом вперед, направленным на преодоление правового номинализма, воплощением которого является известный принцип «нарисуем, будем жить».

Однако сегодня методический арсенал рассматриваемой оценки довольно ограничен. Такая оценка регулирующего воздействия содержательно применяется при регулировании деятельности бизнеса, где имеются соответствующие надежные представления. В иных ситуациях, в особенности там, где речь идет о регулировании масштабных социальных процессов, оценки регулирующего воздействия предстают в виде фикции и предназначены лишь для формального удовлетворения требований представить такие оценки.

Драма состоит в том, что большинство национальных проектов, направленных на реализацию целей и задач «майского» указа, как раз и связано с «большими» процессами, регулирование которых требует оценок регулирующего воздействия на масштабные социально-экономические процессы.

Недостаток методического обеспечения при разработке национальных проектов является одним из наиболее значимых рисков их успешной реализации. Эта явная плата за пренебрежение развитием социальных наук, необходимым для реалистичного анализа экономических, социальных и политических процессов, идущих в нашей стране. Эта плата может оказаться очень большой, если сегодня не заняться одновременным решением и теоретических, и методических задач, связанных с преодолением актуальных проблем нашего развития.

Но расширение методического арсенала, призванного обеспечить принятие эффективных решений при реализации национальных проектов, в свою очередь, требует выработки теоретических представлений о характере функционирования рассматриваемых процессов. Круг замыкается, ответы на совершенно практические, жизненно важные для успешного развития страны вопросы требуют проработки теоретических проблем, включая сюда и анализ макро-социальных процессов, задающих рамку для принятия эффективных решений. Вряд ли можно рассчитывать на выработку эффективных решений без оценки того, в какой мере эти решения лежат в «коридоре возможностей».

Соответственно, анализ альтернатив «российского прорыва» требует последовательного обсуждения всей логической последовательности, начинающейся с анализа вызовов, стоящих перед нашей страной, и заканчивающейся проработкой методического арсенала, отвечающего требованиям выработки эффективных решений.

По ходу написания книги стала видна и еще одна сторона ее актуальности.

В последнее время значительно активизировалась дискуссия относительно разработки объяснительной схемы социально-политических процессов, идущих в нашей стране, процессов «здесь и сейчас». Актуальность этой дискуссии обусловливается целым рядом новых противоречивых факторов современного общественного развития.

Соответственно, объяснительная схема призвана выделить наиболее значимые факторы, обусловливающие основные тренды развития. Сегодня явно обострилась борьба за представление обществу объяснительной схемы действий власти, которая ложится в основу конкуренции различных политических сил.

Смеем надеяться, что представленные читателю «посильные соображения» и объяснения будут продвигать понимание актуальных проблем развития как у тех, кто принимает государственные решения, так и у тех, кто судит о них, кто создает общественное мнение, которое все больше влияет на ход нашего общественного и государственного развития.

Глава 1. Императивы и риски «российского прорыва»

«Российский прорыв» – исторический императив. Послание Президента 1 марта 2018 г. еще только было произнесено, и почти сразу же мы услышали «экспертов-пораженцев», объясняющих, почему выполнить задачи Послания «ну просто невозможно». На это нет средств, нет адекватных институтов и нет качественной системы государственного управления. Многое из этого справедливо, но гораздо важнее прояснить, почему эти задачи – исторический императив развития России, почему их нельзя не выполнить. Понять, «что ныне лежит на весах» (А. Ахматова).

Задача предлагаемого обсуждения целей, проблем и противоречий «российского прорыва» – убедить читателя в том, что обсуждаемый «прорыв» – исторический императив. Наш неуспех повлечет за собой возникновение целого комплекса крупных проблем, которые с высокой степенью вероятности могут вызвать национально-государственную катастрофу. И это вовсе не преувеличение, ставящее автора в строй «торговцев страхом», «экспертов-пораженцев», стремящихся своими «страшилками» усилить собственную известность и поднять авторитет.

Напротив, в ходе предлагаемого обсуждения ставится задача по возможности рационально и обоснованно рассмотреть подлинные альтернативы развития нашей страны с тем, чтобы на основе этого найти пути снижения выявленных рисков, проложить дорогу для разработки эффективной стратегии развития. Такая стратегия призвана избежать исторической «ловушки», которая угрожает не только государству (здесь некоторые группы читателей могут расходиться с автором в своих предпочтениях), но и абсолютному большинству наших соотечественников.

Именно масштаб угроз и рисков предстоящего развития, необходимость разработки мер их купирования и парирования обусловливают необходимость проведения довольно широкого обсуждения, затрагивающего различные стороны нашего экономического, социального и политического развития.

Подобное обсуждение существенно облегчается тем, что Президент России В.В. Путин именно таким образом подошел к анализу соответствующих проблем в своем Послании Федеральному Собранию 1 марта 2018 г. Возникает возможность использовать структуру проблем, поднятых в Послании, в качестве отправной точки для нашего предстоящего анализа.

Главный критерий такого обсуждения – интеллектуальная честность, когда «на стол» выкладываются не только собственно аргументы, но и те ценности, в соответствии с которыми эти аргументы подбираются. Со времен Макса Вебера принцип values free – необходимое условие анализа проблем, в котором рассматривается социальная проблематика[14].

Ловушка среднего уровня. Большинство взаимосвязанных между собой показателей первой части Послания на деле ориентированы на одну общую цель: вырваться из «ловушки среднего уровня развития» (иначе «ловушка среднего уровня дохода»).

О рисках попадания России в ловушку среднего дохода экономисты говорят давно. Но в последнее время об этом говорится как о свершившемся факте: Россия, которая еще недавно могла перепрыгнуть через злополучный капкан, в него угодила. Годы дорогой нефти сделали страну относительно благополучной, но резервы для дальнейшего роста ее экономики как минимум неочевидны[15]. С этой оценкой согласен и Алексей Кудрин, ранее признавший, что страна в свое время просто «захлебнулась в желании рывка»[16].

Целый ряд исследователей показал, что при определенных условиях душевой ВВП страны, переходящей от бедности к «среднему уровню», перестает расти или растет, но очень медленно. Чаще всего такую метафору используют по отношению к развивающимся странам, которые на очередном витке догоняющего развития и в связи с ростом благосостояния теряют одно из традиционных преимуществ – дешевый труд.

По утверждению ректора РАНХиГС Владимира Мау, наибольший риск торможения у тех стран, которые в период подъема не успели создать качественную среду для инвестиций, сформировать средний класс как источник внутреннего спроса и не смогли диверсифицировать экспорт. На практике ловушка приводит страну в состояние, при котором ей «становится невыгодно производить ничего, кроме услуг, которые не экспортируются, и сырья»[17].

Проблема «ловушки» исследуется с середины прошлого века: в разной степени ею занимались американские экономисты Уолт Ростоу и Александр Гершенкрон в 1950-х и 1960-х гг. соответственно. Эти исследования были связаны с анализом «траекторий развития», включая известную теорию «стадий экономического роста», которая ранее была нами рассмотрена в рамках общего обзора теорий модернизации[18].

Дальше всех в изучении вопроса продвинулся профессор Калифорнийского университета Беркли Барри Айхенгрин. По его расчетам, быстрый рост экономики замедляется при достижении уровня подушевого ВВП $ 11 тыс. (по ППС в ценах 2005 г.). Но, сумев преодолеть этот барьер и обеспечив дальнейший рост, страна рискует угодить в следующую ловушку – при отметке примерно $ 15–16 тыс. Как только это случается, темпы роста падают со средних 5,6 до 2,1 %. Затем следует период долгого восстановления, не всегда успешный – некоторые страны так и остаются в ловушке[19].

Следует обратить внимание на то, что наша страна в первый раз подошла к уровню ВВП в $ 11 тыс. в конце 1970-х – начале 1980-х гг.

Как видно из рис. 1, Россия далеко «перешагнула» этот порог[20].

Такая ситуация, скорее, типична: в ловушке среднего дохода дважды побывали Австрия (1960, 1974), Венгрия (1977, 2003), Греция (1970, 2003), Япония (начало 1970-х, начало 1990-х гг.), Португалия (1973–1974, 1990–1992), Сингапур (после 1978, после 1993 г.), Испания (середина 1970-х гг., 2001) и Великобритания (1988–1999, 2002–2003).

Изменилось также представление о развитии экономики Южной Кореи: страна меньше чем за 10 лет пережила два этапа замедления экономического роста – в 1989 и 1997 гг.

Рисунок 1

При этом замечено, что в большинстве случаев в «ловушке» невозможно «просидеть» долго. Чаще всего начавшиеся в результате «краха ожиданий» социально-политические кризисы «сбрасывают» страну вниз. Так, например, Иран попал в нее в 1977 г., накануне революции. Можно также сопоставить периоды попадания в «ловушку» со временем политических кризисов, произошедших в ряде стран, включая нашу собственную.

Для понимания причины этих кризисов необходимо расширить предмет нашего обсуждения за пределы собственно макроэкономического анализа. Более детально природу этих кризисов мы рассмотрим ниже, в связи с влиянием процессов социальной трансформации. Сейчас для нас важно отметить, что замедление темпов экономического роста ведет к «кризису ожиданий».

В «тучные» годы складывается инерция социальных ожиданий, связанная с быстрым ростом экономики и, соответственно, с ростом уровня жизни и оптимистическими оценками всего комплекса социально-экономических перспектив. Падение темпов экономического роста в этих условиях воспринимается как крах этих перспектив и ведет к разнородным смятениям и смутам, к поискам виновных, если не к «охоте на ведьм». Возникают значимые предпосылки социально-политического кризиса, плохо подходящие для восстановления темпов экономического роста, преодоления «ловушки среднего уровня развития».

Следует обратить внимание на вывод исследователей, что переход от авторитарного к демократическому режиму, вопреки камланиям наших либерал-доктринеров, лишь повышает риск замедления роста экономики. Переход от авторитарного к демократическому режиму влечет за собой рост издержек, прежде всего за счет более справедливого подхода к заработной плате и правам трудящихся.

Так, например, было в Южной Корее в конце 1980-х гг.: страна сначала пошла по пути демонтажа авторитарного режима, а затем – в 1989 г. – первый раз попала в ловушку среднего дохода. Доказано, что номинальная заработная плата в Корее до 1987 г. росла вместе с номинальной производительностью труда, а после начала демократических реформ стала расти гораздо быстрее.

Из приведенных выше признаков очевидно, что наша страна уже находится в «ловушке» и императивом является скорейший выход из нее. Соответственно, необходим поиск путей выхода из этой «ловушки».

Эйченгрин и его коллеги проанализировали множество факторов, которые могут при прочих равных снизить или повысить риск попадания в ловушку:

– чем выше рост до замедления, тем выше вероятность попадания в ловушку среднего дохода;

– недооцененная национальная валюта – верная дорога в ловушку;

– значительная доля граждан пенсионного возраста также повышает риск попадания в ловушку;

– замедление в целом менее вероятно в открытых экономиках с высоким качеством человеческого капитала;

– чем больше в стране граждан с высшим образованием, тем меньше вероятность спада.

Заметим, что все эти факторы выведены на основе факторного анализа, требующего, в свою очередь, серьезной содержательной интерпретации, выявления дополнительных сопутствующих условий. Это относится, например, к оценке влияния «человеческого капитала» и высшего образования. Чтобы эти факторы действительно стали драйверами экономического роста, необходимо, чтобы диплом действительно подтверждал наличие высокой квалификации. Соответственно, данный показатель существенно снижает свою релевантность в условиях, когда достаточно долго немало наших вузов торговали дипломами в качестве средства освобождения от призыва в армию.

Эйченгрин также показал, что качество экспорта положительно влияет на снижение риска замедления экономики: страны с относительно большой долей высокотехнологичного экспорта менее восприимчивы к замедлению.

В качестве рекомендаций по выходу из «ловушки» он также указал на рост инвестиций в среднее и высшее образование; наращивание вложений в исследования и разработки (R&D), что позволяет увеличить высокотехнологический экспорт. Страны, которые использовали эту стратегию, смогли избежать торможения. Здесь можно вспомнить прежде всего Южную Корею и Чили.

В свете этих соображений легко увидеть существо задач, поставленных в Послании: повышение темпов роста выше мировых; рост доли несырьевого, прежде всего высокотехнологичного экспорта; внимание к инновациям, повышение качества образования[21].

Однако здесь требуется более детальный анализ проблем, решение которых необходимо для выхода из «ловушки».

Прежде всего нужно оценивать структурные предпосылки попадания в «ловушку». В период, предшествующий попаданию в «ловушку», для поддержания высоких темпов экономического роста и конкурентоспособности чаще всего использовались «стандартные» рекомендации: относительно низкий уровень оплаты труда, заимствование иностранного капитала, технологий и менеджмента. В результате конкурентоспособность поддерживается в секторе low cost: низкие издержки, абсолютно низкая цена (а не соотношение цена – качество).

Следует отметить, что этот «стандартный» рецепт обусловил длительный экономический рост Китая, преодоление чудовищной бедности в ряде стран Юго-Восточной Азии и Африки.

В экономиках, развивающихся по этой «стандартной» модели, быстро растут сборочные производства, которые являются «дочками» иностранных концернов, владеющих интеллектуальной собственностью на продукцию и технологию и зачастую производящие ключевые компоненты. Главное, им достается основная часть маржи от производимой продукции.

Далеко не все эти страны обладают политико-экономической мощью Китая, который долго (чрезмерно долго, по мнению Д. Трампа) противостоял иностранным компаниям в их стремлении к репатриации прибыли и извлечению технологической ренты.

В результате страны, избравшие «стандартную» модель развития, практически обречены на низкую маржинальность основных секторов своих экономик. В результате невозможен рост оплаты труда в ключевых отраслях: сразу теряется конкурентоспособность, и в этих секторах начинается спад. Соответственно, не растет налоговая база и ограничены возможности бюджета для повышения уровня оплаты бюджетников, расходов на науку, образование и здравоохранение – необходимые источники роста на новом витке экономического роста.

Такая модель экономики не создает спрос на высококвалифицированных работников и, соответственно, на «продукцию» системы качественного образования. В ней достаточно низка мотивация к росту квалификации. Создается замкнутый круг, собственно и составляющий социальное измерение «ловушки»: структура экономики не создает спрос на качественное образование, науку и здравоохранение. Экономика, загнанная в «ловушку» из-за нехватки бюджетных средств, не может стимулировать эти социальные отрасли для создания опережающего спроса.

«Ловушка» создает предпосылки для сужающейся «воронки», в которую затягиваются и экономика и общество. На «дне воронки» видна национальная катастрофа.

Каковы же реальные пути для выхода нашей экономики из «ловушки»? Добывающий сектор – уже не ресурс. Его рост и доходы жестко «зажаты» мировым спросом. «Доить» его больше невозможно. Сегодня почти вся его немалая прибыль изымается в бюджет. Сельское хозяйство вряд ли может стать драйвером роста. Здесь нет уникальных конкурентных преимуществ, и, соответственно, оно у нас низко маржинально[22], да и оно по вкладу в ВВП не входит даже в первую пятерку секторов[23]. Хотя это вовсе не значит, что можно пренебрегать его возможностями.

Если рассматривать перспективы экономического роста с рентоориентированных позиций, то приходится признать, что возможности роста на основе извлечения природной ренты практически исчерпаны. Вряд ли мы можем рассчитывать на такой вид ренты, как «сеньораж»[24]. Для этого у нас нет сколько-нибудь серьезных предпосылок в виде масштаба экономики или силового глобального доминирования.

Единственной, как представляется, относительно реалистичной перспективой роста маржинальности экономики является рост ее глобальной конкурентоспособности. Соответственно, для выхода из «ловушки» нужна структурная перестройка экономики, направленная на повышение доли секторов, в которых конкуренция ведется уже на уровне middle cost и high cost. Необходимо создание продуктов и технологий, обеспечивающих их большую маржинальность. Это возможно лишь при создании «монопольной ренты» за счет коммерческого использования прав интеллектуальной собственности, т. е. высоко- и среднетехнологических производств. Яркий пример – экономика Германии, которая прочно удерживает мировое лидерство в инфраструктурном машиностроении.

Здесь также ясно видна связь с задачами Послания. Сегодня же ситуация далека от уровня, необходимого для выхода из «ловушки». Доля высокотехнологичных и наукоемких отраслей в экономике России составила по итогам прошлого года 21,3 %. В денежном выражении это почти 20 трлн руб. В 2011 г. этот показатель составил 19,7 %. Потом вклад высоких технологий и науки в ВВП последовательно рос, но заметно просел до 21,3 % в 2015 г. В 2016 и 2017 гг. показатель остановился на отметке 21,6 %[25].

Дело даже не в том, что доля высокотехнологичных и наукоемких отраслей невелика, а в том, что за 7 лет она выросла всего лишь на два процентных пункта. И это при том, что на эти годы приходится значимый спад, когда при «нормальной» конкуренции и высокой девальвации национальной валюты высокотехнологичные отрасли должны были получить дополнительные возможности конкурентоспособности и существенно увеличить свою долю.

Подводя итоги этого этапа нашего обсуждения, следует отметить, что выход из «ловушки среднего развития», в которую попала наша страна, является настоятельным вызовом, по существу, императивом. Альтернатива, «застревание» связано с системными социально-политическими рисками.

В Послании даны приоритеты, направленные на «выход из ловушки»: повышение темпов роста, структурные изменения, направленные на «облагораживание» структуры нашего экспорта, переход к инновационной, в т. ч. к «цифровой» экономике.

Анализ показывает, что ключевым приоритетом, создающим предпосылки для выхода из «ловушки», является инновационная экономика.

Приоритетность этого направления обусловлена также тем, что ко всем неприятностям, которые нам сулит «ловушка», добавляются новые грозные вызовы, связанные с громадными технологическими сдвигами, меняющими не только фундамент экономического функционирования, но и основы сложившегося жизненного уклада.

Технологические сдвиги. Сегодня уже общепризнано, что «скорость технологических изменений нарастает стремительно. Тот, кто использует эту технологическую волну, вырвется далеко вперед. Тех, кто не сможет этого сделать, она, эта волна, просто захлестнет, утопит»[26]. Уже видны технологические тренды, которые наряду с уже упоминавшейся «цифровой» экономикой будут кардинально менять практически все стороны экономической, социальной и даже личной жизни.

Прежде всего здесь следует выделить роботизацию. Уже сегодня несть числа прогнозам, в которых предрекается исчезновение многих профессий. Уже сегодня широко обсуждается сокращение огромного числа юристов и бухгалтеров в структурах Сбербанка[27].

Банальностью стали прогнозы относительно перехода к роботизированному промышленному и персональному автотранспорту. На подходе системы охраны, которые используют существующие системы идентификации личности и не требуют многомиллионной армии охранников магазинов, торговых центров и т. п.

Но это только первые «буревестники» грядущей технологической бури.

Обсуждения, которые автор провел за последнее время с ведущими специалистами, да и собственный более чем сорокалетний опыт работы в области искусственного интеллекта приводят к следующему выводу[28]. Сегодня уровень роботизации в том или ином секторе экономики определяется не столько сложностью соответствующих технологических процессов, сколько масштабами этого сектора и, соответственно, готовностью инвесторов вложиться в разработку необходимых роботизированных комплексов.

Так, например, предварительные оценки показывают, что достаточно повысить уровень обязательных страховых выплат за гибель шахтеров до 30 млн руб., и в довольно короткие сроки практически исчезнет занятость людей на опасных подземных работах.

Самые предварительные оценки перспектив роботизации показывают, что в ближайшие десятилетия, т. е. в период трудовой деятельности ныне работающего населения, будут происходить масштабные сдвиги на рынке труда. Они затронут прежде всего людей, связанных с монотонным или же опасным трудом, где роботизация будет либо очень эффективна, либо выгодна по условиям, созданным в соответствии с политическими требованиями.

Но не хочется уподобляться Томасу Мору, который крайне негативно оценивал идущие в Англии структурные сдвиги: «овцы едят людей». Ведь именно эти сдвиги затем сделали из Англии «мастерскую мира». Роботизация в целом ряде секторов сулит нашей стране замечательные перспективы.

К тому же мало в какой стране имеются такие серьезные научные заделы для развития роботизации. Существующие в мире решения в области искусственного интеллекта в большой мере основаны на теоретических работах советских ученых. Так, еще в 1960-х и 1970-х гг. коллектив ученых ИПУ АН СССР под руководством М.А. Айзермана, куда входили также Э.М. Браверман и Л.И. Розоноэр, сделали огромный, признаваемый во всем мире вклад в теорию распознавания образов[29].

Было бы полезно «поскрести по сусекам», проанализировать созданные ранее, но заброшенные теоретические заделы, мобилизовать имеющийся на сегодня потенциал и использовать все это для создания эффективных роботизированных систем. Собственно именно по этому рецепту и была создана отечественная очень перспективная роботизированная технология управления дорожным транспортом. Ее создатели, выходцы из Всесоюзного института системных исследований АН СССР (теперь Институт системного анализа РАН) – «отростка» ИПУ, стояли «на плечах гигантов».

Так, уже сегодня существующие в нашей стране технологии, интегрированные в целостную автоматизированную систему, позволяют создать роботизированную систему производства массовой сельскохозяйственной продукции, прежде всего кормов. Это путь к возрождению производства во многих регионах нашей страны, где миллионы гектаров заброшены, зарастают кочкарником из-за того, что их просто некому обрабатывать. Близлежащие деревни обезлюдели. Дороги почти исчезли.

Можно, конечно, и дальше тешить себя мифами о традиционных путях возрождения этих земель. Но вопрос, кто заплатит за переселение нескольких сотен тысяч человек, создание в заброшенных деревнях полноценной социальной инфраструктуры (хотя бы фельдшерских пунктов, школ, клубов и многого другого, что необходимо сегодня для полноценной жизни). И это при том, что сегодня в экономике огромный дефицит инвестиций.

Но не менее важно, что при использовании такой «ретроградной» стратегии суммарная эффективность произведенной сельхозпродукции будет отрицательной. Безусловно, необходимо оказать поддержку проектам сохранения сельских поселений, за которыми стоит реальная местная инициатива, идея сохранения нашей истории, экологический и иной туризм. Но эти проекты не могут стать альтернативой реновации миллионов гектар заброшенных земель с учетом наличия перспектив развития нашего сельского хозяйства, связанных с растущим глобальным дефицитом продовольствия.

Если использовать этот шанс и реализовать в рамках соответствующего национального инновационного проекта роботизированный комплекс, обеспечивающий сельхозпроизводство сначала массовой, а затем и все более технологически сложной продукции, то это путь к сокращению издержек производства, не требующий гигантских вложений в социальную и транспортную инфраструктуру. Привезти горючее для роботизированной сельхозтехники и вывезти произведенную продукцию – не слишком большая проблема. Для этого у нас уже есть почти вездеходные трактора и не нужны триллионы рублей, вложенные в дороги, по которым почти никто ни сегодня, ни завтра не поедет.

Это просто известный автору пример того, как может быть реализован отечественный инновационный потенциал. При его реализации предметом экспорта станет не столько природная рента, сколько рента технологическая, создающая приемлемую маржинальность экспорта, спрос на интеллектуальные ресурсы и, соответственно, на качественные образование и науку.

Кстати, аналогичным образом следует рассматривать и наш «сырьевой» экспорт. Мы не Кувейт и не Саудовская Аравия. В издержках нашего нефтегазового сектора преобладают поставки отечественного оборудования и технологий.

В этом смысле мы реализуем не только природную ренту, но и продукцию инвестиционного машиностроения. Оно может и не дотягивает, по крайней мере пока, до глобальной конкурентоспособности, но позволяет получать дополнительную маржинальность уже не полностью «сырьевого» экспорта.

Инновационные решения в секторах, поддерживающих экспорт сырья и продукции первого передела, – значимый ресурс искомого роста маржинальности.

Следующим источником технологических сдвигов часто называют аддитивные технологии. Это не только широко обсуждаемые 3D-принтеры. Речь идет об ином принципе производства изделий. Вместо обработки заготовок (прессование, фрезерование, токарные работы, сверление и т. п.) и придания им в ходе такой обработки необходимой формы аддитивные технологии используют принцип наращивания изделия и придания ему необходимых, недоступных прежде формы и качества[30]. В рамках этих технологий появляются возможности создания очень сложных форм и структур, включая сочетания материалов, соединить которые ранее даже и не мыслилось.

Очевидно, что эти технологии сулят огромные возможности. Так, на изготовление лопасти для винтов огромных судов, на которое ранее уходили месяцы, теперь требуются считанные дни. И при этом такие лопасти будут иметь очень сложную внутреннюю структуру и гибкость, существенно повышающую эффективность всего движителя.

Оценивая риски и перспективы развития аддитивных технологий в нашей стране, следует обратить внимание на ее научно-технические истоки. Прежде всего речь идет о создании производств «порошков» для этих технологий, из спекания или плавки частиц которых создаются искомые изделия. Но ведь в области материаловедения мы, как говорится, очень долго были «впереди планеты всей».

Да и сегодня явно не позади. Наши успехи в области гиперзвука, безусловно, требовали почти запредельных достижений в области сплавов, способных выдержать немыслимые температуры и воздействие плазмы с ее электрохимическими эффектами. Известные мне успехи в развитии аддитивных технологий, прежде всего в оборонных отраслях, базируются на относительно недавних достижениях.

Иной источник для прорыва в аддитивных технологиях связан с созданием мощных лазерных систем. Но и здесь у нас немалые, если не самые передовые, заделы.

Внедрение этих технологий также радикально меняет технологическую базу отраслей, которые все меньше будут иметь оснований называться обрабатывающими. А ведь речь идет о втором по вкладу в создание ВВП секторе (14 % добавленной стоимости). В них также будет радикально меняться структура занятости. На места рабочих будут приходить дизайнеры, технологи и программисты.

При этом следует обратить внимание на то, что Д. Трамп, провозгласивший «возврат домой» производств, ранее эмигрировавших за рубеж, исходит из того, что новые технологии, прежде всего роботизация и аддитивные технологии, обеспечат требуемый уровень низких издержек, которые ранее обеспечивались за счет низкого уровня оплаты труда, характерного для развивающихся стран. Да и стратегия минимизации миграции имеет те же технологические корни.

В целом же можно сделать вывод, что в обозримой перспективе будет кардинально меняться сам фундамент глобальной экономики. Прежде всего будет снижаться значение уровня трудовых издержек. Низкие трудовые издержки перестанут играть важную роль при формировании уровня конкурентоспособности.

Здесь можно провести аналогию с предшествующим этапом глобализации. Внедрение контейнеров, создание гигантских транспортных судов, в первую очередь контейнеровозов, кардинально изменили всю структуру логистики. Транспортные затраты перестали лимитировать структуру размещения производства, перекроили всю глобальную систему разделения труда.

Теперь же роботизация, аддитивные и информационные технологии создали предпосылки для нивелирования трудовых издержек. Структура размещения производства, способная мгновенно реагировать на изменение спроса, может быть кардинально приближена к рынкам. Это плохая новость для развивающихся стран.

Но это может стать «благой вестью» для нас, обладающих серьезным научно-техническим потенциалом в обсуждаемых технологических секторах, если мы не сможем использовать открывающееся «окно возможностей».

Можно увидеть также тенденцию к жесткому сегментированию глобальной экономики, ее деление на два слабо связанных между собой сегмента, различающихся уровнем используемых технологий. Здесь источник серьезных геополитических рисков «ответа» стран, выпадающих из технологического тренда. Здесь не только риски роста миграции образованных людей в «развитые» страны. Гораздо серьезнее риски мобилизации радикальной части населения этих стран в борьбе с несправедливостью модели развития, обрекающей эти страны на нищету и страдания.

К этой тенденции добавляется еще один тренд технологического развития – новые медицинские технологии. Развитие этих технологий все больше включает в себя таргетированные лекарства и технологии, сфокусированные на болезни и проблеме конкретного пациента. Эксперты говорят уже о возможности продления жизни до 130 лет.

Но проблема в том, что эти лекарства и технологии довольно дороги и позволить их себе могут либо очень богатые люди, либо очень благополучные общества с высокоразвитой экономикой. И здесь перспектива та же: глобальная сегментация на общества «долгоживущих», пользующихся перспективными огромными достижениями медицины, с одной стороны, и «короткоживущих», не имеющих такой возможности – с другой. Старшее поколение помнит соответствующее пророчество в романе Ивана Ефремова «Час быка»[31].

Для нашего обсуждения принципиально важен вопрос: в каком из этих миров будем мы? Сможем ли найти адекватный ответ на вызовы глобального технологического развития?

Но все предшествующие наши рассуждения приводили нас к проблеме кардинального повышения роли инновационного развития. Здесь и ответы на технологические вызовы, здесь же и пути выхода из «ловушки среднего уровня развития». Они основаны на переходе к росту секторов с более высоким уровнем маржинальности, создающих спрос на более квалифицированный и, соответственно, более высоко оплачиваемый труд. Здесь предпосылки и для иного, более оптимистичного взгляда на перспективы общества, экономики и государства. А эта оптимистическая оценка предполагает инновации – необходимый ресурс экономического роста.

Следовательно, необходимо рассмотреть следующий императив «российского прорыва» – инновационное развитие.

Инновационное развитие. Прежде всего необходимо разобраться, что имеется в виду, когда мы употребляем понятие инновация[32], которое восходит к Й. Шумпетеру, разработавшему понятие экономической инновации[33]. При этом хочется обратить внимание на использование в этом определении такого признака инновации, как «востребованное рынком».

Позиция автора в большой степени совпадает с известной концепцией Петра Щедровицкого, где принципиально разделяются роли технологического разработчика и предпринимателя. Разработчик специализируется на создании технических решений. Предприниматель в своей зоне поиска практически применяет новый набор инструментов и технологий, отбирая решения, связывая их в единый процесс, находя экономически оправданные конфигурации.

Этот акцент на «экономически оправданные конфигурации» оказывается важным в связи с тем, что в нашем отечественном дискурсе этот признак часто игнорируется. Чаще обращается внимание на то, что «это результат творческого процесса, это процесс внедрения новшеств».

В проекте федерального закона «О научной, научно-технической и инновационной деятельности в Российской Федерации» дается следующее определение: «Инновационная деятельность – совокупность мероприятий (в том числе организационных, финансовых), реализуемых в целях использования результатов интеллектуальной деятельности в научно-технической сфере для создания новой или усовершенствованной продукции, для выполнения (оказания) новых либо улучшенных работ (услуг) или внедрения новых (улучшенных) способов их производства (выполнения, оказания) либо для освоения или усовершенствования технологии»[34].

Здесь легко видеть, что в этом определении даже не упоминаются признаки – «востребованное рынком» или «экономически оправданные конфигурации».

И это совсем не случайно. Во время слушаний в ГД по проекту этого федерального закона автор обратил внимание на то, что в ходе обсуждения много говорится о «свободе научного творчества», «развитии прикладной науки», но не упоминается про ориентацию инноваций на конечный результат – на влияние инноваций на экономический рост. Было довольно жестко сказано: «Инновации, это не про науку, а про деньги, зарабатываемые в результате». Это замечание не возымело какого-либо воздействия ни на ход обсуждения, ни на поправки к проекту закона.

Следует обратить внимание на позицию экспертов: «Из этого, среди прочего, вытекает, что “отставание” не может быть просто “технологическим”. Волна технологической модернизации несет новые организационные формы, в рамках которых новые технологии и дают реальный прирост эффективности. Вместе с тем очевидно, что концептуальное разделение разработчика и предпринимателя требует их реального объединения. Предприниматель вписывает ноу-хау в экономику, выводя изобретение на заказчиков, которым выгодно их внедрение и которые готовы за него платить»[35].

Значение этого тезиса еще более усиливается в условиях, когда сегодня в нашей экономике не удается зафиксировать сколько-нибудь значимые корреляционные связи между затратами на НИР и ОКР, образование, с одной стороны, и темпами экономического роста, с другой.

Это вовсе не означает, что эти затраты бесполезны. Но отсутствие корреляции – это когда успехи по одним инновационным проектам нивелируются провалами других. Конечно, инновации – всегда дело рискованное, но все же успех в инновационном развитии – превышение успехов над неудачами. Без решения этой проблемы – без ориентации инновационной деятельности на конечный результат, на рост маржинальности производства продукции и технологий, секторов экономики – в целом нам не вырваться из «ловушки» со всеми вытекающими последствиями.

Все это означает, что первым шагом в стратегии реализации «российского прорыва» должно стать возвращение к пониманию инноваций, как к влиянию новых технологий и продуктов на достижение конечных результатов: их рыночная реализация или проверка «на поле боя». Соответственно, инновационное развитие только тогда будет оправдывать затраты на свое развитие, когда будет обеспечено кардинальное повышение вклада научно-технического развития в рост ВВП.

Переход к инновационному развитию предполагает кардинальную институциональную перестройку всего хозяйственного механизма, его интеграцию, ориентацию всех его элементов на конечный коммерческий результат. В мире уже накоплен немалый опыт решения соответствующей задачи. Сегодня решение этой задачи связывают с концепцией Национальной инновационной системы (НИС) – совокупности субъектов и институтов, деятельность которых направлена на осуществление и поддержку инновационной деятельности[36]. В 1980-х гг. Б.А. Лундвалл сформулировал само понятие НИС[37].

Для нашего дальнейшего обсуждения принципиально важен акцент на интеграцию инновационной системы. Речь идет о создании институциональных и финансово-экономических инструментов, интегрирующих все соответствующие элементы и ориентирующие их на достижение конечных результатов: коммерческий успех или создание систем вооружений, проверенных на поле боя.

Представляется, что слабость целевой ориентации отдельных элементов потенциальной системы, усугубленная рассогласованностью ее отдельных элементов, является первопричиной низкой эффективности инновационной деятельности в нашей стране, слабого ее влияния на темпы экономического роста, на социально-экономическое развитие в целом.

Яркий пример последствий, к которым приводят слабая ориентация на конечные результаты, низкий уровень интеграции потенциальной инновационной системы, следование «либеральному доктринерству» (главное для развития инновационной деятельности – поддержка венчурного сектора): «утечка венчурных проектов».

Речь идет о том, что действительно необходимое развитие сектора венчурных проектов, вполне успешно реализованное за последние годы, но не подкрепленное развитием смежных секторов НИС, обернулось тем, что прежняя «утечка мозгов» превратилась в «утечку венчурных проектов». Венчурные проекты, прошедшие этапы разработки концепции, первичной экспериментальной проработки, оценки их коммерческих перспектив, представляют собой немалую коммерческую ценность при относительно небольших затратах.

В хорошо развитых инновационных системах именно на этих этапах получается самое высокое соотношение между затратами и ростом капитализации проекта. На этом же этапе осуществляется feasibility study – проверка осуществимости, т. е. преодолеваются очень значимые технические и технологические риски проекта.

У нас же эти проекты не получают дальнейшей поддержки со стороны институтов, обеспечивающих дальнейшее продвижение проекта: создание инженерного прототипа продукта или технологии; запуска его в производство и, наконец, вывод на рынок или иная форма капитализации проекта.

Когда дальнейшая разработка и последующая капитализация «утекших» проектов осуществляются за рубежом, это оборачивается упущенной прибылью, утратой потенциальных ресурсов развития, т. е. огромным ущербом для страны. Это растущие риски застревания в «ловушке».

Но преодоление разобщенности – не единственный институциональный дефект, препятствующий превращению отдельных элементов в национальную инновационную систему. Прежде всего речь следует вести о последовательной рыночной мотивации всех звеньев, предназначенных для вхождения в эту систему.

Еще один пример: у нас много говорится и пишется о необходимости использования результатов фундаментальных исследований. Для решения этой задачи руководители науки призывают ученых, участвующих в фундаментальных исследованиях, писать больше патентных заявок. Количество полученных патентов – важный пункт отчетности научно-исследовательских организаций.

Но здесь опять телега ставится впереди лошади. Патенты нужны не сами по себе, но лишь тогда, когда авторам необходимо защищать свои права интеллектуальной собственности в рамках проекта, имеющего конкретное коммерческое содержание[38]. Писание патентов без ясной коммерческой цели – бессмысленная трата средств. Реальным результатом, который следовало бы включить в отчетность, является сумма, вырученная от продажи патентов или лицензий на использование интеллектуальной собственности, т. е. производные от конечного результата инновационной деятельности. Также было бы очень полезно включать в отчетность стоимость интеллектуальной собственности (собственной или приобретенной) в структуре затрат. Понятно, что в советской экономике это было невозможно, т. к. немалая часть этой собственности поступала в развитые сектора экономики, мягко говоря, не вполне легально. Но теперь-то это становится жизненной необходимостью.

В США же для включения фундаментальных исследований в инновационную деятельность используется, например, следующая практика. Почти всегда на семинарах ведущих университетов при обсуждении результатов проведенных исследований (перед направлением соответствующих статей в журналы) присутствуют «венчуристы»: сотрудники венчурных фондов, венчурных компаний, работающих в смежных секторах, энтузиасты, ищущие проекты, часто даже студенты бизнес-школ. Можно видеть, как после семинара «венчуристы» начинают беседы с авторами докладов на предмет выявления прикладного потенциала доложенного научного результата. Здесь принципиально важно, что в результате этой беседы появляется первоначальная концепция инновационного проекта. Такое бывает и у нас. Различие в том, что после этой беседы «там» участники семинара немедленно бегут к патентному адвокату и записывают «disclosure»[39], который может представлять конкретную коммерческую ценность и стать вкладом его владельца при создании компании для реализации проекта. У нас же в патентном праве нет даже аналога такого документа.

«Истории успеха» при реализации проектов, начинавшихся с беседы, с записи «disclosure» и завершившихся многомиллионными состояниями, – серьезная мотивация для тех, кто затем очень внимательно будет анализировать результаты фундаментальных исследований в надежде найти свое «жемчужное зерно». И это лишь один пример процедур, превративших Америку в великую технологическую державу. Здесь точно есть чему поучиться.

Не менее важно рассмотреть опыт решения проблем, связанный с противоположным – со стороны государства – «входом» в НИС. Так, в начале своего президентства Дж. Ф. Кеннеди поручил команде экспертов найти научно-технический проект, который наиболее сильно продвинет экономику. И такой проект был найден – создание нового поколения турбинной лопатки. Это действительно продвинуло и авиацию, и энергетику.

У нас же пока ситуация иная. В Центре стратегического развития, готовившего в 2017 г. предложения к президентской экономической программе, обсуждался вопрос о включении в эту программу идею разработки государственных инновационных программ. Сразу же возникло возражение: без независимой и качественной экспертизы эта инициатива обернется конкуренцией лоббистов и «распилом» бюджета. Что существенно, это возражение было воспринято и данное предложение далее уже не рассматривалось. Примечательно, что это справедливое возражение не стало импульсом для развития проектов, связанных с созданием независимой и качественной экспертизы – необходимого условия для разработки масштабных научно-технических программ.

И это в нашей стране, где имеется уникальный опыт успешной реализации гигантских научно-технических программ, обеспечивавших нашей стране независимость, а планете – длительный мир без глобального конфликта.

Когда же речь заходит о последовательно инновационных проектах, ориентированных на конечный коммерческий результат, ситуация выглядит более противоречивой. Так, в нашей авиационной промышленности, имеющей большую историю успеха в создании боевой авиации, была предпринята первая попытка создания средне-магистрального пассажирского самолета, отвечающего требованиям рынка: SSJ-100. Проект был реализован. Производство новых самолетов постепенно растет. Налаживается, хотя и не без проблем, сервисное обслуживание. Но коммерческие результаты пока значительно отстают от первоначально заявленных.

Именно требования рынка предопределили серьезные проблемы с его реализацией, например, столь критикуемое сегодня использование импортных элементов и агрегатов. Но все же главное заключается в том, что был получен первый в нашем авиапроме опыт реализации подлинно инновационных, а не только научно-технических проектов.

Следует обратить внимание на ожесточенную дискуссию, возникшую в результате катастрофы этого авиалайнера. Немедленно, даже до завершения расследования раздались призывы прекратить эксплуатацию этих самолетов. Эта реакция общественного мнения – серьезный вызов для перспектив нашего развития. Если эмоции возьмут верх над требованиями взвешенного профессионального анализа, у нас не слишком велики шансы на успех «прорыва».

В экспертной среде все же преобладает позиция, что полученный опыт в полной мере был использован в следующем инновационном проекте: создании среднемагистрального самолета МС-21, который уже выходит на финишную прямую. Этот проект ориентирован на самые современные требования рынка. По моим личным наблюдениям цехов завода «Иркут», подготовленных для выпуска нового самолета, могу сказать: это просто фантастика. Эксперты соглашаются с тем, что новый самолет имеет приличные коммерческие перспективы.

Было бы несправедливо не упомянуть и инновационный проект в нашем автопроме. В самые короткие сроки на АвтоВАЗе была создана новая платформа, отвечающая требованиям не только российского, но и других перспективных рынков. Сегодня новинки – «плоды» этого проекта – возвращают ВАЗу его «привычную» долю российского рынка. Но все это «ласточки», которые пока не делают «инновационной весны».

В ряду проблем, которые необходимо решать для создания эффективной инновационной системы, необходимо выделить несколько проблем, обеспечивающих непрерывность и последовательность в реализации инновационных проектов.

В первую очередь необходимо создать возможности для прототипирования – создания инженерных образцов на основе реализованных венчурных проектов. В современных условиях невозможно ограничиваться лишь центрами прототипирования, создаваемыми крупнейшими корпорациями и холдингами. Следует рассмотреть возможность создания на частногосударственной основе центров, использующих методы 3D-, 4D- и 5D-прототипирования, которые должны стать структурными элементами создаваемых инновационных парков.

Следующий круг проблем связан с финансовой поддержкой инновационных проектов.

Особенность российской управленческой культуры – страх перед риском.

«Боязнь риска – проблема государственного уровня. У нас не развита риск-культура: ребята, давайте ошибаться и списывать ошибки на убытки. Кто-то должен стать лидером в поощрении культуры ошибок. На посевной стадии 90 % компаний превращаются в трупы. Давайте скажем: трупы – это хорошо. Давайте публикации анализа неуспехов положим в основу инновационной проектной культуры»[40].

Сегодня наши банки, если не получают указаний «сверху», то сторонятся кредитования инновационных проектов. Здесь дело не только в нежелании банков втягиваться в очень сложные проекты. Хотя нужно признать, что такое желание редко возникает в условиях, когда можно заработать более простыми методами.

Одной из важных причин нежелания финансовых институтов участвовать в кредитовании инновационных проектов является отсутствие у них экспертных компетенций по оценке всего комплекса рисков, возникающих в ходе реализации этих проектов. Но при этом приходится признать, что такие компетенции почти не присутствуют и у других участников инновационного развития. В результате в рамках нашего инновационного развития практически нет risk assessment (оценка рисков), которые являются специфическими для инноваций.

Соответственно, важнейшим условием для создания НИС является ее экспертно-аналитическое обеспечение. Здесь следует обратить внимание на подход наших конкурентов в оплате экспертизы инновационных проектов. Насколько известно автору на основании личного опыта взаимодействия с ARPA, в 2002 г. на оплату экспертов выделялось 13 % от стоимости проекта[41]. Следует учитывать, что размеры соответствующих проектов исчисляются сотнями миллионов долларов. Многие профессора ведущих университетов немало зарабатывают на участии в такой экспертизе. Но при этом ошибки в такой экспертизе почти всегда приводят к исключению из корпуса экспертов.

Теперь давайте сравним эту практику с нашей. При просто нищенской оплате экспертов у нас трудно требовать от них независимой, профессиональной и ответственной экспертизы, тем более использовать жесткие санкции за нарушения норм и правил экспертизы. Но без создания системы независимой, квалифицированной и ответственной экспертизы, способной отвечать на вызовы инновационного развития, трудно рассчитывать на успех в обеспечении адекватного ответа на вызовы «российского прорыва».

Опыт стран, осуществивших соответствующую инновационную перенастройку хозяйственного механизма, показывает, что успех сопутствует тем из них, кто преуспел в создании интегрированной Национальной инновационной системы (НИС). Но необходимым условием для решения такой задачи является заинтересованность государства в инновационном процессе. Здесь важно отметить, что государство в первую очередь формирует институты этой системы: законы, нормы, правила поведения.

Кроме того, инновационный процесс, как уже отмечалось, – это зона высокого риска. Нужда в участии государства в поддержке и регулировании важнейших элементов национальной инновационной системы больше, чем в других экономических подсистемах.

Соответственно, важнейший приоритет «российского прорыва» – целенаправленное создание интегрированной Национальной инновационной системы, ориентированной на повышение роли инноваций в экономическом и социальном развитии. Это, в свою очередь, означает, что создание НИС должно стать одним из приоритетных национальных проектов.

В его рамках необходимо обеспечить законодательное оформление принципов и механизмов этой инновационной системы; порядок разработки и реализации государственных научно-технических и инновационных программ; порядок функционирования государственной и независимой экспертизы.

Как отмечалось выше, приоритетом НИС является обеспечение «сквозной» мотивации всех субъектов хозяйственной жизни на конечные коммерческие результаты. Необходимо создать систему действенных стимулов для субъектов, способных «мобилизовать» их на реализацию программ и проектов, способных оказать влияние на социально-экономическое развитие страны.

В рамках системы стимулирования инновационной деятельности оказались бы полезными «национальные технологические программы», «приоритетные технологические программы и проекты» и т. п. Также полезным было бы создать систему предоставления финансовой (гранты, проектное финансирование и т. п.), консультационной и экспертной поддержки значимым инновационным проектам, отобранным по открытым конкурсам, включенным в «национальные технологические программы», «приоритетные технологические программы и проекты».

Но действенными могут оказаться и механизмы легального принуждения. Так, ряд экспертов предлагают обусловить предоставление компаниям (вне зависимости от форм собственности) любых форм государственной поддержки наличием реально осуществляемых планов инновационного развития, прошедших независимую экспертизу.

В рамках такого рода механизмов принуждения полезно включать в систему оценки деятельности органов управления компаниями с государственным участием (советов директоров, правления, генеральных директоров), показатели коммерческих результатов инновационных проектов, реализуемых компаниями.

При анализе нашей инновационной системы невозможно обойти и правоохранительную систему. Фактор наличия неизбежных рисков в инновационных проектах просто игнорируется. Провалы рассматриваются, по меньшей мере, как халатность, недостаточная проработка и предвидение рисков. Чаще же всего вменяются более серьезные статьи. Такая ситуация налицо даже в «оборонке». Что же говорить об использовании бюджетных денег в гражданских проектах. Ну, как в такой ситуации развивать инновации?

Первопричина такой позиции правоохранителей – в нежелании разбираться в хитросплетениях инновационных проектов. Если утрачены «государевы деньги», кто-то должен сесть. Да и надежная экспертиза, позволяющая отделить неустранимые риски от некомпетентности, как уже отмечалось выше, отсутствует.

Но нельзя сбрасывать со счетов и желание отдельных недобросовестных сотрудников «силовых» структур отличиться, выявив факты нецелевого использования средств, а то и утраты средств, выделенных на НИР и ОКР, без достижения запланированного результата.

С грустью приходится вспомнить, что «так уже было». В 1930-х гг. было потеряно немало научно-технических достижений, сгинули большие ученые и инженеры, став жертвами, как мы бы сказали сегодня, «оборотней в погонах». Это напоминание не для того, чтобы «копаться в ранах прошлого», а для того, чтобы извлечь горькие уроки и создать систему оценки «всего комплекса надлежащих мер, принятых для реализации инновационных проектов».

Это значит, что правоохранители должны научиться работать в такой специфической и чувствительной сфере, как инновационное развитие.

Подводя итоги обсуждения рассматриваемого приоритета, нужно понимать, что без создания эффективной НИС мы обречены на весь комплекс рисков, связанных с «застреванием в ловушке».

Национальный суверенитет. Президент В.В. Путин за последнее время не раз подчеркивал, что главные наши проблемы – у нас внутри. Но одновременно нельзя не затронуть и связь между задачами «российского прорыва», с одной стороны, и гарантиями национально-государственного суверенитета, с другой. Здесь особо много спекуляций на тему: «сколько стоит независимая внешняя политика», «не лучше ли договориться с нашими партнерами».

Выше мы отмечали необходимость завоевания значимого места на мировом рынке высокомаржинальных продуктов и технологий. Но тем, кто знает практику заключения такого рода контрактов, известно, что они редко заключаются лишь на основе оценки коммерческого критерия цена – качество. В них практически всегда учитываются как геополитический «вес» потенциального партнера, так и уровень гарантий исполнения заключенных контрактов при различных сценариях мирового развития. Коллизии с поставками нашей системы С-400 в Турцию и Индию ясно показывают, что такого рода сделки заключаются вовсе не по законам честной конкуренции. Если бы поставщиком была не Россия, а второсортная страна, шансов на сделку просто не было бы. Доходы от военно-технического сотрудничества – прямая проекция независимой внешней политики.

Следует учитывать также, что поставки высокомаржинальных продуктов и технологий часто непосредственно связаны с функционированием критической инфраструктуры, что уже напрямую влияет на национальную безопасность партнеров. Здесь достаточно упомянуть блэкаут энергетики Венесуэлы в рамках попыток свергнуть ее законное правительство.

В качестве примера такой связи можно также привести не только гигантские инфраструктурные проекты, которые Советский Союз реализовывал во многих странах «третьего мира», стремившихся создать свой независимый путь развития. Но и сегодня целый ряд стран хочет хеджировать свои геополитические риски, выстраивая сотрудничество с нашей страной в области критической инфраструктуры.

Но эти желания независимых стран наталкиваются на мощное давление наших конкурентов. Так, например, каждый контракт «Росатома» на строительство атомных электростанций рождает всплеск интриг и прямого давления наших заокеанских «партнеров». Вспомним длинную цепочку примеров: Венгрия, Финляндия, Турция, Египет, далее везде. И это не рынок вооружений, где нам объявлена открытая война – санкции.

Дальше будет только жестче. Соответственно, наш жестко отстаиваемый суверенитет – необходимое условие облагораживания нашего экспорта и выхода из «ловушки».

Но геополитическое измерение нашего развития не ограничивается столкновением интересов[42]. Как представляется, сегодня идет переформатирование самих оснований глобального развития. Речь идет не об отказе от глобализации, но о смене ее оснований. Идет трудный, очень конфликтный процесс смены прежней модели глобализации, основанной на «либеральной» догматике, на модель, основанную на приоритете национально-государственных интересов.

Долгое время идеологическими лидерами прежней модели были США. Идеологические центры, где задавали тон бывшие троцкисты, сформировали псевдолиберальную идеологию – идеологическую основу уходящей модели глобализации. Затем она обрела статус «гражданской религии», вдохновлявшей Запад на «мировую либеральную революцию». Совсем не случайно апологеты «либерального» триумфа выступили с концепцией «конца истории»[43].

Но одновременно шло осознание, что продвижение нового издания мировой революции – псевдолиберального «мирового пожара» – неизбежно порождало и продолжает порождать кризисы и революции в тех странах, где либералы не пользуются массовой поддержкой, где элиты и массы не готовы расставаться со своими глубоко укорененными ценностями и традициями. В мире росло осознание, что попытки глобалистски ориентированных элит и сил их идеологической поддержки продавить «либерально-демократические» преобразования чаще оборачиваются не триумфом демократии, а чередой острых кризисов[44]. Египет здесь не единственный пример.

И дело не только в собственно идеологических процессах. В ходе «либеральной глобализации» сложился мощный альянс между ее идеологами, с одной стороны, и ведущими инвестиционными структурами, с другой. Их рекомендации и решения жестко направлены на формирование глобального рынка, основанного на ценностях, задаваемых «либеральными» идеологами.

Соответственно, от лидеров многих стран требовали поступаться национальными интересами в пользу интересов «глобального развития», а на деле в пользу воротил Уолл-стрита – главных бенефициаров этой «либеральной революции». Когда условием получения кредитов Мирового банка, получения инвестиционных рейтингов и, соответственно, привлечения иностранных инвестиций становятся оценки приверженности тех или иных лидеров ценностям «либерализма», очень трудно выбиваться из общего тренда такой модели глобализации.

Нельзя не отметить, что именно В.В. Путин выступил с критикой этой модели глобализации[45]. Им четко было сказано: «Для современного мира однополярная модель не только неприемлема, но и вообще невозможна». Более того, для нас в прежней модели нет шансов вырваться из обсуждаемой «ловушки».

Борьба против этой, к счастью, уже уходящей «революции» и ее идеологических адептов, за наши ценности и традиции, за наши интересы, т. е. за наш суверенитет и многополярный мир, – необходимое условие «российского прорыва» и выхода из «ловушки». Но эта борьба надолго. Несколько десятилетий на Западе формировались идеологические и политические элиты, отбираемые по критерию их приверженности ценностям «либерализма». Для них просто невозможен пересмотр прежних позиций – это не только мучительный пересмотр их высокозначимых ценностей, но и утрата статуса и политических позиций. Защищать все это они будут ожесточенно. Ну, как тут не вспомнить известный тезис А.Я. Вышинского об «обострении классовой борьбы».

Атаки «либеральных» СМИ на Д. Трампа, позволившего себе отойти от «священных заветов» глобализации, – прямая проекция этого идеологического противостояния. Неистовая их же демонизация В.В. Путина – из арсенала той же идеологической войны.

Сегодня очевидны тенденции формирования новой модели глобализации, основанной на учете национально-государственных интересов ее участников. Ее экономическая проекция отчетливо видна в документах БРИКС. Именно эти страны – лидеры соответствующих геоэкономических регионов – наиболее заинтересованы в формировании нового глобального порядка.

Критики новых тенденций заявляют, что формирование новых правил через баланс национально-государственных интересов, без общей идеологической базы невозможно. Сегодня им есть что ответить.

Наши оппоненты, критики, а зачастую просто враги говорят, что нам «нечего было лезть в Сирию». Но за этим не просто отвратительное небрежение жизнями миллионов: христиан, алавитов и еще, и еще. За этим и рациональные соображения. Это не только блокировка продвижения на мировой рынок нашего вооружения. За нашим оружием сегодня толчея, что предполагает немалые доходы. А это прямой продукт энергичной независимой политики.

Не менее, а может быть и более важно, что в Сирии была доказана «теорема существования» многополярного мира, его действующая модель. Умиротворение Сирии, на порядки снижение уровня потерь – доказательство того, что можно согласовывать разнородные интересы, находить развязки и строить жизнеспособные системы безопасности без «мирового жандарма», охраняющего «общечеловеческие ценности» и осуществляющего «демократическую смену режима».

Без суверенной России, подкрепляющей своими силовыми ресурсами формирование многополярного мира, мало шансов избежать масштабных вооруженных столкновений. Но если этого не удастся избежать, рассуждения о стратегии развития нашей страны, о выходе из «ловушки» просто теряют свой объект.

Подводя итоги этих соображений, ясно, что поддержание нашего национально-государственного суверенитета – абсолютный императив как по экономическим, так и по более масштабным причинам – необходимое условие нашего экономического роста, выхода из «ловушки», условие «российского прорыва».

Социально-политические риски: «закон де Токвиля» и источники дестабилизации. При обсуждении альтернатив «российского прорыва» невозможно обойти социально-политические риски. В связи с этим следует отметить, что, как показывает анализ большого числа модернизационных проектов, такого рода риски возникают и в результате относительно низких темпов роста, и, напротив, в результате очень высоких темпов социально-экономического развития[46].

Развернутый анализ причин этих факторов будет представлен ниже. Здесь мы ограничимся анализом взаимовлияния «российского прорыва», с одной стороны, и социально-политических рисков, с другой. Это необходимо для того, чтобы оценить системные вызовы и ограничения, связанные с социально-политическими рисками.

Ограничения «снизу». Очевидно, что при медленном росте существенно повышаются политические риски. Это связано с тем, что в условиях, когда темпы экономического роста, повышение роста благосостояния отстают от растущих ожиданий активных слоев и групп населения, «закипает» их нетерпение (именно на «среднем» уровне развития эти слои и группы довольно многочисленны).

Как показывает исторический опыт, этим слоям и группам чаще всего нет дела до реальных социально-экономических и политических возможностей исполнения их желаний: «нет, нет, нет, мы хотим сегодня, нет, нет, мы хотим сейчас».

Напор этих ожиданий, их социально-политическая проекция – важный источник напряжений. Этот напор – барьер для взвешенных решений и питательная среда для политического популизма. Для многих безответственных политиков – большое искушение использовать эти настроения для восхождения на политический Олимп. В полный рост встает «закон де Токвиля»: социально-политические кризисы – результат растущих и нереализованных ожиданий[47]. Соответственно, императив нашего развития: высокие темпы и органичное развитие.

Здесь важно отметить, что только высоких темпов роста недостаточно. Здесь важны также условия восприятия соответствующими слоями и группами сути происходящего, социально-экономических, политических и, что не менее важно, духовно-нравственных изменений. Это, в свою очередь, означает, что парирование негативных последствий «закона де Токвиля», кризиса социально-экономических ожиданий не может ограничиваться экономическим измерением и, соответственно, экономическими реформами. В наше поле зрение попадают и программы, проекты, связанные с формированием у активных слоев и групп адекватных представлений о происходящих изменениях.

В этом смысле в нашем обществе реализуется малоосознаваемая догма либерализма, что люди в своем большинстве способны к адекватной рефлексии происходящих социально-экономических и социально-политических процессов. Однако непредвзятый взгляд позволяет увидеть, что даже образованные слои и группы, казалось бы, предрасположенные к рациональному анализу соответствующих процессов, оказываются подверженными влияниям «кривого зеркала» СМИ и тем более блогосферы.

Их значимые ценности могут кардинально расходиться со столь же значимыми социально-экономическими интересами. Эта коллизия – источник разного рода социально-политических напряжений. Для примера достаточно вспомнить, что важным участником социально-политических потрясений конца 1980-х – начала 1990-х гг. была научно-техническая интеллигенция. Но она же и стала основной жертвой последующих «радикальных экономических реформ».

Ограничения «сверху». Значительные социально-политические риски возникают и по ходу очень быстрых структурных изменений. Высокие темпы экономического роста, необходимые для выхода из «ловушки», для «российского прорыва» неизбежно связаны с большими структурными изменениями как в экономике, так и в обществе в целом.

Масштабные структурные изменения всегда имеют социальные измерения. С рынка труда исчезают отдельные профессии, им на смену приходят новые. Соответственно, меняется социальная структура. Возникают кризисные социально-политические реакции слоев и групп, сходящих с экономической сцены, но объяснимо защищающих свои права и активизирующих свое политическое присутствие. Здесь достаточно вспомнить шахтеров, стучащих касками, на мосту перед Белым домом.

Социально-политическое влияние слоев и групп, теряющих в ходе даже сколь угодно позитивных преобразований, может быть гиперболизировано, использовано в своих целях политическими силами, теряющими свое влияние в ходе перемен, а также просто инспирированными «внешними» силами, не заинтересованными в успехе «российского прорыва».

Меняются также структурные направления потоков инвестиций, структура секторов экономики. Соответственно, меняются расклады в политико-экономических влияниях, их проекции в «коридорах власти». В ходе структурных реформ практически неизбежна и их пространственно-географическая проекция. Растет вклад одних регионов, снижается – других. Это, в свою очередь, означает, что в условиях быстрых перемен неизбежно растет политическая конкуренция между политическими представителями регионов. Во многих странах рост конкуренции между «успешными» и «кризисными» регионами не раз останавливал ход потенциально успешных преобразований.

Следовательно, необходимым условием успеха «российского прорыва» является прогнозирование последствий и мониторинга хода социально-экономических и социально-политических изменений, связанных со структурными переменами, неизбежными при реализации целей и задач «российского прорыва». Но это, в свою очередь, означает, что успех «российского прорыва» обусловлен пониманием причинно-следственных связей между социально-экономическими изменениями, осуществляемыми в ходе реформ «российского прорыва», с одной стороны, и их социально-политической проекцией, с другой. Этот тезис ведет нас к анализу макросоциальных процессов, создающих достаточно прочную внешнюю рамку, обусловливающую обсуждаемые взаимосвязи.

Однако приходится с грустью констатировать, что сегодня этой стороне преобразований уделяется не то что недостаточное, но просто ничтожное внимание. Сегодня даже не ведется сколько-нибудь масштабной теоретической дискуссии о характере макросоциальных преобразований[48]. Дело ограничивается сугубо идеологизированными спорами, в аргументах сторон даже не присутствует сколь-нибудь фундированная эмпирическая аргументация.

«В 2009 году американский ученый Томас Пепински опубликовал книгу “Экономические кризисы и крушение авторитарных режимов”, в которой попытался ответить на принципиальный для понимания природы таких режимов вопрос. Почему одни более устойчивы к внешним шокам, чем другие? В качестве объекта для изучения Пепински выбрал две страны, ставшие жертвами финансового кризиса 1997–1998 годов: Малайзию и Индонезию. Пепински был знаком с их жизнью не понаслышке: в Йельском университете вместе со степенью по международным отношениям он получил степень по лингвистике со специализацией в малайском языке, потом несколько лет работал в Джакарте и Куала-Лумпуре.

Случай, выбранный Пепински для анализа, можно с точки зрения сходств назвать лабораторным. В 1997 году на Азию обрушилось финансовое цунами (Россия стала его жертвой годом позже), страны региона столкнулись с бегством капитала, девальвацией национальных валют, резким падением уровня жизни, ростом цен, безработицей и политической нестабильностью.

Малайзия и Индонезия, похожие друг на друга как близнецы, отозвались на этот кризис совершенно по-разному. Авторитарный режим индонезийца Сухарто после года борьбы пал под ударами акций протеста. Авторитарный режим малайца Мохамада Махатхира устоял, хоть и понес некоторые потери. Сухарто ушел в отставку в мае 1998 года, а Махатхир успешно пережил острую фазу кризиса и даже выиграл выборы в парламент страны в 1999 году, хотя его партия, Объединенная малайская национальная организация, потеряла около 15 % мандатов.

Обе страны в 1997 году были сырьевыми экономиками с невысоким уровнем жизни, примерно одинаковыми темпами роста ВВП до кризиса. Степень неравенства в Малайзии была значительно выше, чем в Индонезии (значение коэффициента Джини в 1996 году – 49 и 30 соответственно). И Махатхир, и Сухарто были опытными диктаторами; Сухарто правил в Индонезии с 1967 года, Махатхир в Малайзии – с 1981-го. Оба проводили относительно либеральную экономическую политику, которая и обеспечила их странам бурный рост в начале 90-х годов прошлого века. Оба были так или иначе вовлечены в коррупционные сделки.

Барри Вейн, бывший шеф азиатского бюро The Wall Street Journal, в своей книге написал, что Махатхир нанес ущерб экономике Малайзии в размере 40 млрд долларов и использовал секретные фонды своей партии, чтобы скупать компании и участки земли для себя и своего окружения.

Сухарто ему ни в чем не уступал, скорее, превосходил: состояние его семьи в 1999 году журнал Time Asia оценил в $ 25 млрд. Оба закрывали газеты и давили на СМИ в своих странах, оба репрессировали своих политических противников, оба содержали собственную тайную полицию. Почему один режим рухнул, а другой устоял?

Пепински объясняет этот парадокс так: интересы коалиции разных общественных групп, поддерживавших Сухарто, противоречили друг другу. Когда грянул кризис, Сухарто не хватило денег, ума и терпения, чтобы всех их удовлетворить. Сухарто в 1997 году разрывался между старой буржуазией, по преимуществу состоящей из этнических китайцев и имевшей разнообразные деловые интересы во всех странах Юго-Восточной Азии, и новой буржуазией – местной по происхождению, тесно связанной только с экономикой Индонезии. Одни (старая буржуазия) хотели, чтобы Сухарто не мешал им выводить деньги из страны, другие (новая буржуазия) были уверены, что нужно закрыть границы, заморозить счета и защитить страну от колебаний курса валюты.

Пометавшись из крайности в крайность, Сухарто поставил на китайцев, сохранил свободу передвижения капитала (этого же от него, кстати, требовал Международный валютный фонд), но спровоцировал таким образом погромы в китайских кварталах, антикитайские демонстрации и, как результат, захват здания парламента протестующими и бегство капитала и китайцев в Сингапур, Гонконг, Тайвань и собственно Китай. В результате Сухарто лишился власти.

Интересы коалиции, поддерживавшей Махатхира, были более однородны, поэтому Махатхиру было легче удовлетворить их, справиться с кризисом и выстоять. Малайская буржуазия была монолитна, зависела преимущественно от национальной экономики, нефти и госзаказа и не имела обширных деловых интересов за пределами страны. Денежное предложение в стране контролировал Махатхир и его партия, банки – тоже они; буржуазия же, по сути, представляла собой класс управляющих, которых Махатхир и его соратники наняли для развития экономики.

Махатхиру не пришлось уговаривать буржуазию потерпеть, она понимала, что если диктатор потеряет власть, то его класс в одночасье лишится всего, чем владеет. Махатхир защитил национальную валюту, запретил вывоз капитала, увеличил социальные выплаты и сделал вид, что поделился властью с оппозицией. И выжил.

Как показал Пепински, устойчивость авторитарного режима непосредственно связана со способностью удовлетворять интересы общественных групп, его поддерживающих, даже если их интересы вступают в противоречия друг с другом. Различие между Индонезией и Малайзией заключалось в том, что один диктатор построил себе элиту с нуля, а другой инкорпорировался в уже существующий правящий класс. В кризис выстоял тот режим, чья элита была менее зависима от внешнего мира и менее самостоятельна. Противоречий между теми, кому нужно было помогать, в Малайзии оказалось меньше»[49].

Этот пример призван показать самую тесную взаимосвязь экономических преобразований, с одной стороны, и социально-политических факторов, с другой.

Таким образом, наше общество находится между Сциллой неизбежных значимых социальных изменений, связанных с успехом «российского прорыва», и Харибдой «кризиса ожиданий», действием «закона де Токвиля» в результате срыва или даже замедления с реализацией целей «майских указов».

Соответственно, стратегия «российского прорыва» должна отвечать ряду требований. Прежде всего она должна отвечать требованиям комплексности. Социально-экономические, технологические и организационные преобразования должны учитывать реально существующие макросоциальные ограничения. Анализ большого числа модернизационных проектов показывает, что технократический подход, игнорирующий подобные ограничения, не раз рушил соответствующие проекты буквально на пороге их успешного завершения.

Это, в свою очередь, требует обеспечивать содержательное взаимодействие между различными направлениями «прорыва», учитывать их взаимовлияние. Например, насущные инновационные преобразования, направленные на повышение конкурентоспособности и эффективности экономики, с неизбежностью будут порождать социально-экономические и социально-политические напряжения. Конечно, это не означает ни отказа от преобразований, ни тем более игнорирования этих рисков. Это лишь требует их предвидения, учета и разработки парирования этих рисков.

Стратегия должна отвечать требованиям надежности, т. е. обеспечивать минимизацию социально-политических рисков, учитывать социально-политические риски, возникающие в ходе социально-экономического развития, включать инструменты, способные парировать или, по меньшей мере, минимизировать соответствующие риски.

При разработке эффективных механизмов реализации задач «российского прорыва» стратегия должна опираться на стимулирующую роль различных сторон социокультурного развития нашего общества. Так, например, в общественном сознании должна быть прояснена тесная связь между инновационным развитием, с одной стороны, и реализацией высокозначимой ценности самореализации, с другой.

Именно эти обстоятельства обусловили то внимание, которое уделено в данной работе теоретико-методологическому обоснованию принципов преобразований. Необходимо выстроить теоретическое понимание, как связаны между собой цели «российского прорыва» (телеология), с одной стороны, и «коридоры возможности» реализации этих целей, обусловленные определенным комплексом условий общественного развития (генетика), с другой. Таким образом, необходимо проанализировать, как связаны между собой эти явно противоречивые принципы общественного развития, как можно обеспечить выполнение требований каждого из этих принципов на основе определенного соотношения телеологии и генетики при разработке стратегии «российского прорыва».

Очевидно, что для решения указанной проблемы прежде всего важно разобраться в содержании каждого из этих принципов развития, выявить основание каждого из них, определить социально-исторические условия, при которых осуществляется выбор того или иного принципа развития.

Глава 2. Вечная проблема. Телеология или генетика: как выбрать верный курс?

Как уже отмечалось выше, выработка реалистичной стратегии «российского прорыва» должна основываться на ясно понимаемых и надежных принципах. Соответственно, нам необходим анализ теологии и генетики, их преимуществ и недостатков, а также возможности выработки их приемлемого соотношения.

Выше уже обсуждалось, что успех преобразований скорее всего невозможен на пути безоглядной реализации целей, оторванных от конкретных условий их реализации. Напротив, вряд ли возможно опираться лишь на «инерционный», примитивно «генетический» путь преобразований. Это лишь сужает «коридор возможного», ограничивает темпы и масштаб преобразований и, в частности, как это отмечалось выше, с большой степенью вероятности запускает действие «закона де Токвиля» с его катастрофическими последствиями.

Все эти соображения обусловливают то внимание, которое в представляемой работе уделено анализу принципов, на основе которых возможна разработка эффективной стратегии и, соответственно, также эволюции взглядов, связанных как с телеологическими, так и с генетическими ориентирами.

Вообще, спор между сторонниками теологии и генетики шел почти с того момента, когда возникла социальная рефлексия. Георг Зиммель отчетливо указывал на то, что проблема соотношения телеологии и генетики уходит буквально в «глубину веков». Анализируя появление телеологии (генетика, понятно, самозарождалась стихийно), он писал: «…право в начале своего развития было, в сущности, направлено на сохранение “мира” и прежде всего на предотвращение для общественной угрозы индивидуального насилия и не менее насильственной индивидуальной защиты: действие права как орудия мира заслоняло – так это выражали – его действия как орудия справедливости. Общность хочет жить, и, исходя из этого желания и в качестве средства, оно создает формы, регулирующие жизнь отдельного человека. Это еще полностью остается в телеологии общей жизни, совершенно так же, как поведение в индивидуальной жизни регулируется ради ее телеологии, причем здесь и часто посредством принуждения, которое центр личности осуществляет по отношению к периферическим отдельным личностям»[50].

Истоки. Начало рефлексии взглядов сторонников генетики можно вести от Лао-цзы, который предложил идею дао – естественный путь вещей, не допускающий какого-либо внешнего вмешательства. «Поэтому совершенно мудрый говорит: “Если я не действую, народ будет находиться в самоизменении; если я спокоен, народ сам будет самоисправляться. Если я пассивен, народ сам становится богатым; если я не имею страстей, народ становится простодушным”»[51]. «Когда устранили великое дао, появилось “человеколюбие” и “справедливость”. Когда появилось мудрствование и ученость, возникло и великое лицемерие. Когда шесть родственников в раздоре, тогда появляются “сыновняя почтительность и отцовская любовь”. Когда в государстве царит беспорядок, тогда появляются “верные слуги”»[52].

Наиболее ранние взгляды, которые можно отнести к зарождению телеологии, к нормативным представлениям, легко увидеть в «Гуань-цзы»: «[Если же] управлять страной, не имея закона, то тогда народ организуется в группы и союзы; находясь в сообщничестве, низы мошенничают, чтобы достичь личной [выгоды]. [А если] система законов отличается постоянством, то тогда народ не разбредается, а объединяется с верхами и исчерпывает [все свои] чувства, чтобы преподнести [им] свою преданность. Тогда [можно] не рассуждать о знаниях и способностях, государственные дела налаживаются, страна освобождается от страданий, сановники справляются со своими обязанностями, [можно] не рассуждать о мудрости и проницательности, выдвигаются люди достойные, вероломные и фальшивые наказываются, наблюдающих и подслушивающих [осведомителей] – множество[53].

Параллельно к источникам телеологии, непосредственно связанным с иным, по сравнению с «генетиками», пониманием принципов развития, можно отнести конфуцианство. «Цзы-гун спросил об управлении государством. Учитель ответил: “В государстве должно быть достаточно оружия и народ должен доверять правителю”. Цзыгун спросил: “Чем прежде всего из этих вещей можно пожертвовать, если возникнет крайняя необходимость?” Учитель ответил: “Можно отказаться от оружия”. Цзы-гун спросил: “Чем прежде всего можно пожертвовать из оставшихся двух вещей, если возникнет крайняя необходимость?” Учитель ответил: “Можно отказаться от пищи. С древних времен еще никто не мог избежать смерти. Но без доверия народа государство не сможет устоять”»[54]. Здесь отчетливо виден акцент на социальные условия прочного государственного функционирования, интегральным выражением которых как раз и выступает доверие. Одновременно следует обратить внимание на различие в понимании источника этого доверия. Но важно отметить, что оба этих взгляда опирались на религиозный авторитет как источник легитимации статуса соответствующих воззрений.

На другом краю Ойкумены примерно в это же время Демокрит создавал собственные генетические представления: «Веленья законов надуманны, тогда как веленьям природы присуща внутренняя необходимость. Вдобавок веленья законов не суть нечто прирожденное, но результат соглашения, тогда как веленья природы, суть нечто прирожденное, а не результат соглашения[55]. Здесь следует обратить внимание на то, что «результат соглашения» Демокрит относил к процессам, генетическим по своему происхождению.

Наиболее ясно оппонирующую концепцию телеологического развития представил Платон, обосновавший, что источником нормы государственного функционирования должны стать концептуальные представления философов: «Пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государство и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор, дорогой Главкон, государство не избавится от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно»[56]. Здесь следует обратить внимание на то, что Платон рассматривает знания и разум в качестве достаточно надежного источника для выработки целей государственного развития.

Для нашего обсуждения важно также обратить внимание на сохраняющееся до настоящего времени убеждение о пользе правления «просвещенного государя», вдохновленного учителями – «философами». Эта концепция доминировала в эпоху Просвещения.

Здесь следует обратить внимание на то, что тогда, да и по сию пору не различается аналитическая рефлексия реально идущих социальных процессов, с одной стороны, и концептуализация, основанная на априорно сформулированных логических построениях, с другой.

Генетические взгляды на развитие государства и общества (как и вообще взгляды на все сущее) развил Аристотель: «Общество, состоящее из нескольких селений, есть совершенное государство, достигшее, можно сказать, в полной мере самодовлеющего состояния и возникшее ради потребностей жизни, но существующее ради благой жизни. Отсюда следует, что всякое государство – продукт естественного возникновения, как и первичного общения: оно является завершением их, в завершении же сказывается природа. Ведь мы называем природой каждого объекта – возьмем, например, природу человека, коня, семьи – то его состояние, какое получается при завершении его развития. Сверх того, в осуществлении конечной цели и состоит высшее завершение, а самодовлеющее существование оказывается и завершением, и наивысшим существованием»[57].

Если развивать взгляды Аристотеля, то для эффективного государственного функционирования «всего-навсего» необходимо раскрыть закономерности «естественного возникновения» человека, семьи, государства. Но, как оказалось, «раскрыть» это очень непросто.

При рассмотрении принципов развития невозможно обойти и качественно иное измерение ориентиров этого развития. Ориентацию не на посюсторонние, а на потусторонние, «небесные» цели. Следует ясно понимать (что совсем непросто в условиях современного сознания), что многие века многие миллионы людей были готовы жертвовать условиями своей жизни, да и самой жизнью ради «царства небесного».

Игнорировать эти высокие устремления реальных людей и их готовность ради них переносить страдания сомнительно с точки нравственности, да и неосмотрительно. Третирование такого рода устремлений всегда остро переживается их сторонниками. Это, как показывает история, не раз приводило к разрушительным последствиям. Нет ничего страшней религиозных войн или же современных ипостасей такого же рода конфликтов.

О коллизиях этих устремлений писал Блаженный Августин – глубокий мыслитель, положивший, как представляется, начало всей европейской политической мысли: «Земной град, который верою не живет, стремится к миру земному и к нему направляет согласие в управлении и в повиновении граждан, чтобы относительно вещей, касающихся смертной жизни, у них был до известной степени одинаковый образ мысли и желаний. Град же небесный или, вернее, та часть его, которая странствует в этой смертности и живет верою, поставлен в необходимость довольствоваться и таким миром, пока минует самая смертность, для которой он нужен»[58].

При всем огромном уважении автора к тем, кто живет подвижнической жизнью ради «града небесного», сложившемся в результате повседневного общения с религиозной общественностью, видными теологами, в данной работе нет возможности более подробно рассматривать этот круг принципов[59].

Но ради справедливости следует добавить, что «российский прорыв» – необходимое условие реализации своих желаний и для приверженцев стремления «к царствию небесному». Наша собственная история показывает, что глубокий национальный кризис – почти неизбежная альтернатива «российскому прорыву» – вряд ли окажется благоприятным временем для благостной религиозной жизни. Для религиозного фанатизма, быть может, но для подлинно религиозной жизни вряд ли.

Оппозицией такого рода устремлениям к установлению на Земле принципов «царствия небесного» со временем стали выступать рациональные конструкции.

Здесь уместно привести слова Гоббса – основоположника этого умозрения, на авторитет которого ссылаются и по сию пору: «Под свободой, согласно точному значению слова, подразумевается отсутствие внешних препятствий, которые нередко могут лишить человека части его власти делать то, что он хотел бы, но не могут мешать использовать оставленную человеку власть сообразно тому, что диктуется ему его суждением и разумом.

Естественный закон (lex naturalis) есть предписание или найденное разумом общее правило, согласно которому человеку запрещается делать то, что пагубно для его жизни или что лишает его средств к ее сохранению, и упускать то, что он считает наилучшим средством для сохранения жизни»[60].

Следует обратить внимание на то, что вся эта система размышлений базировалась на том, что в основе человеческой природы лежит его разум. Важно также указать на то, что основополагающие философские концепции того периода довольно строго ориентировались на принцип монизма[61]. Здесь можно указать на тот парадокс, что антиклерикально настроенные мыслители следовали принципу, сформированному под влиянием иудео-христианского философского сознания, последовательно отстаивавшего принципы монизма и рассматривавшего отступление от него как интеллектуальную слабость.

Но уже в период эпохи Просвещения, в рамках общего нормативного тренда этой эпохи, связанного с тотальной апелляцией к разуму, получили развитие взгляды, выходящие за рамки монизма и связанные, наряду с разумом, с большим количеством разнообразных, как мы сегодня сказали, генетических факторов. Так, Монтескье писал: «Закон, говоря вообще, есть человеческий разум, поскольку он управляет всеми народами земли; а политические и гражданские законы каждого народа должны быть не более чем частными случаями приложения этого разума.

Эти законы должны находиться в таком тесном соответствии со свойствами народа, для которого они установлены, что только в редких случаях законы одного народа могут оказаться пригодными для другого народа…

Они должны соответствовать физическим свойствам страны, ее климату – холодному, жаркому или умеренному, – качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов – земледельцев, охотников или пастухов – степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям, наконец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются»[62].

Эти соображения Монтескье продвигают нас к необходимости более широкого понимания комплекса условий, в которых формируются ценности и нормативные представления.

Вершиной представлений, связанных с последовательной ориентацией на роль разума в выработке нормативных представлений, принято считать взгляды Иммануила Канта: «Понятие свободы – это чисто понятие разума, которое именно поэтому трансцендентно для теоретической философии, т. е. ему не может соответствовать ни один пример из возможного опыта; следовательно, оно не составляет предмет возможного для нас теоретического познания и имеет значение вовсе не как констуитивный, а только как регулятивный принцип, а именно как чисто негативный принцип спекулятивного разума; в практическом же применении разума оно доказывает свою реальность при помощи практических основоположений, которые в качестве законов доказывают причинность чистого разума независимо от всех эмпирических условий определения произвола (от чувственного вообще) и наличие в нас чистой воли, в которой берут свое начало нравственные понятия и законы»[63].

В нашем анализе трудно пройти мимо взглядов К. Маркса, продолжающих оказывать свое влияние на природу нормативных представлений: «В отношении каждой отдельной личности обнаруживается, чем является здесь всеобщий закон. Гражданское общество и государство оторваны друг от друга. Следовательно, и гражданское общество оторвано от гражданина как члена гражданского общества. Человеку, таким образом, приходится подвергнуть самого себя существенному раздвоению. Как действительный гражданин он находит себя в двойной организации: в бюрократической, – она представляет собой внешнее формальное определение потустороннего государства, правительственной власти, не затрагивающей гражданина и его самостоятельной действительности, – и в социальной, в организации гражданского общества»[64].

Здесь следует обратить внимание на постулирование фундаментального разрыва между государством, с одной стороны, и гражданским обществом, с другой. В то же время здесь уже можно видеть истоки последующих социологических воззрений, связанных с дифференциацией ролевых установок личности, в частности, различных ее ролей в рамках государства и гражданского общества.

Развитие социальной мысли на рубеже XIX и XX вв. привело к появлению взглядов, когда прежние оппозиции перестали быть основополагающими, когда стала возможной критика абсолютизации роли разума. Так, В. Ключевский оппонировал этому умозрению: «Человеческое общежитие создается не одними потребностями разума; едва ли естественно подчинять все силы деспотизму одного из них и едва ли человечество можно превратить в логический прибор или пустынь с философским уставом»[65].

При обсуждении телеологических представлений было бы странным представлять их развитие в качестве единой магистрали. Здесь так же, как и при формировании телеологических концепций, присутствовали теоретические конструкции, основанные на спекулятивных представлениях, граничащих с мифологизацией источников норм общественного функционирования. В качестве их примера можно обратиться к взглядам М.А. Бакунина, который выступал жестким оппонентом философскому мейнстриму своего времени: «Для предупреждения недоразумений считаем, однако, необходимым заметить, что то, что мы называем идеалом народа, ничего не имеет подобного с теми политически-социальными схемами, формулами и теориями, выработанными помимо народной жизни досугом буржуазных ученых и полуученых и предлагаемыми милостиво невежественной толпе как необходимое условие их будущего устройства…

Наука, самая рациональная и глубокая, не может угадать формы будущей общественной жизни. Она может определить только отрицательные условия, логически вытекающие из строгой критики существующего общества. Таким образом, социально-экономическая наука при такой критике дошла до отрицания лично-наследственной собственности и, следовательно, до отвлеченного и, как бы сказать, отрицательного положения собственности коллективной, как необходимого условия будущего социального строя. Таким же путем дошла она до отрицания самой идеи государства и государствования, т. е. управления общества сверху вниз, во имя какого бы то ни было мнимого права, богословского или метафизического, божественного или интеллигентно-ученого, вследствие того пришла к противоположному, а потому и отрицательному положению – к анархии, т. е. самостоятельной свободной организации всех единиц или частей, составляющих общины, и их волной федерации между собой снизу вверх, не по приказанию какого бы то начальства, даже избранного, и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей, проявляемых самой жизнью»[66].

Следует прежде всего оценить высокие стремления без преувеличения великого мыслителя найти прочные основания для пути в «царство свободы». Одновременно, разделяя его сомнения относительно значения умозрительных конструкций, следует все же поставить под вопрос о тех, как мы бы сказали сегодня, институциональных механизмах, посредством которых будет осуществляться «развитие всякого рода потребностей». И неясно также, почему государство, кстати говоря, как это видно из истории, созданное потребностями жизни, включая необходимость, в частности, решать неустранимую проблему ограниченности ресурсов, исключается из этих априорных представлений. Здесь последовательный оппонент права вынужден будет полагаться на априорно задаваемую рациональную способность всех договариваться со всеми, исключающую при этом какие-либо конфликты. Эта конструкция предполагает гораздо более высокие требования и к разуму и к морали, чем концепция «общественного договора» Ж.-Ж. Руссо. Здесь мы сталкиваемся уже не с преувеличенной ролью разума, а с его абсолютизацией и мифологизацией.

Одной из ключевых проблем в нашем обсуждении является соотношение влияния внешних условий (в иных концепциях – влияние структуры), включая сюда сформированные в обществе нравственно-этические основания, с одной стороны, и свободу воли, с другой. Здесь уместно привести мнение Ф.М. Достоевского: «Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу. Делая же человека зависимым от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить»[67].

Можно, конечно, упрекнуть великого писателя за преувеличение роли свободы воли, за полное отрицание влияния внешней среды, за отождествление индивидуальных, преимущественно психологических отношений с макросоциальными процессами. Но все же для нашего обсуждения важно отметить, что нравственный и, следовательно, неизбежно пристрастный взгляд с сомнением относится к теориям, рассматривающим внешние (прежде всего политические, экономические и социальные) влияния в качестве доминирующих.

Но одновременно полный отказ от учета такого влияния с неизбежностью влечет за собой доминирование телеологического взгляда на характер общественного развития.

Для нашего обсуждения о принципах общественного развития важны также размышления К. Победоносцева относительно оснований идеологического водораздела между основоположниками современных телеологических представлений, которыми, безусловно, были философы эпохи Просвещения, и их консервативными критиками. «Много зла наделали человечеству философы школы Ж.-Ж. Руссо. Философия эта завладела умами, а между тем вся она построена на одном ложном представлении о совершенстве человеческой природы и полнейшей способности всех и каждого уразуметь и осуществить те начала общественного устройства, которые эта философия проповедовала.

На том же ложном основании стоит и господствующее ныне учение о совершенствах демократии и демократического правления»[68].

Схожие мысли высказывал К.П. Победоносцев в своей известной статье «Великая ложь нашего времени». Обычно при упоминании его имени всплывают в памяти «совиные крыла», которые он простер над Россией. Но для того чтобы обратиться к нему как значимому авторитету, важно учесть мнение безупречного для всех А.Ф. Кони, который, как видно из его мемуаров, считал Победоносцева своим учителем.

Предметом, на котором К.П. Победоносцев проводил свой анализ, был парламентаризм, его реализация в теории и на практике: «Механизм – в идее своей стройный, но для того чтобы он действовал, необходимы некоторые существенные условия… И этот механизм мог бы успешно действовать, когда бы доверенные от народа лица устранились бы вовсе от своей личности; когда бы на парламентских скамьях сидели механические исполнители данного им наказа; когда бы министры явились бы тоже безличными, механическими исполнителями воли большинства; когда бы притом представителями народа избираемы были всегда лица, способные уразуметь в точности и исполнять добросовестно данную им математически точно выраженную программу действий. Вот при таких условиях действительно машина работала бы исправно и достигала бы цели»[69].

В этих соображениях ясно прослеживается связь эффективности функционирования социальных институтов и, соответственно, реализации задач развития, с одной стороны, и социальных условий этого функционирования.

Для понимания истоков воззрений, критикуемых этими двумя незаурядными мыслителями, следовало бы заметить, что философы эпохи Просвещения, а затем и И. Кант действовали в конкретных исторических условиях, когда до этого аргументы с позиции Разума были не в чести. Более привычными были устоявшиеся умозрения, основанные на верности религиозным традициям и границам, установленным устоявшимися сословными рамками.

Великим мыслителям, открывавшим человечеству новые горизонты, нужно было прежде всего ликвидировать устоявшиеся стереотипы сознания, паутину мифов, о значении которых сегодня вспоминают лишь серьезные исследователи. В таких условиях, как представляется, для успеха, плодами которого мы сегодня пользуемся, была необходима энергичная пропаганда, способная захватить воображение и умы будущих последователей. Но просветители в своей пропаганде, как это почти всегда и бывает с пропагандой, вышли далеко за пределы своей исторической миссии, связанной с установлением роли разума в качестве важного средства познания реальности.

Результат – абсолютизация роли разума – совсем не их вина. Эта ответственность лежит на их недалеких последователях, которые оказались неспособны соотнести перемены исторического контекста с актуальностью воспринятого наследия. Они превратили наследие великих мыслителей в псевдорелигию, положения которой уже не нуждаются в осмыслении. Это относится к разным ветвям наследия просветителей, включая сюда как «либералов», так и советских «марксистов».

При обсуждении концепций, задававших магистраль представлений, связанных с соотношением телеологии и генетики, невозможно обойти марксизм. Почти догмой является представление о тотальном телеологическом характере «коммунистического переворота», его стремлении к насильственному воплощению в жизнь «коммунистической мифологии». Автор в свое время также отдал дань таким представлениям[70].

Стереотипом также является точка зрения, что марксизм построен на последовательной ориентации лишь на материальные факторы – индивидуальные и классовые интересы, реализация которых рассматривалась в качестве нормы, требовавшей воплощения ее требований. Однако здесь важно отметить также, что это не совсем точно.

Так, при анализе факторов, привнесенных марксизмом в теорию, Э. Бернштейн выделял интерес, но им не ограничивался. Он задал и иной вопрос: «Какие “идеальные силы” исторический материализм признает справедливыми движущими силами социалистического движения?

Прежде всего, конечно, интерес. На первый взгляд, название интереса идеальным фактором, может, покажется игрой понятиями. Но, во-первых, для того, чтобы интерес служил движущим мотивом для присоединения к известному движению, он должен быть сознательным; индивид должен иметь идею о своем интересе для того, чтобы решиться на соответствующее ему действие; во-вторых, речь идет о посредственном, а не чисто личном интересе. Это даже не профессиональный интерес, но интерес всего класса, и охранение его требует, по крайней мере, временного пожертвования личными выгодами. Таким образом, интерес, который предполагает марксизм, тесно связан с социальным и этическим элементом и в этом смысле является не только интеллектуальной, но также и моральной – коротко – идеальной силой»[71].

Сегодня уже получили свое развитие представления, что формирование нормативных представлений, которые легли в основу революции, носило синтетический характер, в котором, наряду с марксистской догматикой, немалую роль сыграли культурно-исторические предпосылки отечественного развития. Эти представления имели свою историю.

Здесь для нашего дальнейшего обсуждения следует выделить связь целей развития, которыми руководствуются следующие им люди, слои и группы, наконец, классы, с одной стороны, и нравственных представлений этих социальных общностей, социальных условий их жизни, с другой.

Вопрос о соотношении телеологии и генетики вполне отчетливо ставил Питирим Сорокин. Здесь сказывалась его доминирующая социологическая методологическая ориентация. Питирим Сорокин, безусловно, сторонник генетического подхода: «Чувственное право представляет собой совершенно иную картину. Оно рассматривается чувственным обществом как созданное человеком, в действительности же является инструментом подчинения и эксплуатации одной группы другой. Его цель исключительно утилитарна: сохранение человеческой жизни, охрана собственности и имущества, счастья и благополучия общества в целом и господствующей элиты, которая устанавливает и проводит в жизнь чувственный закон, в частности. Его нормы относительны, изменяемы и условны: ряд правил, целесообразных при одних обстоятельствах или для одной группы людей, становится бесполезным или даже вредным при иных обстоятельствах для другой группы лиц»[72].

Подводя итоги нашего обзора оппозиции концепций развития, следует отметить, что телеология чаще всего была связана с поиском путей реализации высоких стремлений к свободе, счастью, справедливости. При этом далеко не всегда приверженцы этих воззрений уделяли достаточно внимания источникам происхождения нормативных представлений, которые должны были стать целью их воплощения.

Предметом озабоченности генетиков был прежде всего анализ условий, при которых осуществляется общественное развитие. При этом вопрос о целевых ориентирах развития часто оставался за пределами их рассмотрения.

Рассматривая телеологические концепции, уместно указать на принципиальное различие источников соответствующих норм, выступающих целью развития. В течение многих веков, если не тысячелетий, важнейшим источником были догматы соответствующих религий. Религиозное сознание, как уже отмечалось, было прочным источником легитимности телеологического подхода. Даже тогда, когда телеологические ориентиры, как мы видели, постепенно отходили от непосредственной связи с религиозными догматами, они привычно получали дополнительную легитимность, так как рассматривались как подходы, ясно и непосредственно ориентированные на четко сформулированные моральные принципы.

В этом смысле генетические подходы в определенной мере проигрывали телеологическим из-за менее прозрачной связи между генетическими подходами, с одной стороны, и их нравственными обоснованиями, с другой. При этом, как будет показано ниже, эта связь не менее, а, как представляется, еще более прочна.

На начальном этапе рефлексии оснований своего существования жизнь земная рассматривалась лишь как преддверие, как условие спасения в жизни небесной (пример: верования викингов с их стремлением попасть в Валгаллу). Ценность самой по себе земной жизни была довольна низка. В силу этого нормы земной жизни полностью определялись религиозными требованиями, содержавшими условия спасения. Исполнение нормативных требований, естественно, выступало отдельной проблемой, также урегулировавшейся соответствующими религиозными нормами. В силу этого генетические воззрения выступали, скорее, уступками несовершенству человеческой природы. Телеология, соответственно, выступала доминирующим подходом.

Ярким примером стратегии развития, ориентированным на воплощение в жизнь религиозных представлений, являлся проект создания в Парагвае государства иезуитов[73]. По замыслу его основателей этот проект был призван соединить строгие религиозные требования с набиравшими в то время силу идеями гуманизма. Критики социализма указывали на то, что этот проект был первым примером тоталитаризма, а его сторонники длительное время обращали внимание на плодотворность соединения ценностей социализма и укоренения веры для создания прочного социального фундамента.

По мере рационализации и рефлексии условий социальной и экономической жизнедеятельности возникало осознание, что даже устроение повседневной жизни (монастыри здесь не в счет), соответствующее требованиям спасения, предполагает учет реальных условий этой жизни и, соответственно, уступок этим условиям. Преобладающим оставался подход, когда нормы земной жизни должны осуществляться по строгим правилам царствия небесного. При этом земная жизнь по своему статусу все равно остается гораздо ниже, чем жизнь вечная. Соответственно, генетический взгляд начинает получать определенную значимость, хотя и существенно меньшую, чем телеологический.

Наконец, эпоха Просвещения сделала радикальную попытку повышения, более того, легитимации статуса земной жизни, вплоть до отрицания загробной, вечной жизни, квинтэссенцией чего стали усилия построить земное существование на основе принципов Разума, тотального рационального расчета.

Руссоистская концепция рационального эгоизма по сию пору лежит в основе концепций гражданского права и мейнстрима экономической науки. Соответственно, эта проблема трансформировалась в секулярные представления об ориентациях жизни на социальные ценности, с одной стороны, и интересы, с другой. При этом в течение XVIII–XX вв. общим трендом, характерным прежде всего для либеральной мысли, являлось повышение значимости интересов.

Логичным выражением этого тренда стало появление марксизма, выросшего, как известно, из радикального либерализма.

Марксизм в его опошленном и примитивном изводе предстает в качестве воззрения, опиравшегося на доминирование экономических интересов. Критики марксизма жестко указывали на эту его сторону: «Позитивизм и материализм отрицают ответственность, свободу, творческую волю, отрицают человека и строят безвольную теорию социальной среды и власти необходимости, могущества внешних обстоятельств»[74].

Соответственно, проблема телеологии и генетики раздвоилась. С одной стороны, «телеология» сохранила свою первоначальную диспозицию: устроение «идеального» мира против уступок его несовершенству.

С другой, практической, она сохранила свою задачу воплощения нормативных идеологических конструкций. Здесь задача «телеологии» – противостоять подходу, связанному с решением насущных проблем, выявленных в ходе анализа противоречий развития, который отстаивала «генетика».

Следует отметить, что все «большие» социальные теории, будь то либерализм, социализм, коммунизм, носили последовательно нормативный характер. Они все исходили из того, что общество может быть основано на единой системе ценностей и представлений. Более того, эти ценности и представления являются имманентно присущими человеку.

Разница состояла в том, что либерализм считал, что достаточно освободить человека от гнета и предрассудков, а социализм и в особенности коммунизм настаивали еще и на воспитании, которое обеспечит интериоризацию соответствующих ценностей и представлений. При таком взгляде видна прямая наследственная связь этих теорий с религией, которая также обращалась к абсолютным, внеисторическим и внесоциальным ценностям и представлениям.

Следует обратить внимание на то, что основные научные концепты, лежащие в основе функционирования современного государства и его экономики, носят последовательно нормативный характер, являются производными от телеологических представлений. За столетия сложилась прочная телеологическая конструкция, подпитывающая соответствующие идейно-политические представления.

В рамках этой логики становится понятным изменение статуса самой либеральной идеологии. После мировой «либеральной» революции 1968 г. либерализм достаточно быстро превратился в «светскую религию», нормы которой стали рассматриваться в телеологических основаниях развития большинства западных стран. Эти нормы охватывали по преимуществу «верхние», политические этажи государственных зданий соответствующих стран. При этом генетическая составляющая сохранила свой статус на «экономических» и «социально-бытовых» этажах.

Примечательна борьба между телеологией и генетикой при решении социальных проблем. Так, популярная сегодня в ЕС либерализация трудового законодательства несет на себе явный отпечаток телеологических представлений, основанных на «религиозных» нормах либерализма.

Ранее уже отмечалось, что в течение полувека на обобщенном Западе преданность «псевдолиберальной» светской религии во все большей мере становилась критерием в случае вертикальной мобильности отбора, осуществляемого в рамках структур, связанных с истеблишментом. Эти ценности превратились в некий надпартийный консенсус, почти в надконституционные ценности. Именно почти религиозный статус этих «псевдорелигиозных» ценностей обусловливает уровень реакции на слова и действия, которые воспринимаются в качестве посягательства на «святыни».

Представляется, что именно этим можно объяснить характер реакции элит Запада – верной паствы обсуждаемой религии – на позиции президента России. Да и реакция «псевдолиберального» истеблишмента на президента Д. Трампа имеет сходные истоки. Это позволяет характеризовать магистраль развертывающегося на Западе идейно-политического противоборства в качестве своего рода религиозной войны между псевдолиберальной «гражданской» религией, с одной стороны, и приверженцами различного рода традиционных религий, с другой. При таком понимании избрание Д. Трампа – восстание христианской Америки против диктата «псевдолиберального» истеблишмента.

В то же время у значительной части контрэлит обобщенного Запада не исчезали настроения, связанные с ориентацией на интересы как локальные, так и национальные. Тем более что эти настроения еще более характерны для элит развивающихся стран, где осознание национальных интересов тесно переплетено с идеологическими настроениями, привычно относимыми к национализму – позорному «клейму» «псевдолиберальных» глобалистских элит.

Это отступление было необходимо, чтобы выявить современную политическую, более того, геополитическую проекцию давнего спора между сторонниками двух различных принципов развития.

Следует отметить, что доминирование телеологических идейно-политических конструкций подрывается глобальными и национальными процессами социально-экономического развития. Усложнение социальной жизни, фрагментирование структуры социально-экономических интересов, их рефлексия ведут к распаду больших общностей, к которым прежде обращались большие социальные концепты.

Сегодня все большее влияние оказывают представления, основанные на индивидуальном и групповом опыте, на «человеческом» измерении процессов развития. Эти генетические в своей основе представления должны были бы стать импульсом для создания альтернативных по отношению к телеологии теоретических конструктов в качестве основы для «генетического права» или «генетической экономики».

Следует указать, что такие попытки были сделаны. К ним, безусловно, следует отнести «понимающую социологию» и «этнометодологию», «социологическую теорию права» и «историческую школу» в экономике. Но современный телеологический мейнстрим отбросил эти достижения социальной мысли.

Причины этого вполне очевидны. Следование теоретическим подходам названных научных направлений сразу же ставило бы под сомнение всю либеральную догматику с ее претензиями на внеисторические, «общечеловеческие» ценности и представления. Соответственно, под ударом оказалось бы сложившееся сегодня доминирование телеологических подходов. Это же, в свою очередь, предполагало бы поистине грандиозные перемены в институциональной системе современной социальной науки с ее прочно устоявшимися иерархиями, взаимоотношениями и, наконец, интересами.

Такая парадигмальная революция возможна лишь под давлением широкого осознания последствий слепого следования телеологическим подходам. Представляется, что современные общественные процессы, в том числе и обсуждаемые в данной работе, создают предпосылки для такой парадигмальной революции.

Преодоление этого доминирования, расширение методологических и теоретических подходов к анализу общественного развития, повышение их адекватности прежде всего предполагают рефлексию базовых различий телеологических и генетических взглядов на соответствующие процессы.

Представляется, что такая рефлексия обсуждаемых различий и разграничений станет необходимой предпосылкой для реинкарнации достижений этих научных направлений.

Одним из проявлений подобного рода теоретической рефлексии можно рассматривать и формирование «новой институциональной экономики», отказывающейся от представлений о тотальной рациональности «экономического человека» и учитывающей его склонности к оппортунистическому поведению и т. п. Более того, автор склонен полагать, что формирование этого упрочивающего свое влияние научного направления является подтверждением тезиса о складывающемся синтезе двух прежде антагонистических концепций.

Таким образом, длительный спор двух концепций развития, безусловно, не может быть просто отброшен. За ним стоят слишком большие и напряженные усилия больших мыслителей. Но для того чтобы этот спор в должной степени был учтен при выборе стратегии развития, необходимо найти рамки компромисса между этими принципами.

Здесь уместно отметить неоднозначный статус понятия «компромисс», необходимого для дальнейшего поиска путей выработки эффективной стратегии. В нашем отечественном дискурсе зачастую понятие «компромисс» связано с негативными коннотациями, с отказом от принципиальной, единственно достойной позиции. Стереотипом является выражение «стороны вынуждены были пойти на компромисс». Здесь явно видно влияние «телеологических» принципов, характерных для большинства периодов нашего исторического развития.

В других традициях дискурса присутствует иное отношение к этому понятию: «стороны достигли компромисса», т. е. взаимоприемлемого баланса своих целей и интересов. Таким пониманием, тесно связанным с «генетическим» подходом, мы и дальше будем руководствоваться при использовании этого понятия.

Российский опыт: стремление к прорыву против предостережений реалистов. Спор между сторонниками телеологии и генетики не обошел и наше Отечество. Наше обсуждение лишь очередной виток долгой российской дискуссии о соотношении этих двух принципов. Одной из причин, по которым эта дискуссия в нашем обществе приобрела особо острый характер, являлся высокий статус нравственных принципов, который они постепенно приобретали со второй половины XVIII в. Замечательный анализ этого процесса был проведен С. Экштутом[75].

В качестве яркого примера социальной рефлексии соотношения двух принципов уместно привести пример продвижения Екатериной Великой положений своего Наказа, обернувшегося жестким столкновением доктринерской политики с реальной жизнью. Вдохновленная идеями Просвещения, Екатерина II, собирая выборных в Комиссию, была убеждена, что «Слово мудреца» дошло до престола Екатерины, до него дойдут и «тайные желания народа». Но «наказы», привезенные с собой депутатами из провинции, спустили Екатерину с небес на землю. На этой земле она все прочнее укреплялась по мере того, как развертывалась перед ней поставленная ею пьеса. Прошло немного времени и Наказ (вдохновленный идеями Беккариа) начал ей представляться «болтовней»[76].

Вопреки распространенным стереотипам, наши монархи не были «недоучками», не понимавшими необходимости решения «крестьянского вопроса», реформирования крепостного права. Скорее, они хорошо помнили формулу «правление в России есть самодержавие, ограниченное удавкою», принадлежащей писательнице Жермене де Сталь. «Генетическая» озабоченность политическими последствиями реакции высших слоев на планируемые преобразования обусловила то, что Николай I не выносил данную проблему на широкое обсуждение, а создавал для выработки такого рода проектов «секретные комитеты», а Александр Освободитель принял компромиссную формулу реформ, воспринятую «прогрессивной общественностью» как «обман» и «ограбление». Но проведенная реформа далеко не была принята и «барами», как справедливо отметил Н.А. Некрасов, она ударила «одним концом по барину, другим по мужику»[77].

Наше общественное мнение, воспитанное на последовательной верности принципам, было крайне далеко от соображения, что хороший закон не только тот, что удовлетворяет всех, но и тот, что равно не удовлетворяет конфликтующие стороны.

Но была и другая, более «генетическая» позиция в отношении проведенной реформы[78]. Крупный государственный чиновник, хорошо знавший все перипетии подготовки реформ, писал: «Припоминая всю горечь условий, в которых они (крестьяне. – И. Д.) находились доселе, и взвешивая те последствия, которые влечет за собою для них нынешняя реформа, невольным образом спрашиваешь себя: возможно ли, естественно ли, чтоб сердца их не раскрылись при вести о новом воскресении, о новом сошествии Христа во ад для освобождения душ их? Возможно ли, чтобы эта добрая, неслыханная весть не потрясла их до глубины души, чтобы при получении ее они сохранили все благоразумие, все хладнокровие?

Конечно, было бы приятно и весело слышать, что крестьяне, выслушав эту весть, оделись в синие армяки, а крестьянки в праздничные сарафаны, что они вышли на улицу и стали играть хороводы… с тем, чтобы на другой день вновь благонравно приняться за исполнение старых обязанностей.

Но увы! Как ни соблазнительна подобного рода идиллия, едва ли, однако ж, она возможна на деле. Всякий благоразумный помещик поймет, что требование такого нерушимого благонравия не только неуместно, но даже несправедливо; что оно не согласно с условиями человеческой природы… уже по одному, что в числе условий этого развития немаловажное место занимают невольные ошибки, неподготовленность и неожиданность… для крестьянина, преисполненного новым для него чувством свободы довольства, трудно воздержаться от того, чтобы даже не предъявить чего-нибудь лишнего… А между тем люди, предъявляющие относительно крестьян, ожидания и требования буколического свойства, выискиваются нередко… Понятно, что заручившись однажды этой мыслию и заранее определив на основании ее будущий ход событий, они не могут оставаться хладнокровными, не могут не сердиться, видя, что жизненные явления на каждом шагу противоречат утопии»[79].

Здесь со всей отчетливостью видно, как основательная оппозиция «телеологии» и «генетики» превращается в трагифарс – противостояние между возвышенными мифами и прозой реальной жизни. Трагифарс, за который так дорого заплачено.

В рамках нашего обсуждения нет возможности обойти вопрос о социальной силе, выступавшей прочной нравственной опорой определенному направлению «телеологии» – российскому нигилизму. Двести лет русская интеллигенция пестовала традиции нигилизма. Противостояние государству – нравственный императив интеллигента. Социальный статус – в большой мере производная градуса оппозиционности.

Эту позицию ярко выразил П.Б. Струве: «Интеллигентская доктрина служения народу не предполагала никаких обязанностей у народа и не ставила ему самому никаких воспитательных задач… Вне идеи воспитания в политике есть только две возможности: деспотизм или охлократия… В основе лежало представление, что “прогресс” общества может быть не плодом совершенствования человека, а ставкой, которую следует сорвать в исторической игре, апеллируя к народному возбуждению»[80].

Проблема социальных предпосылок общественных преобразований, их наличия или, напротив, отсутствия не обошла и дискуссии в ходе рождения нашей социал-демократии. На II съезде РСДРП присутствовали большие социальные мыслители и они, конечно же, не могли обойти эту проблему, занимавшую в этот период умы их коллег в Европе.

В ответ на сомнения Г.В. Плеханова о наличии в России необходимых культурных предпосылок для проведения социалистических преобразований В.И. Ленин парировал: «Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный “уровень культуры”, ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя двинуться догонять другие народы»[81].

Сегодня у нас уже достаточно аргументов, как за, так и против этой «телеологической» стратегии В.И. Ленина. Главной проблемой реализуемости этой стратегии была возможность последовательного следования ее целям в реальных социальных условиях. Да и сама эта стратегия, уступая реалиям, претерпела существенные изменения.

Так, Н.А. Бердяев, рассматривая идеологические корни русской революции, реализовавшей ленинскую стратегию, писал: «Этот “ортодоксальный” марксизм, который в действительности был по-русски трансформированный марксизм, воспринял прежде всего не детерминистическую, эволюционную (sic! – И. Д.), научную сторону марксизма, а его мессианскую, мифотворческую революционную сторону, допускающую экзальтацию революционной воли, выдвигающую на первый план революционную борьбу пролетариата, руководимого организованным меньшинством, вдохновленным сознательной пролетарской идеей. Этот ортодоксальный, тоталитарный марксизм всегда требовал исповедания материалистической веры, но в нем были сильны и идеалистические элементы. Он показал, как велика власть идеи над человеческой жизнью, если она тотальна и соответствует инстинктам масс (sic! – И. Д.)… И Ленин показал на практике, что это возможно. Он совершил революцию во имя Маркса, но не по Марксу. Коммунистическая революция в России совершалась во имя тоталитарного марксизма, марксизма как религии пролетариата, но в противоположность всему, что Маркс говорил о развитии человеческих обществ»[82].

Далеко не во всем соглашаясь с выдающимся мыслителем, здесь важно обратить на отмеченную связь между успехом в воплощении заветов «религии пролетариата» и историческими предпосылками этого успеха в виде «инстинктов масс». Но в этом успехе немалый вклад принадлежит и основной доминанте предшествующего общественного развития нашего народа, далеко не только его «низов».

Эта доминанта, подкрепленная почти незыблемым авторитетом «высокой культуры», была тесно связана с ценностями справедливости и требованием их воплощения в жизнь любой ценой. Здесь уместно вспомнить о жизненном пути нигилистки Лизы Бахаревой, с такой симпатией изображенной Н.С. Лесковым, далекого от симпатий к нигилистам[83]. Именно высокое, бескомпромиссное нравственное чувство, сформированное русской культурой, определило весь ее жизненный путь.

В таких условиях было бы упрощением говорить только об «инстинктах масс». Мы имеем дело с достаточно значимыми культурными основаниями, которые были дополнены общим одичанием войны, пропагандой разнородной оппозиции и которые и создали такой тотальный климат дискредитации правящего режима, его истеблишмента, что стало питательной средой для «инстинктов масс», для их активного нигилистического по своей сути действия.

Здесь можно сослаться на сделанный ранее авторский вывод о том, что «в основе нормативных представлений большевиков лежала их вера в возможность быстрого общественного переустройства, определенная социальная концепция человека, который в тот период многим представлялся пружиной, сжатой угнетением. Достаточно освободить его от социальных оков, и “разогнет он могучую спину”. Можно вспомнить “птенцов Керенского” (так называли тогда амнистированных Временным правительством уголовников), рассказ Г. Успенского “Выпрямила” и т. д.»[84].

Эта концепция объединяла большинство отечественных революционеров вне зависимости от более частных различий в их воззрениях.

В целом, обсуждая ход отечественной дискуссии сторонников «телеологии» и «генетики», было бы и ошибочно, и несправедливо обойти интеллектуальный подвиг генетически ориентированных авторов сборника «Вехи», пытавшихся преодолеть примитивно трактуемый материализм (ряд авторов сборника участвовали в развитии этого направления социальной мысли), выдвинуть нравственное измерение в центр оснований общественного развития. Эта героическая попытка была отвергнута обоими флангами российской общественной жизни.

Наиболее жестко на нее отреагировал В.И. Ленин, назвав эту книгу «энциклопедией либерального ренегатства»[85]. Важным свидетельством того, какими в системе представлений лидеров страны было место и роль отдельной личности, может служить заочный диалог между Г. Зиновьевым и делегатами 2-го губернского съезда инженеров, состоявшегося в 1924 г.

Этот съезд выступил со следующим обращением: «Коммунисты как материалисты считают необходимым и нужным дать людям в первую очередь предметы первой необходимости, а мы, интеллигенты, говорим, что в первую очередь нужны права человека. Сейчас мы этих прав не имеем, и пока их не получим, мы будем инертны. Интеллигенты! Кто же такой интеллигент? Неужели человек, имеющий диплом? Интеллигент, это всякий человек, будь то крестьянин, будь то рабочий, будь то человек с дипломом, это человек, который ставит выше всего права человека, считает, что человек высшая ценность в государстве»[86].

На это с трибуны XIII съезда РКП(б) последовала отповедь Г. Зиновьева: «Каких еще “прав человека” хотят они? Тех самых “прав”, которые имеют буржуазные инженеры, скажем, во Франции»[87].

Здесь видно, что фундаментальный спор между телеологами и генетиками «схлопнулся» в доктринерское противостояние между либералами и коммунистами.

Дискуссия о пятилетнем плане. Особенно остро споры о соотношении телеологии и генетики возобновились в рамках дискуссии о принципах и методах разработки пятилетнего плана. Для нашего обсуждения эта дискуссия представляет особый интерес в связи с тем, что в ее ходе рассматривались сами принципы стратегического развития, необходимость учета самых разных его сторон.

Сегодня, как и тогда, без малого век назад, перед нами стоит грандиозная задача выработки стратегии развития. Стратегии, в которой необходимо соразмерить масштаб задач и возможностей их успешной реализации. Стратегии, в которой необходимо учесть множество факторов, условий с тем, чтобы успешно ответить на исторические вызовы. Представляется, что сходство ситуации, когда было необходимо выработать стратегию, от успеха которой зависело само существование нашей страны, заставляет нас внимательно прислушаться к аргументам сторон.

Следует отметить, что в самом начале дискуссии присутствовало представление о том, что пятилетний план является частью процессов общественной трансформации и, соответственно, его ориентиры должны быть «погружены» в общий социальный контекст, учитывающий самые разные, включая и фундаментальные, стороны развития.

Так, Г.М. Кржижановский – тогда председатель Госплана СССР, в своей концептуальной статье писал: «Контрольные цифры Госплана показывают, что мы фактически находимся на расстоянии и от этой фазы социалистического строительства… Однако, что доказывает это обстоятельство? Выходит, что действительный процесс трансформации капиталистического общества в общество социалистическое носит гораздо более сложный характер, чем то представлялось даже гениальным провозвестникам научного социализма»[88].

Тогда ясны были социальные ограничения предстоящего развития: «Борьба за качество продукции, в широком смысле этого слова, является поистине борьбой за социализм. Несомненно, что здесь перед нами величайшие трудности, именно в силу нашей общей экономической отсталости и общего низкого уровня нашей культуры. Со всех сторон здесь засасывает нас губительная трясина нашего прошлого – перед нами своего рода экономический Перекоп»[89].

В этом (спустя почти четверть века) слышны отголоски цитированной выше дискуссии между Плехановым и Лениным о необходимых культурных предпосылках социалистических преобразований.

В центре дискуссии о пятилетнем плане стоял вопрос о темпах индустриализации страны и тех методах, которые необходимо использовать для ускорения темпов социалистических преобразований.

В ходе дискуссии о пятилетнем плане проблема соотношения телеологии и генетики, границ «коридоров возможного» была поставлена вполне отчетливо.

Среди участников дискуссии, выступавших с позиций необходимости учета генетических факторов, следует выделить прежде всего В.Г. Громана, отстаивавшего комплексный взгляд на хозяйственное развитие и давшего название обсуждаемой оппозиции «телеология» и «генетика»[90]. Он отмечал, что «…когда вы ищете логическую основу “синтеза генетической и телеологической точек зрения”, то вы должны сказать, что самая формулировка цели вытекает из генетического процесса»[91]. Заметим, что это было его последнее появление на страницах журнала «Плановое хозяйство».

На этой же позиции стоял и В.А. Базаров[92], который указывал: «Телеология и генетика – не конкурирующие между собой антагонисты, а диалектически связанные друг с другом моменты единого органического целого»[93].

Среди участников дискуссии были и другие оппоненты волюнтаризма, сторонники комплексного подхода, систематического поддержания равновесия: «Проблема заключается в следующем: если в каждый данный момент величина и качество общественной продукции являются определенными данными, то при каком волевом распределении продукта, при каком характере его общественного потребления может быть разрешена поставленная выше задача усиления темпов развития народного хозяйства при условии роста его социалистических элементов?

Отвечая на эти вопросы, мы неминуемо столкнемся с вопросом о пределах такого волевого перераспределения общественной продукции, т. е. с вопросами хозяйственного равновесия во всем объеме этого понятия. Соответственно с этим направление, темп и равновесие – эти три взаимозависимых элемента являются кардинальными проблемами нашей экономики»[94].

Здесь следует отметить, что сторонникам такого подхода признанные экономистами критерии равновесия, требования отсутствия кризисов в ходе развития представлялись почти неоспоримыми. В качестве подтверждения своей позиции они обращались к политэкономическому, социально-политическому измерению последствий возникающих диспропорций.

Так, одной из ключевых точек этой дискуссии был вопрос о «ножницах цен», о диспаритете цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. Этот диспаритет позволял, по мнению сторонников «высоких темпов», выкачивать прибавочный продукт из сельхозпроизводителей на нужды индустриализации. Активным сторонником этой позиции, как это хорошо известно, был Е.А. Преображенский[95]. Он и был автором этой концепции, получившей политическую поддержку Льва Троцкого и до поры встречавшей отпор со стороны И.В. Сталина.

При этом ряд специалистов указывал на то, что этот путь ведет к снижению стимулов роста производства в сельском хозяйстве, к повторению ситуации 1923–1924 гг., когда крестьяне сокращали производство. Они отчетливо понимали диалектику сложившейся ситуации. «В известных размерах и до известного времени “ножницы” неизбежны. Этого требуют интересы индустриализации отсталой страны. Однако необходимо иметь в виду, что обусловленные задачей социалистического строительства “ножницы”, вместе с тем, в каждый данный момент затрудняют усиление смычки госпромышленности с сельским хозяйством и, следовательно, соответственно укрепляют позиции капиталистического круга воспроизводства. Это противоречие является проявлением основного противоречия нашей экономики»[96].

Руководители Госплана СССР также поначалу высказывали трезвые соображения по поводу соотношения телеологии и генетики. В докладной записке Госплана СССР Совету труда и обороны И.Т. Смилга (зам. председателя Госплана в то время)[97] писал: «Хозяйственный план должен строиться с учетом двух основных элементов. Во-первых, план должен учитывать объективные тенденции хозяйственного развития, обеспечить в наибольшей степени влияние на ход экономической жизни со стороны пролетарского государства»[98]. С. Шаров приводит текст И.Т. Смилги, в котором тот предостерегал от «максимализма» плана и достаточно подробно разбирал «сущность телеологического максимализма»: «Телеологическая “военная” концепция плана такова: имеется данная постановка, данные объективные моменты; к этим объективным моментам подходит субъективная воля, имеющая субъективные цели в смысле изменения этих моментов»[99].

Чем же отвечали оппоненты, выступавшие за предельно высокие темпы экономических преобразований?

При оценке их позиции не следует игнорировать их важные истоки – доминирующий в тот период характер общественно-политических настроений, в результате которых сторонники низких темпов постоянно находились под прессом возможных обвинений в «капитулянтстве» и «буржуазном уклоне». Отражением этого идеологического прессинга является известное выражение С.Г. Струмилина (в тот период зам. председателя Госплана СССР): «…лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».

Но были и более веские аргументы. «По вопросу о том, насколько быстро может развиваться наша промышленность, шли горячие споры в течение последних лет. Большинство специалистов-инженеров и буржуазных экономистов доказывали, что мы могли быстро расширять производство лишь в так называемый восстановительный период… Все эти доводы обставлялись большой внешней убедительностью, энергично подкреплялись указаниями на многочисленные трудности, стоящие на нашем пути… возражения же и указания на то, что перспективы наши более благоприятны, расценивались как беспочвенное фантазерство.

Нужно отметить, что первая пятилетка, построенная с такого рода притязанием на “реальность”, была составлена еще в 1923 г. и носила название “Ориентировочный перспективный план металлургической промышленности РСФСР на пятилетие, начиная с 1923 по 1927 гг. включительно”. Поскольку это перспективное развитие черной металлургии было построено на базе оценки вероятного развития и роста потребности в металле со стороны всех отраслей промышленности и народного хозяйства, эта пятилетка является, по существу, наброском пятилетнего плана всего народного хозяйства…

И, несомненно, если бы в 1923 г. кто-нибудь взял на себя смелость утверждать, что за 4 года (до 1927 г. включительно) мы сможем увеличить выплавку чугуна в 10 раз, а не в 3,6 раза, как намечали авторы проекта, что мы за этот период почти учетверим, а не удвоим производительность труда, то такого человека, несомненно, назвали беспочвенным фантазером, утопистом, человеком, не имеющим чутья в действительности… Всего полтора года тому назад, перед самым началом 1927/28 хозяйственного года, на этот год намечался рост продукции в размере 16,3 %, а в ноябре этого же года, т. е. когда хозяйственный 1927/28 г. уже начался, рост продукции намечался в 18,1 %. Фактический рост продукции за этот год составил около 24–25 %, превысив в полтора раза рост, намеченный первой пятилеткой»[100]. Приведенная цитата показывает, что сторонники «высоких темпов» опирались и на реальность, на безусловно выдающиеся достижения восстановительного периода, с которого начиналась первая пятилетка.

Но эти успехи привели сторонников «рывка» к радикальным теоретическим выводам: «Таким образом, теория неизбежности затухания кривой в нашем развитии, которая большинством консервативных специалистов и буржуазными и склонными к буржуазной идеологии экономистами выдавалась за непререкаемую истину и преподносилась в качестве об’ективно обоснованной реальности, – эта теория оказалась реакционной легендой, вымыслом, ничего общего с действительностью не имеющим»[101]. Такие теоретические «прорывы» создавали основу для еще более радикальной практики, метафорой которой были слова «Марша энтузиастов»: «Нам нет преград ни в море, ни на суше»[102].

В рамках рассматриваемой дискуссии важно также привести точку зрения нашего великого экономиста Н.Д. Кондратьева: «Но что значит согласовать наши задания с реальными ресурсами страны, с реальными возможностями ее развития? С.Г. Струмилин не анализирует этого вопроса. Но на этот вопрос можно дать только один ответ. Наши задания относятся к будущему. Они указывают, в каком направлении должны развиваться наши сознательные усилия и мероприятия. Наши усилия и мероприятия для реализации задания могут сделать многое. Но все же они не всесильны. Они будут развиваться в конкретной объективной обстановке будущего, в которой огромное значение имеют чисто стихийные процессы. И действительный результат, к которому приведут наши усилия и мероприятия, определится сочетанием нашего действия и действия объективной среды, в которой они будут протекать. Но если это так, то наши задания будут реальны лишь в том случае, если они отобразят в себе именно эти действительные результаты, которые могут быть достигнуты нашими усилиями, протекающими в конкретной объективной обстановке (курсив автора цитаты. – И. Д.)»[103].

Примером того, в какой мере сбылись эти предостережения, является история строительства и ввода в эксплуатацию легендарного ГАЗа. Его строительство велось ударными темпами начиная с мая 1930 г.[104] Первый автомобиль сошел с конвейера летом 1932 г. Но мало кто помнит, что на проектную мощность завод вышел лишь два года спустя, сказались низкая технологическая и организационная дисциплина, недостаточная квалификация работников всех звеньев производства.

Как известно, подобные издержки высоких темпов были характерны не только для ГАЗа.

Сегодня, когда мы в полной мере понимаем статус Н.Д. Кондратьева в мировой экономической и шире в социальной науке, мы можем и должны прислушаться к его наставлениям, позволяющим взвешенно находить компромисс между двумя крайностями.

Рассматривая итоги дискуссии о пятилетнем плане, а также имея в виду характер последующей реализации выработанных в ее ходе подходов, можно сделать вывод о том, что главной проблемой реализации выработанной стратегии являлось то, что «постепенная трансформация общественных отношений», о значении которой писал Г.М. Кржижановский, была выведена за рамки необходимых условий решения задачи построения социализма.

Последняя, основанная на преимущественно «генетических» основаниях, оказалась сведенной к достижению суммы априорных инструментальных характеристик различных сторон экономической, политической и социальной жизни общества, лежащих уже в пространстве «телеологических» представлений. «Социализм при этом утрачивал свое общесоциологическое содержание и ограничивался такими характеристиками, как уровень обобществления производства, выраженный через долю продукции, производимой государственными и кооперативными предприятиями»[105]. Плановость экономики при таком понимании оборачивалась «бюрократической утопией доведения пятилетки до каждого станка»[106].

Здесь следует отметить парадокс. Марксизм – прямой наследник гегельянства (К. Маркс начинал как младогегельянец) – преимущественно генетической концепции. Все теоретико-методологические построения исторического материализма – экстраполяция теоретически выстроенных тенденций исторического развития. В рамках этих же построений определялись цели общественного развития.

Однако, определив эти цели, большинство теоретиков марксизма отбрасывали генетические подходы и переходили в стан жестких телеологов. Э. Бернштейн и затем его последователи – еврокоммунисты – исключение. Главный «грех», в котором их обвиняли оппоненты, представлявшие себя в качестве единственно «подлинных» марксистов, – недостаток радикализма, революционного стремления реализовывать цели социалистических преобразований. В нашем дискурсе – учет требований «генетики».

Свидетельством этого являются слова Иоффе – видного деятеля компартии: «Вы – правы, но залог победы Вашей правоты – именно в максимальной неуступчивости, в строжайшей прямолинейности, в полном отсутствии всяких компромиссов, точно так же, как всегда в этом именно был секрет побед Ильича»[107]. Следуя такой модели, как показывает исторический опыт, можно завоевать власть, но этот же опыт показывает, что так невозможно строить эффективную стратегию общественного развития.

Справедливости ради следует учесть, что это говорят проигравшие, стремящиеся поэтому опорочить победителей. В.И. Ленин потому и был величайшим политтехнологом всех времен и народов, что не раз шел на компромиссы под давлением обстоятельств, чему примерами являются Брестский мир, нэп и не только они. Но все же бескомпромиссность как принципиальная позиция – это всеми признаваемая характерная черта Ильича как политика.

Все это лишь подтверждает общий вывод о необходимости учета общесоциальных изменений при выстраивании стратегии развития. Забвение такого учета вело к тому, что воплощение общесоциальных целей социалистического развития в рамках логики «отсутствия всяких компромиссов» осуществлялось путем их достаточно примитивной декомпозиции, сведением к набору формальных показателей, за которыми терялся общий контекст социальной трансформации. Достижение этих показателей – фрагментов «мозаики» – практически никогда не сверялось с общей исходной картиной, ради чего, собственно, и затевались преобразования.

Достаточно вспомнить цепочку декомпозиции: коммунизм – материальная база коммунизма – показатели производства на душу населения – немыслимо высокие для индустриальной страны темпы роста. Какая уж тут общественная трансформация. Тем более что параллельно шло стихийное изменение самых основ общественного функционирования: индивидуализация, упрочение партикулярных ценностей, прагматизация и утилитаризм.

Хочется, чтобы мы извлекли уроки из драматических, а подчас и трагических дискуссий о путях формирования стратегии развития страны, из способов реализации этой стратегии.

Сегодня, когда ведется аналогичная по своим функциональным задачам дискуссия (и тогда и сейчас решались судьбы нашего Отечества), когда разрабатывается стратегия «российского прорыва», нам необходим прочный теоретико-методологический фундамент такой стратегии – опора успеха.

Как показывает наше предшествующее обсуждение, крайне важно не упустить взаимосвязь между собственно экономическими и научно-техническими преобразованиями, с одной стороны, и их общесоциальным контекстом, который в очень большой степени определяет успех этих преобразований, с другой. Этим обусловливается то внимание, которое в данной работе уделяется процессам социальной трансформации, отечественной специфике этих процессов, учет которых необходим для выстраивания эффективной стратегии.

Альтернативы развития: воображаемые, мнимые и реальные. Вопрос об альтернативах развития – ключевой для нашего обсуждения. Собственно, игнорирование альтернатив, отбрасывание иных, кроме предпочитаемых целей развития, лежало в основе исходной, примитивной версии телеологии.

В рамках этой версии все сущее считалось подвластным воле правителя, тем более (вспомним Платона) ведомого разумом, знанием и волей, или в иной трактовке «всесильной теорией». Карикатурой (но не только карикатурой) такого рода политического волюнтаризма явились планы Н.С. Хрущева по строительству материальной базы коммунизма.

Но телеология – не привилегия лишь карикатурных марксистов-ленинцев. Эти же последовательно телеологические подходы видны и на противоположном фланге – среди «псевдолиберальных» глобалистов, превративших великие ценности подлинного либерализма в «гражданскую религию», считающих, что можно повсюду продвигать свободу и демократию, невзирая на конкретные социальные и исторические предпосылки. Да и в нашем отечестве «молодые реформаторы», как уже не раз отмечалось, ради становления рынка и демократии действовали по-большевистски, не считаясь с огромными социальными издержками.

И по сию пору в нашем политологическом дискурсе видны интенции «борьбы за ухо правителя». Доминирует уверенность, что достаточно убедить руководство в правоте своей позиции и возможно перенести ситуацию в любую наперед заданную точку политического пространства. Любые макросоциальные ограничения могут быть преодолены, была бы властвующая воля.

Но вопрос не только в издержках, но и в степени реализации поставленных задач. Примитивно-формальная телеология, как показывает немалый политический опыт, малоспособна создать систему прочных институтов, способных реализовать их функционал после того, как исчезнет избыточное внешнее социально-политическое давление, неважно, в форме тоталитарного принуждения либо путем идейно-политического прессинга. Исчезновения, даже ослабления такого давления бывает достаточно, чтобы внутренние, неустранимые мотивы людей начали быстро разрушать навязанные, «оторванные от жизни» институциональные нормы. Часто даже разгул коррупции выступает инструментом такого разрушения.

В этом смысле разгул «низовой коррупции» (скорее всего, не только «низовой») в нашей стране был результатом глубокого рассогласования между формальными институциональными нормами, с одной стороны, и реальными мотивами социального действия большинства, с другой[108].

Представляется, что прочная основа развития может быть создана лишь тогда, когда ведется глубокий анализ подлинных альтернатив этого развития, факторов и обстоятельств, обусловливающих формирование этих альтернатив. Такой анализ позволяет выбирать реальные, пусть даже амбициозные, цели вкупе со всем комплексом условий, при которых их достижение становится возможным.

Начиная обсуждение проблем анализа и выбора реалистичных альтернатив, трудно удержаться от цитаты, где в форме молитвы излагается важный принцип такого анализа и выбора: «Боже, дай мне благоволение и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого»[109].

Попытаемся пояснить, как же можно следовать этому наставлению.

Откуда берутся представления об альтернативах развития. Очевидно, что сам подход к выбору альтернатив развития – превращенная форма обсуждаемой дилеммы: телеология или генетика. В этом подходе часто заключается не только путь, подход к реализации целей развития, но он сказывается и на самом формулировании самих альтернатив общественного развития.

Эти альтернативы прежде всего задавались представлениями о целях и критериях развития, доминировавших в создании основных субъектов этого развития. Долгое время доминирующим способом усмотрения проблем общественного развития были соответствующие трактовки доминирующих религиозных представлений.

Яркий пример – уже упоминавшийся труд одного из величайших богословов Блаженного Августина «О граде Божьем»[110]. Для нашего обсуждения важна указанная им связь между историческим, шире общественным развитием, с одной стороны, и моральным прогрессом, с другой. В этой работе впервые был введен критерий, который показал магистраль выработки стратегий развития.

Отображением этой же магистрали стали слова большого поэта: «Все прогрессы реакционны, если рушится человек»[111]. Эта связь идей, идущая через века, лишь подчеркивает устойчивость обсуждаемой магистрали и указывает на то, что априорно игнорировать нравственное измерение развития, как это нередко бывает в современном реформаторстве, по меньшей мере, не дальновидно. Нужно хотя бы прикинуть, «как слово наше отзовется».

Показательно в связи с этим удивление реакцией общества на пенсионную реформу, высказанное первым вице-премьером А.Г. Силуановым. Отношение общества к характеру проведения «пенсионной реформы» показало, что платой за отсутствие прогноза социальных последствий принимаемых решений, включая и их нравственно-этическое измерение, является возникновение серьезных проблем. Последовавший рост недоверия общества ко всем ветвям и институтам власти, безусловно, создает достаточно высокие барьеры для проведения новых реформ, крайне необходимых для реализации «российского прорыва».

Таким образом, важной точкой отсчета выработки стратегий развития являются учет мотивов и представлений, включая сюда и нравственно-этические, доминирующих субъектов, способных как задавать соответствующие стратегии, так и определять социальные рамки их реализации.

Эта позиция приводит нас к достаточно широко понимаемому набору субъектов, задающих и реализующих обсуждаемые стратегии развития. Здесь в наше поле попадают «элиты» – «главные руководители, которые обладают организованной возможностью регулярно и в значительной степени влиять на политику»[112]. Такое понимание предполагает включение в структуру субъектов выработки стратегии развития не только представителей формальных структур власти, но и тех, кто оказывает реальное влияние на принимаемые ими решения.

Если рассматривать масштаб решений, связанных с принятием стратегии развития, то здесь важен учет позиций как влиятельного экспертного сообщества, так и «властителей дум», тех, кто существенным образом влияет на восприятие обществом выработанных стратегий развития. При этом следует учитывать как позитивное, так и негативистское воздействие таких «властителей дум», которые для того, чтобы оказаться в фокусе общественного внимания, собрать множество «фолловеров», готовы спекулировать на невежестве и даже на идеологических фобиях. Таким образом, вопрос стоит не только в проведении профессионального анализа альтернатив развития, но и об их защите от разного рода идеологически и эгоистически мотивированных атак.

Чаще всего с такими атаками мы сталкиваемся при историческом анализе стратегий развития. Здесь зачастую присутствует аберрация исторического сознания. К глубокому сожалению, понимающее, погруженное в реальный контекст рассматриваемого времени, историческое сознание не слишком частый гость на нашей общественной сцене. Его слишком часто затуманивают идейно-политические пристрастия участников обсуждений, дебатов и даже исследований. Они без каких-либо сомнений переносят в рассматриваемую эпоху современные ценности и представления и на основании такого исторического невежества выносят суровый приговор властителям, действовавшим в другом мире.

И это при том, что история действительно призвана стать «наставником жизни», давать примеры того, как возникали, ставились и разрешались вопросы о целях общественного развития, способах реализации этих целей, критериях оценки этих самых способов.

В свое время мне пришлось довольно резко высказаться по поводу «исторического взгляда» на альтернативу развития, в соответствии с которой поражение Советского Союза в Великой Отечественной войне было бы благом, ведущим наш народ к свободе и демократии[113]. Как представляется, мне удалось показать, что вне зависимости от идеологических пристрастий, с учетом реальных планов обсуждаемых «победителей» (план «Ост») последствием поражения Советского Союза стала бы утрата нами государственности, достижений образования, науки и культуры.

Даже если принять крайне сомнительную гипотезу о том, что после поражения Советского Союза США и Великобритания все же одержали бы победу, то борьба с Германией и Японией заняла бы много лет. Разрушение отечественного культурного фундамента в таких условиях неизбежно было бы почти тотальным. О каком развитии «демократии» можно говорить при разрушении культурных, фундаментальных предпосылок для желаемого государственного порядка. Можно лишь предположить, что результатом такого хода событий стало полное социальное одичание, прикрываемое демократическим флером, созданным победителями.

Этот пример призван показать, как идеологические пристрастия разрушают логику анализа альтернатив развития.

В этом же ряду должна быть разобрана и альтернатива, в соответствии с которой революция в нашем массовом сознании, да и не только, рассматривается как приемлемая альтернатива «неправильному» общественному развитию. Ранее мне уже пришлось отмечать, что в результате длительных усилий отечественных «нигилистов» и их идейных последователей революция в России более легитимна, чем практически любое наличное государство.

Эти соображения подводят нас к выводу, что важным условием выработки стратегии общественного сознания является определенная терапия исторического и теоретического сознания, которая призвана выявить содержание реальных альтернатив в прошлом и на этой основе поддержать процесс анализа подлинных альтернатив нашего общественного развития сегодня. Такая терапия выступает важной предпосылкой успеха в разработке и реализации обсуждаемой стратегии «российского прорыва».

Через анализ альтернатив общественного развития в контексте общественного сознания в поле нашего обсуждения попадают объяснительные схемы, которые являются предпосылкой формирования рассматриваемых альтернатив.

Именно наличие общепринятых или, по меньшей мере, широко распространенных схем в очень большой, если не в решающей степени обусловливают уровень общественной поддержки или, напротив, сопротивления предложенной стратегии. Эти объяснительные схемы становились основой выработки политических стратегий, мобилизации элит, субэлитных групп и, наконец, достаточно массовых слоев и групп, которые совместными усилиями осуществляли масштабные общественные преобразования.

Ключевой вопрос о мотивах, лежащих в основе этих схем. Так, много революционных преобразований проводилось ради ценностей и интересов ограниченных «верхов», религиозных групп. Великая Елизавета Английская вела смертельную борьбу за «религиозную терпимость», которая казалась немыслимой ересью «хранителю веры» королю Филиппу II.

Сегодня, рассматривая мотивы, двигавшие субъектами развития, мы зачастую сталкиваемся с вменением этим субъектам мотивов и представлений, которые нам (в совершенно иных социальных условиях) представляются «достойными» или, напротив, «низменными». Так, например, очень часто приходится сталкиваться с вменением историческим персонажам чрезмерно рациональных мотивов принятия решений в тех случаях, когда единственно допустимым мотивом были «честь» и «достоинство». Нам сегодня не всегда понятны упорные и долгие дипломатические битвы за «правильные» начертания гербов. Так, например, лилии – символ французской монархии – исчезли с герба английских королей много лет спустя, после того как англичане покинули Кале, их последний оплот на континенте.

Все вышесказанное призвано подтвердить, что представления о ценностях и интересах, выступающих мотивами действий объектов преобразований, являются важной проблемой выработки стратегии. Эти представления могут быть реалистичными, могут быть догматическими или вовсе мифологическими, но при выработке представлений о соответствующих альтернативах развития всегда присутствуют представления о характере отклика объектов на предстоящие изменения их положения.

Выше мы уже приводили примеры столкновения ожиданий преобразователей (Екатерины Великой и соратников Царя-освободителя) с реалиями. Но здесь важно само наличие таких ожиданий и, соответственно, введение проблемы анализа таких ожиданий при обсуждении альтернатив общественного развития.

«Накапливается все больше и больше доказательств того, что эффективность права в изменении шаблонов поведения не находится в полной зависимости ни от той степени, в которой оно соответствует господствующим в сообщности установкам, ни от строгости санкций, применяемых для проведения норм права в жизнь»[114]. Это, в свою очередь, требует анализа реальных факторов, обусловливающих формирование «шаблонов поведения» или, говоря языком теоретической социологии, моделей социального действия.

Еще одним измерением нашего анализа является временной горизонт, значение которого можно увидеть, возвращаясь к рассмотренному выше примеру – дискуссии о пятилетнем плане, его темпах и степени его сбалансированности.

Если рассматривать темпы и сбалансированность лишь на перспективу двух пятилеток, то аргументы сторонников более сбалансированного развития, снижения дисбалансов и связанных с ними социальных и экономических издержек являются очень весомыми и почти абсолютными.

Иная структура оценок возникает при увеличении горизонта стратегии преобразований еще на пять-семь лет с включением в предмет стратегии задачи обеспечения материально-технических предпосылок победы в грядущих сражениях. Следует иметь в виду, что в сознании наших лидеров того времени все время присутствовала угроза войны, неизбежность которой трезво оценивалась политическим руководством еще в 1925 г. Так, на январском Пленуме ЦК ВКП(б) 1925 г. И.В. Сталин сказал: «Четвертый факт: в связи с теми предпосылками, о которых я говорил, в связи с тем, что предпосылки войны назревают и война может стать, конечно, не завтра и не послезавтра, а через несколько лет, неизбежностью… Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию, обуть и одеть ее, обучить, улучшить технику, улучшить химию, авиацию, и вообще поднять нашу Красную Армию на должную высоту. Этого требует от нас международная обстановка»[115].

Внимание к перспективе предстоящей войны обусловлено тем, что на январском Пленуме ЦК ВКП(б) (1925), как рассказывал мне известный историк государства и права В.М. Курицын, был представлен совместный доклад Разведупра РККА и разведки Коминтерна. В соответствии с этим сценарием к 1932 г. должен был произойти крах Веймарской республики (как мы видим, это сбылось). Это событие (по оценкам авторов доклада) должно было вызвать коммунистическое восстание. Ответом на него должно было стать вторжение Великобритании и Франции, подкрепленное значительными силами Речи Посполитой. После подавления восстания объединенные силы должны были вторгнуться в советскую Россию[116]. Подтверждением того, что этот сценарий рассматривался как основа для практических действий, является изложенный в мемуарах С.А. Ваупшасова план (на случай вторжения) подготовки партизанского движения в Белоруссии в конце 1920-х – начале 1930-х гг.[117]

Увеличение горизонта анализа альтернатив в большой степени влияет на оценки хода проводимых социально-экономических преобразований. Критерии, связанные со сбалансированностью развития, уступают место оценкам степени готовности страны к предстоящей войне. Так, эксперты указывают, что важным индикатором такой готовности выступает то, что СССР вступил в войну с самым молодым и современным станочным парком. Это, в свою очередь, позволило использовать в массовом порядке труд женщин и подростков, не обладавших высокой квалификацией.

Издержки первых пятилеток в этом контексте следует рассматривать как часть общих (конечно, просто гигантских) потерь, понесенных нашей страной и обществом во имя Победы. Это уже другие критерии оценки отечественной истории с учетом существовавших в тот период альтернатив. При таком взгляде необходимо и социально-экономические издержки различных альтернатив рассматривать в увязке с комплексной оценкой последствий каждой из этих альтернатив.

Представляется, что современное массовое сознание приблизительно так и подходит в оценке всего трагического контекста предвоенного развития, считая, что «нам нужна одна Победа. Одна на всех – мы за ценой не постоим», как писал великий поэт-фронтовик Б.Ш. Окуджава, остро чувствовавший нерв народной жизни[118].

Однако расширение горизонта рассмотрения не должно быть чрезмерным. Имеется множество факторов, повышающих неопределенность альтернатив при расширении горизонта их рассмотрения. Здесь в первую очередь следует учитывать научное, техническое и технологическое развитие. Для примера достаточно вспомнить, как изменились наши социальные практики, например, структура свободного времени, под влиянием развития информационных технологий, прежде всего Интернета.

В связи с этим логичным будет предположение, что максимальным временным горизонтом, в рамках которого можно делать сколько-нибудь обоснованные прогнозы, является период 20–25 лет. Это промежуток, когда новые технические и технологические решения, которые впоследствии получат свою реализацию и окажут влияние на экономическую и социальную жизнь, уже созданы. На этом основании уже можно осуществлять предметный анализ комплекса последствий их реализации как в нашей стране, так и в мире.

Аналогичным образом можно вести анализ и демографической ситуации. Те, кто будет определять облик развития, уже родились, а социальные позиции их родителей, которые будут задавать ориентиры социализации и социальной интеграции, также более или менее известны и относительно устойчивы.

Особого внимания заслуживает вопрос о мнимых альтернативах. Эти альтернативы, как правило, основаны на волюнтаристских, мифологических представлениях. Выше мы уже упоминали хрущевский проект «строительства коммунизма».

В предисловии к «Социологии революции» Питирим Сорокин (очевидец и активный деятель Великой русской революции) писал о результатах подобных мифологических представлений: «Подлинная природа Революции совсем не похожа на те романтически-иллюзионистические представления о ней, которые столь часто складываются у безусловных ее апологетов… революции исследуемого мной типа – плохой метод улучшения материального и духовного благосостояния масс. Обещая на словах множество великих ценностей, на деле фактически они приводят к противоположным результатам. Не социализируют, а биологизируют людей, не увеличивают, а уменьшают сумму свобод, не улучшают, а ухудшают материальное и духовное состояние трудовых и низших масс населения, не раскрепощают, а закрепощают их, наказывают не только и не столько те привилегированные классы, которые своим паразитизмом, своим распутством, бездарностью и забвением социальных обязанностей заслуживают, если не наказания, то низвержения со своих командных постов, сколько наказывают те миллионы “труждающихся и обремененных”, которые в припадке отчаяния мнят найти в революции свое спасение и конец своим бедствиям… В ряду многих идолопоклонников и догматиков, приносящих живого человека в жертву разным “божкам”, одно из первых мест занимают идолопоклонники Революции… Этому “идолу” уже принесены в жертву миллионы людей, и все еще мало! Его почитатели продолжают требовать все новые и новые гекатомбы»[119].

Для нашего обсуждения сказанное важно тем, что большой социолог выдвинул важный критерий оценки целей и социальных последствий предельного, основанного на мифах и иллюзиях, способа проведения телеологических преобразований. Но в приведенной цитате важно и то, что апологеты революционных преобразований исходят из того, что цели этих преобразований направлены на реализацию ценностей и интересов, важных для объектов преобразований.

Другой замечательный пример выстраивания социально-политической объяснительной схемы, основанной на мифах, дает К. Маркс – признанный классик социологической теории: «Демократы допускают, что против них стоит привилегированный класс, но вместе со всеми остальными слоями нации они составляют народ. Они стоят за народное право; они представляют народные интересы. Поэтому им нет надобности перед предстоящей борьбой исследовать интересы и положение различных классов. Им нет надобности слишком строго взвешивать свои собственные средства. Им стоит ведь только дать сигнал – и народ со всеми своими неисчерпаемыми средствами бросится на угнетателей. Но если оказывается, что их интересы не заинтересовывают, что их сила есть бессилие, то виноваты тут либо вредные софисты, раскалывающие единый народ на различные враждебные лагери, либо армия слишком озверела, слишком была ослеплена, чтобы видеть в чистых целях демократии свое собственное благо, либо все рухнуло из-за какой-нибудь детали исполнения, либо, наконец, непредусмотренная случайность повела на этот раз к неудаче»[120].

В этом анализе – большой урок социально-политического реализма, призыв к тщательному анализу реальных социальных мотиваций участников общественного процесса, их готовности на деле следовать призывам своих политических лидеров. Без соответствующего анализа, подкрепленного не только спекулятивными размышлениями философов и политологов (ну, как же без них), но и эмпирическими верификациями социологов, способных подтвердить концептуальные предположения относительно разрабатываемой стратегии.

Проблемный подход и нравственное измерение развития.

Наше предшествующее рассмотрение принципов, определяющих стратегию развития, показывает, что для выработки эффективной стратегии необходим компромисс между «чистой» телеологией, основанной на неких априорных целях, с одной стороны, и «чистой» генетикой, зачастую сводимой к экстраполяции сложившихся тенденций развития, к «инерционному» сценарию, с другой.

Поиск такого компромисса приводит нас к трем вопросам: во-первых, что может стать основой для выработки целевых ориентиров, отвечающих требованиям искомого компромисса, во-вторых, какие факторы «генетического» происхождения требуют безусловного учета, и в-третьих, каковы критерии приемлемого компромисса между принципами развития.

Представляется, что теоретическим инструментом, позволяющим реализовать поставленную выше задачу, является проблемный подход[121]. Проблемой преимущественно называется вопрос, не имеющий однозначного решения (со степенью неопределённости). Именно наличием неопределённости проблема отличается от задачи, где изначально определена цель, которую необходимо достигнуть. Как мы обсуждали выше, именно наличием неопределенности, достаточно высоких рисков реализации избранной стратегии развития и обусловливается необходимость поиска компромисса между телеологией, с одной стороны, и генетикой, с другой.

Проблемный подход как раз и позволяет в рамках одного теоретического взгляда учесть взаимовлияние избранной цели и средств, предназначенных для ее реализации. Подтверждением в пользу выбора этого теоретического взгляда является то, что проблемный подход был поставлен в центр обсуждения сразу двумя, достаточно далеко отстоящими дисциплинами: социологической теорией институтов и системным анализом, включая сюда и программно-целевые методы управления.

Социология институтов выявила взаимосвязь между социальной проблемой, с одной стороны, и институциональными установлениями, призванными решать эту проблему.

Системный анализ, перед которым встала задача корректной формулировки цели для реализации методов программно-целевого управления, также пришел к выводу, что в основе выбора цели должен лежать анализ проблемной ситуации. В рамках такого подхода осуществляется «сборка» или «закрытие» проблемы либо в форме системной модели, либо в форме объяснительной схемы. В них эксплицитно выявляются факторы, обусловливающие функционирование социального процесса или института. На этой основе выстраивается либо формальная, либо вербальная модель, позволяющая проводить необходимый анализ и прогнозирование.

Из этого пояснения видно, что обсуждаемые теоретические процедуры позволяют преодолеть волюнтаризм выбора целей, с одной стороны, и обеспечить выбор адекватных средств и методов решения рассматриваемой проблемы, с другой. Здесь важно подчеркнуть, что именно проблемный анализ позволяет обоснованно осуществлять переход к программно-целевому управлению на основе обоснования выбора цели такого управления и построения «дерева целей», предназначенных для ее достижения.

Важным преимуществом обращения к проблемному подходу является также возможность инкорпорировать в его рамках историческое видение соответствующих общественных процессов, увидеть исторические причины утверждения тех или иных нормативных представлений. Такую возможность в явном виде представил К.Д. Кавелин: «Сильно поставленная индивидуальность и естественное ее последствие – замкнутая корпорация – тормозили дело политического и гражданского объединения. Поэтому, когда время приспело, мысль обратилась в Европе на то, что особенно озабочивало людей, на выработку объективного права, в противоположность субъективным личным притязаниям. Поэтому-то первое, а не последнее так ярко выдвинуто европейской мыслью и наукой на первый план. Об индивидуальном, личном нечего было заботиться, оно и без того слишком выпукло заявляло себя всюду, и обстраивать его теоретически не было никакой потребности…

Принимая из Европы без критической проверки выводы, сделанные ею для себя и своей жизни, наблюдений и опытов, мы воображаем, будто имеем перед собой чистую, беспримесную научную истину, всеобщую объективную и неизменную, и тем парализуем собственную свою деятельность в самом корне, прежде чем она успела начаться. Еще недавно мы точно так же относились к европейским учреждениям и нравам, пока, наконец, опытом не убедились, что обычаи везде и всегда носят на себе отпечаток страны, где они образовались, и живые следы ее истории»[122].

Очевидно, что анализ проблемной ситуации не может игнорировать требований анализа причин и границ соответствующих общественных процессов.

Сегодня крайне редки случаи содержательного использования проблемного подхода, на теоретическую и методическую разработку которого было потрачено много творческих усилий. Очевидно, что сегодня мы пожинаем горькие плоды его упадка. В результате этого за использование программно-целевых методов управления выдаются бюрократические упражнения, в рамках которых цели избираются либо просто произвольно, либо для того, чтобы показать выполнение установок вышестоящих органов.

Для подтверждения этого достаточно проанализировать бюджетные программы, которые являются обязательным приложением к проекту федерального бюджета[123]. Так, например, в качестве одной из целей программы развития авиационной промышленности (кстати, одной из лучших) указывалось «сохранение статуса России в качестве великой авиационной державы». Как измерить эту цель, как оценить соответствие цели и затрат на ее реализацию? Недаром В.А. Мау на заседании Общественного совета Министерства экономического развития (он председатель этого совета) в ответ на критику автором качества бюджетных программ заявил: «Эти программы – фикция». Это верно, но за этой фикцией стоят реальные деньги.

На упадке качества государственного управления в немалой степени сказалось и то, что в течение 1990-х гг. вся система управления социально-экономическими и социально-политическими процессами была основана на априорном признании целого ряда «либеральных» догм.

Вся логика преобразований была сведена к постановке задач максимального следования этим догмам. Достаточно посмотреть на дискуссии того времени, чтобы убедиться, что оценка принимаемых решений была основана на том, в какой степени они соответствовали критериям «либеральности» и «рыночности» вне зависимости от соответствия этих решений требованиям хотя бы «практичности», не говоря уже о более широком анализе учета обусловливающих факторов.

В этом подходе было немало добросовестных заблуждений, например, А.Н. Яковлев в своем выступлении по телевидению говорил, что он «не мог предположить, что люди не захотят воспользоваться предоставленной им свободой». Также характерным был диалог автора с глубоким аналитиком В.Б. Кувалдиным. В ответ на тезис автора, что в условиях ослабления государства выигрывают акторы с минимальным уровнем нравственности (этот тезис я неоднократно высказывал начиная с конца 1980-х гг.), В.Б. Кувалдин с удивлением спросил: «Вы действительно изначально так считали?». Как мне представляется, он не поверил в мой ответ, хотя такая позиция очевидна, т. к. вытекает из основ теоретической социологии институтов.

Но, как представляется, среди тех, кто определял повестку дня того периода, было немало и холодных циников, которые использовали догмы «либерализма» в качестве прикрытия своих корыстных экономических и политических интересов. Это прежде всего относится к способам решения проблем приватизации.

Автор от имени «Гражданского союза» вел переговоры с целым рядом депутатов, поддерживавших правительство Е.Т. Гайдара, на предмет поиска приемлемого компромисса[124]. В центре был вопрос о приватизации. В качестве компромисса была предложена модель management by out, которая успешно реализовывалась Мировым банком в ряде стран[125]. Эта модель, последовательно ориентированная на повышение эффективности управления приватизируемой собственностью, заинтересовала «демократов», но была жестко отвергнута руководством гайдаровского правительства. Впоследствии было опубликовано интервью А.Б. Чубайса, в котором он открыто признал, что это предложение было отвергнуто из-за того, что эта модель давала много шансов «красным директорам» (заметим, тем из них, кто реально мог стать «эффективным менеджером») получить контроль над предприятиями[126]. При таком повороте событий у «мальчиков в розовых штанишках» (А. Руцкой) было мало шансов остаться при власти. И страданиями миллионов людей было заплачено за сохранение власти «реформаторов».

Эти соображения, основанные на личной практике автора, показывают влияние личных и групповых мотивов на выбор альтернатив развития и способов реализации этих альтернатив.

Для того чтобы встать на уровень требований, обусловленных вызовами и рисками общественного развития, нужны качественно иные подходы. Прежде всего нужно преодолеть «синдром Пиноккио» («глупый мальчишка с коротенькими мыслями»). Чтобы работать с реальными, а не фиктивными альтернативами, нужно научиться считать на много ходов вперед, пытаться предвидеть то, что можно предвидеть с учетом ограниченности наших знаний и представлений. Проблемный подход как раз для этого и предназначен.

Из такого понимания места проблемы в выработке стратегии очевидно, что необходимой (но, как видно, недостаточной) предпосылкой успешного решения служит ее правильная постановка. В каком смысле правильной? Такая постановка проблемы, которая позволяет переконфигурировать общественное пространство и создает комплекс предпосылок, необходимых для ее реализации.

В логике нашего обсуждения правильная постановка проблемы предполагает соответствие ряду критериев:

– общественное признание – проблема осознается ключевыми социально-политическими акторами и признается ими в качестве «назревшей», «актуальной»;

– наличие влиятельной общественной коалиции – возможно формирование коалиции элитных и субэлитных групп, способных выдвинуть проблему в качестве элемента национальной повестки дня, сформировать во влиятельных государственных и общественных кругах объяснительную схему, в рамках которой предлагаемое решение поставленной проблемы будет рассматриваться как приемлемое, т. е. не ведущая к кардинальным социально-политическим напряжениям или даже потрясениям (революции не приветствуются);

– признание легитимности предлагаемых средств – предложенные способы решения этой проблемы в целом не противоречат социальным, включая правовые, представлениям и нравственным нормам слоев и групп населения, способным, по меньшей мере, существенно снизить эффективность функционирования общественных институтов, если не деформировать их или даже разрушить;

– наличие социальных предпосылок реализации – имеются или могут быть привлечены социальные «игроки», способные реализовать социальные механизмы (активность, компетентность и т. д.), предлагаемые способы и методы решения проблемы;

– наличие ресурсов – наличие или возможность мобилизовать ресурсы, необходимые для решения проблемы.

Предлагаемые критерии являются измеримыми и, соответственно, позволяют осуществить предварительную экспертизу.

Неверно же поставленная проблема, или псевдопроблема, лишь уводит в сторону от разрешения подлинных проблем[127]. Так, например, длительное время решение проблемы обеспечения детей, оставшихся без попечения родителей, виделось довольно просто: одеть, обуть, накормить, обеспечить социальный уход. Когда же стали видны последствия слабой социализации и социальной интеграции сирот, то изменились и институты: семейные детские дома, упростилась система усыновления. Проникновение в суть проблемы, возникшее в ходе анализа социальных результатов реализации прежних подходов, обусловило и перемены в используемых социальных инструментах.

Важным преимуществом ориентации на проблемный подход, следования предложенным выше критериям является то, что в рамках его последовательной реализации обеспечивается поддержание целевой ориентации, с одной стороны, и удержание стратегии в «коридорах возможного», с другой. Появляется возможность социологического мониторинга соответствия общественной ситуации обозначенным выше критериям.

Исходя из сформулированных выше критериев значение имеет создание предварительных социальных условий для включения проблемы в общественный дискурс. В обществе практически всегда существует, условно говоря, «рынок» проблем, которые политики или общественные деятели пытаются «продать» общественному мнению, утвердить эти проблемы как наиболее «актуальные», требующие немедленного решения.

Соответственно, первым этапом в реализации стратегии развития является победа на этом «рынке». Сегодня приходится признать, что «российский прорыв», как таковой, еще не стал фокусом общественного внимания и интереса. Массовое сознание еще далеко от понимания причин и императивного характера этой стратегии. Еще не осознаны риски и последствия срыва в реализации этой стратегии развития.

Очевидно также, что правильная постановка исключает такой значимый риск, как нравственно-этическое отторжение и предлагаемой цели, и средств, предназначенных для ее реализации. Она снижает риски формирования влиятельной общественной коалиции противников как самой постановки рассматриваемой проблемы, так и предлагаемых средств ее решения. Очевидно, что это существенно повышает шансы на успех решения актуальной общественной проблемы.

В связи с этим важно обратить внимание на часто совершаемую ошибку. В рамках экспертизы, действительно необходимой для правильной постановки проблемы, важно избежать идеологически предзаданного анахронизма, когда при решении насущной проблемы обращаются к мифам относительно социальных позиций людей или их нравственности. Эту проблему хорошо понимал великий отечественный правовед С.А. Муромцев: «Не надо упускать из виду, что нравственность во всех своих частях и принадлежностью составляет тот же продукт исторического развития, как и право, и одинаково с ним подлежит постоянному развитию… Если, например, древнеримское “квиритское” право отличалось, наравне с первоначальными правами других народов, крайней грубостью, игнорировало принцип добросовестности (bona fides), не карало за обман или насилие при заключении сделок, не прощало ошибок и т. д., то все это, противореча нашим нравственным понятиям, легко согласовывается с тогдашней нравственностью. Только сравнение права и нравственности одного общества и одного времени имеет значение при разрешении вопроса, которым мы занимаемся»[128].

Из этого отрывка хорошо видно, что вопрос соотношения права (шире, институциональных установлений, сказали бы мы сегодня) и нравственности занимал одного из глубочайших мыслителей, хорошо понимавшего проблемы общественных преобразований.

Но при разработке стратегий общественного развития важно не впадать в сайентистскую самоуверенность. Нужно понимать и признавать ограниченность наших социальных знаний и представлений. Важным средством для этого является осознание того, что наиболее вероятным всегда является «инерционный» сценарий. Это как с погодой: наиболее вероятный прогноз можно сделать, глядя в окно. Именно обоснование отклонений от инерционного сценария является важнейшей задачей проблемного подхода и созданной на его основе объяснительной схемы.

Проведенное выше обсуждение показывает роль проблемного подхода и значение выработанной на его основе объяснительной схемы, характеризующей основные тенденции общественного развития. Наличие такой схемы, следование ее ориентирам является необходимым условием реалистичной стратегии «российского прорыва».

Глава 3. Социальная трансформация: рамка преобразований

Актуальность. Рассмотрение альтернатив «российского прорыва» связано с насущной необходимостью снизить риски, связанные как с результатами предшествующего развития, так и с предвидимыми последствиями решения тех задач, которые намечены в рамках «российского прорыва», в ходе реализации «майского указа».

Как успехи, так и трудности, не говоря уже о провалах в реализации этих насущных и одновременно предельно амбициозных задач, неизбежно являются источником вызовов и рисков. Игнорирование этих вызовов и рисков было бы непростительным и с точки зрения научной требовательности, и с позиций гражданско-политической ответственности.

Профилактика и парирование обсуждаемых рисков предполагает наличие соответствующих теоретических и методических средств, базирующихся на адекватной объяснительной модели. Выше мы уже рассматривали роль объяснительной модели в качестве важного средства проблемного подхода. Именно объяснительная модель позволяет выделить основные факторы, обусловливающие развитие рассматриваемого общественного процесса. Вариации таких теоретически выделенных факторов позволяют моделировать ход процесса, предвидеть потенциальные ключевые коллизии его прогнозируемого развития.

Наличие обсуждаемой объяснительной модели призвано стать одной из необходимых опор при разработке (или, по меньшей мере, анализа хода реализации) национальных проектов и программ, при реализации «майского указа». Эффективность этой реализации, как уже отмечалось выше, будет в немалой степени обусловлена тем, в какой мере они учитывают «большие», макросоциальные процессы.

Как мы видели из предшествующего обсуждения, попытки игнорировать эти процессы, тем более «плыть против течения», действовать вопреки «большим» общественно-политическим трендам неизбежно ведут, по меньшей мере, к снижению эффективности проектов и программ. Чаще же всего они ведут к накапливанию разного рода проблем, оборачивающихся социально-политическими напряжениями и срывами.

Но для обеспечения искомой эффективности требуется создать необходимые теоретико-методические средства их фундаментального обоснования. Исходной основой такого обоснования и призвана стать предлагаемая ниже объяснительная схема.

Следует отметить, что поиск объяснительной схемы в определенной мере противоречит известному 11-му тезису высокочтимого мной К. Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[129]. Представленная выше связь объяснительной схемы, с одной стороны, и задач изменения мира (по крайней мере, нашей страны), с другой, показывает, что без предварительного объяснения изменять мир было также неосмотрительно, как лезть с ломом в часовой механизм.

Но это то соображение, которое полезно было бы усвоить не только исследователям, но и практикам на всех уровнях власти.

Не менее важно для оценки актуальности объяснительной схемы ее идейно-политическое измерение. Очевидна связь объяснительной схемы и процессов выработки актуальной национальной повестки дня. Признанная обществом объяснительная схема задает рамки и основное содержание национальной повестки дня. Без нее трудно выстроить взаимосвязи между отдельными элементами такой повестки, сформировать из отдельных элементов мозаики целостную картину, которая, в свою очередь, является важным средством формирования политической атмосферы, необходимой для успешной реализации прикладных задач «российского прорыва».

Базовая объяснительная схема в ее эксплицитном или имплицитном виде будет задавать ориентиры для целого семейства «дочерних» объяснительных схем, ориентированных на более детальные проблемные ситуации. Отсутствие эксплицитной, фундированной объяснительной схемы вовсе не означает ее отсутствия в качестве основы для реализации той или иной политики. Скорее это приводит лишь к тому, что в основу политики кладется какая-либо довольно примитивная объяснительная схема, непосредственно вырастающая из эмоциональной, если не аффектированной рефлексии массового сознания. Тот факт, что используемая объяснительная схема далека от релевантности, мало смущает безответственных политических авантюристов и популистов.

Например, уже сегодня предлагается описывать общественно-политические процессы в качестве довольно примитивной дихотомии оценок действия власти: «не могут» или «не хотят»[130]. При такой дихотомии исключаются варианты «не вполне понимают», «делают, как могут» и, тем более, другие, более глубокие и содержательные объяснительные схемы.

В этом смысле можно быть уверенным, что в ближайшей перспективе в научном и экспертном сообществе, а затем и в более широких общественных кругах развернется борьба за доминирующую объяснительную схему, которая станет важным этапом формирования общественно-политической повестки дня и даже в немалой степени будет предопределять исход политических процессов. Значение исхода этой борьбы легко представить, если учесть широко известную концепцию Антонио Грамши о культурном доминировании буржуазии как необходимой предпосылки ее политического господства.

Можно созвучно взглядам де Токвиля на роль идеологии обобщить эту концепцию: установление доминирующей объяснительной схемы является необходимым условием для функционирования устойчивой общественно-политической системы и, напротив, подрыв прежней объяснительной схемы является императивом для общественно-политической дестабилизации. Таким образом, можно сказать, что победа в борьбе за объяснительную схему является важной предпосылкой успеха в явно обостряющемся политическом противоборстве между сторонниками и противниками существующего режима.

Отмеченная выше актуальность разработки объяснительной схемы и ее прикладных приложений обусловливает достаточно высокие требования к ее теоретико-методологическим предпосылкам.

Теоретико-методологические предпосылки. Прежде всего важно обсудить характер процессов, на объяснение которых ориентирована искомая схема. Здесь возможны два подхода: «сверху» и «снизу».

Подход «сверху»: разработка схемы основана на развитии одного из значимых, широко признаваемых теоретических подходов. Этот подход позволяет оценить исходные теоретические предпосылки, которые использованы при разработке объяснительной схемы. В фундаментальной науке накоплен значительный опыт критического анализа основных исследовательских подходов, оценен опыт их эмпирического использования. Важно также, что обращение к одному из признаваемых исследовательских подходов существенно повышает легитимность основанной на нем объяснительной схемы.

Безусловно, привлекает вариант использования подхода, разработанного в нашей стране и, следовательно, в полной мере учитывающего отечественную специфику. Однако ранее проведенный автором обзор соответствующих подходов показал, что они скорее ориентированы на обличение, чем на объяснение[131]. В таких условиях построение объяснительной схемы через обращение к концепциям, предназначенным для решения качественно иной задачи, вряд ли возможно. Это обусловливает поиск иных концептуальных оснований.

Подход «сверху» предполагает рассмотрение ряда признанных современных теоретических подходов и последующий выбор одного из них.

Подход «снизу» исходит из требований к прикладной направленности объяснительной схемы, включая сюда и представленные выше требования к постановке проблем. Такой подход обусловливает выделение круга процессов, которые должны быть рассмотрены в рамках объяснительной схемы. Как представляется, к этому кругу процессов прежде всего должны относиться процессы, связанные с различными видами социальной, экономической и политической деятельности.

Поэтому объяснительная схема прежде всего должна быть сфокусирована на регулирующем воздействии ключевых факторов, определяющих характер рассматриваемых видов деятельности. Такой подход, помимо всего прочего, будет непосредственно корреспондироваться с задачами оценки регулирующего воздействия. Эти оценки сегодня выступают в качестве требования при подготовке проектов нормативных документов. Это требование позволяет установить связь между объяснительной «силой» схемы, с одной стороны, и обоснованностью разрабатываемых нормативных документов, с другой.

Как представляется, аналогичные требования должны предъявляться и к основополагающим документам программ и проектов, реализуемых в рамках «майского указа». Без этого оценка их реализуемости и эффективности становится гадательной. Однако, к глубокому сожалению, анализ паспортов национальных программ и проектов показывает, что в них отсутствует какая-либо аргументация того, каким образом предлагаемые меры обеспечивают реализацию поставленной цели. Это либо считается самоочевидным (хотя здесь имеются сомнения), либо налицо недостаточная проработка соответствующих важнейших документов.

Важным требованием к объяснительной схеме выступает устойчивость соответствующих трендов. Вряд ли можно представить себе объяснительную схему, способную детально представить флуктуации соответствующей деятельности. Это потребовало бы учета огромного числа факторов, обусловливающих многочисленные и разнородные флуктуации. Такое требование, как представляется, превышает современные возможности социальной науки. Это также противоречило бы и фундаментальным принципам неопределенности, связанным с непредсказуемостью хода процессов, обусловленной наложением и мультиплицированием разнородных факторов и рисков.

Скорее, можно выдвинуть альтернативные требования: соответствующая схема призвана представить среднесрочные, и если станет возможным, то и несколько более долгосрочные тренды. Это требование соответствует рассмотренным ранее представлениям о временном горизонте анализируемых альтернатив развития. В связи с этим следует отметить, что осуществляемая сегодня разработка социально-экономических прогнозов на срок до 50 лет вызывает самые серьезные сомнения как в своей теоретической состоятельности, так и в возможности использования их результатов в качестве основания для стратегии развития.

Соответственно, разработка объяснительной схемы предполагает фокусировку на относительно устойчивых параметрах социальной, экономической и политической деятельности.

Поэтому вызывает сомнение необходимость использовать целый ряд параметров, характеристики которых подвержены ситуативным колебаниям, включая сюда эмоционально-аффективные компоненты. К ним можно отнести и такой показатель, как уровень страхов относительно различного вида рисков и условий жизнедеятельности[132].

Несмотря на всю важность этого показателя и необходимость его учета при анализе и планировании политики на оперативном уровне, этот показатель недостаточно отвечает требованиям устойчивости на среднесрочном уровне.

В то же время понятны мотивы включения оценок «страхов» в качестве отправной точки для разработки объяснительной схемы. Они, безусловно, важны в качестве симптомов социальных неурядиц, коллизий и противоречий. Но здесь можно воспользоваться продолжением медицинской аналогии. Врачи от выявления симптома идут к постановке диагноза. Кстати, этот переход осуществляется на основе наличной объяснительной схемы, сформированной на основе фундаментальных исследований, подтвержденных клиническими испытаниями. При разработке объяснительной схемы «снизу» необходимо проделать аналогичный путь.

Важнейшим элементом оценки соответствия требованиям «снизу» является эмпирическая проверка соответствия рассматриваемых теоретических подходов российским реалиям, учет отечественной специфики. Удовлетворение этого, как представляется, разумного требования сужает предметные границы обсуждаемой схемы. Она не может ограничиваться спекулятивными построениями и требует эмпирической верификации. Соответственно, это обусловливает принадлежность схемы к теоретической социологии и отграничивает ее от философских и узкополитологических конструкций. Эта схема должна включать в себя также объяснение специфики отечественных социальных, экономических и политических процессов.

Подводя итоги, можно предложить логику, совмещающую оба подхода: и «сверху», и «снизу». Она основана на отборе признанных теоретических подходов (подход «сверху»), с одной стороны, и на критерии соответствия возможностей этих подходов требованиям подхода «снизу», с другой.

Рассмотренные выше требования к объяснительной схеме обусловливают достаточно ограниченный круг предметных научных областей, в рамках которых может строиться такая схема. Так, например, вряд ли возможно строить такую схему на основе сугубо философских представлений. В этих рамках трудно осуществлять эмпирическую верификацию, необходимую для соответствия требованиям оценки регулирующего воздействия. Также затруднительно ограничиваться методами эмпирической социологии, которые соответствуют требованиям эмпирической верификации, но с большим трудом интегрируются в более обобщенный анализ процессов, которые являются предметом нашего интереса.

Уже это противопоставление возможных предметных областей показывает, что искомой предметной областью выступает теоретическая социология. В пользу этого выбора говорит также то, что наиболее влиятельные объяснительные схемы, по сию пору оказывающие существенное влияние как на теоретиков общественного развития, так и на более широкие общественные круги, разработаны именно в рамках этой предметной области. Собственно, высокий авторитет К. Маркса, М. Вебера и затем, много позднее, и отчасти Э. Гидденса и Э. Валлерстайна, а также ряда других влиятельных теоретиков в большой мере обусловлен тем, что они разработали широко признанные объяснительные схемы, созданные на языке теоретической социологии[133].

Однако на пути использования теоретической социологии в качестве основания искомой объяснительной схемы имеется существенное ограничение – методологический индивидуализм.

Методологический индивидуализм сегодня выступает прочным основанием доминирующей экономической теории. Он в явном виде присутствует и в большинстве социологических концепций, и в мало рефлексируемом виде в теории права. Для нас важно оценить те ограничения, которые методологический индивидуализм накладывает на разработку обсуждаемой объяснительной схемы.

Несмотря на все модификации последнего времени, включающие в экономическую теорию социальные факторы, методологический индивидуализм, ведущий свое происхождение от Й. Шумпетера и принятый в качестве методологического основания Л. фон Мизесом и Ф. Хайеком, продолжает сохранять свою ранее завоеванную позицию. Следует отметить, что сам Й. Шумпетер не рассматривал методологический индивидуализм в качестве единственного методологического основания. Скорее, он видел в нем границу между «чистой теорией» (экономической) и другими исследовательскими приложениями[134].

Под мощным влиянием лидеров «австрийской школы» методологический индивидуализм во второй половине XX в. начинает экспансию в смежные науки, прежде всего в философию и социологию. Масштабы и результаты этой экспансии в немалой степени обусловливались тем, что выходы за рамки методологического индивидуализма подавались как отказ от фундаментальных позиций либерализма, как уступка «большим нарративам», противостоящим демократии и свободе. Доктринальная связь между методологическим индивидуализмом, с одной стороны, и радикальным либерализмом, с другой, серьезно сужает анализ границ возможного использования этой концепции. В результате методологический индивидуализм вышел далеко за пределы своего первоначального теоретического предназначения и за границы правомерного использования.

Но в ходе осознания этого процесса нарастает методологическая критика, направленная против радикализации «методологического индивидуализма», доведения его до изолированного человека и исключающая структурную перспективу, которая включает институциональные и социокультурные влияния.

Так Джеффри Ходжсон отмечал: «Узкий методологический индивидуализм имеет проблемы бесконечного регресса: попытки объяснить каждый эмерджентный слой учреждений всегда будет полагаться на слой предыдущих институтов и правил. Если допускаются институциональные влияния на людей, то они тоже достойны объяснения… До тех пор, пока мы так рассматриваем социальные явления, мы никогда не достигнем той конечной точки, где есть отдельные лица и больше ничего»[135].

Для нашего обсуждения эти соображения важны в связи с тем, что искомая объяснительная схема должна избежать широко распространенных искушений радикального «методологического индивидуализма», часто получающих свою проекцию в теоретических основаниях эмпирических исследований. Так, например, во многих работах получили распространение показатели ориентации на «личностный рост», противопоставленный прагматическим мотивациям, включая рост доходов. При этом «личностный рост», «личностное развитие» в этих исследованиях имеют априорную позитивную коннотацию. Но в основе мотивации на рост доходов может лежать забота о семье, создание возможностей для развития детей, поддержания родителей, т. е. вполне гуманистическая перспектива.

Все эти соображения накладывают дополнительные ограничения на выбор теоретических концепций, которые могут быть положены в основу объяснительной схемы. Соответствующая схема должна либо непосредственно отображать институциональные и социокультурные проекции, либо создавать возможности для их достаточно ясных референций.

Подводя итоги рассмотрения общих требований к кругу теоретических конструкций, которые могут быть положены в основание объяснительной схемы, можно сделать вывод о том, что он довольно ограничен. Более того, ни одна из известных автору конструкций в полной мере не отвечает изложенным выше критериям. Приходится довольствоваться представлением о максимальной степени приближения к предложенным критериям.

Из небольшого числа соответствующих конструкций, связанных с макросоциальным уровнем анализа, возможностью эмпирических верификаций и обращением к длительным трендам в качестве отправной точки была избрана «социальная трансформация», концепция которой была разработана П. Штомпкой[136]. Для нашего обсуждения важно то, что она разработана на основе широчайшего содержательного анализа концепций развития и при этом в ней строго соблюдается важнейший методологический принцип “values free”.

Авторскому взгляду, исходно сфокусированному на социально-исторической перспективе, глубоко импонирует его концепция «исторического коэффициента». Он пишет: «На мой взгляд, это понятие можно использовать применительно к шести онтологическим положениям, составляющим основу исторической социологии.

1. Социальная реальность – это не статическое состояние, а динамический процесс. Она происходит, а не существует, она состоит из событий, а не из объектов. Время является внутренним, внутренне присущим социальной жизни фактором. Что происходит, как, почему, к какому результату приводит – все это в значительной степени зависит от времени. Не только свойства, черты феномена, но и его “законы” диктуются временем; в различных фазах процесса действуют различные механизмы событий.

2. Социальные изменения представляют собой слияние множественных процессов с различными векторами, частично перекрещивающимися, частично сближающимися и частично расходящимися, поддерживающими или уничтожающими друг друга. Наличное состояние общества всегда является конкретной точкой пересечения этих дифференцированных, разнородных и разнонаправленных процессов.

3. Общество, подвергающееся изменениям, не воспринимается как сущность, объект или система, а представляет собой сеть отношений, пронизанную напряжением и гармонией, конфликтами и сплоченностью.

4. Последовательность событий в пределах каждого социального процесса имеет кумулятивный характер. Каждая фаза есть аккумулированный результат, эффект, кристаллизация, “пункт прибытия” всех предыдущих фаз и в то же время – семя, “встроенный” потенциал, отправная точка для следующего процесса. В каждый исторический момент открывается определенное поле возможностей, выборов будущего курса, которое в значительной мере ограничено предыдущим развитием процесса.

5. Социальный процесс является конструированным, созданным действиями людей. За каждой фазой социального процесса стоят коллективы, группы, социальные движения, ассоциации и т. д., и каждая фаза обеспечивает определенное количество возможностей, ресурсов, способностей – можно сказать “сырья” – для людей, которые занимаются конструированием социальной реальности.

6. Люди конструируют общество не “как вздумается”, а лишь в данных структурных условиях, унаследованных от прошлого, т. е. созданных для них предшественниками, которые, в свою очередь, были тоже структурно ограничены. Таким образом, существует диалектика действий и структур: последующие структуры формируются благодаря предыдущим действиям»[137].

Из приведенной достаточно большой цитаты видно, что данная концепция в очень большой степени отвечает изложенным выше критериям. Важным достоинством данного подхода является также его широкое распространение и признание в сообществе теоретиков-социологов.

Для нас также большое значение имеет то, что эти концептуальные положения были последовательно и тщательно реализованы классиком отечественной социологии Т.И. Заславской[138].

В то же время эту концептуальную схему сложно непосредственно использовать в тех целях, которые были обозначены выше.

Во-первых, она включает громадное количество факторов, обусловливающих характер трансформационных процессов, что предельно затрудняет создание обозримой и, соответственно, убедительной объяснительной схемы. Необходимо проделать работу, связанную с теоретическим «сжатием», выделением факторов, обеспечивающих каузальные отношения. Настаиваю на теоретическом характере этой работы. Математические методы «сжатия» (факторный и кластерный анализ, методы автоматической классификации) могут служить лишь отправной точкой для теоретического постулирования причинно-следственных связей[139].

В качестве широкоизвестного примера такого теоретического сжатия можно привести объяснительную схему Э. Дюркгейма, который в качестве индикатора общественного развития взял исторический процесс, в ходе которого менялось соотношение уголовных и гражданских норм. Эта изящная схема позволяла показать, что с усложнением общественных отношений последовательно расширялась область гражданско-правового регулирования.

Во-вторых, большое количество разнообразных флуктуаций на уровне непосредственного анализа социального, экономического и политического действия приводит под влиянием ранее сформулированного требования устойчивости к необходимости «отступить» на один уровень рассмотрения. Для создания более обозримой объяснительной схемы приходится «спуститься» на уровень анализа природы мотиваций, обусловливающих характер соответствующего действия. Это безусловная потеря общности, которая, впрочем, может быть компенсирована за счет последующего создания более конкретных объяснительных схем. Трудно рассчитывать на возможность создания одной объяснительной схемы, которая охватывала бы как социальное пространство в целом, так и обеспечивала бы высокую степень детализации и спецификации рассматриваемых общественно-политических процессов.

В-третьих, обсуждаемая исходная концепция не дает возможности оценить качественные изменения, происходящие в нашем обществе. Обоснованный процессуальный взгляд на социальные изменения не позволяет увидеть, когда количественные изменения параметров, включенных в трансформационные изменения, обусловливают переход общества в новое качественное состояние. В то же время именно вопрос о качественных переменах в нашем обществе, в его общественно-политическом состоянии все больше выдвигается в центр дискуссий, ведущихся в научном и экспертном сообществе. Без возможности ответа на этот круг вопросов любая предлагаемая схема будет отвергнута как визионерская, не продвигающая нас к решению актуальных проблем.

Но требование выявления качественных сдвигов ведет нас к иным, определенным объяснительным схемам, родственным моделям социальной трансформации, но исходящим из иных теоретико-методологических традиций. Речь идет о «веберианской» модели социальной трансформации.

«Веберианская» модель социальной трансформации. Использование «веберианской» модели в качестве отправной точки связано прежде всего с тем, что она рассматривает процессы социальной трансформации в качестве социально-исторического процесса, т. е. отвечает наиболее важным изложенным выше требованиям[140].

Так, веберовская модель социальной трансформации постулировала рассмотрение этого процесса через постепенную смену механизмов социального регулирования и моделей социальной деятельности соответственно. В этой схеме исходно рассматривались социальные регуляторы, характерные для традиционного общества; традиции (прежде всего религиозные), нормы, предписывающие жестко закрепленные роли и позиции; партикулярные и универсальные ценности, а также связанные с ними модели социального поведения.

Разного рода реформы и даже их проекты, вдохновленные идейно ориентированными лидерами, зачастую оказывались жестко отвергнутыми из-за восприятия этих реформ, как оскорбляющих религиозные чувства. Обращение к религиозным чувствам при оценке разного рода преобразований было очень важным фактором общественных преобразований традиционного общества[141]. Как представляется, фокусирование на значительном влиянии этого фактора социальных трансформаций было вызвано исходным вниманием М. Вебера к роли религии в качестве экзогенного фактора социальных изменений[142]. Сегодня мы бы сказали: идеологии в целом.

Затем, в соответствии с его концепцией, в процессе модернизации при распаде традиционного общества, т. е. при существенном возрастании роли социальной рефлексии, осознании характера использования различных хозяйственных и политических практик, снижается регулятивная роль прежних механизмов и взамен возрастает роль партикулярных и универсальных ценностей, обусловливавших социальное регулирование в рамках модерных институтов. Уместно указать на взаимосвязь этих процессов с возрастанием регуляторной роли мировых аврамических религий.

Такой характер развития процессов социальной трансформации кардинально расширил возможности социального регулирования в условиях быстро дифференцировавшихся социальных ролей, усложняющихся общественных отношений. Социальная трансформация, как это показал М. Вебер, была не меньшей предпосылкой формирования современного общества, чем технологические новации, выступавшие на исторической авансцене.

Лишь возросшая регулятивная роль универсальных ценностей могла обеспечить широкую социальную интеграцию и адекватное институциональное функционирование в обществе, где уже существовало множество социальных ролей, где уже не было жестких траекторий вертикальной и горизонтальной мобильности.

Здесь, с учетом предмета нашего обсуждения, важно подчеркнуть, что «веберианская» концепция обращается прежде всего к ценностному измерению процессов социальной трансформации.

Следуя логике нашего обсуждения, ориентированной на предложенный М. Вебером анализ структуры моделей социального действия, следует отметить, что в эпоху распада традиционного общества первоначально складывается «слоеный пирог» моделей социального действия.

Примером может служить ситуация в нашей стране в 1960-х – 1980-х гг. Мозаика культурных коллизий и конфликтов того времени блестяще представлена в оскароносной картине В. Меньшова «Москва слезам не верит», где перед нами героини – носительницы сразу нескольких моделей социального действия. Наряду с Катей – носительницей ценностно-рационального действия, мы видим и целерациональное, и традиционное поведение. Это тот случай, когда большой художник проникает в структуры социума лучше профессиональных социологов. Не в этом ли секрет непреходящей популярности фильма?

Важным фактором, определяющим также ход социального развития, является идеологическая диспозиция, которая может «отрываться» от социальной и институциональной структур, приобретать (и это принципиальная позиция М. Вебера) самостоятельное влияние. Этот «отрыв» – результат как внешних культурных заимствований, так и внутренних идейно-политических флуктуаций. Российская история дает нам многочисленные примеры, в том числе когда импортированные социалистические воззрения стали важным общественным фактором задолго до того, как сформировались слои и группы, способные предъявить спрос на эти идеи.

В рамках обсуждаемой трансформационной теории границы возможных институциональных преобразований обусловлены прежде всего развитием моделей социального действия, комплементарных соответствующим институциональным моделям. Попытки использовать «прогрессивные» институты, не имеющие социальной поддержки в виде адекватных моделей социального действия, ведут не только к снижению эффективности функционирования вводимых институтов, но и к рискам социальной напряженности[143]. Эти риски связаны с ценностным отторжением институтов, основанных на «чуждых» ценностях, с попыткой восстановления ценностного равновесия, избавления от «напасти», оскорбляющей высокозначимые ценности активных слоев и групп населения.

Возможность выявления соответствующих коллизий, обладающих немалым разрушительным потенциалом, является, как отмечалось выше, важным мотивом формирования объяснительной схемы.

Таким образом, в рамках «веберианской» модели ключевым «экзогенным» фактором социальной трансформации выступают перемены в структуре ценностей, распад традиционных ценностей, постепенный рост влияния партикулярных и в особенности универсальных ценностей. Эти перемены «в свернутом виде» отражают сложные историко-культурные изменения, т. е. вполне соответствуют требованиям к отражению процессов социальной трансформации.

Этот взгляд получил свое значительное развитие в работах Мартина Хайдеггера, который провел анализ существа и происхождения категории «ценность»[144]. Здесь важен взгляд М. Хайдеггера на саму природу ценностей: «Ценность имеет место только в том или ином ценностном бытии.

Вопрос о ценности и ее существе коренится в вопросе о бытии. Ценности только там открыты для доступа и пригодны служить мерилом, где идет оценка таких вещей, как ценности; где одно другому предпочитается или подчиняется. Подобное взвешивание и оценивание есть только там, где для некоего отношения, позиции “дело идет” о чем-то. Только здесь выявляется что-то такое, к чему снова и снова, в конце концов, и прежде всего возвращается всякое отношение. Ценить что-то, т. е. считать ценностью, значит одновременно с этим считаться. Это “считаться с” заранее включает в себя какую-то “цель”»[145].

В этой позиции М. Хайдеггера ясно видна связь между статусом ценностей и рационализацией социальной жизни. Очевидно, что взвешивание и оценивание возможно в социальной жизни, где начинают разрушаться традиционно установленные стереотипы и индивидуальный рациональный выбор получает возможность все больше становиться основанием для легитимного действия, а не превращается в протест, оскорбляющий сакральные ценности окружающих и ведущий к трагическому концу. В этом определении также следует обратить внимание на связь ценностей и цели.

При анализе ценностей М. Хайдеггер обращает внимание и на процессуальное место ценностей: «В “ценности” мыслится оцениваемое и оцененное как таковое. Принятие за истину и сочтение и полагание “ценностью” есть оценивание. Оно одновременно означает, однако, расценивание и сравнение…

Эта сущностная оценка есть расчет, причем этому слову мы придаем то значение, в котором дает о себе знать образ действий; расчет как расчет на что-то: “рассчитывать на человека, быть уверенным в его стойкости и готовности; рассчитывать в смысле считаться с чем-то: принимать в рассмотрение действующие силы и обстоятельства”»[146]. Здесь видно, что знаменитый философ ясно видел социальную погруженность ценностей, те ограничения, которые создают «действующие силы и обстоятельства».

При дальнейшем продвижении в разработке объяснительной схемы этот круг проблем требует внимания.

Ценности и интересы. Выше мы уже отмечали, что легитимные жизненные стратегии в течение очень длительного периода человеческого существования были связаны с воплощением религиозных предписаний или жестких нормативных долженствований. В качестве примера можно привести рыцарский долг в европейской традиции или его аналог – кодекс Бусидо в японской традиции.

Последовательная рационализация различных сторон экономических и социальных отношений вызвала категорию «интерес» в качестве средства теоретического осмысления этого процесса. Рефлексия интересов, зачастую входящая в противоречие с ценностными приоритетами, приводила, с одной стороны, к подрыву социального статуса религиозных установлений, а с другой, к выстраиванию иной структуры ценностей, регулировавших социальные отношения.

Здесь важно отметить, что процесс рационализации ведет к выстраиванию иерархии ценностей, обусловливающих формирование жизненных стратегий. Ценности «первого порядка», выступающие в качестве смыслообразующих, в качестве основы смысла жизни, дополнялись ценностями более инструментальными, тесно связанными с условиями реализации этих ценностей. Именно в ходе процесса рационализации осуществляется координация между инструментальными ценностями, с одной стороны, и социальными интересами, с другой. Здесь следует отметить, что в ходе этого процесса формируются социальные представления, которые выступают средством интеграции ценностей, норм и интересов.

Можно предположить, что в течение длительного периода конкуренция ценностей и интересов носила по преимуществу латентный характер. Кардинальный теоретический разрыв, связанный с жестким противопоставлением ценностей и интересов, был осуществлен в рамках марксистской теории. Уже в «Манифесте Коммунистической партии» в качестве одного из ключевых утверждений содержалось то, что капитализм основывается прежде всего на своих материальных (меркантильных) интересах, отбрасывая все идеалы феодализма: «Буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль. Буржуазия повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пёстрые феодальные путы, привязывавшие человека к его “естественным повелителям”, и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного “чистогана”. В ледяной воде эгоистического расчёта потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности»[147].

При этом следует понимать, что марксистская полемическая заостренность на примате интересов в анализе общественных процессов была вызвана необходимостью проложить дорогу новому для того времени теоретическому подходу, прорвать систему устоявшихся взглядов, основанных на примате идеологий и стоящих за ними ценностей. Важным фактором, обусловившим характер эволюции теоретических взглядов, было использование интересов в качестве пропагандистского инструмента партий, взявших марксизм в качестве своей идейно-теоретической основы. Соответственно, нужды партийно-пропагандистской работы существенно упрощали исторический материализм. Недаром Ф. Энгельс в конце жизни упрекал германских социал-демократов в примитивизации идей своего друга и соавтора.

Такое упрощенчество давало реальные основания упрекать марксистов, в особенности в их советском изводе, в обращении к достаточно примитивным материальным интересам. Недаром братья Стругацкие в своей повести «Понедельник начинается в субботу» зло высмеяли логику профессора Выбегалло (его прототипом был Т.Д. Лысенко), начавшего конструировать «идеального человека» с «кадавра, желудочно удовлетворенного»[148].

Но такая трактовка марксизма была в очень большой степени связана с непониманием существа ленинской, радикально марксистской стратегии политической борьбы. Ее сущность, если трактовать ее в проекции рассматриваемого подхода, была основана на проблематизации социально-экономических интересов, установлении тесной связи этих интересов с глубокоукоренными в массовом сознании ценностями социальной справедливости и гиперболизации этих ценностей путем их связи с атакой на политическую систему.

В связи с этим показательны дискуссии В.И. Ульянова с «экономистами» в ходе II съезда РСДРП, где он вполне обоснованно доказывал, что внутри рабочего класса могут формироваться лишь экономические требования. Действительно, непосредственная проблематизация экономических интересов рождает экономические требования, а их связь с политическими требованиями могут устанавливать «идеологи», осуществляющие охарактеризованные выше процедуры[149].

Другим, кардинально отличным измерением этой стратегии является оценка Бердяева, в которой он аргументировал наличие непосредственной доктринальной связи российского коммунизма с фундаментальными ценностными корнями русской культуры: «С одной стороны, он есть явление мировое и интернациональное, с другой стороны – явление русское и национальное. Особенно важно для западных людей понять национальные корни русского коммунизма, его детерминированность русской историей»[150].

Несмотря на все упрощения, нельзя не признать, что заложенная в марксизме традиция выявления интересов различных классов, слоев и групп, целых государств, их блоков и союзов стала уже устоявшимся аналитическим инструментом. Важными предпосылками для этого являются как реальное возрастание роли рефлексии интересов при практической выработке стратегий разного уровня, так и включение коллизий и конфликтов интересов в контекст практически всех социальных, экономических и политических ситуаций. Можно сказать, что с легкой руки марксизма «призрак интересов» бродил и по сию пору бродит по миру. В этом смысле можно говорить о победе марксизма.

Понятно, что и мы, как Гамлет, не можем игнорировать заклинания призрака: «И помни обо мне»[151].

Нельзя сказать, что в рамках марксистской теоретической мысли не предпринимались попытки инкорпорировать веберианские подходы. Эти попытки принято связывать с усилиями Э. Бернштейна. Он справедливо отмечал, что главным вкладом марксизма в социальную науку был учет материальных интересов. Но при этом он провел тщательный анализ основополагающих марксистских текстов и убедительно показал наличие множества апелляций К. Маркса к ценностным основаниям, прежде всего к справедливости. Однако известные обстоятельства политического противоборства привели к тому, что усилия Э. Бернштейна интегрировать достижения М. Вебера в марксистский мейнстрим не увенчались успехом. Ленинское осуждение ревизионизма Э. Бернштейна привело почти к полному табу на обсуждение его теоретических взглядов.

Представляется, что со второй половины XX в., если не ранее, ценности и интересы начали терять свои прежде достаточно тесные взаимосвязи.

Ранее в гражданском обществе Запада сложилась сеть институтов, в рамках которой осуществлялась интеграция ценностей и интересов: политические клубы, аристократические и интеллектуальные салоны. В них шли постоянные дискуссии, в рамках которых происходило сопоставление ценностей и интересов, формирование идеологических тезисов, являющихся синтезом отрефлексированных ценностных представлений и интересов, сформированных на базе устоявшихся культурных и религиозных традиций.

Появление массовых политических партий, обращение к гораздо менее образованному и, соответственно, политически менее искушенному электорату, использование продвинутых организационных форм, механизмов идейно-политической мобилизации, агитации и пропаганды существенно изменили соотношение влияния ценностей и интересов. Агитация, обращение к актуализированным ценностям и к поверхностно понимаемым интересам (что также приобретало характер актуализации ценностей) сместило соотношение ценностей и интересов. В этом смысле ленинские принципы политической стратегии приобрели почти всеобщий характер. Представляется, что значимым фактором этого процесса был также вклад наследников троцкизма в выработку теорий политической стратегии, приобретших сегодня доминирующее влияние.

Дальнейшее развитие ситуации было связано с тем, что в мире начинала складываться система институтов формирования глобальных ценностей и представлений. Здесь прежде всего следует выделить «ядро» этой системы, к которому следует отнести наиболее влиятельные интеллектуальные центры Запада, задававшие «интеллектуальную матрицу», в рамках которой рассматривался и обсуждался весь актуальный комплекс проблем.

Важным стимулом для развития этого «ядра» явилось существенное изменение доминирующей повестки дня: глобализация. Именно в связи с этим концепция Э. Гидденса была включена в наше обсуждение. Эта новая повестка дня требовала своей актуализации и легитимации.

Примером доминирования новой индоктринации является то, что в его результате были дискредитированы национальные интересы, представленные как продукт национализма, ведущего к конфронтациям, войнам и социально-экономической деградации, тогда как глобализация прославлялась как путь к всеобщему миру и процветанию.

Усилия интеллектуального «ядра» были подкреплены глобальными медиа и культурным империализмом Голливуда, который распространял по миру универсалистские ценности Запада. Эти ценности и легли в основу фундамента глобализации.

Этот процесс рассогласования ценностей и интересов был закреплен либеральной революцией 1968 г., установившей либеральные ценности в качестве всеобщего нравственного стандарта – гражданской религии. Для того чтобы таким образом оценить новый статус корпуса либеральных ценностей, можно привести ряд оснований. Во-первых, эти ценности представлялись в качестве внеисторических, общечеловеческих. Обсуждение их значимости уже не допускалось в «нормальном» обществе. Те, кто предпринимал хотя бы робкую попытку, сразу же становились изгоями.

Важным фактором радикального прочтения ценностей либерализма стала идейно-политическая «склейка» либерализма и демократии. Демократическими отныне признавались лишь те воззрения и политические режимы, в которых демократия основывалась на радикально либеральных ценностях. Нелиберальные демократии становились, по меньшей мере, подозрительными либо просто не признавались таковыми. Яркий пример: Венгрия и Польша, ряд государств «третьего мира», целый ряд политических партий и движений в Европе и по всему миру.

Возрастающее значение ценностей в качестве социальных регуляторов было обусловлено повышением эмоциональной составляющей повседневной жизни, которое при этом блокирует рационализацию социальной жизни. Эмоциональность, ставшая в секулярном обществе симулякром глубоких нравственных переживаний, представлялась в качестве социального стандарта. Банальным является упоминание рекламы, пронизывающей почти все грани повседневности и обращающейся прежде всего к эмоциональным реакциям потенциальных потребителей. В этом же направлении работала массовая культура, стремящаяся к все более эмоционально воздействующим выразительным средствам.

В этом же контексте важно обратить внимание на характер коммуникаций в Сети, где повышенная экспрессивность и эмоциональность выступают нормой, а попытки рационального аргументирования зачастую получают «отлуп»: «много букофф». В этом же строю оказываются все виды «актуального» искусства, стремящегося к всё большей экспрессивности и отбрасывающего при этом культурный контекст, который все же требовал какой-то системы упорядоченных знаний и представлений и, соответственно, обращался и к рациональной стороне сознания.

В результате этого процесса распространения «псевдолиберальной» гражданской религии была начата глобальная идеологическая революция – борьба за преобладание в мире ценностей и норм этой религии. Примечательно, что в этой войне активное участие приняли бывшие троцкисты – наследники «мировой пролетарской революции».

Все эти процессы приводили, да и приводят к определенной социокультурной шизофрении, когда в одних секторах социальной жизни индивиды руководствуются рациональными аргументами, а в других, напротив, превалируют эмоции.

Ситуация обостряется еще и эмоциональной экспансией, продвижением повышенно эмоционального отношения к тем отношениям, где ранее более надежными были рациональные суждения. В качестве примера можно было бы напомнить лозунг президентской компании 1996 г.: «голосуй сердцем». В целом можно отметить, что политтехнологи в нашей стране (да и не только в нашей) стремятся снизить рациональную компоненту политического выбора.

В связи с этим можно заключить, что социокультурная шизофрения, о которой говорилось выше, снижает возможность рефлексии интересов как индивидуальных, так и более общих, групповых и общественных. Социокультурная шизофрения приобретает еще одно измерение: возникает то, что теперь модно называть когнитивным диссонансом между ценностями, с одной стороны, и интересами, с другой.

Складывается впечатление, что в мире, да отчасти и у нас идет расслоение социума: элитарные группы сосредоточиваются на рациональном измерении своих суждений, оставляя низам ценностно-эмоциональное, минимизирующее элементы сколько-нибудь рационального дискурса.

Если учесть при этом, что значительное число граждан нашей страны не слишком уверено, что их голос способен изменить их жизнь к лучшему, электоральная активность оказывается значительно оторванной от серьезного, ответственного выбора. Здесь можно увидеть элементы игры: вам нужен наш голос, получите, не жалко.

Такая ситуация открывает большие возможности как для политтехнологов, так и популистов. Политтехнологи в полной мере используют эти возможности, обращаясь к эмоционально-ценностным основаниям принятия решений потенциальным электоратом. В результате значение содержания программ кандидатов уменьшается, зато возрастает роль «упаковки» избирательной кампании. Отсюда снижаются требования к квалификации кандидатов, их гражданской и политической ответственности. Но при этом деятельность политтехнологов все же ограничена сроками политических кампаний.

Политические популисты, предлагающие простые решения, которые часто отражают непосредственную реакцию на эмоционально выраженное недовольство электората, оказывают более систематическое воздействие на представления и позиции граждан. Деятельность популистов усиливает эмоционально-ценностную компоненту представлений граждан, одновременно тем самым снижая компоненту рациональную, связанную с рефлексией собственных и групповых интересов. Этим расширяется пространство эмоционально-аффектированных реакций на элементы реальности, становящиеся предметом недовольства. Тем самым создаются гораздо более широкие возможности для манипулирования представлениями граждан, их социально-политическим поведением, включая и поведение электоральное.

Альтернативным популизму ориентиром политической практики, так использующим размежевание ценностей и интересов, выступает технократия. Сегодня технократия, действительно противостоящая искусам популизма, представляется в качестве универсального подхода. Но при этом упускается из виду, что бюрократические структуры, реализующие технократические подходы, не ангелы, сошедшие с небес. Они сами имеют определенную социальную природу и связанные с этой природой представления.

Карл Мангейм так характеризовал эти представления: «Стремление заслонить область политики феноменом управления объясняется тем, что сфера деятельности государственных чиновников определяется на основании принятых законов. Возникновение же законов не относится ни к компетенции чиновников, ни к сфере их деятельности. Вследствие этой социальной обусловленности своих взглядов чиновник не видит, что за каждым принятым законом стоят социальные силы, связанные с определенным мировоззрением, волеизъявлением и определенными интересами. Чиновник отождествляет позитивный порядок, предписанный конкретным законом, с порядком как таковым и не понимает, что любой рационализированный порядок есть не что иное, как особый вид порядка, компромисс между метарациональными борющимися в данном социальном пространстве силами»[152].

В контексте нашего обсуждения можно указать, что в условиях снижения влияния социально-экономических требований, обусловленных интересами, у бюрократии, казалось бы, растут возможности реализовывать свои собственные «технократические представления». Но то, что эти представления также игнорируют высокозначимые ценности активных слоев и групп – практически неизбежный источник социально-политических напряжений и конфликтов.

Таким образом, размежевание ценностей и интересов, с одной стороны, создает возможности для политических групп эксплуатировать его, а с другой, эти попытки эксплуатации – значимый источник напряжений и кризисов.

В связи с этим следует отметить, что в нашей политической жизни также произошло размежевание на политические силы, обращающиеся к интересам, и, напротив, использующие намеренно аффектированную риторику и обращающиеся к эмоциям и ценностям избирателей. Так, очевидно, что «Единая Россия» в первую очередь обращается к рационализированным интересам[153].

Повышение значимости ценностей, не подкрепленное скоординированными интересами, ведет к аффектированной оценке ситуации и к иррациональному представлению о характере функционирования системы соответственно. Это оборачивается стремлением к немедленному воплощению собственных ценностных представлений, игнорированию «коридоров возможного»: комплекса социально-экономических и социально-политических условий, обусловливающих и зачастую ограничивающих соответствующее воплощение. Такое игнорирование ведет к неоправданным ожиданиям, крушениям надежд, аффектам, росту экстремистских настроений и проявлений.

Повышение же значимости интересов при игнорировании ценностной компоненты, напротив, ведет к массовому распространению цинизма. Все, кто помнит общественную атмосферу 1990-х, метафорой которых было приснопамятное «бабло побеждает зло», понятен этот тезис.

В таких условиях цинизм создает социально-политическую проекцию всех действий власти, в рамках которой позитивно оцениваются лишь те ее действия, которые отвечают ее соответствующим образом понимаемым интересам. Но такие действия, как показывает практика, вряд ли позитивно воспринимаются объектами соответствующих решений. Яркий пример «монетизация льгот», когда «рациональные соображения», игнорировавшие их ценностное измерение, были восприняты пенсионерами в качестве «обесценения прожитой жизни».

Очевидно, что превалирование интересов, игнорирующее ценностное измерение, нравственно-этические представления участников соответствующих процессов, ведет к делигитимации системы, базирующейся на таком соотношении ценностей и интересов.

Такое положение выступает значимым барьером для формирования структуры ценностей элит, которые в свою очередь задают импульсы для выдвижения новых моделей социальных институтов и моделей социального действия. Ведь элиты только тогда оправдывают свой статус, когда они выступают реальными агентами институциональной динамики, способны осуществлять функции «естественного отбора» институциональных образцов.

Характер и специфика отечественных трансформационных перемен. Развитие объяснительной схемы трансформационных процессов, учитывающих как «веберианскую» модель, так и предложен ную оппозицию ценностей и интересов, можно продолжить через характеристику макросоциальных изменений, произошедших в нашей стране за последние десятилетия. Именно такая характеристика создает реальные предпосылки для спецификации нашей схемы применительно к особенностям нашего социального развития.

Прежде всего следует отметить грандиозные социальные сдвиги послевоенного периода, обусловившие новые нормы формирования образцов социального действия. Здесь следует выделить урбанизацию и массовое жилищное строительство («хрущевки»), которые кардинально изменили российский социум.

Начиная с 1970-х гг. горожане стали большинством, а с 1990-х большинство стали жителями мегаполисов и больших городов с качественно иными социальными отношениями.

Прежде всего исчезли традиционные механизмы общественного контроля. Отдельные квартиры (вместо коммуналок) изменили социальное пространство. Приватность быта стала нормой для большинства.

Существенно возрос уровень образования и, соответственно, повысились навыки рационализации и рефлексии социальной и частной жизни. Подключение большинства к каналам СМИ, прежде всего к телевидению, расширили культурные горизонты большинства.

В целом к концу 1980-х гг. традиционный образ жизни перестал определять характер социальных отношений. Следует выделить, что снижение влияния норм, прежде регулировавших традиционный образ жизни, сопровождалось ростом значимости и влияния партикулярных ценностей.

Подтверждением масштабов распространения партикулярных ценностей может служить популярность песен В.С. Высоцкого. Легко видеть, что основным предметом тематизации этого подлинно народного поэта были именно партикулярные ценности, оппонирующие как прежним традициям, так и идеологизированным универсальным ценностям. Песни Высоцкого были слышны повсюду, буквально из каждого окна. Они превратились в важный фактор массового сознания того времени. Их популярность при отсутствии соответствующих опросов может стать аргументом в пользу верификации обсуждаемого тезиса.

Одновременно снижалось влияние и универсальных ценностей в их советской трактовке, с жесткой привязкой к идеологическим догмам. Подтверждением этому, как представляется, является предельно скептическое отношение к попытке кодификации и легитимации этих ценностей в «моральном кодексе строителя коммунизма».

Главным достижением трансформационных процессов советского периода можно считать создание благоприятных условий для дальнейших преобразований: создание предпосылок для формирования массовых слоев и групп, ориентированных на индивидуальный рациональный выбор.

Безусловно, издержки этого трансформационного перехода были очень велики. Прежде всего к ним следует отнести тот факт, что при росте значимости ценностей как социальных регуляторов недостаточно развивались социальные практики, связанные с рациональной оценкой социально-экономических процессов, представлениями о структуре интересов. В результате были созданы предпосылки для широкого распространения различного рода мифов и заблуждений.

Большинство исследователей согласно с тем, что последние двадцать лет существенно изменили социальную жизнь россиян. Адаптационный кризис середины 1990-х гг. привел большинство населения к острой проблематизации своего социально-экономического положения. Прежние модели утратили свою актуальность, а новые модели нужно было еще выработать.

Смена моделей социального действия – всегда остро переживаемый кризис, что не могло не отразиться на мироощущении россиян, как успешно вписавшихся в новые социально-экономические отношения, так и испытавших серьезные адаптационные проблемы.

Таблица 1. Распространенность чувств (или эмоциональных состояний), которые «появились, окрепли у людей» в различные годы[154]

В некотором смысле конец 1990-х гг. был рубежным, об этом свидетельствуют материалы исследования ВЦИОМ 2000 г. относительно социального самочувствия россиян. Из этих данных видно, как к концу 1990-х гг. существенно снизились острые проявления социального кризиса и начали складываться настроения, создававшие предпосылки для позитивной адаптации. Особенно это видно по «скачку» настроения «надежда» с 13 % в 1998 до 31 % в 2000 г.

Для целей нашего обсуждения важно охарактеризовать важнейшие признаки сложившегося в результате социальной трансформации российского социума.

Индивидуализм. Один из наиболее распространенных и устойчивых мифов, характеризующих российский социум, – доминирующий патернализм, зависимость населения от милостей всесильного государства. Сторонники этих представлений ссылаются на российские исторические традиции, на якобы устойчивую пассивность россиян, на «синдром выученного бессилия».

Если это действительно так, то патернализм создает предпосылки для определенных типов развития. Именно на этих представлениях базируется скептицизм критиков курса на российскую демократическую модернизацию[155].

Известный социолог Григорий Кертман характеризовал роль патернализма следующим образом: «Патернализм же консервирует некомпетентность. Патерналистская установка этой некомпетентностью защищается: “да не знаем мы, как оно все устроено, это их дело”. А мы – маленькие люди, исполняющие свой “гражданский долг” посредством ритуального голосования на выборах и постоянно обманываемые государством. Но как там это государство устроено – это не наше дело. В этом смысле патерналистская установка очень сильно препятствует развитию, и, может быть, это даже важнее, чем ее последствия для социальных практик»[156].

В связи с этим важно оценить реальные представления людей относительно того, что в большей мере определяет их благополучие (государственная поддержка или собственные усилия). Для анализа был выбран период завершения быстрых социальных перемен и перехода к стабилизации процессов социальной трансформации.

Из данных исследования ВЦИОМ (диаграмма 1)[157] видно, что те, кто считал материальное благополучие результатом собственных усилий, уже к 2008 г. составляли большинство населения. При этом очевиден тренд в сторону дальнейшего увеличения доли индивидуалистов.

По вашему мнению, материальное благополучие человека в большей степени зависит от его собственных усилий или от внешних обстоятельств?

Диаграмма 1

Есть, конечно, слои и группы, ориентированные на последовательно патерналистские стратегии, на пассивную зависимость от государственной помощи. Но все же индивидуальный выбор является преобладающей основой для моделей социального действия, распространенных в нашей стране.

При этом следует понимать, что этот индивидуальный выбор осуществляется на качественно ином макросоциальном фундаменте – развитии процессов индивидуализации. Диаграмма 2 показывает результаты общероссийского социологического опроса (2016) относительно того, чем руководствуются россияне в сложных ситуациях.

В сложной ситуации, когда у Вас возникают сомнения, как поступить, чем Вы прежде всего руководствуетесь? (в % от числа опрошенных)

Диаграмма 2

Эти данные подтверждают наши положения относительно масштабов процессов индивидуализации. Около половины ответивших руководствуются собственными убеждениями и принципами. Важно также, что в таких случаях обращаются к нормам закона, а также к этическим нормам и нормам морали.

Уже малозначимы традиционные нормы, включая советы родных, друзей. Совсем ничтожно мнение руководства. Определенное недоумение вызывает достаточно малая доля тех, кто в трудной ситуации обращается к нормам религии. Массовые процессы, обычно связываемые с религиозным Ренессансом, оказывается, еще не затронули сферу социальных отношений.

Дополнением к результатам всероссийского опроса могут стать материалы фокус-групп, проведенных в крупнейших городах страны (2016)[158]. Большинство участников фокус-групп согласились с широкораспространенным стереотипом, согласно которому сегодня очень распространены корысть, поиск личной выгоды и меркантильные интересы:

Виталий (30 лет, высшее, менеджер по продажам): Личные выгоды, свои интересы отстаивает.

Дмитрий (35 лет, высшее, Департамент транспорта правительства Москвы): С Виталием соглашусь. Основная мотивация – это корысть, коммерция. Дмитрий приводит конкретный пример: я знаю конкретного москвича, 39 лет. Он живет в коммуналке, но не платит за эксплуатационные расходы. Уже долг в 100 тысяч. При этом сдает муниципальную комнату. То есть от государства забирает 20 тысяч, но за отопление не платит.

Если материалы соцопроса говорят о высокой значимости закона, то в материалах фокус-групп появляется другая точка зрения:

Владимир (47 лет, высшее, водоснабжение): Россиянин живет над тем, как бы обойти закон. Среднестатистический человек[159].

Очевидно существенное расхождение между институциональными нормами, сформированными под влиянием «либеральных» догм, с одной стороны, и реальными социальными практиками, с другой.

Здесь можно отметить, что такие трансформационные преобразования от патерналистских ожиданий к опоре на собственный рациональный индивидуальный выбор соответствуют классической веберианской схеме.

Рационализация. Из нашего предшествующего обсуждения видно значение роли рационализации. Наличие массовых слоев и групп, реализующих модели рационального действия, является необходимым условием «веберианской» концепции социальной трансформации.

Значение проблемы рационализации для нас важно также в связи с тем, что рационализированные, адаптированные слои и группы населения способны адекватно реагировать на мотивирующие сигналы существующей социально-экономической системы, ее институтов, рационально ориентироваться в предоставляемых возможностях.

Ввиду важности проблемы рациональности резонно определить, что мы имеем в виду. Здесь под рациональностью мы будем понимать эффективную деятельность по достижению поставленных целей, т. е. соответствие намерений целям[160]. При этом учитывается экономический, социальный и культурный контекст достижения целей, который вносит коррективы в характер рациональности.

Как представляется, существенным аргументом в связи с этим является крайне рациональное поведение российских вкладчиков, составляющих примерно половину населения страны. Хорошо известно, как в последние годы структура вкладов населения быстро реагировала на движение валютных курсов (см. диаграмму 3).

Из табл. 2 хорошо видно, как чутко реагировали наши граждане на изменение курса валюты. Ряд экспертов отмечали, что такая быстрая реакция на изменения валютного курса, связанная с накопленным нашими согражданами жизненным опытом, – результатом тяжелых кризисов 1990-х гг. – и является отличительной чертой нашей социальной жизни, не слишком часто встречающейся в развитых странах.

Диаграмма 3

Еще более ярким индикатором рациональности является реакция россиян на снижение ставки ипотечных кредитов[161]. Из данных диаграммы 4 отчетливо видно, как оперативно реагировали наши граждане на улучшение условий решения своих жилищных проблем.

Диаграмма 4

Мораль. Этот круг проблем важен для нас в связи с их ролью в рассматриваемой нами теоретической концепции. Хорошо известно значение индивидуализма и этических стандартов для веберовской модели социальной трансформации. Индивидуализм и рационализм – необходимые условия для эффективного функционирования модерных, универсалистских институтов в веберианских институциональных моделях и, соответственно, для выбора генетически ориентированных стратегий развития.

Наличие или, напротив, отсутствие соответствующих характеристик позволяет оценить адекватность рассматриваемой концепции применительно к российским условиям.

В качестве такой характеристики, обеспечивающей эффективное функционирование институтов в «классических» веберианских моделях, обычно рассматривается мораль. «Моральные ценностные эталоны – это наиболее всесторонне интегративные эталоны для оценки и регулирования всей системы действия, которую мы рассматриваем, будь то личность или общество, или же субсистема того или другого. Они – “суд в последней инстанции” в любом широком вопросе, касающемся внутренней интеграции системы», – утверждает виднейший веберианец Т. Парсонс[162].

В отношении качества наличной общественной морали имеются самые различные суждения.

Для того чтобы оценить регулятивную роль общественной морали, представляется разумным рассмотреть проекцию этой морали в виде готовности граждан объединяться ради общей цели, а также степени ответственности за положение в соответствующих кругах социальных пространств.

В связи с этим важно привести данные исследования ФОМ об ответственности россиян[163]. Так, «по результатам июльского (2018) опроса ФОМ каждый второй (56 %) среди россиян 18+ декларирует свою ответственность за происходящее в их родном городе или селе. Среди гражданских активистов берут на себя такую ответственность уже две трети (66 %). А за происходящее в нашей стране готовы нести ответственность несколько меньшее число и россиян, и гражданских активистов (48 и 55 % соответственно).

Важным показателем также является готовность людей объединяться ради совместных действий. Так, исследования показали, что более половины опрошенных полагают, что в нашей стране есть люди, готовые объединиться для каких-либо совместных действий, если их интересы совпадают[164]. Это означает, что «барьеры недоверия» априорно не блокируют соответствующие социальные взаимодействия. При этом характер социальной среды в определенной степени виден из оценки степени готовности россиян объединяться, чтобы вместе решать общественные проблемы, которые не касаются их лично. Так, свыше половины опрошенных (52 %) редко встречают таких людей и лишь 11 % встречают их часто[165].

Важным показателем при рассмотрении интересующей нас проблемы является разная степень ответственности за то, что происходит вокруг: 37 % опрошенных в полной и в значительной мере ощущают свою ответственность за то, что происходит у них на работе[166].

Можно представить концентрическую модель ответственности, при которой уровень социальной ответственности снижается по мере «удаленности» пространства соответствующих социальных отношений от конкретного индивида.

Аномия и социальная интеграция. Трансформации не проходят без противоречий, иногда доходящих до кризисов. Отдельные группы и общины в ходе своего индивидуального и группового развития утрачивают сколько-нибудь прочные социальные ориентиры, впадают в конфликт с окружающей действительностью и начинают демонстрировать аффективное поведение. Именно этим можно объяснить резкий рост числа самоубийств в нашей стране на рубеже 1980-х и 1990-х гг.[167]

Со времени Э. Дюркгейма это индикатор аномии и возникающего в ее результате социального аффекта. Так, в 1990–1994 гг. уровень самоубийств в России поднялся до 48,5 на 100 тыс. чел., в 1995–1999 гг. этот коэффициент достиг «пика» – 56,3. Для сравнения: до начала обсуждаемого этапа социальной трансформации, в 1965–1969 гг. этот коэффициент составлял 32,1. Из диаграммы 5 видно, что оценки процессов социальной стабилизации убедительно подтверждаются кардинальным снижением уровня самоубийств в нашей стране.

Важным фактором, влияющим на характер социальной интеграции, стали противоречия в системах социализации и социальной интеграции.

Так, семья – институт первичной социализации – испытывала много проблем с социализацией детей. Родители, переживавшие трудности с собственной адаптацией к новым условиям экономической и социальной жизни, были не слишком успешны в формировании адекватных ценностных и социальных ориентиров детей. Быстрые социальные изменения 1990-х, начала 2000-х гг. привели к тому, что социальные представлениям и ценности разных генераций существенно разошлись. Обычные расхождения между «отцами и детьми» приобрели характер кардинальных разрывов. Сложные социально-экономические ситуации, в которые попадали «отцы», сильно подрывали их авторитет в глазах «детей». Это создавало серьезные проблемы для выполнения семьей своей социализирующей функции.

Диаграмма 5

Следует отметить, что эта проблема в большой мере преодолевается в связи с общей социальной стабилизацией последних лет, а также в связи с тем, что «дети» уже сами становятся «родителями» и степень ценностного разрыва между поколениями теперь не столь разительна. Снижение остроты этой проблемы не означает ее преодоления, восстановления социализирующей роли семьи.

Институты вторичной социализации – система образования – также не были слишком успешны в решении рассматриваемой проблемы. Дефекты социализирующей роли семьи не компенсировались и не компенсируются по сию пору социализирующей функцией школы. Здесь прежде всего сказались общие проблемы средней и высшей школы: недостаток финансирования, снижение социального статуса учителя и преподавателя вуза, зарплата которых не позволяла сводить концы с концами.

Нельзя пройти и мимо важного стратегического просчета. Это формирование ложных социальных ориентиров данной системы, задаваемых «либеральными» реформаторами, в соответствии с которыми проблемы воспитания подрастающего поколения (части функций социализации и социальной интеграции) на деле перестали входить в задачи учреждений образования.

Концепция «школа компетенций», ориентирующая среднюю школу на получение практичных знаний, существенно снизила ее значение как института социализации и социальной интеграции. В результате в деятельности средней и высшей школы совершенно недостаточны усилия по формированию активных и ответственных граждан. Но нужно отдавать себе отчет, что эгоизм, подкрепленный квалификацией, но не сдерживаемый системой социальной интеграции, станет мощным стимулом оппортунистического поведения, социальной деструкции.

Не лучше ситуация и с системой третичной социализации – СМИ, включая блогосферу. Уже банальностью стало утверждение, что эти средства скорее выступают механизмами дезинтеграции.

При этом справедливости ради следует отметить позитивные перемены последнего времени на целом ряде телевизионных каналов, где расширилась трансляция контента, содержащего ценности патриотизма, социальной справедливости. Не следует также сбрасывать со счетов и функцию СМИ, связанную с психотерапией, со снятием в массовом сознании психологических напряжений, стрессов. В связи с этим оправдано рассматривать Интернет как «глобальную кушетку психоаналитика»[168].

Учитывая социокультурный фокус этих наших рассуждений и важную социализирующую роль культуры в наших построениях, следует рассмотреть кардинальное снижение влияния «высокой культуры» на формирование социальных ориентиров, моделей социального действия.

В течение более чем ста лет «высокая культура» и прежде всего художественная литература выступали важнейшим инструментом трансляции ценностей и представлений в российском обществе. Ядром этих представлений были ценности «интеллигентской религии», которые мы рассматривали выше. Но даже в этой конфигурации через каналы «высокой культуры» транслировались ценности гуманизма, духовной свободы и справедливости.

Быстрый рост уровня образования и приобщения к каналам СМИ, начавшийся еще в 1930-е гг. и получивший дальнейшее развитие в послевоенные годы, еще больше повысил статус «высокой культуры». Формула «поэт в России больше чем поэт» была выражением ситуации, когда миллионы людей глубоко и искренне переживали сюжеты новых романов и художественных фильмов. В конце советского периода тиражи художественных журналов исчислялись миллионами.

Это был период, когда книги, фильмы и спектакли являлись реальными советчиками «юноше, обдумывающему житье, решающему, делать жизнь с кого»[169]. Сегодня, когда мы знакомимся с мемуарами многих героев прошедшего времени, мы узнаем о том, что на выбор их профессии в немалой степени повлияли великие романы или фильмы.

В начале 1990-х гг. ситуация кардинально изменилась. Радикально изменившиеся условия социальной и экономической жизни населения резко контрастировали с теми ценностями и представлениями, которые содержались в шедеврах, еще совсем недавно будораживших сознание миллионов россиян. Высокий статус духовных ценностей, превалировавших над мещанским бытом, сильно контрастировал с условиями, когда все силы уходили на добывание хлеба насущного. Когда высокое образование, достигнутое с таким трудом, уже не являлось гарантией не то что благосостояния, но даже достатка.

Сегодня «высокая культура» сохранила свой статус в ряде анклавов. Но в целом «высокая культура» перестала быть значимым институтом социализации и социальной интеграции. Принадлежность к высокостатусным группам больше не требует приобщения к ее каналам, знания корпуса классических произведений, знакомство с которыми ранее было необходимым пропуском в высшее общество в нашей стране и все еще остается им в большинстве стран Запада.

Можно отметить, что анализ отечественных трансформационных процессов позволяет выделить их основную особенность – низкое регулирующее воздействие универсальных ценностей и основанных на них норм общественной морали.

В отличие от «веберианской» схемы, предусматривавшей смену религиозных ценностей на столь же значимые универсальные секулярные, наша модель трансформации характеризовалась не слишком сильным влиянием православных ценностей на повседневную социальную жизнь. Этот факт отмечали многие исследователи российской социальной жизни.

В поддержку противоположной точки зрения часто ссылаются на мнения великих русских философов, настаивавших на глубокой религиозности русского народа. Но это были скорее идеологические максимы, чем результаты эмпирического анализа социальной действительности.

Более того, в российском обществе сохранился высокий статус партикулярных ценностей, тесно связанных с массовой «народной» моралью. Соответственно, налицо другое важное отличие российской модели социальной трансформации. Общепризнано, что в российской культуре крайне высоки моральные требования к «родным» и «близким», включая родственников, друзей, коллег. У нас высокозначимой нормой является возможность «поговорить по душам». Это важное отличие норм отечественной культуры от других родственных ей европейских культур.

Представляется, что именно высокий статус идеологий, затрагивавших «высокие» этажи общественных отношений, но не опускавшихся до регулирования обыденной жизни, привел к формированию достаточно специфической «двухсекторной» этической системы с кардинально различным отношением к хорошо знакомым «своим» и к «чужим», к безличным институтам. Наличие этой «двухсекторной» этической системы представляет собой важное отличительное свойство, характеризующее результаты отечественной социальной трансформации и существенно влияющее на формирование нормативных образцов социальной жизни.

Согласно обсуждаемой концепции, чем дальше соответствующее социальное пространство отстоит от человека, тем больше нужда в универсалистских ценностях в качестве институционального регулятора. В то же время наш анализ показывает, что чем ближе социальное пространство, тем большую регулятивную роль играют ценности партикулярные.

Подобная ситуация может быть объяснена ходом отечественной социальной трансформации. В классической модели трансформации, на которой основаны веберианские институциональные модели, как отмечалось выше, предполагается, что по мере секуляризации и рационализации происходит смена моделей социального действия. Традиционные модели сменяются ценностно-рациональными и целерациональными. В устойчивых обществах, даже проходящих через определенные трансформационные кризисы, при смене доминирующих ценностей сохраняется приемлемый уровень социальной интеграции. Но вряд ли ход российской трансформации укладывается в такое классическое развитие процессов трансформации.

В связи с этим уместно напомнить ту огромную регулятивную роль, которую играли институты горизонтального контроля, прежде всего цеха в Западной Европе. Также важную регулятивную роль играли механизмы поддержания сословной этики, подкрепленные тем же горизонтальным контролем. Позже, на этапе интенсивной модернизации стали доминировать негативные оценки этих институтов, хотя их влияние на общественное развитие не может быть отброшено.

При анализе отечественного развития можно указать на исторически слабое влияние механизмов горизонтального контроля и интеграции.

Здесь следует отметить, что весь советский период сопровождался интенсивным насаждением механизмов горизонтального контроля на всех уровнях и во всех средах: от октябрятских звездочек и пионеротрядов до производственных бригад, профсоюзных и творческих организаций. Однако главной их задачей было обеспечение идеологического и политического контроля и лишь во вторую очередь они осуществляли функции морально-этического контроля. Как это было, многие помнят из бессмертной песни А. Галича «Товарищ Парамонова»: «Ты людям все расскажи на собрании»[170].

Важно указать, что в условиях быстро растущей индивидуализации, формирования персональных представлений и воззрений эти механизмы горизонтального контроля зачастую воспринимались в качестве инструмента тотального контроля за личностью. Ситуация еще более усугублялась тем, что руководители структур, осуществлявших горизонтальный контроль, сами были лишены ценностей человеческого достоинства, уважения к личности. Напротив, большинство из них, не обладая пониманием своей социальной миссии, движимые традиционалистскими нормами, действовали на подавление личностного становления. В связи с этим именно механизмы горизонтального контроля в ходе трансформационных перемен рассматривались прежде всего в качестве инструментов тоталитарного режима, требующих немедленного искоренения.

Здесь будет уместно отметить, что именно противостояние идейно-политических ориентиров властей предержащих, с одной стороны, и макросоциальных процессов индивидуализации и рационализации, с другой, стало важной предпосылкой краха советской системы. Чем сильнее был идейно-политический прессинг со стороны властей, тем более глубоким становился разрыв между властью и нравственно чувствительной частью нашего общества.

Этот процесс исчерпывающим образом охарактеризовал поэт-фронтовик Б.Ш. Окуджава[171]:

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

1968

В постсоветский период глубокое недоверие многих граждан к идеологическим усилиям со стороны государства, усиленное кризисными явлениями в отечественной социальной науке и не слишком высоким уровнем доверия со стороны власти к выводам этой науки привели к тому, что все институты социализации и социальной интеграции кардинально снизили свое регулятивное влияние.

Предшествующее рассмотрение показывает, что в ходе отечественных процессов социальной трансформации шло последовательное разрушение традиционных отношений и связанных с ними ценностей интересов. Доминантой социальной трансформации стала индивидуализация и рационализация рутинных социально-экономических отношений при существенном снижении регулятивной роли универсальных ценностей.

Здесь важно отметить, что процессы рационализации и индивидуализации, происходившие в постсоветский период, не сопровождались адекватными изменениями в механизмах социализации, социального контроля и социальной интеграции.

В результате всех этих процессов в нашей стране возник феномен, который, как представляется, хорошо характеризуется понятием «безличностный индивидуализм», введенный известным российским философом Борисом Капустиным. Это индивидуализм без личностной активности и ответственности, подкрепленной реальным участием в общественной жизни, без опоры на прочные социальные связи. Макросоциальная среда, базирующаяся на «безличностном индивидуализме», держится преимущественно на личных контактах, на отношениях «лицом к лицу»: семья, близкие друзья и т. д. Безличные институциональные связи в такой среде зачастую вызывают недоверие[172].

Этот характер отношений хорошо известен и фиксируется во многих социологических исследованиях: высокий уровень моральных требований, предъявляемых нашими соотечественниками к «своим», «близким», родным и друзьям. Также хорошо известно, что в нашем обществе, при развитии рационализма и индивидуализма, широко распространено достаточно высокое чувство ответственности за «своих», свое непосредственное окружение. Собственно, вокруг этих положений споры практически отсутствуют.

Для нашего последующего рассуждения этот вывод важен в связи с тем, что этот круг отношений регулируется партикулярными, но отнюдь не универсалистскими ценностями – основой веберианских институциональных моделей. Здесь уместно напомнить об известной оппозиции: «универсализм – партикуляризм»[173].

Это означает, что действенными регуляторами в таких условиях выступают не универсалистские, а партикулярные ценности. Но этот круг ценностей, как предполагается, в «классических» моделях не должен действовать в современных институтах. В качестве объяснения происходящего можно предложить гипотезу о «двухсекторной этике», в рамках которой действуют совершенно разные по силе и характеру социальные регуляторы[174].

Новый этап социальной трансформации. Для нашего обсуждения важно отметить, что сегодня мы имеем дело с новым этапом процессов социальной трансформации. Этот этап характеризуется завершением процессов индивидуализации и рационализации (дальше уже почти некуда) и ростом численности и влияния слоев и групп, для которых их ценности выступают смыслом их жизни – основой для формирования жизненных стратегий соответствующих индивидов и социальных общностей.

Очевидно, что макросоциальный процесс повышения влияния этих ценностей протекает неоднородно в различных слоях и группах российского общества. Прежде всего он затрагивает молодежные генерации. Это объяснимо, т. к. эти генерации сформировались в условиях, когда тяготы повседневной жизни 1990-х гг. оказались позади и большинство представителей этих генераций уже не испытывали крайнюю нужду. Сказывается также и то, что молодежные генерации живут в условиях тесного взаимодействия с каналами Сети, в которых преимущественно актуализируются ценности, прежде всего универсальные ценности. Проблематизация интересов, требующая определенной социальной практики и оценки условий реализации интересов, оказывается вне фокуса анализа рассматриваемых генераций. Еще далее от этого фокуса оказывается взаимоотношение ценностей и интересов.

Представляется, что предлагаемая объяснительная схема позволяет понять причины быстрого роста участия молодежных генераций в политических процессах, прежде всего в антикоррупционных протестах. Очевидно, что коррупция достаточно легко связывается с нравственно-этическим вызовом чувству справедливости, которое традиционно много значит в молодежных генерациях. Общий тренд социальной трансформации в большой степени подпитывает этот процесс, придает ему силу за счет поддержки соответствующих настроений в референтных для молодежи слоях и группах.

При этом легко предвидеть, что макросоциальный процесс повышения значимости универсальных ценностей будет лишь нарастать, прежде всего за счет подпитки новыми генерациями. Более того, по мере роста численности соответствующих групп, их активизации будет повышаться их социально-политическое влияние.

Яркая нравственно-этическая позиция традиционно импонирует российскому обществу, даже несмотря на то, что следование этой позиции зачастую чревато катастрофическими перспективами для самих этих адептов.

В качестве примера здесь можно вспомнить судьбу советской научно-технической интеллигенции, которая чрезвычайно активно поддержала сначала перестроечные лозунги, а затем и призывы младореформаторов. Результатом, к глубокому сожалению, стали разрушение всего научно-технического сектора экономики, крах столь высокоценимой профессиональной карьеры большой части советской интеллигенции.

Иной стратегический результат связан с политическим процессом, основанным на рефлексии рассмотренных ранее взаимосвязей между ценностями и интересами. Именно проблематизация взаимосвязей ценностей и интересов переводит анализ ситуации на уровень более инструментальных ценностей, по которым социально-политический диалог уже становится возможным. Более того, институты при таком подходе приобретают ценностное измерение и, соответственно, становятся не только инструментальными, но существенно более значимыми.

В обществе достаточно быстро растет число людей, для которых понять, зачем и как жить, становится не менее важным, чем определить, на что жить. Ценности становятся, по меньшей мере, не менее важными, чем социально-экономические интересы. Соответственно, эти процессы должны получить свое отражение в рамках объяснительной схемы.

Важным индикатором, подтверждающим начало нового этапа социальной трансформации и одновременно характеризующим этот новый этап, является изменение художественных вкусов молодежи, распространение в молодежной культуре новых веяний и тенденций.

Здесь следует отметить, что это надежный индикатор. Выше мы уже упоминали про аналогичный индикатор – популярность творчества В.С. Высоцкого, характеризовавший распад традиционной культуры и повышение значимости ценностей партикулярных.

Духовный кризис русского общества 1880-х гг. тематизирован С.Я. Надсоном, который почти четверть века был бесспорным кумиром молодежи, стремящейся к искренности и индивидуальности.

В наше же время таким индикатором выступает распространение рэпа и хип-хопа[175]. Здесь, как, впрочем, и всегда, при смене этапов социальной трансформации, тематизируются «больные вопросы» современной жизни, табуированные в массовой культуре, транслируемой конвенциональными медиа. Нравственные чувства большинства задевает то место, которое в этой субкультуре занимают обсценная лексика, наркотики и алкоголь, секс.

Но, к глубокому сожалению, это лишь свидетельствует о недостатке социокультурной образованности тех, кто выступает с таких позиций. Здесь следует напомнить, что фундаментальной функцией искусства (не путать с массовой культурой, общественное функционирование которой идет по другим законам) как раз и является проблематизация устаревающих норм культуры. Достаточно вспомнить тот скандал, который вызвала «Олимпия» Э. Мане[176]. Сегодня «Олимпия» – центр экспозиции музея «Орсэ». Создание образа «падшей» женщины в качестве положительной героини в романах «Мадам Бовари» Г. Флобера и «Анна Каренина» Л.Н. Толстого вызвали гигантские скандалы.

Тематизация фронтиров культуры, заглядывание в бездны бытия и сознания – всегда было важной функцией авангарда (на то он и авангард)[177]. Без него нет социокультурного развития, когда прежний вызов постепенно становится культурной нормой.

Но анализ контента актуальной молодежной культуры, конфигурация тех фронтов, которые она атакует, указывает на те проблемы, которые будут актуализированы в ходе идущего процесса социальной трансформации.

Прежде всего эти процессы указывают на то, что ценности начинают играть существенно бóльшую роль в оценке социальной ситуации и, соответственно, в принятии решений[178]. При этом следует отметить качественно новый характер формирования ценностных ориентаций. Это уже не принятые по инерции ценности большинства, авторитетных групп, к которым «приписан» индивид, но в большой мере ценности, присвоенные в результате индивидуального как рационального, так и аффектированного выбора.

Новые процессы социальной трансформации будут в значительной мере менять базовые основания социальной идентичности. Продолжится снижение влияния «объективных» социально-экономических показателей, выступавших ранее в качестве оснований для стратификации. Одновременно будет повышаться значимость ее ценностных оснований.

Сам выбор целей актуализировал те или иные ценности, которые по мере их актуализации становились все в большей мере регулятором и подкрепляли ранее поставленные цели. В целом ценности становились все более значимыми и актуальными. Легко предположить, что политическая активизация конца 2011 – начала 2012 г. – признак масштабного процесса повышения регулятивной роли универсальных ценностей. Однако этот процесс носит довольно противоречивый характер.

Примером сложных взаимоотношений рациональности и ценностей является ситуация с оценкой гражданами качества проведения выборов в Государственную думу в декабре 2011 г. В табл. 2 приведены результаты опроса населения г. Москвы, проведенные Левадацентром в июне 2012 г.

Данные свидетельствуют, что только 29 % опрошенных считали, что в ходе выборов были совершены нарушения, существенно изменившие результаты выборов. Абсолютное большинство москвичей при этом не испытывало проблем с легитимностью парламентских выборов. Но такая обстановка в ее рациональном измерении вряд ли могла привести к массовым демонстрациям протеста против нарушений. Возникает гипотеза, что мотивы здесь были не столько рациональные, сколько эмоциональные, основанные на ценностных ориентациях, связанных с неприятием существующей власти.

Таблица 2[179]. Как Вы думаете, были ли нарушения при подсчете голосов на выборах в Государственную думу в декабре 2011 г., и если да, то насколько существенные?

Выбор и последующая интериоризация базовых ценностей сегодня, как отмечалось выше, в очень значительной мере оторваны от интересов индивидов, связанных с реализацией их жизненных стратегий. Здесь также сказывается специфика отечественных процессов социализации и социальной интеграции. Вся наша система институтов социализации обращается прежде всего к системе ценностей. Можно сказать, что система социализации «говорит» на языке ценностей. Преимущественно, ценностей универсальных.

Но при этом универсальные ценности, транслируемые через соответствующие механизмы, слабо коррелируют с социальными образцами и социальными представлениями большинства россиян. Соответственно, эти, даже усвоенные, ценности не превращаются в реальные регуляторы социального действия. Они носят преимущественно «парадный» характер.

Во-первых, транслируемые ценности недостаточно инструментальны, и, соответственно, не встраиваются в иерархию ценностей, не создают целостной системы, обеспечивающей переход от ценностей первого порядка к инструментальным ценностям, выступающим все более значимыми регуляторами.

Отмеченное выше относительно низкое регулятивное влияние таких ценностей ведет к тому, что связанные с ними образцы социального действия также далеко не всегда выступают основанием для формирования жизненных стратегий.

В большой степени это связано с тем, что в нашей социокультурной системе, в системе институтов социализации очень слаба координация с рационализирующими механизмами социальной интеграции[180].

В свою очередь, именно характер функционирования механизмов социальной интеграции, эффективность всей системы соответствующих институтов будут определять ту социокультурную конфигурацию, которая сложится в результате идущей сегодня «авангардной» атаки на ценности, нормы и представления современного мейнстрима. Значимым будет также и результат консервативной реакции на эту атаку. Результаты адаптации россиян к новым веяниям, интеграция этих новых влияний в обновленные социальные регуляторы будут обусловливать характер функционирования всей системы социальных институтов и, соответственно, перспективы нашего развития.

Объяснительная схема, разработка которой является предметом нашего рассмотрения, призвана отразить результирующий характер обсуждаемых процессов. Этот результат будет определяться как интенсивностью обсуждаемой выше социокультурной атакой, так и возможностями общества интегрировать социокультурные инновации, трансформировать их в устойчивую систему мотиваций. Далеко не всегда общество справлялось с подобными атаками и социокультурными вызовами. Не раз и не два в истории, включая нашу собственную, платой за неспособность к интеграции был глубокий кризис и социальный распад. Пример – наша ситуация 1990-х гг. Выход из подобного кризиса требует и времени, и усилий.

Главное условие выхода из подобного кризиса – дееспособность системы социальной интеграции, входящих в нее институтов. Здесь важна роль механизмов горизонтального контроля, требующих социальной коммуникации. Очевидно, что для полноценной социальной интеграции нужна определенная социальная коммуникация между членами соответствующей группы или сообщества. Следовательно, условием интеграции выступает довольно высокий уровень совпадения (или, по меньшей мере, отсутствие конфликта ценностей первого порядка) социальных ценностей. Это необходимое ее условие.

Но устойчивая интеграция возникает лишь при отсутствии разрушающего воздействия противоречий социальных интересов.

Охарактеризованная выше ситуация усугубляется тем, что деятельности институтов социализации и социальной интеграции, рефлексии собственных интересов недостаточно для формирования жизненных стратегий, способных пролагать людям дорогу к успеху. Это в первую очередь связано с тем, что деятельность этих институтов не ориентирована на осознание людьми собственных интересов.

Сегодня слабо влияние профессиональных союзов. Политические партии, как показывает анализ их практик, также не слишком успешны в такой работе. Корпоративные структуры действуют более успешно, но достаточно узкий охват их деятельности и предметов обсуждаемых интересов обусловливает не слишком большое общественное влияние этих структур.

Важно также и то, что, как отмечалось выше, в нашем обществе кардинально ослаблены механизмы горизонтального контроля и социальной интеграции, действующие на уровне межличностного общения и малых сообществ. Это приводит к тому, что нет средств инструментальной рефлексии интересов, обеспечивающей связь интересов и социально-экономических инструментов их реализации.

Во-вторых, представления людей об их интересах очень фрагментарны, не складываются в обобщающую картину, которая только и способна стать основой для формирования эффективных жизненных стратегий. Это прежде всего обусловлено тем, что социально-политические институты и не ставят перед собой соответствующую задачу. Эти институты достаточно размыто и абстрактно характеризуют интересы людей, слабо связывая эти характеристики с соответствующими запросами людей. Их больше заботит непосредственно властно-политическое измерение своих позиций, они не слишком интересуются задачами выстраивания связей между заботами людей, с одной стороны, и собственными политическими призывами, с другой.

В-третьих, свой, мягко говоря, недостаточно конструктивный вклад вносят и СМИ. Их деятельность сегодня сосредоточена на непосредственно информационной составляющей, да еще и с уклоном в «негатив». «Торговля страхом» более успешна – повышает рейтинги.

Такой уклон в освещение конкретных событий понятен. Но сегодня практически отсутствует их деятельность, направленная на «собирание картинки», на формирование целостной картины социально-экономической и политической ситуации в стране и в мире, которая могла бы стать основой для выстраивания связи между собственными интересами и наличной ситуацией, для создания инструментальной жизненной стратегии.

Здесь прямая связь с выстраиванием объяснительной схемы. Именно доминирующая в политической культуре и массовом сознании объяснительная схема и выступает основой, исходной «матрицей» для выстраивания «картинки» – основы для рефлексии актуальных ценностей и высокозначимых интересов.

В связи с этим следует отметить тот факт, что сегодня отсутствует институционально оформленная деятельность, направленная на «собирание мозаики», на анализ общих тенденций социально-экономических процессов, тем более их макросоциального измерения.

Отчасти соответствующие вопросы обсуждаются в ежегодных посланиях Президента Федеральному Собранию. Но сам формат Послания, который больше ориентирован на решение инструментальных и институциональных задач, не предназначен для решения задачимакросоциальных обобщений. Этот документ также имеет очевидные ограничения по детализации ситуации.

Соответственно, в нашем общественном механизме возникает лакуна, связанная с обобщением ситуации в нашей стране и обществе, которая может быть использована нашими гражданами и сообществами для успешной рефлексии собственных интересов, выстраивания успешных жизненных стратегий. Вывод о последствиях наличия такой лакуны читатель с учетом всего нашего предшествующего обсуждения может сделать самостоятельно.

Сказывается также и то, что до настоящего времени социализация и социальная интеграция не рассматриваются в качестве основных критериев функционирования целого ряда социальных подсистем (семья, образование, институты молодежной и национальной политики, средства массовой информации, структуры гражданского общества). Именно отсутствие такой общей цели и единого критерия оценки результативности не позволяет рассматривать их в качестве достаточно целостной социальной системы, открыть дорогу кардинальному повышению эффективности как системы в целом, так и отдельных подсистем.

Но открыть дорогу кардинальному повышению эффективности может только общесистемное видение, базирующееся на общем критерии, который позволяет оценивать вклад каждой из этих подсистем в решение общей цели, выявлять взаимовлияния этих подсистем и их дисфункции.

Подводя предварительные итоги нашего обсуждения процессов отечественной социальной трансформации, включая и новые тенденции, можно сделать вывод о том, что объяснительная модель призвана отразить и исходные положения «веберианской» модели, и специфические особенности отечественных процессов, включая и новые тенденции.

Обобщенная модель социальной трансформации. Необходимость разработки обобщенной модели социальной трансформации связана прежде всего с тем, что «веберианская» модель, избранная нами в качестве отправной точки, обладает рядом ограничений, требующих обсуждения и соответствующего учета.

Неучтенные ограничения. Важной имплицитной посылкой «веберианской» модели социальной трансформации является исключение из обсуждения проблемы уровня социальной интеграции, возникающего в ходе сложных, на практике потенциально противоречивых процессов смены норм, ценностей и представлений, регулирующих социальную деятельность. При этом, как отмечалось выше, уровень социальной интеграции или, напротив, дезинтеграции, аномии, в большой мере определяет характер деятельности институтов, и, соответственно, развития процессов, являющихся предметом нашего рассмотрения.

В результате такого исключения как бы подразумевается, что включенные в рассмотрение процессы социальной трансформации сами по себе обеспечивают достаточно высокий уровень социальной интеграции.

Такое предположение в значительной степени обусловлено тем, что М. Вебер в своих исследованиях сосредоточился на доктринальной стороне рассматриваемых религий, оставляя в стороне институциональную роль их функционирования. Этим же путем пошли и его последователи.

Между тем, институциональные механизмы играли немалую роль в социальной интеграции протестантских сообществ. Протестантские общины периода формирования того нравственного фундамента, который затем породил «дух капитализма», систематически практиковали дискуссии относительно того, какими должны быть социальные практики, соответствующие требованиям Нового Завета[181]. Эти дискуссии рождали комплекс нравственно-этических представлений, на основе которого осуществлялись новые действенные социальные практики. Эти практики, подкрепленные прочным моральным фундаментом, в свою очередь, и создали опору столь успешного развития капитализма.

Аналогичным образом дело обстояло и в иудейских сообществах, а также в китайских и отчасти индийских и пакистанских диаспорах, которые впоследствии показали образцы коммерческого успеха.

Как представляется, эти соображения предполагают необходимость включить уровень социальной интеграции в качестве индикатора при развитии объяснительной схемы.

Другим фактором, требующим обсуждения и, возможно, коррекции является концептуальное предположение, что распад традиционного общества и снижение регулятивной роли его норм ведут к росту регулирующей роли универсальных ценностей. Здесь мы сталкиваемся с имплицитной гипотезой об исключении из процессов социальной трансформации ценностей партикулярных.

Причина этого предположения также объяснима. Концепция, основанная на доминирующем влиянии религии и идеологии в целом, не оставляет слишком много места для партикулярных ценностей. Искренняя преданность религиозным заветам предполагает последовательное отвержение других, предположительно конкурирующих ценностей.

Фрагмент картины

Недаром одним из самых драматических сюжетов Старого Завета является испытание Авраама, когда Бог в знак верности потребовал от него принести в жертву самое дорогое – его первенца Исаака[182]. Драматизм этого сюжета вдохновил многих великих живописцев. Выше лишь один пример[183].

Сегодня, преимущественно в секулярное время, нам совсем не просто понять тех, искренне верующих людей, стоящих перед этой картиной или перед другими полотнами великих мастеров на эту же тему и спрашивающих себя: «Смог бы я сам достойно пройти такое испытание веры?».

Популярность этого библейского сюжета, его значение как в христианской традиции, так и в мировой культуре в целом являются важным аргументом в пользу учета в трансформационном анализе конфликта партикулярных и универсальных ценностей.

Более свежим примером является радикальная борьба либертарианцев с любыми проявлениями партикулярных ценностей, например, в этикете по отношению к женщинам[184]. Собственно, именно аналогия радикального негативного отношения к партикулярным ценностям и традиционным нормам со стороны «радикального либерализма», роднящего его с позицией религий, как раз и позволяет отнести его к «гражданской псевдорелигии»[185]. Здесь видна явная аналогия с функционированием другой экстремистской псевдорелигии – псевдоисламской, которая также силой искореняет любое проявление партикулярных ценностей.

В то же время проведенное выше рассмотрение социальной реальности, в том числе и отечественной, показывает значимое регулятивное влияние партикулярных ценностей, в т. ч. ключевую роль этих ценностей в функционировании социальных институтов[186].

Соответственно, продвижение объяснительной схемы предполагает включение партикулярных ценностей, наряду с традиционными нормами и универсальными ценностями, в ряд экзогенных факторов.

Еще одним ограничением обсуждаемой конструкции является то, что «веберианская модель» социальной трансформации не рассматривала каких-либо альтернатив и вариаций. Хотя нужно понимать, что это и не являлось задачей классика, который изучал конкретную проблему: доктринальное влияние религий и шире – идеологий на социально-экономическое, прежде всего институциональное развитие.

Но при попытках расширения использования этой теоретической конструкции при построении более общей объяснительной схемы следует учитывать и по возможности преодолеть эти ограничения.

Наиболее дискуссионной проблемой, связанной с возможностью использования «веберианской» модели социальной трансформации, является использование в этой концепции ценностей в качестве единственного фактора общественных изменений. Для понимания причины такого подхода следует учесть, что основные теоретические концепции того периода базировались на философском монизме.

Дуализм или тем более множественность рассматривались в тот период в качестве недопустимой методологической слабости. Спор шел лишь о природе соответствующего единственного начала. М. Вебер, с его ориентацией на ценности, оппонировал К. Марксу, который апеллировал к интересу.

Сегодня, когда магия монизма, как представляется, уже не является жесткой преградой, следует рассмотреть возможности преодоления этого ограничения. Было бы крайне желательно найти операциональный способ включения соответствующего круга проблем в обсуждаемую объяснительную схему.

Экзогенные факторы. Непосредственное включение в трансформационную модель систему норм и ценностей, с одной стороны, множество разнородных интересов, с другой, вряд ли возможно. Это сделает схему рыхлой, малообозримой и вряд ли работоспособной. Необходим поиск иного, более инструментального решения.

Прежде всего такое решение не может основываться на попытках поиска одного экзогенного фактора, как это присутствовало в «веберианской» модели. Отказ от методологического монизма позволяет осуществлять наш поиск в более широкой перспективе, через обращение к большему числу экзогенных факторов.

Этот поиск возвращает нас к главной задаче формирования трансформационной рамки, к ее способности отразить как магистральные, так и специфические траектории. При этом число этих факторов желательно свести к минимуму с тем, чтобы сохранить обозримость всей нашей схемы.

Выше мы достаточно подробно обсудили необходимость учета и традиционных норм, и партикулярных, и универсальных ценностей в качестве экзогенного фактора нашей объяснительной схемы. Представляется удобным отразить этот фактор в виде шкалы, на которой отражен процесс постепенной смены этих регуляторов: нормы, сочетание норм и партикулярных ценностей; преимущественно партикулярные ценности; сочетание партикулярных и универсальных ценностей; преимущественно (если не исключительно) универсальные ценности.

Такая шкала, конечно, «грубовата», но такое намеренное «огрубление» позволяет избежать чрезмерного влияния разного рода флуктуаций, которые не позволят в ходе эмпирического или ретроспективного анализа разграничить различные этапы трансформационного перехода. А именно такое качественное разграничение и является исходной задачей при выборе шкалы, отражающей трансформационные изменения.

При обсуждении вопроса о выборе второго экзогенного фактора представляется возможным вернуться к ранее обсужденному тезису, что магистральные и специфические траектории трансформационных изменений связаны с такими характеристиками, как индивидуализм и уровень социальной интеграции. В особенности, как мы уже отмечали выше, их оппозиция характерна для отечественного развития, что является для нас значимым аргументом.

Теперь следует обсудить способы их включения в обсуждаемую схему. Здесь следует учесть, что сами эти факторы не являются независимыми.

Во-первых, эти характеристики сильно варьируются в зависимости от характера норм, ценностей и представлений, выступающих, как мы уже договорились, экзогенными факторами обсуждаемой модели.

Более того, даже содержание социальной интеграции очень различно в зависимости от базовой мотивации, на которой основывается соответствующее массовое сознание и социальное действие. Характер социальной интеграции, основанной на традиционных нормах, разительно отличается от интеграции, основанной на партикулярных и тем более универсальных ценностях.

Заметим, что это следовало бы учитывать тем, кто не различает, например, античную или вечевую демократию, с одной стороны, и демократию современных западных обществ, с другой. При доминирующих ориентациях на традиционные нормы вряд ли возможно массовое проявление свободного выражения индивидуального мнения. Пример Сократа, осужденного за то, что «он не признает богов, которых признает город, и вводит других, новых богов. Обвинялся он и в развращении молодежи»[187]. Следует обратить внимание на аргумент: «которые признает город». То есть противники Сократа сознательно апеллировали к угрозе, как мы бы сказали сегодня, для социальной интеграции (понимание мотивов этих мерзавцев – отнюдь не их оправдание).

Очевидно также, что ориентация исключительно на универсальные ценности в их либертарианском изводе вряд ли способна обеспечить высокий уровень социальной интеграции. Слишком велико влияние индивидуалистских и гедонистических установок. Попытки же использовать в этих обществах исторически опробованные механизмы усиления социальной сплоченности – горизонтальное взаимодействие, включающее нравственные механизмы социального контроля, приведут либо к отказу от экстремистского либерального доктринерства, либо, что много более вероятно, к виртуальному (слава Богу, если не реальному) аутодафе сторонников таких «мерзостных» подходов[188].

Для теоретической корректности следовало бы включить в схему еще два экзогенных фактора: уровень индивидуализации и уровень социальной интеграции. Однако стремление к минимизации экзогенных факторов выступает стимулом к их объединению. В качестве аргумента здесь можно использовать ряд соображений.

Следует различать индивидуализацию, которая выступает оппозицией социальной интеграции, и личностное развитие, связанное с индивидуализацией, но имеющее свою достаточно независимую траекторию развития, обусловленную целым комплексом дополнительных факторов. Их включение чрезмерно перегрузило бы схему.

Следует также учесть, что в рамках этой траектории достаточно частым результатом является тот самый «безличностный индивидуализм», о котором уже упоминалось выше. Это соображение выступает дополнительным аргументом в пользу того, что два этих потенциальных экзогенных фактора можно свести к оппозиции: индивидуализм / социальная интеграция: нарастание одного предполагает снижение другого.

Важным аргументом для включения оппозиции индивидуализм / социальная интеграция является сформулированное выше требование включения разрабатываемой нами объяснительной схемы в текущую идейно-политическую борьбу. Эта оппозиция ясно отражает ключевую проблему, решение которой будет в большой мере определять способность нашей общественно-политической системы, системы институтов в целом отвечать на вызовы, стоящие перед нашей страной и обществом.

Включение этих характеристик, наряду с другим, ранее обсужденным экзогенным фактором (соотношение регулятивных традиционных норм, партикулярных и универсальных ценностей) определяет пространство, внутри которого присутствуют различные вариации трансформационного контекста – формирование конкретных моделей социального действия и еще в большей степени определенных конфигураций социально-политических институтов.

Таким образом, в рамках нашей объяснительной схемы предлагается характеризовать трансформационный контекст через вариацию двух экзогенных факторов:

– соотношение традиционных норм, партикулярных и универсальных ценностей, выступающих основаниями для доминирующих социальных представлений и моделей социального действия;

– соотношение уровня индивидуализации, с одной стороны, и социальной интеграции, с другой.

Преимуществом введения двух этих экзогенных факторов является методическая возможность их измерения в ходе эмпирической верификации положений, выступающих основаниями для предлагаемой объяснительной схемы.

Возможности схемы. Следует отметить, что предлагаемая схема отвечает требованию преодоления методологического индивидуализма. Соответствующие влияния социальных структур включены в схему через их результирующий функционал – уровень социальной интеграции или, напротив, дезинтеграции, связанной с преобладанием индивидуализма, препятствующего интеграции.

В связи с обсуждением объяснительных возможностей рассматриваемой схемы хотелось бы обратить внимание на то, что она, например, позволяет увидеть уже отмечавшееся кардинальное различие традиционной демократии, опирающейся на традиционные нормы и партикулярные ценности, с одной стороны, и ее «современной» сестры, основанной на свободном индивидуальном выборе. Это различие может быть продемонстрировано через сильно различающиеся параметры обоих экзогенных факторов.

Выше мы уже рассмотрели ряд специфических особенностей трансформационного развития, которые возможно отобразить за счет включения партикулярных ценностей в число экзогенных факторов. Еще один круг специфических проблем получает свое отражение в виде включения в модель оппозиции: индивидуализм / уровень социальной интеграции.

Представляется, что таким образом можно будет выявить траекторию трансформационных процессов, обусловленную нашими общественно-историческими особенностями.

Для того чтобы предупредить аргументы возможных критиков, что автор ищет основания для объяснительной схемы «под фонарем», через обращение к легко измеримым параметрам, игнорируя при этом реальные сложности и коллизии, можно сказать следующее.

Во-первых, как было видно из предшествующих обсуждений, автор осознает риск упрощения, сведения огромного количества противоречивых факторов и обстоятельств к предельно ограниченному числу экзогенных факторов. Задача как раз и состояла в том, чтобы в ходе теоретического «сжатия» было сохранено соответствие тем критериям, которые были сформулированы выше, при обсуждении теоретико-методологических оснований.

В частности, автор все время имел в виду перспективы предстоящей идейно-политической борьбы вокруг объяснительной модели. Переусложнение объяснительной схемы кардинально снижает возможности ее соответствующего использования.

Важно также открыть возможность для разработки «дочерних» объяснительных схем, привязанных к данной схеме, но относящихся к более частным проблемам. Так, например, анализ соотношения предлагаемых экзогенных факторов позволяет увидеть значимые коллизии в системе социализации и социальной интеграции. На этой основе уже можно строить объяснительные схемы «второго уровня» и затем конкретные программы. Они уже будут находиться в рамках «коридоров возможного», обусловленных ходом трансформационных процессов, которые ориентированы на преодоление соответствующих проблем.

Во-вторых, задача социальной теории как раз и состоит в том, чтобы осуществить процесс «сжатия» путем выделения основных, наиболее сильно влияющих факторов, в разработке на этой основе убедительной объяснительной схемы. Многочисленные попытки строить очень детальные и сложные аналитические и теоретические схемы, включающие множество существенных факторов, очень редко были доведены до уровня эмпирической верификации. До верификации доходили лишь те модели, которые прошли через процедуры теоретического «сжатия» и упрощения.

Наши великие предшественники, в том числе и упомянутые выше, тем и велики, что они представили свое видение относительно доминирующих факторов, определяющих общественное развитие. Их последовательные ученики просто обязаны продвинуться дальше по этому пути.

Критики могут не просто указать на то, что в предлагаемой схеме не учтены те или иные факторы, а проделать теоретическую и эмпирическую работу относительно оценки уровня влияния неучтенных факторов и на этой основе представить альтернативную, достаточно простую, но работоспособную объяснительную схему.

Было бы просто замечательно, если бы на теоретическом «рынке» начали конкурировать альтернативные объяснительные модели, отвечающие как изначально выдвинутым теоретико-методологическим критериям, так и дискурсивно обосновывающие предлагаемые в этой модели альтернативные экзогенные факторы, наиболее существенным образом влияющие на социальную реальность в тех или иных ее теоретических проекциях.

Политико-идеологические проекции социальной трансформации. Первый вопрос, который возникает при разработке различного рода объяснительных схем и моделей, связан с проверкой их адекватности, способности реализовать изначальные интенции.

Традиционно эта проверка осуществляется на ретроспективном материале, т. к. адекватность разработанной модели при использовании уже известных параметров экзогенных факторов позволяет с гораздо большей уверенностью рассчитывать на сохранение этой адекватности при переносе использования модели в прогностических целях.

В целях такой ретроспективной верификации была предпринята попытка представить существование разных типов и видов социально-политических режимов через вариацию показателей, выбранных для нашей объяснительной модели (см. рис. 3).

Конечно, читателю предстоит самому ответить, в какой мере это удалось. Но, как представляется, вариации включенных в схему показателей приводят к результату, позволяющему увидеть соответствующие различия между типами и видами социально-политических режимов. Это – важный показатель для объяснительной схемы.

Так, традиционные общества, как видно из рис. 3 (и из работ М. Вебера), тесно связаны с традициями и партикулярными ценностями. Здесь мы видим, что при регулирующем воздействии преимущественно партикулярных ценностей и традиционных норм этим обществам удавалось добиться достаточно высокого уровня социальной интеграции. Также в схеме отражен процесс, в рамках которого, например, социальные изменения Ренессанса охарактеризованы через переход к большей регулятивной роли партикулярных ценностей. Из схемы видно, что результатом снижения влияния традиционных норм стал крах уровня социальной интеграции, который многие историки и обличители, прежде всего Савонарола, характеризовали как «нравственный распад», «всевластие греха».

Наиболее существенно, что предлагаемая модель позволяет различать отдельные виды существующих сегодня типов и видов политических режимов. Эти различия, в частности, позволяют понять, что, собственно, «консервируют» нелиберальные демократии, обращающиеся к консервативным социально-политическим концепциям. Всех их объединяет стремление сохранить регулирующее воздействие партикулярных ценностей и, соответственно, национальные, культурные и исторические традиции, лежащие в их основе. Следовательно, было бы более обоснованным называть эти демократии «консервативными».

Рис. 3. Объяснительная схема трансформационных процессов

Попытки же изгнать из социальной жизни партикулярные ценности, основывать социальные порядки лишь на «либеральном» изводе универсальных ценностей ведут к кардинальному снижению социальной интеграции. Следовательно, поддержание социального порядка в этих системах возможно либо на основе глубоколичностной интериоризации соответствующих ценностей, либо на высоком уровне идеологической мобилизации, которая, в свою очередь, почти всегда ведет к «охоте на ведьм».

В предлагаемой схеме отражено различие между «классическими», «либеральными» и «нелиберальными» моделями демократии. «Платой» за отказ от партикулярных ценностей, от национальных и культурных традиций становится снижение уровня интеграции, нарастание противоречия между номинальными ценностями, зафиксированными в законах и нормативных актах, с одной стороны, и ценностями и нормами, выступающими реальными регуляторами социальной жизни. В этом смысле «нелиберальные», а точнее «консервативные» демократии – уступка реальности в условиях, когда большинство не готово отказаться от дорогих сердцу ценностей и традиций. Соответственно, предлагаемая объяснительная схема позволяет увидеть причины стремления к «консервативной» демократии в тех обществах, где католицизм – живая вера (Венгрия, Польша, Австрия, Италия и др.).

Здесь также можно увидеть значительное совпадение между представлениями, вытекающими из представленной объяснительной схемы, с одной стороны, и критикой «либерализма» в интервью В.В. Путина газете «Файнэншл таймс»[189].

Важный вывод, который можно сделать, используя представления предлагаемой схемы, состоит в том, что попытки строить институты, включая социально-политические, исключительно на универсальных ценностях приводят к усилению экстремистских тенденций. Даже очень высокий уровень индивидуальной интериоризации универсальных ценностей будет создавать серьезные коллизии как на личностном уровне, так и на уровне различных сообществ. На возникновение этих коллизий будут влиять хотя и сильно подавленные, но все же проявляющиеся интересы.

Можно предположить, что включение в регулятивную систему партикулярных ценностей, наряду с ценностями универсальными, создает несколько бóльшие возможности для адаптации социальных институтов к социальным реалиям. Партикулярные ценности будут создавать возможности для персональных коррекций трактовки соответствующих ценностей, придавать им большее «человеческое» измерение, создавать на этой основе индивидуально более приемлемую, «живую» систему представлений.

Конечно, здесь возникает вопрос о соотношении тех и других ценностей, не доводящих институциональную среду до деформаций, подрывающих ее эффективность. Собственно, это соотношение, когда универсальные ценности играют основную роль, но при этом партикулярные ценности сохраняют свою роль значимых регуляторов, отображено на обсуждаемой схеме. В ней видны несколько социально-политических моделей, показавших свою устойчивость и эффективность.

Как представляется, схема позволяет воспроизвести и социально-политическую логику процессов, происходивших в нашей стране. Платой за имплементацию универсальных ценностей стали отмеченный ранее быстрый рост индивидуализации, кардинальный распад социальной интеграции. Некоторое нравственно-этическое выздоровление нашего общества еще недостаточно для решения тех задач, которые поставили перед нами геополитические, технологические вызовы, внутренние проблемы и противоречия.

Следует отметить, что предлагаемая объяснительная схема позволяет перевести спекулятивную дискуссию о «коридорах возможного» в отношении направления развития социально-политической системы в плоскость эмпирического социологического анализа общественных реалий. В центре такого анализа: выявление структуры регулятивных ценностей; соотношение индивидуализации и социальной интеграции. На основе подобного анализа становится возможным отличить актуальные задачи такого совершенствования от прекраснодушных мечтаний, основанных на волюнтаристской парадигме: «нарисуем, будем жить», иными словами, следование мифу: была бы политическая воля и можно перескочить в любую точку желаемого институционального пространства.

Представляется, что приведенные выше рассуждения с использованием предложенной схемы выступают значимым аргументом в пользу этой самой схемы.

Если признать все ранее приведенные аргументы важными для схемы, то можно ее использовать уже не только в качестве средства ретроспективного анализа, но и в виде прогностического инструмента. На этой основе можно предвидеть, что по мере роста социально-политических напряжений либертарианские системы Запада, прежде всего США, будут расширять фронт «охоты на ведьм», который пока ограничен «трампизмом» и «харрасментом». Здесь налицо сходство с эволюцией советского режима 1930-х гг., когда по мере нарастания социально-экономических и социально-политических противоречий развертывалась идеологическая мобилизация, необходимым последствием которой были саморазрастающиеся репрессии.

Одновременно предложенная схема позволяет увидеть крупную проблему на пути трансформационных изменений в КНР.

Прежде всего следует отметить, что Китай втягивается в круг проблем, которые были рассмотрены нами в контексте «ловушки среднего уровня развития». Решение этих проблем требует серьезных структурных реформ.

Но, как мы уже обсуждали выше, это требует серьезных социальных изменений. В соответствии с предложенной моделью в ходе этих изменений неизбежно будут меняться ценностные основания социального регулирования в пользу нарастания влияния индивидуальных ценностей. Эти процессы неизбежно вызовут коллизии, связанные с противоречивым характером соотношения неизбежно растущей индивидуализации, с одной стороны, и социальной интеграции, с другой[190].

То, в какой мере политическая система КНР справится с данным трансформационным вызовом, будет в немалой степени зависеть от осознания самого этого вызова, от использования адекватных механизмов поддержания социальной интеграции, соответствующих изменившемуся социокультурному фундаменту.

Геополитическая роль КНР в современном мире делает проблему успеха или, напротив, неуспеха в решении проблем предстоящей социальной трансформации поистине ключевой. Не хочется даже заглядывать в ту кошмарную бездну, которая разверзнется при неудаче Китая, при перерастании его трансформационного кризиса в кризис социально-политический.

Важной задачей прогностического использования предлагаемой схемы является полученная на ее основе гипотеза о социально-политических параметрах «российского прорыва». Использование схемы позволяет увидеть параметры, которые необходимо достигнуть для преодоления стоящих проблем, для ответа на вызовы. Как видно из схемы, главные из них связаны с существенным ростом социальной интеграции при одновременном повышении влияния универсальных ценностей без противоестественного для нашей культуры расставания с ценностями партикулярными.

Это позволяет на основе соответствующих социологических исследований оценить соотношение достигнутого уровня и наметить пути решения сформулированных выше задач, оставаясь при этом в рамках «коридоров возможного» и не разрушая органичную ткань нынешнего социума.

Представляется, что изложенные посильные соображения позволяют сделать вывод, что предлагаемая объяснительная схема уже может стать основой для последующей дискуссии относительно ее оснований и, соответственно, адекватности.

Непреднамеренные результаты. Как это часто бывает, теоретическая проработка вопроса приводит к результатам, выходящим за его первоначальные рамки. Так, непреднамеренным результатом стало возможное использование данной схемы, ее аналога или альтернативы в качестве инструмента политико-системной аналитики.

На основе объяснительных схем становится возможным оценивать взаимное соответствие социокультурных и социологических предпосылок социального функционирования, с одной стороны, и используемых политических институтов, с другой. Очевидно, что наличие или, напротив, отсутствие такого соответствия выступает источником социально-политических напряжений и противоречий, преодоление которых требует как институциональных совершенствований, так и упрочение социокультурного и макросоциального фундамента.

Неожиданным для автора выводом стало понимание основы, на которой базируется консерватизм. В профессиональной среде философами и политологами не раз высказывалась точка зрения, что «консолидация консерватизма невозможна из-за отсутствия фундаментальных начал, объединяющих различные его ветви». Действительно, в рамках их профессионального дискурса трудно найти объединяющие начала.

Но оказалось, что эти «объединяющие начала» можно увидеть на предлагаемой схеме. Различные ветви консерватизма объединяет стремление к использованию партикулярных ценностей для обеспечения социальной интеграции общества.

Становится понятно их внимание к традициям, религии, к нации и, наконец, к патриотизму. Здесь довольно забавная коллизия, связанная с тем, что само понятие «патриотизм» зародилось в либеральном дискурсе как оппозиция монархии. Немало подлинных борцов за Родину и Свободу приняли смерть мучеников[191]. Но стремление «либералов» искоренять партикулярные ценности как конкурирующие, снижающие чистоту «подлинно универсальных – либеральных ценностей», привели к вытеснению патриотизма из пантеона «либеральных богов».

Если принять во внимание предложенные соображения, то можно выстроить типологию консервативных воззрений, отвечающую строгим требованиям эмпирической верификации.

Это лишь пример того, как в ходе предлагаемого теоретического и эмпирического развития политология может получить дополнительную опору в виде эмпирической верификации, в отсутствии которой ее часто упрекали методологи социальных наук.

Важным, также непреднамеренным результатом разработки объяснительной схемы стало то, что она оказалась комплементарной с ранее разрабатываемой автором концепцией «институциональных конвенций»[192].

Эти концепции объединяет центральная позиция, связанная с тем, что регулятивную роль играют не непосредственно институциональные нормы и ценности, а представления и взаимные ожидания участников социального взаимодействия. Эти представления и ожидания в большой степени определяются структурой ценностей и соотношением индивидуализации и социальной интеграции. То есть концепция «институциональных конвенций» выступает «дочерней» объяснительной схемой по отношению к обобщенной модели социальной трансформации.

Важно также, что концепция «институциональных конвенций» обретает возможность эмпирического анализа ее исходных предпосылок не только в виде анализа картины взаимных ожиданий и представлений, но и детерминирующих их структуры ценностей, а также соотношения индивидуализации и социальной интеграции. Это, как представляется, открывает новые горизонты для социологии менеджмента.

Но, вероятно, возможность выявления корректного взаимоотношения двух различных по своему назначению схем является значимым аргументом в пользу адекватности каждой из них.

Аналогичным образом можно расширить и возможности социологического анализа функционирования системы социализации и социальной интеграции, включающей в себя функционирование семьи, системы образования и воспитания, СМИ и др. Здесь появляется возможность эмпирического анализа результирующего воздействия соответствующих институтов, их взаимовлияния и, напротив, существующих коллизий и противоречий.

* * *

Подводя итоги рассуждений, представленных в данной главе, можно высказать надежду на то, что предлагаемая объяснительная схема может стать отправной точкой для тех, кто согласится с изложенными выше ее основаниями, или же хотя бы стать стимулом для дискуссий в развертывающейся борьбе за преобладающую объяснительную схему.

Глава 4. Институциональная реконструкция и ее альтернативы[193]

Проведенное выше обсуждение, связанное с анализом проблем социальной трансформации, с их влиянием на реализацию стратегии «российского прорыва», открывает дорогу к следующему шагу – к анализу путей повышения эффективности институциональной системы. Анализ большого числа модернизационных проектов убедительно показал, что качество институтов является необходимым и достаточным условием их успеха[194]. Попросту говоря, будут эффективные институты – будут и деньги, и технологии, и менеджмент[195].

При этом в нашем обществе имеется достаточно широкое согласие относительно того, что существующая система институтов далеко не соответствует тем вызовам, которые стоят перед нашим государством и обществом. Выше были приведены различные примеры соответствующих институциональных коллизий.

Когда же дело доходит до обсуждения путей преодоления этого несоответствия, рекомендации кардинально расходятся. Одни, прежде всего представители бизнеса и «либеральных» кругов, предлагают кардинально ограничить регулирующую роль государства. «Перестаньте кошмарить бизнес», – говорят они. Другие, «государственники» и представители силовых ведомств, поддерживаемые, кстати говоря, большинством общества, настаивают на повышении роли государства. Слышно: «Перестать кошмарить бизнес – не значит свободно кошмарить потребителя». Они в качестве примера указывают на все мыслимые и немыслимые нарушения, выявленные при расследовании пожара в торговом центре в Кемерово.

Поиск траектории перехода от существующей сегодня достаточно слабой системы институтов к системе более эффективной и устойчивой, как представляется, пока не основан на сколько-нибудь основательной логике институциональных преобразований.

Как уже отмечалось, «либеральные экономисты», доминирующие при выработке институциональных образцов, не обременяют себя оценкой макросоциальных предпосылок, соотнесением этих образцов с наличными социальными практиками и даже с возможными последствиями этих практик. Об этом свидетельствуют, например, меры, реализованные в рамках административной и муниципальной реформ, которые были затем, шаг за шагом, отменены под напором требований реальной жизни и влиятельных лоббистов.

Следует обратить внимание на то, что обе стороны дискуссии оперируют аргументами, основанными на формальных, внешних сторонах деятельности государственных органов и разного рода организаций. Прежде всего они обращают внимание на несовершенство законодательства и иных нормативных актов. При этом почти всегда игнорируется проблема оценки реальных регулятивных возможностей этих инструментов. Здесь в первую очередь речь идет о мотивах действий акторов, на регулирование отношений которых направлены соответствующие правовые инструменты. Выше мы уже отмечали значение оценки регулирующего воздействия в качестве необходимого методического средства при реализации проблемного подхода.

В то же время эта проблема требует серьезного анализа. Так, Леон Мейхью, видный социолог права, отмечал: «Слабость наших знаний о правовом воздействии обусловлена последствиями исторической полемики о праве и морали. В пылу дискуссии участники заняли до странности крайние позиции: некоторые, например, отстаивали точку зрения, согласно которой право способно лишь ратифицировать уже утвердившиеся нормы и шаблоны поведения. Таким образом, социологи оказываются перед необходимостью растолковывать элементарные утверждения вроде того, что американское федеральное правительство, вероятно, не смогло бы поддерживать свой теперешний уровень деятельности на основе добровольных взносов. Тем не менее, социологи приходят ныне к осознанию того, что неправильно ставить вопрос: Может ли право влиять на поведение? И что вопрос должен формулироваться так: При каких условиях право влияет на поведение и через посредство какого механизма утверждается влияние права?»[196]

Следует отметить, что сегодня доминирует ориентация на легальные санкции. При этом заметна и иная линия анализа, когда во внимание принимаются реальные мотивации. На основе такого «реалистичного» понимания выдвигаются предложения не слишком противостоять иллегальным механизмам (коррупционным, криминальным), которые, по мнению этих экспертов, все же способны обеспечить приемлемый уровень функционирования вводимых институтов. Это, кстати, выступает аргументом в защиту характера реформ 1990-х гг.

Здесь игнорируется то, что такой путь будет легитимировать и без того очень распространенную этическую поддержку оппортунистического поведения. Но прежде всего этот путь не обеспечивает позитивной эволюции институтов в сторону устойчивости и эффективности. Этот путь также будет иметь разрушительные последствия из-за отмеченной выше возросшей нравственной чувствительности российского общества.

Отвергая путь циничных манипуляций при решении задачи, связанной с повышением эффективности системы социальных институтов в рамках стратегии «российского прорыва», следует сосредоточить внимание на социальных механизмах их реального функционирования.

Институциональная конвенция и пути преодоления кризиса.

Представляется, что выработка логики позитивной эволюции институционального функционирования может базироваться лишь на понимании его реалий. При всех существующих недостатках социокультурного фундамента этого функционирования налицо рост доверия к институтам, обращающихся к универсальным ценностям. Он основан на отмеченных выше процессах индивидуализации и рационализации.

В своих предшествующих работах автор достаточно подробно обосновывал свою позицию, что в основе отечественного институционального функционирования лежит определенная конвенция, позволяющая соотносить формальные нормы и неформальные практики[197].

Выдвигая эту концепцию, автор не знал, что он, как герой Мольера Журден, говорит прозой[198]. Эта концепция соотносится с междисциплинарной исследовательской программой – «экономикой конвенций», ставшей одной из самых влиятельных исследовательских парадигм, сложившейся в последние десятилетия во Франции[199]. Знакомство с «экономикой конвенций» укрепила убежденность автора в адекватности предлагаемой теоретической концепции.

Исходная гипотеза данной теории состоит в том, что «после сбора информации и переговоров разумные экономические агенты могут достигать соглашения по поводу единого представления о коллективном, призванного обеспечить нормальное функционирование их отношений (ниже мы назовем это конвенцией)»[200].

Эта конструкция позволяет также объяснить, как могут относительно успешно функционировать институты при отсутствии условий, признанных необходимыми в классической теории. Опираясь на положения теории конвенций, можно представить, что «координирующую функцию выполняют не столько сами правила, сколько их интерпретации, соглашения и взаимные ожидания акторов»[201]. Это утверждение хорошо согласуется с приведенными выше результатами социологического опроса (см. диаграмму 2), в соответствии с которой легальные нормы, наряду с индивидуальными ценностями, выступают в условиях неопределенности рамкой при принятии рискованных решений.

При таком прочтении «институты не всегда соответствуют критерию эффективности, что, однако, не лишает их свойства уменьшать (но не устранять) неопределенность, в условиях которой взаимодействуют агенты, a priopi (но не систематически) рациональные и действующие в собственных интересах»[202].

Здесь следует отметить, что рассматриваемая концепция соответствует трем ключевым концептам предшествующего обсуждения. Значимым также в этом обсуждении аргументом является то, что эта конструкция, как это отмечалось выше, укладывается в логику процессов социальной трансформации, охарактеризованных в рамках соответствующей объяснительной схемы.

Во-первых, здесь видна роль партикулярных ценностей, сочетающихся с ценностями универсальными. При этом последние задают внешнюю, достаточно прочную рамку для взаимодействия агентов, участвующих в коммуникациях.

Во-вторых, эта концепция показывает большую роль горизонтальных связей в выработке конвенций. Соответственно, она включает социальный контроль, как условие, необходимое для поддержания эффективных коммуникаций. Нарушение норм конвенции означает их разрыв и последующее разрушение конвенции.

В-третьих, она усиливает нашу ориентацию на использование проблемного подхода, призванного так же, как формируемая конвенция, снижать неопределенность ситуаций, в которых действуют социальные агенты. Можно сказать, что конвенция – институт, призванный систематически разрешать проблемы, возникающие в ходе социального взаимодействия акторов.

Важным дополнительным аргументом в пользу ее использования в качестве соответствующей объяснительной схемы является адекватность концепции «институциональной конвенции» специфике отечественных трансформационных процессов. Это позволяет оценивать данную концепцию, как комплементарную рассмотренной выше обобщенной схеме трансформационных процессов.

Рассматриваемая конвенция формируется в «сетях доверия», создающих рамку для необходимых коммуникаций. Эти коммуникации основаны на рациональных представлениях акторов о предвидимых последствиях их взаимодействия с соответствующими элементами институциональной среды. Такой взгляд позволяет также продвинуться в понимании существа и условий формирования таких сетей. Именно в этом процессе наличие совпадающих партикулярных ценностей становится необходимым условием как формирования, так и устойчивости этих сетей.

Следует отметить, что недостаточное внимание этой стороне формирования «сетей доверия» является барьером на пути изучения механизмов формирования доверия в нашей стране.

В то же время включение этого измерения позволяет, например, объяснить феномен гораздо более высокого уровня доверия Президенту В.В. Путину, по сравнению со всеми другими институтами. Национальный лидер в своей риторике и во время неформального общения, транслируемого СМИ, обращается к партикулярным ценностям, к «человеческой» интерпретации универсальных ценностей.

Предлагаемая объяснительная схема позволяет понять, что под внешней оболочкой формальных институтов, основанных на универсальных ценностях и обращающихся исключительно к рациональной мотивации акторов, направленных на реализацию их нормативных целей, скрывается (иногда и не скрывается вовсе) функционирование, основанное на конвенционально выработанном взаимодействии неформальных норм[203].

Такой характер функционирования открывает достаточно широкие возможности для приватного использования административного и финансового ресурсов этих институтов. Формальные цели соответствующего института осуществляются лишь в той мере, в которой этого требуют лояльность к вышестоящим инстанциям и обеспечение безопасности от «наезда» силовых ведомств.

Здесь уместна оценка российских социологов: «Сетевые отношения вырастают на ресурсах тех институтов, которые ориентированы на поддержание нормы (общего “потолка”) и в этом плане содержат обязательное ограничение на доступ к ресурсам и его объемам. Манипуляция доступом к подобным ресурсам и составляет “капитал”, силу, основание значимости “нужных людей”… Идет борьба за “общее”, за минимум положенного всем (декларируемого), – борьба не за качество образования, а за диплом, не за улучшение медобслуживания, а за то, чтобы просто положили в больницу»[204].

Неприемлемость подобной ситуации вызывает понятную реакцию общественного мнения, вызывающую в качестве ответа наращивание контроля, рост санкций по отношению к руководителям соответствующих органов и учреждений.

Однако непосредственное следование объяснимым общественным эмоциям вряд ли приведет к улучшению ситуации. Оно лишь станет одним из циклов «качелей» – отмеченного выше противоборства между «бизнесом» и «либералами», с одной стороны, и «государственниками» вкупе с «силовиками», с другой. Необходимо выйти из этого «дурного цикла», найти решение, позволяющее реально повысить эффективность институтов. Ниже будет рассмотрена роль гражданского общества в повышении этой эффективности.

Конвенции, формируемые в результате коммуникаций в «сетях доверия», основаны на специфических этических нормах и представлениях, характерных для участников соответствующих сетей. Важную роль здесь играют мотивы самооправдания – «в других местах так же или еще хуже», «не мы такие, жизнь такая».

Другой, отмеченный выше важный мотив – поддержание представлений о ценности административного ресурса, которым располагают участники сети. В результате влияния таких представлений, играющих нормативную роль, соответствующие конвенции базируются на самых негативных оценках распространенности коррупционных практик в структурах государственного управления.

В силу этого в каналах коммуникаций, включая СМИ и Интернет, складываются представления об очень высоких административных рисках реализации любых административных и коммерческих проектов. Отсюда вытекают высокие и очень высокие оценки коррупционных затрат при использовании административного ресурса, необходимого для устранения или снижения этих рисков.

Рассмотренные выше механизмы формирования институциональной конвенции могут быть положены в основу искомой схемы, позволяющей объяснить парадокс относительно устойчивого функционирования многих социально-экономических систем при очевидной слабости формальных институтов.

В результате формирования конвенции в сознании основной части участников институциональных отношений стали складываться представления о текущих правилах игры, допустимых и эффективных действиях, мерах рисков в тех или иных обстоятельствах. Именно эти представления и стали выступать основой формирования индивидуальных неформальных норм, которыми руководствуются акторы в своих действиях в окружающей институциональной среде.

Здесь следует отметить, что обсуждаемая конвенция складывалась под влиянием ряда социокультурных факторов. Прежде всего на ее формирование оказали влияние «понятия» – нормы взаимоотношений криминальной среды. Это стало результатом значительного участия криминалитета в бизнес-сообществах. Знание «понятий» было необходимым условием успеха в бизнесе. Отсюда также и действовавшая в тот период мода на подражание криминалитету.

Но не менее важно и то, что конвенция не слишком противоречила нормам «народной» культуры, в которой, как отмечалось выше, действовала двухсекторная мораль и высокие требования к действиям «своих». Именно этим фактом легко объясняется достаточно частое формирование конвенциональных «сетей доверия» на основе давно сложившихся отношений (совместная учеба, работа в партийных и комсомольских органах, служба в армии и спецслужбах).

Так, при ответе на вопрос «С кем Вы ощущаете чувство общности?» наиболее частыми были ответы: с семьей – 65 %; с друзьями – 63 %; с товарищами по работе, учебе – 40 %[205]. Именно это чувство общности выступает нравственной опорой обсуждаемой конвенции.

Нормы конвенций, которые соответствовали «народной» культуре, обусловили ее легитимацию.

Такой взгляд позволяет различать институциональные системы, основанные на универсалистских ценностях, с одной стороны, и на партикулярных, с другой. В первом случае главным является знание правил, тогда как во втором – доступ к акторам, которые могут этими правилами успешно манипулировать. В первом случае ключевые фигуры институциональной среды – адвокаты, а во втором – разного толка посредники, «решалы».

Для того чтобы дать эмпирическое описание функционирования конвенций, необходимое для уверенного перевода гипотезы в категорию установленных фактов, нужна большая, но, к сожалению, недостаточная сегодня социологическая работа. Пока же для понимания процесса придется довольствоваться отрывочными сведениями, получаемыми непосредственно от инсайдеров, а также из литературных произведений, написанных ими же. За примерами далеко ходить не нужно. Романы Юлия Дубова и Натана Дубовицкого дают немало материала внимательному исследователю[206].

Конечно, важно отделить незаурядную фантазию авторов от реалий, известных этим же авторам не понаслышке. Выделить modus operandi разных группировок элит – методически очень непростая задача. Но без ее решения наши представления о действиях элиты – догадки и публицистические спекуляции.

Развернутую метафору социокультурных представлений, в которых действовала конвенция, дал В.В. Меньшов в своем по сию пору популярном фильме «Ширли-Мырли».

Автор в своих работах использовал результаты собственных включенных наблюдений отношений, распространенных в бизнес-структурах и органах государственного управления. Анализ их результатов подтверждает выдвинутую гипотезу о характере базисных механизмов институционального функционирования.

Можно сделать вывод, что внутри бизнес-сообщества действует конвенция – высоко рационализированная система отношений, работающая по принципу калькуляции эквивалентности оказываемых услуг. Ранее оказанная услуга рассматривается как кредит, который должен быть своевременно оплачен – «будешь должен». В отношениях между бизнесом и представителями властных структур действуют примерно те же конструкции. Часто можно услышать сентенции «почему я должен даром помогать ему делать деньги». Вопрос «где мой интерес» – привычен при принятии решения.

Для того чтобы конвенция стала действенным и устойчивым регулятором, необходим ряд условий.

Во-первых, необходима некоторая стабилизация институциональной среды. Формирование конвенции – довольно небыстрый процесс, требующий не одного цикла сверок представлений между многими участниками межличностных цепочек, пронизывающих функционирование институциональной среды. В условиях институциональной турбулентности вряд ли возможно выстраивание устойчивых представлений относительно правил взаимодействия с этой средой и выстраивание сколько-нибудь устойчивой конвенции соответственно. В 1990-х гг. конвенций не было – «гарантией была пуля», по образному выражению А.П. Вавилова – знатока отношений того времени[207].

Во-вторых, необходимо формирование системы санкций, накладываемых на нарушителей ее норм. Очевидно, что без системы таких санкций прочность конвенции будет постоянно испытываться теми, кто рассчитывает получить выгоду от нарушений ее норм. Возможны два источника соответствующих санкций: коллективное (горизонтальное) воздействие участников конвенций и/или арбитр, признанный в качестве такового ее участниками (всеми или наиболее влиятельными).

Представляется, что в начале 2000-х гг. появились оба источника санкций.

Смена руководства страны и возникшая в результате этого политическая неопределенность остро поставили под сомнение всю систему социальных отношений.

Эта неопределенность затронула все основные элитные оппозиции: «олигархи» – новая власть; центр – субъекты Федерации; «олигархи» – региональный бизнес. Результатом стало появление двух тенденций формирования институциональной конвенции. Первая – «олигархическая», развивающая идею Б.А. Березовского, что правительство должно послушно реализовывать политический заказ «олигархов». Вторая – ориентировалась на власть в качестве «арбитра» формируемой конвенции. Итог хорошо известен – формирование «путинской конвенции», основанной на персонификации и монополизации роли «арбитра», на использовании ресурсов власти в качестве санкций для поддержания норм конвенции.

Складывание «путинской конвенции» – системы неформальных норм, определяющих допустимую меру нарушения участниками этой конвенции легальных норм в зависимости от латентного статуса участников конвенции, стало важным этапом формирования существующей институциональной системы. Сущность конвенции – размен лояльности, заслуг и соблюдения конвенциональных норм на свободу предпринимательской активности, ограниченной нормами этой конвенции.

Важнейшим этапом становления «путинской конвенции» стало выстраивание соответствующей латентной иерархии, место в которой становилось значимым, если не решающим условием успехов в политике и бизнесе. Одновременно шло выдавливание тех, кто отказывался встраиваться в новые конвенциональные отношения.

Такое понимание, вероятно, позволяет объяснить существо «дела ЮКОСА», руководители которого активно противостояли формированию «путинской конвенции». Жесткость реакции власти в большой степени определялась тем, что оппозиция становлению конвенции представлялась властям вторым изданием «олигархической» линии Б.А. Березовского. Уступка считалась угрозой для всего государственного функционирования[208].

«Путинская конвенция» носила первоначально достаточно ограниченный характер. Она охватывала верхи политики и бизнеса. Аналогичные конвенции существовали на региональном уровне под «крышами» регионалов-тяжеловесов. В определенном смысле признаваемый всеми экономический успех Татарстана стал результатом функционирования тамошней региональной конвенции, блокировавшей институциональную турбулентность окружающей среды. Но, к сожалению, далеко не все региональные конвенции были столь позитивно ориентированы. Хорошо известны также коллизии столкновений государственных структур и бизнесов, встроенных в разные конвенциональные структуры[209].

В определенной мере эта конвенция компенсировала приватизацию правоохранительной системы, сохраняющиеся и по сию пору конфликтные отношения между ее различными ведомственными и региональными элементами. Возникший в результате конфликтов 1990-х хаос создавал огромные риски не только для любых значимых инвестиционных проектов, но и для текущей работы бизнесов, выходящих за пределы регионов, которые возглавляли позитивно ориентированные «тяжеловесы». В этих условиях общей слабости легальной среды и институциональной системы «путинская конвенция» обеспечила упорядочение и консолидацию административного ресурса и тем самым создала определенные, бóльшие, чем прежде, гарантии сохранения собственности, предсказуемость институциональных отношений.

Конечно, эта конвенция все еще далека от неотвратимого соблюдения легальных норм, но все же она в данный период позволила снизить неопределенность действия институциональной среды, снизить институциональные риски. Нужно ясно понимать, что в соответствии с изложенными выше представлениями формирование «путинской конвенции» было единственным реалистичным путем повышения эффективности институтов.

Очевидно, что высокие темпы роста экономики, рост частных инвестиций в 2004–2008, затем в 2009–2013 гг. и теперь в значительной мере обусловлены складыванием рассматриваемых конвенций[210]. Не вызывает сомнений, что подобный рост инвестиций возможен лишь при росте устойчивости институциональной системы и доверия к ней.

В то же время следует отметить ограниченность регулятивных возможностей обсуждаемой конвенции. Унаследованный еще от Рима принцип «друзьям – все, врагам – закон» остро проблематизировал конфликт между нормами конвенции и законом. По мере упорядочения использования административного ресурса, общего снижения институциональных рисков транзакционные издержки, связанные с этим противоречием, начинают восприниматься тем острее, чем дальше от нас уходят конфликты прошлого. Массовое сознание очень точно поставило диагноз ситуации: «назначают преданных, а спрашивают, как с умных».

Безусловно, действующая сегодня институциональная конвенция далека от правовых норм и сомнительна с этической точки зрения. Однако этическое отрицание конвенции не лишает ее объяснительных возможностей, необходимых для поиска реальных путей и средств институционального реформирования в направлении, много больше отвечающем нашим представлениям о морали, справедливости и эффективности.

Представляется, что уровень социальных напряжений вокруг характера современных институциональных отношений, активного общественного обсуждения качества социальных институтов, их функционирования существенным образом влияют как на характер представлений участников конвенции, так и на функционирование самой конвенции. Здесь, учитывая виртуальный характер конвенции, «теорема Томаса» работает в полной мере[211].

Период кризисов 2008–2009 и 2014–2015 гг. явно ознаменовался размыванием конвенции. Хотя размер полученной в их ходе государственной помощи крупному бизнесу хорошо коррелируется со степенью близости его владельцев к вершинам власти, все же ряд банкротств, слияний и поглощений того периода, прежде всего в банковской среде, поставили под сомнение упорядоченность прежней, хотя и латентной, но все еще достаточно известной иерархии участников конвенций.

То, что власть не захотела или не смогла быстро погасить конфликт вокруг и внутри «Норильского никеля», вокруг «Башнефти», по мнению ряда видных экспертов, стало свидетельством размывания конвенции, ослабления санкций, накладываемых ее «арбитром». Однако это ослабление санкций «арбитра», как представляется, связано прежде всего с его последовательной ориентацией на повышение роли легальных институтов, предназначенных для регулирования соответствующего сектора социальных отношений: парламента, судов, правоохранительных органов.

Здесь заметно стремление, даже при наличии коллизий такого функционирования, не возвращаться к «ручному управлению», но включать его лишь в особо резонансных случаях, при сохранении общего курса на отлаживание легальной институциональной системы.

При этом следует обратить внимание, что включение «ручного управления» на пресс-конференциях и встречах, так раздражающее наших «либералов», воспринимается значительным большинством общества в качестве «человеческого» измерения власти. В нашей же трактовке как включение партикулярных ценностей.

В то же время видимое отсутствие или даже ослабление санкций, как известно, подрывает норму. В особенности это значимо для ситуаций, затрагивающих фундаментальные ценности россиян. Любой видимый признак ослабления конвенции немедленно ведет к эскалации размывания ее норм.

Альтернативой возвращению повседневного участия «арбитра» в разрешении постоянно возникающих институциональных коллизий в современных условиях является усиление влияния внутренних (горизонтальных) механизмов поддержания конвенции. Эти механизмы призваны обеспечить гораздо бóльшую ориентацию соответствующих институций на общественные интересы, на повышение мотивации различных акторов институциональной системы противостоять коррупционным искушениям и посягательствам.

Однако здесь успехи не слишком велики. Специализированные структуры бизнеса, формально ориентированные на общественные интересы и призванные обеспечить соответствующее регулирование и контроль, далеки от реализации возложенных на них функций. Так, известны претензии ведущих банков и ЦБ РФ к Ассоциации российских банков. Долгие годы эта Ассоциация слишком терпимо относилась к предельно сомнительным практикам многих своих членов. Лишение лицензий, оздоровление нескольких сотен из них пролило свет на то, о чем знали многие члены сообщества. Где уж тут общественные интересы и даже забота о законности. Аналогична ситуация и с деятельностью многих СРО, призванных осуществлять горизонтальный контроль, но вместо этого обсуживающих интересы своих учредителей.

Тем не менее события последних лет в целом были связаны с позитивной эволюцией институциональных оснований. В их результате возрос статус рыночных механизмов, включая легальные механизмы поддержания контрактных обязательств. В последние годы в состав институциональных норм, которые необходимо учитывать при оценке угроз применения санкций, все больше, как мы уже видели, стали входить нормы закона, формальные нормы в целом. Отражением этого процесса стал рост доверия населения к судебным и правоохранительным органам.

Так, по данным опросов ВЦИОМ, за последние годы доверие к ним превысило уровень недоверия, тогда как еще несколько лет назад этот баланс был отрицательным[212]. При этом следует отметить, что уровень доверия к правоохранительным органам, с которыми россияне больше сталкиваются, существенно выше, чем доверие к судебным органам, о которых они судят больше по информации СМИ, Законодательство еще не стало доминирующим регулятором. Но фактом является то, что оно стало существенно более значимой рамкой, учитываемой при планировании бизнеса и администрировании, что уже трудно отрицать тем, кто ориентируется на эмпирические данные, и что согласуется с изложенными выше представлениями о тенденциях конвенционального генезиса.

Эти обстоятельства следует иметь в виду при анализе процесса формирования рассматриваемых конвенций, а также при выработке путей реформирования институциональной системы. Без изменений в пространстве «мнений и представлений», распространяемых референтными группами, прежде всего СМИ и «экспертным сообществом», эволюция конвенции малореальна.

В этом смысле рост общественного внимания к проблемам коррупции, повышение ее значимости в социологических опросах, как представляется, не столько симптом роста ее масштабов, сколько индикатор того, что коррупция все более неприемлема для активных групп общества. Эта фокусировка общественного внимания на проблемах коррупции – необходимая предпосылка для ее обуздания.

Теперь необходимо рассмотреть альтернативы институционального генезиса, условия их реализации и оценки результатов их реализации.

Перспективы институционального генезиса. Недостатки институциональной среды, основанной на формировании институциональных конвенций, становятся все очевидней для их участников. Но пока еще большинство готово мириться с этими недостатками. Как говорится, лучше хоть эти, все еще недостаточно прочные конвенциональные механизмы, чем тотальная слабость институтов, нестабильность и беспредел 1990-х гг. Но, как показывают опросы, это большинство быстро тает.

Несколько лет назад при обсуждении «путинской конвенции» автор указывал на возможность ее эволюции в сторону усиления роли легальных норм. Сегодня это, казалось бы, очевидно, но политическая предзаданность видит иное: «…мы склоняемся к тому, чтобы считать сети явлением, скорее всего, фазовым. Фазовым, понятно, в типологическом смысле. Хронологически же сама фаза может для тех или иных групп растянуться надолго или даже превратиться в стационарный механизм, страховочный, демпфирующий, снижающий риски и т. п. И это, конечно, не социальная динамика, а социальная патология. Феномены изменений выражаются здесь в процессах распространения, проникновения, просачивания неформальных отношений в рамки все новых и новых институтов, возникновении возможностей доступа к закрытым прежде позициям во владении и распределении ресурсов»[213].

В этой позиции налицо противоречие. С одной стороны, признание, что развитие сетей (соотносимое с развитием конвенции) – «механизм страховочный, демпфирующий, снижающий риски и т. п.». Но это как раз и означает, что этот «механизм» реализует важные институциональные функции. С другой, заявление, что это «не социальная динамика, а социальная патология», свидетельствует о нежелании социологов видеть реальность, отклоняющуюся от теоретического мейнстрима. Представляется, что это следствие игнорирования специфики российской социальной трансформации, особенностей отечественных механизмов социального регулирования.

Именно этим, как представляется, обусловлена пессимистическая оценка институциональных перспектив: «…на вопрос: могут ли сети в перспективе дать начало новым институтам, – мы склонны отвечать отрицательно. По нашим наблюдениям, сети, напротив, блокируют возникновение подобных институтов. Они подавляют потенциал функциональной дифференциации, здесь не возникает и фигуры типа “звезды коммуникативных сетей”, социальной роли своего рода “стрелочника”, в руках которого сосредоточивались бы связи, обеспечивающие за различные по типу вознаграждения и доступ к различным ресурсам. В противном случае такой “стрелочник”, а значит и его сети, специализировались бы, формализовались, приобрели ролевую определенность, институциональный вид. Этого с сетями не происходит»[214].

Здесь вновь приходится отметить противоречие этой оценки с реалиями. Включенные наблюдения, общения с экспертами показывают, что, напротив, важной тенденцией является формирование практически в каждом формальном институте «звезды коммуникативных сетей» – «стрелочников», «решал», часто не совпадающих с их формальным статусом. Если отбросить легалистскую предзаданность, то цитируемые авторы сами показывают тенденции позитивной эволюции отечественных институтов.

Эти тенденции отчасти сужают все еще значительный «зазор» между нормами права и неформальными нормами, реально регулирующими институциональное функционирование. Налицо повышение роли права. Рост числа дел, рассматриваемых в арбитражных судах, свидетельствует о повышении доверия к правовым институтам. Снижение, по мнению экспертов, доли «проплаченных» дел – движение в том же направлении. В правовом пространстве были заделаны многие «дыры», что позволило существенно сократить рейдерскую активность. Важным индикатором в связи с этим является уже отмеченный рост доверия населения к правоохранительным органам[215].

Разгром в последнее время нескольких новых «кущевок», выкорчевывание криминально-коррупционных структур в ряде республик Северного Кавказа – явное проявление институционального развития. В отношении недостаточно быстрой борьбы с нарушениями закона на Северном Кавказе, о котором говорят многие оппоненты, следует отметить, что сначала нужно было кардинально снизить террористическую активность, подорвать структуры ее поддержки и уже на этой основе решать следующую задачу. Вспомним завет П.А. Столыпина: «Сначала успокоение, затем реформы».

Актуальность этой проблемы продвижения Закона в «глубинку» в рамках институционального реформирования подтверждают и данные фокус-групп.

Елена (34 года, высшее, инженер): «Я обращалась в прокуратуру неоднократно. Вообще, я считаю, что нужно обращаться в вышестоящую инстанцию. Например, мне не выплачивал алименты первый муж на ребенка. Это было, к сожалению, не в Москве, то есть он живет не в Москве. А у нас на местах творится такое, что Москве и не снилось. В общем коррупции в Москве, можно сказать, ее нет по сравнению с тем, что творится, например, на Северном Кавказе. И там не делали вообще ничего судебные приставы. Я туда ездила, обратилась в прокуратуру. Там все решает “волосатая рука”. Только здесь (имеется в виду в Москве. – И. Д.) можно решить все как-то жалобами. Там не решили вообще никак».

В целом в структуре норм обновленной конвенции роль правовых установлений существенно больше, чем прежде. Безусловно, в эволюции конвенции налицо стремление руководства страны к расширению пространства свободы, сдерживаемое институциональными реалиями и сохраняющимися обязательствами перед социальными силами, обеспечивавшими и продолжающими обеспечивать стабильность политической, экономической и социальной систем.

Одновременно следует отметить, что эти сдвиги практически не фиксируются в СМИ и экспертной среде (по отмеченным выше причинам) и в силу этого не становятся фактором, меняющим массовые представления об институциональных изменениях. Сохранение прежнего образа институциональной среды не стимулирует изменений в социальных практиках тех относительно массовых групп, которые активно взаимодействуют с этой средой.

Соответствующая, сформированная в рамках институциональной конвенции индивидуальная среда, представляется конкретному предпринимателю достаточно надежной для того, чтобы обеспечить приемлемый уровень прибыли, дисконтированной с учетом институциональных рисков.

Этот процесс дает возможность объяснить парадокс, который связан с противоречием между доминирующими представлениями о характере институциональной среды, с одной стороны, и реальными массовыми социально-экономическими практиками – с другой.

Относительно высокая инвестиционная активность бизнеса, вновь существенно выросшая после кризисных явлений 2015-2016 гг., может быть объяснена тем, что основная, наиболее успешная его часть формирует собственную «локальную» институциональную среду. Важным фактором формирования такой среды выступают совокупные возможности снижения институциональных рисков за счет знания «правил игры», а также возможностей влияния, повышающих вероятность выигрыша в этой игре.

Таким образом, действующая институциональная конвенция, несмотря на ее явные недостатки, представляется для большинства ее агентов приемлемым решением проблемы регулирования институциональных отношений.

При этом следует отметить, что главным недостатком, обусловливающим уязвимость действующей конвенции, является то, что ее нормы все еще далеки от норм общественной морали. Соответственно, этим обстоятельством определяется недостаточная устойчивость норм конвенции в условиях сохраняющейся социально-экономической и политической турбулентности, подвергающей эти нормы разнообразным испытаниям. Этот недостаток будет все больше сказываться по мере роста численности и влияния «групп ценностей», нравственной взыскательности общества.

Институциональная диспозиция и альтернативы институционального генезиса. Ранее мне пришлось достаточно подробно рассмотреть альтернативы отечественного институционального генезиса[216]. Представляется необходимым здесь привести резюме этого анализа, результаты которого в решающей степени определяют оценки альтернатив «российского прорыва».

Альтернативы институционального генезиса в большой мере определяются расстановкой сил поддержки и сопротивления соответствующим направлениям изменений институциональной конвенции.

На основе интересов основных «игроков» можно выделить ряд альтернатив, связанных с судьбой действующей сегодня конвенции:

– позитивная эволюция институциональной конвенции, направленная на уменьшение «зазора» между ее неформальными нормами и требованиями закона;

– негативная эволюция институциональной конвенции, направленная на сохранение или даже увеличение «зазора» между нормами конвенции на основе легитимации неформальных норм, устанавливающих латентную иерархию – основу неформальных прав на нарушение легальных норм («друзьям все, врагам закон»);

– разрушение конвенции – прежней сколько-нибудь упорядоченной системы социальных норм, регулирующих институциональное функционирование.

При рассмотрении названных альтернатив следует выделить ряд факторов, определяющих возможности их реализации. Прежде всего к ним относится уровень субъектности институциональных преобразований – классовая сплоченность элитных и иных «продвинутых» групп, возможность этих групп выступать в качестве реальных субъектов политического действия. Здесь уместно вспомнить еще недавно актуальный лозунг «национализация элит».

Опыт «оранжевых» революций показывает, что раскол элит – необходимое условие срыва эволюционного развития и перехода к иллегальным сценариям.

В рамках анализа возможных позиций элит следует учитывать также игнорирование нашими элитами угроз социальных потрясений, странным образом соседствующих с переоценками рисков массовых выступлений.

Оборотная сторона этого иммунитета – возможная иррациональная реакция на возникающие реальные угрозы стабильности, вероятность массовой паники и «рассыпания» режима. Так было в нашей истории в феврале 1917 и августе 1991 г.

Другим фактором, влияющим на этот процесс, является позиция слоев и групп, участвующих в функционировании системы институтов. И, наконец, позиция активных слоев и групп, способных активно влиять на характер функционирования институциональной среды.

Рассмотрение альтернатив развития институциональной среды следует начать со сценария «разрушение конвенции». Этот сценарий явно являлся ориентиром для организаторов и активных участников демонстраций на Болотной площади и проспекте Сахарова, выдвигавших требования радикальных перемен в политической системе нашей страны. Следовательно, этот сценарий имел в тот период значительное число сторонников среди активных и образованных граждан[217].

Одновременно огромному большинству активных, рациональных граждан, входящих в состав влиятельных групп, понятны очень высокие риски реализации этого сценария.

При нарастании угроз, связанных с этой альтернативой, прагматизм и рациональность основных экономических и политических акторов будет менять соотношение сил в сторону поддержки существующего порядка, эволюционного характера преобразований.

В значительной мере этот фактор уже сказался в ходе президентских выборов 2012 г., когда значительная часть избирателей, обеспокоенная угрозой нестабильности, проголосовала за В.В. Путина. Здесь сработал так называемый «эффект де Голля»[218]. Еще в большей степени подобные опасения по поводу стабильности, усиленные геополитическим давлением, обусловили результаты президентских выборов 2018 г., продемонстрировавших высокий уровень общественной консолидации.

Хотя невозможно исключать и вероятность альтернативной реакции – лавинообразного разрушения конвенции, связанного с ажиотажным стремлением «спастись самим любой ценой», разрушая любые правила. Собственно авторы стратегии санкций, ориентированной на подрыв поддержки национального лидера со стороны «олигархов», исходят именно из этого сценария.

Для полноты обсуждения в рамках этого сценария следует выделить и интенцию «восстановление законности». Собственно, на немедленном сломе «конвенции», т. е. к переходу к криминализации любых отступлений от требований закона настаивают наши либеральные оппозиционеры. У данной «развилки» есть заметные сторонники, которые, выдвигая симпатичные требования, чаще всего не указывают на реалистичные пути их удовлетворения.

В условиях отмеченной выше слабости нравственного фундамента, внутренних мотиваций принуждение к «восстановлению законности», к неуклонному соблюдению формальных норм предполагает наличие внешней силы, способной осуществить такое принуждение. В рамках «восстановления законности» возможны призывы к массовым репрессиям против «коррупционеров», что и делают радикалы обоих политических флангов, включая тех, кто хочет установить новый, «справедливый» порядок.

Главная проблема: кто их будет проводить? Если этим займутся представители правоохранительной системы с их сложившимися мотивациями и навыками, то это лишь захлопнет крышку ее приватизации. Выявленные случаи коррупции в правоохранительных органах лишь дополняют аргументы против чрезмерного упования на их роль.

Можно предположить также, что для реализации поставленной цели руководство страны решит создать некую новую суперструктуру, призванную осуществить тотальное принуждение к соблюдению законности. Более того, в СМИ даже обсуждалась версия о том, что такая суперструктура («СМЕРШ») уже создана[219].

История знает много примеров, когда правители в борьбе с «лихоимцами», «нарушителями законности» создавали специальные структуры, надзирающие за правоохранителями. Например, Наполеон для слежки за министром полиции Фуше создал структуры Савари.

Риск создания такой структуры очевиден. Рекрутирование ее сотрудников должно осуществляться по критериям профессионализма и жесткой приверженности законности, способности противостоять коррупционным искушениям. Но риски провала здесь очевидны.

Против такой суперструктуры будут действовать соединенные силы владельцев административной ренты и широкого круга коррупционеров. Легко предвидеть три последующих сценария.

Первый – суперструктура превратится в группировку фанатиков, своего рода «орден меченосцев», ведущий жестокую борьбу с правонарушениями. Исход очевиден – расширение коалиции ее противников, включение в нее искренних сторонников демократического порядка, возмущенных «чрезвычайщиной». Результат – разворот фронта институциональной реконструкции в сторону борьбы за сохранение основ демократического порядка. Задачи повышения эффективности институциональной системы будут отброшены.

Второй (ветка первого сценария) – победа этого «ордена меченосцев», вероятность которой вырастет в результате массовой общественной мобилизации, подпитываемой нравственной взыскательностью. Победившие «силовики» в ответ на «требования общественности» начнут массовые репрессии как против коррупционеров, так и против идеологических врагов. Одновременно в этих структурах начнется гонка за показателями выявленных и наказанных врагов.

Как отмечал В.В. Путин, этот процесс легко начать, но затем трудно остановить.

К этому нужно еще добавить неизбежную в условиях мощной идеологической мобилизации волну как искренних, так и корыстных доносов. Вспомним слова Сергея Довлатова: «Мы без конца ругаем товарища Сталина и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – а кто написал четыре миллиона доносов?»[220]

Репрессии 1930-х гг. протекали точно по такому сценарию. Немало честных чекистов были поставлены перед выбором: либо следуй общей установке и включайся в борьбу с «врагами народа», либо сам станешь «лагерной пылью».

Третий – превращение этой суперструктуры в новое издание одной из служб собственной безопасности, отличающейся от них лишь большей концентрацией административного ресурса и возможностью его конвертации.

В целом создание новой суперструктуры, по меньшей мере, снижает шансы на позитивную эволюцию конвенции. Без идейно-политической сплоченности и мотивации новая структура довольно быстро «вычистит» немногих «идейных» и свернет на накатанные рельсы прежних структур, усвоит их мотивации и ухватки. Залог верности этого вывода – история советских и постсоветских правоохранительных органов. Эта структура станет авторитарным инструментом новой волны перераспределения собственности, примерно при том или даже большем уровне приватизации этой системы.

Вместо правопорядка, основанного на демократических институтах, легко получить рост авторитарных тенденций. Вместо снижения влияния «силовиков» и бюрократии высока вероятность его существенного повышения. Очевидно, что эти «агенты» с их собственными сложившимися интересами, представлениями, групповой сплоченностью смогут игнорировать требования принципала – высшей власти – или даже в ответ предъявлять принципалу свои требования.

Здесь следует прислушаться к мнению Л.Д. Троцкого, который много усилий употребил на анализ влияния советского бюрократического аппарата, который в гораздо большей степени, чем Сталин, одержал над ним победу: «Не Сталин создал аппарат. Аппарат создал Сталина. Но аппарат есть мертвая машина, которая, как пианола, не способна к творчеству. Бюрократия насквозь проникнута духом посредственности. Сталин есть самая выдающаяся посредственность бюрократии. Сила его в том, что инстинкт самосохранения правящей касты он выражает тверже, решительнее и беспощаднее всех других»[221].

Требования этой самой «касты» будет очень непросто отвергнуть, т. к. ее агенты получат, как уже отмечалось выше, в свои руки немалые властные ресурсы. Борьба с ними при желании отвергнуть их неприемлемые требования, скорее всего, окончится поражением, политическим крахом, если не распадом страны. Институциональная ловушка захлопнется, причем очень надолго.

Таким образом, эта дорога не ведет к храму Фемиды, а, напротив, к алтарям Фобоса и Деймоса. Думаю, большинству хотелось бы избежать власти этих жутких божеств. Так что эта «дорожка» хотя и вероятна, но очень нежелательна.

Поистине, лекарство хуже болезни.

Ясно, что все эти ветки сценария не ведут к успеху «российского прорыва». Они лишь путь к краху конвенции с уже обсужденными последствиями.

В лучшем случае эти тенденции институционального генезиса ведут нас к последствиям реализации иной альтернативы – «негативной эволюции», к обновленной иерархии специальных прав, установленной в начале нынешнего века «силовиками» и их союзниками, к легитимации этой иерархии.

Здесь, как видно, сходятся «ветки» разных сценариев. Их объединяет общая тенденция – радикальное изменение институциональной среды с опорой на административные ресурсы специализированных структур правопорядка.

Именно малая вероятность тотального разрушения институциональной конвенции с последующим относительно быстрым восстановлением правопорядка позволяет не учитывать его в рамках анализа «коридора возможностей». Разрушение еще вероятно, восстановление же правопорядка после этого – нет, по крайней мере, в среднесрочной перспективе.

Рассмотрим подробнее альтернативу «негативной эволюции»: упорядочение и легитимация латентной иерархии неформальных прав на нарушение норм писаного закона. Открыто заявить о таких интенциях вряд ли смогут даже ее активные сторонники. Вероятнее всего, ее положения будут «продаваться» под лозунгами «стабильности», сохранения поддержки режима наиболее влиятельными группами, «сохранения преданности олигархов».

Для оценки вероятности этой альтернативы следует учитывать, что, как показывают исследования, опасения слома порядка, принесшего как элитам, так и массовым группам населения рост благосостояния, широко распространены практически во всех слоях и группах населения. Атаки на стабильность или то, что будет за нее выдаваться, начнут лишь укреплять соответствующие настроения. Отсюда вероятно использование стратегии «управляемой напряженности», укрепляющей позиции правоохранителей, тогда как снижение напряженности снижает их значимость.

Следует также учесть, что представители элитных групп на групповом и классовом уровне объективно заинтересованы в позитивной эволюции институциональной системы, на индивидуальном же уровне они прочно встроены в существующую, пусть и ослабленную конвенцию и в большинстве своем являются нетто-бенефициарами ее функционирования.

Это соображение, кстати, подчеркивает важность как преодоления социально-политической безграмотности элит, усиленной их безмерным самомнением, так и роста их сплоченности.

В силу этого можно предвидеть поддержку «негативной эволюции» со стороны значительной части бизнеса и владельцев административного ресурса. Эта поддержка будет продолжаться, по крайней мере, на первых этапах, до проявления негативных последствий осуществления этого сценария. К таким последствиям можно отнести нарастание трудностей в реализации стратегии «российского прорыва», проявление в их результате всех прелестей «закона де Токвиля» – увеличение социальной напряженности, оппортунистическое поведение, рост криминальности.

Следовательно, вопрос в широком осознании последствий этой реализации, в формировании широкой общественной реакции на эти предвидимые последствия, а также в выборе руководством страны своей политической позиции по данному вопросу. В общем, способность соответствующих классов выступить в защиту своих классовых интересов в качестве влиятельных субъектов институциональных преобразований. Но для этого они должны стать, по известному выражению К. Маркса, «классами для себя».

Главной проблемой для реализации этого сценария является трудность его легитимации при отсутствии этического основания для выстраивания иерархии специальных неформальных прав. Это ведь не меритократия с ее прозрачными ценностными основаниями и не феодализм, основанный на очень долгом и сакральном праве на власть лиц благородного происхождения.

При отсутствии необходимой легитимности, в условиях растущей нравственной взыскательности общества конвенция, поддерживаемая лишь изнутри рациональным согласием ее участников, будет подвергаться постоянным атакам извне теми, кто оказался лишен возможности пользоваться благами этой конвенции, кто нравственно отвергает ее устои.

Некоторую временную устойчивость альтернативе «негативной эволюции» может придать то, что влиятельными участниками конвенции, вероятнее всего, станет «силовая бюрократия», агенты широкопонимаемой правоохранительной системы.

В силу этого внешний натиск, создающий впечатление победительного, немедленно превратится в очень серьезную угрозу для режима. Глубокие же сомнения ее бенефициаров в надежности соратников будут создавать стремление не оказаться в числе лузеров, слишком засидевшихся в стане сторонников существующей, безусловно, падающей системы. Оно чревато повальным бегством многих «элитариев», включая сюда и силовиков, и других «столпов» власти. Коллизии августа 1991 г. и крах режима Януковича дают много примеров подобного поведения.

Политическим измерением данного развития институционального генезиса может быть только авторитаризм. В современной ситуации он может быть ответом на нарастание социально-экономических проблем: падение частных инвестиций, бегство капитала, снижение экономической активности, нарастание социальных и, как следствие, политических напряжений. Одновременно явное преобладание в активных слоях и группах демократических ориентаций означает, что реализация этой альтернативы, ее авторитарные проявления влекут за собой лишь усиление массового натиска на устои обсуждаемой конвенции, угрожающего самому ее существованию.

Важным дефектом системы, действующей в рамках рассматриваемой ветки сценария, является низкая адаптивность такой институциональной системы. И это при том, что сегодня в условиях неизбежной социальной динамики, выступающей необходимым условием «российского прорыва», растут требования к быстрой их адаптации к меняющейся ситуации. В целом спираль роста авторитарного прессинга – неизбежного условия данного сценария – ведет либо к слому режима, либо к социально-экономической деградации, падению уровня жизни большинства населения, утрате национальной конкурентоспособности и неизбежной национальной катастрофе.

Важными условиями, снижающими вероятность «негативной эволюции, являются широкая общественная консолидация в поддержку целей и задач «российского прорыва» и широкое осознание всего комплекса негативных последствий такого сценария.

Теперь следует рассмотреть желательную альтернативу – «позитивную эволюцию» рассматриваемой конвенции.

Сегодня в экспертных кругах существует достаточно скептическое мнение относительно таких перспектив. И это несмотря на то, что налицо определенные успехи в отлаживании системы институтов в борьбе с коррупцией. Принцип «неприкасаемых у нас нет» укоренился в массовом сознании, хотя еще относительно недавно существовал массовый скептицизм в этом отношении.

В то же время дальнейшее усиление формального административного нажима на нерадивых или негативно заинтересованных исполнителей достигло своего предела. Его наращивание без адекватного содержательного анализа функционирования институциональной системы, с одной стороны, и без массового, активного и ответственного общественного прессинга на бюрократическую систему, с другой, – прямой путь к сплочению сил сопротивления, к дискредитации усилий Президента, к переходу на магистраль альтернативы «негативной эволюции», последствия которой были рассмотрены выше.

Сегодня необходимый прессинг на лиц и структуры, обеспечивающие функционирование институциональной системы, осуществляется в рамках деятельности ОНФ и отчасти Общественной палатой РФ. Наблюдения показывают, что их деятельность постепенно создает атмосферу рисков агентов этой системы попасть под «каток» кампании борьбы с коррупцией, которая постепенно создает мотивы для смены привычных ухваток.

Важным фактором также становятся разоблачения СМИ, институтов гражданского общества, отдельных гражданских активистов, которые уже не раз становились импульсом для включения правоохранительных органов. Необходимо, чтобы и этот прессинг, и следующие за ним санкции не воспринимались как результат преходящих кампаний, своего рода стихийное бедствие, которое нужно лишь пересидеть, а там «бизнес, как обычно».

Необходимо, чтобы все эти усилия были соединены в целостную политическую кампанию. Без нее, без утверждения в обществе убеждения, что это «не борьба нанайских мальчиков», а битва всерьез, шансов на успех немного.

«Позитивная эволюция» напрямую связана с ростом, если использовать экономическую метафору, платежеспособного спроса на легальные и демократические институты.

Главный барьер на этом пути «позитивной эволюции» – слабость социально-политической субъектности сторонников «позитивной эволюции», их сплоченности и способности к активным совместным действиям. В силу этого власти предпочитают деидеологизированный прагматизм, административно-бюрократические и легалистские методы действия, которые в принципе не могут стимулировать активизацию социальных сил, способных поддержать «позитивную эволюцию» обновленной конвенции. Решение такой идейно-политической по своей сути проблемы, как «позитивная эволюция» конвенции, невозможно лишь бюрократическими средствами.

Но это, в свою очередь, означает, что необходимым условием «позитивной эволюции» является консолидация позиций активных слоев и групп общества, способная обеспечить рост влияния горизонтальных связей, групповых ценностей на реальное поведение их членов. Влияние партикулярных ценностей «сетей доверия» должно подкреплять рост значимости универсалистских ценностей, разделяемых группами сторонников «позитивной эволюции».

Все это возможно лишь на основе оздоровления нравственного климата в нашем обществе, повышения значимости нравственно-этического измерения институционального функционирования на фоне роста нравственной чувствительности общества. Однако здесь возникает трудная проблема трансформации этой чувствительности в конструктивную гражданскую активность, направленную не только на борьбу с негативными проявлениями (что необходимо), но и на повышение эффективности социальных институтов.

Успех этой трансформации тесно связан с осознанием цены успеха или провала «российского прорыва», того, что альтернатива успеха – вероятная национальная катастрофа.

Важнейшим фактором, существенно повышающим шансы на успех обсуждаемого сценария, стал «посткрымский» консенсус, который привел к мощному патриотическому подъему, повышению у активной части российского общества значимости ценностей патриотизма, социальной справедливости и демократии.

Сегодня, ссылаясь на падение всех индикаторов поддержки действующей власти, ряд экспертов говорит о крахе «посткрымского консенсуса». Представляется, что более точным является диагноз, в соответствии с которым «пенсионная реформа» запустила активную проблематизацию тех ценностей, которые были актуализированы в рамках «крымского консенсуса». В результате этой проблематизации и возросла нравственная чувствительность общества. Таким образом, «посткрымский консенсус» не исчез, а трансформировался в рост значимости нравственного измерения общественного развития, в большую требовательность к качеству государства, к эффективности его функционирования.

Все эти соображения позволяют включить альтернативу «позитивной эволюции» в «коридор возможностей» в качестве реальной.

Следует обсудить политические рамки этой альтернативы. Ключевую роль здесь будут играть трансформация усилий «групп ценностей», их направленность на позитивную активность.

Если это не удастся, то развернется борьба против «бюрократов-коррупционеров» и всей правоохранительной системы. Сегодня мы уже можем видеть попытки дискредитации правоохранительной системы, основанной на «деле Ивана Голунова», на стремлении гиперболизировать его до утверждения, что такова вся правоохранительная система. Если подобные попытки увенчаются успехом, то это приведет к результату, прямо противоположному желаемому.

Защищая свои позиции против необоснованных атак, все названные выше силы консолидируются и сплотятся в борьбе с «безответственными» элементами. Но это ведет к совершенно иному развитию событий, к переходу на магистраль «негативной эволюции» или даже к «разрушению конвенции» с рассмотренными выше проблемами и последствиями.

Следует обратить внимание на довольно забавную логическую коллизию. Лидеры внесистемной оппозиции обвиняют власти в том, что их политической опорой является бюрократия. При этом они открещиваются от какой-либо поддержки этой власти. Предполагается, что наши руководители – люди просто слабоумные и, отказавшись от поддержки бюрократии и не получив при этом какой-либо поддержки со стороны «новых» сил, сами загонят себя в политическую изоляцию.

Рука, в свое время протянутая Д.А. Медведевым, в виде политической реформы, в большой мере учитывающей предложения оппозиции, повисла в воздухе[222]. Надежды, что оппозиция воспримет начало политических реформ в качестве призыва к ответственному диалогу, предложит свою поддержку преобразованиям, развеялись. Эти слои и группы сегодня практически исчезли из потенциальной политической коалиции поддержки институциональных реформ.

Одновременно в политической стратегии В.В. Путина стали все более отчетливо проявляться тенденции расширения политической коалиции реформ, снижения ее зависимости от позиции бюрократических групп – бенефициаров административного ресурса. Налицо коррекция стратегии президента: большая опора на активные патриотические силы – на коалицию конструктивных общественно-политических сил, призванных обеспечить общественный контроль над органами государственной власти.

Это необходимое условие. Достаточные будут рассмотрены ниже в связи с обсуждением роли гражданского общества.

Налицо довольно узкий и рискованный «коридор возможностей», ведущий к жизненно необходимому успеху «позитивной эволюции», к успеху «российского прорыва».

Риски здесь добавляют те, кто рассматривает крах «путинского режима» в качестве основной цели своей политической активности[223]. При этом игнорируется цена такого хода развития событий. Она будет, по меньшей мере, соизмерима с кризисом 1990-х гг. С учетом же изменившихся геополитических реалий можно говорить уже об исчезновении России как значимого участника глобальной экономики и политики. Учитывая соображения, изложенные в первой главе об императивном характере «российского прорыва», можно с уверенностью говорить о перспективе национально-государственной катастрофы.

Представляется, что это и есть подлинная, а не подсовываемая сторонниками разрушения конвенции альтернатива, содержание которой – выбор между «либерализацией» и «огосударствлением». Но из этого следует, что сценарию «позитивной эволюции» нет приемлемой альтернативы для тех, для кого исторические судьбы России являются весомым аргументом.

Это, в свою очередь, задает базовую диспозицию в обществе. Патриотизм предполагает широкую общественную консолидацию вокруг эволюции общественно-политической системы, повышения эффективности всей системы институтов. Все те, кто выступает за радикальные реформы, игнорирующие риски обрушения государства, должны вытесняться из «патриотического сообщества». Но также из него должны вытесняться и «ретрограды» (отнюдь, как мы видим, не подлинные «консерваторы»), которые в силу либо догматизма, либо по своекорыстным мотивам противостоят позитивной институциональной эволюции.

Кто из них хуже? Здесь уместно вспомнить слова И.В. Сталина по поводу оппозиции: «обе хуже».

Таким образом, отправной точкой для рассматриваемой общественной консолидации является «национализация элит», а также связанная с ней селекция той ее части, которая активно участвует в институциональной эволюции. Селекция не только по деловым качествам и по квалификации, соответствующей вызовам, но и по нравственно-этическим критериям. Эти критерии становятся все более актуальными по мере роста нравственной взыскательности нашего общества.

Как ни странно об этом говорить, но консолидация элит требует еще и ликвидации ее просто потрясающей социально-политической безграмотности. Вдолбленные еще в 1990-х «либеральные» догмы и стереотипы, поддерживаемые явно или даже неосознанно нашими СМИ, просто блокируют выработку стратегии аккуратных и последовательных институциональных преобразований.

При выстраивании столь необходимой общественной коалиции, способной поддержать позитивную институциональную эволюцию, ключевое значение принадлежит взаимодействию элит с массовыми слоями и группами. Следует осознавать, что именно взаимоотношения между позициями элит, с одной стороны, и массовыми слоями и группами, с другой, обусловливают характер развития институциональной системы. Современная теория элит широко использует теорему, в соответствии с которой элиты могут позволить себе только то, что позволяют им внеэлитные группы.

Массовое социальное давление, даже по локальным вопросам, ориентированное прежде всего на повышение эффективности институциональной системы, часто воспринимается элитами преувеличенно нервно, гипертрофированно. Это давление, получающее свое выражение в достаточно массовых выступлениях (вспомним «мусорные» манифестации 2018 г.), воспринимается, а быть может, корыстно выдается в качестве угрозы разрушения режима в целом.

В то же время отсутствие или слабость такого давления влекут за собой упрочение позиций сторонников status quo, которые не желают каких-либо серьезных перемен.

Из сказанного хорошо видна огромная ответственность руководства страны за успех институциональной эволюции. Смогут ли российские «верхи» совершить социально-политический маневр, реализовать в полной мере начатые ими шаги по формированию коалиции поддержки реформ, являющейся необходимым условием успеха «российского прорыва»?

Не меньше требования и к политическому классу или к тому аморфному слою, который у нас сегодня его заменяет. Осознание сцилл и харибд происходящего, огромные риски утраты завоеванных позиций и собственности должны стать серьезным побудительным мотивом для того, чтобы он из класса в себе стал классом для себя. Лишь это позволит политически активным группам общества стать действующими, а не созерцательными субъектами. Соединение усилий «верхов» с самоструктурирующимся политическим классом, с активностью и ответственностью гражданского общества дает большой шанс на успех «позитивной эволюции».

Наиболее перспективным сценарием представляется вариант постепенного обновления элит и их одновременной «принудительной национализацией». Здесь следует отметить, что действия существующей верховной власти осуществляются примерно в соответствии с этим сценарием.

Важной частью обсуждаемого позитивного сценария является проблема организации соответствующего общественного прессинга. Очевидно, что такой прессинг может быть вдохновлен лишь достаточно энергичной идейно-политической мобилизацией, но без фанатизма. Следует помнить, что высокий уровень такой мобилизации таит в себе почти неустранимую угрозу развертывания «охоты на ведьм», аналогичной массовым репрессиям 1930-х гг.

В этой ветке сценария велика вероятность вместо позитивного общественного прессинга получить популистский антиэлитный натиск с понятными перспективами. Представляется, что осторожная позиция В.В. Путина в отношении действующих элит без массовых антиэлитных репрессий (хотя для этого немало оснований) связана как раз с опасениями перехода на эту ветку сценария.

Для того чтобы избежать такого поворота событий, необходимо сочетать как общественный прессинг, так и реализацию стратегии эволюции гражданского общества в направлении укрепления его нравственно-этического фундамента, его способности осуществлять рассматриваемый позитивный прессинг элит.

Характер этой эволюции хорошо показывает Н.А. Бердяев: «Прямолинейная демократическая метафизика как будто бы не требует перевоспитания личного и национального, выработки характера, дисциплины, воли личной и общественной, внутренней духовной работы. На этой почве вырабатывалась мораль притязаний, обращенных к общественной среде, мораль ожиданий, что всякое богатство жизни придет извне. Вся жизнь оказывается ориентированной внешне, а не внутренне»[224].

Если позитивный сценарий, существенно сужающий разрывы между конвенциональными и легальными нормами, все же реализуется, то шансы на успех «российского прорыва» резко возрастут.

Обобщенные результаты рассмотрения альтернатив институционального развития представлены на рис. 2.

АЛЬТЕРНАТИВЫ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ

Рисунок 2

Предшествующий анализ показал, что выбор у нас не слишком велик. Все ответственные общественно-политические силы, для которых Россия не пустое слово, призваны осознать последствия рассмотренных альтернатив и консолидировать свои усилия в поддержку альтернативы «позитивной эволюции». Прорыву в модернизации институтов, учитывающему отечественные реалии, нет приемлемой альтернативы.

Понимающее государство. Результаты нашего предшествующего рассмотрения показали, что в рамках сценария «позитивной эволюции» необходимо решение ряда задач:

– повышение чувствительности (респонсивности) институциональной системы, в первую очередь государства, его способности адекватно реагировать на запросы общества;

– развитие общественной поддержки институциональной системы, использование ее возможностей для повышения ее эффективности, последовательной ориентации этой системы на общественные интересы;

– создание механизмов и инструментов, обеспечивающих последовательную реализацию общественных интересов;

– интеграция элементов институциональной системы, формирование общих мотивов и критериев, позволяющих преодолевать ведомственную, корпоративную разобщенность.

Совокупность этих задач связана с необходимостью значимых качественных изменений в функционировании отечественной институциональной системы. Речь идет именно о качественных изменениях в функционировании институтов в рамках охарактеризованного выше сценария «позитивной эволюции».

В первую очередь это новое качество связано с таким критерием функционирования институциональной системы, как способность идентифицировать риски и вызовы для развития страны и общества. Высокая социально-экономическая, технологическая и социально-политическая динамика, неразрывно связанная с решением задач «российского прорыва», с новым этапом социальной трансформации, – все это требует своевременной и адекватной идентификации возникающих вызовов и рисков. Американский социолог и футуролог Элвин Тоффлер ввел в свое время понятие «бремя решений» для характеристики переходного периода от индустриального к информационному обществу, когда устаревшие политические системы не справляются с перегрузкой, создаваемой быстро меняющимся, фрагментирующимся обществом[225]. Представляется, что эта категория применима к способности реагировать на вызовы и риски «российского прорыва».

Часть из этих рисков была охарактеризована в рамках предшествующего обсуждения. Масштабный характер этих рисков, выступающих серьезными препятствиями для предельно амбициозных задач «российского прорыва», делает правомерным вопрос о том, готова ли наша институциональная система справиться с возложенным на нее «бременем решений».

В свое время проблема «респонсивности» политической системы была проанализирована и позволила сформулировать ключевую проблему: способность власти верно идентифицировать соответствующие проблемы и угрозы, исходя из анализа текущей ситуации и актуальной повестки дня[226].

Однако этот диагноз остался без должного ответа. При наличии достаточно разветвленных каналов взаимного информирования и власти, и населения, власть испытывает серьезные проблемы с качественным анализом ситуации, с выявлением структурных сдвигов как в институциональной системе, так и в структуре запросов общества.

Проблемой является не столько получение информации относительно изменения «внешних» и «внутренних» условий среды. Этой информации, как показало процитированное выше исследование ВЦИОМ, и тогда было достаточно, а сегодня стало еще больше. Большей проблемой является идентификация совокупности вызовов и рисков, их интерпретация и интеграция, позволяющие выстраивать целостную стратегию.

Эта проблема усугубляется тем, что необходимым условием для такой идентификации и интерпретации является наличие соответствующей объяснительной схемы. Со времен К. Маркса и К. Мангейма хорошо известно, что такая объяснительная схема неразрывно связана с идеологическими установками соответствующих классов[227]. Следовательно, для успешной интерпретации, как уже отмечалось, необходима конкуренция объяснительных схем. При этом сегодня усилия экспертов сосредоточены на обличениях, пригодных для ток-шоу, но не для повышения респонсивности институтов.

В связи с этим первой задачей в решении обсуждаемой проблемы является развитие научных исследований, направленных на выстраивание соответствующих объяснительных схем. В этом же ряду находится и создание профессиональных экспертных площадок и независимых, и в рамках деятельности органов власти, сфокусированных на выработке объяснительных схем.

Одновременно необходимо выстроить систему мониторинга, ориентированного на анализ качественных перемен, выявление новых вызовов и рисков.

На этой основе станет возможным новое качество уровня респонсивности.

При этом следует специально отметить необходимость включения в предлагаемый мониторинг еще и нравственно-этическое измерение, значение которого показал весь наш предшествующий анализ. Нужно прервать длительную отечественную традицию преобразований, когда введение формальных норм ориентировалось на идеологические представления правящей элиты и были довольно далеки от социальных практик и обыденной морали активных слоев и групп российского общества. Необходимо осознать, что принцип «благие законы поправляют нравы» не просто не адекватен, но пагубен для реальных преобразований.

Значение общественной поддержки проводимых преобразований является одним из ключевых положений данной работы. В связи с обсуждением содержательных задач развития институциональной системы важно указать на то значение, которое в новой ситуации получает анализ регулирующего воздействия ее норм.

Так, Леон Мейхью, видный парсонианец, отмечал: «Социолог занимается объяснением порядка и связи в общественной жизни и, преследуя эту цель, часто подчеркивает значение социальных норм – сложившихся социальных правил, способствующих координации человеческой деятельности. Однако социолог не может останавливаться на этом, так как ему известно, что нормы не могут действовать автоматически, сами по себе. Люди, вот кто использует нормы, обращается к ним, интерпретирует и применяет их. Лишь уяснив в себе этот процесс, мы сможем понять, как функционируют правовые нормы в социальной организации и каким образом социальная организация формирует и вместе с тем ограничивает правовой процесс»[228].

Но, в свою очередь, анализ оценок конкретных регулирующих воздействий, который выступает сегодня формальным требованием при подготовке всех проектов нормативных документов, является либо формальностью, либо просто фикцией. В этом анализе практически всегда отсутствуют позиции и прогнозы реакции акторов, которых затрагивают предлагаемые нормы.

В тех же редких случаях, когда такой прогноз представлен, он основан на спекулятивных рассуждениях, но не на эмпирическом анализе. Последствия такого «вакуума» хорошо видны из того, что правительство второй раз наступило на одни и те же грабли: после острой реакции общества на «монетизацию льгот» по тем же лекалам провели «пенсионную реформу».

Общей характеристикой нового качества институциональной системы, прежде всего всей системы государственных институтов, может стать концепция «понимающее государство»[229].

Здесь прямой аналог концепции «понимающей социологии» М. Вебера, связанной с проникновением в мотивы и модели социального действия. В нашей постановке предлагается также дополнить подход, преимущественно связанный с формальными социально-экономическими показателями, более широкими общесоциальными представлениями и горизонтами. Именно такой подход позволяет соединить стратегические задачи «российского прорыва» с обсуждаемыми методами институционального функционирования.

Этот подход также призван преодолеть ограничения, связанные с доминирующим сегодня предметным управлением, когда государство берет на себя непосильную ношу контроля над сотнями тысяч хозяйствующих субъектов. Эта задача может быть необходима и даже решаема в отношении фискальных нужд, но уже малоприменима к анализу качественных процессов, значение которых постоянно повышается. Любые big data, даже обогащенные современными методами анализа данных, включая искусственный интеллект, не способны обеспечить содержательный контроль над каждым из этих субъектов. Другой вопрос, что новые возможности создают предпосылки для нового видения проблем, проникновения в их суть.

Альтернативой этому предметному контролю, который неизбежно вырождается в примитивные бюрократические, технократические и бухгалтерские манипуляции, является, как уже отмечалось выше, проблемный подход. Именно он позволяет соединить выработку обоснованных целей и адекватных средств их реализации.

Такой подход также позволяет системе управления сосредоточиться на достаточно компактном поле ключевых проблем. Их эта система уже в состоянии решать (если, конечно, захочет) подлинно содержательно, с учетом позиций всех вовлеченных акторов, с оценкой предвидимых последствий и результатов предлагаемого регулирующего воздействия.

Следует иметь в виду, что ранее был разработан методический и математический аппарат. Его применение тогда сдерживалось сложностью и дороговизной сбора необходимого объема информации, недостаточной мощностью средств его обработки. Сегодня эти ограничения быстро исчезают.

Конечно, переход к проблемно ориентированному управлению не может быть одномоментным. Это привело бы сегодня лишь к разрушению институциональной системы. Для начала на проблемно ориентированные рельсы полезно было бы перевести создаваемые во множестве проектные офисы. Это существенно повысит качество их работы. Ведь проектный подход без качественного предварительного проблемного анализа чаще всего превращается в те самые технократические манипуляции, которые игнорируют нравственно-этическое измерение, представления и реакции вовлеченных акторов и в результате создают социально-политические напряжения.

Яркий пример – стремление многих региональных руководителей создавать по примеру Москвы показательные проекты благоустройства, желая тем самым быстро добиться одобрения сограждан. Часто это работает, но в тех случаях, когда при этом игнорируются насущные, жгучие интересы граждан, такой подход приводит к значительным напряжениям.

Одновременно проблемный подход к институциональному развитию, создание или развитие на его основе соответствующих институтов будут стимулировать социальную структуризацию интересов. Здесь налицо связь проблемного подхода с обсуждаемой ранее проблемой повышения субъектности социальных акторов, интеграции ценностей и интересов.

Этот тезис согласуется с позицией Джеймса Коулмена: «…если теория рационального выбора верна, то каждый социальный институт будет результатом рациональных интересов деятелей, которые его сформировали»[230].

Важный принцип «понимающего государства», отличающий его от привычных бюрократических и технократических подходов, – «сначала убеди, затем реформируй». Речь не идет о популистском призыве: пока большинство не убедили, реформы проводить нельзя. Реформы для большинства – всегда «езда в незнаемое» и, следовательно, дело опасное и ненужное. Таким образом любые реформы проводить невозможно.

Речь идет о необходимости убеждать активную и вменяемую часть общества, которая определяет исход восприятия институциональных преобразований. Убедить нужно, как показывают исследования, 10–15 % населения, затронутого преобразованиями, что возможно и посильно. «Благожелательное большинство» оценит преимущества преобразований позже, в результате адаптации. Но требование предварительного убеждения должно выполняться честно, с готовностью скорректировать проекты в ходе искреннего и содержательного диалога. Это, кстати, существенно повышает шансы проекта на успех.

На пути к «понимающему государству» стоит еще один высокий барьер – традиция отчуждения от государства (если не противостояния ему) значительной части гражданских активистов, просто обывателей, выражающаяся в том, что, как замечают социологи, многие из активистов, решающих местные проблемы, не стремятся взаимодействовать с представителями власти, но, напротив, сторонятся и избегают ее[231]. За этой традицией стоят позиции многих «властителей дум», которые двести лет убеждали общество, что нравственное противостояние власти – долг каждого образованного и думающего человека.

Эту традицию замечательно выразил Н.А. Бердяев: «Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом для безгосударственного русского народа; она не из него создавалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте. И потому так часто власть производила впечатление иноземного, какого-то немецкого владычества… Русские радикалы и русские консерваторы одинаково думали, что государство – это “они”, а не “мы”»[232]. Здесь следует отметить, что А.И. Куприна после возвращения из эмиграции больше всего поразило, что народ, представший перед ним в лице незнакомой читательницы, стал видеть себя вместе с властью, как «мы»[233].

«Понимающее государство» – требование не только соответствовать критериям респонсивности и общественной поддержки, но и реально представлять общественные интересы.

Следует обратить внимание, что категория «общественные интересы» хорошо известна философам и теоретикам социологии. Однако даже из определений, широко представленных в Сети, видно, что они – предмет спекулятивного анализа, но отнюдь не эмпирической верификации.

Следует отметить, что эта категория просто изгоняется из правовой системы[234]. Основной аргумент – общественные интересы невозможно сформулировать в виде однозначно трактуемых правовых норм. Аргументы же, что со времен римского права действует принцип «не можешь определить норму, определи процедуру», не действует.

Однако следует иметь в виду, что осознание общественных интересов является также необходимым условием для выстраивания непротиворечивой системы приоритетов при введении институциональных норм.

Так, например, без определения в явном виде общественных интересов структура бюджета превращается в результат торга правительства с его преимущественно технократическим видением, с одной стороны, и сонма ведомственных, корпоративных, региональных и иных лоббистов, с другой. Очевидны риски такого торга.

Без такого определения также система институциональных норм превращается в «лоскутное одеяло», с обращением отдельных «лоскутков» к сильно расходящимся, если не противоречащим друг другу ценностям и интересам. Хорошо, что у большинства нет сильной заинтересованности в рефлексии этих противоречащих норм и ценностей. Иначе «социокультурная шизофрения» превратилась бы в серьезную социальную проблему. Эксперты к такому распаду структуры относятся более спокойно, но все же указывают на насущную нужду в интеграции системы институциональных норм и стимулов.

Действительно, лишь рефлексия общественных интересов может служить основой для выработки интегрированной системы институциональных норм, оказывающих позитивное регулятивное действие. Без нее утрачиваются критерии оценки регулирующего воздействия. Мало шансов на эффективное регулирование масштабных социальных процессов, захватывающих широкий спектр слоев и групп общества.

Таким образом, последовательная ориентация «понимающего государства» на интегрированную систему общественных интересов – необходимое условие повышения эффективности институциональной системы и, соответственно, важная предпосылка успеха «российского прорыва».

Игнорирование проблемы выявления общественных интересов подразумевает, что эту задачу решают демократические представительные органы. Здесь налицо влияние либеральной мифологии, что политическая конкуренция по аналогии с конкуренцией и рынком в экономике – надежные механизмы выработки общественных интересов. Наше предшествующее обсуждение, так же, как и жизненные наблюдения читателя, позволяет реалистично отнестись к этим упованиям, показывает, что эти механизмы далеко не всегда и везде хорошо работают.

Речь не идет об умалении роли демократических механизмов. Они – необходимое условие легитимации и легализации общественных интересов, выраженных в принимаемых законах, нормативных актах и, наконец, в самом конкретном виде – в бюджетах.

Однако внимательному наблюдателю видно влияние корпоративного, ведомственного и регионального лоббизма, дополняемого популистскими манипуляциями. Значение последних будет только расти по мере роста влияния «групп ценностей». Желательно в рамках системы сдержек и противовесов наращивать аналитические средства, которые могли бы стать зеркалом (но не кривым), отражающим интегрированные общественные интересы.

Хотелось бы думать, что наличие такого зеркала станет подспорьем и для исполнительной, и для представительной власти в их служении интересам общества. Немаловажно и то, что активизирующееся общество получит также инструмент для реализации своих позитивных устремлений.

Наличие такого признанного инструмента, наряду с повышением эффективности деятельности институциональной системы на основе анализа регулирующего воздействия принимаемых норм, позволит также повысить легитимность принимаемых решений. Это в условиях растущей динамики и, соответственно, большей турбулентности является немаловажным аргументом в пользу выстраивания системы интеграции разнородных локальных интересов и формирования на этой основе представления об интересах общественных.

Такое понимание получает поддержку ведущих российских ученых: «Для россиян… государство как выразитель общих интересов должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа как единой общности»[235].

В то же время отсутствие процедур формирования легитимных представлений об общественных интересах, которые призваны обеспечить интеграцию позиций различных слоев и групп российского общества, наряду с легитимными интересами других акторов и институций, серьезно затрудняет повышение эффективности рассматриваемой системы.

Конечно, методически это совсем не простая задача. Но нужно иметь в виду, что в мире в рамках системы стратегического аудита уже сложились определенные методические предпосылки. Здесь также можно задействовать современные методы интеграции экспертных оценок, прогнозирования и др. Прежде всего необходимо профессионально сформулировать задачу и обеспечить поддержку тем исследовательским группам, которые возьмутся за ее решение. Сначала, как всегда, будет найдено относительно приемлемое решение, затем несколько приличных и, наконец, вполне хорошее.

Такой взгляд позволяет не только увидеть процесс формирования общественных интересов, но и понять значение ценностного консенсуса «ядра», без наличия которого трудно представить процесс формирования и эксплицитного выявления общественных интересов.

Решение этого комплекса масштабных и предельно сложных задач является достаточным условием ответа на национальные вызовы, для формирования устойчивых и эффективных институтов.

Судьба институциональной системы, как убедительно показывает исторический опыт, жестко и неотвратимо определяет судьбу стран. Как мы видели, к национальной катастрофе ведет много дорог. Инерция и корыстные интересы подталкивают к ней.

Лишь узкие, правильно понятые «коридоры возможного» ведут к национальному успеху, к процветанию нашей страны и ее народа. На этом пути много завалов. Часть этих завалов создала История, специфика нашего социокультурного развития. Нужно много понимания и соединенной воли для того, чтобы их преодолеть.

Общероссийское единство – опора институциональной реконструкции. Формирование «понимающего государства», системы, обеспечивающей легитимное представление об общественных интересах, тесно взаимодействующей с обществом, своевременно и адекватно реагирующей на разнообразные угрозы и вызовы, в свою очередь, требует достаточно прочной нравственной опоры. В условиях нравственно-этической разноголосицы, предельно расходящихся нравственно-этических представлениях россиян, различных их сообществ предъявляемые на их основе требования будут не укреплять, а, напротив, разъедать институциональный каркас.

Отмеченная разноголосица не представляла особой проблемы до тех пор, пока большинство было придавлено нуждой и повседневной борьбой за выживание, опасениями, что перенесенные невзгоды вот-вот вернутся вновь. Драмой тогда были нужда и страдания людей. Но сегодня в общественную жизнь вступает очередное «непоротое поколение», которое лишь по отголоскам знает тяготы и лишения жизни «без государства» 1990-х.

И в старших поколениях, и особенно среди молодежи актуализируются ценности человеческого достоинства, социальной активности и справедливости. Причем все эти ценности получают самую разнообразную партикулярную трактовку, что лишь усиливает ценностную и нравственно-этическую разноголосицу, дополняемую все возрастающей социальной активностью и явно увеличивающейся готовностью активно отстаивать свои убеждения. При таком сценарии формируются идейно-политические предпосылки «гражданской войны» (горячей или холодной, это как получится).

Растет численность людей, для которых их ценности становятся основой смысла их жизни, и эти люди будут все активнее требовать воплощения своих представлений «здесь и сейчас». Отмеченное выше расхождение ценностей и интересов ведет к тому, что для активного меньшинства становится актуальным лозунг парижских «гошистов» 1968 г.: «будьте реалистами, требуйте невозможного». Все это при неблагоприятных обстоятельствах будет способствовать «разрушению конвенции».

Учитывая обсужденные выше последствия такого сценария, возникает проблема создания сколько-нибудь прочной нравственно-этической опоры институциональной системы, без которой она просто не может быть эффективной. Речь идет о выработке критериев, которые можно использовать при оценке соответствующих проектов нормативных актов, проектов функционирования разного рода институциональных установлений на предмет их соответствия нравственно-этическим представлениям большинства россиян.

Конечно, в практике преобразований возможны проекты, отходящие от сложившихся представлений, предполагающие, что в процессе дальнейшей адаптации этот разрыв будет преодолен за счет корректировки преобладающих представлений. Но в любом случае необходимо иметь точку отсчета с тем, чтобы, во-первых, оценить возникающий «разрыв», во-вторых, дать обоснование возможностей различных слоев и групп преодолеть этот «разрыв», сроков такого преодоления, наконец, в-третьих, оценить выгоды и издержки соответствующего варианта реформирования.

Можно сформулировать ряд тезисов относительно влияния нравственно-этического фундамента на функционирование социальных институтов, основанных на результатах ранее проведенного анализа:

– прочный нравственный фундамент – необходимое условие для практичных и устойчивых институтов;

– без такого фундамента самые разумные нормы и правила будут систематически подрываться теми, кому наплевать и на эти правила, и на нормы морали;

– хорошие законы не поправляют общественные нравы. Хорошие законы способны искоренять дурные нравы, лишь опираясь на энергичную нравственную поддержку активной и ответственной части общества[236].

Решение этой проблемы требует активных действий по упрочению нравственно-этического фундамента российского общества. Только наличие такого прочного и общезначимого фундамента позволит обеспечить легитимацию институциональной системы, снизить на этой основе «зазор» между формальными институциональными нормами, с одной стороны, и социальными практиками, их этическими основаниями, с другой.

Формирование искомого фундамента предполагает наличие в нашем обществе ценностного консенсуса – общероссийского единства. Упрочение общероссийского единства, консолидация российского общества – необходимое условие для «российского прорыва»: решения стратегических задач, провозглашенных Президентом России В.В. Путиным, адекватного ответа нашего государства и нашего общества на серьезные внутриполитические и геополитические вызовы.

Следует оговориться. В Стратегии государственной национальной политики говорится о гражданской (политической) нации. Безусловно, в предлагаемом подходе есть много общего с этой теоретически фундированной концепцией, берущей свои основания от классиков философии. Но есть и ряд различий. Когда речь идет о политической нации, то ее ценностные основания прежде всего относятся к социально-политической и отчасти к социально-экономической областям.

Общероссийское единство ставит свою задачу несколько шире, критерием здесь является основная сфера нравственно-этических ценностей и норм, включая сюда, например, и такую чувствительную область, как определенные, общественные срезы участия в религиозной жизни. Включение этого круга ценностей, важного для большинства россиян, делает необходимым учитывать также позиции ряда отечественных религиозных кругов. Часть из них с определенным недоверием относятся к концепции гражданского общества, в его доминирующей сегодня «либеральной» трактовке. Такая позиция влиятельных общественных сил имеет значение, чтобы из-за терминологических разночтений ставить границы на пути широкого общественного консенсуса по основным нравственно-этическим проблемам. В качестве компромисса и была предложена концепция общероссийского единства[237].

Эта позиция не противоречит концепции общероссийской гражданской (политической) нации. Каждая из них направлена на решение своих специфических задач.

Сегодня, после выдвижения концепции «общероссийского единства», были высказаны достаточно серьезные возражения против реальности формирования основ такого единства: «корпуса ценностей, норм и представлений, которые объединяют большинство россиян, вне зависимости от этнической, социальной и религиозной принадлежности, от идейно-политических ориентиров»[238].

Эксперты, ориентированные на безусловный примат социально-экономических интересов, тесно связанные с марксистской традицией, высказывали сомнения в возможности какого-либо единства в условиях огромного социального неравенства. Радикально настроенные религиозные деятели указывали на примат религиозных догматов, на их тотальное влияние на все стороны жизни верующих.

Однако анализ отечественных реалий показал, что ценностное «ядро», задающее базовые ориентиры большинства россиян, все же есть. Социальное неравенство действительно является острой проблемой, но не непреодолимым барьером.

Здесь сказывается история формирования наших социальных отношений. Личные и родственные связи все еще тесно переплетены. Сословное общество, веками складывавшееся на Западе и жестко разделяющее общество, если у нас и сложится, то не сегодня.

Олигархи, богатые россияне продолжают поддерживать тесные «человеческие» связи со своими не очень состоятельными родственниками, зачастую бедными одноклассниками, сокурсниками, бывшими сослуживцами. Здесь сказывается влияние тех самых партикулярных ценностей, которое обсуждалось выше. Здесь возникают социальные «цепочки», связывающие общества и снижающие остроту материального неравенства.

Другим измерением проблемы неравенства выступают ориентиры, которым следует большинство при оценке своего социально-экономического положения. Сопоставление с соседом, кругом знакомых оказывается важнее, чем «картинки из ящика» о жизни «богатых».

Не очень реальной оказалась и картинка, которую рисовали радикальные религиозные деятели. Как показывают исследования, религиозные догматы и нормы действительно играют важную роль в современном обществе. Так, М.М. Мчедлова пишет, что большинство россиян рассматривают религию в качестве важного нравственного авторитета, источника норм и представлений морали[239]. Но при этом большинство, учитывая религиозные нравственные ограничения, в социально-экономической и политической жизни руководствуется собственными, «партикулярно» выработанными ориентирами.

В Общественной палате Российской Федерации под руководством автора уже в течение ряда лет реализуется проект «Общероссийское единство. Что нас объединяет».

В рамках этого проекта был проведен ряд семинаров и конференций, направленных на выявление корпуса ценностей, норм и представлений, в отношении которых может быть достигнут консенсус или, по крайней мере, широкое согласие.

Исходно методологической посылкой этого проекта являлось выявление реально существующих в массовом сознании россиян соответствующих воззрений. Здесь важно было сразу отказаться от нормативного, тем более идеологически обоснованного вменения россиянам соответствующих представлений. Представляется, что путь идеологической или иной нравственно-этической индоктринации малоперспективен. Более того, он, скорее, будет разъединять, чем объединять россиян.

Наш анализ показал также, что «латентное единство» россиян уже сложилось. Его опорой выступают нормы повседневной жизни россиян. Здесь следует учитывать отмеченную ранее значительную специфику этих норм, связанных с очень высокими нравственно-этическими требованиями россиян к «своим»: к родным, к тем, с кем прочно связала жизнь (друзья, одноклассники, сокурсники, сослуживцы, тем более однополчане, с которыми пришлось вместе воевать или служить в «горячих точках»). У нас сложились традиции говорить со «своими» о «смысле жизни», что абсолютно невозможно в рамках западной культуры с ее культом «прайвеси».

Эти очень высокие нравственные требования, пронизывающие нашу повседневную жизнь, ведут как к сплочению, так и к огромным личным драмам и даже трагедиям. Неслучайно самые популярные сериалы тематизируют этот слой отношений и представляют нравственный накал измен и предательств «своих».

Только у нас существуют специальные социальные институты, такие, как «кухня» и «баня», предназначенные не только для готовки и мытья (как везде), но и для «разговоров по душам».

Именно этот широко распространенный, если не почти всеобщий, культурный пласт создает достаточно прочный фундамент для формирования общероссийского единства, предпосылку для последующей социальной интеграции. Этот нравственный фундамент, сложившийся в недрах народной жизни, можно соотнести с идеей «глубинного народа», высказанной В.Ю. Сурковым в своей концептуальной статье[240]. Более того, предложенный подход может придать концепции «глубинного народа» реальное, эмпирически подтвержденное содержание.

Существует доказательство связи между этими нормами и повседневными нравственными ценностями россиян. Все хорошо помнят драматические картины, транслируемые нашими ТВ из Америки во время «блэкаутов» (аварийное отключение электричества): грабежи, массовые беспорядки и прочие безобразия. Но, наверное, никто не видел во время аварий у нас (их точно, не меньше) аналогичных телевизионных трансляций. Просто у нас показывать нечего: ни грабежей, ни беспорядков. Вряд ли дело в угрозе внешних санкций со стороны сил правопорядка. Скорее, все же речь идет о влиянии внутренних нравственных регуляторов, о нравственном здоровье нашего общества.

Следует отметить, что, опираясь лишь на универсальные ценности, единства можно добиться лишь при придании этим ценностям статуса религиозных догматов, вырванных из рационального дискурса. Ну, как тут не вспомнить знаменитую максиму Тертуллиана «Credo quia absurdum est» («верую, ибо абсурдно»).

На основе внутренних нравственных регуляторов сложились прочные нормы, которые поддерживают гражданский мир, дружбу народов России, взаимное уважение различных религиозных общностей. Анализ показывает, что большинство конфликтов, которые представляют в качестве межнациональных, на деле являются либо криминальными, либо грубым попранием законных социальных прав людей. Это еще один аргумент в пользу того, что межнациональные различия не являются барьером для общероссийского единства.

Здесь следует отметить, что и общественное мнение отреагировало на реальные перемены, на упрочение межнационального и межрелигиозного мира. В структуре страхов россиян, мониторинг которых много лет ведет ВЦИОМ, опасения межнациональных и межрелигиозных конфликтов оказались оттеснены на периферию общественного внимания[241].

Важным источником, расширяющим «ядро» объединяющих ценностей, является великая русская культура. Даже сегодня, когда непосредственное влияние классической культуры снизилось, она продолжает оказывать свое позитивное влияние через каналы массовой культуры, транслирующие соответствующие ценности и нормы либо через экранизации великих творений, либо еще более опосредованно – через включение социокультурных формул, найденных ранее великими творцами, в современные постановки.

Можно справедливо сетовать, что эти «творения» не могут даже обсуждаться в контексте классической культуры, но все же нужно ясно понимать, что массовая культура выступает влиятельным транслятором ценностей, норм и представлений, которые участвуют в формировании массового сознания россиян и, соответственно, в укреплении или, напротив, в разрушении общероссийского единства. Но справедливости ради следует отметить, что в последнее время федеральные каналы, киноиндустрия стремятся повысить уровень своей продукции. Ряд сериалов стали общественным событием (до сих пор популярен сериал «Ликвидации»). В кинопрокате очень заметно выросла доля российских фильмов, посвященных Победе, великим спортивным подвигам («Движение вверх» и др.).

Важную роль в упрочении общероссийского единства играют нормы традиционных российских религий, народные традиции. Их анализ показывает, что, несмотря на все их доктринальное различие, на разные этнические и исторические корни, они не противоречат базовому ценностному «ядру» общероссийского единства и своим нравственным нарративом упрочивают пространство общих ценностей, норм и представлений.

В то же время в ходе обсуждений удалось сформировать четкие границы, выход за которые будет просто губителен для общероссийского единства:

– бессмысленны попытки установить тотальное единство. Общероссийское единство ограничено тем корпусом представлений, где есть шансы на консенсус (или почти консенсус, исключая маргиналов);

– общероссийское единство – прежде всего единство граждан Российской Федерации. Оно не претендует на то, чтобы стать нравственной основой единства «русского мира». Это другая задача, которую нужно решать другими инструментами и, возможно, на основе других подходов;

– общероссийское единство не вторгается в ту часть духовных ценностей, которые связаны с национальной и религиозной принадлежностью, идеологическими привязанностями россиян. Оно ограничивается лишь их нравственно-этическими проекциями в общественное сознание.

В ходе реализации нашего проекта удалось продвинуться в выявлении норм, действующих в социально-политическом секторе, которые могли бы войти в корпус общероссийского единства. Так, были проработаны рамки консенсуса в отношении современной трактовки представлений о социальной справедливости, учитывающих как традиции, так и необходимость вырабатывать нормы «справедливого развития».

Важным направлением в обсуждаемом проекте являлось развитие норм светского государства. Учитывая предшествующее обсуждение, уже вряд ли возможно ограничиваться лишь легальными нормами, предоставляющими равные права всем религиозным организациям. В новых условиях важно учитывать роль религиозных организаций в духовно-нравственном развитии, в упрочении нравственно-этического фундамента общероссийского единства. Учитывая значение этой роли в общественном и государственном развитии, такое понимание светского государства предполагает дифференцированную государственную поддержку религиозных организаций в зависимости от их вклада в решение данной важнейшей проблемы. Этот пример позволяет продемонстрировать возможности использования концепции общероссийского единства для решения практических задач.

Одним из приоритетных направлений проработки концепции общероссийского единства является выработка широкого консенсуса во взаимоотношениях государства и общества, преодоление все еще бытующих негативистских установок в данной области.

Сложность решения этой проблемы связана с тем, что эти установки уходят своими корнями в историю нашей страны, сохраняют свое значение для ряда групп и группировок гражданского общества. Немаловажно и то, что, как показывают результаты социологических исследований, революция в массовом сознании обладает легитимностью, сопоставимой с ценностями стабильного государственного и общественного развития.

В нашем обществе сегодня присутствуют разнообразные представления относительно социальной концепции современного государства: от «сервисного государства» до патерналистских моделей, охватывающих своей заботой всех и каждого. Для выработки модели, которая может стать основой широкого общественного консенсуса, важно сопоставить их и с массовыми нравственно-этическими требованиями к государственному функционированию, и с вызовами эффективному функционированию государства, его способности решать стоящие перед ним проблемы.

Так, в среднесрочной перспективе было бы нереалистично ориентироваться на модель «сервисного государства», связанную с предоставлением о государственном функционировании, главной функцией которого является предоставление развернутого комплекса услуг, востребованных потребителем. Эта модель уже сегодня подвергается серьезной критике в связи с тем, что она игнорирует нравственно-этическое измерение общественного развития, соответствующие представления наших граждан о деятельности государства в различных сферах. Следует учесть также и то, что реальный потребитель далеко не всегда способен выработать адекватные представления о должном качестве предоставляемых услуг. Другим ее недостатком является трудность включения общественных интересов в структуру соответствующих услуг, в требования к их объему и качеству. Здесь попутно следует заметить, что концепция «сервисного государства» – яркий пример того, как полезный аналитический инструмент теряет свои возможности, выходя далеко за пределы своего первоначального предназначения.

Не соответствует современным требованиям и «патерналистская» модель, уходящая корнями в советское прошлое, в представления о сверхспособности государства решать все проблемы. Эти представления преувеличивают способности государства, кардинально повышают влияние бюрократических структур. В результате вместо улучшения качества работы государственных институций результатом, скорее всего, будет формализации их работы, снижение значения «человеческого измерения».

Существенным фактором, уменьшающим шансы на успех этой модели, является и то, что она прямо противоречит магистральному социальному тренду, связанному со снижением патерналистских ожиданий большинства россиян. Здесь сказываются как разочарования граждан, ожидавших от государства большей поддержки, так и влияние процессов индивидуализации и рационализации.

Важно также, что эта модель существенно сужает возможности самостоятельного выбора граждан, что противоречит нравственным представлениям многих слоев и групп российского общества, для которых свобода и возможности собственного выбора – смысложизненная ценность.

Вряд ли реалистична и «анархическая» модель «общественного управления», основанная на передаче структурам гражданского общества большинства функций, реализуемых сегодня государством. Здесь явная гипертрофия позитивной тенденции, связанной с углублением участия структур гражданского общества, прежде всего НКО, в решении социальных и экономических проблем. Важной задачей является всемерное развитие этой тенденции, расширение участия НКО в государственном и муниципальном заказе.

Но для кардинального замещения разнообразных функций государства прежде всего не готово само гражданское общество. Его разнообразные структуры, которые осуществляют функции по взаимодействию с государством, накопили опыт представления непосредственных интересов своих «доверителей»: групповые и корпоративные интересы. Но совершенно недостаточно осуществляют функции учета и представительства интересов общественных.

Даже общественные советы при министерствах и ведомствах, специально предназначенные для отстаивания общественных интересов, далеки от успеха. Выше уже отмечалось, что бюджетные программы, разрабатываемые министерствами и ведомствами, не отвечают необходимым требованиям. Но в то же время ни один общественный совет не дал отрицательного заключения в ходе обязательного рассмотрения этих документов.

В результате велики риски структурных перекосов, слабого учета интересов слоев и групп, не охваченных соответственным представительством. Существенны также риски недостаточного учета межсекторных взаимодействий, требующих широкого государственного и социального подхода.

Безусловно, гражданское общество должно расширять свое участие в государственном управлении через усиление активности и, главное, повышение качества своего взаимодействия с его структурами, эффективности общественного контроля. Но здесь также важно избежать «забегания вперед», которое может и скорее всего будет использовано для дискредитации позитивных тенденций, направленных на расширение участия гражданского общества в государственном функционировании, ориентированном на общественные интересы.

Представляется, что в современных условиях перспективной могла бы стать компромиссная модель «понимающего государства», которая была охарактеризована выше исходя из других концептуальных постановок. Такое двустороннее движение к поиску консенсусных норм может служить примером того, что такая работа может приносить плоды.

Выше мы неоднократно по разным поводам затрагивали вопросы, связанные с участием гражданского общества в решении задач «российского прорыва». Следующим этапом нашего обсуждения должно стать рассмотрение роли гражданского общества в «российском прорыве» и соответствующего комплекса проблем и задач.

Глава 5. «Российский прорыв» и задачи гражданского общества

Рассмотрение роли гражданского общества в «российском прорыве» представляется разумным начать с уточнения меняющейся роли гражданского общества в эволюции общественно-политической системы, развитии институциональной системы в целом. Здесь следует учитывать рассмотренные выше глобальные и внутренние вызовы, новый этап социальной трансформации, собственные процессы развития гражданского общества.

Общественно-политическая система и задачи гражданского общества. Развитие общественно-политической системы выступает, с одной стороны, «внешней» рамкой, задающей ориентиры развития гражданского общества, с другой, сама эта система подвержена влиянию развивающегося гражданского общества.

В связи с этим следует выявить проблемы и дисфункции этой системы (прежде всего государства), которые могут быть устранены или хотя бы снижены через развитие гражданского общества, через его участие в решении соответствующих проблем. Это требует возвращения к проблемам, которые отчасти были рассмотрены выше, но требуют рассмотрения уже в новом ракурсе, связанном с возможностью позитивного участия гражданского общества.

В первую очередь можно сформулировать общее требование, которое лишь усилилось в современных условиях. Ответ на вызовы «российского прорыва» способна дать лишь социально-политическая система, способная идентифицировать эти вызовы и риски, находить на них адекватные ответы и обеспечить выработку и эффективную реализацию соответствующих мер. Учитывая возрастание уровня рисков, существенно повысились критерии, предъявляемые к общественно-политической системе, ее качеству. Если раньше еще можно было мириться с ее недостатками, то сегодня в новых условиях они превращаются в источник рисков, угрожающих, по меньшей мере, стабильности этой системы.

Упрочение институциональной, в первую очередь общественно-политической системы возможно только при активном участии российского гражданского общества, на основе формирования «ответственного класса», сообщества активных граждан, осознающих свою гражданскую миссию, ответственность за судьбы страны, государства и общества, сообщества граждан, делом доказавших свою профессиональную и нравственную состоятельность, готовых принять на себя ответственность и за собственные активные действия, и за оценку дел в стране и в обществе.

Создание и консолидация «ответственного класса» – императив упрочения общественно-политической системы России, непременное условие успеха «российского прорыва».

Сформированное таким образом сообщество может стать «ядром», необходимым для удержания концепции Стратегии от разного рода корректировок, вплоть до отказа от первоначальных ориентиров.

Какие же факторы будут влиять на функционирование общественно-политической системы, формировать конкретные требования к ее работе? Прежде всего изменения будут происходить в социально-экономической структуре общества, и будут меняться запросы и интересы различных слоев и групп соответственно. В ходе этих перемен появятся новые профессии и специальности, но, что еще важнее, в среднесрочной перспективе исчезнет спрос на специальности и рабочие места, которые сегодня занимают миллионы людей. Это, безусловно, источник напряжений, проблема, решение которой нужно искать загодя, используя и проблемный подход, и стратегическое видение.

Важнейшими социально-политическими предпосылками успеха «российского прорыва» выступают также существенные изменения в российском гражданском обществе:

– сформировался запрос на общероссийское единство, «общероссийскую идентичность»; все активнее обсуждается проблема идейно-политической консолидации;

– в общественных настроениях заметен запрос на социальную справедливость, соответствующее «качество власти». По данным ВЦИОМ (2019) и ФОМ (2019), большинство россиян (65 %) считают, что современное российское общество устроено несправедливо;

– запрос на социальную справедливость подкрепляется участием активной и ответственной части гражданского общества в общественном контроле, что стало важным фактором снижения коррупции в органах власти, прежде всего ее открытых и наглых проявлений. Общественный контроль стал также важным фактором градостроительной и экологической политики государства;

– фактором общественной жизни стало активное участие граждан в решении общественных проблем: движение добровольцев и «волонтеров», участие в благотворительности приобрело подлинно массовый характер. По данным ФОМ, доля организованных волонтеров достигла 19 % взрослого населения. Среди авангардных групп идет формирование «ответственного класса», заинтересованного в благополучии всего общества;

– в обществе заметно окрепли патриотические настроения. По данным ВЦИОМ, доля россиян, ощущающих себя патриотами, в 2018 г. достигла максимума – 92 %. Ценности патриотизма и гражданской солидарности получают массовое выражение и всенародную поддержку. По данным ВЦИОМ, акция «Бессмертный полк» приобрела в нашей стране широчайшую известность и влияние: о ней слышали 98 % опрошенных, 27 % сообщили, что принимали у ней участие. Патриотизм – устойчивая социальная норма россиян;

– за последние годы существенно возросли численность и влияние «групп ценностей». Для представителей этих групп высокозначимые для них ценности выступают основой смысла их жизни. Можно констатировать возрастание нравственной чувствительности общества в целом. Если раньше глупые и безнравственные высказывания чиновников были предметом обсуждения узкой группы гражданских активистов, то теперь они вызывают широкое общественное негодование. Нравственное измерение развития во все большей степени становится самостоятельным критерием оценки деятельности властей всех уровней;

– заметны структурные сдвиги в общественном сознании. «Посткрымский консенсус», который остается консолидирующей основой нашего общества, сегодня трансформируется в запрос на новое качество государства, утверждение социальной справедливости, рост благосостояния. Отсутствие или промедление с убедительным ответом на эти запросы рождают нетерпение и создают потенциал разочарования, готовый превратиться в энергию протестов и даже потрясений;

– в общественных настроениях заметна перестройка базовой диспозиции в отношении к действующей власти. Если 40 % респондентов ФОМ (2019) считают, что российская власть сегодня в большей мере озабочена проведением реформ, то 31 % участников опроса полагают, что власти сегодня больше озабочены обеспечением стабильности. Значительная часть общества начинает формировать свое отношение к власти в дихотомии: «не могут» или «не хотят». Следствие – негативистская установка, которая пока носит латентный характер, но может приобрести реальные социально-политические проявления;

– социологические исследования свидетельствуют о существенном разрыве между реальными социально-экономическими интересами большинства, связывающего реализацию этих интересов с позитивным социально-экономическом развитием страны, с одной стороны, и ценностными ориентациями, с другой. Большие группы населения готовы действовать под влиянием этих ценностей и даже эмоций вопреки своим же интересам. Относительно низкий уровень рефлексии этих интересов даже в образованных и информированных слоях и группах открывает значительные возможности для разного рода политических манипуляций, включая прежде всего популистские искушения;

– заметна активность ряда групп и сообществ по дезориентации общественного мнения: гиперболизация социально-экономических проблем, прямое искажение реальной ситуации, перевирание фактов. Фокус их усилий – политизация ситуации. Вместо содержательных позитивных подходов, направленных на преодоление реальных проблем и трудностей, обществу каждый раз предлагаются политические перемены. Налицо стремление не столько улучшить жизнь людей, сколько добиться дискредитации всей политической системы.

Виден реальный риск, что социальное нетерпение части дезориентированного, но активного общества может создать социально-политические напряжения, сорвать реализацию задач «российского прорыва» еще до того, как большинство сможет почувствовать реальные благие перемены в качестве своей жизни, реализации своих запросов и ценностей.

Здесь уместно вспомнить предупреждение Алексиса де Токвиля: «…как показывает опыт, наиболее опасным и трудным для правительства является тот момент, когда оно приступает к преобразованиям». Это вовсе не значит, что риски должны заставить нас отказаться от преобразований. Нет, им, как отмечалось выше, нет приемлемой альтернативы.

Осознание рисков должно подкрепляться выработкой надежных мер, их предупреждающих и купирующих.

Следует остановиться на отмеченном выше росте численности и влияния «групп ценностей», которые более всего предъявляют спрос на «человеческое измерение развития». Часть этих групп и сообществ просто в силу оснований своего существования будут очень эмоционально реагировать на многие проблемы быстро меняющейся жизни. Высока вероятность, что они будут активно противостоять решениям власти, затрагивающих важные ценности соответствующих слоев и групп. Это совсем не простая задача – не впадать в примитивное противостояние с простым отвержением или игнорирование далеких от реализма требований таких групп. Здесь нужно загодя разрабатывать методы и инструменты взаимодействия с такого рода группами с тем, чтобы их активность не стала деструктивной.

Следовательно, актуальной задачей становится поддержание социально-экономической сбалансированности и тесно связанной с ней социально-политической стабильности. Минимальным требованием в связи с этим является исключение критических дисбалансов, способных сорвать реализацию жизненно важной Стратегии.

Важной проблемой, решение которой непосредственно связано с обеспечением социально-политической стабильности на среднесрочную и долгосрочную перспективы, является повышение эффективности системы социализации и социальной интеграции, недостатки которой были обсуждены выше. Формирование сообщества активных и ответственных граждан и патриотов – «ответственного класса» – необходимое условие стабильности общества, его способности адекватно идентифицировать риски и угрозы, находить взаимно согласованные и приемлемые решения, позволяющие решать актуальные проблемы развития.

Без решения этой базовой задачи любые перемены в институциональной «надстройке» не устранят риски, обусловленные дефектами в этой фундаментальной системе. И теория и практика предшествующих десятилетий убедительно показывают, что серьезные социальные, экономические и политические напряжения, если даже не потрясения, обнажают ранее латентные дефекты функционирования системы социализации и социальной интеграции. Эти дефекты, в свою очередь, превращают их в источники кризисных процессов, затрагивающих основы государства и общества. Следовательно, нужно незамедлительно начинать с укрепления структур, активно влияющих на качество общественного фундамента.

Важно в связи с этим осознать место гражданского общества в общей диспозиции меняющейся социально-политической системы.

Институты гражданского общества в такой новой ситуации призваны интегрироваться в эту систему, стать ее органичной частью. Во-первых, это позволит в полной мере использовать в интересах общества специфические ресурсы гражданского общества; во-вторых, на основе более эффективного взаимодействия с элементами этой системы, прежде всего с государством, оказать позитивное воздействие на функционирование всей этой системы; в-третьих, использовать новое качество общественно-политической системы для развития самого гражданского общества.

Дальнейшее развитие общественно-политической системы в первую очередь зависит, как отмечалось выше, от решения задачи становления «понимающего государства», настоятельность которой взаимосвязана как с новым этапом социальной трансформации, так и с задачами «позитивной эволюции» институциональной системы в целом.

Именно «понимающее государство» направлено на решение задач повышения его чувствительности к внешним и внутренним переменам, на поиск адекватных ответов на возникающие вопросы и вызовы. Эти задачи существовали и раньше, но сегодня выросло их значение в структуре приоритетов. Бóльшую роль в связи с этим начинают играть критерии интеграции общественно-политической системы, ее способности преодолевать внутренние разлады и неурядицы.

Поэтому необходимо решение ряда проблем этой системы:

– отлаживание механизмов формирования интегрированных общественных интересов, развитие в связи с этим проблемного подхода;

– повышение временных горизонтов целевых ориентиров, снижение зависимости от турбулентности электоральной конъюнктуры;

– интеграция общественно-политической системы, снижение ведомственных и корпоративных барьеров, «ведомственного сепаратизма;

– преодоление формально-бюрократических и технократических подходов, бóльшая ориентация на «человеческое измерение», учет нравственно-этических ограничений в рамках принятия решений.

В связи с предметом нашего обсуждения важно отметить тесную взаимосвязь путей решения этих проблем с институциональной природой соответствующих элементов общественно-политической системы. Так, представительные органы государственной власти, основанные на демократических выборах, политической конкуренции, обладая хорошо известными преимуществами, одновременно сталкиваются со значительными проблемами, связанными с зависимостью от турбулентности электоральных циклов, популистских искушений.

Соответствующие проблемы, связанные с поиском совершенных процедур выработки оптимальных решений на основе интеграции индивидуальных предпочтений, – фундаментальная основа демократии – были обобщены в теореме Эрроу, которую еще называют «теоремой о невозможности демократии»[242].

Даже если не впадать в формальное доктринерство, то очевидны практические проблемы функционирования представительных институтов, требующих их корректировки и достраивания. Так, давно обсуждаются трудности ориентации представительных органов на содержательную работу, связанную с перспективами, выходящими за пределы электорального цикла. Здесь уместно вспомнить знаменитый афоризм Уинстона Черчилля (большого знатока политики и выборной системы): «Отличие государственного деятеля от политика в том, что политик ориентируется на следующие выборы, а государственный деятель – на следующее поколение»[243].

В результате, например, стратегическое планирование, ориентированное на относительно длительную перспективу, оказывается монополией органов исполнительной власти, что и закреплено в соответствующем законе[244].

Но здесь налицо свой круг проблем. Априорно предполагается, что исполнительные государственные органы ориентированы на общественные интересы и свободны от проблем, связанных с электоральной турбулентностью. Именно на этих предположениях базировалась концепция «бюрократии» М. Вебера[245]. Но на деле мы видим, что наличная бюрократия далека от высоких критериев, из которых исходил классик.

Анализ документов, реализуемых в соответствии с законодательством о стратегическом планировании, показывает, что они подвержены общим недостаткам «бюрократического» нормативного творчества и выступают, скорее, имитацией стратегического планирования, чем решением соответствующих проблем. В них практически отсутствует анализ альтернатив. Как уже отмечалось выше, почти не анализируются основания выбора целей и задач развития, не аргументируется основание выбора методов и решений.

Здесь сказываются и охарактеризованные ранее дефекты действующей институционной системы, и противоречия их конвенциональной природы. Но еще важнее практика, когда стратегические документы почти не используются в текущем управлении. Правительство принимает текущие документы без какого-либо сопоставления с ранее им же принятыми документами стратегического планирования. Здесь замкнутый круг: известное всем сомнительное качество документов стратегического планирования ведет по преимуществу к их игнорированию. Исключение же документов стратегического планирования из практики принятия решений ведет, в свою очередь, к снижению требований к качеству их подготовки.

Вряд ли это терпимо в условиях, когда качество стратегии «российского прорыва» выступает важным фактором его успеха. В связи с этим важной задачей является разрыв этого порочного круга. И гражданское общество, не связанное ни с электоральными циклами, ни с бюрократической паутиной, может выступить ответственным критиком, помогающим власти повысить качество стратегического планирования, обязательность использования принятых документов на практике.

Этот пример призван показать связь характера принимаемых решений, с одной стороны, и природой институтов, принимающих эти решения, с другой.

Новый этап общественного развития, обусловленный постановкой и решением задач «российского прорыва», ставит перед общественно-политической системой дополнительные задачи. Их решение возможно путем включения в институциональную систему, основанную на демократических и бюрократических процедурах, элементов, основанных на последовательно меритократических принципах.

Вообще-то предполагается, что чиновники, действующие в государственных структурах, рекрутируются по этим самым меритократическим критериям: квалификация, мотивация и признанные заслуги. Но практика показывает, что эти критерии соблюдаются далеко не всегда. Следует отдать должное: на федеральном уровне очевидны успехи кадровой политики. Заметен вклад программы «Лидеры России» в подготовку резерва руководящих кадров. Однако, как показывают личные наблюдения и оценки коллег из региональных палат, здесь еще имеются немалые резервы повышения качества.

Поэтому необходима компенсация недостатков существующей системы рекрутирования руководящих кадров за счет подключения других элементов, действующих по меритократическим принципам. Здесь речь идет об усилении влияния таких институтов гражданского общества, как федеральная и региональные палаты.

Принципиально важно в связи с этим, чтобы в интенциях лидеров гражданского общества были минимизированы устремления к доминированию гражданского общества в рамках общественно-политической системы. Попытки из партнера превратиться в безапелляционного судью и демиурга будут дискредитировать устремления гражданского общества, направленные на повышение качества функционирования общественно-политической системы. Это, в свою очередь, снизит шансы на успех этих усилий. Результат – дополнительные риски дестабилизации.

И без этих притязаний на доминирование даже тех конкретных задач, которые сегодня стоят перед гражданским обществом, более чем достаточно, чтобы стать очень серьезным испытанием его состоятельности.

Гражданское измерение «российского прорыва». Прежде всего при рассмотрении задач гражданского общества в реализации «российского прорыва» следует учитывать, что соответствующие преобразования охватывают всю ткань общественных отношений. В результате возникает определенное «гражданское измерение» «российского прорыва» – совокупность взглядов и критериев, которые отражают позиции гражданского общества на ход реализации обсуждаемой стратегии.

В этом измерении присутствуют как взгляды и представления самого гражданского общества на все стороны «российского прорыва», так и критерии общественного и государственного развития, выработанные гражданским обществом и привнесенные в представления всех других акторов «российского прорыва».

Необходимость «гражданского измерения» в первую очередь обусловлена тем, что оно создает предпосылки для легитимации результатов «российского прорыва», признания этих результатов влиятельными общественными силами. Для такого признания недостаточно замечательных статистических показателей, не хватит даже и позитивных сдвигов в жизни абсолютного большинства россиян, что, безусловно, необходимый критерий успеха. Для полноценного успеха необходимо широкое общественное признание того, что результаты «российского прорыва» отвечают широкопонимаемым общественным интересам. Этого же можно достичь лишь тогда, когда в основу этих оценок ложатся общепризнанные критерии, соотносимые с высокозначимыми ценностями и представлениями.

Это, в свою очередь, означает, что в рамках стратегии «российского прорыва» должна быть проведена работа, связывающая все без исключения его цели и задачи не только с повседневными нуждами людей (это как раз то, что постоянно требует президент), но и с более широкими горизонтами социального развития, с «видением будущего», но не чрезмерно абстрактным, как это происходит сегодня. Именно для выработки «матрицы» «видения будущего» и необходимо «гражданское измерение».

Такие критерии «гражданского общества» невозможно привнести извне, сверху, они могут быть сформированы только самим гражданским обществом. Перефразируя известное выражение Авраама Линкольна из его Геттисбергской речи, это должны быть критерии гражданского общества для гражданского общества, выработанные силами гражданского общества[246].

Это «измерение» неразрывно связано со спецификой ценностей, норм и представлений самого гражданского общества. Здесь прежде всего принято говорить о ценностях самореализации, свободного развития различных сторон человеческой личности, разнообразных высокоценимых человеческих сообществ. Значение этой ценности объединяло большинство социальных мыслителей. Знаменитый тезис К. Маркса и Ф. Энгельса «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех», безусловно уходящий своими корнями в воззрения И. Канта, продолжает являться важнейшим ценностным критерием гражданского общества[247]. В целом система гуманистических ценностей, обостренное внимание к «человеческому измерению» развития, противостояние бюрократическим и технократическим искажениям являются важными отличительными чертами гражданского общества.

В структуре ценностей гражданского общества традиционно присутствовали ценности и нормы солидарности и коллективизма, социального служения, на которых были основаны совместные усилия структур гражданского общества по реализации задач, направленных на общественное благо. Соответственно, в структурах гражданского общества ценится взаимное уважение и взаимопонимание, стремление к достижению согласия между участниками сообществ. Все большее значение в современных условиях, как уже отмечалось, приобретают ценности и нормы, связанные с функциями социализации и социальной интеграции.

В то же время здесь следует отметить, что исторические традиции российского гражданского общества, связанные с длительной, подчас героической историей противостояния не слишком толерантному государству, дополненные уже привнесенными современными «либеральными» ценностями, обусловили превалирование в структуре ценностей гражданского общества политической компоненты.

Характер западных «либеральных» проекций гражданских ценностей, сфокусированных на политических правах, общепризнан. Но есть и сомневающиеся. Так Роберт Даль, классик политической теории, привел свои сомнения относительно соответствующих нормативных представлений: «Эти данные пытались интерпретировать таким образом, что большинство граждан в демократических странах не только не соответствуют “идеалу” хорошего гражданина, но, более того, вообще не могут считаться гражданами как таковыми, за исключением коротких периодов избирательных кампаний: по сути дела, все они не-граждане. Это, по-моему, явный перегиб. Точнее было бы сказать, что они ведут себя как граждане время от времени, то есть они граждане “по совместительству”. Для большинства из них политика не составляет смысла жизни, но может быть, это и нормально?»[248].

В результате этих тенденций среди прав и свобод, которые безусловно необходимо отстаивать гражданским активистам и структурам гражданского общества, значительная часть структур гражданского общества, более того, наиболее громогласная их часть, явный приоритет отдает защите политических прав и свобод. Более того, даже проблемы, связанные с нарушением социально-экономических прав, немедленно получают политическое измерение в то время, как решение этих проблем связано прежде всего с институциональными изменениями. Здесь налицо презумпция виновности изначально злонамеренной власти[249].

Можно сказать, что в связи с этим мы сталкиваемся с феноменом «фейковой политизации», когда решение содержательных проблем, требующее квалификации и упорства, заменяется громогласными обличениями власти, которые на деле мало продвигают решение насущных проблем.

Можно отметить в связи с этим, что такой подход противоречит корпусу ценностей самого гражданского общества, где высоко ценится доброжелательность, диалог и поиск согласия.

Эти умозрения очень далеки также от представлений большинства нашего народа, для которого важнее его насущные проблемы (цены, занятость, снижение доходов, проблемы со здоровьем, трудности с получением медицинской помощи, лекарств)[250].

Следует также отметить, что согласно социологическим исследованиям большая часть гражданских активистов сторонится участия в подобной «политической деятельности»[251].

Этот разрыв между позициями целого ряда «лидеров» гражданского общества, с одной стороны, и большинства, с другой, ставит вопрос о том, в какой мере такие позиции можно отождествлять с общественными устремлениями. Нет, речь не идет о том, что «лидеры» должны быть «подпевалами» «непрозревшего», «отсталого» общества. Но, когда они оторваны от его забот и проблем, о гражданственности говорить еще можно, хотя и с натяжкой, а вот об общественности уж невозможно.

Для понимания устойчивости подобных установок многих гражданских активистов следует обратить внимание на то, что длительное время статус «лидеров» гражданского общества в большей степени определялся градусом их оппозиционности. Образ Гриши Добросклонова, которому «судьба готовила путь славный, имя громкое народного заступника, чахотку и Сибирь», прежде знакомый каждому, был высоким нравственным ориентиром для многих поколений[252]. Ореол «заступника» и «страдальца» создавал многие репутации «лидеров общественного мнения».

Н.А. Бердяев с горечью отмечал эту традицию: «Личная пригодность человека для общественного дела отступает на второй план перед условной и рутинной фразеологией. Качества личности вообще у нас мало ценятся, и не ими определяется роль в общественной жизни. Поэтому у нас так много совершенно ложных общественных репутаций, много имен, созданных властью слов, а не реальностью»[253]. Кажется, что это написано только вчера.

Мне могут возразить, что это далеко не только наша специфика. Еще Шумпетер писал: «Интеллигенция не может не кусаться, поскольку она живет за счет критики, которая жалит, а критика отдельных личностей и текущих событий в ситуации, когда не остается ничего святого, неизбежно перерастает в критику классов и общественных институтов»[254].

Здесь следует обратить внимание на выражение «не остается ничего святого». В нем ясно видна связь между обсуждаемой позицией интеллигенции и снижением регулирующей роли «святых» ценностей первого порядка. Ранее мы уже обсуждали это влияние на установки, связанные с социализацией и социальной интеграцией.

Немалую роль в этом процессе формирования негативистских установок в нашем обществе играет слабая социальная рефлексия, недостаточное понимание социальных, экономических и политических взаимосвязей, даже собственных интересов. Общая слабость такой рефлексии усугубляется в молодежных генерациях, где сказывается недостаток социальных практик. Эти недостатки общественного функционирования прямо ведут к аффектированной переброске любых проблем в политическую плоскость.

Следует отметить, что трудности в преодолении социально-политической инерции «низов», с чем сталкивались сто лет назад политические партии, включая «большевиков», сегодня перестают быть порогом для дестабилизации и социально-политических рисков.

Относительно новым фактором, усугубляющим проблему, является деятельность подавляющего (именно подавляющего) большинства СМИ, не говоря уже о блогосфере. Здесь практически отсутствует анализ сложных взаимосвязей, но доминируют примитивные схемы и идеологизированные слоганы. В них подавляется и искореняется подлинный язык гражданского общества с его базовыми ценностями и представлениями.

Изложенные соображения имеют непосредственную связь с «гражданским измерением». Для того чтобы ценности, нормы и представления гражданского общества стали легитимными критериями результатов «российского прорыва», важна предварительная селекция самих этих критериев. Вряд ли общество, реально нуждающееся в «гражданском измерении», согласится с аберрациями, которые неизбежно возникнут при включении в эти критерии оценок, которые на деле являются чужеродными для внутренне консолидированного корпуса ценностей нашего гражданского общества.

Этот тезис создает серьезную проблему для развития самого гражданского общества. Нужна внутренняя дискуссия, направленная на консолидацию гражданского общества и основанная на анализе его ценностей для исключения тех из них, которое само это общество, по крайней мере, его ответственное «ядро», сочтет чужеродными, противоречащими его дальнейшему развитию.

Очевидно, что эта внутренняя дискуссия неразрывно связана с упрочением нравственно-этического фундамента российского общества, укреплением общероссийского единства.

Очевидно, что даже начало подобной дискуссии очень непростое дело. Слишком чувствительная, даже болезненная тема. Однако необходимость «гражданского измерения» «российского прорыва», его значение для успеха этой стратегии обусловливают невозможность уклониться от этой ответственной миссии.

Для того чтобы стать действенным субъектом, имеющим моральное право для выдвижения критериев «гражданского измерения», само гражданское общество должно действовать и развиваться по этим критериям. И надо признать, что здесь далеко не все ладно.

Гражданское общество: что у нас ладно и что неладно? Для того чтобы оценить, насколько наше современное гражданское общество соответствует собственным критериям, а также вызовам нового этапа общественного развития, нет необходимости проводить оценку по каждой из отмеченных компонент. Как говорится, чтобы узнать вкус арбуза, нет нужды есть его целиком. Для нашего обсуждения важно обсудить связь ряда важных соответствующих критериев и вызовов с ключевыми проблемами «российского прорыва», прежде всего с возникающими угрозами.

Сначала следует оценить участие гражданского общества, его структур и институций в функционировании системы социализации и социальной интеграции. Такая очередность обусловлена тем, что, во-первых, как мы отмечали выше при рассмотрении проблем социальной трансформации, качество функционирования этой системы будет одним из решающих факторов как успеха «российского прорыва», так и его неудачи со всеми уже известными последствиями. Во-вторых, участие гражданского общества в социализации и социальной интеграции является одной из важнейших его социальных функций. И в-третьих, характер реализации этой функции позволяет, как через увеличительное стекло, увидеть многие качественные характеристики современного гражданского общества.

Гражданское общество выступает одновременно и бенефициаром и важным ресурсом системы социализации и социальной интеграции.

Бенефициаром в связи с тем, что от эффективности этой системы, включая усилия самого гражданского общества, в очень большой мере зависят его возможности реализовать свои основные функции. Очевидно, что социализированные и интегрированные индивиды более способны действовать сообща и сплоченно, выстраивать интегрированные структуры гражданского общества, формировать общие нравственно-этические и социальные представления, включая представления об общественных интересах.

В качестве ресурса рассматриваемой системы гражданское общество предстает в первую очередь в качестве важнейшей составной части этой системы. Именно в структурах гражданского общества складываются ценности, нормы и представления, выступающие ориентирами и мотивами социального регулирования. Для того чтобы они, по известному выражению К. Маркса, «стали материальной силой», идеи, которые первоначально формируются у «лидеров общественного мнения», должны пройти социальную апробацию в слоях и группах, наиболее восприимчивых к этому спектру идей, т. е. в гражданском обществе.

Лишь идеи и представления, получившие легитимацию в структурах и институциях гражданского общества, могут затем стать ориентирами социализации и социальной интеграции. Это соображение особенно важно в связи со спецификой общественно-исторического развития нашей страны, которая привела к тому, что у нас общество относится довольно настороженно к претензиям государства на нравственно-этическое и идеологическое лидерство. Это соображение блокирует претензии государственных структур на лидерство в формировании идейно-нравственных ориентиров.

В связи с этим следует отметить, что призывы к изменению Конституции с тем, чтобы убрать из нее запрет на «государственную идеологию», контрпродуктивны. Идеология становится «материальной силой» не тогда, когда ее вводит государство, а тогда, когда она становится реальным регулятором социальной жизни. В наших условиях чем больше будет муссироваться идея усиления идеологической роли государства, тем больше будет подозрительность со стороны многих активных и влиятельных кругов гражданского общества и меньше шансов на насущную общественную консолидацию.

Такая нравственно-этическая консолидация может начаться только снизу, в результате усилий активного и ответственного гражданского общества в ходе его активного участия в процессах социализации и социальной интеграции, в формировании общества патриотов и граждан.

Новые условия формируют новые требования к этому их участию. При относительно низких темпах общественных перемен пассивно функционируют институты первичной и вторичной социализации: семьи и школы. При высоких же темпах нужны постоянные ресоциализация и реинтеграция достаточно взрослых людей. И это уже совсем другой уровень требований к качеству функционирования соответствующих институтов.

В связи с этим качество институтов третичной социализации (структуры гражданского общества и СМИ) становится более значимым. Более того, их качество будет в большой степени влиять и на возможности семьи, т. к. характер ресоциализации и реинтеграции родителей будет определять их возможности в социализации детей. Такие дисфункции были хорошо видны в 1990-е, когда родители, столкнувшиеся с непривычной реальностью и вынужденные преодолевать свалившиеся на них напасти, оказывались не готовыми к новым задачам воспитания своих детей, включая их социализацию.

Таким образом, роль гражданского общества растет в связи с высокими темпами общественных изменений в нашей стране. Она будет еще больше возрастать, т. к. при любом варианте реализации «российского прорыва» наше общество будет сталкиваться с масштабными переменами. Соответственно, мера гражданственности и общественности структур гражданского общества, которая выступает важным критерием их состоятельности, в большой степени зависит от эффективности реализации этими структурами функций социализации и социальной интеграции. Поэтому наше гражданское общество должно стать более гражданским и в еще большей степени обществом.

При таком понимании тесной взаимосвязи сущностных характеристик гражданского общества, с одной стороны, и возможностей реализации его участия в социализации и социальной интеграции, с другой, становится ясным, что участие гражданского общества в реализации этой функции становится важным критерием его состоятельности.

Нацеленность институтов и структур гражданского общества на решение задач социализации и социальной интеграции является также важным признаком осознания его ключевыми акторами собственной социальной ответственности. Но приходится с сожалением констатировать, что эти задачи не то что не являются приоритетными, но даже еще не артикулированы в основных документах, связанных с развитием гражданского общества.

В этих документах, в ряду прочих задач, говорится о патриотическом воспитании. Это, безусловно, как отмечалось выше, важнейшая задача, но если она оторвана от более общих целей социализации и социальной интеграции, то это может привести к социальным дисфункциям.

Так, например, патриотическое воспитание без гражданского воспитания, оторванное от понимания молодыми людьми более широкого социального контекста, «коридоров возможного», зачастую ведет к воспитанию радикалов. Их замечательное желание видеть Родину великой, свободной и процветающей без осознания реалий, условий, при которых могут сбыться эти мечты, будет толкать их на радикальные выводы: власти «могут, но не хотят» действовать во имя патриотических целей. Многие нравственно чувствительные молодые патриоты по своему недомыслию оказываются в рядах тех, для кого достижение свободы лежит через разрушение существующего государственного порядка со всеми уже рассмотренными последствиями для России.

Путем преодоления этой «детской болезни» может стать деятельная гражданственность и патриотизм: участие молодежи и других групп российского общества в проектах, культивирующих ценности патриотизма, гражданской активности и ответственности (забота о стариках, тяжелобольных, детях, лишенных родительской опеки, участие в поисковых отрядах, охране памятников истории и культуры и т. п.).

Но дело не ограничивается только проблемами молодого поколения. В целом институты и структуры гражданского общества не сфокусированы на решение таких задач. В последнее время в центре внимания оказываются задачи развития НКО, добровольчества, участие этих гражданских структур в решении конкретных социально-экономических задач. Безусловно, это очень важно не только потому, что это позволяет решать проблемы, до которых «не доходят руки государства», где гражданские ценности выступают важным стимулом для иного качества социальных услуг, для доброты, заботы и милосердия. Еще важнее то, что развитие НКО и добровольчества создают необходимые предпосылки для решения задач ресоциализации и реинтеграции. Сегодня недостаточная включенность граждан в движения и проекты гражданского общества – барьер на пути повышения дееспособности всей системы, ее общего социального влияния.

Но создаваемые важные необходимые условия не превратятся в новое качество функционирования соответствующих систем без понимания более широкого контекста их социального функционирования. За деревьями нужно видеть лес.

Отсутствие такого широкого видения ведет, например, к тому, что дисфункции системы социализации и социальной интеграции «толкают» в оппозицию часть активных и нравственно чувствительных людей, не приемлющих несправедливость, нарушения прав и свобод. Это не только риски для судеб многих людей, но и утрата значительного ресурса общественного развития. Общество нуждается в участии в преобразованиях людей, для которых их нравственные побуждения – сильный мотив к действию.

Учитывая отмеченную выше высокую социальную динамику, тесно связанную с ходом «российского прорыва», участие гражданского общества в повышении эффективности этой системы является важным требованием.

Подобная ситуация ухода от широкого социального видения обусловлена не только желанием и власти, и общества сосредоточиться на конкретных задачах. Представляется также, что причина заключается и в том, что обе стороны этого процесса очень опасаются вторгаться в очень зыбкую сферу этических оснований жизни гражданского общества.

Нежелание власти участвовать в этом обсуждении объяснимо. Во-первых, сказывается отсутствие внутренней этической консолидации. Мы слышим разнородные заявления ее представителей, основанные на очень разнящихся нравственных представлениях, иногда, к сожалению, даже выходящих за рамки общепринятых норм. Во-вторых, те, кто должен был бы возглавить это обсуждение, уходят от него, опасаясь потерпеть поражение в столкновении с оппонентами. В-третьих, заметно понимание, что участие государственных структур в таком диалоге лишь вызовет настороженность у той части общества, которая испытывает «фантомные боли» борьбы с советской идеологической машиной.

Но для нас здесь важнее обсудить причины того, почему это обсуждение не инициируется «лидерами» гражданского общества. В первую очередь эти лидеры опасаются за свой статус, т. к. выдвижение данного предмета для обсуждения вызовет к жизни все латентные разногласия по данному поводу. Эта инициатива, скорее всего, вызовет истерику у ряда влиятельных фигур сообщества и подорвет статус «лидера».

Во что может превратиться стремление к нравственному оздоровлению структур гражданского общества, хорошо видно по «разборкам» внутри нашей внесистемной оппозиции. Как только включились механизмы политической конкуренции, так сразу же нравственное измерение полемики опустилось, как говорится, «ниже плинтуса».

Есть и более общие основания для таких опасений. Включенные наблюдения показывают наличие широко распространенной этической индифферентности структур гражданского общества. Это, с одной стороны, результат ложно понимаемой толерантности. Примиренческая позиция к нарушению «соратниками» моральных норм ведет к эрозии этического фундамента общества. С другой, это результат инстинктивной защиты «своих». Широко распространены опасения, что если начать выносить «сор из избы», то это подорвет статус гражданского общества, снизит его поддержку со стороны власти. Сказывается также и нежелание портить отношения со «своими», с теми, с кем пройден непростой путь совместной работы и зачастую борьбы.

Но решение этой проблемы тесно связано с легитимацией критериев «гражданского измерения». Установление таких критериев может быть прочно обосновано, лишь если само гражданское общество руководствуется этими нравственными критериями, или, по крайней мере, предпринимает активные действия для их установления в качестве своих действенных норм. Без этого требования «гражданского измерения» будут восприниматься либо как демагогия, либо как попытка дискредитации целей и задач «российского прорыва». Принцип «врач, исцелись сам» никто не отменял.

Соответственно, задаче нравственного оздоровления структур гражданского общества нет приемлемой альтернативы. Без него оказываются малоэффективны все другие шаги по повышению его влияния, включая новое качество системы социализации и социальной интеграции, повышение влияния общественного контроля, участие гражданского общества во всех программах и проектах «российского прорыва». В отличие от государственных структур в структурах гражданского общества меньше возможностей контроля сверху, да и то попытки такого контроля скорее деструктивны. Без соответствующих усилий самого гражданского общества велики риски, что оно станет заложником разного рода политических и, хуже того, политиканских интриг и манипуляций, своекорыстных и коррупционных устремлений. Это, помимо прочего, подрыв всей логики преобразований, основанной на усилении влияния нравственно-этических факторов как необходимых условий роста эффективности всей системы институтов.

Единственный реальный путь упрочения нравственных оснований деятельности структур и институтов гражданского общества – путь саморегуляции, основанный на росте влияния нравственно-этических оснований и мотиваций.

Эта перспектива трудна, но все же реальна. Она основана на специфике российских, а на деле не только российских структур гражданского общества.

Большинство российских структур гражданского общества носит «семейноподобный» характер. В них традиционно высоки нравственно-этические требования к «своим», участникам соответствующих сообществ.

Большую регулятивную роль здесь играют механизмы горизонтального контроля. В силу своей природы эти структуры осуществляют функции социальной интеграции, в их рамках развито формирование оценок «принятия» или, напротив, неприятия», отторжения некоторых членов сообществ. Это качество структур гражданского общества особенно ценно в связи с обсуждаемой проблемой. Эти структуры способны действовать на основе принятых ими же нравственно-этических механизмов, определенных конвенций. При этом большинство из участников деятельности структур гражданского общества знает и одобряет высокие нравственно-этические стандарты. Но сегодня мало кто настаивает на их соблюдении, и в результате всем удобно действовать по минимально допустимым стандартам, если они уж совсем не доходят до оскорбления нравственных чувств большинства.

Вынесение проблемы нравственных оснований гражданского общества в фокус соответствующего дискурса, увязанное с пониманием всех последствий сложившейся ситуации, способно пробудить живые, но дремлющие нравственные чувства многих. Еще больше могут повлиять примеры «действенной нравственности», активного проявления нравственной и гражданской ответственности в ситуациях, когда велики личные риски[255].

Такая позиция лидеров, пользующихся доверием и поддержкой хотя бы части гражданского общества, способна запустить процесс его нравственного самоочищения. Эти образцы «действенной нравственности» могут (например, через каналы специализированных внутренних коммуникаций структур гражданского общества) приобрести известность, социальный статус и стать инструментальной основой для утверждения новой, более высокой нравственной планки.

За этими рассуждениями не только теоретическая конструкция, но и исторический опыт. Важным средством социализации и социальной интеграции протестантских и им подобных общин (которые, впрочем, задали образцы гражданскому обществу Запада), как уже отмечалось, были систематические дискуссии по нравственно-этическим проблемам, имеющие задачу актуализации и адаптации доктринальных норм к социально-экономическим практикам. Здесь важно также отметить, что религиозные общины в ходе таких дискуссий осуществляли как раз функции социализации и социальной интеграции. Де Токвиль отмечал роль этих общин в формировании гражданского общества и демократической политической системы в Америке[256].

Горизонтальный контроль в рамках таких «семейноподобных» структур обеспечивал выявление тех их членов, которые принимали или, напротив, не принимали устанавливаемые нормы, ценности и представления.

Автор совсем не призывает слепо следовать этим образцам. Напротив, здесь важно действовать «без фанатизма», с соблюдением принятых в нашем обществе норм взаимного уважения и доброжелательства. При этом мне кажется, что угроза «фанатичных» проявлений много ниже, чем сила инерции, связанной с сохранением существующего нравственного порядка. В силу этого вряд ли стоит сдерживать исходный нравственный посыл, направленный на перемену вряд ли далее терпимой ситуации.

Для нашего обсуждения важно зафиксировать, что в структурах российского гражданского общества достаточно развиты механизмы горизонтального контроля, выступающие необходимым условием социальной интеграции. Это создает необходимые предпосылки для искомого развития социальной интеграции.

Проблема в том, что осуществление горизонтального контроля в структурах гражданского общества для своего успеха должно стать отрефлексированной и целенаправленной функцией. Но это опять же задача запуска активного обсуждения этой проблемы в структурах гражданского общества, выработка приемлемых средств, их апробирование и последующее масштабирование.

Но нужно понимать, что на этом пути стоят высокие барьеры. Во-первых, доминирование либерального догматизма в российском гражданском обществе превращает любые предложения об усилении горизонтального контроля жупелом – «пережитком совка», попытками вернуть комсомол, партию, товарищеские суды. Преодоление этого барьера неразрывно связано с содержательным преодолением «либерального» догматизма, развитием просвещения относительно механизмов функционирования гражданского общества, в том числе механизмов, реально существовавших на Западе до «псевдолиберальной» гражданской религии.

Во-вторых, широко распространенные в нашем гражданском обществе «фантомные боли» идеологического прессинга, которые создают опасения, что целенаправленный горизонтальный контроль превратится в «охоту на ведьм», в поиск «врагов народа». Эти риски нельзя совсем сбрасывать со счетов. Блокировать их может только рост социальной культуры самого гражданского общества, осознание им своих задач и функций в рамках общего развития страны.

Преодоление обоих барьеров возможно на основе широкого понимания того, что механизмы горизонтального контроля изначально были имманентным признаком структур гражданского общества. Собственно, преобладание горизонтального контроля над контролем вертикальным и является отличительным признаком гражданского общества. Именно продвижение целей сущностного развития гражданского общества может стать прочной опорой в преодолении этих барьеров.

В рамках укрепления социального фундамента российского общества существует еще одна проблема, непосредственно связанная с отмеченным выше разрывом между ценностной компонентой социальных представлений россиян, с одной стороны, и рефлексией структуры собственных и более широких социальных интересов, с другой. Продвижение «гражданского измерения» «российского прорыва» непосредственно связано с восстановлением значения социальных интересов формировании социальных представлений и, соответственно, решений россиян.

Очевидно, развитие «среднего класса», повышение его влияния на различные стороны социальной жизни, в свою очередь, предполагает высокий уровень осознания собственных интересов. Этот высокий уровень осознания, рациональный характер принятия решений являются сущностным признаком среднего класса. Следовательно, уровень такой социально-политической рациональности, тесно связанный с поддержанием социально-политической стабильности, должен был бы стать предметом заботы гражданского общества, по крайней мере, его ответственного ядра.

В то же время в институтах и структурах гражданского общества сегодня не заметно такой заботы, более того, этот предмет заботы даже не артикулируется. То есть сегодня в обществе нет никакой организованной силы, противостоящей рассматриваемым негативным процессам.

Еще один круг проблем, связанный с «гражданским измерением», это использование инновационного потенциала гражданского общества – его вклад в «российский прорыв». Очевидно, что все компоненты «российского прорыва», национальные и приоритетные проекты буквально пронизаны инновационной компонентой. Инновации, как обсуждалось выше, выступают важнейшим вызовом, с одной стороны, и необходимым способом решения возникающих проблем, с другой. Инновации – важнейшая предпосылка повышения динамики нашего развития – необходимого условия прорыва из «ловушки среднего уровня развития».

Важным условием инноваций (речь идет обо всех видах инноваций: технологических, социальных, организационных и пр.) является не только изменение подходов в решении возникающих проблем, но сильная мотивация противостоять сложившейся социальной инерции, «прорываться через барьеры». Вся история инноваций показывает, что эта их сторона самая трудная для преодоления.

Конечно же, лучшей метафорой здесь является «Трактат о вреде реформ вообще», подготовленный Глумовым – героем пьесы А.Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты»[257]. Вспомним: «Артикул 1-й. Всякая реформа вредна уже по своей сущности. Что заключает в себе реформа? Реформа заключает в себе два действия: 1) отмену старого и 2) поставление на место оного чего-либо нового. Какое из сих действий вредно? И то и другое одинаково: 1-е) отметая старое, мы даем простор опасной пытливости ума проникать в причины, почему то или другое отметается, и составлять таковые умозаключения: отметается нечто непригодное; такое-то учреждение отметается, значит, оно непригодно. А сего быть не должно, ибо сим возбуждается свободомыслие и делается как бы вызов обсуждать то, что обсуждению не подлежит… 2-е) поставляя новое, мы делаем как бы уступку так называемому духу времени, который есть не что иное, как измышление праздных умов»[258]. И сегодня Глумовых, готовых выполнять заказы Крутицких (твердых в своих убеждениях ретроградов), пруд пруди.

Кто же может пробить эту стену инерции? Самой власти из соображений корпоративной солидарности, дополненной «партикулярным» нежеланием вносить раздор среди «своих», часто не с руки проявлять должное рвение в пробивании этой стены. Хотя следует отдать должное, сегодня инновации в моде и, соответственно, напора и активности прибавилось.

Но все же более перспективным сегодня становится альянс инновационной части бюрократии с институтами гражданского общества. Здесь реализуются внутренне мотивированные реформаторские устремления гражданского общества. Да и власти удобно при случае показать свои «реформаторские устремления» без риска внутреннего конфликта. Часто, впрочем, искренние.

В силу этого в отношении выработки приоритетов и проектов инновационного развития уже складывается и укрепляется альянс реформаторского крыла власти и руководителей институтов гражданского общества, лидеров общественного мнения. Важно всемерно укреплять этот альянс, упрочивать его содержательную компоненту, внося в нее представления гражданского общества о жизненных приоритетах развития.

Иная ситуация с непосредственным участием структур гражданского общества в инновационных программах и проектах. Здесь, по крайней мере до настоящего времени, проглядывает явное стремление отодвинуть гражданское общество. Так, несмотря на законные требования Общественной палаты РФ провести общественную экспертизу паспортов и «дорожных карт» национальных проектов, почти все министерства и ведомства уклонились от этой процедуры.

Такой отход исполнительной власти от сотрудничества с гражданским обществом лишает ее важного ресурса, связанного со специфическим видением гражданским обществом проблем нашего развития: «гражданского измерения» этого развития. Увеличиваются риски того, что в национальных проектах будут превалировать технократические подходы, что результаты этих проектов не будут должным образом оценены населением. Здесь налицо риски делигитимации формально успешных результатов «российского прорыва» в целом.

Не менее важно и то, что при таком подходе оказывается не задействованным инновационный потенциал гражданского общества. Очевидно, что для успеха «российского прорыва» необходимо, чтобы в каждом проекте присутствовала инновационная компонента. Без этого не добиться поставленных амбициозных целей. В то же время вряд ли можно рассчитывать на то, что все необходимые инновации будут разработаны в рамках министерств и ведомств. Слишком много нужно инноваций при недостаточно инновационном аппарате.

Выход очевиден – включение во все национальные и приоритетные проекты инновации, предложенные структурами гражданского общества на основе результатов конкурсов соответствующих проектов. Здесь налицо тесная связь между ростом инновационной компоненты национальных проектов и «гражданским измерением», привносимым в «российский прорыв» гражданским обществом.

Следует рассмотреть еще одну проекцию функционирования гражданского общества, которая позволяет увидеть возможности «гражданского измерения» «российского прорыва», – характер взаимодействия структур и институций гражданского общества и государственных органов. Эта проекция – часть более общей системы взаимоотношений государства и общества.

Эти отношения прошли большой путь, на котором имеется немало достижений[259]. Результаты этого развития отражены в монографии, подготовленной под руководством Е.С. Петренко при небольшом участии автора[260].

Для нашего обсуждения важно отметить позиции важных акторов гражданского общества в период, когда руководство государства начало более активно взаимодействовать с гражданским обществом, а, главное, побуждать к этому региональных и местных руководителей.

Так, в 2008 г. позицию большинства руководителей НКО и гражданских активистов можно охарактеризовать следующим образом.

– Используют власть для решения своих задач 14 % руководителей НКО и 26 % гражданских активистов.

– Занимаются своим делом, стараясь не вступать в лишние контакты с властями, 40 % руководителей НКО и 27 % гражданских активистов.

– Защищают интересы граждан перед органами власти 21 % руководителей НКО и 21 % гражданских активистов.

– Совместно с властью вырабатывают и реализуют общественно важные программы 26 % руководителей НКО и 19 % гражданских активистов.

– Помогают власти в ее планах и начинаниях 17 % руководителей НКО и 11 % гражданских активистов.

– Препятствуют властям 1 % руководителей НКО и 2 % гражданских активистов[261].

Из приведенных данных видно, что в рассматриваемый период не было признаков серьезного противостояния власти. Напротив, наиболее желательной моделью взаимодействия гражданского общества с властью является совместная разработка и реализация общественно важных программ. Этой позиции придерживались 56 % руководителей НКО и 46 % гражданских активистов[262].

Сегодня ситуация еще больше изменилась к лучшему. Исследования показывают, что в последние 10–15 лет хотя и волнообразно, но неуклонно расширялось пространство диалога власти и общества. Активисты на различных форумах продвигали требование принципов такого диалога, формирования специализированных площадок и форматов, непременного совместного обсуждения насущных социальных проблем. Отметим, что в этом направлении достигнуто реальное продвижение. В настоящее время сформировалось многообразное институциональное пространство диалога между властью и гражданским обществом[263].

В нашей стране сформировались специализированные институты, обеспечивающие систематическое взаимодействие власти и представителей добровольческого движения. Создана и работает Общественная палата Российской Федерации, во всех субъектах РФ действуют региональные общественные палаты, при большинстве федеральных и региональных органов исполнительной власти действуют общественные советы. За последние годы полномочия этих общественных структур расширились, а также заметно активизировалось создание общественных палат при муниципальных образованиях.

В большой степени по инициативе Общественной палаты РФ и Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, при активном участии автора был принят ФЗ-212 «Об основах общественного контроля в Российской Федерации», на основе которого затем была развернута сеть структур общественного контроля.

Все эти институции с той или иной степенью успеха осуществляют общественную экспертизу законодательных и нормативных актов, выявляют факты нарушений законодательства и прав человека, вырабатывают рекомендации по развитию системы государственных и общественных институтов. Общественные палаты и общественные советы накопили значительный опыт представления и отстаивания интересов граждан, взаимодействия между властными структурами и различными, в том числе оппозиционными, группами общества. Органы власти всех уровней все больше и чаще реагируют на заключения и рекомендации институтов этого организованного гражданского общества. Организованный и легитимный общественный диалог позволил в ряде случаев снизить накал общественных напряжений, перевести его в конструктивное русло[264].

В целом можно заключить, что диалог власти и общества, налаживание которого в течение длительного периода рассматривалось многими акторами гражданского общества в качестве настоятельной задачи, становится общепризнанным стандартом общественной жизни, явное нарушение которого все более связано с политическими рисками для нарушителей.

Это весомый результат совместных усилий организованного гражданского общества и органов власти разного уровня. Гражданское общество все больше ощущает себя силой, которую власть не только не может игнорировать, но и все чаще воспринимает в качестве равного партнера в диалоге[265].

Общественная палата Российской Федерации поддержала позицию автора: «…при обеспечении “российского прорыва” и дальнейшего реформирования страны нам следует двигаться по направлению к строительству модели “понимающего государства”, которое строится на идее, что необходимо осуществлять предварительную оценку воздействия реформ с учетом общественных интересов. Только через диалог с гражданами можно сформировать в самых широких слоях и группах российского общества уверенность, что государство слышит, понимает их запросы и готово на них откликаться. Поэтому любые масштабные реформы должны опираться в первую очередь на интересы и ценности граждан, именно на этой основе надо формулировать стратегические цели и задачи развития и консолидировать общество»[266] через диалог.

Все является подтверждением того, что российское гражданское общество достаточно продвинулось для того, чтобы поставить перед собой и государством задачу «гражданского измерения» «российского прорыва».

Программа участия гражданского общества в социально-экономическом развитии и Стратегия развития гражданского общества. Сегодня, в том числе и в связи с разработкой Стратегии «российского прорыва», на различных (включая федеральный и региональный) уровнях активизировалось обсуждение проблем развития гражданского общества. Прежде всего они обсуждаются на уровне регионов в связи с разработкой перспективных стратегий социально-экономического развития. Стало хорошим тоном включать в эти стратегии разделы, посвященные участию гражданского общества в их реализации.

Пока особо нет смысла обсуждать эти тексты, потому что они написаны для того, чтобы отдать должное общему настрою, с одной стороны, и сугубо формально, только чтобы «отбыть номер», с другой. Но все же важно отметить сам факт того, что региональные власти считают необходимым заполнить «соответствующую клеточку» в стандартной матрице, из которой состоят стратегии.

При этом следует отметить и то, что в ряде случаев под влиянием самых разных обстоятельств предпринимаются попытки серьезного, содержательного подхода к разработке документов, связанных с перспективами развития гражданского общества. Так, в Краснодарском крае Совет при губернаторе по развитию гражданского общества и правам человека выступил с инициативой разработки Стратегии развития гражданского общества Краснодарского края и включил ее в качестве раздела в соответствующую краевую стратегию социально-экономического развития. Автор, который немало сил положил на продвижение идеи разработки Стратегии развития гражданского общества, был приглашен в качестве консультанта и участника данного проекта.

Обращает внимание подход коллег, при котором развитие гражданского общества рассматривается лишь как важная, но только часть социально-экономического развития. То, что такой утилитарный подход становится широко распространенным, требует специального разбора его причин и способов преодоления.

Безусловно, как мы это рассматривали выше, усилия гражданского общества тесно связаны с успехом «российского прорыва» – концепции, которая должна получить свои адекватные проекции при разработке всех соответствующих документов как на федеральном, так и на региональном уровнях. Гражданское общество по принципиальным соображениям не может стоять в стороне от проекта, успех которого определяет судьбы нашей страны.

Но в то же время по содержательным соображениям невозможно сводить цели развития гражданского общества лишь к задачам «российского прорыва» при всей их безусловной важности и тесной взаимосвязи с характером развития самого гражданского общества.

Важно и аналитически, а затем и практически развести соответствующие целевые ориентиры с тем, чтобы на такой последовательной основе точно сфокусировать проекты, связанные с реализацией каждой из этих целей. В тех же случаях, а их немало, когда проекты связаны с решением обеих целей, становится возможно четко определить требования каждой из них.

В чем же главная проблема? Она прежде всего состоит в различиях в системах регулирования. Гражданское общество является специфическим сообществом и социальной подсистемой, регулирование которой осуществляется по качественно иным основаниям, чем социально-экономическая и социально-политическая подсистемы общества.

Это, в свою очередь, обусловливает необходимость рассматривать гражданское общество автономно. Тем более что и само гражданское общество в лице своих аналитиков и значительной части активистов стремится подчеркивать свою специфику, которая выступает основой для поддержания и воспроизводства ценностей и норм гражданского общества, значение которых мы рассматривали выше, в связи со значением «гражданского измерения» «российского прорыва».

В целом ряде органов исполнительной и законодательной власти эта специфика либо не рефлексируется, либо просто игнорируется, считается малосущественной на фоне масштабных и при этом прагматических задач. В определенной мере тенденции прагматизации получили свое развитие в последнее время при рассмотрении государственными органами отдельных проблем гражданского общества, включая НКО и добровольчество. При выработке мер поддержки гражданского общества упор делался на их вклад в социально-экономическое развитие. Это объяснимо. Такой подход лучше понятен прагматикам, которые преобладают в органах власти. И их требования должны получить адекватный ответ.

И хорошо, что «прагматики» преобладают над бессодержательными «идеологами», но не должно игнорироваться и другое, более широкое видение, связанное с социальным измерением развития. А оно как раз и оказывается вытесненным за пределы государственного дискурса. Именно поэтому тенденция прикладного «использования» гражданского общества стала доминирующей, что по изложенным выше соображениям чревато серьезными последствиями.

В связи с этим представляется обоснованным рассматривать две относительно самостоятельные задачи.

– Программа участия гражданского общества в разработке и реализации «российского прорыва», в которой должен содержаться комплекс приоритетов развития гражданского общества, непосредственно связанных с задачами «российского прорыва». На этой основе должен быть подготовлен пакет прагматичных проектов, способных оказать влияние на результаты национальных и приоритетных проектов.

– Разработка Стратегии развития гражданского общества. Она должна быть повернута «внутрь». Здесь важно сосредоточиться на сущностных целях и задачах развития гражданского общества, основанных на специфической его роли в общественном развитии.

Представляется, что в качестве цели такой Стратегии можно предложить определение: «Саморазвитие гражданского общества, его консолидация как сообщества активных и ответственных граждан, действующих на основе высокозначимых ценностей самого этого сообщества, прежде всего на традиционных российских ценностях патриотизма, свободы и справедливости, участвующих как в развитии нашей страны, так и самого гражданского общества». В этом определении – предмете предстоящего обсуждения – сделаны акценты на автономность и относительную самостоятельность гражданского общества как сообщества активных и ответственных граждан. В нем отражена специфика мотиваций и ценностей этого сообщества, связи этих мотиваций с нашими традициями. Важным представляется указание на «деятельную гражданственность».

На этой основе должны быть определены приоритеты, связанные с решением внутренних проблем и противоречий развития самого гражданского общества, с созданием предпосылок для его органичного и динамичного саморазвития. Успешное развитие гражданского общества – важная предпосылка успешного развития всего общества в его социальном, экономическом, да и политическом измерениях. Без этого успеха, как мы видели выше, шансы на национальный успех гадательны, если не призрачны.

На этой концептуальной основе уже становится возможной разработка комплекса проектов, направленных на развитие гражданского общества, укрепление его собственных основ саморазвития, рост его влияния на различные стороны общественного и государственного развития.

Очевидно, что ряд проектов будет частью как Программы, так и Стратегии, но важно понимать специфику требований каждого из этих документов.

Вопрос о разработке Стратегии развития гражданского общества неоднократно обсуждался государственными органами и общественными институциями. Так, Совет безопасности РФ в числе поручений по реализации Стратегии национальной безопасности предусматривал разработку такой Стратегии.

Здесь сработала бюрократическая инерция, и разработка Стратегии развития гражданского общества была поручена Минюсту. Проект, подготовленный Минюстом, получил отрицательное заключение ОП РФ (в ответ на запрос руководителя Управления внутренней политики Президента РФ А.В. Ярина)[267]. В итоге этот проект заглох, но и нового варианта правительство не разработало. Впрочем, понятно почему.

В Общественной палате РФ неоднократно, в том числе и при участии автора, выдвигались соответствующие инициативы, но они не получили дальнейшего продвижения. При этом вопрос о необходимости разработки Стратегии постоянно поднимается как региональными общественными палатами, так и ведущими экспертами в области развития гражданского общества.

В настоящее время, как представляется, актуальность разработки Стратегии существенно возрастает. Задача «российского прорыва», поставленная Президентом В.В. Путиным, требует широкой общественной поддержки, консолидации российского общества. В свою очередь, эта консолидация в качестве необходимого условия требует понимания активной и ответственной частью гражданского общества, его лидерами и активистами места и роли гражданского общества в решении задач, стоящих перед нашей страной, осознания гражданским обществом высокой ответственности за судьбы нашей страны.

Органичное развитие гражданского общества в условиях быстрых и масштабных изменений, как отмечалось выше, не должно приводить к социально-политической нестабильности. Напротив, оно призвано стать эффективным средством повышения эффективности и легитимации общественно-политической системы страны на основе повышения ее нравственно-этической поддержки.

Соответственно, решение выше означенных проблем требует комплексного и систематического изложения в рамках Стратегии развития гражданского общества:

– процессы предшествующего развития гражданского общества в его взаимосвязи с общественно-трансформационными процессами, этапами восстановления дееспособности российской государственности, расширением содержания и форм взаимодействия общества и государства;

– характер новых вызовов, стоящих сегодня перед Россией и требующих энергичного и ответственного участия гражданского общества в ответе на эти вызовы, возросшей ответственности гражданского общества за судьбы нашей страны;

– анализ проблем и барьеров, стоящих на пути дальнейшего развития гражданского общества;

– актуальная миссия гражданского общества, связанная как с саморазвитием гражданского общества, так и с его растущим влиянием на различные стороны общественного и государственного развития;

– формулировка целей и задач развития гражданского общества, его институтов в новых, изменившихся условиях социального, экономического и общественно-политического развития;

– выработка приоритетных направлений развития различных сегментов гражданского общества, направленных на саморазвитие и на решение приоритетных задач развития нашей страны;

– определение меняющегося формата взаимодействия государства и общества, формирование и представительство общественных интересов, расширение участия структур гражданского общества в государственном управлении;

– систематизация мер государственной поддержки развития структур и организаций гражданского общества.

Специфика разработки Стратегии развития гражданского общества состоит в том, что эта разработка, в отличие от других документов стратегического планирования, не может быть возложена на органы исполнительной власти, как это предусмотрено соответствующим законом.

Значительная часть влиятельных общественных активистов, имеющих противоречивый опыт взаимодействия с органами власти, неизбежно будет воспринимать такой документ в качестве инструмента, направленного на ограничение активности гражданского общества, превращение его в «приводной ремень» властных структур. Такие риски вряд ли приемлемы в рамках решения задачи консолидации гражданского общества.

Более эффективным представляется подход, в рамках которого задача разработки проекта Стратегии возлагается на Общественную палату РФ, которая в соответствии с законодательством осуществляет целый ряд функций по развитию гражданского общества. Следует также учесть, что при обсуждении соответствующих проблем и активистами и экспертами не раз высказывалась формула: Стратегия гражданского общества является стратегией самого гражданского общества для гражданского общества усилиями гражданского общества. Вряд ли имеет смысл игнорировать эти ожидания.

При обсуждении проблем, связанных с разработкой Стратегии, с ее последующей легитимацией, эксперты часто говорят, что эта стратегия должна стать предпосылкой «заключения общественного договора», типа «пакта Монклоа».

Следует оговориться. Этот путь бесперспективен. Он не ведет к искомому результату, широкой общественной консолидации, установлению стандартов отношения власти и общества.

Здесь можно назвать ряд причин. Во-первых, для многих наших граждан слово «договор» несет в себе негативную коннотацию, связанную с предубеждениями против разного рода «сделок» (сразу же прилагательные – «сомнительная», если не «грязная»). Во-вторых, в нашей стране нет ответственных субъектов такого «договора» или «пакта», способных добиться от своих «доверителей» исполнения достигнутых договоренностей.

Здесь нужно искать другие, специфические формы решения действительно насущной проблемы легитимации ее норм и положений. Без них Стратегия станет «пустой бумажкой», каких немало было написано, без каких-либо значимых последствий.

Обсуждение этой проблемы разумно начинать после того, как наконец будет принято решение о разработке Стратегии. Уже сам ход такой разработки, требующей вовлечения в этот процесс многих экспертов и активистов, являющихся общественными авторитетами, станет начальным этапом искомой легитимации.

Принятие Стратегии развития гражданского общества стало бы важным этапом в его развитии, демонстрацией его широкой консолидации, достижением нового уровня взаимодействия власти и гражданского общества; признанием высшей государственной властью России растущей роли гражданского общества, его вклада в решение проблем развития страны.

Приоритеты и проекты развития гражданского общества.

В качестве первого приоритета следует рассматривать широкую общественную мобилизацию российского общества на решение задач «российского прорыва». Сегодня в общественном мнении очень слабо представлено осознание значения «российского прорыва», влияние его успеха и, напротив, провала на исторические судьбы России.

Целью общественной мобилизации должно стать не только осознание большинством россиян значения «российского прорыва», но мотивация на активном участии в формировании общественной поддержки этого поистине общенародного дела и в непосредственной взаимосвязи проектов гражданского общества с целями и задачами «российского прорыва».

Хорошо известно, что более всего сплачивает «общее дело» с воспринятыми целями и готовностью большинства принять участие в нем всеми силами и ресурсами. Не раз в истории нашей страны такое «общее дело» позволяло совершить то, во что не верил никто, кроме нас самих. Индустриализация нашей страны – необходимая предпосылка Победы – самый яркий пример.

Но общественная мобилизация давала результат не только в нашей стране. Из ловушки «среднего уровня развития» за последние тридцать лет вырвалась лишь одна страна – Республика Корея. И патриотическая мобилизация сыграла здесь не последнюю роль. В 1997–1998 гг. страна оказалась в тяжелейшем кризисе. Но важным фактором его преодоления стала патриотическая мобилизация.

По призыву властей в стране развернулась уникальная патриотическая кампания по экономии средств и ресурсов и добровольных пожертвований в национальную казну. Профсоюзы и трудовые коллективы взяли обязательства заморозить борьбу за повышение заработной платы. Тысячи молодых людей отложили в целях экономии валютных расходов поездки за границу на учебу. Депутаты Национального собрания добровольно отказались от предусмотренной законом индексации должностных окладов и т. п. Массовый характер приобрел добровольный сбор семейных ювелирных изделий. К марту 1998 г. были получены сенсационные результаты необычной кампании – собрано 220 т золотых изделий общей стоимостью 2,12 млрд долл.[268]

Это тот урок, который может нам пойти впрок.

«Российский прорыв», имеющий поистине историческое значение для судеб Отечества, должен стать «общим делом» всех россиян, основой их сплочения и общественной консолидации.

Важный результат широкой общественной консолидации: убедить активных и ответственных граждан – главный социальный ресурс «российского прорыва», что позитивные перемены возможны и уже происходят.

В связи с этим необходим проект, который позволит в рамках существующей системы специализированных коммуникаций гражданского общества (форумы «Сообщество», мероприятия ОНФ с участием гражданских активистов) создать систему информирования и анализа реализации национальных проектов, способную не только предоставить соответствующие данные, но и в ходе диалога создать реальную панораму идущих преобразований.

Хотелось бы, чтобы и СМИ приняли участие в этом деле, но здесь оптимизма меньше.

Важным направлением усилий гражданского общества, как уже отмечалось выше, должно стать участие в социализации и социальной интеграции. Здесь важен диалог как с общественностью, так и с государственными органами, ответственными за решение соответствующих проблем. Этот диалог должен быть направлен на изменение самих критериев и ориентиров их деятельности. В этих критериях должны найти свое выражение конкретные, эмпирически подтвержденные результаты по патриотическому и гражданскому воспитанию, развитию гражданской активности и ответственности.

Здесь трудно рассчитывать на быстрый успех, слишком велика инерция самих этих органов и сообществ, реализующих эти задачи. Трудно, например, убедить учителей, что прежние подходы к воспитанию уже не работают без запуска механизмов горизонтального контроля, соответствующих новым условиям социальной жизни и изменившимся социальным представлениям самих учеников.

Одновременно, не дожидаясь необходимых коренных перемен, которые назрели и необходимы, важно запустить комплекс проектов, направленных на социальную интеграцию, основанную на включении подростков в социальную деятельность, которая интересна им самим и отвечает общественным интересам.

Здесь важно, например, вернуться к практике, когда в студенческие строительные отряды включали «трудных» подростков. Подрастающее поколение важно подключать к реставрационным проектам, к проектам, связанным с возрождением местных традиций и ремесел, и т. д. Примеры подобных проектов уже существуют. Важно их масштабировать, превратить в значимый фактор решения проблем социализации и социальной интеграции.

Большое значение имеет переформатирование взаимодействия государства и гражданского общества в соответствии с критериями «понимающего государства», «взаимно ответственного партнерства» и «гражданского измерения развития».

Необходимо установление нового стандарта «взаимно ответственное партнерство»: совместные действия и взаимная ответственность:

– принципиальность в отстаивании общественных интересов;

– лояльность: понимание проблем властей, границ ее возможностей;

– требование «человеческого», социального, а не бюрократического подхода.

Это переформатирование должно происходить одновременно с переориентацией системы общественного контроля. «Открытости» власти уже недостаточно, назрел переход к новому стандарту, к новым критериям.

Здесь должны найти свое отражение новые вызовы, стоящие перед гражданским обществом. Важнейшим приоритетом общественного контроля должен стать адекватный ответ на возросшую нравственную чувствительность гражданского общества. Соответственно, необходима профилактика того, чтобы в проектах нормативных документов, в национальных проектах не было «реформ», реализация которых затрагивает важные для россиян ценности, прежде всего их представления о социальной справедливости. При выявлении таких положений и проектов необходимо твердо настаивать на их корректировке, на поиске иных подходов и решений. Выясняется, что если как следует подумать, спросить специалистов, то в «непопулярных» реформах отпадет необходимость и насущные проблемы можно будет решить без привычных технократических ухваток.

Еще одним направлением развития общественного контроля (и не только его) должна стать ориентация деятельности системы государственных органов на общественные интересы. Общественный контроль должен стать инструментом профилактики или уже выявления реализуемых практик, связанных с отмеченными выше дефектами электорального процесса, с ведомственным или корпоративным лоббизмом, с популизмом, снижающими эффективность государства, его легитимность в оценках активных и ответственных граждан.

Это достаточно трудная задача, которая, в свою очередь, предполагает большую работу по переориентации многих общественных объединений, прежде всего структур бизнеса, на много больший учет общественных интересов. Речь идет о том, чтобы они выступали в качестве структур гражданского общества, соответствовали критериям «гражданского измерения». Это также совсем не простая задача, но без ее решения невозможно интегрировать общественное развитие, выстроить систему представления общественных интересов силами структур и институций гражданского общества.

Необходимым условием переориентации структур и институтов гражданского общества на общественные интересы является повышение роли самой рефлексии системы социальных интересов, о дефектах которой говорилось выше. Без рационализации сначала собственных, а затем все более широких социальных интересов трудно рассчитывать на обсуждаемую переориентацию. В связи с этим возникает нужда в проектах, ориентированных на гражданское просвещение различных групп этого общества, прежде всего его руководящего ядра.

Учитывая статус, высокую самооценку тех, кто в этом нуждается, речь не может идти о примитивном учительстве. Скорее всего, нужны специальные методы, включенные в процедуры разного род экспертиз, в ходе которых может быть развернут анализ тех или иных последствий реализации рассматриваемых проектов, выявление соответствующих взаимосвязей и позиций задействованных в них акторов.

Однако проблема заключается в том, что предварительно должны быть подготовлены те, кто на необходимом уровне способен проводить такие обучающие экспертизы. Подготовка корпуса таких экспертов является просто безотлагательной, т. к. без них будет тормозиться и повышение уровня оценки регулирующего воздействия – необходимой составляющей общественного контроля.

В связи с этим назрели также проекты, связанные с кардинальным повышением эффективности общественных советов при федеральных и региональных органах исполнительной власти. Здесь речь идет не только о повышении принципиальности членов этих советов, но и об определенном повышении их квалификации, включении в круг их социальных и профессиональных представлений задач развития гражданского общества, об их гражданской ответственности.

Еще одним направлением взаимодействия государства и общества, повышения эффективности общественного контроля, тесно связанного с утверждением критериев «гражданского измерения», является участие в «селекции элит» по деловым и нравственным критериям. Действия ряда представителей элит, в том числе и в публичном пространстве, зачастую явно противоречит этим критериям, а то и просто оскорбляет общественную нравственность.

Такие их действия, не встречающие последовательного противодействия, выступают значимым фактором делигитимации власти, с одной стороны, и подрывают статус норм нравственности, с другой. Всем хорошо известны примеры явного нарушения административных норм и требований морали, когда автомобили оставляют на газонах, детских площадках, даже на трамвайных путях и т. п.

В условиях растущей нравственной чувствительности общества такое положение не может быть терпимым. В обществе уже реализуются проекты гражданского сопротивления подобным антигражданским проявлениям. Так, хорошо известен проект «Стопхам», организованный моим прежним коллегой по Общественной палате РФ Дмитрием Чугуновым.

Есть еще много аналогичных проектов. Часть из них вызывает нарекания части общества из-за нарушения при этом прав собственности. Но возникает вопрос о том, в какой мере здесь соблюдается основополагающий принцип римского права: «Salus populi suprema lex» («Благо народа высший закон»)[269]. Почему сомнительное толкование закона, что право собственности преобладает над другими правовыми нормами, и, что еще важнее, перед наглым попранием общественной морали, что точно не во «благо народа», является аргументом в судах? Ведь очевидно, что за это сомнительное толкование закона власть платит своей делигитимацией.

Автор сам был свидетелем, когда респектабельная дама оставила свой «Бентли» на трамвайных путях перед Арбитражным судом Московского округа на Селезневской улице. Сотни людей в десятке трамваев ждали более получаса, поминая власти понятными, но не подлежащими цитированию словами.

Сегодня уже не так явны демонстрации власть предержащих своей принадлежности к элите через демонстрацию дорогих автомобилей, часов и других атрибутов. В обществе явно преобладает позиция, что скромность – нравственная обязанность представителей власти. Но и остающиеся примеры нескромности не должны оставаться без соответствующего реагирования.

Сегодня гражданское общество должно ясно осознать эту цену и развернуть целый ряд проектов, направленных против подобных проявлений, за вычищение из структур власти любого уровня тех, кто нарушает нормы гражданственности и морали.

Важным направлением, нацеленным как на консолидацию гражданского общества, так и на рекрутирование активной и ответственной части гражданского общества в его институты, а также в органы муниципальной власти, может стать проект, связанный с созданием системы вертикальной мобильности гражданских активистов. Сегодня создается ситуация, когда часть таких активистов, прежде всего руководителей НКО и успешных лидеров, проявивших себя в реализации местных проектов, не видят для себя перспективы дальнейшей самореализации, повышения своего статуса.

Эти гражданские активисты, делом доказавшие свою организационную состоятельность, в рамках различных форумов гражданского общества, в т. ч. форумов «Сообщество», демонстрируют свои достижения. В результате они заслуженно оказываются в фокусе внимания сообщества и СМИ. Это, в свою очередь, приводит к тому, что у этих активистов растут и самооценка, и притязания. Но затем внимание уходит, а самооценка и притязания остаются. Ряд экспертов указывает, что эти притязания зачастую трансформируются в желание поддержать свою самооценку самыми различными способами, включая участие в оппозиционных структурах.

Такая «логика» вряд ли приемлема, т. к. таким образом теряется столь необходимый человеческий ресурс повышения эффективности государственных и общественных институтов и при этом пополняются ряды оппозиции. Да и сами гражданские активисты в большинстве своем вряд ли удовлетворены таким поворотом в своих жизненных стратегиях.

Рассматриваемый проект призван предотвратить такой негативный поворот в их стратегиях. В его рамках возможна консолидация таких гражданских активистов через вовлечение их в систематическое обсуждение проблем развития соответствующих регионов и секторов общественной жизни. Для того чтобы создать предпосылки для включения этих активистов в резервы для региональных, да и федеральной общественных палат, важно расширять их социальные горизонты, обучать методам общественной экспертизы и т. д.

Широкое общественное информирование о результатах проекта, связанного с деятельностью системы вертикальной мобильности гражданских активистов, позволит убедить многих гражданских активистов, еще не вовлеченных в эту систему, ориентироваться на формирование собственной позитивной жизненной стратегии.

Обсуждая приоритеты и проекты, направленные на участие гражданского общества в «российском прорыве», автор не считает необходимым специально останавливаться на тех из них, которые связаны с развитием участия НКО в государственном и муниципальном заказе, в увеличении разного рода услуг особой социальной пользы, с развитием добровольчества. Эти проекты подробно обсуждены и пользуются большой поддержкой государства.

Подводя итоги участия гражданского общества в «российском прорыве», важно подчеркнуть, что его успех может состояться лишь на основе мобилизации всех ресурсов гражданского общества, при включении большинства граждан в реализацию целей и задач, являющихся важным национальным приоритетом.

Глава 6. Консервативная модернизация

В предшествующих главах мы обсудили ряд предпосылок и требований к стратегии «российского прорыва». Так, характеристика вызовов, стоящих перед нашей страной, позволила сделать вывод об императивном характере этого прорыва, о влиянии его успеха или, напротив, неудачи на исторические судьбы Отечества.

Успех Стратегии в большой степени обусловлен обоснованностью выбора ее ориентиров и принципов. Здесь, как было показано выше, важную роль играет соотношение телеологических или, напротив, генетических ориентиров. Было показано также, что это поистине вечная проблема.

В определенном смысле генетические и телеологические ориентиры развития – это, если принять математическую метафору, прямая и обратная задачи. При последовательном обосновании каждого из этих ориентиров результаты их реализации будут примерно одни и те же. Главный вопрос в связи с этим состоит как раз в осуществлении этого самого «последовательного обоснования». Все предшествующее обсуждение было направлено на анализ различных сторон этих обоснований, выяснение взаимосвязей между различными сторонами развития.

Поиск теоретико-методологических оснований для выработки адекватного соотношения телеологической и генетической компонент развития обусловил обращение к концепции социальной трансформации, на основе которой может строиться макросоциальная рамка намечаемых преобразований. В рамках этой логики была предложена обобщенная объяснительная схема, учитывающая отечественную специфику трансформационных процессов.

На этой основе наше обсуждение позволило сделать следующий шаг – выработку ориентиров институциональной реконструкции и оценку ее альтернатив. Значение этого шага обусловлено тем, что качество институтов, как показывает мировой опыт, является ключевым условием успеха Стратегии. Есть качественные институты, успех более чем вероятен. Если их нет, шансы на успех просто призрачные.

В ходе рассмотрения были предложены ориентиры и основные направления институциональной реконструкции. Было показано, что необходимая реконструкция может быть основана лишь на «позитивной эволюции» уже сложившихся, укорененных механизмов. Попытки их революционного слома связаны с высоким, неприемлемым уровнем социально-политических рисков.

Затем мы перешли к поиску точки опоры для успеха нашей Стратегии – к роли гражданского общества и его задачам во взаимосвязи с приоритетами обсуждаемой Стратегии. Развитие гражданского общества, соответствующее внутренней логике его саморазвития, с одной стороны, и с требованиями «российского прорыва» – императивом реализации общественных интересов, с другой, являются необходимыми условиями и, одновременно, важнейшим ресурсом этого «прорыва».

Предпосылки внутренней логики. Теперь необходимо сделать следующий шаг – рассмотреть требования к самой внутренней логике преобразований.

Сначала важно определить, что понимается под преобразованиями в рамках рассмотренной выше методологической и теоретической концепции. Прежде всего важно отграничиться от стереотипного понимания модернизации как реализации изначально намеченных целей. Именно в рамках этого достаточно устаревшего понимания лежит распространенная мантра о «догоняющей модернизации».

В основе этой мантры лежит представление о линейном характере общественного развития. Казалось бы, концепция стадий экономического роста давно ушла из теоретического дискурса. Но, может, из теории ушла, но из общественного сознания, как видно, не совсем.

При этом следует обратить внимание на то, что в рамках такого подхода вопрос о целях и задачах развития ставится достаточно примитивно: «догоним и перегоним». Действительно, не раз и даже не два таким образом ставились цели и задачи развития, общественных преобразований в целом. Но здесь следует помнить и о результатах таких постановок, и об их цене[270].

Следует обратить внимание, что такая постановка создает иллюзии практичного подхода с постановкой конкретных показателей и индикаторов, характеризующих степень реализации поставленных задач. Кто бы спорил, без таких показателей и индикаторов невозможны реалистические преобразования. Но главный вопрос: какова гарантия реалистичности преобразований, реализованных подобным образом?

При таком подходе, использующем некие априорно взятые цели и задачи, игнорируются исторические, социальные и экономические предпосылки, внешние и внутренние вызовы.

Именно с этим обстоятельством связан тезис об иллюзорной практичности подобной логики развития. Здесь скорее действует стремление к упрощению работы бюрократической системы, которая при таком подходе освобождается от серьезного анализа проблем. Ее функции при таком «практичном» подходе больше сводятся к заполнению «клеточек» в спущенных сверху таблицах. Но нужно понимать, что платой за такую практичность станет «погоня за показателями», «натягивание отчетности» и тому подобные прелести бюрократического жития.

Такое игнорирование содержания соответствующих предпосылок и вызовов ведет к рискам и кризисам, чреватым срывом запланированных преобразований. Выше мы обсуждали соответствующий круг проблем. В связи с этим важно еще раз подчеркнуть значение проблемного подхода, как раз направленного на интегральное обоснование действительно «реалистичных» целей и задач развития.

Представленные соображения позволят отказаться от устоявшихся стереотипов в отношении понятия «модернизация». Представляется, что выдвинутым выше представлениям больше отвечает определение, в соответствии с которым модернизация – это решение актуальных проблем развития, обусловленных предшествующими экономическими, социальными и культурными изменениями, внешними и внутренними вызовами и рисками. Такое определение отражает смысл процесса «осовременивания» и одновременно позволяет отграничиваться от вменения представлений о предзаданных ориентирах развития («догоняющая модернизация», «догоним и перегоним» и т. д.). В этом определении отражены требования проблемного подхода, учета реальных процессов и ограничений развития.

При таком подходе, во-первых, «российский прорыв» выступает в качестве одного из вариантов модернизационных преобразований. Это важно, т. к. позволяет учитывать опыт успехов и провалов соответствующих проектов. Во-вторых, при таком определении в центр внимания выносится проблема анализа вызовов и рисков, обусловливающих цели и задачи «прорыва». В частности, яснее становится значение угроз «ловушки среднего уровня развития», утраты национальной конкурентоспособности, а также связанных с ними внутриполитических напряжений и взрывов.

Именно при таком проблемном подходе становится возможной интеграция целей и задач развития, а также используемых средств и инструментов, отвечающих требованиям сочетания телеологического и генетического подходов.

Это, в частности, означает, что при таком подходе мы не отказываемся на национальном уровне от бенчмаркинга[271]. Это очевидно, т. к. важной проблемой, которую, например, необходимо учитывать при определении целей и задач развития, является национальная конкурентоспособность. Соответственно, здесь возможны и необходимы конкретные показатели, позволяющие определить требования обеспечения такой конкурентоспособности. Но при таком подходе в фокусе анализа оказываются не только цели и задачи, но и траектория движения к ним.

К сожалению, очень часто обоснование соответствующих траекторий, конкретные меры и институциональные преобразования оказываются обойденными вниманием. Так, например, анализ прогнозов экономического и социального развития нашей страны, подготавливаемых Министерством экономического развития РФ, показывает, что в этих документах недостаточно обосновывается траектория достижения представленных в них показателей. В результате оказывается невозможным оценить обоснованность намечаемых в прогнозе показателей, тогда как на их основе разрабатываются бюджетные показатели, за которыми стоят не только деньги, но реальные люди. В результате создается впечатление, что не прогноз с его аналитическими проработками и моделями является ориентиром для выработки целей и приоритетов развития, а, напротив, показатели прогноза подгоняются под бюджетные параметры.

Эти соображения важны в связи с тем, что существующая практика связана со всеми недостатками как генетического, так и телеологического подходов, без использования их преимуществ. Здесь вспоминается метафора критиков «евразийства», которые говорили о рисках получить Азиопу вместо Евразии.

Важным выводом, который был сделан ранее, является то, что генетически ориентированные преобразования связаны с меньшими рисками для внутренней органики социума, несут в себе меньший потенциал напряжений и даже потрясений. Этот ориентир был преобладающим на протяжении всего нашего обсуждения. Но при этом подразумевалось разумное использование как генетического, так и телеологического подходов.

При рассмотрении внутренней логики развития в нашем анализе не раз возникало соображение, что внутренняя органика, риск социально-политических напряжений и кризисов не могут быть единственными критериями выбора Стратегии развития. Существуют угрозы самому существованию объекта развития: государству и обществу, тогда насущная необходимость ответа на такие вызовы перевешивает все остальные соображения.

Наше Отечество знает немало примеров подобных вызовов. Речь идет не только о Великой Отечественной войне, которая, конечно же, является очевидным примером такого выбора. Существом возникшего вызова были не только свобода и независимость нашей Родины. Прямая и непосредственная угроза затрагивала глубинные основания ее существования (смотри «план Ост»)[272]: основы государственности, науки и культуры, разрушение которых закрывали стране и обществу возможности сколько-нибудь приемлемого существования.

В этом же ряду стоит и Куликовская битва, которая, конечно же, стала важным этапом становления независимого Великого княжества Московского. Но еще больше она оказала влияние на консолидацию народа будущего великого государства. По известному выражению, на битву уходили подданные удельных князей, а вернулись русские.

В связи с этим можно согласиться с известным выражением «железного канцлера», что единство может быть спаяно «железом и кровью»[273]. Но у нас оно, безусловно, было спаяно и словами, и верой. Без проповеди и молитвы святого Сергия Радонежского не было бы ни веры в успех, ни последующего сплочения Руси после великой победы.

Почему об этом нужно говорить в связи с выбором Стратегии. Следует помнить, что победа на поле Куликовом стоила жизни большой части мужского населения участвовавших в ней княжеств. Здесь выбор судьбы страны определял стратегию национально-государственного и культурного развития, а не был обусловлен только социально-экономическими соображениями.

Можно соглашаться со многими положениями диссертации П.Н. Милюкова о том, что реформы Петра Великого во многом являлись продолжением реформ его отца, царя Алексея Михайловича, что они были связаны с огромными издержками[274].

Но трудно согласиться с его концепцией о большей целесообразности продолжения этого «генетического» курса, по сравнению с курсом, который «Россию поднял на дыбы». Здесь, как представляется, игнорируются геополитические тенденции того периода, угрожавшие лишить Россию своего «европейского» будущего. Результат – целый ряд уже социально-государственных и социально-экономических последствий, включая реальные риски для суверенитета. Достаточно взглянуть на судьбу Турции – «больного человека Европы», чтобы увидеть последствия аналогичного выбора России. Только очень сомнительно, что европейские державы пришли бы на помощь России так же, как они удержали Турцию от полного распада. Кстати, чтобы не допустить возвышения России.

Все эти соображения позволяют сделать вывод, что в стратегии «российского прорыва», учитывая масштаб существующих вызовов, придется существенно повысить телеологическую компоненту, несмотря на рассмотренные выше риски, связанные с таким ориентиром. Но повышение телеологической компоненты развития должно быть подкреплено кардинальным упрочением генетической компоненты с ее ориентиром на снижение внутренних напряжений и, соответственно, на купирование внутриполитических рисков.

Это переносит фокус нашего обсуждения в несколько другую плоскость: каковы средства снижения социально-политических напряжений. В первую очередь здесь очень важно, чтобы почти неизбежные напряжения, вызванные масштабными экономическими, социальными и политическими преобразованиями «российского прорыва», не превратились в кризисы, подрывающие наши шансы на успех. При этом возникает дополнительная задача: на основе осознания таких рисков разработать надежные механизмы их демпфирования, часть из которых обсуждалась выше при рассмотрении задач гражданского общества.

В рамках анализа альтернатив развития обсуждался вопрос об альтернативах мнимых. Важной предпосылкой формирования мнимых альтернатив является отрыв ценностей, на которые ориентируется активная, наиболее влиятельная часть общества, от рефлексии, осознания ими же своих собственных интересов. Прорыв к подлинным альтернативам – трудная, но императивная задача выработки Стратегии. Причем эта задача в нашей истории ставилась не раз, но редко успешно решалась.

Замечательно сказал об этой задаче Н.А. Бердяев: «Пора сбросить внешние покровы и обнаружить истинную сущность вещей, истинные реальности. Величайшая наша моральная задача – переход от фикций к реальностям, преодоление гипноза слов. Бесстрашие пред словами – добродетель… Поистине одну великую революцию предстоит нам совершить, революцию свержения ложных и лживых, пустых и выветрившихся слов, формул и понятий»[275].

Но такая действительно великая революция требует важной предпосылки: содержательной консолидации сторонников успеха «российского прорыва». Выше мы говорили о необходимости общероссийского единства как необходимой предпосылки для институциональной реконструкции, повышения качества всей системы институтов. Эта же необходимость консолидации является условием успеха в выборе стратегии развития, ее легитимации.

Здесь же речь идет о концептуальной консолидации тех, кто готов выступать как в качестве участников разработки Стратегии, так и ее конструктивным критиком, даже если их участие в разработке по разным причинам все же не состоится. Хотя это крайне нежелательный вариант. Сотрудничество все же перспективней.

Но даже соучастие в виде конструктивной критики возможно лишь на основе собственного видения такой логики. Только тогда есть основа для аргументированной критики. Это заставляет нас также действовать в логике соответствующего ценностного выбора, сохраняя при этом принципы value free[276].

Таким образом, основанием внутренней логики разработки Стратегии является выдвижение ее концептуальных и ценностных оснований, их обсуждение и критика. Само обсуждение и критика выступают основанием для формирования первичного сообщества сторонников такого видения Стратегии, готовых для ее дальнейшей разработки и общественной поддержки.

Дальнейшая разработка Стратегии, ее конкретных задач и методов реализации должна идти рука об руку с расширением социальных сил, обеспечивающих осознанную поддержку «российского прорыва», с формированием «ответственного класса». Расширение круга этих социальных сил является важным эмпирическим индикатором характера реализации Стратегии.

Очевидно, что подобная внутренняя логика разработки Стратегии предполагает соответствующее активное участие гражданского общества. Без такого участия велики риски деформации исходных принципов Стратегии, подрыв ее легитимности.

Выше автор уже не раз высказывал аргументы против того, чтобы в основу ценностных оснований обсуждаемой логики был положен либерализм, тем более в его современной ипостаси – гражданской религии. Это противоречило бы существующим сегодня ценностным приоритетам большинства россиян, готовых активно взаимодействовать с руководством страны в разработке и реализации Стратегии. Также существенно и то, что в этом случае в концепцию Стратегии были бы привнесены чрезмерные телеологические приоритеты, что также вряд ли бы пошло на пользу ее содержанию.

Альтернативным подходом, соответствующим рассматриваемой внутренней логике, как представляется, может стать консервативный дискурс.

Консервативный дискурс: истоки. В этой работе автор не ставит задачи обзора становления современного консервативного дискурса в нашей стране. Задача состоит в том, чтобы показать, что консервативный дискурс уже может стать ценностной опорой для выработки Стратегии как в отношении ее концептуальных оснований, так и наличия необходимой общественной поддержки.

Для нашего обсуждения важно отметить, что становление этого дискурса в его конструктивном и отнюдь не ретроградном виде длится уже почти два десятка лет. Важным этапом его становления стал обзор общественных изменений 1990-х гг. с позиций консервативного мыслителя, осуществленный историком и общественно-политическим деятелем В.А. Никоновым[277]. Как представляется, этот развернутый обзор задает необходимые ориентиры для формирования рассматриваемых здесь концептуальных приоритетов.

Отечественный социолог культуры Л.Г. Ионин провел концептуальный анализ с целью показать, что консерватизм современен, если соотнести его задачи с актуальным общественным контекстом[278]. Следующим важным шагом стали усилия политологов, активно участвующих в политическом консультировании и партийном строительстве, соединить философские основания консерватизма с современными политическими практиками. В связи с этим следует выделить работы Ю.Е. Шувалова[279], Л.В. Полякова[280] и А.Ю. Зудина.

Важно отметить совпадение исходных позиций Н.А. Бердяева и Л.В. Полякова, который пишет: «…модернизация начинается с избавления от мифологического и сакрального мышления, с ментального и этического отрезвления и возвращения к правде и реалистичному отношению к действительности. Дальше уже появляется возможность формирования не утопии и новой идеологии, а образа будущего и стратегической программы, предполагающей наличие цели движения и дорожной карты»[281].

Параллельно с этими усилиями автор рассматривал проблемы методологических оснований стратегий развития: обновления самого концепта модернизации. Удалось показать, что развитие этого концепта более чем за полвека достаточно далеко отошло от своих первоначальных истоков, включая непосредственную связь с идеологическими постулатами либерализма. На основе этого анализа был сделан вывод о том, что наиболее приемлемым вариантом для нашей страны является концепция «консервативной модернизации». Автор уже более десятка лет продвигает эту концепцию[282]. В течение всего этого времени отстаивалась позиция, что консервативная модернизация является единственным концептуальным ориентиром, соответствующим отечественным реалиям.

Параллельно развернутое философско-политическое понимание консервативной модернизации предложил А.Ю. Зудин: «Идеология консервативной модернизации покоится на двух основаниях – она включает как ценности традиционного консерватизма, так и ценности современности. Традиционный консерватизм представлен ценностями семьи, коллективной идентичности, государства, ответственности, безопасности, уважением к частной собственности, пониманием значения “силы” в системе, которая основана на верховенстве права, признанием неустранимой потребности человека в абсолютных нравственных ценностях, основой которых выступает религия. Эпоха современности сделала равноправной основой человеческой цивилизации целое созвездие ценностей, связанных с “развитием”, – свободную личность, выбор и творчество, многообразие и ориентацию в будущее.

Идеология консервативной модернизации представляет собою такую форму соединения, при которой различные базовые ценности – вне зависимости от источника и обстоятельств своего происхождения – взаимно проникают и модифицируют друг друга. Участвующие в синтезе консервативные и либеральные ценности приобретают новые свойства. Консервативный модернизационный синтез обусловлен фундаментальным изменением самих условий человеческого существования в мире и востребован новым этапом глобального развития.

Консервативная формула перемен всегда конкретна: ее требуется определять каждый раз заново с учетом времени, пройденного пути и перспективных целей.

Круг ценностей и целей, которые нуждаются в приоритетном внимании, актуализации и реализации, не может быть определен заранее раз и навсегда. Определение конкретной формулы консервативных перемен – это всегда новый и ответственный политический выбор. Консервативная модернизация – это умные перемены»[283].

Эта обширная цитата показывает совпадение по многим аспектам приведенного выше авторского видения концепции Стратегии «российского прорыва», с одной стороны, и позиции видного политолога, с другой. Существенно также и то, что эти согласующиеся между собой выводы получены исходя из разных дисциплинарных парадигм и подходов.

Одновременно в нашей науке предпринимались усилия и иного рода. Так, видный отечественный демограф А.Г. Вишневский представил свое видение советской модернизации как модернизации консервативной[284]. Очевиден исходный посыл автора противостоять попыткам использовать советскую модернизацию в качестве примера успеха, образца для нового «прорыва».

В работе представлен обстоятельный анализ социально-экономических процессов в нашей стране. Этот материал не может быть просто отброшен при обсуждении исходных предпосылок стратегии «российского прорыва». Его необходимо учитывать, но при условии введения хода соответствующих процессов в контекст реально наличествовавших в тот период альтернатив.

При таком подходе станет видна несостоятельность главной посылки автора о консервативной природе советской модернизации. Следует обратить внимание на то, что консервативную природу советской модернизации автор рассматривает в качестве неоспоримого довода для негативной ее оценки. Такая предзаданность сама по себе уже вызывает сомнение. Она возможна лишь при условии отказа от критерия values free, при априорном предположении, что либеральные ценности, лежащие в основе «правильной» модели модернизации, находятся вне анализа.

Как представляется, работе также недостает важного измерения: соотношения идеологической телеологии, из которой исходили большевики в своей стратегии построения социализма, с одной стороны, и консервативных уступок требованиям практической жизни, с другой. Безусловно, анализ советских преобразований выявляет определенную консервативную компоненту, которая была связана с вынужденными уступками, которые делали власти под напором общественных реалий. Яркий пример таких уступок – введение в колхозах трудодня вместо существовавшего раньше уравнительного распределения.

Попытки же аргументировать, что в самой большевистской идеологии преобладают консервативные корни, вряд ли состоятельны. Телеологическая идея научного переустройства мира (во многом, как уже отмечалось, взамен телеологии религиозной) – фундамент марксизма – ортогональна генетическим ориентирам консерватизма. Тот, отмеченный в настоящей работе факт, что большевистская агитация обращалась к актуализированным консервативным ценностям большинства, вряд ли может стать аргументом в изменении сущностного характера советской модели модернизации. Разобранные выше дискуссии о пятилетнем плане выступают значимым аргументом.

Столь подробный разбор этой работы обусловлен тем, что он позволяет увидеть те проблемы, которые возникают в рамках формирования консервативного дискурса.

В результате активные, зачастую разнонаправленные усилия по развитию консервативного дискурса привели к значительному результату. Еще десяток лет назад понятие «консервативная модернизация» воспринималась как оксюморон, как «жареный лед». Сегодня эти представления укоренились в экспертной и научной среде. Свидетельством этого является то, что за последнее время понятие «консервативная модернизация» не только стало часто использоваться, но и превратилось в определенный критерий, с которым соотносятся различные проблемы как современного, так и исторического развития.

В то же время читатель может оценить, что представленные выше суждения и определения еще далеки от возможностей их непосредственного использования в стратегическом планировании. Они все же больше результат философских аналитических построений, с трудом поддающихся эмпирической верификации, необходимой для построения прочных стратегических конструкций.

Несмотря на эти недостатки, обусловленные конкретным этапом проработки концепции, уже само обсуждение этого понятия в контексте анализа различных стратегий развития позволило показать, что именно «консервативная модернизация» отвечает соответствующим требованиям. Здесь сказался не только и даже не столько содержательный анализ обсуждаемого концепта, его как раз в определенной мере и недостает, сколько кардинальные недостатки альтернативных концепций развития: либеральной и социалистической модернизаций.

В числе коренных недостатков этих концепций следует отметить их безусловную ориентацию на идеологически сформированные ориентиры или, в терминах нашего обсуждения, превалирование телеологически сформированных концепций развития, слабо учитывающих реалии социального функционирования. Да, идеологическая приверженность этих концептов развития ценностям свободы и гуманизма носит позитивный характер, но высокомерное игнорирование социальных реалий адептами этих концепций девальвирует их исходные идеологические нарративы. Налицо доказательство от противного. Неприемлемость альтернативных концепций обусловливает необходимость содержательного развития иной концепции – «консервативной модернизации» в надежде, что выявленные в ходе анализа ее преимущества продемонстрируют обоснованность нашего выбора уже по позитивным основаниям.

Это, как представляется, достаточные аргументы для продвижения разработки обсуждаемой концепции «консервативной модернизации» с тем, чтобы она могла стать основанием для стратегии «российского прорыва».

Следует отметить, что дальнейшее продвижение концепции «консервативной модернизации» не может ограничиваться противопоставлениям наиболее распространенным сегодня догмам либерализма. Хотя, конечно, линии такого разграничения необходимо и далее проводить столь же строго.

Важно также проводить тщательное концептуальное разграничение и с ретроградами, которые пытаются представить себя последовательными консерваторами. Смешение ретроградов и консерваторов, во-первых, выступает привычным инструментом наших оппонентов, что отчасти можно объяснить их невежеством, а в большинстве случаев просто злонамеренностью, желанием дискредитировать своих противников. Во-вторых, это смешение дезориентирует наших потенциальных сторонников, которые ищут пути решения проблем и в результате возникшей путаницы уходят в стан наших оппонентов. Эта путаница во многом мешает им понять, что лишь консервативные подходы способны к такому решению.

Здесь важно усвоить исторический урок, когда не раз и не два социальные силы, связанные с консервативными взглядами, были заражены ретроградством. Они слишком часто слабо осознавали необходимость перемен, опасались их и в результате не поддерживали тех консервативных лидеров, которые выступали за перемены, отвечавшие их коренным интересам и их фундаментальным воззрениям. Как говорится, «своя своих не спознаша».

Самый яркий пример – трагедия П.А. Столыпина. Он и родственные ему лидеры, прежде всего Шарль де Голль, оказывались меж двух огней: ретрограды, с одной стороны, и либералы-революционеры, с другой. Усвоение этих уроков – необходимая предпосылка для прочности усвоения консервативных ориентиров развития.

Принципы консервативной модернизации. Дальнейшее продвижение в сторону создания инструментальных оснований разработки стратегии «российского прорыва» требует формулировки более инструментальных принципов «консервативной модернизации».

Здесь важно сформулировать ряд требований к таким принципам: они не должны стать отвлеченными умствованиями, которыми невозможно руководствоваться в практике разработки стратегии.

Автор в связи с этим претендует лишь на то, чтобы создать необходимую отправную точку для дальнейшей дискуссии. Итак:

– принцип историчности: ориентиры «консервативной модернизации» должны исходить из задач развития, рассматриваемого в качестве целостного исторического процесса, учитывающего цену рисков разрывов преемственности и, соответственно, стремящихся к возможному поддержанию этой преемственности;

– принцип совместимости: принципиальные положения «консервативной модернизации» должны быть совместимы с базовыми принципами консерватизма и соответствовать представлениям о модернизации как концепции развития;

– принцип разграничения: принципиальные положения «консервативной модернизации» должны обеспечить основания для разграничения с другими концепциями развития, не допускать их содержательного смешения. Очевидно, что здесь принципиально важно отграничить «консервативную модернизацию» от концепций развития, основанных как на либеральных, так и на псевдомарксистских догматах;

– принцип профессионализма и ответственности: принципиальные положения призваны опираться на эмпирически подтвержденные аргументы признанных профессионалов и противостоять искушениям идеологически вдохновленного догматизма, а также примитивным рецептам популистов и авантюристов. Очевидно, что реализация этого принципа находится в сложных отношениях с модными сегодня концепциями «прямой демократии», базирующимися на либеральной догме о возможности граждан принимать рациональные решения по проблемам любой сложности;

– принцип измеримости: принципиальные положения «консервативной модернизации» должны обеспечить возможность их непротиворечивого развертывания в эмпирические проверяемые индикаторы. Этот последний принцип тесно связан с принципом профессионализма и с требованием «человеческого измерения». Он также тесно связан с принципом разграничения, т. к. без реализации принципа измеримости невозможно отграничиться от различных догматических концепций, которые не готовы к содержательной декомпозиции представлений, необходимых для соответствующей эмпирической верификации.

Выдвижение таких принципиальных требований задает высокую планку для нашего дальнейшего обсуждения. В то же время из содержания этих требований должно быть видно, что весь ход нашего предшествующего обсуждения как раз и был призван создать необходимые предпосылки для разработки таких положений с тем, чтобы выводы анализа соответствовали этим, на тот момент еще эвентуальным требованиям.

Поэтому необходимо провести определенную «сборку» результатов предшествующего обсуждения на предмет их соответствия выдвинутым принципам.

В первую очередь важно обсудить те принципиальные положения консерватизма, которые должны быть спроецированы на проблему выбора стратегии развития, в нашем случае «российского прорыва». Здесь нам уже недостаточно метафоры – «умные перемены».

В контексте этого обсуждения можно говорить о том, что консерватизм, рассматриваемый в качестве основания стратегии развития, в соответствии с принципом историзма, безусловно, носит социально-исторический характер. Он опирается на содержательный анализ предшествующего развития. Он не относится к итогам этого развития с негодованием и презрением, а ведет буквально скрупулезный содержательный анализ вызовов и противоречий, движущих сил и мотивов, которые обусловили результаты предшествующего развития.

Легко предвидеть возражения, связанные с тем, что исторический материализм также предусматривал такой же анализ. Яркий пример – блестящая работа К. Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта».

Это отчасти верно. Принцип историзма роднит эти две концепции.

Однако разница между консерватизмом и марксизмом заключается в телеологической предзаданности результатов исторического развития, заложенной в марксистском концептуализме. В.И. Ленин не раз подчеркивал, что неизбежность установления диктатуры пролетариата в качестве результата действия исторических процессов – основополагающая концепция марксизма.

Здесь налицо аллюзия с «концом истории», выдвинутая апологетом либерализма Ф. Фукуямой.

Этот вывод усугубляется еще и тем, что марксизм недолго развивался в соответствии со своими методологическими основаниями. Довольно быстро он был безмерно опошлен догматиками, нагло надевшими на себя сверкающие доспехи исторического материализма.

Консерваторы в своем большинстве ориентированы генетически и не предвосхищают «конца истории», в отличие от их оппонентов, как либеральных, так и марксистских. Различает их, как известно, лишь видение «конца истории».

Платой за отказ от последовательного историзма является идеологическое и телеологическое доктринерство. Н.А. Бердяев замечательно описал последствия этой платы: «Доктринерская отвлеченная политика всегда бездарна – в ней нет интуиции конкретной жизни, нет исторического инстинкта и исторической прозорливости, нет чуткости, гибкости и пластичности. Она подобна человеку, который не может поворачивать шею и способен смотреть лишь по прямой линии в одну точку. Вся сложность жизни ускользает от взора, живая реакция на жизнь невозможна. Отвлеченные доктринеры в политике думают, что они далеко видят… Они не пророки и видят лишь свои отвлеченные доктрины, а не грядущую жизнь»[285].

Историзм и стремление видеть «сложность жизни» связывает консерватизм с проблемным подходом, который, как мы видели выше, позволяет перевести анализ взаимоотношений ценностей и интересов, целей и методов на более инструментальный уровень, обеспечить учет как телеологических требований, так и генетических условий.

Предложенный выше подход, связанный с трансформационной рамкой развития, позволяет также эмпирически анализировать характер социально-исторического процесса, выявлять на основе рассмотренной выше объяснительной схемы возникающие напряжения и коллизии. Это создает важные основания для оценки отбора подходов, задач и методов «консервативной модернизации». Таким образом, данный принцип соответствует выдвинутым требованиям.

Важным принципом «консервативной модернизации» является также «снижение издержек». Речь, конечно же, идет не о снижении издержек в их финансово-бухгалтерском измерении, тем более не о «срезании костов», характерном для технократических ориентиров развития.

Данный принцип связан прежде всего с необходимостью широкого макросоциального измерения издержек. Лишь осознание масштаба издержек, связанных с выбором соответствующей траектории развития, позволяет оценить их приемлемость. Как уже отмечалось выше, оценка издержек в рамках «консервативной модернизации» осуществляется не абстрактно, но в контексте общих вызовов и рисков, в соотношении с другими альтернативами развития. Это чаще всего тяжелый процесс. Здесь мало помогает критерий «слезы ребенка». Нередко глубокий анализ ведет к тому, что для практического преодоления осознаваемых вызовов и рисков нужны, как говорил Уинстон Черчилль в своей знаменитой речи 13 мая 1940 г.: «…кровь, тяжкий труд, слёзы и пот»[286].

Эту сторону проблемы мы обсуждали ранее при рассмотрении временны́х горизонтов стратегий развития. Теперь можно обобщить эти соображения относительно обсуждаемых принципов «консервативной модернизации».

При увеличении горизонтов стратегического развития в поле зрения попадают не только новые факторы оценки результатов развития, о чем уже шла речь выше. При долгосрочном подходе растут также требования к устойчивости государства и общества, к их способности идентифицировать неизбежно возникающие риски, находить адекватные средства их демпфирования и парирования. Именно здесь скрываются главные преимущества «консервативной модернизации».

Как уже отмечалось, большим недостатком моделей развития, основанных на телеологических, прежде всего идеологических ориентирах, является то, что такой тип развития почти всегда генерирует социально-политические напряжения и риски. При таком развитии выгоды телеологического «рывка», связанного с мобилизацией различных ресурсов, идеологической мобилизацией, очень часто оказываются относительно краткосрочными. Результаты, достигнутые в ходе реализации таких моделей развития, часто бывают подорваны в ходе последующих «контрмодернизацонных» откатов.

Поэтому преобразования приходится начинать снова. Издержки подобного цикличного пути крайне велики. Примером чему может служить наша собственная страна, когда в результате «перестройки» и «гайдаровских реформ» (социально-политических напряжений и потрясений) наша страна вернулась на более чем четверть века назад в своем развитии. И только в 2008 г. Россия достигла уровня 1990 г. При этом социальные издержки (падение рождаемости, рост смертности в результате социальных причин и др.) оказались соизмеримы с потерями страны во время Гражданской войны.

Формально более медленные «консервативные» перемены в длительной перспективе оказываются прочнее и плодотворнее, т. к. снижают риски внутренних срывов и «контрмодернизационных» откатов.

Даже в тех случаях, когда приходится поступаться генетическими ориентациями ради решения жизненно важных проблем, принцип «снижения издержек» сохраняет свое значение. Обращение к нему позволяет осознанно выстраивать компромисс со строго генетическим развитием, учитывая при этом ориентиры «консервативной модернизации» в качестве исходной точки отсчета.

Такой подход позволяет принимать решения относительно различных альтернатив развития, ориентированных на новые критерии, учитывая при этом общие издержки каждого из анализируемых вариантов.

Еще одним принципом консерватизма, тесно связанным с выработкой ориентиров развития, является сложная «множественная субъектность» «консервативной модернизации».

Консерватизм концептуально не связан путами методологического индивидуализма и принципиально признает субъектную роль разного рода сообщностей. Именно здесь причины его внимания к проблемам семьи, традициям, на которых базируются различные сообщества. Основным критерием признания субъектности этих сообществ выступает «человеческое измерение» этих субъектов, значение соответствующих сообществ для самого человека, способность этих сообществ формировать нормы, стимулы или, напротив, санкции, оказывающие регулирующее воздействие на деятельность индивида.

Такое понимание сообществ инструментально поддается эмпирической верификации и создает предпосылки для создания соответствующих методических инструментов.

Понятно, что этот подход кардинально разграничивает консерватизм от доктринального либерализма, призывающего учитывать лишь индивидуальный выбор, нивелируя при этом реальный его социальный контекст.

Одновременно такое понимание субъектности позволяет отграничить консерватизм и от марксизма, доктринально преувеличивающего социальное влияние такого сообщества, как «класс». Для превращения этой теоретической конструкции марксистов в реальность необходимо, чтобы рефлексия общих классовых интересов вкупе с формированием классовой солидарности смогла обеспечить такой уровень сплоченности, который классики характеризовали как «класс для себя». Представляется, что эта предельно жесткая гипотеза о возможности классовой моносубъектности далека от реального воплощения.

Эта гипотеза подвергалась серьезным сомнениям еще в конце XIX в. Гигантские социальные перемены, произошедшие с того времени, прежде всего усложнение социально-экономических отношений, возросшее многообразие социально-экономических интересов различных слоев, групп и сообществ сделали эту гипотезу еще менее реалистичной.

В силу уже этого соображения она вряд ли может быть положена в основу стратегии развития взамен концепции «множественной субъектности». Однако это соображение никак не снижает значение фундаментального достижения марксизма, который верно определил место социально-экономических интересов.

Концепция «множественной субъектности» ставит, в свою очередь, непростую исследовательскую задачу выявления совокупности таких социальных субъектов, анализа оснований их формирования и структуры и институционального измерения их деятельности, а также взаимодействия этих субъектов между собой. По существу, это целая исследовательская программа, которая призвана содержательно раскрыть жизнь нашего общества в его консервативном измерении.

Однако включение концепции «множественной субъектности», отвечающей всем сформулированным выше требованиям, предполагает учет позиций всех и каждого из этих субъектов со всеми их специфическими интересами и, что немаловажно, ценностями. Много раз упоминавшаяся на этих страницах «оценка регулирующего воздействия» представляется инструментальной разверткой принципа «множественной субъектности».

Важно рассмотреть и социально-политическую проекцию включения принципа «множественной субъектности» в наше обсуждение проблем развития. Предсказуемой реакцией на признание «множественной субъектности» процессов развития является призыв о немедленном включении всей совокупности соответствующих субъектов в политическую систему, создании системы их представительства в законодательной власти.

Более того, как мы знаем, популисты и радикальные политики систематически выступают с такого рода призывами. Так, в связи с этим говорится о «повышении политической роли русского народа», «политических партиях по национальному признаку», обеспечивающих отстаивание интересов соответствующих наций, о необходимости создания политических партий по религиозному признаку. Дело вовсе не в том, что создание партий по религиозному и национальному признакам запрещено законом. Более важен анализ причин необходимости сохранения таких запретов.

Именно логика консерватизма позволяет дать ответ на такого рода притязания. Дело не только в том, что перевод в плоскость политических требований любых интересов и ценностей не вполне основателен. Ранее мы уже отмечали синдром «фейковой политизации». Следует учитывать, что логика такого перевода далеко не линейна и, как мы видели, является больше средством политического манипулирования, чем подходом к решению актуальных проблем.

Большее значение имеет критерий регулирующего воздействия, т. е. того, в какой мере этническая, религиозная принадлежность, вхождение в другие высокоценимые сообщества определяют позиции людей в отношении проблем, которые для них же составляют повестку дня, но рассматриваются в качественно иной плоскости. Здесь прямая аналогия с марксистским доктринерством о том, что классовая принадлежность императивно задает весь комплекс социально-политических ориентиров.

Представление о том, что принадлежность к религиозным или этническим сообществам влечет за собой тотальное согласие по всему спектру общественных отношений, как раз и является источником экстремистских притязаний и требований. Социологические исследования показывают, что мнения и суждения людей, живущих в современных обществах, относительно ситуаций и проблем в различных секторах общественной жизни автономны и не слишком коррелируют между собой.

Так, социологические исследования не показывают наличия сколько-нибудь значимой связи между принадлежностью к соответствующим сообществам, с одной стороны, и их же социально-политическими воззрениями, с другой. Например, анализ политических предпочтений двух партий, формально представляющих интересы подобного рода сообществ, «Женщины России» и «Партии пенсионеров за социальную справедливость», показывает, что эти позиции мало связаны с общностями, выступающими формальными основаниями для их формирования.

Но отказ от идеи включения сообществ в системы политического представительства вовсе не означает исключения представительства соответствующих сообществ с их ценностями и интересами из общественно-политической системы в целом. Речь просто идет не о политическом представительстве, а о других механизмах реализации их притязаний и интересов.

Если посмотреть на структуру консультативных органов при Президенте, то можно увидеть в них и представительство национально-культурных сообществ, и религиозных организаций. Представительство разнообразных сообществ учитывается и при формировании системы общественных палат.

Через механизмы такого же рода представительства осуществляется, например, учет интересов таких специфических сообществ, как коренные и малочисленные народы. Эти интересы при таком подходе защищаются намного лучше, чем через формально демократические процедуры. Значимость соответствующих интересов при использовании таких механизмов оказывается много выше, чем возможности их голосования в рамках формальных демократических процедур.

Эти аргументы показывают, что наличная общественно-политическая система вполне способна реализовывать имманентный для консерватизма принцип множественной субъектности. Но для того чтобы развивать соответствующий потенциал этой системы в полной мере, как раз и нужна была формулировка данного принципа. Его осознание позволяет намного лучше реализовывать соответствующие требования и притязания.

В свою очередь, значение этого принципа для разработки стратегии «российского прорыва» связано с тем, что на его основе необходимо не только проработать структуру рассматриваемой субъектности, но следует развивать методы учета интересов и ценностей тех сообщностей – акторов развития, наличие и влияние которых признается в рамках данного принципа.

Это означает, что в процедурах оценки регулирующего воздействия, осуществляемых в соответствии с этим принципом, должна быть четко указана необходимость выявления и учета мнений сообществ, интересы которых затрагивает обсуждаемое решение. В одних случаях необходим реальный учет мнений жителей местных поселений, членов иных местных сообществ. При обсуждении других проблем важны позиции объединений, созданных по принципу общности соответствующих социальных интересов (экологов, участников движения по охране памятников истории и культуры и т. п.). Важна реальная заинтересованность лиц, принимающих решения, в учете таких мнений, и они, безусловно, способны выявить те сообщества, с которыми нужно взаимодействовать.

К этому принципу примыкает принцип «эффективных санкций и стимулов», означающий, что в институциональных механизмах «консервативной модернизации» используются те стимулы и санкции за нарушения норм, которые обеспечивают эффективное регулирующее воздействие. Здесь речь идет об использовании тех стимулов и санкций, которые воспринимаются в качестве таковых каждым из множественных субъектов консервативной модернизации.

Этот круг проблем отчасти затрагивал А.Ю. Зудин в связи с упоминанием значения «силы» в приведенной выше цитате. Это упоминание прежде всего было направлено на отграничение норм консервативной модернизации от либерального и «левого» доктринерства, отвергающего использование силы. В целом реализация этого принципа предполагает необходимость отказа от любого априорного доктринерства и проведение эмпирического анализа эффективности использования соответствующих стимулов и санкций в регулировании деятельности различных социальных субъектов применительно к рассматриваемым институциональным образованиям.

Использование этого принципа позволяет, например, преодолеть тот догматический барьер, который сегодня в целом ряде случаев не позволяет использовать в системе образования те санкции, которые способны обеспечить, как говорили раньше, «вразумление и острастку». Сегодня мы видим много случаев, когда отдельные слабосоциализированные ученики воспринимают применяемые методы как слабость, когда они просто глумятся над авторитетом учителя, подрывая при этом эффективность всей системы социализации и социальной интеграции. Хорошо известно, что без санкции (добавим, эффективной санкции) норма мертва.

При этом принцип «эффективных норм и санкций» выступает достаточным требованием. Необходимым же требованием в связи с этим является учет нравственных ценностей и норм, значимых для этих же социальных субъектов. Очевидно, что оба эти принципа пронизаны историзмом. «Закон Талиона» сегодня уже не является эффективным ни по регулятивным, ни по нравственным критериям[287].

Поиск компромисса между эффективными средствами регулирования, с одной стороны, и культурно-нравственными ограничениями, с другой, приводит нас к ранее обсуждавшейся проблеме общероссийского единства. В рамках ее решения как раз и ставятся задачи выявления соответствующих норм, ценностей и представлений, являющихся высокозначимыми и, следовательно, регулятивными для большинства россиян.

В этом смысле проблема общероссийского единства, тесно связанная с нравственными чувствами большинства россиян, является последовательно консервативной постановкой, направленной на повышение эффективности системы государственных институтов в рамках «консервативной модернизации».

Следует также упомянуть и о связи принципа «эффективных норм и стимулов» с обсужденным выше «гражданским измерением развития». Легко увидеть, что «гражданское измерение» призвано осуществлять оценку хода общественных преобразований через систему тех же критериев, которые позволяют оценить эффективность институционального функционирования.

Гражданское общество, в свою очередь, призвано как инкорпорировать эффективные нормы и санкции в собственную систему норм и представлений, так и выступать последовательным социальным критиком тех из них, которые не отвечают необходимым требованиям, затрагивают или даже оскорбляют нравственные чувства большинства общества, в особенности его нравственно чувствительную часть. Это совсем не простая проблема, здесь необходим поиск тонкой грани, чтобы не остаться без эффективных институтов и не взорвать нравственно чувствительное общество. Ориентиром искомого решения могут стать только широкопонимаемые общественные интересы.

Такого рода соображения относительно принципов «консервативной модернизации» переводят нас в иную проекцию их рассмотрения: кто, собственно, может и должен руководствоваться этими принципами? Это, в свою очередь, приводит нас к выработке соответствующих требований к государству.

Нужно сразу же оговориться, что следовать сформулированным выше принципам призвано все множество субъектов «консервативной модернизации». Обсуждение задач гражданского общества в очень большой степени было связано с учетом требований такого рода. Это соображение позволяет в качестве следующего шага сосредоточиться на требованиях к государству.

В то же время при обсуждении задачи перехода к новому качеству функционирования государства, соответствующего требованиям «российского прорыва», мы руководствовались аналогичными требованиями. Концепции «понимающее государство», «взаимно ответственное партнерство государства и гражданского общества» как раз и были направлены на то, чтобы обеспечить соответствие государственного функционирования качественно новым требованиям.

Но это все же требования внешние. Теперь необходимо сформулировать требования к внутренним государственным механизмам, отвечающим сформулированным выше принципам и требованиям, обусловленным содержанием задач «российского прорыва».

Прежде всего, речь должна идти об институционализации проблемного подхода, значение которого было не раз отмечено выше. Переход системы управления преимущественно к проблемному подходу предполагает целый ряд изменений.

В определенной мере предложение Г. Грефа создать министерство реформ было реакцией на необходимость создания «штаба», где могли бы вырабатываться реформаторские решения и затем проводиться в жизнь. Но, как представляется, при верной исходной интенции эта идея не может реализоваться. Во-первых, конструктивные реформы очень редко рождаются в недрах исполнительной власти. В бюрократических структурах рождаются реформы одной с ними «крови». Во-вторых, ведомственный сепаратизм, которым буквально заражена наша исполнительная власть, задушит любые, даже приличные реформы. Соответственно, реформаторские импульсы, основанные как на проблемном анализе, так и на глубоком знании условий и требований жизни, нужно институционально выносить из структур исполнительной власти.

Для этого необходимо строго и последовательно выделить «этажи» власти, предназначенные преимущественно для реализации проблемного подхода, формулирования на его основе приоритетов и целей развития. При таком понимании с учетом существования в нашей стране президентской республики необходимо, чтобы эти функции были сосредоточены в структурах Администрации Президента.

В определенном смысле совершенствование системы управления идет в этом направлении. Послания Президента во все большей степени не только определяют законодательные ориентиры Федерального Собрания, которому они формально адресованы, но и реализуют функции определения широкого понимаемых приоритетов и на этой основе конкретизируют задачи и параметры развития. Обсуждаемая стратегия «российского прорыва», его приоритеты и цели содержались в Послании 2018 г., а затем детализировались в «майском указе».

Одновременно функции проблемного анализа все больше реализует Государственный совет, который вырабатывает межведомственные рекомендации, обеспечивающие преодоление межведомственных барьеров. Деятельность этого органа базируется и на более глубоком, чем в структурах исполнительной власти, знании губернаторами жизненных реалий, и на экспертной поддержке.

Значительную работу выполняют разнообразные советы при Президенте, где не только ведется проблемная диагностика, но и предлагаются пути решения проблем.

В то же время рефлексия развития этой позитивной тенденции в системе управления, анализ требований, обсуждавшихся на этих страницах, призваны дополнять функции Администрации, настраивать ее работу на реализацию проблемного подхода и целеполагания для всех ветвей власти.

Такое понимание влечет за собой целый ряд последствий. Во-первых, необходимо корректировать систему стратегического планирования, в рамках которой подготовка проектов соответствующих документов – зона ответственности органов исполнительной власти. Необходимо развести по «этажам» управления ответственность за различные документы. Необходимо, в частности, законодательно отнести Послание Президента и решения Государственного совета к документам стратегического планирования.

Важно также, чтобы законодательно была закреплена ответственность Администрации Президента по определению целевых показателей в документах стратегического планирования, направленных на решение масштабных проблем, связанных с приоритетами экономического, социального и политического развития. Постановка целей по реализации таких национальных приоритетов, как демография, борьба с бедностью, структурная перестройка экономики, совершенствование системы государственного управления – прямая прерогатива Президента. Его же ответственность – анализ хода решения поставленных проблем, реализации соответствующих задач и планов.

Дело же исполнительной власти – исполнять, находить пути решения поставленных задач в пределах компетенции соответствующих министерств и ведомств. Здесь назрела необходимость в больших переменах в плане использования современных методов управления. В рамках новых требований как раз и возникает потребность в применении самых современных методов менеджмента, основанных на овладении инструментами и методами анализа больших данных, в использовании «искусственного интеллекта».

Сегодня уже видно, как «цифровая экономика» становится модой, сродни хрущевскому увлечению кукурузой. В связи с этим крайне важно сохранить логику управления: сначала анализ проблем, вызовов и рисков, на его основе постановка целей и задач, а уже затем выбор средств и методов.

При таком понимании существенно меняется место независимой экспертизы, включая и расширение функций РАН РФ. Если оставить в стороне трудный вопрос о готовности сегодняшней академической науки к реализации обсуждаемых функций, то из предлагаемой постановки складывается альянс высших эшелонов власти и академической науки, призванный к широкому анализу внутренних и внешних процессов, диагностике рисков и вызовов, совместному поиску путей развития страны. Но сама постановка проблемы – уже немало. На ее основе можно ставить задачи, вырабатывать меры по улучшению положения.

Корректировка функций требует и изменений в кадровом обеспечении. Речь не идет об увеличении численности. Проблемный подход чаще всего не требует больших коллективов. Речь идет о перефокусировке подхода, большем внимании к стратегическим проблемам. Нужна также селекция экспертов, способных соответствовать таким высоким требованиям, их интеграция в структуры и процедуры стратегического планирования.

Не меньше вопросов возникает в новых условиях к законодательной власти. Здесь также растет значение проблемного подхода, учета оценок регулирующего воздействия. В принципе все необходимые требования сформулированы. Беда только, что они либо игнорируются, либо профанируются. При разработке проектов нормативных актов под видом оценок регулирующего воздействия подаются тексты, которые являются просто издевательством над здравым смыслом и не способны пройти профессиональную экспертизу.

Подводя итоги этой части нашего обсуждения, напрашивается предложение о создании специальной президентской комиссии для подготовки предложений, направленных на достижение качества государственного управления, соответствующего требованиям «российского прорыва».

Подходы и процедуры. Обсудив принципы «консервативной модернизации», необходимо продемонстрировать их действие на конкретных примерах.

Ранее мы уже обсуждали, что ключевым для реализации этих принципов является проблемный подход, который позволяет находить конкретные решения жизненных ситуаций, сочетать в его рамках основные ранее изложенные принципы. Прежде всего, в рамках проблемного подхода становится возможным учитывать позиции, включая ценности и интересы основных субъектов, вовлеченных в рассматриваемую ситуацию. Такой подход на основе анализа складывающихся противоречий ценностей и интересов субъектов, вовлеченных в эту ситуацию, позволяет выявить соответствующую социальную диспозицию в отношении рассматриваемой проблемы. Все это позволяет оценить суть возникающей проблемы, выявить альтернативы ее решения и их потенциальные последствия.

Уместно рассмотреть различие проблемного, понимающего подхода и альтернативного ему позитивистского на примере актуальной проблемы бедности. Тем более что она находилась в центре внимания Послания Президента В.В. Путина.

Почти все согласны, что бедность вряд ли возможно рассматривать лишь как экономическую проблему или даже как проблему благосостояния. Она имеет очевидные нравственно-этические проекции, оказывает влияние на самоощущение всего общества, за исключением, быть может, самых толстокожих циников.

Но очень разнятся представления о причинах бедности и, соответственно, путях ее преодоления.

Длительное время проблема бедности рассматривалась в качестве исключительной ответственности государства, его способности развивать экономику, решать весь комплекс социально-экономических задач. Однако сегодня с учетом кардинальных социально-экономических изменений, произошедших в нашей стране, включая рост индивидуализации и рационализации, рыночную эволюцию в экономике, причины бедности становятся более многообразными, как и пути их преодоления.

Приведем пример оценки ситуации, характерный для идущего обсуждения проблем бедности. В.А. Фадеев, секретарь Общественной палаты России, описывает ситуацию, действительно саднящую душу: «Как-то с небольшой делегацией Общественной палаты мы посещали Новгородскую область и заехали в поселок Краснофарфорный. Поселок этот расположен недалеко от райцентра Чудово, километрах в ста тридцати от Петербурга. В этом поселке есть фарфоровая фабрика, что очевидно из названия. Эту фабрику построил в 1899 году Иван Кузнецов, родственник Матвея Кузнецова – того самого, который производил знаменитый кузнецовский фарфор. Фабрика исправно работала в советское время, на ней трудились четыреста человек. Теперь фабрика закрыта, в Краснофарфорном нет никаких рабочих мест, кроме бюджетных – учителей, врачей, служащих и т. п. Живут огородами, ловят рыбу в реке Волхов. Многие мужчины вахтовым методом работают в Петербурге, например сторожами»[288].

Я специально взял для примера позицию человека безусловно искренне, без демагогии переживающего за сложившуюся ситуацию. В конце статьи автор среди прочего предлагает: «Организация размещения производительных сил в отсталых регионах и населенных пунктах. Эта работа не может быть отдана исключительно на откуп руководства регионов. Нужен федеральный центр (или субфедеральные центры на уровне округов), который имел бы в своем распоряжении масштабный инвестиционный ресурс»[289].

Но на этом примере можно показать разницу между «понимающим» генетическим подходом, с одной стороны, и привычным позитивистским, за которым, как мы теперь понимаем, скрывается телеология. Позитивистский подход, ставший уже привычным и, соответственно, единственно правильным, игнорирует собственные умозрения тех жителей, кому действительно хочется помочь. Выше при обсуждении «оценки регулирующего воздействия» мы обсуждали эту проблему.

Если учитывать социальные реалии, то нужно понять, что бедность сейчас невозможно преодолеть лишь «правильным» распределением инвестиций. Рассмотрим эти «позитивистские» подходы подробнее, поскольку они достаточно распространены.

Прежде всего нужно понять, почему распределение инвестиций «сверху» вряд ли поможет. В чем здесь «ловушка»? Если это будет инвестиционный проект, который ориентирован на реальный платежеспособный спрос с соответствующими ценами производимой продукции, то скромные зарплаты, которые сможет платить такое предприятие, вряд ли заинтересуют местных жителей. Этот эффект был уже заметен при создании автосборочного производства «фольксвагена» в Калужской области. Для того чтобы обеспечить его рабсилой, пришлось «пропылесосить» четыре соседние области.

К глубокому сожалению, в стране сложились неприятные тенденции. Во-первых, «культура бедности», когда люди не стремятся повышать уровень своего благосостояния, а довольствуются минимумом. Еще М. Вебер описывал, что в такой ситуации бессмысленно повышать зарплату, т. к. в результате люди просто будут меньше работать. Драма в том, что заложниками «культуры бедности» становятся дети, не способные вырваться из ее пут, лишающих их будущего.

Во-вторых, сложилась инерция, когда работа охранниками стала рассматриваться в качестве желаемого стандарта: «непыльно, нехлопотно и платят прилично».

Если же создавать производство с более высокой зарплатой и более высокой добавленной стоимостью, то местные жители вряд ли будут соответствовать его высоким квалификационным требованиям.

Все это показывает, что бедность не может быть преодолена лишь на основе «позитивистских» подходов, использующих привычные экономические методы. Это тем более существенно, когда предлагаются решения, основанные лишь на статистических данных о неравенстве доходов. Здесь мы вновь возвращаемся к проблемному подходу, «понимающему государству», способному видеть жизненную ситуацию во всем ее многообразии.

Здесь важно видеть фундаментальный водораздел между теми, кто оказывается в бедности по независящим от него обстоятельствам и мирится со своим положением, с одной стороны, и теми, кто может ее преодолеть самостоятельно, конечно, при наличии необходимой поддержки, с другой.

Пример как раз такого «понимающего» видения и продемонстрировал наш Президент в своем Послании. Для тех, кто не может самостоятельно преодолеть жизненные обстоятельства, в нем, например, предусмотрена государственная поддержка семей с детьми и инвалидами, нуждающимися в постоянном уходе. Это продолжение уже сложившегося курса.

Но важнее, что впервые речь пошла о поддержке собственных усилий граждан по преодолению бедности. В качестве стандарта рассматривался «социальный контракт», в котором гражданин в обмен на возможность трудоустройства, переквалификации берет на себя определенные обязательства, исполнение которых вытаскивает его из трясины бедности.

Это рассмотрение было призвано показать, что проблемный подход постепенно пробивает себе дорогу. Важно также и то, что его образцы задает высшая государственная власть, которая как раз и призвана, как мы это отмечали выше, задавать целевые ориентиры развития.

Теперь крайне важна рефлексия различия двух подходов: «позитивистского», основанного на «объективном» взгляде (на деле «сверху»), и «понимающего», позволяющего увидеть ситуацию «изнутри», рассмотреть ее во всем многообразии и на этой основе предложить проблемный подход. Следует учесть еще одно обстоятельство. За «позитивистским» «объективным» подходом скрывается «либеральный позитивизм», подразумевающий главенство равенства прав и защиту свобод. При этом «либералы», как водится, оставляют за «скобками» все неравенство возможностей, ценностей и представлений.

Развитием этой оппозиции является и выработка отношения к заимствованию разного рода опыта, зачастую действительно необходимого при проведении преобразований. В табл. 3 приведено сопоставление подходов в рамках «либеральной» и «консервативной» логики.

Таблица 3

Это сопоставление показывает, что «либеральная» логика еще как-то может срабатывать в случаях, когда «либеральные» институциональные нормы способны оказать адекватное регулирующее воздействие. Если же между этими нормами, с одной стороны, и мотивами социальной деятельности вовлеченных граждан, с другой, существует «зазор», то попытки продвижения таких норм ведут либо к коррупции, либо к социальным напряжениям. При этом следует помнить, что нашей традицией является, что «из двух зол мы выбираем оба».

Альтернативная «консервативная» логика не слишком привлекательна. Против нее еще и традиции великой русской культуры, жестко осуждавшей действия «применительно к подлости», что, кстати, немалый барьер для продвижения такой, гораздо более реалистичной логики. К этому следует также добавить, что следование требованиям «консервативной» логики предполагает намного больше знаний, прежде всего знаний собственного народа, разнообразных и противоречивых его запросов, условий жизни.

Однако все наше предшествующее обсуждение показывает, что при ответственном подходе «консервативной модернизации» нет реалистичной альтернативы.

Для подтверждения этого тезиса приведу примеры из разных эпох, относящиеся к методам успешной модернизации. В качестве одного очень часто вспоминают «революцию Мэйдзи»[290]. Многие исследователи отмечают скорость перемен, то, как быстро и успешно страна перешла к рыночной экономике и эффективному государственному управлению. Однако очень мало исследователей обращает внимание на социокультурные основания этого модернизационного успеха.

Важным фактором этого успеха стало то, что в структуры государства и в структуры бизнеса в очень большом числе были рекрутированы бывшие самураи, лишенные возможности заниматься своими прежними делами. Самураи привнесли в бизнес всем известный этос – кодекс чести. Всем хорошо известно, что основная опора рыночной экономики – контракт – соблюдение его условий. Читатель хорошо помнит, с каким трудом формировался этот фундамент у нас. В Японии с опорой на этос самураев эту основополагающую проблему удалось решить и быстрее, и надежнее.

Второй пример – история сохранения демократии в Индии. Индия после обретения независимости прошла длительный и противоречивый путь социальной трансформации.

Параллельно Индии путь деколонизации и становления суверенного демократического развития проходило множество стран Азии, Африки и Латинской Америки. При этом из крупных государств только Индии со всем набором коррупции, предельной сложности межнациональных и межрелигиозных отношений удалось сохранить жизнеспособные демократические процедуры. Многие исследователи справедливо указывают в связи с этим на роль судебной системы, которая смогла защитить демократический процесс от разного рода посягательств и деформаций.

Однако, к сожалению, мало кто пытался понять, почему в других странах, проходивших аналогичный транзит, судебная система не смогла или не захотела сыграть роль защитника демократии, а зачастую, напротив, действовала заодно с ее гонителями.

Здесь опять, как и при обсуждении успеха «революции Мэйдзи», необходимо смотреть в корень: как рекрутировались судьи в Индии и чем они руководствовались при принятии решений. Хорошо известно, что английские колониальные власти рекрутировали судей из высших каст. Они получали, впрочем, как и выходцы из других колоний, образование преимущественно в университетах метрополии. Образование одно, а результаты разные. В чем же причины?

Дело в том, что наставления профессоров о высоком долге судьи и его миссии, независимости судей, подчиняющихся лишь Закону, индийские слушатели интерпретировали в строгом соответствии со своими религиозными представлениями. Индуисты, ставшие после обретения независимости большинством в судейском корпусе, интерпретировали эту концепцию независимого корпуса судей в качестве новой касты, члены которой должны неукоснительно соблюдать свой этос. Кастовый этос – это не шутки. Здесь угроза всей цепочке грядущих перерождений. Ну, прямо по Высоцкому: «хорошую религию придумали индусы».

Можно привести еще один пример «консервативной логики». Все, кто бывал в г. Нью-Дели в 1990-е – начале 2000-х г. хорошо помнят дорогу от аэропорта в центр: коровы, бродящие по дорогам, транспортные заторы, кучи мусора по обочинам… и запах – продукт жизнедеятельности священных животных. Но в середине первого десятилетия XXI в. вдруг разительная перемена: на дорогах только средства передвижения, на разделительных линиях зелень, на обочинах практически чисто, нет прежнего, просто одуряющего запаха.

Обращаюсь с вопросами к своим коллегам из Observer Research Foundation и получаю ответ: новый главный министр Нью-Дели попросил экспертов решить проблему[291]. Решение было найдено в строгом соответствии с «консервативной» логикой. Выяснили, что в предгорьях Гималаев живет каста, которой можно отгонять коров, тогда как другим это категорически запрещено. Мужчины из этой касты были немедленно наняты в качестве муниципальных служащих, и давняя проблема, просто отравлявшая жизнь миллионам и дискредитировавшая усилия властей по созданию «новой Индии», была решена.

Этот пример еще раз подтверждает, что проблемный подход, следование принципам «консервативной модернизации» способен прокладывать дорогу к успеху. Но при соблюдении двух важных условий: во-первых, искреннего желания решить проблему, а не имитировать такое желание; во-вторых, использовать в этой работе весь потенциал профессионализма и творчества.

Обращение к опыту успешных модернизационных проектов с учетом новых, представленных здесь взглядов и подходов, наводит на мысль, что успеха достигали только те, кто отказывался от идеологического доктринерства, решал насущные проблемы, т. е. неосознанно следовал принципам «консервативной модернизации».

Эти примеры призваны показать, что «консервативная модернизация» обращена не столько к выработке материальных норм права, сколько к процессуальным нормам, учитывающим реальную диспозицию ценностей и интересов участников. Здесь видно концептуальное различие, имеющее в своей основе последовательный отказ от монопольного доминирования телеологических представлений.

Здесь уместно отметить, что успешным субъектом «консервативной модернизации» может быть лишь качественно иное государство.

Государство призвано стать «понимающим»: осознавать реальные ценности и мотивы социальной жизни россиян, учитывать их при проведении преобразований, при искреннем и содержательном диалоге с гражданским обществом.

«Понимающее государство» должно на систематической основе обеспечивать интегрированное взаимовлияние целей и задач социально-экономических проектов, учитывать их нравственно-этические и социально-политические последствия, а также общественное восприятие общественных проблем и идущих перемен.

Принципом «понимающего государства» должно стать: сначала убеди активных и ответственных, обеспечь прочную общественную поддержку, затем реформируй.

Ранее мы столь подробно обсуждали различия между этими двумя конкурирующими концепциями развития прежде всего для того, чтобы создать прочные теоретико-методологические основы «консервативной модернизации».

Подводя итоги обсуждения проблем «консервативной модернизации», можно сделать вывод о том, что на сегодняшнем уровне обсуждения трудно предложить иные основания для разработки и реализации стратегии «российского прорыва». Для того чтобы продвигать новые альтернативные основания, необходимо отвергнуть предлагаемые аргументы и вводы.

Коллизии «консервативной модернизации». Если возвратиться к нашей исходной задаче создания прочных теоретико-методологических оснований для «российского прорыва», для снижения связанных с ним социально-политических рисков и различных издержек, то здесь необходимо остановиться на проблеме «консервативной модернизации» несколько подробнее.

Здесь налицо временнáя коллизия. Развитие теоретических основ «консервативной модернизации», создание соответствующих методических средств и инструментов – дело не быстрое. Да и овладение этими средствами и инструментами потребует немало времени как для лиц, принимающих стратегические решения, так и для тех, кто эти решения будет претворять в жизнь. «Российский прорыв», как это следует из «майского указа», ориентирован на среднесрочную перспективу – до 2024 г.

Очевидно, что разработка программ и проектов «прорыва» будет осуществляться прежними методами и подходами. Если доверять представленным выше аргументам, то сами эти методы и подходы – серьезный источник рисков и просчетов. Здесь уже содержательные коллизии. С одной стороны, реализация программ и проектов «прорыва» не может быть отложена по рассмотренным выше причинам, а с другой, прежние методы и подходы с неизбежностью будут порождать новые риски и противоречия.

Но здесь, в этой коллизии, нет ничего нового. Общественное развитие всегда меняет концептуальные подходы к основаниям этого развития[292], что всегда порождает интеллектуальные кризисы, которые зачастую перерастают в кризисы социально-политические.

Концепция «консервативной модернизации», основанная на расширенном понимании процессов социальной трансформации, на смене доминирующих ценностей, как раз и направлена на смягчение соответствующих противоречий, на профилактику острых кризисных траекторий развития.

Но это касается прежде всего продолжительных общественных перемен, тогда как здесь предметом нашего рассмотрения является среднесрочная перспектива, связанная с реализацией «российского прорыва».

Может возникнуть ощущение, что все рассмотренные выше проблемы и рекомендации вряд ли помогут в преодолении рассмотренных выше вызовов и рисков. Но это не вполне верно.

Действительно, разработка методов и инструментов, реализующих концептуальные положения «консервативной модернизации», требует времени и, соответственно, вряд ли станет средством реализации задач «российского прорыва». Но дело не ограничивается лишь методическим срезом.

В ходе реализации национальных программ и проектов, по ходу проявления их противоречий, коллизий, вызванных недостаточным пониманием социальных, экономических и политических условий, в которых идет эта реализация, будет осуществляться анализ их причин. Без этого просто не бывает. Невозможно предвидеть все предстоящие коллизии (ключевые, конечно, желательно).

На этом этапе неизбежно начнется не только поиск виноватых (без этого у нас никак), но и содержательных причин, путей преодоления осознаваемых коллизий и противоречий. И вот здесь, в качестве основания для содержательной критики очень может пригодиться концепция «консервативной модернизации». Даже в предварительном виде эта концепция уже способна стать основанием для выявления дефектов тех исходных положений, которые привели к проблемам в реализации национальных проектов.

Достаточно легко в связи с этим предвидеть коллизии с реализацией национального проекта «Демография». В него заложены большие средства, действительно, необходимые для улучшения социально-экономического положения молодых семей. Но это только необходимые условия.

Для роста рождаемости недостаточно улучшения материального положения семей. Как говорил мой покойный друг, великий ученый и гражданин В.Л. Глазычев: «Дети не рождаются от квадратных метров, они рождаются от страсти»[293].

Улучшение демографической ситуации – действительно комплексная проблема. Здесь легко вспомнить о прогнозах наших ведущих демографов, предсказывавших резкое падение рождаемости в начале нынешнего века, когда случился «всплеск» этого показателя. Для его объяснения достаточно посмотреть на связь между ростом рождаемости в начале века, с одной стороны, и резким повышением показателей социального оптимизма в начале века, зафиксированного социологическими исследованиями, с другой[294]. Как только молодые, да и не только, генерации поверили в будущее России (а если точнее, в Президента), они перестроили свои жизненные планы и рождаемость повысилась.

Но все эти факторы, которые необходимо принимать во внимание для решения действительно сложной демографической проблемы, прямо относятся к концептуальному взгляду «консервативной модернизации».

Представляется, что уже само обсуждение альтернатив «российского прорыва», принципиальных оснований «консервативной модернизации» способно стать содержательным основанием для определенной корректировки средств (но отнюдь не целей и задач) национальных программ и проектов. Корректировки, связанной с выявляемыми проблемами и коллизиями.

Эта корректировка в соответствии с представлениями, выдвинутыми в ходе проведенного выше обсуждения, прежде всего связана с обогащением ориентирами программ и проектов, связанных с «человеческим измерением», с нравственно-этическим анализом соответствующих процессов. Это, в свою очередь, означает, что разумная дискуссия, направленная на преодоление выявляемых проблем и противоречий в ходе реализации национальных программ и проектов, будет способствовать преодолению содержательных коллизий «консервативной модернизации» за счет постепенного включения ее концептуальных представлений в основания реализации целей «российского прорыва».

Конечно же, здесь ключевым является допущение о разумности дискуссии о причинах проблем и коллизий в реализации «российского прорыва». Это допущение подразумевает преодоление демагогии, а также отмеченного выше «синдрома политичности», когда решение любой содержательной проблемы демагоги и политические авантюристы пытаются перевести в политическую плоскость (как в известном анекдоте: «систему нужно менять»). И здесь концепция «консервативной модернизации», ориентированная на профессиональную основательность, на отказ от идеологического догматизма тоже может помочь.

Соответственно, такая разумная дискуссия призвана стать стимулом для преодоления и временной коллизии, т. к. поиск содержательных решений, направленных на преодоление проблем в реализации программ и проектов, в принципе должен мотивировать выработку надежных методических средств, основанных на принципах «консервативной модернизации».

Здесь есть одно «но». Важно, чтобы проблемы и противоречия, возникающие в ходе «российского прорыва», не оказались столь остры и глубоки, что просто взорвут социально-политическую систему. Шахматисты знают выражение «комбинация с дыркой», когда при проведении комбинации атакующий сам «в промежутке» получает мат.

Много раз модернизационные проекты накануне своего успеха прерывались социальными потрясениями. Но именно поэтому выше мы уделяли столь много внимания проблеме поддержания социально-политической устойчивости при масштабных преобразованиях. Вся концепция «консервативной модернизации» исходит из необходимости введения показателей социально-политической устойчивости в число граничных условий, которые не могут нарушаться при проведении преобразований.

В нашем обсуждении следует акцентировать внимание на важнейшей коллизии – коллизии проблем и целей. Нельзя запускать проблему, дожидаться ситуации, когда масштаб проблем и противоречий достигнет уровня и предметом дискуссий станет не корректировка средств и методов, а отказ от целей «российского прорыва». Мы ведь недаром уделили столько внимания императивному характеру этого жизненно важного для нашей страны проекта.

Есть надежда, что проведенное обсуждение способно предоставить участникам потенциальной дискуссии необходимые аргументы для того, чтобы не допустить успеха «пораженцев».

Подводя итоги обсуждения коллизий, возникающих в ходе перехода общественного развития на концептуальную орбиту «консервативной модернизации», следует обратить внимание, что здесь предлагается «консервативная» траектория такого перехода.

По мере восприятия предлагаемой концепции лицами, принимающими стратегические решения, аргументы из арсенала этой концепции будут оказывать все большее влияние на принимаемые решения. Есть надежда, что сам ход реализации программ и проектов «российского прорыва», возникающие в связи с этим проблемы станут также важным фактором, подкрепляющим соответствующие аргументы.

Заключение

Предшествующее обсуждение было призвано прояснить суть тех вызовов, которые стоят перед нашей страной, проанализировать высокий уровень рисков, связанных как с поиском ответов на эти вызовы и риски, так с самими этими ответами. Совокупность этих вызовов и рисков, если использовать известную метафору, образуют «идеальный шторм». Но уже само осознание сути вызовов и рисков – необходимое условие их преодоления. Как говорили римляне, «Praemonitus, praemunitus»[295].

Представляется очень важным убедить читателя в огромном значении «российского прорыва», от успеха или, напротив, неудачи которого, без всякого преувеличения, будут зависеть исторические судьбы нашего Отечества. Важно также было проанализировать круг проблем, связанных с разработкой соответствующей стратегии.

Этот анализ ставил своей задачей показать, что выйти даже из «идеального шторма» все же возможно, если следовать верному стратегическому курсу. Но этот выход требует не только верных ориентиров и точной «дорожной карты». Это, безусловно, необходимо, но не менее важно мобилизовать все наши, кстати, немалые ресурсы, прежде всего ресурсы широкой общественной консолидации.

Здесь ставилась задача увидеть эти проблемы как в контексте общих проблем стратегий развития, так и в свете наших собственных социокультурных особенностей. В отношении общих проблем стратегий развития было важно показать роль кардинально различающихся стратегических ориентаций: телеологии, с одной стороны, и генетики, с другой. Стремление учесть нашу специфику обусловило внимание к трансформационному контексту развития, привело к необходимости расширить классическую «веберианскую» модель социальной трансформации. Это, в свою очередь, позволило увидеть рамки перспективы развития системы социальных институтов, эффективность которых выступает определяющим фактором успеха или неудачи «российского прорыва», Фокусом нашего внимания было и другое условие успеха «прорыва» – участие гражданского общества, призванного обеспечить «человеческое», точнее, «гражданское» измерение осуществляемых преобразований, а также их легитимацию, признание желаемого успеха нашим обществом.

Весь этот анализ, как надеется автор, может пригодиться тем, кто будет участвовать в разработке средств реализации Стратегии, ее отдельных элементов, тем, кто возьмет на себя функции аналитиков и конструктивных критиков.

Но главные надежды автора были связаны с тем, что эти посильные соображения станут импульсом к серьезной общественной дискуссии относительно значения «российского прорыва», к пониманию того, что «ныне лежит на весах», о недопустимости нашего общего провала в его реализации. Автор хотел внести свой вклад в широкую общероссийскую мобилизацию, без которой шансы на наш государственно-исторический успех довольно призрачны.

Эта широкая общественная мобилизация, быть может, самый главный фактор нашего общего успеха. Литература

1. Аврелий Августин. О граде Божием // Августин Аврелий. Творения: В 4 т. Т. 4: О граде Божием. Кн. XIV–XXI. СПб.: Алетейя, 1998. Кн. XVIII. С. 439.

2. Эйхенгрин Б. https://www.vedomosti.ru/finance/articles/2012/02/15/

3. Акуленко В.П. Направление, темп, равновесие // Плановое хозяйство. 1929. № 4. С. 135–136.

4. Аристотель. Политика. Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 378.

5. Базаров В.А. Громановская концепция народнохозяйственного целого и плановое хозяйство // Плановое хозяйство. 1927. № 6.

6. Базаров В.А. Принципы построения перспективного плана // Плановое хозяйство. 1928. № 2. С. 38.

7. Бакунин М.А. Государственность и анархия. http://www.rulit.me/books/gosudarstvennost-i-anarhiya-read-258274-104.html

8. Бердяев Н.А. Судьба России // Бердяев Н.А. Избр. труды. М.: РОССПЭН. 2009. С. 97. (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала XX века.)

9. Бернштейн Э. Очерки из истории и теории социализма. СПб.: 1902. С. 258–259.

10. Бесси К., Фавро О. Институты и экономическая теория конвенций // Вопросы экономики. 2010. № 7. С. 7, 22.

11. Богоявленский Д.Д. Российские самоубийства и российские реформы // Население и общество. 2001. № 52.

12. Борусяк Л. Проект «взрослые люди». Интервью с А.Б. Чубайсом. www.polit.ru/13. Бялый И.А. К вопросу о кризисах в хозяйстве СССР // Плановое хозяйство. 1929. № 2. С. 182.

14. Ваупшасов С.А. На тревожных перекрестках: Записки чекиста. М.: Политиздат, 1988.

15. Вишневский А.Г. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

16. Вознесенский А. Оза. Тетрадь, найденная в дубненской гостинице. http://www.ruthenia.ru/60s/voznes/ahilles/oza.htm

17. Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития. Социологические наблюдения развития волонтерского движения в России 2008–2018 гг. / под ред. Е.С. Петренко. М.: Общероссийский общественный фонд «Общественное мнение», 2018.

18. Второй съезд РСДРП. Июль – август 1903 года. Протоколы. Протоколы и стенографические отчеты съездов и конференций Коммунистической партии Советского Союза. Государственное изд-во политической литературы. М., 1959.

19. Гаазе К. Гибрид или диктатура. Что определяет устойчивость российского режима // Carnegie Moscow Center. 15.01.2017.

20. Галич А. Товарищ Парамонова. http://songspro.ru/1/Aleksandr-Galich/tekst-pesni-Tovarishch-Paramonova

21. Галямов А. Заметки на сайте «Эхо Москвы». https://echo.msk.ru/blog/gallyamov_a/2355497-echo/

22. Гете И.В. Фауст / пер. В. Брюсова; ред. и коммент. А. Луначарского и А. Габричевского. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928. С. 348.

23. Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Гоббс Т. Соч. В 2 т. М.: Мысль, 1991. Т. 2. С. 94.

24. Горшков М.К. Российское общество как оно есть: (опыт социологической диагностики). М.: Новый хронограф, 2011. С. 289.

25. Греф Г. https://proficomment.ru/sokrashheniya-v-sberbanke-v-2018-godu-poslednie-novosti/

26. Громан В.В. Речь в ходе дискуссии по принципам планирования // Плановое хозяйство. 1928. № 6. С. 159.

27. Громан В.В. Телеология и генетика // Плановое хозяйство. 1928. № 6.

28. Гуань-цзы. http://zhendaopai.org/daosskie-glavyi-guan-tszyi/

29. Гудков Л., Дубин Б. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества. 27 июня 2003. www.polit.ru.

30. Даль Р.А. Проблемы гражданской компетентности // Пределы власти. 1994. № 1. С. 53.

31. Дао дэ цзин. http://www.abhidharma.ru/A/Dao/Macter/Lao-Czy/0001.pdf

32. Демокрит. Малый диакосмос. http://simposium.ru/ru/node/9954

33. Дискин И.Е. В путах возомнившего разума // Общественные науки и современность. 1990. № 4. С. 5–21.

34. Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба. М.: РОССПЭН. 2016.

35. Дискин И.Е. Использование методов распознавания образов в управлении организационными системами. Автореф. дис. … канд. экон. наук. М.: ЦЭМИ АН СССР. 1978.

36. Дискин И.Е. Кризис… И все же модернизация. М.: Европа. 2009.

37. Дискин И.Е. Модернизация России: сохранится ли после 2012 года? Уроки по ходу. М.: Европа, 2011.

38. Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию. М.: РОССПЭН, 2008.

39. Дискин И. Социология мерзости // Взгляд. 2013. 6 декабря. http://php.vz.ru:8082/opinions/2013/12/6/663179.html

40. Дискин И.Е. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. М.: Политическая энциклопедия, 2014.

41. Дискин И. Что ныне лежит на весах // Московский комсомолец. 2018. 12 апреля. № 76. С. 3.

42. Дискин И.Е., Федоров В.В. Респонсивность современной российской политической системы // Мониторинг общественного мнения. 2000. № 6 (100). Ноябрь-декабрь. С. 4–11.

43. Довлатов С.Д. Малое собрание сочинений. М.: Азбука, 2014. https://www.labirint.ru/books/338417/

44. Доклад о состоянии гражданского общества в Российской Федерации за 2018 год. Общественная палата Российской Федерации. М., 2018.

45. Достоевский Ф.М. Из «Дневника писателя». 1873 // Достоевский Ф.М. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. С. 320–321 (Серия: Библиотека общественной мысли с древнейших времен до начала XX века).

46. Дубов Ю. Большая пайка. М.: Вагриус, 2005; Варяги и ворюги; М.: Вагриус, 2003; Меньшее зло. М.: КоЛибри, 2005.

47. Дубовицкий Н. Околоноля. М., 2009.

48. Зудин А.Ю. Очерки идеологии развития. Тетради по консерватизму: Альманах Фонда ИСЭПИ. № 2(2): Форум «Бердяевские чтения», 16 мая 2014 г. Доклады и статьи. М.: Фонд ИСЭПИ, 2014. 127 с.

49. А.А. Иоффе. Предсмертное письмо и сообщение Секретариата ЦК ВКП(б). Москва, 16 ноября 1927 г. Цит. по: Лев Троцкий. Портреты. Chalidze Publications. Benson, Vermont, 1984. С. 241.

50. Зиммель Г. Созерцание жизни. Цит. по: Правовая мысль: Антология. М.: Деловая книга, 2003. С. 754.

51. Ефремов И.А. Час быка. М.: АСТ, 2017.

52. Заславская Т.И. Социетальная трансформация российского общества. Деятельностно-структурная концепция. М.: Дело, 2000. 568 с.

53. Заславская Т.И. Современное российское общество. Социальный механизм трансформации: Учеб. пособие. М.: Дело, 2004. 400 с.

54. Государство и инновации. Отчетный доклад об экспертном исследовании. Платформа. Центр социального проектирования. М., 2018.

55. Ионин Л.Г. Апдейт консерватизма. М.: ИД ВШЭ, 2010. 304 с.

56. Кант И. Метафизика нравов. В 2 ч. // Кант. И. Соч. В 6 т. М.: Мысль, 1965. Т. 4. Ч. 2. С. 129 (Серия: Философское наследие).

57. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 202.

58. Мчедлова М.М. Межрелигиозные отношения и социальная консолидация в России // Вестник российской нации. 2018. № 4(62). С. 11–27.

59. Ленин В.И. Выступление на II съезде РСДРП. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 45. С. 380.

60. Ленин В.И. О «Вехах» // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 19. С. 173.

61. Лесков Н.С. Некуда. Роман. В 3 кн. // Лесков Н.С. Собр. соч. В 12 т. М.: Правда, 1989.

62. Липсет С.М. Размышления о капитализме, социализме и демократии // Пределы власти. 1994. № 1. С. 13.

63. Лист Ф. Национальная система политической экономии. https://libking.ru/books/sci-/science/205878-fridrih-list-natsionalnaya-sistema-politicheskoy-ekonomii

64. Марш энтузиастов. Муз. И. Дунаевского, слова А. д’Актиля.

65. Муромцев С.А. Определение и основное разделение права // Муромцев С.А. Избр. труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 453 (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала ХХ века).

66. Кавелин К.Д. Наш умственный строй. http://iphras.ru/elib/Kavelin_umstv_stroy.html. С. 312–313.

67. Кертман Г. Интервью. 15 октября 2013 г. rusplt.ru/society/pollsteri.html

68. Кирчик О. Экономика конвенций, экономическая гетеродоксия и социальная онтология // Вопросы экономики. 2010. № 7. С. 4.

69. Кондратьев Н.Д. Критические заметки о плане развития народного хозяйства // Плановое хозяйство. 1927. № 4. С. 3.

70. Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: ИД «Территория будущего», 2009. С. 179.

71. Кржижановский Г.М. К идеологии социалистического строительства // Плановое хозяйство. 1926. № 1. С. 22.

72. Куприн А. Собр. соч. Т. 9: Очерки, воспоминания, статьи. М.: Правда, 1964.

73. Левинсон А. Праздники позитивной солидарности // Pro et Contra. 2012. Ноябрь – декабрь.

74. Мангейм К. Идеология и утопия. http://e-libra.ru/read/152011-ideologiya-i-utopiya.html. С. 31.

75. Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 160.

76. Маркс К. Критика гегелевской философии права. https://www.civisbook.ru/files/File/Marks_K%20kriike.pdf

77. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 304–305.

78. Мау В. https://www.gazeta.ru/business/2013/12/24/5818101.shtml

79. Маяковский В.В. Хорошо // Избранные сочинения. В 2 т. М.: Художественная литература, 1981. Т. 2. С. 267.

80. Механик А. Аддитивные технологии – это уже не фантазии // Эксперт. 2018. № 35. С. 44–47.

81. Мейхью Л. Социология права. https://scibook.net/raznyih-stran-cotsiologiya/sotsiologiya-prava-leon-19479.html

82. Мейхью Л. Социология права // Правовая мысль: Антология. М.: Деловая книга, 2003. С. 905.

83. Мерсиянова И., Якобсон Л. Институциализация гражданского общества и третий сектор // Гражданское общество современной России. Социологические зарисовки с натуры / отв. ред. Е.С. Петренко. М.: Ин-т Фонда «Общественное мнение», 2008.

84. Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. http://bookre.org/reader?file=761952

85. Милюков П.Н. Очерки истории русской культуры. М.: РОССПЭН, 2010. Т. 2. C. 313 (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала XX века).

86. Монтескье Ш.Л. О духе законов. Гл. III: О положительных законах // Монтескье Ш.Л. Избр. произведения. http://e-libra.ru/read/314288-izbrannie-proizvedeniya-o-duhe-zakonov.html

87. Некрасов Н.А. Кому на Руси жить хорошо. М.: ЭКСМО, 2018.

88. Никонов В.А. Эпоха перемен: Россия 90-х глазами консерватора. М., 1999. 882 с.

89. Новый завет. Евангелие от Матфея (гл. 7, ст. 7). http://www.patriarchia.ru/bible/mf

90. Норт Д., Уоллес Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. М.: Изд. Ин-та Гайдара, 2011. 480 с.

91. О чем мечтают россияне: идеал и реальность. М.: Весь мир, 2013. С. 287.

92. Окуджава Б.Ш. Нам нужна одна победа. https://всепесни.рф/song/voenniepesni/nam_nuzhna_odna_ pobeda

93. Окуджава Б.Ш. Вселенский опыт говорит. http://www.bards.ru/archives/part.php?id=44116

94. Островский А.Н. На всякого мудреца довольно простоты // Островский А.Н. Собр. соч. В 10 т. / под общ. ред. Г.И. Владыкина, А.И. Ревякина, В.А. Филиппова. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 5.

95. Победоносцев К.П. Московский сборник // Победоносцев К.П. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. С. 229 (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала ХХ века).

96. Платон. Государство. М.: АСТ. 2006. С. 14.

97. Поляков Л. Консерватизм в России: политтехнологический симулякр или исторический выбор? 2015. Декабрь. https://www.ifri.org/sites/default/files/atoms/files/ifri_rnv_90_rus_poliakov_protege.

98. Поляков Л.В. Российский консерватизм: вызовы и ответы М.: ИД ВШЭ, 2014. 28 с.

99. Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию (О положении в стране и основных направлениях внутренней и внешней политики государства). М.: Известия, 2018.

100. Пушкин А.С. Пир во время чумы. Маленькие трагедии. https://ilibrary.ru/text/469/p.1/index.html

101. Сабсович Л.М. Гипотеза масштабов продукции основных отраслей народного хозяйства СССР в период Генерального плана // Плановое хозяйство. 1929. № 1. С. 55–57.

102. Салтыков-Щедрин М.Е. Несколько слов об истинном значении недоразумений по крестьянскому делу. Революция против свободы. Сборник / сост. И.Е. Дискин. М.: Европа, 2007. С. 79–87.

103. Сурков В. Долгое государство Путина. О том, что здесь вообще происходит // Независимая газета. 11.02.2019.

104. Сысоев Т. Музыка, которая заглядывает за предел. Почему русский хип-хоп стал мейнстримом современной молодежной культуры // Эксперт. 2019. 21–27 января. № 4. С. 100–103.

105. Парсонс Т. К общей теории действия. Теоретические основания социальных наук. О структуре социального действия. М.: Академический проект, 2000. С. 498.

106. Полохало Ю.Н. Революция Мэйдзи и реформы управления в Японии // Управленческое консультирование: История и культура. М., 2006.

107. Рациональность // Дэвид Д., Джери Дж. Большой толковый социологический словарь. М.: Вече; АСТ, 2001.

108. Российское волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития / под ред. Е.С. Петренко. М.: Общероссийский общественный фонд «Общественное мнение», 2019.

109. Сорокин П.А. Социология революции. М.: РОССПЭН, 2010. С. 60–61. (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала XX века).

110. Сорокин П.А. Кризис нашего времени // Правовая мысль: Антология. М.: Деловая книга, 2003. С. 731.

111. Сталин И.В. Речь на пленуме ЦК РКП(б) 19 января 1925 г. http://www.razlib.ru/politika/tom_7/p2.php#metkadoc5

112. Стаут Дж. Демократия и традиция. М.: ИД «Территория будущего», 2009.

113. Струве П.Б. Интеллигенция и революция. Вехи. Сборник статей. М.: Новости, 1990. С. 144.

114. Стругацкие А. и Б. Понедельник начинается в субботу // Библиотека современной фантастики. Т. 7. М.: Молодая гвардия, 1966.

115. Токвиль А. де. Демократия в Америке. https://www.civisbook.ru/files/File/Tokville_Democracy_1.pdf

116. Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2004.

117. Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1973. С. 103.

118. Лев Троцкий. Портреты. Chalidze Publications. Vermont: Benson, 1984. C. 31.

119. Фадеев В. Неравенство и бедность. Глава из книги, готовящейся к публикации // Эксперт. 2019. № 4(1104).

120. Фоллет К. Столп огненный. М.: АСТ, 2018.

121. Фукуяма Фр. Конец истории и последний человек / пер. с англ. M.Б. Левина. M., 2004 (англ. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992).

122. Хайдеггер М. Европейский нигилизм. Время и бытие: Статьи выступления. М.: Республика, 1993.

123. Хигли Дж. Демократия и элиты. Лекция. 20 октября 2006 г. Ин-т общественного проектирования.

124. Шаров С. Цель в плане и задачи нашего хозяйства // Плановое хозяйство. 1926. № 7. С. 59.

125. Шекспир У. Гамлет, принц датский / пер. М. Лозинского. Сцена 5. http://lib.ru/SHAKESPEARE/hamlet5.txt

126. Штомпка П. Социология: анализ современного общества / пер. с польского С.М. Червонной. М.: Логос, 2005.

127. Штомпка П. Социология социальных изменений / пер. с англ., под ред. В.А. Ядова. М.: Аспект Пресс, 1996. 416 с.

128. Шувалов Ю.Е., Посадский А.В. Идеология российского консерватизма: основополагающие принципы и современные формы. М.: Изд-во Российского ин-та стратегических исследований. М., 2012.

129. Экономика роста. Программа (краткая версия). http://stolypinsky.club/2015/10/30/programma-ekonomika-rosta-kratkaya-v/

130. Экономисты увидели предпосылки для «новой перестройки» в России. https://www.rbc.ru/economics/25/09/2016/57e6ddd39a7947904caa55fd

131. Экштут С.А. В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы. М.: Россия молодая, 1994. 229 с.

132. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21.

133. Hodgson G.M. Meanings of Methodological Individualism. Published in the Journal of Economic Methodology. 2009. 14(2), June. Р. 211–226.

134. Lundvall В.А. National Innovation Systems – Analytical Concept and Development Tool // Industry and Innovation. 2007. Vol. 14. № 1. P. 95–119.

135. Schumpeter J. The Theory of Economic Development. Cambridge: Harvard University Press. 1934. [рус. пер.: Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / предисл. В.С. Автономова. М.: ЭКСМО, 2007].

Сноски

1

Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию (О положении в стране и основных направлениях внутренней и внешней политики государства). М.: Известия, 2018; Указ Президента Российской Федерации от 07.05.2018 № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года».

Вернуться

2

Дискин И. Что ныне лежит на весах // Московский комсомолец. 2018. 12 апреля. № 76. С. 3.

Вернуться

3

Новый завет. Евангелие от Матфея (гл. 7, ст. 7), см.: http://www.patriarchia.ru/bible/mf

Вернуться

4

Программа «Экономика роста» (краткая версия), см.: http://stolypinsky.club/2015/10/30/programma-ekonomika-rosta-kratkaya-v/

Вернуться

5

Здесь, кстати, был его просчет. Интриги тогдашнего Минфина и государственных банков, ограничивавших кредитование растущих крестьянских хозяйств, немало тормозили их развитие и не дали новому слою – государевой опоре – прочно встать на ноги. В немалой степени это предопределило колебания значительной части «справного» крестьянства в ходе последующей революции.

Вернуться

6

Телеология [греч. telos (teleos) – результат, цель и logos – слово, учение] – философское учение об объяснении развития в мире с помощью конечных, целевых причин. В современной методологии рассматривается как принцип объяснения, дополняющий традиционную причинность причинами-целями.

Генетика (греч. γεννητικός – относящийся к рождению, происхождению) – объяснение развития на основе объясняющих его факторов. Сегодня исходное значение почти утрачено в связи с его отнесением к науке «генетика», тогда как раньше понятие «генетика» относилось к проблематике «органичного развития».

Вернуться

7

Марш энтузиастов, муз. И. Дунаевского, слова А. д’Актиля.

Вернуться

8

Гете И. Фауст (пер. В. Брюсова).

Вернуться

9

Дискин И.Е. Прорыв: как нам модернизировать Россию. М.: РОССПЭН, 2008; Он же. Кризис… И все же модернизация. М.: Европа, 2009; Он же. Модернизация Россия: сохранится ли после 2012 года? Уроки по ходу. М.: Европа, 2011; Он же. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. М.: Политическая энциклопедия, 2014; Он же. Институты: загадка и судьба. М.: РОССПЭН, 2016.

Вернуться

10

Громан В. Телеология и генетика // Плановое хозяйство. 1928. № 6.

Вернуться

11

Лист Ф. Национальная система политической экономии, см.: https://libking.ru/books/sci-/science/205878-fridrih-list-natsionalnaya-sistema-politicheskoy-ekonomii

Вернуться

12

Например, Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого (магистерская диссертация), в которой большой русский историк убедительно показал успехи «консервативной модернизации» Алексея Михайловича Тишайшего и издержки «телеологических» реформ его сына Петра Великого, см.: http://bookre.org/reader?file=761952

Вернуться

13

Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

14

См.: https://eng-rus-sociology-dict.slovaronline.com/16460-value%20free. Социология как свободная от оценочных суждений наука. Предметом социологии является поведение человека в обществе. Все социальное поведение руководствуется ценностями. Таким образом, изучение социального поведения никогда не может быть свободным от оценочных суждений, если свободу от оценочных суждений толковать в смысле отсутствия ценностей потому, что ценности общества сами являются частью социальных фактов, и, соответственно, должны быть изучены социологией.

Вернуться

15

Экономисты увидели предпосылки для «новой перестройки» в России, подробнее см. на РБК: https://www.rbc.ru/economics/25/09/2016/57e6ddd39a7947904caa55fd

Вернуться

16

https://republic.ru/posts/56186

Вернуться

17

https://www.gazeta.ru/business/2013/12/24/5818101.shtml

Вернуться

18

Дискин И.Е. Прорыв: как нам модернизировать Россию.

Вернуться

19

https://www.vedomosti.ru/finance/articles/2012/02/15/

Вернуться

20

В 2017 г. этот показатель составил примерно 28 тыс. долл.

Вернуться

21

Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию Российской Федерации (О положении в стране и основных направлениях внутренней и внешней политики государства). 1 марта 2018 г.

Вернуться

22

Маржинальность (маржа) – экономический термин, показывающий разницу между производственными затратами (себестоимостью) и ценой, которую за товар готов платить потребитель.

Вернуться

23

www.gks.ru

Вернуться

24

Сеньораж (фр. seigneuriage) – доход, получаемый от эмиссии денег и присваиваемый эмитентом на праве собственности.

Вернуться

25

https://www.rbc.ru/economics/06/02/2019/5c598ccb9a7947731eea7477

Вернуться

26

Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию Российской Федерации. С. 6.

Вернуться

27

Греф о сокращении штата бухгалтеров, юристов, андеррайтеров в 2018 г.: «У Сбербанка имеется цель плавно продвигаться к цифровому режиму работы, что неминуемо ускорит закрытие сети отделений – от 30 до 50 % всех офисов Сбербанка через 5 лет будут закрыты, так как в них просто отпадет необходимость. К середине 2017 г. Сбербанку удалось сократить число бухгалтеров с 33 000 до 1500 человек, в планах – оставить всего 500 человек», см.: https://proficomment.ru/sokrashheniya-v-sberbanke-v-2018-godu-poslednie-novosti/Журнал ПрофиКоммент

Вернуться

28

Тема моей кандидатской диссертации (1978) – «Использование методов распознавания образов в управлении организационными системами», специальность докторской (1990) – 05.13.10 – Применение системного анализа в управлении экономическими и социальными процессами.

Вернуться

29

Автор участвовал в работе семинара Л.И. Розоноэра.

Вернуться

30

Механик А. Аддитивные технологии – это уже не фантазии // Эксперт. 2018. № 35. С. 44–47.

Вернуться

31

Ефремов И.А. Час быка. М.: АСТ, 2017.

Вернуться

32

Инновация, нововведение – это внедрённое новшество, обеспечивающее качественный рост эффективности процессов или продукции, востребованное рынком, см.: ru.wikipedia.org.

Вернуться

33

Schumpeter J. The Theory of Economic Development. Cambridge: Harvard University Press. 1934. [рус. пер.: Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / предисл. В.С. Автономова. М.: ЭКСМО, 2007].

Вернуться

34

Подробно см. https://www.youtube.com/watch?v=k5o5qLAKBy0) http://regulation.gov.ru/projects#npa=69845

Вернуться

35

Государство и инновации. Отчетный доклад об экспертном исследовании. Платформа. Центр социального проектирования. М., 2018.

Вернуться

36

ru.wikipedia.org

Вернуться

37

Lundvall В. А. National Innovation Systems – Analytical Concept and Development Tool // Industry and Innovation. 2007. Vol. 14. № 1. P. 95–119.

Вернуться

38

Как обладатель ряда американских и отечественных патентов, могу вполне ответственно это утверждать.

Вернуться

39

Disclosure (англ.) – обнаружение, открытие, выявление, вскрытие. В патентном праве документ, подтверждающий приоритет на концепцию прикладного применения научного достижения.

Вернуться

40

Государство и инновации. Отчетный доклад об экспертном исследовании. М.: Платформа. Центр социального проектирования, 2018.

Вернуться

41

В тот период DARPA трансформировалась в ARPA, т. е. агентство рассматривало не только оборонные проекты, а затем опять вернулось в прежний формат – DARPA.

Вернуться

42

Автор ни в какой мере не относит себя к экспертам в области международных отношений. Его суждения основаны на теоретических представлениях об общих трендах социокультурного развития.

Вернуться

43

Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / пер. с англ. M.Б. Левина. M., 2004 (англ. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992).

Вернуться

44

Хочу оговориться, личный опыт знакомства со многими сторонниками либеральной глобализации показывает, что среди них немало искренних приверженцев ценностей свободы и демократии. Но это не меняет мои выводы относительно последствий их деятельности.

Вернуться

45

Речь, произнесённая Президентом Российской Федерации В.В. Путиным на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности 10 февраля 2007 г.

Вернуться

46

Обзор соответствующих теоретических проблем представлен в: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию.

Вернуться

47

Это название автор дал устойчивым причинно-следственным взаимосвязям между нереализованными ожиданиями, с одной стороны, и политическими кризисами, с другой. Название – знак признания заслуг большого консервативного мыслителя Алексиса де Токвиля, который впервые отметил эту взаимосвязь.

Вернуться

48

Мне уже приходилось отмечать, что сегодня теоретические конструкции разрабатываются больше для обличения, а не для аналитического объяснения.

Вернуться

49

Гаазе К. Гибрид или диктатура. Что определяет устойчивость российского режима // Carnegie. Ru. 15.01.2017.

Вернуться

50

Зиммель Г. Созерцание жизни. Цит. по: Правовая мысль: Антология. М.: Деловая книга, 2003. С. 754.

Вернуться

51

Дао дэ цзин, http://www.abhidharma.ru/A/Dao/Macter/Lao-Czy/0001.pdf

Вернуться

52

Дао дэ цзин, http://www.abhidharma.ru/A/Dao/Macter/Lao-Czy/0001.pdf

Вернуться

53

Гуань-цзы, http://zhendaopai.org/daosskie-glavyi-guan-tszyi/

Вернуться

54

Лунь юй.

Вернуться

55

Демокрит. Малый диакосмос, http://simposium.ru/ru/node/9954

Вернуться

56

Платон. Государство. М.: АСТ, 2006. С. 14.

Вернуться

57

Аристотель. Политика. Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 378.

Вернуться

58

Аврелий Августин. О граде Божием // Августин Аврелий. Творения: В 4 т. Т. 4: О граде Божием. Кн. XIV–XXI. СПб.: Алетейя, 1998. Кн. XVIII. С. 439.

Вернуться

59

Автор с 2014 г. является председателем Комиссии Общественной палаты Российской Федерации по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений.

Вернуться

60

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Гоббс Т. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1991. Т. 2. С. 94.

Вернуться

61

Монизм (от др.-греч. μόνος – один, единственный) – философское воззрение, согласно которому разнообразие объектов в конечном счёте сводится к единому началу или субстанции, см.: ru.wikipedia.org

Вернуться

62

Монтескье Ш.Л. Избр. произведения. О духе законов. Гл. III: О положительных законах, http://e-libra.ru/read/314288-izbrannie-proizvedeniya-o-duhe-zakonov.html

Вернуться

63

Кант И. Метафизика нравов: В 2 ч. // Кант И. Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1965 (Серия: Философское наследие). Т. 4. Ч. 2. С. 129.

Вернуться

64

Маркс К. Критика гегелевской философии права, см.: https://www.civisbook.ru/files/File/Marks_K%20kriike.pdf

Вернуться

65

Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 202.

Вернуться

66

Бакунин М.А. Государственность и анархия, см.: http://www.rulit.me/books/gosudarstvennost-i-anarhiya-read-258274-104.html

Вернуться

67

Достоевский Ф.М. Из «Дневника писателя». 1873 // Достоевский Ф.М. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. С. 320–321.

Вернуться

68

Победоносцев К.П. Московский сборник // Победоносцев К.П. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. С. 229.

Вернуться

69

Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени // Победоносцев К.П. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. С. 221.

Вернуться

70

Дискин И.Е. В путах возомнившего разума // Общественные науки и современность. 1990. № 4. С. 5–21.

Вернуться

71

Бернштейн Э. Очерки из истории и теории социализма. СПб., 1902. С. 258–259.

Вернуться

72

Сорокин П.А. Кризис нашего времени, цит. по: Правовая мысль. Антология. М.: Деловая книга, 2003. С. 731.

Вернуться

73

«Государство» иезуитов в Парагвае (1610–1768) почти с самого начала существования привлекало к себе внимание общественности, став предметом исследования большого числа ученых, социальных теоретиков, позднее этнологов. В XVIII в. его изучали французские философы, считая его идеальным обществом; в начале XIX в. романтисты видели в этом «государстве» «расцвет прекрасных дней нового христианства»; в конце XIX столетия его брали за образец британские социалисты. См.: https://www.indiansworld.org/Articles/gosudarstvo-iezuitov-v-paragvae.html#.W5ZUnvln3IU

Вернуться

74

Бердяев Н.А. Судьба России // Бердяев Н.А. Избр. труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 97.

Вернуться

75

Экштут С.А. В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы. М.: Россия молодая, 1994.

Вернуться

76

Милюков П.Н. Очерки истории русской культуры. М.: РОССПЭН. 2010. Т. 2. Ч. III. C. 313.

Вернуться

77

Некрасов Н.А. Кому на Руси жить хорошо. М.: ЭКСМО, 2018.

Вернуться

78

Салтыков М.Е. Несколько слов об истинном значении недоразумений по крестьянскому делу. Революция против свободы. Сборник / сост. И.Е. Дискин. М.: Европа, 2007. С. 79–87.

Вернуться

79

Салтыков М.Е. Несколько слов об истинном значении недоразумений по крестьянскому делу. Революция против свободы. Сборник. С. 80–82.

Вернуться

80

Струве П.Б. Интеллигенция и революция. Вехи. Сборник статей. М.: Новости, 1990. С. 144.

Вернуться

81

Ленин В.И. Выступление по аграрному вопросу на II съезде РСДРП. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 380.

Вернуться

82

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма // Бердяев Н.А. Избр. труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 327.

Вернуться

83

Лесков Н.С. Некуда. Роман. В 3 кн. // Лесков Н.С. Собр. соч. В 12 т. М.: Правда, 1989.

Вернуться

84

Дискин И. В путах возомнившего разума. С. 8.

Вернуться

85

Ленин В.И. О «Вехах» // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 19. С. 173.

Вернуться

86

Дискин И. В путах возомнившего разума. С. 8–9.

Вернуться

87

Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1973. С. 103.

Вернуться

88

Кржижановский Г.М. К идеологии социалистического строительства // Плановое хозяйство. 1926. № 1. С. 22.

Вернуться

89

Кржижановский Г.М. К идеологии социалистического строительства. С. 10.

Вернуться

90

Следует отметить, что В.Г. Громан стоял у истоков планового подхода к хозяйственному развитию. Как отмечает В.А. Базаров в своей статье, посвященной тридцатилетию научной и общественной деятельности В.Г. Громана, именно В.Г. Громан еще в период Февральской революции вел агитацию под лозунгом: «Или планомерное регулирование, или гибель революции». Нужно отметить, что в тот период он был комиссаром продовольствия Временного правительства по Петрограду (см.: Базаров В.А. Громановская концепция народнохозяйственного целого и плановое хозяйство // Плановое хозяйство. 1927. № 6).

Вернуться

91

Речь В.Г. Громана в ходе дискуссии по принципам планирования см.: Плановое хозяйство. 1928. № 6. С. 159.

Вернуться

92

Базаров Владимир Александрович [наст. фам. Руднев; 27.7(8.8)1874, Тула – 16.9.1939, Москва] – русский философ, экономист, публицист и переводчик, социал-демократ; в этот период член Президиума Госплана СССР.

Вернуться

93

Базаров В. Принципы построения перспективного плана // Плановое хозяйство. 1928. № 2. С. 38.

Вернуться

94

Акуленко В.П. Направление, темп, равновесие // Плановое хозяйство. 1929. № 2. С. 135–136.

Вернуться

95

Преображенский Е.А. – видный большевистский деятель, социолог и экономист, сторонник радикальных преобразований.

Вернуться

96

Бялый И.А. К вопросу о кризисах в хозяйстве СССР // Плановое хозяйство. 1929. № 2. С. 182.

Вернуться

97

Смилга Ивар Тенисович (1892–1937) – член большевистской партии с 1907 г.

Вернуться

98

Шаров С. Цель в плане и задачи нашего хозяйства // Плановое хозяйство. 1926. № 7. С. 59.

Вернуться

99

Шаров С. Цель в плане и задачи нашего хозяйства. С. 60.

Вернуться

100

Сабсович Л.М. Гипотеза масштабов продукции основных отраслей народного хозяйства СССР в период Генерального плана // Плановое хозяйство. 1929. № 1. С. 55–57. Доклад Л.М. Сабсовича разработан по заданию Комиссии генерального плана Госплана СССР и, соответственно, вполне выражал официальную позицию Госплана СССР.

Вернуться

101

Сабсович Л.М. Гипотеза масштабов продукции основных отраслей народного хозяйства СССР в период Генерального плана. С. 59–60.

Вернуться

102

Марш энтузиастов. Текст Д’Актиля, муз. И. Дунаевского. Песня из фильма Г. Александрова «Светлый путь», 1940.

Вернуться

103

Кондратьев Н.Д. Критические заметки о плане развития народного хозяйства // Плановое хозяйство. 1927. № 4. С. 3.

Вернуться

104

https://rus-texnika.ru/istoriya-gorkovskogo-avtozavoda-stroitelstvo-zavoda-1930-god.html

Вернуться

105

Дискин И. В путах возомнившего разума. С. 9.

Вернуться

106

Громан В.Г. Телеология или генетика. С. 182.

Вернуться

107

Предсмертное письмо А.А. Иоффе и сообщение Секретариата ЦК ВКП(б). М., 16 ноября 1927 г. Цит. по: Лев Троцкий. Портреты. Chalidze Publications. Vermont: Benson, 1984. С. 241.

Вернуться

108

Более подробно по данному вопросу см.: Дискин И. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

109

God, give us grace to accept with serenity the things that cannot be changed, Courage to change the things which should be changed, and the Wisdom to distinguish the one from the other. Эта первая фраза молитвы висела над рабочим столом президента США Джона Фицджеральда Кеннеди (1917-1963). Автор молитвы Карл Пауль Рейнхольд Нибур (нем. Karl Paul Reinhold Niebuhr; 1892–1971) – американский протестантский теолог немецкого происхождения. По некоторым сведениям, источником этого выражения являются слова немецкого богослова Карла Фридриха Этингера (1702–1782).

Вернуться

110

«О граде Божьем» (лат. De Civitate Dei) – один из основных трудов философа и богослова Аврелия Августина, в котором он представил развёрнутую концепцию философии истории. В сочинении впервые в европейской философии изложены линеарная концепция исторического времени и идеи морального прогресса, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki

Вернуться

111

Вознесенский А. Оза. Тетрадь, найденная в дубненской гостинице, см.: http://www.ruthenia.ru/60s/voznes/ahilles/oza.htm

Вернуться

112

Хигли Дж. Демократия и элиты. Лекция. 20 октября 2006 г. Институт общественного проектирования.

Вернуться

113

Дискин И. Социология мерзости // Взгляд. 2013. 6 декабря, см.: http://php.vz.ru:8082/opinions/2013/12/6/663179.html

Вернуться

114

Цит. по: Правовая мысль. Антология. С. 905.

Вернуться

115

Сталин И.В. Речь на пленуме ЦК РКП(б) 19 января 1925 г., см.: http://www.razlib.ru/politika/tom_7/p2.php#metkadoc5

Вернуться

116

Покойный В.М. Курицын много работал в закрытых партийных архивах и, соответственно, имел доступ к закрытым материалам.

Вернуться

117

См.: Ваупшасов С.А. На тревожных перекрестках: Записки чекиста. М.: Политиздат, 1988. Ваупшасов (Ваупшас) Станислав Алексеевич – Герой Советского Союза, командир партизанского отряда особого назначения Народного комиссариата государственной безопасности СССР «Местные» на территории Минской области Белорусской ССР, подполковник.

Вернуться

118

https://всепесни.рф/song/voenniepesni/nam_nuzhna_odna_pobeda

Вернуться

119

Сорокин П.А. Социология революции. М.: РОССПЭН, 2010. С. 60–61.

Вернуться

120

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 160.

Вернуться

121

Проблема (др.-греч. πρόβλημα) – в широком смысле сложный теоретический или практический вопрос, требующий изучения, разрешения; в науке – противоречивая ситуация, выступающая в виде противоположных позиций в объяснении каких-либо явлений, объектов, процессов и требующая адекватной теории для её разрешения; в жизни проблема формулируется в понятном для людей виде «знаю что, не знаю как», то есть известно, что нужно получить, но неизвестно, как это сделать, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/проблема

Вернуться

122

Кавелин К.Д. Наш умственный строй, см.: http://iphras.ru/elib/Kavelin_umstv_stroy.html. С. 312–313.

Вернуться

123

Автор в течение ряда лет осуществлял такой анализ при подготовке заключений Общественной палаты Российской Федерации по проектам федерального бюджета. В этих заключениях, официально принятых Общественной палатой, указывается, что проекты бюджетных программ не отвечают своим задачам. В 2018 г. к этому выводу присоединилась и Счетная палата РФ.

Вернуться

124

«Гражданский союз» был создан 21 июня 1992 г. на Форуме общественных сил. «Гражданский союз» как политический блок центристской ориентации, объединивший партии Всероссийский союз «Обновление», Демократическую партию России (ДПР) и Народную партию «Свободная Россия» (НПСР), молодёжные организации ДПР и НПСР, парламентскую фракцию и движение «Смена – Новая политика», Российский союз молодёжи (юридический правопреемник ВЛКСМ на территории России), а также ряд известных общественных деятелей. Автор в тот период руководил подготовкой экономической программы «Гражданского союза», см.: www.wikipedia.ru

Вернуться

125

Выкуп компании менеджментом (MBO) – это форма приобретения компании за счет и при условии привлечения заемных средств, используемая для передачи права собственности на акции компании от текущих акционеров к топ-менеджерам компании. При подобных сделках для финансирования значительной части стоимости покупаемой компании используются долговые и квазидолговые инструменты, см.: www.cfin.ru

Вернуться

126

Борусяк Л. Проект «взрослые люди». Интервью с А.Б. Чубайсом, см.: www.polit.ru

Вернуться

127

https://ru.wikipedia.org/wiki/проблема

Вернуться

128

Муромцев С.А. Определение и основное разделение права // Муромцев С.А. Избр. труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 453.

Вернуться

129

С нем.: Die Philosophen haben die Welt nur vcrschieden interpretiert, es kommt aber darauf an, sie zu verandern. Из работы «Тезисы о Фейербахе» (1845, опубл.: 1888) Карла Маркса (1818–1883). Эти слова высечены на пьедестале памятника Карлу Марксу на Хайгейтском кладбище в Лондоне.

Вернуться

130

Например, заметки Аббаса Галямова см.: https://echo.msk.ru/blog/gallyamov_a/2355497-echo/

Вернуться

131

Дискин И.Е. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 15–63.

Вернуться

132

Соответствующий подход был представлен в докладе ВЦИОМ на секции Гайдаровского форума в январе 2019 г.

Вернуться

133

Федотова В.Г. Европейский третий путь и его символическое значение для России и других стран // Социологическое обозрение. 2002. Т. 2. № 1.

Вернуться

134

Geoffrey M. Hodgson. Meanings of Methodological Individualism. Published in the Journal of Economic Methodology, 2009, 14(2), June. Р. 211–226.

Вернуться

135

Geoffrey M. Hodgson. Meanings of Methodological Individualism. Р. 211–226.

Вернуться

136

Штомпка П. Социология социальных изменений / пер. с англ., под ред. В.А. Ядова. М.: Аспект Пресс, 1996; Он же. Социология: анализ современного общества / пер. с польск. С.М. Червонной. М.: Логос, 2005.

Вернуться

137

Штомпка П. Социология социальных изменений. С. 265–267.

Вернуться

138

Заславская Т. Социетальная трансформация российского общества. Деятельностно-структурная концепция. М.: Дело, 2000; Она же. Современное российское общество: Социальный механизм трансформации: Учеб. пособие. М.: Дело, 2004.

Вернуться

139

Автор уже более 40 лет работает с соответствующим аппаратом. Эти проблемы были внимательно рассмотрены в: Дискин И.Е. Использование методов распознавания образов в управлении организационными системами. Дис. … канд. экон. наук. М., ЦЭМИ АН СССР, 1978.

Вернуться

140

Название «веберианская», использованное здесь, связано с тем, что эта модель является авторским переконфигурированием теоретических конструктов, использованных М. Вебером.

Вернуться

141

Например, «килонова скверна». «Килонова смута» – первая известная нам попытка установления тирании в Афинах (устранение злоупотребления архонтов – властвующей аристократии), «килонова скверна» – грех святотатственного убийства людей, ищущих убежища у алтаря богов, легший на афинский род Алкмеонидов из-за расправы над участниками заговора, см.: http://wikiredia.ru/килонова_смута

Вернуться

142

Как известно, М. Вебер много внимания уделял изучению истории религий. «Каждый пишет, как он слышит» (Булат Окуждава).

Вернуться

143

Разного рода соответствующие коллизии подробно разобраны в: Норт Д., Уоллес Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. М., 2011.

Вернуться

144

Хайдеггер М. Европейский нигилизм. Время и бытие: Статьи, выступления. М.: Республика. 1993.

Вернуться

145

Хайдеггер М. Время и бытие. С. 71.

Вернуться

146

Хайдеггер М. Время и бытие. С. 164.

Вернуться

147

Манифест Коммунистической партии // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 304–305.

Вернуться

148

Стругацкие А. и Б. Понедельник начинается в субботу // Библиотека современной фантастики. Т. 7. М.: Молодая гвардия, 1966.

Вернуться

149

Второй съезд РСДРП. Июль – август 1903 года. Протоколы. Протоколы и стенографические отчеты съездов и конференций Коммунистической партии Советского Союза. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959.

Вернуться

150

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 1, см.: https://www.litmir.me/br/?b=114525&p=1

Вернуться

151

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Сцена 5 / пер. М. Лозинского, см.: http://lib.ru/SHAKESPEARE/hamlet5.txt

Вернуться

152

Мангейм К. Идеология и утопия, см.: http://e-libra.ru/read/152011-ideologiya-i-utopiya.html. С. 31.

Вернуться

153

Здесь сказывается определенная преемственность «Единой России» и ее предшественников в политическом поле: «Гражданский союз», «Отечество – вся Россия». Эту преемственность легко проследить через персональные судьбы многих сегодняшних лидеров ЕР, которые вместе с автором активно действовали в названных политических проектах.

Вернуться

154

www.wciom.ru

Вернуться

155

Дискуссия о преобладающих в нашей стране моделях социального действия имеет явное политическое измерение. Выводы этой дискуссии влекут за собой соответствующий курс социальной политики.

Вернуться

156

Кертман Г. Интервью опубликовано 15 октября 2013 г., см.: rusplt.ru/society/pollsteri.html

Вернуться

157

www.wciom.ru

Вернуться

158

Фокус-группы проводились специалистами ВЦИОМ в Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде и Екатеринбурге. По гайду, разработанному под руководством автора.

Вернуться

159

В тексте сохранен язык респондента.

Вернуться

160

Рациональность // Дэвид Д., Джери Дж. Большой толковый социологический словарь. М.: Вече; АСТ, 2001.

Вернуться

161

https://yandex.ru/images/search?text=динамика ипотечного кредитования&img_url

Вернуться

162

Парсонс Т. К общей теории действия. Теоретические основания социальных наук. О структуре социального действия. М.: Академический проект, 2000. С. 491.

Вернуться

163

www.fom.ru: Кто готов взять на себя ответственность за происходящее в их городе/селе и за происходящее в стране? (по результатам общенационального опроса 1500 россиян 18+. Статистическая погрешность не превышает 3,6 %. Июль 2018.)

Вернуться

164

www.fom.ru (доминанты № 14. 15.04.2010. Гражданский климат и «люди XXI»).

Вернуться

165

www.fom.ru (доминанты № 14. 15.04.2010. Гражданский климат и «люди XXI»).

Вернуться

166

www.fom.ru (доминанты № 14. 15.04.2010. Гражданский климат и «люди XXI»).

Вернуться

167

Богоявленский Д.Д. Российские самоубийства и российские реформы // Население и общество. 2001. № 52.

Вернуться

168

Это определение было дано автором в целом ряде публичных выступлений.

Вернуться

169

Маяковский В.В. Хорошо // Маяковский В.В. Избр. соч. В 2 т. М.: Художественная литература. 1981. Т. 2. С. 267.

Вернуться

170

http://songspro.ru/1/Aleksandr-Galich/tekst-pesni-Tovarishch-Paramonova

Вернуться

171

http://www.bards.ru/archives/part.php?id=44116

Вернуться

172

См.: Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

173

Парсонс Т. К общей теории действия. Теоретические основания социальных наук. О структуре социального действия. С. 498.

Вернуться

174

Более подробно эта проблема рассмотрена в: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию. М.: РОССПЭН, 2008. С. 179–212.

Вернуться

175

Сысоев Т. Музыка, которая заглядывает за предел. Почему русский хип-хоп стал мейнстримом современной молодежной культуры // Эксперт. 2019. № 4. 21–27 января. С. 100–103.

Вернуться

176

«Олимпия» (фр. Olympia) – картина, написанная в 1863 г. французским импрессионистом Эдуардом Мане. Будучи выставленной на Парижском салоне 1865 г., картина стала причиной одного из самых больших скандалов в истории искусства, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/1865_%D0%B3%D0%BE%D0%B4

Вернуться

177

Достаточно напомнить:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья –

Бессмертья, может быть, залог!

(Пушкин А.С. Пир во время чумы), см.: https://ilibrary.ru/text/469/p.1/index.html

Вернуться

178

Представляется, что определенные электоральные проблемы, которые испытывает сегодня партия «Единая Россия», связаны как раз с тем, что отмеченное ранее обращение этой партии к рационализированным ценностям сегодня в значительной мере теряет своего адресата.

Вернуться

179

Левинсон А. Праздники позитивной солидарности // Pro et Contra. 2012. Ноябрь-декабрь.

Вернуться

180

Социальная интеграция прежде всего определяется тем, что индивид воспринимается в качестве члена соответствующей группы или сообщества, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/социальная интеграция

Вернуться

181

Интересующиеся могут обратиться к: Фоллет К. Столп огненный. М.: АСТ, 2018. Как хорошо известно, Фоллет очень бережно работает с историческим материалом, и ссылка на него не противоречит академическим традициям.

Вернуться

182

«Бог призвал Авраама принести своего любимого сына Исаака «во всесожжение” “в земле Мория”, “на одной из гор”. Авраам, не колеблясь, повиновался». (Быт. 22:1-19).

Вернуться

183

Рембрандт ван Рейн. Жертвоприношение Авраама. Эрмитаж. Фрагмент.

Вернуться

184

Здесь невозможно не вспомнить известное высказывание Г. Гегеля: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса».

Вернуться

185

Подробнее о «гражданской религии» см.: Стаут Дж. Демократия и традиция. М.: ИД «Территория будущего», 2009.

Вернуться

186

Эти проблемы были более детально рассмотрены в: Дискин И. Институты: загадка и судьба. С. 64–70.

Вернуться

187

https://fil.wikireading.ru/25111

Вернуться

188

Аутодафе (исп. auto de fe, лат. actus fidei, букв. акт веры) – в Средние века в Испании и Португалии торжественная религиозная церемония, включавшая в себя процессии, богослужение, выступление проповедников, публичное покаяние осужденных еретиков, чтение и исполнение их приговоров, как правило, сожжение на костре, см.: https://dic.academic.ru/dic.nsf/catholic/267/

Вернуться

189

Interview with The Financial Times: http://en.kremlin.ru/events/president/news/60836

Вернуться

190

События на площади Тяньаньмэнь, как представляется, были ранним признаком этого процесса.

Вернуться

191

Достаточно вспомнить ужасы реставрации Неаполитанского королевства, когда сестра казненной французской королевы Марии-Антуанетты, королева Мария Каролина Австрийская, стала вдохновительницей просто неслыханного по своей жестокости террора против республиканцев.

Вернуться

192

См. раздел «Институциональные конвенции» в: Дискин И.Е. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. С. 153–174. Эти положения затем были развиты в: Дискин И.Е. Институты: загадка и судьбы.

Вернуться

193

В материалах этой главы использованы материалы социологического исследования «Гражданские ценности и социальные институты», осуществленного под руководством автора в рамках президентского гранта № Г-56-2/14, предоставленного на основании конкурса, проведенного ИСЭПИ. Разработка инструментария и сбор эмпирического материала был осуществлен ВЦИОМ.

Вернуться

194

«Российский прорыв», безусловно, относится к этому классу общественных преобразований. Обзор теорий соответствующих преобразований, роли качества институтов в их успехе представлен в: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию. С. 18–46; Он же. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. С. 130–174.

Вернуться

195

Обсуждение социальной природы институтов и их социального функционирования см.: Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

196

Мейхью Л. Социология права, см.: https://scibook.net/raznyih-stran-cotsiologiya/sotsiologiya-prava-leon-19479.html

Вернуться

197

См.: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию; Он же. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна; Он же. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

198

Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию; Он же. Кризис… И все же модернизация. М.: Европа, 2009.

Вернуться

199

Кирчик О. Экономика конвенций, экономическая гетеродоксия и социальная онтология // Вопросы экономики. 2010. № 7. С. 4.

Вернуться

200

Бесси К., Фавро О. Институты и экономическая теория конвенций // Вопросы экономики. 2010. № 7. С. 7, 22.

Вернуться

201

Кирчик О. Экономика конвенций, экономическая гетеродоксия и социальная онтология.

Вернуться

202

Бесси К., Фавро О. Институты и экономическая теория конвенций.

Вернуться

203

Читатель сам может привести многочисленные примеры приватного использования государственных ресурсов. Долгое время использование труда солдат на строительстве дач «начальства» даже не скрывалось. Также «низовая» коррупция, поборы в больницах, школах и т. д. даже не считались грехом. Ситуация здесь лишь начала меняться.

Вернуться

204

Гудков Л., Дубин Б. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества. 27 июня 2003 г., см.: www.polit.ru

Вернуться

205

О чем мечтают россияне: идеал и реальность. М.: Весь мир, 2013. С. 287.

Вернуться

206

Дубов Ю. Большая пайка. М.: Вагриус, 2005; Варяги и ворюги; М.: Вагриус. 2003; Меньшее зло. М.: КоЛибри, 2005; Дубовицкий Н. Околоноля; М., 2009.

Вернуться

207

Высказано в частной беседе с автором.

Вернуться

208

События на Украине показывают последствия альтернативного сценария – доминирующей роли олигархов в определении экономического и политического курса страны.

Вернуться

209

Этим, как представляется, можно объяснить коллизии вокруг приватизации «Башнефти».

Вернуться

210

За 2009–2014 гг. инвестиции выросли в 1,7 раза. Возобновившийся рост в 2017–2018 гг. основан на опережающем росте инвестиций.

Вернуться

211

Американский социолог Уильям Айзек Томас (1863–1947) утверждал: «Если ситуация мыслится как реальная, то она реальна по своим последствиям».

Вернуться

212

www.wciom.ru

Вернуться

213

Гудков Л., Дубин Б. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества.

Вернуться

214

Гудков Л., Дубин Б. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества.

Вернуться

215

По данным ВЦИОМ, в декабре 2015 г. этот уровень доверия составлял 54 %.

Вернуться

216

Дискин И. Что впереди? Россия, которая (все еще) возможна. С. 175–207.

Вернуться

217

Сегодня в результате «посткрымского консенсуса» ситуация кардинально иная, но аналитическая ясность требует рассмотрения этой «ветки» сценария.

Вернуться

218

В 1968 г. в ходе выступлений студентов и всеобщей забастовки, а также из-за вызванной ими угрозы глубокой политической нестабильности президент де Голль на несколько дней покинул Париж. Угроза остаться один на один с революционерами привела в ужас средний класс, который затем в массовом порядке проголосовал на парламентских выборах за правящую партию.

Вернуться

219

См. журнал «Эксперт».

Вернуться

220

Довлатов С.Д. Малое собр. соч. М.: Азбука, 2014, см.: https://www.labirint.ru/books/338417/

Вернуться

221

Лев Троцкий. Портреты. C. 31.

Вернуться

222

Автор представлял Общественную палату в деятельности Рабочей группы по подготовке политической реформы. Основные предложения оппозиции, озвученные С.С. Удальцовым, были приняты.

Вернуться

223

Об этой интенции, в частности, свидетельствуют многочисленные интервью М.Б. Ходорковского.

Вернуться

224

Бердяев Н.А. Судьба России. С. 274.

Вернуться

225

Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2004.

Вернуться

226

Дискин И.Е., Федоров В.В. Респонсивность современной российской политической системы // Мониторинг общественного мнения. 2000. № 6(100). Ноябрь-декабрь. С. 4–11.

Вернуться

227

Мангейм К. Идеология и утопия, см.: http://modernlib.net/books/mangeym_karl/ideologiya_i_utopiya

Вернуться

228

Мейхью Л. Социология права. Цит. по: Правовая мысль. Антология. С. 903.

Вернуться

229

Концепция «понимающего государства» была предложена автором в докладе на конференции «Что нас объединяет: понимающее государство, справедливый закон» (Санкт-Петербург, 4 сентября 2018 г.), организованной в рамках проекта ОП РФ «Общероссийское единство. Что нас объединяет».

Вернуться

230

Цит. по: Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: ИД «Территория будущего», 2009. С. 179.

Вернуться

231

См.: Российское волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития / под ред. Е.С. Петренко. М.: Общероссийский общественный фонд «Общественное мнение», 2019.

Вернуться

232

Бердяев Н.А. Судьба России. С. 73.

Вернуться

233

Куприн А. Собр. соч. Т. 9: Очерки, воспоминания, статьи. М.: Правда, 1964.

Вернуться

234

Даже попытки виднейшего правоведа и советника президента М.А. Федотова включить эту категорию (при посильном участии автора) в качестве основополагающей при подготовке проекта Федерального закона «Об основах общественного контроля Российской Федерации», увы, не увенчались успехом.

Вернуться

235

Горшков М.К. Российское общество как оно есть. М.: Новый хронограф, 2011. С. 289.

Вернуться

236

Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

237

Эта компромиссная формулировка была предложена протоиереем отцом Александром Пелиным, который в качестве моего заместителя в Комиссии Общественной палаты по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений принимал и по сию пору принимает активное участие в реализации проекта ОП РФ «Общероссийское единство. Что нас объединяет».

Вернуться

238

Дискин И.Е. «Российский прорыв» и задачи гражданского общества, см.: https://www.oprf.ru/blog/?id=2519

Вернуться

239

Мчедлова М.М. Межрелигиозные отношения и социальная консолидация в России // Вестник российской нации. 2018. № 4(62). С. 11–27.

Вернуться

240

Сурков Вл. Долгое государство Путина. О том, что здесь вообще происходит // Независимая газета. 11.02.2019.

Вернуться

241

www.wciom.ru

Вернуться

242

Теорема Эрроу (также известна как «парадокс Эрроу», англ. Arrow’s paradox) – теорема «о невозможности демократии» как коллективного выбора. Сформулирована американским экономистом Кеннетом Эрроу в 1951 г., см.: https://en.wikipedia.org/wiki/Social_choice_theory

Вернуться

243

http://www.aforizmik.ru/politika-i-politiki/cherchill-o-politike-i-politikah/

Вернуться

244

Федеральный закон от 28.06.2014 № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации».

Вернуться

245

По мнению Вебера, жестко формализованный характер бюрократических отношений, четкость распределения ролевых функций, личная заинтересованность бюрократов в достижении целей организации приводят к принятию своевременных и квалифицированных решений, основанных на тщательно отобранной и проверенной информации. https://bstudy.net/687338/ekonomika/sotsiologicheskoe_ponimanie_byurokratii

Вернуться

246

В устах великого президента: «that government of the people, by the people, for the people», Геттисбергская речь Авраама Линкольна, см.: 4brain.ru (17.06.2014).

Вернуться

247

Маркс К. и Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии, см.: https://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm

Вернуться

248

Даль Р.А. Проблемы гражданской компетентности // Пределы власти. 1994. № 1. С. 53.

Вернуться

249

Этот вывод сделан автором на основе собственных включенных наблюдений в качестве члена Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека.

Вернуться

250

Индекс на сайте ВЦИОМ: http://wciom.ru/news/ratings/indeks_straxov/

Вернуться

251

Российское волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития / под ред. Е.С. Петренко. М.: Общероссийский общественный фонд «Общественное мнение», 2019.

Вернуться

252

https://obrazovaka.ru/sochinenie/komu-na-rusi-zhit-horosho/grisha-dobrosklonov

Вернуться

253

Бердяев Н.А. Судьба России. С. 223–224.

Вернуться

254

Цит. по: Липсет С.М. Размышления о капитализме, социализме и демократии // Пределы власти. 1994. № 1. С. 13.

Вернуться

255

Автор знает, о чем говорит, и полагает, что имеет моральное право говорить это. Позади не самые радужные воспоминания о сентябре-октябре 1993 г., когда вместе с С.Ю. Глазьевым автор пытался найти мирный путь решения конфликта («обращение тринадцати»). В 2003 г. публикация доклада «Государство и олигархия», написанного под руководством автора, также стала тяжелым испытанием. В обоих случаях очень влиятельные люди интересовались, почему я так плохо забочусь о семье, жене и детях. Даже через столько лет воспоминания вызывают дрожь. Врагу не пожелаю. Но тут нужно помнить завет К.А. Гельвеция «Нравственность соблюдается либо страстью, либо никак».

Вернуться

256

Токвиль А. де. Демократия в Америке. https://www.civisbook.ru/files/File/Tokville_Democracy_1.pdf

Вернуться

257

Островский А.Н. На всякого мудреца довольно простоты // Островский А.Н. Собр. соч. В 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 5.

Вернуться

258

Островский А.Н. На всякого мудреца довольно простоты // Островский А.Н. Собр. соч. В 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 5.

Вернуться

259

Не имея возможности подробно остановиться на этом вопросе, считаю необходимым отослать интересующегося читателя к: Мерсиянова И., Якобсон Л. Институциализация гражданского общества и третий сектор // Гражданское общество современной России. Социологические зарисовки с натуры / отв. ред. Е.С. Петренко. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2008. Современная ситуация представлена в: Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития // Социологические наблюдения развития волонтерского движения в России 2008–2018 г. М.: Общероссийский общественный фонд «Общественное мнение», 2018.

Вернуться

260

Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития.

Вернуться

261

Мерсиянова И., Якобсон Л. Институциализация гражданского общества и третий сектор. С. 31.

Вернуться

262

Мерсиянова И., Якобсон Л. Институциализация гражданского общества и третий сектор. С. 32.

Вернуться

263

Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития. С. 20.

Вернуться

264

Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития. С. 20.

Вернуться

265

Волонтерское движение: новый стиль жизни и новый этап развития. С. 21.

Вернуться

266

Доклад о состоянии гражданского общества в Российской Федерации за 2018 год. Общественная палата Российской Федерации. М., 2018.

Вернуться

267

По поручению секретаря Палаты автор готовил проект заключения, принятого затем на пленарном заседании Палаты.

Вернуться

268

https://www.e-reading.club/chapter.php/90393/69/Denisov%2C_Li%2C_Torkunov_-_Koreiiskiii_poluostrov__metamorfozy_poslevoennoii_istorii.html

Вернуться

269

Этой максимой «Salus populi suprema lex esto» Цицерон предписывает римским правителям подчиняться интересам народа, благо которого должно быть для них высшей властью, см.: Цицерон. О законах. III, 3, 8.

Вернуться

270

Более подробно соответствующий круг проблем, включая теоретические подходы к модернизации, был ранее рассмотрен в: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию.

Вернуться

271

Бенчмаркинг (англ. Benchmarking) – сопоставительный анализ на основе эталонных показателей, это процесс определения, понимания и адаптации имеющихся примеров эффективного функционирования компании с целью улучшения собственной работы.

Вернуться

272

Генеральный план «Ост» (нем. Generalplan Ost) – обширная программа закрепления господства Третьего рейха в Восточной Европе; предусматривал принудительное выселение с территории Польши и оккупированных областей СССР до 75–85 % населения и размещение его в Западной Сибири, на Северном Кавказе и в Южной Америке, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Генеральный_план_Ост. Следует отметить, что этот план включал ликвидацию любых институтов, обеспечивающих поддержание национальной и культурной идентичности.

Вернуться

273

В середине 1850-х гг., предвидя войну с Австрией как с врагом объединения Германии, Бисмарк сказал: «Не словами, но кровью и железом будет объединена Германия», см.: История дипломатии / под ред. В.П. Потемкина. М., 1941. Т. I. С. 482.

Вернуться

274

Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII века и реформа Петра Великого. 2-е изд. М., 2011.

Вернуться

275

Бердяев Н.А. Судьба России. С. 226.

Вернуться

276

Свобода от ценностных суждений; идеологическая нейтральность, см.: https://dic.academic.ru/contents.nsf/eng_rus/

Вернуться

277

Никонов В.А. Эпоха перемен: Россия 90-х глазами консерватора. М., 1999.

Вернуться

278

Ионин Л.Г. Апдейт консерватизма. М., 2010.

Вернуться

279

Шувалов Ю.Е., Посадский А.В. Идеология российского консерватизма: основополагающие принципы и современные формы. М.: Изд-во Российского ин-та стратегических исследований, 2012.

Вернуться

280

Поляков Л.В. Российский консерватизм: вызовы и ответы: М.: ИД ВШЭ, 2014.

Вернуться

281

Поляков Л. Консерватизм в России: политтехнологический симулякр или исторический выбор? Декабрь 2015, см.: https://www.ifri.org/sites/default/files/atoms/files/ifri_rnv_90_rus_poliakov_protege

Вернуться

282

Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию.

Вернуться

283

Зудин А.Ю. Очерки идеологии развития. Тетради по консерватизму: Альманах Фонда ИСЭПИ: № 2(2): Форум «Бердяевские чтения», 16 мая 2014 г. Доклады и статьи. М.: Фонд ИСЭПИ, 2014.

Вернуться

284

Вишневский А.Г. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

Вернуться

285

Бердяев Н.А. Судьба России. С. 218.

Вернуться

286

Кровь, тяжкий труд, слёзы и пот (англ. Blood, toil, tears, and sweat), речь У. Черчилля в палате общин 13 мая 1940 г., см.: https://ru.wikipedia.org/wiki

Вернуться

287

Талиона закон (от лат. talio, возмездие, равное по силе преступлению) – принцип наказания, сложившийся в родовом обществе. Заключался в причинении виновному такого же вреда, который нанесен им (око за око, зуб за зуб). До сих пор используется в странах, уголовное право которых основано на нормах шариата, см.: https://dic.academic.ru/dic.nsf/lower/18689

Вернуться

288

Фадеев В. Неравенство и бедность. Секретарь Общественной палаты РФ. Глава из книги, готовящейся к публикации // Эксперт. 2019. № 4(1104).

Вернуться

289

Фадеев В. Неравенство и бедность. Секретарь Общественной палаты РФ. Глава из книги, готовящейся к публикации // Эксперт. 2019. № 4(1104).

Вернуться

290

Революция Мэйдзи – система социально-экономических, военных и политических реформ в Японии 1868–1889 гг. Благодаря им Япония стала одним из развитых и могущественных государств мира. Годы Мэйдзи существенно изменили все сферы жизни японцев, см.: Полохало Ю.Н. Революция Мэйдзи и реформы управления в Японии // Управленческое консультирование: История и культура, 2006.

Вернуться

291

Арвинд Кеджривал (хинди ; род. 16.8.1968) – индийский гражданский активист и политик, один из лидеров антикоррупционного движения 2011 г., с декабря 2013 г. главный министр Дели.

Вернуться

292

Эту проблему в связи с вопросом об эволюции концепций развития мы более подробно рассматривали в: Дискин И.Е. Институты: загадка и судьба.

Вернуться

293

Он говорил это как в частных разговорах, так и в своих публичных выступлениях.

Вернуться

294

См.: Дискин И.Е. Прорыв. Как нам модернизировать Россию.

Вернуться

295

Предупрежден, значит, вооружен (лат. Praemonitus, praemunitus) – древнее лат. выражение, которое означает: тот, кто предупрежден, имеет возможность быть готовым к неприятностям, сложностям, см.: http://dslov.ru/pos/p1262.htm

Вернуться

Content

Дискин Иосиф Евгеньевич Альтернативы «российского прорыва»