Евгений Бульба

Биология VS Буддизм: почему гены против нашего счастья и как философия буддизма решает эту проблему

© Бульба Е.В., текст, 2020

© Арутюнян Л.С., иллюстрации, 2020

Введение

В идеале, если мы хотим привести убедительные доводы в пользу внутренних ценностей и нравственного образа жизни, то, живя в эпоху науки, мы должны излагать свою позицию, пользуясь исключительно научными терминами. И пусть пока это невозможно сделать на основе одних только данных строгих исследований, я уверен, что со временем мы будем получать все более надежные подтверждения важности внутренних, нравственных ценностей[1].

Далай-лама XIV

Людям, засевшим в уютных гаванях своих религий, невдомек, какие колоссальные баталии ведутся в науке по поводу природы нравственности. Недавно на этом фронте появились новые направления – социобиология и эволюционная психология.

Не все обыватели знакомы со взглядами Сократа, Аристотеля, Августина и Декарта. Для многих это просто звучные имена. Однако эти люди, как и многие другие, породили наш стиль мышления, и, знаем мы это или нет, мировоззрение каждого из нас несет отпечаток их идей. К примеру, аргументация Августина, подхваченная и распространенная сторонниками, оказала влияние на каждого христианина. Его идеи были восприняты семинариями и монастырями и дошли до самых глухих деревень. Когда полуграмотный священник с амвона рассказывал таким же неграмотным крестьянам о том, как себя вести, как искать Бога, в чем находить опору, то он говорил словами Августина. Идея Августина о том, что каждый человек может найти частичку Бога в себе и опираться на эту частичку в минуты слабости и испытаний, распространилась и стала восприниматься как естественная.

В момент очередного знакового философского открытия рождались идеи, которые формировали правила политики, нормы справедливости, понятие честности и правоты. Новые взгляды проникали в каждую мелкую житейскую ситуацию. Рафинированный и непонятный большинству потомков философский диспут накладывал на людей отпечаток, и они удивились бы, узнав, что их привычные мысли и мотивации сформированы человеком, о существовании которого они даже не подозревали.

Мы можем этого не осознавать, но что-то похожее происходит прямо сейчас. Взгляды человечества постепенно меняются. Причины этого изменения массового сознания лежат, казалось бы, в умозрительном споре, который ведется в эволюционной биологии относительно природы морали. Выводы из этого спора проявляются в том, как ведут себя политики при решении проблем, каким образом строится экономика и производственные отношения, каким образом воспринимается честное партнерство, как развиваются технологии, в какие области направляются исследовательские усилия.

Море вопросов

На нас постоянно влияют те или иные, на первый взгляд ничтожные, обстоятельства, неосознанная информация, внутренние силы, о которых мы не знаем ровным счетом ничего[2].

Роберт Сапольски

Что заставляет нас вести себя так… так, как мы себя ведем? Откуда взялись правила? Почему мы должны соответствовать каким-то нормам, которые никто не придумал, но которые незыблемы, как гранитная скала? Почему нам так сложно нарушить витающие в воздухе общепринятые требования, которые не прописаны ни в одном законе, но при этом нарушить их страшнее, чем преступить уголовный кодекс? Откуда берется совесть и почему чувство справедливости дороже жизни? Почему нам приятно чувствовать себя порядочными людьми и окружать себя такими же? Почему свои неблаговидные поступки мы пытаемся перекрасить и выставить в достойном свете? Почему порой так сложно заставлять себя следовать моральным заповедям и при этом так приятно ощущать себя порядочным человеком?

Если вы задавали себе эти вопросы, то эта книга для вас.

Пытаясь разрешить загадку происхождения морали, мы обращаем внимание на разные культуры – и обнаруживаем схожие нормы. Мы изучаем историю цивилизации и находим, что в древних и во многом примитивных сообществах существовала развитая мораль, отличающаяся от нашей скорее формой, но не сутью. Похоже, что сравнительная социология показывает, что мораль существовала всегда, но не отвечает на вопрос о том, откуда она взялась.

Если так, то ответ нужно искать в феноменах, которые древнее, чем записанная история. Мы обращаемся к психологии и обнаруживаем, что понятия добра и зла появляются уже в младенческом возрасте, то есть до родительского влияния. Значит, происхождение морали еще глубже. Расширив сферу поиска, мы с удивлением обнаружим, что моральные правила есть у человекообразных обезьян; что сдерживающие нормы есть у стайных хищников, врановых, дельфинов, слонов… Получается, что «наши» устои не только наши? Что нравственность не заслуга религии? Что мудрецы, записавшие в священных книгах моральные заповеди, были не авторами, но скорее трансляторами?

Откуда тогда? Откуда в нас этот голос совести?! Заставляющий порой вести себя во вред собственным интересам. Даже тогда, когда этого никто не увидит и не оценит. Почему мы чувствуем тонкую радость всякий раз, когда понимаем, что не пошли на поводу у собственного эгоизма и поступили альтруистично? Почему едва уловимые муки совести способны свести с ума даже самого прожженного циника? Почему деспот и тиран всегда ищет самооправданий – хоть каких-нибудь, пусть даже самых банальных?

Мы ежедневно предстаем перед множеством моральных выборов: чью сторону принять в споре, за что хвалить и ругать ребенка, за кого из родственников заступиться, как повести себя в двусмысленной ситуации, кому оказать помощь, как лавировать между начальством и подчиненными… За часть принятых решений мы частенько расплачиваемся муками совести.

Как найти верный критерий принятия решений? Это то, в чем каждый отчаянно нуждается! Однако ответов и вариантов будет множество. Возможно, какой-то из подходов нам понравится, и мы примем критерии определенной прослойки, группы, мистического сообщества, религиозной секты… Через некоторое время мы изменимся, станем опытнее… и поймем, что моральные критерии не всегда надежны и что, руководствуясь ими, мы снова наделали глупостей, а некоторые «авторитетные мнения» ведут не просто к мукам совести, а к жизненной катастрофе.

Как избежать подобной ситуации? Рискну предположить, что перед тем, как искать критерии морального выбора, нужно разобраться в происхождении морали. Во всяком случае попытаться.

Безусловно, мы можем быть нравственными и не понимать, откуда взялись моральные устои. Ощущать себя хорошим, порядочным человеком – уже достаточная причина. Совершенно не обязательно разбираться в устройстве автомобиля, чтобы доехать до булочной. Но… хочется уверенности и гарантии, что ошибки будут редкими. Уверенности, происходящей не из веры и самоубеждения, но из логически правильной и проверенной системы.

Объяснение морали и формулировка критериев долго оставались прерогативой религий. Христианские критерии отличаются от исламских или иудейских, тем более от индуистских, и все же в них много общего. Люди чаще всего принимают традиционное религиозное объяснение морали, хотя есть и другие подходы: политический, националистический, половой, политэкономический, гуманистический… Выбрав любой из них, мы формируем свою жизнь. Каждый из этих подходов не является универсальным в силу того, что не исходит из базового механизма, а богатство запутанных альтернатив делает нас беспомощными.

Сегодня вопросом о происхождении морали начала заниматься биология. Ученые-эволюционисты вторглись в ту область, которая была прерогативой философии и религии. Социобиология как никогда подошла близко к объяснению феномена нравственности, и хотя наука, похоже, нашла ответ на вопрос «кто виноват?», она все еще далека от ответа на вопрос «что делать?».

Если мы будем ясно представлять происхождение морали, то некоторые мучительные дилеммы разрешатся сами собой. Мы порой годами пребываем в невыносимой, безвыходной ситуации, не в силах принять правильное решение. Перебирая всевозможные аргументы, мы принимаем решение и все же испытываем чувство вины. Однако огромное количество моральных терзаний созданы некорректным определением проблемы. А ведь вполне возможно, что в каждом из нас встроен готовый механизм нахождения верного решения в большинстве моральных дилемм. Мы просто не знаем, как он устроен, как им пользоваться… Разобравшись с этими «конструктивными особенностями», мы облегчим себе жизнь и перестанем терять время и силы на преодоление трудностей, которых просто не должно существовать. Многие сложности порождены лишь некорректными вопросами к самому себе, и фактически, производя такие псевдопроблемы, мы создаем бурю в стакане воды и тонем в этом глупом «шторме». Прекратив отвлекаться на вымышленные игры, мы сможем подойти к пределу, за которым высятся вызовы, требующие осознанных и смелых решений.

Зачем биологу буддизм?

В 2009 году Исследовательский центр Пью провел опрос среди американцев по вопросу: «Согласны ли вы с тем, что эволюция наилучшим образом объясняет происхождение человека?» Больше всего согласившихся оказалось среди буддистов – 81 % – и индуистов – 80 %[3].

Франс де Вааль

По ходу книги мы попробуем разобраться, какое же это такое животное – человек?! В чем биологический смысл альтруизма, как он возникает у самых разных организмов. Мы выясним, как биологический альтруизм проявляется у человека и как приводит к тому, что мы называем нравственностью. Затем мы сравним новые знания о происхождении нравственности с результатом – сформированной моральной системой. В качестве примера такой системы возьмем буддизм.

Некоторые специалисты называют буддизм не религией, а скорее морально-этическим учением. Известный ученый и популяризатор науки Ричард Докинз, обрушиваясь с критикой на религии, не касается буддизма и конфуцианства, считая их этическими системами. С такой оценкой можно спорить, но ее не было бы без достаточных причин. Буддизм действительно предлагает свою версию происхождения морали и демонстрирует результат нравственного поведения. Если наука объясняет, как мораль стала атрибутом вида гомо сапиенс, то буддизм раскрывает нюансы моральных дилемм мятущегося индивидуального сознания. Иначе говоря, если наука отвечает на вопрос «кто виноват?», то проверенное традиционное морально-этическое учение может ответить на вопрос «что делать?». Совмещение научного описания и буддийских методов порождает универсальную синкретичную систему, гармонично отвечающую на самые болезненные вопросы. На пути к пониманию такой системы мы должны сравнить буддийскую и эволюционную трактовку нравственности.

Буддизм практичен и к нравственности подходит как к методу трансформации личности. В буддийской философии нравственность – основная духовная сила. Наука отвечает на мучающие вопросы и позволяет побороть сомнения. Она показывает, как мораль появилась и как регулирует отношения в обществе; помогает увидеть границу между врожденной моралью, в обладании которой нет никакой заслуги, и совестью, развитой благодаря личным усилиям (индивидуальной нравственностью). Повышая планку, наука предлагает холодный душ! Он шокирует, нокаутирует самооценку и возвращает на землю… Но он необходим, если мы не хотим под влиянием ошибочных взглядов парить в воображаемых высях надуманных достижений.

Противоречие между буддизмом и эволюционной биологией состоит в том, что они по-разному видят цель нравственности, и на этом поле интеллектуальные битвы вряд ли затихнут. Однако, дистанцируясь от данного противоречия, мы получаем современное мировоззрение, объясняющее природу человека, его глубинные мотивации, происхождение так называемых благородных черт и, главное, возможность увидеть, где начинается то, что мы называем «духовностью».

Соединение этих теорий окажется удивительно отрезвляющим. Столь привычные розовые очки, так приукрашивающие нашу собственную суть и нравственное самосовершенствование, разлетятся вдребезги от столкновения с холодной прозой научного метода.

Буддизм и биологические дисциплины подходят к носителю нравственности с разных сторон. Зоопсихология показывает исходную точку того, что мы считаем «истинно человеческой» моралью. Эволюционная психология не оставляет камня на камне от убежденности в том, что мы управляем собой, существенно сужает сферу свободы воли и показывает, как истоки морали постепенно развивались в животном мире и как потом трансформировались в человеке.

Под линзой научного метода усредненный представитель гомо сапиенс раскладывается по полочкам и наследует животную способность к моральному выбору, обезьянью логику и общебиологические инстинкты и программы. Каждый из нас является именно таким типичным сапиенсом, и тем не менее найти его невозможно – он существует только как абстракция. Биология рассматривает человека как подобную абстракцию, как представителя своего вида. Этот подход никак не помогает с личными проблемами морального выбора. Выбор придется делать самим! Как и отвечать за его последствия.

Наши нравственные терзания – только лично наши и имеют мало общего с усредненным образом. Общее у людей – лишь происхождение механизмов, которые заставляют испытывать муки совести, страдать от одиночества или последствий своих грехов. События внутренней жизни всегда индивидуальны и так много значат на внутренних весах, что совершенно заслоняют принятие того факта, что в исходной точке каждый из нас – заурядная особь!

Заурядность происхождения «самых возвышенных» личных помыслов и характеристик не уничтожает неповторимости индивидуальных переживаний, и вся глубина научного метода и мощь эрудиции оказывается бесполезной перед конкретной трагедией и болью личных потерь. Буддизм же рассматривает мораль на индивидуальном уровне, от самой первой мысли о том, чем различаются «хорошо» и «плохо», до вечных проблем, которые практически неразрешимы на уровне массового сознания и типового подхода. Дхарма помогает определиться там, где подчас кажутся верными диаметрально противоположные выходы.

Глупость и философия

Совершенно очевидно, что человеческая мысль в области морали и этики попросту не поспевает за стремительным прогрессом в накоплении знаний и возрастании могущества человечества.

Далай-лама XIV

Многоэтажное и величественное здание буддийской этики, выстроенное более чем за два тысячелетия, зиждется на одной простой идее – не причиняй вреда. На первый взгляд, эта идея кажется совпадающей с универсальным золотым правилом этики, гласящим: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Однако это не так. Буддийский подход к морали отличается от принятого в авраамических религиях и современном западном обществе.

Если говорить о формальных отличиях, то буддийское правило «не вреди» распространяется не только на людей, но на всех живых существ. Эта деталь выглядит формальной лишь на первый взгляд. В буддийской картине мира круг партнеров в отношениях неизмеримо шире. За такой разницей скрывается принципиальное отличие философских взглядов на человеческую жизнь, на ее смысл и цели. Признаемся мы себе в этом или нет, но трактовка этого «чисто теоретического» вопроса определяет нашу жизнь вплоть до мелочей. Отношение к животным – яркий пример, показывающий, как подобные идеи управляют человеческим поведением; а споры о том, является ли человек животным, сегодня на самом острие борьбы между косностью и прогрессом, мракобесием и просвещенностью.

Говоря о системах морали в разных традициях, мы наталкиваемся на различающиеся трактовки человеческой природы, влекущие за собой кардинальные отличия в схемах восприятия и поведения.

В авраамических религиях Божья благодать не распространяется на животных. Такая позиция не позволяет считать животное полноценным объектом сострадания, в результате идея вегетарианства нетипична для этих религий, жестокое обращение с животными не считается грехом, а в исламе и ортодоксальном иудаизме в век компьютеров и космических полетов практикуют жертвоприношения животных.

В свою очередь, отношение материалистического потребительского массового сознания к животным выглядит совершенно демоническим. Если использование животного для заклания представляется мракобесием, все же имеющим какой-то религиозно-исторический подтекст, то в потребительском обществе животное рассматривается с цинично-пользовательской точки зрения. На жизни животных выстроены мясная, кожевенная и фармакологическая индустрии.

Согласно же буддизму, животные – это одна из групп, входящая в общую категорию «существ», и в отношении к ним необходимо соблюдать нравственный принцип «не вреди». Следствием является признание того, что человек – высокая, но не абсолютно сверхценная форма жизни. Буддизм не проводит неразмываемой границы между человеком и животным. Если говорить о качестве бытия, глубине страданий и ценности жизни, то это скорее количественная, чем качественная разница.

Современная биология, как и буддизм, стирает принципиальную границу между животным и человеком. Но если буддизм подводит к этому как бы «сверху» – подтягивает животное до уровня человека, утверждая ценность любой жизни, то наука заходит с противоположного конца – показывает, что человек – это представитель животного мира.

Такое поразительное единодушие между современной биологией и буддизмом привносит нотки свежести в извечный диспут о природе человека и заставляет обновить этические нормы.

Прошлый век символически был объявлен веком физики и попыток найти физическую природу реальности. Нынешнее столетие станет веком биологии и связанных с ней дисциплин: медицины, генетики, нейрологии… Мы редко задумываемся о тех сюрпризах, которые готовит нам биология. Они могут оказаться неожиданными и даже более фантастическими, чем медицина генетических усовершенствований и биопротезирование. Речь идет о формировании общественного сознания. За последние тридцать лет эволюционная биология достигла ошеломляющих успехов. Современная наука открывает наши глаза на то, что поведение человека наследственно определено глубже, чем нам внушали всю предыдущую эпоху. Наша свобода воли практически иллюзорна, а истоки нравственного самосознания пришли из животного прошлого; и главное – наша животная природа вовсе не так отвратительна, как внушали устаревшие моральные догматы.

«Животные», – цедим мы сквозь зубы при виде агрессивной толпы, крушащей витрины. «Скотина», – шипим, узнав о неожиданной подлости человека, которому доверяли. «Зверь», – негодуем, сталкиваясь с чьей-то жестокостью. «Похотливое животное», – осуждаем беспринципного человека, чья неразборчивость в связях разбивает сердца и рушит чужие семьи.

Мы применяем эти слова как ругательства совершенно автоматически, не задумываясь, просто в силу извечной привычки разделять живых существ на «людей» и «остальных».

С точки зрения современной науки такое разделение – это косный взгляд сродни глупому и изжившему себя предрассудку.

Массовая неосознанность отвергает любую попытку считать человека животным. Животное воспринимается как бездушный объект, с которым можно творить все что угодно, и такое отношение не предполагает мук совести, которые справедливо возникают от похода в мясную лавку, зоопарк или участия в охоте. Мы предпочитаем оставаться в плену дремучего лицемерного невежества, лишь бы избежать мук нравственной неопределенности.

«Скотина» – синоним нравственной тупости, так мы говорим про человека, моральный облик которого оскорбляет окружающих. Но «скотина» – это еще и общее название для покорных существ, которых человек превратил в фабрики по производству молока и мяса. По чужой воле эти существа влачат суррогатное существование и обречены на неизбежную смерть ради нашей пользы и удовольствия.

«Звери» – это млекопитающие, включая ласковых домашних кошечек, фотографиями которых забит Интернет.

«Похотливое животное» – уж совсем парадоксальное оскорбление из уст существ, занимающихся сексом не ради размножения, но исключительно ради удовольствия[4]. Сексуальные инстинкты большинства животных обостряются только во время брачных периодов, но человек озабочен вне зависимости от сезонов и периодов.

Когда в нашем сознании привычно всплывают ругательства «животное», «скотина» и так далее, мы проявляем свою глубокую уверенность, что человек – НЕ животное; что «мы» и «они» имеем мало общего, что «они» примитивны, безвольны и фактически бездушны.

С точки зрения науки такая позиция выглядит совершенно несостоятельной и устаревшей. Жизнь на Земле существует около четырех миллиардов лет, многоклеточные животные появились 670 миллионов лет назад. Млекопитающие существуют 200 миллионов лет, первые приматы – семьдесят. Семь миллионов лет назад на земле обитала обезьяна, которая была общим предком человека и шимпанзе. Это совсем маленький срок – после разделения веток шимпанзе и людей за семь миллионов лет человек набрал целых 2 % новых генов, а в остальных 98 % мы остаемся той же обезьяной, которая породила шимпанзе, бонобо и человека. Представитель семейства гоминид человек разумный выделился из эволюционной ветки людей только 200 тысяч лет назад. Более 100 тысяч лет наш вид сосуществовал с другими видами людей: неандертальцем, прямоходящим и денисовским человеком, и только последние сорок тысяч лет характеризуются «интеллектуальным взрывом» – сапиенс резко стартовал, заселяя Землю и демонстрируя те качества, многие из которых поспешили объявить уникальными.

Говоря о происхождении нравственности, мы в качестве ее основы начинаем исследовать животный альтруизм, и для многих подобная постановка вопроса по-прежнему выглядит оскорбительной. «Нравственность не может быть животным качеством!» И далее следует вывод, что если нравственность абсолютно человеческое качество, значит, мы не животные. Следующий шаг в этом рассуждении будет сделать совсем легко: значит, животные и люди – две различные категории, и, возможно, человек не произошел от животных.

В борьбе с креационизмом зоология неопровержимо доказала, что человек – это животное, представитель высших обезьян. Это открытие вывело споры о природе человека на уровень цивилизационной битвы.

Человечество и неосознанно, и вполне сознательно сопротивляется эволюционной теории Дарвина, следствия которой распространяются на религию, экономику, политику, мораль… В данном случае борьба с устаревшими взглядами – это не абстрактный философский диспут, а преддверие ощутимых грандиозных изменений.

Запретить или объяснить?

В поисках ключа к загадке происхождения человеческой природы не следует ограничиваться изучением вида гомо сапиенс, ведь общественная жизнь – не прерогатива человечества. Ключ следует искать в эволюции общественной жизни во всем животном царстве[5].

Эдвард Уилсон

Новый подход незаметно меняет отношение человечества к устоявшимся понятиям. Будет справедливо для примера рассмотреть, как отразились свежие взгляды на «виновниках» баталии – животных.

Вопрос неоправданно жестокого отношения человека к остальным животным становится общественным трендом. При всем уважении к подобной тенденции запретительные законы о жестоком обращении с животными выглядят глянцевым лицемерием, пока существует культура избыточного потребления мяса и порожденные ею скотобойни.

Похоже, человечество, вместо того чтобы снять котелок с огня, старательно дует на кипяток, пытаясь его остудить. Борьба с жестокостью по отношению к животным, распространение информации о вреде избыточного мясоедения, помощь диким и бездомным животным – прекрасные инициативы, но они подобны капле воды в жаркой пустыне. Решение этой проблемы лежит не в законодательно-запретительной, не в природоохранной и даже не в культурной сфере. Оно глубже и сложнее. Как бы печально это ни звучало, вопрос о том, как избавить животных от страданий, самостоятельного ответа не имеет. При всем восхищении подвигами защитников животных проблема отношения к животным вторична и автоматически решается при нахождении ответа на более глобальный философский вопрос о сути человеческой природы. В последние десятилетия здесь наблюдаются тектонические сдвиги, ведущие к постепенному изменению массового сознания.

Например, существуют две разные группы со своими идеями. Первая – африканские охотники, которые убивают взрослых шимпанзе и бонобо ради мяса, а детенышей отлавливают ради весьма внушительных денег, которые можно получить, продавая малышей как домашних питомцев. Браконьерство наказуемо, но победить его невозможно – бедность и жадность заставляют людей рисковать.

Другая группа – ученые-биологи, утверждающие, что высшие обезьяны обладают интеллектом и полным набором человеческих эмоций. Распространение этой идеи без всяких антибраконьерских законов поможет сократить убийства шимпанзе. Если грань между человеком и обезьяной размывается, то у охоты на обезьяну появляется привкус убийства человека. А при всей массовости войн и насилия человеку каждый раз приходится искать самооправдания, чтобы преступить моральный барьер убийства себе подобного.

Еще один пример. Никому из нас не придет в голову съесть свою собаку, но мало кто откажется съесть соседскую свинью – существо не менее сложное. Живя с собакой, мы проникаемся ее обаянием, искренностью и разумностью. Мы ее очеловечиваем. Размываем эмоциональную границу между собой и собакой, однако жирно проводим ее между собой и свиньей. Такое очеловечивание, «подтягивание» одного животного в ущерб другому нелогично. Если поднимать собаку до уровня члена семьи кажется наивным, то почему опускание свиньи до уровня ветчины не вызывает отторжения? На каком основании мы приближаем к себе избранных животных и дистанцируемся от остальных, поднимая человека на недостижимый пьедестал?

Считая, что между человеком и животным есть принципиальная граница, мы убеждаем себя, что опускать животных до уровня пищи нормально. Однако вся эта логика рассыпается в прах, как только человек заводит питомца – например, мини-пига[6]. И вот уже невозможно представить своего любимца будущим украшением стола. Эмоции, возникающие у человека по отношению к питомцу, настоящие. Их можно вызвать даже фотографией любимого животного или разговором о его проблемах. Чувства к питомцам реальны, они ощутимо меняют жизнь. Значит, имеют под собой основу, настолько же реальную, как чувства к близким людям.

Единственный возможный ответ на это противоречие – уравнение было решено неверно. Человек справедливо решил, что глупо поднимать некоторых животных до своего уровня, но, может, он ошибся с тем, что оторвал себя от животного уровня и провел слишком жирную черту там, где ее нет вовсе? Получается, что человек помещает себя в логически и морально расколотую действительность, полную самооправданий, двойных стандартов и откровенного страха признать собственное двуличие.

Сегодня вопрос отношения к животным оказался частью проблемы человеческой природы, которая сместилась из абстрактного философствования в область биологических дисциплин. Только разобравшись в том, чем мы принципиально отличаемся от всех прочих животных, мы поймем, что это такое – быть человеком.

Толчем воду

Буквально каждый корифей гуманитарных наук, антропологии и психологии читает ту самую старую оборонительную проповедь о человеческой уникальности, за которую держались теологи в момент, когда Дарвин основательно тряхнул их дерево[7].

Мэтт Ридли

У каждого из нас есть собственное мнение о человеческой природе. Баталии относительно того, в чем же заключается человеческая суть, вспыхивают как на философских конференциях, так и среди завсегдатаев придорожных баров.

Современная наука отказалась от попыток описать фиксированный набор качеств, которые отражали бы природу человека и были бы только «человеческими». Правильным был признан не описательный, а генеалогический подход.

Зоологи и эволюционные психологи утверждают, что попытка найти «исключительно» человеческие качества изначально ошибочна, поскольку любое «самое возвышенное» качество развилось из животной основы. С точки зрения эволюциониста, вопрос «чем человек отличается от животного?» является такой же бессмыслицей, как и «чем восемь отличается от числа?». Правильной формулировкой будет: «Чем человек отличается от ДРУГИХ животных?» Ответ состоит в том, что человек – уникальное животное, качественно отличающееся от других. Впрочем, не менее качественно муравьи отличаются от осьминогов.

Несмотря на все успехи науки, человек упорно пытается удержать себя в привилегированном положении и цепляется за мифы о том, что он был создан сразу и «по образу и подобию». Противники эволюционного учения продолжают искать признаки, по которым человека можно противопоставить остальным животным.

Вне научной среды споры в данной области идут по одному и тому же бессмысленному, но живучему шаблону – находится очередное «качественное отличие», и вокруг него выстраивается аргументация. Найденное «отличие» впечатляет только людей, слабо знакомых с современной биологией. Ситуация, когда креационист находит «отличие», а зоолог доказывает, что подобное качество в какой-то мере представлено и в животном мире, повторяется с впечатляющим постоянством. Однако если ученый соглашается на подобные условия спора, то попадает в изначально ущербную позицию, которая может привести к массе софистических комизмов.

Например, если признак человека – двуногость, то тогда кенгуру – человек, а человек, потерявший ноги, – нет. Если способность к логике, то младенец, человек в коме или больной глубокой олигофренией – нет, а рыбы и птицы – да. Если использование электричества, то электрические скаты и угри – да, а люди племени пираха – нет.

Попытки найти «исключительно человеческое» качество являются такими же наивными, как попытка вырастить цветок, лишив его «грязной» почвы и находящегося в ней корня. Наши качества выросли из животной основы, единственным здравым подходом является генеалогический, и все формулировки «человеческой природы» рано или поздно превращаются в казуистику.

Тем не менее любопытно проанализировать ход споров об «истинно человеческих качествах». Во-первых, это интересно. По ходу дела мы знакомимся со способностями животных (в которых раньше им отказывали), и от этой информации захватывает дух. Во-вторых, это позволяет высветить собственную безграмотность и заблуждения.

Как выяснилось, невозможно обосновать «человекость», просто перечислив ряд признаков. Тем не менее люди пытаются сделать это снова и снова. Давайте рассмотрим основные, уже ставшие цивилизационными заблуждения данного диспута. Как уже говорилось парой абзацев выше, привлечение в качестве аргументации того, что человеческие качества имеют аналоги в животном мире, – неубедительная позиция. Однако такой анализ помогает снять верхний, презрительно-снобистский, дремучий пласт заблуждений относительно «человеческой исключительности».

Аргумент первый: интеллект

Никто не сомневается в превосходстве человеческого интеллекта, но у нас нет никаких основополагающих желаний или потребностей, которых не нашлось бы у наших ближайших родичей. Обезьяны, в точности как люди, стремятся к власти, наслаждаются сексом, жаждут безопасности и симпатии, убивают за землю, ценят доверие и сотрудничество. Да, у нас есть компьютеры и самолеты, но психологически мы по-прежнему устроены так же, как общественные приматы[8].

Франс де Вааль

У каждого из нас есть готовые ответы для демонстрации того, чем человек отличается от животного. Первый – интеллект и орудийная деятельность как его следствие.

Что ж, попробуем разобраться. Шимпанзе и бонобо в опытах демонстрируют интеллект, соответствующий уровню трехлетнего ребенка. Если допустить, что мы отличаемся от остальных животных только интеллектом, то шимпанзе являются людьми на том же основании, что и наши собственные двух-трехлетние дети. Если в силу неврологической патологии человек останавливается в умственном развитии на уровне трехлетнего ребенка, ему не отказывают в человечности, относятся со всем возможным состраданием и заботой. Мы воспринимаем его боль и проблемы как страдания равного существа.

Рис. 1

С орудийной деятельностью ситуация еще более любопытная. Слоны берут ветки, чтобы отмахиваться от насекомых. При этом они подгоняют сломанную ветку под себя, придерживая ее ногой, чтобы отломить хоботом удобную часть. Морские выдры используют камни как молоток (рис. 1). Сначала – чтобы откалывать моллюсков от скал и потом чтобы расколоть раковину. Зверьки выбирают удобный камень и хранят в складках шкуры между лапой и туловищем, по мере необходимости они извлекают и используют этот инструмент. Кроме того, при совмещении в неволе выдры из тех популяций, где камни не используются, быстро обучаются этому методу. Так что здесь мы имеем дело с настоящей орудийной традицией. Медведи используют камни, чтобы отогнать собак или убить тюленя. Галки способны изготавливать примитивные орудия из щепок, хвои или листьев, чтобы достать насекомых из трещин в коре. В морском аквариуме Майами цапли воровали гранулированный корм, которым потом приманивали рыбу[9].

Специально не упоминаю обезьян – они умны и анатомически близки к человеку. Гораздо больше впечатляет, когда способность использовать предметы проявляют якобы «примитивные» животные. Кстати, обезьяны в экспериментах охотно используют предметы, но в дикой природе делают это редко. Могут, но не делают. Похоже, что отсутствие орудийной деятельности не всегда говорит о низком интеллекте животного.

Мы недооцениваем сообразительность животных. Часто так происходит просто потому, что каждый вид живет в своем мире, обладая интеллектом, заточенным под вызовы среды обитания. Особенно «обидным» выглядит то, что достаточно примитивные, на наш взгляд, животные в некоторых областях оказываются способнее человека. При этом речь не идет о физических способностях – беге гепарда или навигации перелетных птиц. Например, в такой мыслительной деятельности, как пространственное запоминание, сойки, кедровки и белки фиксируют расположение тайников с пищей гораздо лучше человека, а крысы лучше выходят из лабиринта.

Могли ли мы подозревать, что будет экспериментально показано наличие логики у рыб?![10] Еще несколько лет назад словосочетание «рыбья логика» выглядело оксюмороном. Но все меняется! Способность делать вывод из непрямого сравнения нескольких величин относится к транзитивной логике. Самый простой пример: если Х>Y, а Y>Z, значит, Х>Z. Способность к транзитивной логике появляется у детей к четырем-пяти годам и свидетельствует о нормальном развитии. Наличие подобной логики доказано также в экспериментах с птицами и крысами.

Этологи Стэнфордского университета исследовали поведение хорошо известной аквариумистам рыбки астатотиляпия Бартона. Это рыбка с выраженной территориальностью. Самцы агрессивно защищают свои владения от конкурентов: если нет владений, то и потомства не видать. Исследователей заинтересовало то, что самцы умеют определять силу конкурента и уклоняются от схваток с сильными противниками. Это здравое поведение – поскольку одна особь не может занимать большой ареал, то, уступая границу «силачу», можно сдвинуть свою территорию в сторону «слабака» и, таким образом, ничего не потерять.

Начальный эксперимент был простым и впечатляющим: рыбку отгораживали стеклом и давали понаблюдать за схваткой двух других самцов, потом рыбок рассаживали в три отсека, так что «наблюдатель» оказывался посередине. В результате он большую часть времени проводил в той части своего отсека, которая граничила с проигравшим[11].

Эксперимент позволял сделать вывод о наличии примитивной логики, наблюдательности и памяти. Но самое интересное было впереди. Исследователи захотели установить, насколько далеко заходит рыбья логика. Восьми «наблюдателям» дали последовательно посмотреть поединки пяти самцов, результаты которых можно записать так: 1>2>3>4>5. При размещении «наблюдателей» между № 1 и № 5 все они безошибочно сдвигались к границе с пятым, хотя поединка между этими самцами не было. То есть рыбы не просто сделали логический вывод, но и запомнили последовательный результат четырех «матчей»! Продолжение было еще более интригующим: № 1 был чемпионом, а № 5 – аутсайдером, возможно, что «наблюдатели» просто запомнили их «роли» – они видели, как пятый проигрывал, и не видели, чтобы он побеждал. Самым интересным стало предъявление № 2 и № 4. Эти самцы не участвовали в прямой схватке – значит, результат нельзя было запомнить; оба имели по одной победе и поражению – значит, «наблюдатели» видели их как в роли победителя, так и в роли побежденного. Результат решения, кто сильнее из этих двоих, можно отнести только к чистой логике! «Наблюдатели» сделали правильный вывод, сдвигаясь к границе четвертого.

Описанный эксперимент показывает не только наличие логических операций даже у эволюционно далеких от человека животных и не только то, что мы недооцениваем их способности… Эксперимент говорит и о том, что сам факт определения этих способностей уникален. Астатотиляпия оказалась удобным подопытным, а экспериментаторам хватило изобретательности и настойчивости, чтобы поставить корректный опыт. По другим рыбам у нас таких данных нет. Значит ли это, что они глупее астатотиляпий?

Создать условия эксперимента, позволяющие корректно определить интеллект подопытного, чрезвычайно сложно. Животные просто не понимают, чего мы от них хотим. Или не видят причин делать то, что от них требуют экспериментаторы. В зоопсихологии отсутствие результата чаще всего говорит о том, что экспериментаторы не смогли адекватно «договориться» с подопытными об условиях эксперимента. Животные умны в тех условиях, в которых обитают, и им совершенно непонятен смысл наших «инопланетных» сигналов. Начнем с того, что большинство животных живут в богатейшем мире хеморецепции. Лишены этого канала только птицы. У нас и других высших приматов обоняние сравнительно бедное. Запахи предоставляют большинству наших соседей по планете богатейшую информацию, о которой мы можем только мечтать. Людям логика поступков, исходящих из подобной информации, совершенно неподвластна. Не потому, что она примитивна, а потому, что экспериментаторы «слепы» к той среде, в которой оперируют животные. О том, насколько мы глупы и антропоцентричны в попытках оценить способности других существ, можно судить по тому, как люди пытались выяснить, насколько умны слоны.

На заре зоопсихологии ученые возлагали на слонов серьезные надежды: большой мозг, дрессируемость, наличие манипулятора – хобота. Слонов считали одним из претендентов на звание «самого умного» наряду с высшими обезьянами и дельфинами. Однако эксперименты разочаровали – слоны обмахивались ветками, швыряли грязью в докучливых посетителей… и все! Когда им предлагали простейший эксперимент – взять палку и достать высоко висящую еду, они демонстрировали откровенное скудоумие. «Слоновий» оптимизм поутих. Тем более что появились новые интересные претенденты – врановые, стайные хищники, а также наметились вероятные фавориты – бонобо и шимпанзе.

Скромные результаты в экспериментах тем не менее вступали в противоречие с полевыми наблюдениями, свидетельствующими о сложной эмоциональной и общественной жизни в слоновьих стадах. К примеру, слоны оказались чемпионами группового запоминания – они могут запомнить 100 членов сообщества и хранить эту информацию как минимум двенадцать лет[12].

Ситуация прояснилась нелицеприятным для человечества способом – это не слоны глупят. Это слепой кричит глухому, негодуя на непонимание.

В отличие от руки хобот слона служит не только для хватания и ощупывания, но и для обнюхивания. Зрение слона вторично, оно нужно для больших расстояний. Вблизи слон использует хобот как выносной хемолокатор для обнюхивания интересующих предметов. Так он определяет природу предмета, направление и расстояние до него. Когда слон берет палку, то перекрывает носовые ходы и рецепторные поля на кончике хобота. В нашем понимании, он попросту «слепнет». Он будет размахивать палкой, но не оценит точного положения предмета. Это аналогично тому, чтобы предложить самому экспериментатору с завязанными глазами попасть в мишень. Возможно, слон знал, чего от него хотели, и уж точно хотел доставать еду. Но экспериментаторы попросту не понимали этого!

Проблема разрешилась, когда в Вашингтонском зоопарке молодому слону Кандуле[13] предложили не только палку, но и другие предметы: ящик, доски… Оказалось, слон прекрасно все понимал – он пододвинул ящик ногой под висящие фрукты, встал на него передними ногами и достал их. Экспериментаторы прятали ящик за другими предметами и убирали его подальше, но каждый раз, когда появлялись фрукты, Кандула принимался искать ящик и пинал его к фруктам. То, что животное способно сначала изобрести решение в нестандартной ситуации, а затем уйти от цели (фруктов), ради того чтобы откуда-то принести орудие (ящик), информацию о котором оно хранит в памяти вкупе с логическим решением проблемы, говорит о высоком интеллекте – попробуйте проделать подобное с маленьким ребенком. Дальше экспериментаторы поступили «подло» (уж точно с точки зрения Кандулы) – они убрали ящик. Кандула смог поразить их снова – он начал укладывать доски стопкой, чтобы дотянуться до фруктов.

Что ж, если белки не уступают нам в памяти, а элементарной логикой владеют даже рыбы, значит, ответ на вопрос, что отделяет человека от животных, нужно искать в другой сфере.

Например, речь

Великий биолог Б. С. Холдейн в конце своего знаменитого исследования о «возможных мирах» написал: «Подозреваю, что Вселенная не только необычнее, чем мы предполагаем, но и необычнее, чем мы в состоянии предположить… По-моему, есть многое на свете, что и не снилось и не могло сниться каким бы то ни было мудрецам»[14].

Ричард Докинз

Мы не способны оценить всю сложность сигналов ворон, слонов, дельфинов или обезьян, но достаточно того, что они способны освоить нашу речь так, как это сделали жако Алекс, шимпанзе Уошо, выучивший язык жестов, горилла Мишель, использовавшая 500 жестовых слов, или бонобо Кензи, который, кроме жестового, освоил еще специальный символьный язык, включавший 400 понятий.

Если говорить о речи как таковой, то освоить ее в эксперименте смогли только попугаи (в силу анатомии речевого аппарата). Однако и другие животные способны освоить язык жестов: морские львы, бутылконосые дельфины, гоминиды-обезьяны…

Попытка научить шимпанзе человеческой речи с помощью максимального погружения в культурную среду провалилась с треском. В начале прошлого века две семьи экспериментаторов пытались вырастить детенышей шимпанзе как собственных детей. В одном случае семья Келлог[15] растила детеныша по имени Гуа вместе с собственным сыном Дональдом, разница в возрасте составляла всего два месяца. Оказалось, что обезьяны анатомически неспособны к воспроизведению звуков речи.

Прорыв случился, когда в шестидесятых годах Беатрис и Аллен Гарднеры обучили шимпанзе Уошо американскому языку жестов. Позже выяснилось, что язык жестов могут освоить и другие человекообразные – орангутаны, гориллы и бонобо. Животные использовали язык именно как знаковую, а не подражательную систему – они составляли произвольные предложения (двух-, трехсловные) и придумывали новые определения: «конфета-питье» обозначало арбуз, «вода-птица» – лебедь, «зеленый банан» – огурец. Бонобо Кензи вполне отличал команду: «Налей колу в молоко» от «Налей молоко в колу». Обезьяны успешно описывали события типа «Собака кусать кошка» или сообщали друг другу информацию: «В саду опасно собака». Обезьяны могли не только обсуждать то, в чем непосредственно участвовали, но оказались способны к перемещаемости обсуждения (то есть они могли разговаривать о том, что не связано с текущими событиями, происходило раньше и не обязательно с ними). Когда горилле Коко показали картинку ванной, она прокомментировала: «Это комната, в которой я плачу».

Природный словарь шимпанзе включает 51 жест, 82 мимических сигнала и неизвестное количество звуков, которые ряд исследователей называют «протоязыком»[16]. С помощью этого словаря шимпанзе, в присутствии которого исследователь предварительно сделал два тайника с фруктами и овощами, точно рассказывает товарищам (по большей части мимикой), где находятся тайники и который из них вкуснее – фрукты предпочтительнее. До сих пор непонятна пропорция врожденных и усваиваемых в процессе обучения сигналов. Самые простые собственные сигналы являются наследуемыми «заготовками», на основе которых понятийное поле постепенно расширяется, но в любом случае понимание чужих сигналов – по большей части результат обучения.

То, что животные способны к примитивному языковому общению, подтверждали опыты с дельфинами и морскими львами. Впечатляющие результаты получены с попугаями жако и их звездой Алексом, который смог выучить названия восьмидесяти предметов, категории «цвет», «форма», «материал». Мог правильно ответить на вопросы вроде «Какого цвета шестиугольная деревяшка?» Алекс правильно определял общие и отличительные признаки у разных предметов, а для одинаковых предметов на вопрос: «Что отличается?» – отвечал: «Ничего». Алекс мог оформлять сознательные просьбы, не связанные с наградой, например просил не оставлять его в темной комнате и добавлял: «Не уходи… Прости».

Все подобные успехи наводят на озадачивающие размышления о том, что люди, в отличие от животных, до сих пор не смогли выучить ни одного животного «языка». Нам сложно это сделать из-за ограниченности физических возможностей, и мы можем только догадываться о сложности этих средств общения.

Тогда, может быть, культура?

И биологи, и антропологи согласны, что культура в широком смысле слова – это сочетание признаков, отличающих одну группу от другой. Культурный признак – это поведенческая особенность, которая либо возникла в пределах группы, либо была заимствована, а затем уже распространилась в группе. Большинство исследователей также сходятся на том, что концепция культуры применима как к животным, так и к людям[17].

Эдвард Уилсон

Еще один кандидат на «принципиальное человеческое отличие» – культура, совокупность знаний и навыков, не врожденных, но приобретенных, которые различны у изолированных групп животных одного вида.

Такие навыки есть у птиц, стайных хищников, дельфинов…

Два наиболее известных примера – английские синицы и японские макаки (рис. 2). Традиционно английские молочники развозили молоко в бутылках, закрытых крышечками из фольги. Хозяева выставляли пустые бутылки, а развозчики меняли их на полные. Английские синицы в начале ХХ века научились проклевывать крышки молочных бутылок, чтобы добраться до сливок. В биологическом смысле английские синицы ничем не отличались от французских или бельгийских, но у английских было преимущество – они могли открывать крышки. Когда цельное молоко заменили гомогенизированным, синичья традиция угасла.

Макаки острова Кашима умеют мыть бататы перед едой, больше такой традиции нет нигде.

Рис. 2

Совсем свежий пример – чернополосые капуцины. Эти южноамериканские обезьяны освоили сложную технику раскалывания кешью, которой около трех тысяч лет. Она включает в себя наковальню и молоток, а раскопки показывают, что техника постепенно менялась и совершенствовалась.

Культура состоит из множества традиций. Одна традиция – это еще не культура, но первый вклад.

Вернемся к уже упомянутой Уошо. Оказалось, что обезьяны способны передавать полученные языковые знания – Уошо обучила молодого шимпанзе пятидесяти знакам языка жестов без всякой помощи со стороны людей. Получается, что если бы вокруг нее образовалась группа, то у этой стаи лексикон обогатился бы элементами языка жестов – они оказались бы «иностранцами» для остальных шимпанзе.

Еще один трогательный пример приводит де Вааль: в Конго создан заповедник, в котором выращивают малышей бонобо, отбитых у браконьеров. В заповеднике их выкармливают из бутылочки, а затем выпускают в лес. Спасенные бонобо образовали популяцию, в которой появился особый ритуал: взрослая самка набирает в пустую пластиковую бутылку воду из реки и заботливо поит подростков, приподнимая бутылочку, пока они глотают воду. Все это происходит на берегу, поэтому речь идет не об утолении жажды, а о ритуализированном, культурно-эмоциональном общении.

Искусство – всегда беспроигрышный аргумент!

Эволюционные психологи предлагают несколько объяснений истокам творчества. Большинство из них считают, что творческий ум помогал человеку выжить (к примеру, человек с таким складом ума придумал новый способ ловить рыбу или собирать плоды с дерева)[18].

Дуглас Кенрик

Следующий довод – искусство. Способность отвлеченно, неутилитарно творить и воспринимать «прекрасное». Являясь частью культуры, искусство занимает особое место в жизни нашего вида. Апеллировать к нему как к признаку человечности – изощренный аргумент. Другие характеристики легче обнаружить и сформулировать – мы можем точно сказать, что такое невербальная и речевая коммуникация, что такое передаваемые культурные признаки, что такое интеллект… Но что такое «искусство», «утонченный вкус» и «прекрасное»? Этим понятиям трудно дать точное определение, их предмет переменчив и условен.

Наука проследила, как в процессе эволюции возникает мозг млекопитающих, птиц, головоногих… Создала надежную гипотезу, как именно мозг рождает интеллект. Построила правдоподобные догадки о том, как интеллект, в свою очередь, порождает культуру отдельных популяций. И даже мистерия того, как культура порождает искусство, не так давно нашла свое научное объяснение.

Согласно буддистской теории, влечение к приятному является основным двигателем сансары. Чувственная жажда проявляется в разных обличьях и с разной выраженностью: заинтересованность, желание, вожделение, привязанность, страсть, зависимость. Все эти термины описывают разные аспекты основного способа существования в сансаре – глубинной тяги к получению удовольствий. Когда речь идет об удовлетворении физиологических желаний, тогда это легко вписывается в эволюционную картину. Но как быть с тем, что существо способно испытывать удовольствие, не связанное с физиологическими потребностями, и даже наоборот – происходит уменьшение физиологического комфорта? Художники и писатели терпят муки творчества, живут впроголодь, чтобы иметь возможность выразить свое понимание прекрасного. Миллионы людей согласны терять деньги, которые можно потратить на привычные земные удовольствия, ради того чтобы через полпланеты добраться до Лувра и собственными глазами увидеть Джоконду.

Высокая культура приводит к тому, что существо способно наслаждаться в высшей степени условными и иллюзорными объектами. Признаки «прекрасного» ситуативны и полностью зависят от сложившейся конъюнктуры в отдельной группе людей. Вряд ли абориген Амазонки, никогда не сталкивавшийся с западной цивилизацией, услышит что-то прекрасное в симфоническом оркестре. Некоторым людям нравится ранний Пикассо, но его картины периода кубизма кажутся неприятными[19]. И более чем сложно представить, что картины абстракционистов и эпатажные инсталляции современных сюрреалистов понравятся представителям других культурных традиций, не имеющим представления об истории европейского искусства. Человечество постоянно создает и обновляет эстетические нормы. То, что было красиво и модно пару сезонов назад, сегодня считается непривлекательным. Каноны прекрасного меняются, но способность испытывать рафинированное удовольствие, не связанное с удовлетворением физиологических потребностей, остается и требует новых изысков.

В довершение разговора об условности «прекрасного» и искусственности «искусства» непременно нужно вспомнить успех художника-авангардиста Пьера Брасо, картины которого нашумели на выставке в Гетеборге в 1964 году. Специалисты высоко оценили его работы: «Брасо – художник, выступающий с деликатностью балетного танцора». Известный художественный критик писал, что в его картинах «точно рассчитан каждый штрих», а «кисть танцует на холсте с бешеной утонченностью».

Пьер Брасо оказался… обезьяной.

Мистификация была придумана шведским журналистом Эке Аксельсоном, чтобы проверить, смогут ли критики отличить работы настоящих высокопрофессиональных художников от мазни обезьяны. Настоящее имя «художника» было Питер, и он обитал в зоопарке маленького шведского городка. Кисти и краски Питер впервые увидел незадолго до выставки[20].

В этой истории прекрасно все! Картины Пьера Брасо говорят о многом: об условности и иллюзорности эстетики искусства, а также о человеческой зависимости от чужого мнения, покорности имиджам, получении удовольствия с помощью удовлетворения надуманных потребностей надуманными методами… И о многом другом! Хотя сам художник был бесконечно далек от подобных сложных материй.

Один из наших предков – человек прямоходящий, которого мы с полным правом считаем человеком, – не обладал даром искусства. Если у него таковое и было, то в настолько зачаточном состоянии, что никаких свидетельств не сохранилось.

Неандерталец, представляющий сестринскую для нашего вида эволюционную ветку, обладал мозгом бо́льшим, чем наш, создавал каменные орудия, планировал сложную групповую деятельность, доживал до глубокой старости и обладал зачатками религиозного сознания (о чем можно судить по захоронениям) и тем не менее не оставил свидетельств искусства. Неандертальцу не повезло: основная версия его исчезновения – встреча с кроманьонцем.

Человек разумный тоже освоил искусство не сразу – примерно восемьдесят тысяч лет назад появились первые раскрашенные раковины, а до этого 100 тысяч лет мы прекрасно существовали и без искусства. Как видно, для того чтобы быть человеком, не обязательно иметь склонность к прекрасному.

Настоящее человеческое искусство родилось во времена европейского «творческого взрыва» примерно тридцать пять тысяч лет назад и более двадцати тысяч лет процветало в виде наскальной живописи. Остальные направления искусства до нас не дошли потому, что их носитель не так монументален, как стены пещер. Однако чудом уцелевшие Человеко-лев, Венера Швабская и костяные дудочки[21] не оставляют сомнений, что искусство в разных формах существует как минимум сорок тысяч лет. О его общем уровне косвенно можно судить по качеству рисунков пещеры Шове[22], и вряд ли стоит сомневаться, что параллельно существовали другие формы: музыка, танцы, рукодельные формы, малая скульптура…

Если для того, чтобы называться человеком, не обязательно иметь что-то общее с искусством, то что относительно обратного? Можно ли не быть человеком и стремиться к творчеству? Большинство людей ответят: «Нет!» Некоторые возразят: «Да!» Наверное, самым правильным и осторожным ответом на этот вопрос будет: «Пока неизвестно».

Тем не менее существует множество неоднозначных фактов, которые можно истолковать как подтверждающие: «художество» обезьян, дельфинов и слонов, сложные групповые танцы дельфинов на грани имитации и игры[23], манипуляции врановых с проволокой.

Как было сказано выше, в качестве аналогии человеческого «стремления к искусству» мы можем условно принять возможность любого другого существа наслаждаться чем-то созданным самостоятельно и не связанным с удовлетворением прямых физиологических потребностей.

Автор нашумевшей книги «Голая обезьяна», зоолог и этолог Десмонд Моррис, аргументированно доказывает, что обезьяны способны прогрессировать как художники-абстракционисты, получать от этого истинное удовольствие и создавать произведения искусства.

Наиболее завораживающим кажется факт, описанный сотрудниками проекта Earthtrust, которые задокументировали творчество молодых дельфинов с тороидами. Делая стремительное движение головой в толще воды, дельфин создает движущееся серебристое кольцо, которое потом с любопытством рассматривает, разделяет на части, пытается играть. Этологи Earthtrust утверждают, что дельфины обучают друг друга создавать сложные кольца и спирали; что они приходят в необычайное возбуждение и пытаются привлечь внимание, когда у них получается особенно красивая фигура. На основании представленных данных исследователи делают очень осторожный вывод о том, что это разновидность искусства, создаваемая без всякого участия человека[24], – движущиеся недолговечные скульптуры, порожденные нечеловеческим разумом.

Для того чтобы закрыть вопрос «искусства» как признака человечности, давайте посмотрим на него с другой, немного комичной стороны. Фрейд полагал, что искусство – это одна из форм сублимации сексуальной энергии. По этой логике, чистым искусством как с точки зрения источника (сексуальной энергии), так и с точки зрения утилитарности обладает птичка шалашник.

Самец шалашника строит беседки для привлечения внимания самок (рис. 3). Беседки и площадки, на которых они стоят, украшаются самыми вычурными способами. В ход идут цветы, перья, ягоды, ракушки, кости, камешки… Особенно ценятся предметы искусственного происхождения – ленточки, цветная бумага, стеклышки, монеты…[25]

Рис. 3

Самки и конкуренты придирчиво изучают успехи «творца». Завистливые конкуренты не против еще и стащить какую-нибудь удачную деталь. У разных видов и популяций есть предпочитаемые цветовые гаммы и материалы. Предметы раскладываются в индивидуальном порядке, если порядок нарушается, то шалашник его восстанавливает. Завядшие цветы, испортившиеся ягоды, выцветшую бумагу и тому подобное птица старается заменить на новые. Иногда беседки приобретают вид настоящих башен с вплетенными растениями, цветами, ленточками…

Однако «истинный художник» не останавливается на достигнутом. Некоторые виды шалашников идут дальше и в дополнение к ярким предметам раскрашивают свои беседки краской, добытой из ягод и трав! Самцы одного австралийского вида даже готовят специальные «кисточки» из волокнистой коры. Обкусав кисточку до размера полсантиметра на сантиметр, птица готовит краску из синих ягод и принимается за работу. Кроме синей краски, шалашник готовит черную краску из угля, если может его найти в местах пожаров.

Это сложная орудийная деятельность, ее результат неповторим, а источник вдохновения вполне соответствует определению Фрейда. Наблюдение за шалашником лишний раз подтверждает условность любых определений.

Самые разные проявления стремления выделиться – птицы с распушенными яркими хвостами, творческие гении, непокорство и героизм, показное транжирство – ярко свидетельствуют о том, что в природе все тесно взаимосвязано. Эти связи показывают, как всеохватывающие абстрактные принципы, выведенные биологами при изучении животных в джунглях, переплетаются с экономикой, политикой и даже поэзией. Что-то есть в выводах Фрейда, когда он говорил, что самыми крупными своими достижениями человечество обязано сублимации полового влечения, но так как он работал, не учитывая этих широких принципов, то выпустил из виду основной момент…Воспроизводство не сводится только к сексу. Самые возвышенные и блестящие произведения, создаваемые людьми, это не побочные продукты полового возбуждения; они являются сложными формами прелюдии, глубоко связанными с процессами, благодаря которым наши предки выбирали, какие гены перейдут последующим поколениям[26].

Д. Кенрик

Чувства – это святое!

Заботиться о любимых – самое естественное для человека поведение. Верующие правы, когда считают единым комплексом заботу о своем теле, своем ребенке и ближнем. Наш мозг устроен так, что легко размывает грань между самим человеком («Я») и окружающими. Это очень древние нейронные схемы, общие для всех млекопитающих, от мыши до слона[27].

Франс де Вааль

Наконец-то мы добрались до такого человеческого понятия, как чувства: способность любить, заботиться, дружить, ненавидеть и так далее.

Слово «человечность», кроме основного – принадлежащего человеческому виду, обрело дополнительные оттенки, обозначающие целый ряд положительных чувств: забота, нежность, сочувствие, сострадание, сопереживание, милосердие… Когда мы говорим, что кто-то «бесчеловечен», то имеем в виду отсутствие определенных чувств. «Человечный» в этом ключе значит еще и «возвышенный». Определяя так суть человека, мы отказываем другим существам в обладании подобным. Расширенный смысл слова «человечность» отразил все наши необоснованные тщеславные надежды относительно человеческого и предрассудки относительно животного.

Возвышенные чувства основаны на альтруизме. Человеческий альтруизм долгие годы оставался самым сильным аргументом, вдохновлявшим сторонников уникальности человека. Нам представлялось, что лучшее, что в нас есть, – способность к самопожертвованию, доходящая до апогея, до принятия смерти ради прогресса, ради торжества науки, ради спасения жизней, ради любимого человека, ради защиты отечества, – вот это все и есть истинно человеческое, благородное, возвышенное – завораживающее торжество человеческого духа. На противоположной чаше мы видели что-то мелкое… Агрессивное, сиюминутное и жадное – что-то «животное». То, что мы презирали и чего стыдились – мелочная эгоистическая борьба, столь наглядно демонстрируемая собачьей сворой возле куска мяса. Обнаруживая в себе подобные качества – жадность, агрессивность, зависть, – мы считаем их пережитками своей животной природы, от которой должны отречься, дабы реализовать возвышенную человеческую суть.

Если вы согласны с изложенной точкой зрения, значит, ваши взгляды безнадежно устарели.

Альтруизм не «человеческая» черта. Признать это обстоятельство сложно для нашей гордыни, но не признать его означает закрыть глаза на доказанный факт.

Говоря о животных, мы привыкли обращать внимание на отношения – «субъект – субъект», реже на – «субъект – группа» и уж совсем редко на – «группа – группа». Эгоизм является движущей силой на уровне межсубъектной конкуренции, индивидуального естественного отбора. Именно проявление конкурентной борьбы этого уровня предоставляет все «ужасы» животной природы. Если же обратить внимание на не менее важный для эволюции групповой естественный отбор, то обнаружится, что межгрупповая борьба предоставляет картины истинного альтруизма и самопожертвования ради спасения своей семьи, стада, стаи, популяции, не менее драматичные, чем гибель человека во имя Родины.

О происхождении альтруизма как основы нравственности подробнее будет говориться дальше, пока что отметим, что как эгоизм, так и альтруизм одинаково глубоко впечатаны в природу человека. Более того, альтруизм и эгоизм также не менее глубоко прописаны в природе животных. И наш «человеческий» возвышенный альтруизм есть лишь продолжение животного качества.

Альтруизм и вытекающие из него чувства – все это присутствует в животном мире.

Слоны помнят места гибели своих друзей и возвращаются туда в течение долгих лет. Многие животные образуют семейные пары и заботятся друг о друге, млекопитающие и птицы умеют запоминать обидчика и преследовать его, даже если он уже не опасен. Слоны, дельфины и обезьяны способны на долгосрочные дружеские отношения, они ухаживают за ранеными и больными.

Корни подобного поведения закладывались на самых ранних этапах развития животного царства. Альтруистов много и среди насекомых, и среди млекопитающих. Любой вид животных, ведущих групповой образ жизни, проявляет альтруистические черты. Пример истинно альтруистичного существа – медоносная пчела. Она отказывается от размножения, всю жизнь беззаветно трудится на благо семьи и готова в любой момент отдать жизнь, чтобы защитить рой. И даже после смерти пчела служит родному улью – оставляет часть своих внутренностей в теле нападающего, и запах оставленного жала помогает ее сестрам преследовать агрессора. Если подходить к пчеле с человеческими мерками, то это пример чистого, жертвенного, самозабвенного, но бездумного альтруизма.

Конечно, нельзя ставить знак равенства между инстинктивным поведением насекомого и альтруизмом млекопитающих, тем более человека. Однако подобные факты ярко демонстрируют, что основа нашей способности к высоким человеческим чувствам имеет глубокую животную природу.

Самосознание – серьезный довод

Почему бы не предположить, что человеческие качества, включая и самоконтроль, необходимый для жизни в обществе, присущи нам изначально, «встроены» в нас? Неужели кто-то всерьез верит, что наши предки до возникновения религии не придерживались никаких социальных норм? Что они никогда не помогали собратьям в беде и не сетовали на недобросовестность других людей?[28]

Франс де Вааль

Что ж, действительно, довод из разряда «тяжелой артиллерии» – самосознание, наличие идеи об отдельном «Я». Сюда входит способность порождать собственный образ, воспринимать себя со стороны, воображать разные варианты событий и выбирать из них – прогнозировать. Следствие данного процесса – понимание собственной индивидуальности, неповторимости и конечности.

Для начала нужно разобраться с ворохом слов, в которых можно запутаться в силу их схожести: самосознание, самоидентификация, личность, самовосприятие, ощущение «Я», самопознание, индивидуализация, самовыражение. В зависимости от контекста эти слова используются как полные или частичные синонимы. Все они, как и многие другие термины, отражают нюансы восприятия субъектом себя – интроспекцию.

Терминология в этой области еще не устоялась, и в разных текстах одним и тем же словом могут обозначаться немного различающиеся значения. Для нашей темы важно выделить три постепенно углубляющихся уровня интроспекции. Первый – самоощущение, самовосприятие как процесс, «самочувствование», непосредственное самоотражение, восприятие своей отдельности от окружающих, понимание того, что ты и находящееся рядом существо отличны друг от друга. Назовем его самоотражением.

Второй уровень появляется как усложненное самоотражение – у существа возникает идея собственного «Я», персональных черт, своей индивидуальности, личности и так далее.

Третий уровень – самопознание. Фактически это синоним «Я», его усложненная и активная форма. Стремление существа разобраться, чем оно является, как его воспринимают другие. Попытки выяснить, что такое «Я», приводят к рефлексии, постепенно усложняющемуся знанию о самом себе, самоидентификации и самореализации. И в конечном счете – к демонстрации своей индивидуальности, самовыражению.

Самосознание как признак уникальности человека – сильный аргумент. Его сложно проверить. Как поставить эксперимент так, чтобы доказать или отвергнуть у животного образ «Я»? Любые доказательства будут спорными. Еще несколько десятилетий назад философы отмахивались от робких возражений против человеческой избранности «железным» доводом, что самосознание есть только у человека (интересно, а как они это установили?). Однако сегодня зоопсихология отметила несколько факторов, указывающих на то, что в области самосознания человек не одинок. На этом пути эксперименты ведутся в нескольких направлениях. Первое – способность животных анализировать свои действия, то есть четкое понимание: «Я бегу, я ем, я чешусь», – это может быть свидетельством того, что животное обладает самоотражением. Второе – планирование, воображение, способность представить будущее и себя в нем. Третье – осознавание своего отражения. Если животное знает, что в зеркале оно, а не другой член стаи, значит, у него есть понимание своего отличия от других особей. Наличие подобной способности может говорить о начальном «Я». И последнее – отношение к смерти.

Эксперименты в этой области сложны для описания, поэтому просто перечислю некоторые результаты[29].

Врановые и попугаи, основываясь на собственном опыте, способны судить о «намерениях» других. Например, вороватые сойки перепрятывали свой тайник, если он был сделан при свидетелях. Те сойки, которые ранее не были замечены в воровстве, этого не делали. «Нечестные» сойки прогнозируют, что другие поведут себя подобно им самим, и меняют место тайника, как только из помещения убирают сойку-свидетеля. «Честные» сойки, основываясь на собственном опыте, «доверяли» соседям и не перепрятывали лакомство, запрятанное при свидетелях. То есть птицы прогнозируют будущее, основываясь на личном опыте, и приписывают другим собственные намерения и опыт.

Крысы осознают свои действия, планируют краткосрочные поступки, оценивают будущие результаты, правильность собственных решений и вероятность ошибки[30] (это говорит о зачатках самосознания, но не отвечает на вопрос, есть ли у них «Я»). Механизм подобной самооценки, облегчающей принятие решений, с большой долей вероятности присутствует у всех высших животных.

Крысы, дельфины и обезьяны в серии усложняющихся тестов в какой-то момент отказываются продолжать. Они пытаются получить дополнительную информацию вместо того, чтобы действовать наугад. «По-видимому, это значит, что животные здраво оценивают собственную информированность и компетентность и понимают, каковы их шансы на успешное выполнение задания»[31].

Дельфины и косатки узнают себя в зеркале, также, возможно, к этому способны слоны[32] и попугаи жако. Впрочем, узнавание себя в зеркале связано со значимостью зрения. Человек пользуется зеркалом в силу превалирования зрения над другими органами чувств. Возможно, изобретение «химического» или «звукового» «зеркала» помогло бы разобраться, насколько животные с соответствующими анализаторами осознают себя. Для слонов отсутствие запаха, а для жако – звуков могло постепенно понижать интерес к отражению (кстати, дети понимают принцип зеркала только в двухлетнем возрасте).

В понимании принципа зеркала бонобо опередили трех-четырехлетних детей[33]. В эксперименте требовалось использовать зеркало для осмотра того, что нельзя непосредственно увидеть.

Обезьяны способны хитрить, обманывать и анализировать чужие ошибки. Что особенно интересно, человекообразные обезьяны перепроверяют себя после правильно принятого решения, причем тем чаще, чем значимее возможный результат (то же самое делают люди, возвращаясь, чтобы проверить выключен ли утюг и закрыта ли дверь).

Самым интересным представляется вопрос о понимании смерти. Невозможно сделать даже самое робкое предположение о том чувстве, которое возникает у животных при виде смерти собрата. Однако для многих из них это весомое эмоциональное событие. Высшие обезьяны выглядят подавленными после смерти сородича. «Мы можем с уверенностью сказать, что человекообразные обезьяны знают о смерти – знают, что она отличается от жизни и что это навсегда»[34]. Возможно, это относится также к слонам и дельфинам. Слоны возвращаются в течение многих лет на место гибели друзей, подбирают их кости и передают друг другу. Невозможно сказать, осознают ли животные собственную старость и приближающуюся смерть. Впрочем, в данном случае отсутствие доказательств говорит только о том, что пока технически невозможно провести подобное исследование.

Собранные на сегодня доказательства – косвенные, они позволяют сделать осторожный прогноз о зачаточном «Я» у высших обезьян. Хотя весьма вероятно, что этот феномен присутствует в животном мире гораздо шире и охватывает многие виды.

Зыбкая почва

Хотя приравнивание этики к религии широко распространено, оно неправильно по крайней мере по двум причинам. Из него следует ложное предположение, что люди без религиозной веры испытывают недостаток в понимании моральных прав и заблуждений и что люди религиозные более добродетельны, чем атеисты и агностики. Как показывают исследования моральных суждений в широком диапазоне культур, атеисты и агностики равно и в полном объеме способны к различению нравственно допустимых и запрещенных действий[35].

Марк Хаузер

Пытаясь определить «отличительные» черты человека, мы ступаем на зыбкую почву, где на каждый аргумент найдется достойное возражение.

Разнообразные попытки найти единственную «уникальную» характеристику человека наталкиваются на встречные возражения, в результате чего диспут усложняется вокруг все более тонких понятий. Можно привести массу «исключительно человеческих» характеристик: труд, юмор, самоирония, объем кратковременной рабочей памяти, коэффициент энцефализации… Рассмотреть их все физически невозможно по причине не только сложности, но и постоянного появления новых теорий и версий. Это непрекращающийся процесс, и точку в нем поставят нескоро.

Анализируя способности животных, легко впасть в противоположную крайность, которой нередко грешат добросердечные, но малообразованные люди, и решить, что другие животные не уступают человеку. Достаточно сложно пройти между этими крайними точками зрения – антропоморфизмом, с одной стороны, и верой в исключительность человека – с другой.

Старания свести определение «человека» к окончательному набору характеристик напоминают анекдот из жизни Платона, который определил человека следующим образом: «Человек – существо двуногое без перьев». На следующий день Диоген принес ему живую ощипанную курицу и сказал: «Вот, Платон, твой человек». Пытаясь собрать набор «характеристик» человека, мы рано или поздно окажемся в той же ситуации, что и Платон перед ощипанной курицей.

Мораль – последний оплот защитников исключительности человека. Если аргументы об интеллектуальности животных кажутся раздражающими для нашего самомнения, то предположение, что нравственность имеет животное происхождение, вызывает удивление, недоверие и негодование порой даже у образованных и интеллигентных людей. Честная попытка разобраться в основах морали приводит нас в замешательство, потому что на этом пути человеку придется узнать множество неприятных фактов о том, что его лучшие качества на поверку оказываются не так уж альтруистичны и «человечны».

Из всех упоминавшихся выше «уникальных» черт именно мораль притягивает особенное внимание. Фактически она создает наш личностный «профиль»: правила, которым мы будем следовать, укоры совести, впечатление, которое стараемся произвести, внутренний образ, которому пытаемся соответствовать… В качестве условий она требует наличия всех остальных «признаков человека» (мы можем представить человека с интеллектом, речью, культурой и без нравственности, но не наоборот).

Кстати, спор двух философов не закончился демонстрацией ощипанной курицы. Платон подумал и добавил: «И с плоскими ногтями».

Собирая разрозненные аргументы, чтобы доказать уникальность человека – интеллект, культура, речь, – мы, подобно Платону, в ответ на возражения добавляем: «И с ногтями»… простите, «с моралью».

Окончательная версия человека по Платону все-таки выглядит более сложной: человек – обладатель бессмертной души и, кроме того, «существо бескрылое, двуногое, с плоскими ногтями[36], восприимчивое к знанию, основанному на рассуждениях». Аристотель, ученик Платона, полагал, что человек – это политическое (общественное) животное, обладающее речью и нравственностью. Как можно увидеть, за два тысячелетия мы недалеко продвинулись – у древних присутствует практически весь перечень: знание (культура), рассуждения (интеллект), общественность, речь и нравственность.

Что ж, давайте попробуем разобраться в этом щекотливом вопросе: что такое нравственность, откуда она взялась и действительно ли может быть определяющей чертой человека.

Мораль и «защитники»

Конечно, все крупнейшие религии с их акцентом на любви, сострадании, терпении и прощении могут способствовать укреплению внутренних ценностей и несут людям проповедь нравственности. Но современные реалии таковы, что этика, основанная на религии, более не отвечает сложившемуся положению вещей. Вот почему я полагаю, что настало время научиться смотреть на духовность и этику как на нечто большее, чем религия[37].

Далай-лама XIV

Идея о том, что нравственность[38] возникает из животной природы, порой вызывает ярость и слепое отрицание. Согласитесь, мысль, что животные обладают чертами, благодаря которым появилась человеческая мораль, вызывает большее возмущение, чем та, что животные обладают развитым интеллектом. Второе кажется скорее забавным и интересным. Но первое… Если это правда, то нам придется задуматься над очень многим! Над тем, что, являясь животными (даже в самых возвышенных проявлениях), мы тем не менее возводим себя на пьедестал избранности, который на деле оказывается лишь зыбкой подставкой, слегка приподнимающей нас над остальными животными. Нам придется открыть глаза на то, что мы отказываем в сострадании существам, способным к альтруизму; на то, сколько страданий мы приносим животным, отказав им в способности к сочувствованию.

Если вытащить эту проблему на свет, то она потянет за собой ворох последствий глобального масштаба. Это связано не только с завышенной самооценкой человечества и тем, что мы творим с другими существами, не только с тщеславием и аморальностью целых отраслей промышленности, но и с чем-то более глубоким, со «святая святых» – с религией.

Долгие тысячелетия человечество существовало с пониманием, что оно обладает исключительностью – душой, божьей искрой… Мы срослись со стереотипами, выстроившими мораль и совесть вокруг чего-то небесного, спущенного свыше, пожалованного. В массовом сознании на уровне архетипов прописана угроза высшей кары: надо вести себя правильно, как учит церковь, иначе «Бог накажет», нельзя нарушать моральные предписания, иначе «после смерти попадешь в ад».

Религии узурпировали вопросы совести и претендуют на исключительное право определять общественную мораль. Церковь, мечеть или синагога одной рукой давали возможность покаяться, отпускали грехи, успокаивали и умиротворяли, сдерживали агрессию, а другой рукой… объявляли священные войны, продавали индульгенции, уничтожали инакомыслящих, загоняли в подвал науку.

Даже будучи атеистами или агностиками, мы зачастую следуем религиозной морали. У нас не было выбора, другие источники были недоступны. Если мы всмотримся в глубоко встроенные моральные барьеры, то, задавшись вопросом, почему определенные поступки кажутся правильными, обнаружим алогичные объяснения, впитанные с молоком матери и бабушкиными пирожками. Даже отказавшись от церкви, мы, не замечая того, живем по религиозным определениям того, что хорошо, а что постыдно.

В течение тысячелетий религия делала благое дело, защищая нас от нас же самих. Поддерживать правила общественной морали было одной из ее функций. Однако почему мы до сих пор считаем, что до религии не было морали? Что если это «одна из функций» древней, чем сама религия, которая ее якобы породила? Что, если не религия, породило мораль – а необходимость морали породила религию? Что если нравственность первична? Что если нам не нужна религия в качестве указателя нравственных норм? Что если заповеди существуют независимо от Церкви и всевозможных скрижалей?

Итак, погружаясь в размышление о природе нравственности, мы рискуем столкнуться с неожиданными последствиями.

Во-первых, нам придется признать, что мы ведем себя безнравственно по отношению к другим высокоразвитым существам, обладающим интеллектом, альтруизмом и эмоциями. Со всеми вытекающими выводами.

Во-вторых, мы будем вынуждены пересмотреть привычное отношение к религиозным догмам и «духовной власти» церквей в вопросах совести.

Оба эти вопроса имеют как личное, так и общественное измерение. И если на личном уровне кто-то сделает смелые выводы и найдет опору нравственности во внутренней природе, а не в поводырях и догматических костылях, то это окажется радикальным изменением его внутреннего мира. Которое, однако, никак не отразится на обществе.

Но попробуем на минуточку представить, что произойдет с обществом, если оно попробует реализовать новый подход и изменит моральные нормы, систему образования, социальные службы, этику бизнеса и экономику, политику… Даже в рамках небольшой страны это вызовет политический и экономический кризис, образовательно-информационный коллапс, гражданские беспорядки, волны встречной агрессии…

Подход новый, заблуждения старые

Современный мир нуждается в таком подходе к этике, который не заставлял бы нас обращаться к религии и был в равной мере приемлемым для людей как верующих, так и неверующих – в светской этике.

Далай-лама XIV

Книга Чарльза Дарвина «Происхождение человека и половой отбор» задала очередную точку отсчета в определении «человекости». Несмотря на яростное сопротивление, прогрессивная публика постепенно привыкала к мысли, что мы появились в результате эволюции. Однако мощь стереотипов религиозной морали тормозила даже тех, кто был открыт новым взглядам. По большому счету только сейчас, спустя полтора века и благодаря успехам биологии последних десятилетий, массовое сознание начало по-настоящему перестраиваться.

К тому времени, когда эволюционное происхождение человека стало общепринятой истиной, образованная элита продолжала воспроизводить заблуждения об избранности человека. За прогрессивной частью общества, формально отрекшейся от примитивных догм, парадоксальным образом продолжает тянуться «хвост» предрассудков.

Для того чтобы продемонстрировать, насколько глубоко въелись эти предрассудки, задайте себе вопрос: «Считаю ли я, что все лучшее во мне от человека, а все худшее от зверя?» Не спешите отвечать. Возьмите паузу, чтобы ответить честно.

Если вы утвердительно ответили на поставленный вопрос и действительно считаете, что ваши негативные качества от животного начала, а человеческие качества имеют совершенно другую природу, то вас ждет множество неожиданных открытий.

Большинство из нас выросли с убеждением, что эгоизм, агрессия, похоть, соперничество, лень, жадность – это «низменное», животное; а по мере развития мы обуздываем свое животное начало и порождаем высокие «истинно человеческие» качества – терпимость, альтруизм, спокойствие, трудолюбие, аскетизм…

Долгие тысячелетия человек был убежден, что все хорошее в нас от Бога, доброго начала, духа, света, а плохое – от Сатаны, злого начала, материи, тьмы. И эта точка зрения придумана не христианством или иудаизмом, она гораздо старше, христианство лишь приодело ее.

Мы, в свою очередь, поменяли бирки и покорно воспроизвели привычную дихотомию в новых декорациях. Теперь это звучит так: все хорошее в нас от человека, а плохое – от животного. Если мы порождаем в себе человеческое и боремся с животным, то развиваемся, а если потакаем животному, то деградируем. К этому заблуждению пришито убеждение, что животные черты в нашей природе – эти негативные качества проявляются спонтанно, они примитивны и естественны, а человеческие качества сложные и «искусные» – мы должны проявить внутреннюю силу, развить самодисциплину, совершить духовную работу, чтобы они появились.

В настоящее время наука привела нас к возможности избавиться от подобных тяжких стереотипов. Почему тяжких? Потому что нелегко воспринимать себя как изначально «низкое» существо. Потому что слишком много сил тратится на непринятие своей «животной», «низменной» составляющей. Мы привыкли считать, что каждый «возвышающий» акт зависит от волевого усилия. Если вместо этой мрачной уверенности мы выясним, что все качества естественны, от эгоизма до альтруизма, жизнь обретет другой смысл, созвучный тому, который мы ищем в буддийской идее о глубокой естественности сострадания. В наше скептичное время отнюдь не лишними будут дополнительные подтверждения того, что сострадание и альтруизм являются частью природы человека.

Новости от Дарвина

Джон Боулби, один из наиболее проницательных биографов Дарвина, полагал, что Дарвин страдал от «ноющего самонеуважения» и «сверхактивной совести». Боулби написал: «Многое в нем восхищало: его сильные моральные принципы были вне претензий, и это стало неотъемлемой частью характера Дарвина. Родственники, друзья и коллеги любили его за эти моральные качества, но они, к сожалению, были развиты в чрезмерной степени»[39].

Роберт Райт

История сыграла с создателем эволюционного учения злую шутку. Дарвин был образцом скромности и добродушия. Дарвинизм лег в основу современной биологии и отразился на всех общественных науках, но… одновременно подвергся извращению и в такой перевранной форме использовался маргинальными течениями, реакционерами и циниками всех мастей. Расисты и националисты манипулируют вырванным из контекста понятием наследственной изменчивости, бесчестные теоретики капитализма «умствованием» о борьбе за существование прикрывают эксплуатацию, циники оправдывают свою подлость тем, что говорят: «Выживает сильнейший – это естественный отбор» – власть предержащие насаждают идею о том, что если животное начало в нас естественно, то основной общественный принцип – побеждает сильнейший. Подобная логика, воспроизводимая всевозможными «трактователями» дарвинизма, еще древнее, чем сам дарвинизм. Им просто по вкусу пришлось новое звучание их старых как мир мотиваций. Дарвинизм оказался жертвой всевозможных манипуляций и вывертов, призванных оправдать предосудительные теории.

Действительно, эволюционная биология, выросшая из дарвинизма, утверждает, что все плохие качества есть проявления нашей животной природы. Но! И все хорошие тоже! Более того, в нас нет качеств неживотной природы! Нет никаких особых «человеческих» качеств, которые не явились бы следствием животной основы. В человеке естественно проявляется глубоко вшитая склонность как к негативным, так и к положительным поступкам. Мы одинаково легко проявляем как эгоизм, так и альтруизм. У эгоизма нет «приоритета», альтруизм не нужно «специально» зарождать. В разных ситуациях мы спонтанно проявляем как первое, так и второе. Основа для эгоизма и альтруизма уже есть в нашей природе. Все, что мы можем как люди, – сознательно выбрать, какой из этих путей предпочтительнее.

Прелюдия

Именно ген в форме заключенной в нем информации либо выживает в череде поколений, либо нет. В отличие от гена (и, хочется сказать, мема) организм, группа организмов и вид не могут быть вышеописанной единицей, потому что они не производят свои точные копии и не конкурируют в пуле аналогичных самокопирующихся объектов. Гены же все названное делают, и на основе этого логически правильного вывода ген можно назвать эгоистичной единицей в особом, эволюционном, смысле слова «эгоизм»[40].

Ричард Докинз

До того как исследовать возникновение альтруизма в этическом смысле, нам нужно разобраться с тем, что он собой представляет в биологическом. Эти два понятия различаются. В этике альтруизм – действие, направленное на благо окружающих. В биологии альтруизм – любое действие организма, направленное не на получение собственной пользы, а на совершаемое ради размножения других организмов популяции. Сначала рассмотрим биологический вариант. Именно он был прародителем. Нас интересует, почему этот вариант вообще появился, как развивался и как привел к тому, что теперь заботит человека, – к этике.

Начнем с начала: возраст Земли – 4,5 миллиарда лет. Первая жизнь на планете появилась 3,5 миллиарда лет назад (по некоторым предположениям, даже раньше – 3,8–4 миллиарда). Странное начало для исследования истоков альтруизма, не так ли? Однако не спешите с выводами. Время появления первого многоклеточного организма неизвестно, сейчас по этому поводу ведутся споры вокруг отметки в два миллиарда лет. Для нас важно, что одноклеточная жизнь в течение этого времени эволюционировала и оттачивала разные формы взаимодействия.

Например, гетеротрофные бактерии и одноклеточные грибы живут, питаясь органическими веществами окружающей среды. Переваривая, они выделяют наружу ферменты, которые облегчают последующее усваивание пищи, то есть частично изменяют окружающую среду в сторону «удобоваримости». Большинство бактерий честно выполняют свою работу, но неизбежно находятся те, кто не выделяет ничего, но пользуется плодами труда соседей.

Наиболее известный благодаря любви к булочкам и пиву пример – дрожжи. Это одноклеточные грибы, питающиеся углеводами. Дрожжи предпочитают глюкозу – ее проще всего переварить, но в природе есть множество других углеводов, например часто встречается сахароза, состоящая из глюкозы и фруктозы. Оказавшись в среде, где много сахарозы, дрожжи начинают ее переваривать и параллельно выделяют в окружающую среду фермент инвертазу, которая расщепляет сахарозу на отдельные молекулы глюкозы и фруктозы. На втором этапе пиршество – вокруг полно глюкозы. И всегда находятся «эгоисты», которые, не производя инвертазы, едят глюкозу, произведенную соседями.

Еще более удивительный пример – бактерии группы миксококк[41]. Эти микроорганизмы способны согласованно строить «башню» при наступлении тяжелых времен (рис. 4). Если жизни колонии что-то угрожает, бактерии собираются в сгусток. Те бактерии, которые были в нижней части, трансформируются в ножку, удерживающую верхнюю часть. Верхние бактерии образуют головку – наружную оболочку и внутреннее содержимое. Каждая из этих внутренних бактерий покрывается особо прочной оболочкой и замирает – переходит в состояние споры. В таком виде они могут провести долгое время и переждать неприятности, чтобы потом, раскрывшись, дать начало новой популяции. Безусловно, что та часть «бактерий-альтруистов», которая образует ножку, гибнет ради тех, кто продолжит жизнь, спрятавшись в «башне». Находятся и «эгоисты» – такие, которые не умеют сотрудничать для постройки плодового тела, но умеют занимать в нем правильное место – в верхней части.

Рис. 4

В толстой кишке каждого из нас живут кишечные палочки (Escherichia coli) – эти бактерии помогают человеку синтезировать витамины групп В и К. При недостатке питания популяция демонстрирует чудеса самопожертвования – она делится на две части, и одна из частей приносит себя в жертву.

«Голодающая популяция E. coli постепенно разделяется на две субпопуляции, одна из которых гибнет и подвергается автолизу, в то время как другая субпопуляция использует продукты автолиза как субстрат и продолжает расти и создавать колониеобразующие единицы»[42].

Кишечная палочка готова жертвовать собой не только массово, но и индивидуально – в некоторых лабораторных колониях описываются случаи, когда бактерии умирают, если оказываются заражены вирусом, – ценой своего существования они препятствуют размножению вируса и спасают соседей от заражения.

Кишечная палочка хорошо изучена, и вряд ли стоит сомневаться, что остальные представители микромира не уступают ей в сложности поведения.

В последнее время обнаруживаются совсем уж фантастические вещи: в 1994 году микробиолог Эверетт Гринберг доказал, что бактерии способны «общаться» с помощью химических сигналов. Он назвал это явление чувством кворума. При помощи химических сигналов колония способна «проголосовать» и принять общее решение, например о приостановке деления, совместной «охоте», выработке нужных веществ, передвижении, образовании общей структуры и так далее. Некоторые решения можно назвать «непростыми» – принести часть своих членов в жертву. И мы можем только догадываться, о чем еще они способны «договориться»!

Бактерии Myxococcus xanthus способны коллективно охотиться на другие микроорганизмы – они совместно выделяют в окружающую среду ядовитые вещества и потом переваривают погибшую добычу. Еще один пример: при недостатке кислорода некоторые представители Pseudomonas fluorescens мутируют и обнаруживают способность к сотрудничеству – они вырабатывают клей, с помощью которого соединяются, для того чтобы всплыть целой группой на поверхность и получить кислород[43]. Среди таких сотрудничающих бактерий-мутантов тоже обнаруживаются обманщики, которые выглядят как мутанты, но не выделяют клей, а просто эксплуатируют соседей для того, чтобы добраться до кислорода.

Это только некоторые из «драм» одноклеточного мира, но есть масса других. Наблюдение за микромиром – сложное занятие, поэтому нет сомнений, что за три миллиарда лет одноклеточные выработали гораздо больше стратегий, чем мы можем подсмотреть в окуляр микроскопа.

Мы говорим об одноклеточных «альтруистах» и «эгоистах», конечно, иносказательно. Речь идет о процессах живой материи. Эти действия не могут иметь «смысла» для их участников, и наши предположения о том, что у жизни бактерий может быть смысл, отражают только нашу же необходимость как-то описать то, что мы видим. Живая материя размножается, гибнет, растет, распространяется – это способ ее существования. Она пробует разные формы для самораспространения, и среди них такие, которые мы называем «эгоизмом». Речь идет просто о двух разных способах увеличения биомассы – используя только себя или используя окружающих. Соответственно, многие исследователи сознательно избегают таких ассоциативных определений, как «альтруизм», чаще используются «продуценты и потребители», «кооператоры и паразиты» и так далее.

Нам важно понять, что две стратегии, из которых потом выросли такие сложные черты, как «альтруизм» и «эгоизм», имеют под собой совершенно безличностные, «доморальные» и, более того, досознательные способы биохимических реакций примитивных организмов на окружающую среду.

Возникает масса вопросов – почему одноклеточные альтруисты не вымерли? Ведь, по логике, эгоисты должны были их просто вытеснить. В чем смысл альтруизма для жертвующего организма? Как жизнь на планете вообще смогла перейти к многоклеточности? И так далее…

Бессмертный ген

Не забывайте, что единицей естественного отбора является не отдельный организм или группа, как ошибочно пишут некоторые популяризаторы науки. Такая единица – ген (точнее, аллели, то есть множество форм одного и того же гена)[44].

Эдвард Уилсон

Сам по себе факт существования «одноклеточного альтруизма» кажется мистическим свидетельством некоего божественного морального принципа. В подобной мистификации есть часть правды – это действительно некий универсальный принцип. Однако по мере того, как наука изучала логику его работы, он переставал быть мистическим, божественным и тем более моральным.

Яркое объяснение дал современный биолог Ричард Докинз в теории «эгоистичного гена». Эта теория живо показывает отличие современной эволюционной биологии от того упрощенного образца, который преподается в школе и который раздражает разномастных мракобесов и ханжей.

Мы уже много знаем о парадоксах альтруизма, но вопросов не становится меньше. Напротив, они становятся все более замысловатыми. Следующий вопрос – зачем конкретной амебе быть альтруистом? Зачем отдельно взятому организму жертвовать собой и умирать ради того, чтобы другие выжили? Особенно учитывая, что многие из них – эгоисты!

Сделаем небольшое отступление для тех, кто подзабыл школьный курс биологии. Биологи говорят, что единицей наследственной информации является ген. Имеется в виду, что в ядрах клеток в особых длинных молекулах (хромосомах) хранится информация о врожденных характеристиках нашего тела. Хромосомы можно условно разбить на участки, отвечающие за конкретные признаки, такие участки называются генами. Например, есть отдельные гены, отвечающие за цвет глаз, высоту скул, группу крови, толщину стенок сосудов и так далее. Например, в шестнадцатой хромосоме человека находятся гены, отвечающие за цвет волос. У одного человека в этом месте находится ген, отвечающий за светлый цвет, а у другого – за темный, русый, рыжий[45]. Гены, отвечающие за один признак (цвет волос), но с разным качеством (светлый, темный), называются аллелями. То есть аллели – разные варианты гена, отвечающего за одно качество.

Мы можем рассматривать гены с разных углов. С точки зрения зоологии организм использует гены для того, чтобы строить и поддерживать себя. То есть организм считывает с генов ту информацию, которая ему нужна на разных этапах жизни. Грубо говоря, для организма ген выступает пассивным звеном – организм использует ген в своих целях, как мы используем свою долговременную память, винчестер компьютера или энциклопедический справочник. Для организма ген – используемое хранилище данных. Когда умирает организм, гены, содержащиеся в нем, тоже умирают. Это все верно, но только для организма!

Для гена это верно только отчасти. Во всяком случае, только если не учитывать момента размножения. Благодаря размножению ген может стать бессмертным.

Когда мы говорим о генах, то имеем в виду не организм, а сложное органическое вещество. Поэтому нужно избегать какого бы ни было намека на то, что у химического вещества может быть «цель». Тут скорее речь идет о функции – ген способен реплицироваться, но у него нет цели. Когда мы анализируем последствия функционирования гена, то по человеческой привычке называем этот результат «целью». Поэтому любое определение типа «эгоистичный», «цель», «успех», «стремление» и так далее подразумевает лишь наше описание живой материи, но не наличие у нее какой-то самодостаточной, внутренне присущей цели.

Для того чтобы понять «бессмертие» гена, его лучше оценивать с точки зрения биохимии. Основная функция гена – хранение информации. Это то, что он умеет. Гены не могут считать с себя информацию и построить организм – это могут клеточные структуры организма[46]. В момент размножения ген копируется, и его точная копия (фактически он сам) передается в череду потомков. То есть с «точки зрения» генов организмы – всего лишь контейнеры, предназначенные для его переноски (в виде многочисленных копий).

Но почему? Как произошло, что ген вдруг появился и вдруг стал самокопироваться? Ответ на этот вопрос аналогичен объяснению того, как возникла жизнь. На сегодня самая правдоподобная гипотеза выглядит следующим образом: сложные органические молекулы способны под влиянием катализирующих условий усложнять свое строение – присоединять и отдавать атомы и мелкие молекулы. В какой-то момент далекого прошлого сложились условия, когда такая сложная молекула смогла скопировать себя. Для этого ей нужны были запасные части (питание) и энергия[47]. Как только такой процесс произошел в первый раз, он уже не мог остановиться. Такие молекулы неограниченно самовоспроизводились, пока в окружающей среде было достаточно запчастей, но, как только наметился дефицит, началась эволюция. Это была эволюция сложных органических молекул: те, которые могли самокопироваться быстрее и с меньшими затратами, распространялись и вытесняли менее успешные. Поскольку условия в бесконечных уголках планеты различались, то и способы копирования и подстройки под окружающую среду совершенствовались. У них было время – речь идет о миллиардах лет.

Итак, в какой-то момент химическое вещество приобрело возможность к самокопированию. Но когда же началась жизнь? Сложные молекулы обрастали новыми частями, объединялись в структуры, состоящие уже из нескольких молекул с разными функциями, включали в себя ферменты-катализаторы… В какой-то момент некоторые из таких сложных комплексов обзавелись верхним слоем, защищающим внутренние молекулы.

Стоп! Мы УЖЕ говорим о вирусах. Простой вирус состоит из оболочки и минимального количества генетического материала. Попадая внутрь клетки хозяина, он теряет оболочку и оказывается небольшой молекулой, которая самокопируется, используя ресурсы хозяина. Вирус способен размножаться, конкурировать, передавать наследственную информацию и эволюционировать под влиянием отбора. Но это не жизнь – это комплекс сложных молекул. Способ функционирования вируса – ступенчатая химическая реакция, приводящая к самокопированию.

Между геном и вирусом много общего. Собственно, можно сказать, что это разные проявления одного типа химических реакций – это сложные молекулы, которые могут реплицироваться и которые ради облегчения самокопирования постепенно обросли функциями (белками-ферментами), изменяющими окружающую среду. В случае гена – он объединяется с другими генами в геном и изменяет ближайшую окружающую среду, используя находящиеся в ней же запчасти и энергию. Фактически часть окружающей среды, переделанная геномом «под себя», постепенно превратилась в «клетку». Отличие в том, что ген (объединяясь с другими генами) сам ее производит, а вирус использует продукт, произведенный другими.

Эгоистичный ген

Происходящие время от времени ошибки копирования (мутации) генов приводят к появлению в генофонде различных версий одного и того же гена – аллелей, о которых можно сказать, что они соревнуются друг с другом. Соревнуются за что? За особый, предназначенный для данного гена (набора аллелей) участок хромосомы или локус. Как идет соревнование? Молекулы не вступают в прямое единоборство, оно проявляется опосредованно. Посредниками являются «фенотипические признаки» – скажем, длина ног или цвет шерсти: проявления гена в анатомии, физиологии, биохимии или поведении. Как правило, судьба гена зависит от тех организмов, в которых он последовательно обитает. Способствуя успеху этих организмов, ген повышает собственные шансы на выживание в генофонде. Увеличение или уменьшение частоты встречаемости гена в генофонде, происходящее в череде поколений, зависит от успеха посредника – фенотипа[48].

Ричард Докинз

Не правда ли, в подобном ракурсе термин «эгоистичный» выглядит несколько преждевременным? В каком таком смысле он «эгоистичный»? Всего лишь в том, что умеет только самокопироваться. В этом он и конкурирует. Но только с генами, которые кодируют ту же характеристику (то есть с аллелями). Потому что остальные гены, отвечающие за другие характеристики, – это синергики, мутуалисты, в общем – «друзья». Например, ген, отвечающий за выработку определенного белка, необходимого для копирования генома, оказывается прямым антагонистом вируса, который попал в клетку и которому нужно произвести такой же белок, но для того, чтобы реплицировать себя. Тогда ген будет заинтересован объединиться с другим – тем, который вырабатывает защитный фермент, не допускающий в клетку вирусы. Естественно, при этом будут выживать те клетки (и их гены), которые содержат более качественный защитный ген. Вот и появилась эволюция защиты «альтруистов» и ответная эволюция паразитов и «эгоистов».

На уровне клетки сложность подобных химически процессов становится невообразимой и переходит на другой уровень. Собственно, это и есть жизнь. Здесь все гораздо сложнее. И «запчасти» будут называться питанием, а «самокопирование» – размножением. Тонкости процессов жизни уже невозможно объяснить только эволюцией сложных химических реакций. Почему? Потому что процесс перестает быть линейным. Ген, отвечающий за устойчивость к паразитам и эгоистам, может попасть в клетку, которая несет сонм бесполезных и даже вредных качеств. Однако именно в данный момент такая клетка выживет, потому что вокруг было полно вирусов. И понесет в будущее непредсказуемые последствия своей генной информации. Это уже эволюция взаимоотношений клеток и групп клеток – популяций. Все непросто…

Что ж, теперь становится понятным «эгоизм» и «альтруизм» одноклеточных. Это два разных типа взаимодействия с окружающим миром, продиктованные программами одинаково «эгоистичных» генов, которые следуют одной «эгоистичной» цели – самовоспроизводству. Но в одном случае они «надеются» только на собственные возможности, а в другом учатся использовать ресурсы других клеток.

Для того чтобы лучше понять это, представьте: есть ли цель у компьютерного вируса? Его функция – самокопироваться (размножаться) и распространяться на другие файлы, жесткие диски, компьютеры. Вирус это делает, но у него нет цели. Так же и у «эгоистичного» гена нет цели, а есть биохимическая функция.

Но вернемся к одноклеточным «альтруистам». По мере эволюции противостояние двух способов взаимодействия с соседями становится поистине драматическим. Давайте еще раз проясним ситуацию и связанные термины. Мы говорим о простейших способах взаимодействия одноклеточных организмов, продиктованных генной информацией. Гены, отвечающие за один признак, называются аллелями. Аллели между собой конкурируют, и это приводит к тому, что в группе увеличивается количество клеток с ситуативно успешным аллелем. На уровне гена ни о каком, даже условном, «альтруизме» речи идти не может. В этом смысле все гены «эгоистичны», все они стремятся растиражироваться в возможно большем количестве (по сравнению с противниками из той же аллели).

На уровне одноклеточных противоборство генов, отвечающих за взаимодействие с клетками своего вида, проявляется в разных вариантах. Одни будут самодостаточными – эти клетки используют только продукты окружающей среды. Вторые развивают зависимость – эти одноклеточные в той или иной степени используют организмы своего вида. Они будут развивать методы «эксплуатирования» и паразитизма – мы их называем «эгоистами». Третьи сотрудничают – склонны развиваться в сторону кооперации, и мы условно называем их «альтруистами» и «кооператорами».

Выше уже упоминались бактерии Pseudomonas fluorescens. Обычно они не сотрудничают, но если их становится слишком много, то в нижних слоях не хватает кислорода. Любая популяция одноклеточных содержит массу генетических изменений. Обычные одиночные Pseudomonas fluorescens плавают в толще воды. В условиях недостатка кислорода появляются «альтруисты-кооператоры», вырабатывающие клей, который после деления удерживает дочерние клетки вместе. Постепенно клоны такой клетки образуют группу, которая всплывает к поверхности и получает доступ к кислороду – в этом случае группа организмов с генами, отвечающими за выработку клея, будет успешно размножаться, в то время как остальная часть популяции вымирает. Одновременно будут процветать организмы, которые в той же аллели содержат гены, позволяющие паразитировать, – эти клетки появляются в группе с клеем, но при этом не производят его. Постепенно паразиты перегружают кооператоров, альтруисты вымирают вместе с оседлавшими их эгоистами, и преимущество опять получают организмы с аллелями самодостаточности.

Это чистый пример мутации и естественного отбора. Если бы альтруисты не появлялись, популяция могла бы исчезнуть. Если бы не появлялись паразиты, альтруисты постепенно заместили бы предшественников и популяция, состоящая из одних альтруистов, плавающих на поверхности, резко уменьшилась бы в количестве. Но наличие трех разных аллелей поддерживает баланс и выживание. Ограничение кислорода останавливает рост самодостаточных бактерий, мутация паразитизма тормозит рост кооператоров, нормальное количество кислорода ограничивает паразитов – это саморегулирующаяся равновесная система, в которой кооперация и паразитизм не развиваются в более сложные формы.

Теперь можно присмотреться к более сложным формам этого соревнования. Мы уже говорили о том, что некоторые одноклеточные (миксококки, слизевики) кооперируются для того, чтобы построить плодовое тело. И также мы говорили, что часть «альтруистов» приносят себя в жертву – они образуют ножку плодового тела. Всегда находятся умники, которые не умеют строить, но научились занимать «лучшие места» в середине плодового тела. Получается, что честные амебы жертвуют собой, чтобы аферисты выжили и размножились.

В любой популяции, в которой заводятся эгоисты, их доля растет, поскольку их потомство гарантированно выживает. В какой-то момент их становится слишком много, альтруисты уже не справляются с общественной работой (в данном случае – строительством плодового тела), и сообщество начинает деградировать. Вопрос: почему же разгул эгоистов не приводит к гибели популяции? Ответ прост: в какой-то момент среди альтруистов проявляется мутация, которая позволяет не пускать эгоистов в плодовое тело. Клетки с такой «умной» мутацией выживают, а обычные альтруисты – нет[49].

Но тогда возникает следующий вопрос: а почему же тогда эгоисты не исчезают полностью? Ведь способы борьбы с ними совершенствуются, а сами эгоисты без альтруистов не выживут. Почему естественный отбор не отсеял всех эгоистов – хотя бы среди амеб? Существование подобных особей выглядит совершенно нелогичным – кооператоры приносят популяции только пользу, а паразиты – только вред. Зачем природе нужны одноклеточные «эгоисты»?! Как оказалось, мир гораздо разнообразнее наших ограниченных теорий.

Микробиологи Оксфордского университета разработали эксперимент, подтвердивший, что некоторое количество обманщиков иногда идет на пользу популяции. Чтобы выяснить причины подобного парадокса, ученые разработали математическую модель из 13 дифференциальных уравнений, которая воспроизводила все известные условия опыта. Анализ модели помог объяснить парадокс эгоистов[50]. Действительно, при стандартных условиях колонии альтруистов будут всегда выигрывать у смешанных. Но в природе не бывает ровных неизменных условий.

Парадокс работает при наличии определенных условий. Первое – количество питания должно колебаться. Например, в условиях избыточного питания альтруисты будут производить слишком много продукта (как в случае дрожжей, выделяющих инвертазу). В этом случае популяция без потерь может позволить себе некоторое количество эгоистов – это даже желательно, поскольку в этом случае популяция растет быстрее и избыточный продукт не портится, а достается эгоистам. Получается, что у такой популяции больший КПД роста биомассы.

Второе условие требует, чтобы в популяциях было разное соотношение кооператоров и эгоистов. Области с увеличенным количеством кооператоров привлекают эгоистов. А там, где эгоистов слишком много, постепенно увеличивается рост кооператоров. Этот процесс не останавливается, потому что соотношение зависит не только от размножения одной фракции, но и от многочисленных условий, в том числе наличия питания. Если популяции перемешать, получив одинаковое соотношение кооператоров-эгоистов и концентрацию питательной среды, то в выигрыше опять окажутся компании альтруистов. То есть для парадокса необходимо неравномерное распределение как питания, так и различных стратегий.

Третье условие оказалось уж совсем неожиданным – выяснилось, что одноклеточные кооператоры не всегда реагируют на изменившиеся условия и продолжают работать «ради общего блага», даже когда вокруг все нормально и разумнее остановиться. Выходит, что они себя истощают больше, чем необходимо. Получается, что чисто кооперативные стратегии не отличаются гибкостью.

Оказывается, эгоисты нужны не популяции, а скорее виду – они залог того, что вид будет развиваться. Эгоисты полезны. Как минимум в микромире. Позже нам предстоит разобраться в том, нужны ли они в обществе.

Все названные условия и парадоксы всего лишь примитивное объяснение сложнейших процессов. Действительность полна еще более впечатляющих парадоксов.

Итак, мы ответили на вопрос, почему не вымерли эгоисты. Они существуют по причине того, что в окружающей среде практически невозможно найти идентичные условия. Но тогда возникает следующий вопрос – почему не вымерли альтруисты? Почему они продолжают существовать? Только в силу защитных механизмов? Или на альтруизм работает еще что-то? Ответ носит название «парадокс Симпсона».

Представьте: в некотором пространстве обитает несколько популяций с разным количеством альтруистов. В одной популяции четверть альтруистов, в другой – половина, в третьей – три четверти (рис. 5). Суммарное количество альтруистов – 50 %. Все три популяции растут, но доля альтруистов в каждой медленно уменьшается. Внимание, парадокс (!) – притом что в каждой популяции доля эгоистов немного увеличилась, суммарная доля их уменьшилась. Теперь их не половина, а, скажем, 45 %.

Оказывается, что популяция, в которой альтруистов три четверти, росла столь опережающими темпами, что даже небольшое увеличение в ней эгоистов не повлияло на то, что альтруистов, произведенных этой популяцией, хватило с лихвой, чтобы перекрыть эгоистов всех популяций. Доля альтруистов этой группы немного уменьшилась, а их общее количество выросло.

Рис. 5

Живая природа состоит из неравномерных групп. При расселении в тяжелых или в новых условиях группы альтруистов растут быстрее и заселяют больше пространства. Потом эгоисты забирают свое. Или случается очередной прорыв, и альтруисты опять выходят вперед. В истории каждого вида множество раз происходили кризисы, в которых выживали популяции, где преобладали альтруисты. Очевидно, что это были кризисы экстремально неблагоприятных условий, в которых окружающая среда для всех популяций была одинаково плохой. Можно сказать, что группы, в которых количество альтруистов случайно оказывается предельно высоким, являются последним козырем вида перед угрозой вымирания.

Борьба идет на всех уровнях – между генами, генными комплексами, аллельными линиями, организмами, фенотипичными группами, популяциями, видами… Но первичная единица эволюции – ген. Если говорить о гене как информационной величине, то совершенно неважно, в каком количестве он представлен сейчас – возможно, он единичен. Но если тот признак, который ген несет, окажется ситуативно полезен, его количество будет нарастать лавинообразно вплоть до подавляющего преобладания (вспомните склеивающихся бактерий). Итак, с точки зрения гена все его носители – это он сам. Чем выше шанс выживания – тем лучше. Если ген способен размножиться, пожертвовав частью носителей, – значит, так и будет. Успешность стратегии гена можно оценить только задним числом: альтруисты размножились десятикратно, но принеся в жертву половину первичной популяции, – отлично! Они лидеры. В соседней популяции эгоисты выжили все и размножились двукратно – они аутсайдеры!

Тупик?

Учитывая, что гены суть реплицирующаяся валюта естественного отбора, можно с уверенностью утверждать: те из них, которые вызывают поведение, повышающее вероятность их выживания, неизбежно должны процветать за счет тех, которые такое поведение не вызывают. Это простое следствие самого факта репликации[51].

Мэтт Ридли

Гонка вооружений между кооператорами и паразитами длится вот уже несколько миллиардов лет. Когда-то вся жизнь на планете представляла собой участки битвы одноклеточных. Эгоисты изобрели маскировку. Кооператоры научились создавать колонии. Они совершенствовали способы защиты и взаимовыручки.

Для колоний микроорганизмов, как и для многих других биосоциальных систем, характерно формирование функциональных органов надорганизменного уровня, принадлежащих целой системе и коллективно используемых всеми ее элементами (индивидами). <…>

Таким образом, структура колоний микроорганизмов служит зримым отражением ее сложной многоуровневой социальной организации, включающей коллективные, охватывающие всю колонию формы поведения, когда «воля индивида» (клетки) подчиняется «воле коллектива». Поистине «бактерии, хотя и представляют собой одноклеточные организмы, являются социальными существами, которые формируют многоклеточные ассоциации»[52].

Развитие колониальной жизни можно обнаружить в самых неожиданных местах. Возможно, вы видели медленно ползущий слизевик? Это не организм. Точнее, это не один организм. Это колония амеб, объединившихся для путешествия в поисках лучшей жизни.

Иногда в прудах вода зеленеет – это происходит из-за размножения водоросли вольвокс, эти организмы способны объединяться в шарообразную колонию и передвигаться в нужном направлении, синхронизируя движения жгутиков.

В тропических океанах часто встречается удивительно красивое создание, которое называют португальский кораблик, физалия (рис. 6). Физалия похожа на медузу, и ее часто так называют, однако это колония, образованная гидрами. Строение кораблика ничем не проще сложных многоклеточных организмов. Часть гидр, объединившись, образует красивый 20–30-сантиметровый пузырь, наполненный газом и напоминающий парус. Это обеспечивает плавучесть кораблика – если обстоятельства требуют, они могут сдуть парус, и колония уйдет под воду. К парусу крепятся несколько щупалец, состоящих из других членов колонии. Щупальца состоят из ловчих гидр – они убивают мелких животных с помощью яда, там же находятся переваривающие особи – они разлагают добычу на питательные вещества – и особи, отвечающие за размножение, – эти везунчики передадут свои гены в дочерние колонии. Глядя на слаженно работающие органы кораблика, невозможно предположить, что это не один организм.

Рис. 6

В подобных колониях часть клеток приспособилась выполнять определенные функции – то есть перед нами прообраз многоклеточного организма. Однако этот путь вел в никуда. Точнее по проторенной тупиковой дорожке. Колония несла на себе проклятие одноклеточной жизни – как бы хорошо ни защищались альтруисты-кооператоры, эгоисты тоже не дремали, совершенствовали методы обмана и проникали даже в самые современные бастионы.

Для того чтобы выбраться из тупика, альтруистам необходимо было неординарное решение. И оно появилось – многоклеточность.

Проклятие подобных колоний в том, что раз за разом в колонию проникают инородные аллели, не страдающие склонностью к сотрудничеству. Да и сама колония, хоть и состоит из близких родственников с большим количеством одной аллели (то есть того самого альтруистичного гена), не идеал – конкурентов предостаточно. Ведь другие альтруисты не дремлют и постоянно пытаются увеличить свою долю в колонии. Все это не добавляло устойчивости подобным образованиям. Какие колонии могли оказаться более устойчивыми? Генетически единые, состоящие из потомков одной-единственной клетки. Такая колония состоит из сотрудничающих копий – без привлечения других вообще.

Если задуматься – логичное событие. Ген себя растиражировал максимально, все клетки в колонии – его. Паразиты отсечены от структуры, все клетки сотрудничают. Генетически идентичные клетки специализируются и выполняют функции, необходимые для дальнейшего размножения, гораздо лучше, чем случайные соседи по колонии. Куда ни взгляни – сплошные выгоды!

Итак, в какой-то момент появились мутации, позволившие одноклеточному организму не образовать две независимые клетки, а сохранить связь между ними. Настоящая многоклеточность была связана не только с сохранением единой колонии генетически однородных клеток, но и с разделением функций между этими клетками. Переход к многоклеточности был непростым и долгим, но в результате этого события появились в том числе и мы.

Казалось бы, бой между кооператорами и обманщиками выигран раз и навсегда. Кооператоры организовали многоклеточные организмы, в которых группы клеток специализировались и выполняли различные функции: одни образовывали покровы, другие обеспечивали опору или движение, третьи – питание… Любой многоклеточный организм представляет собой колонию генетически одинаковых клеток. Даже такое сложное существо, как человек, онтогенетически является колонией высокоспециализированных клеток, развившихся из одной-единственной клетки – зиготы.

Каждый из нас в определенный момент жизни представлял собой одну клетку. Как у любого одноклеточного существа, у ее генов есть только один «интерес» – растиражироваться. Клетка поделилась пополам, потом каждая дочерняя – еще пополам… У каждой из этих клеток тоже свой интерес – такой же, как у материнской!

Зигота делилась, некоторые клетки становились скелетом, другие – мышцами, третьи – нервной системой и так далее. Специализированные клетки становятся печенью, сердцем, мышцами, перестают размножаться (делиться) и в итоге умирают, не дав собственного потомства. Получается, что, образовав такую сложную колонию, как наше тело, эти клетки отступили от эгоистического интереса своих генов? Вовсе нет! Эти клетки реализовали программу одноклеточных альтруистов в максимальной форме – они пожертвовали возможностью размножаться ради других членов колонии – половых клеток. Как вы помните, клетки-альтруисты реализуют программу эгоистичных генов. В сложных многоклеточных организмах идея одноклеточного сотрудничества дошла до своего максимального проявления. Так работает теория эгоистичного гена: с точки зрения генов любой нашей клетки каждая другая клетка – это она же. Они генетически однородны. Поэтому гибель всех специализированных клеток не имеет значения: они обеспечивают размножение половых клеток, которые с точки зрения гена одно целое с остальными клетками.

Казалось, с переходом к многоклеточности клетки альтруисты победили раз и навсегда. Так оно и есть. Но только на уровне клеток. Потому что ситуация повторилась на следующем уровне – на уровне организмов! Организмы, сконструированные эгоистичными генами из клеток-альтруистов, взаимодействуя между собой, становились альтруистами или эгоистами! Многоклеточные организмы воспроизвели противостояние. Потом оно повторилось внутри популяций, на межпопуляционном уровне, на уровне человеческого сознания, на межчеловеческом, на межкультурном… Нам придется свыкнуться с мыслью, что эта борьба будет воспроизводиться на всех следующих уровнях, о которых мы знаем, и, возможно продолжается на тех уровнях, о которых нам ничего не известно.

Чуть ближе к «альтруизму»

Почему бы не дать единственное краткое определение, которое охватывало бы все формы естественного отбора? А именно: «Побеждают гены, способствующие выживанию и воспроизводству копий себя». Они могут делать это прямо, побуждая их носителя выживать, рождать потомство и готовить это потомство к выживанию и воспроизводству. Но также они могут делать это косвенно, скажем, побуждая их носителя к труду, неустанному, бесплодному и самоотверженному, дабы муравьиная царица могла плодить очень много потомства, содержащего их. Однако гены сделают работу, которая эгоистична с их точки зрения, даже если это выглядит альтруизмом на уровне организма[53].

Роберт Райт

События микромира достаточно сложны для проведения параллелей. Взаимоотношения «эгоистов» микромира и вселенские баталии, происходящие в каплях воды, кажутся невероятными. Начиная говорить о многоклеточных, мы попадаем на более привычную почву. Гораздо привычнее рассуждать об альтруизме организмов, которые можно увидеть, в которых можно предполагать некий смысл. «Дрожжи-альтруисты» звучит как-то эпатажно, но то ли дело пчелы, муравьи! Большинство знают, что самый яркий и затасканный пример альтруизма – медоносная пчела.

Борьба кооператоров с паразитами завершилась логичным событием: кооператоры образовали максимально защищенное сообщество – многоклеточный организм[54]. Можно говорить, что эгоистичный ген, двигающий эволюцию одноклеточных альтруистов, добился окончательной победы. Как мы выяснили, ген может быть заинтересован только в одном – увеличивать количество себя самого. В организме многоклеточного животного он добился этого самым чистым и успешным образом – все клетки содержат именно его! Более того, в теле организма есть специальные клетки и ткани, отвечающие за дальнейшее распространение, – половые органы.

Что дальше?

Очевидно, что на этой стадии один из путей эволюции гена будет состоять в том, чтобы у его организма-носителя появилось как можно больше потомков – как минимум у половины из них ген будет присутствовать собственной персоной. В этой логике работает правило – все ради размножения, и чем больше потомков, тем лучше!

Некоторые организмы именно так и работают! Самка луна-рыбы за один раз может отметать до 300 миллионов икринок. Тихоокеанские лососи живут в океане несколько лет, дорастают до 40 килограммов, чтобы, возвратившись в родной ручей, отметать 20–40 тысяч икринок и умереть от истощения. Самцы пауков ради продолжения рода соглашаются быть съеденными самкой сразу после спаривания, богомолы тоже на это согласны, причем до их головы самка дотягивается прямо во время спаривания. Паучихи Stegodyphus dumicola предлагают себя в качестве еды свежевылупившимся паучатам. Но, наверное, самый впечатляющий пример жизни ради размножения – осьминоги. Это высокоинтеллектуальные животные со сложной нервной системой, обладающие индивидуальным характером, способные обучаться, решать логические задачи… Однако итог их жизни – размножение. В одной кладке осьминогов может быть до 100 тысяч икринок. Самец умирает сразу после спаривания, а самка – после того как вырастит молодняк.

Каждый орган многоклеточного существа состоит из специализированных клеток, жертвующих своими интересами ради остальных. Организм растет, питается, выживает и размножается – все это он старается делать как можно лучше и в процессе вступает в соревнование с такими же. Ну то есть ведет себя как эгоист. Очевидно, что первые многоклеточные организмы были эгоистами. Повторим еще раз – многоклеточные организмы, образованные клетками-альтруистами, почти всегда ведут себя как эгоисты.

Почти, но не всегда. Картина конкуренции и индивидуального естественного отбора оказалась верной лишь частично и совершенно неприменима ко многим случаям, в числе которых оказался и человек. Зачем муравью тяжело трудиться всю жизнь и умереть, не оставив потомства? Зачем стайным животным поддерживать друг друга? Эти случаи никак не объяснялись привычной банальной фразой «выживает сильнейший». Во многих случаях сильнейший как раз умирал первым ради сохранения своей группы.

Многоклеточные организмы размножались и конкурировали. К счастью для нас, этим дело не закончилось. Если вы помните, с точки зрения гена любая его копия, – это он сам. Значит, было эволюционно выгодно выработать поведение, направленное на сохранение тех, кто несет такие же гены. Некоторые стали заботиться о потомстве. Другие пошли еще дальше – стали заботиться о родственниках, потому что у них во многом сходные гены. А некоторые даже о соседях – чем ближе окружение, тем больше вероятность общих генов.

Рис. 7

Альтруистичная забота о членах своей стаи связана с тем, что многие в ней могут оказаться твоими родственниками со схожими генами. Такой направленный на родственников альтруизм получил название родственного отбора. Очевидно, что родственный отбор сильнее у видов, которые проявляют заботу о потомстве. С другой стороны, у хордовых забота о потомстве тем выше, чем меньше этого потомства. Рыбы, мечущие по несколько сот тысяч икринок, легко могут питаться своими же собственными мальками. Но те рыбы, которые мечут немного икры, часто оказываются заботливыми родителями. Африканские трофеусы мечут несколько десятков икринок и вынашивают их во рту. Самцы сиамской бойцовской рыбки строят гнездо из пузырьков воздуха (рис. 7), после нереста (100–300 икринок) они бережно переносят икру в гнездо и охраняют его.

В результате эволюции сотрудничества на планете появились новые виды, демонстрирующие весь спектр альтруизма. Эти виды оказались крайне успешны – притом что количество таких видов невелико, их суммарная биомасса на порядки превышает таковую у эгоистических видов. Наиболее «тяжелые» примеры подобных видов – это многочисленные муравьи и человек.

Двадцать тысяч видов эусоциальных насекомых (в основном муравьев, пчел, ос и термитов) составляют лишь 2 % от примерно одного миллиона всех известных нам видов насекомых. Тем не менее с точки зрения численности, биомассы и воздействия на окружающую среду это меньшинство доминирует в мире шестиногих. Положение эусоциальных насекомых среди беспозвоночных сравнимо с положением людей среди позвоночных, но мир беспозвоночных обширнее и многообразнее[55].

Эдвард Уилсон

Родственный отбор был открыт Уильямом Гамильтоном. Упрощенно его можно объяснить одной фразой – альтруизм направлен на родственников. И чем родственность ближе, тем сильнее альтруизм.

Гамильтон высказал мысль, что, возможно, гены используют нас как временный контейнер, и именно ради этой цели они нас и породили. В свою очередь, Докинз облек эту гениальную теорию в эффектную обертку образа «эгоистичного гена».

Те животные, которые заботились об окружающих особях с общим (хотя бы частично) генотипом, повышали шанс репродукции генов, аналогичных своим собственным. Гену как хозяину положения это выгодно – заставлять животное заботиться о потомстве, так как потомство содержит половину твоих же генов. Также выгодно заботиться о родственниках и их потомстве – они тоже содержат часть общих генов. В шутливой форме идею сформулировал эволюционист Джон Холдейн: «Я готов умереть за двух братьев или восьмерых кузенов».

Постепенно под влиянием родственного отбора конкурентное преимущество получали многоклеточные организмы, заботящиеся о своем потомстве и родственниках. Эволюция сотрудничества на уровне насекомых оттачивалась в течение невообразимо долгого времени. В какой-то момент произошел переход от простой заботы о потомстве к истинной общественности (эусоциальности). На этом пути существовало множество переходных форм, которые наблюдаются на многочисленных примерах современных насекомых.

Эдвард Уилсон делает акцент на том, что эволюционно в выигрыше оказались эусоциальные виды. Эусоциальность характеризуется наличием гнезда с несколькими поколениями животных, разделением труда и альтруизмом. Эти виды смогли наладить истинное сотрудничество и с помощью разных способов так или иначе взять под контроль естественный для каждого организма «эгоизм».

Ну что ж, давайте посмотрим, как подобные теории помогают понять глубинный смысл ярких примеров «альтруизма». Медоносные пчелы и муравьи живут группами ближайших родственников – они сестры. Кроме сестер, там еще есть немного братьев и мать. Таков состав муравейника и улья. Если мать умирает, то сестры выбирают одну, которой делегируют функцию размножения, и та производит племянниц, постепенно замещающих сестер. Естественно, что пчела готова положить жизнь за ближайших родственников. С точки зрения ее генов лучший шанс распространиться – это обеспечить размножение матери. При этом отдельная пчела как организм теряет все. Она не живет отдельной жизнью – только в жесточайшем подчинении интересам улья. Она не размножается и готова в любой момент умереть, если в улье слишком много ртов или нужно его защищать.

Здесь мы видим, как интересы отдельного организма (пчелы) полностью расходятся с интересами ее генов. Интересы ее семьи также полностью расходятся с ее интересами. Пчелиный рой заинтересован захватить как можно больше еды и пережить зиму. И ради этой цели его члены трудятся неустанно. Сложное переплетение интересов разных уровней. И это еще не все…

С точки зрения стороннего наблюдателя (инопланетянина, например), муравейник или пчелиный рой может показаться не содружеством организмов, а единым целым. Просто органы этого организма способны действовать удаленно. Отдельная пчела, специализирующаяся на своей функции, подобна отдельному органу единого организма. Здесь есть мышцы – рабочие пчелы, иммунная система – защитники, пищеварительная – пчелы, кормящие личинок, и половые – королева и трутни. Отдельные пчелы-органы не имеют ни своей судьбы, ни собственных интересов – все подчинено единому целому. Чем не организм? С философской точки зрения рой, а не пчела имеет все признаки полноценной особи – у него своя судьба, цель, он расширяет ареал, образует дочерние рои – потомство, конкурирует с другими ульями и борется за выживание. Тогда получается, что интересы генов частично совпадают с интересами роя – размножаться, а интересы отдельной пчелы можно практически игнорировать – они полностью размыты между программой генов и интересами роя.

Несмотря на то что трактовать поведение общественных животных привычнее, чем разбираться в сотрудничестве одноклеточных, в действительности в поведении пчелы альтруизма не больше, чем в поведении амебы. С учетом всего перечисленного «альтруизм» общественных насекомых уже не кажется чем-то очевидным. Это скорее похоже на «альтруизм» клеток многоклеточного организма, в том числе наших собственных.

Первопроходцы

Гамильтон отлично помнит момент, когда он вдруг понял, что тело и геном больше похожи на общество, нежели на слаженный механизм. Вот что он пишет по этому поводу: «И тогда пришло осознание, что геном – это не монолитная база данных и руководящая группа, преданные одному проекту – оставаться в живых, иметь детей, каковыми я воображал его ранее. Он начал казаться мне сродни залу заседаний совета директоров, полю боя, на котором индивидуалисты и фракции сражаются за власть… Я же – посол, отправленный за границу некоей хрупкой коалицией, носитель противоречивых приказов хозяев расколовшейся империи[56].

Мэтт Ридли

Примечательно, что люди, обеспечившие прорыв в понимании альтруизма, не были этологами или неврологами, нет, они изучали достаточно далеких от нас существ – насекомых. В судьбах двух гениальных ученых, Эдварда Уилсона и Уильяма Гамильтона, поразительно много параллелей – оба были юными натуралистами и коллекционерами, оба получили увечья в детстве, помешавшие им заняться другой деятельностью. Оба были энтомологами и этологами, исследовали общественных насекомых, использовали основную специальность для обоснования более широких биологических и философских теорий.

Гамильтон был профессором Оксфордского университета и специализировался на изучении общественных ос. Вряд ли он стал бы таким авторитетом в научном мире, если бы оставался исключительно энтомологом. Он не был ярким лектором, много времени проводил в полевых исследованиях и непосвященным мог показаться типичным паганелем. Однако наблюдение за общественными осами привело его в совершенно иную область знания – он выдвинул теорию генетического происхождения альтруизма, родственного отбора и, собственно, ген-ориентированную теорию эволюции, так талантливо изложенную Докинзом в «Эгоистичном гене».

Наш второй герой – Эдвард Уилсон. В семь лет будущий профессор Гарвардского университета лишился глаза на рыбалке. Будучи юным натуралистом, без стереоскопического зрения он больше не мог наблюдать за птицами и животными. Однако остроты его оставшегося глаза хватало для наблюдений за насекомыми. Возможно, человечество лишилось хорошего орнитолога, но приобрело значительно больше: благодаря наблюдениям за муравьями Уилсон открыл новое научное направление – социобиологию.

Как и Гамильтон, Уилсон добился известности в своей первой специализации – он стал известнейшим мирмекологом планеты и в итоге открыл три сотни новых видов муравьев. Однако мировую известность ему принесло исследование генетических основ альтруизма. В этом смысле его можно назвать продолжателем идей Гамильтона[57].

Выводы, сделанные Гамильтоном и Уилсоном после наблюдений за насекомыми, оказались применимы как к более примитивным (колониальные моллюски и одноклеточные), так и к более сложным организмам (общественным млекопитающим).

Наверное, наиболее подходящий эпитет для Уилсона – ученый без страха и упрека. Теория родственного отбора Гамильтона была слишком смелой для своего времени, и Уилсон поддерживал ее изо всех сил. Во многом благодаря его темпераменту она возобладала в умах биологов и стала безоговорочным мейнстримом. После этой революции Уилсон создал новую отрасль – социобиологию и тем самым разжег грандиозный скандал, последствия которого отразились на всей цивилизации (пересмотр теории происхождения альтруизма уже сказался на обучающих программах, этике, политэкономии и дургих).

Социобиология родилась в 1975 году с выходом книги «Социобиология: новый синтез». Новую науку тотчас же заклеймили активисты левых течений и сейчас продолжают клеймить слишком активные сторонники «толерантности». Дело в том, что из этого направления следовало, что многие наши черты, с которыми боролись представители всевозможных течений левого толка, оказываются генетическими. И эти самые представители наделены ими так же, как и капиталисты, националисты, шовинисты и прочие угнетатели, с которыми они ведут отчаянную борьбу.

Также следовало, что человек вовсе не белый лист, на котором в процессе воспитания записывается личность со всеми характеристиками. И что воспитанием невозможно достичь всех целей, преследуемых всевозможными борцами за равенство; и что наши половые различия гораздо глубже, чем могут представить себе феминистки. Оказалось, что мы рождаемся со многими «нежелательными» чертами.

Новая наука сразу стала мишенью всего левого спектра – от феминизма до анархизма. Она просто подрывала смысл их борьбы. При более пристальном взгляде она также подрывала устои консерваторов – религия переставала быть чем-то загадочным, стремление к справедливости и альтруизм раскрывались как врожденные черты, примитивное оправдание эксплуатации «проявлением естественной борьбы за выживание» оказалось ложным, в результате и разделение на классы уже представлялось противоестественным.

Социобиологии доставалось и от левых, и от правых. Проведя аналогии с другими радикальными открытиями, вызвавшими пересмотр стереотипов и устоявшихся концепций, можно предположить, что у нее большое будущее.

Спустя три десятилетия, в семьдесят восемь лет, Уилсон в очередной раз вызвал бурю на передней линии науки – он пошел против господствующей теории, той самой теории родственного отбора Гамильтона. Парадокс в том, что несколькими десятилетиями ранее эта господствующая теория была революционным прорывом и Уилсон был одним из ее верных рыцарей. На старости лет он не угомонился и выступил против части наследия Гамильтона – своего соратника и друга. Уилсон обнаружил, что теория родственного отбора работает не всегда и что для объяснения всех общественных отношений ее, увы, недостаточно; что она стала чем-то застывшим, что ее применяют некритично и закрывают глаза на очевидные нестыковки. Что чем сложнее партнерские отношения в группе, тем труднее их объяснить с точки зрения доминирующей теории родственного отбора. Что даже на уровне насекомых она не всегда работает. И наконец (!) – если считать муравейник и пчелиный рой единым организмом, то она спорна даже для такого хрестоматийного примера, который обычно приводится ее сторонниками.

Уилсон реанимировал понятие группового отбора, которое впервые было упомянуто Дарвином, но несколько последних десятилетий находилось в ящике ошибочных теорий. Эдвард Уилсон продвинул теорию многоуровнего отбора, который состоит из индивидуального и группового.

Логика теории группового отбора очевидна: допустим, между двумя группами одного вида есть отличие в частоте признака, если этот признак окажется полезным, то выживет группа, где признак представлен чаще. Эта теория очень хорошо объясняет распространение альтруизма: группы с повышенным количеством альтруистов будут выживать в борьбе за существование. Они будут выживать и размножаться быстрее как в тяжелых условиях, так и в прямом столкновении с другими группами того же вида. Эта теория хорошо описывает успех эусоциальных видов – на их примере все очень хорошо работает. На долю же одиночно живущих видов остается знакомый нам со школы индивидуальный естественный отбор.

Появление млекопитающих породило новые формы сотрудничества. Теория родственного отбора была «обкатана» на насекомых, но для объяснения эусоциальности млекопитающих ее действительно не хватало.

Итак, для объяснения того, что творится в популяциях общественных животных, принимается схема многоуровнего отбора, согласно которому признаки являются мишенью как индивидуального отбора, так и отбора на уровне групп. Внутри группы существует конкуренция и индивидуальный отбор – он способствует эгоизму. В результате особи, успешно преследующие свои эгоистичные интересы, оказываются в выигрыше – постепенно их количество повышается. Если окружающие условия стабильны и неизменны, то этого объяснения вполне достаточно для описания того, что происходит с группой. Но если случаются кризисы – изменения среды, столкновение с конкурентами, давление хищников, то выживают популяции с большим количеством альтруистов. Эти популяции увеличиваются, отпочковывают дочерние – тоже с увеличенным количеством альтруистов, – и таким образом поддерживается динамический баланс между эгоистами и альтруистами.

Красивая теория, хорошо описывающая происхождение первичного альтруизма, но отнюдь не все его проявления у приматов и даже пресмыкающихся. Оказалось, что некоторые проявления альтруизма скорее подчиняются родственному отбору. Такой неоднозначный пример можно найти у пятнистобоких игуан. У этих ящериц есть три типа самцов – оранжевогорлые, синегорлые и желтогорлые. Пятнистобокие игуаны благодаря трем типам самцов разыгрывают настоящие драмы. Оранжевогорлые заводят большие гаремы и нападают на синегорлых, у которых территория меньше и самка всего одна. Синегорлые стараются помогать друг другу – стоят на страже, когда другой спаривается, и отгоняют возможных нарушителей. Оранжевые предпринимают захватнические походы друг на друга и на синих. Желтые не имеют ни самок, ни территорий, но ловко притворяются самками и совращают гаремы оранжевых, пока владелец занят политикой, войной, демонстрацией величия и пограничными вопросами.

Синегорлые склонны к кооперации – казалось бы, понятное проявление альтруизма в популяции, где часть особей – альтруисты. Но оказалось, что синегорлые помогают только синегорлым. Почему они помогают только «своим»? Почему не желтым? Или оранжевому, попавшему в тяжелую ситуацию?

Ранее Гамильтон предсказал возможность подобного явления, которое получило название «альтруизм зеленой бороды». Смысл заключается в следующем: если ты похож на меня, значит, скорее всего, у нас схожие гены. Таким образом, люди, чем-то отличающиеся от остальных (зеленобородые), вероятнее проявят взаимную симпатию. Это предсказание нашло подтверждение в виде синегорлых игуан.

У многоклеточных организмов противостояние эгоистов и альтруистов обрело сложность и завораживающую интригу. Следуя логике теории группового отбора, если популяция живет в неизменных условиях, то, подобно миру бактерий, количество альтруистов должно периодически сходить на минимум, а оказалось, что нет. Многоклеточные альтруисты научились защищаться.

Теории группового и родственного отбора хорошо объясняют появление альтруистов, но не то, что именно происходит между особями.

В теории родственного отбора также обнаружились нестыковки. Оказалось, что стайные млекопитающие и птицы ведут себя альтруистично по отношению к любым особям, а не только к родственникам. Кроме того, у высших приматов нет фиксированного процента эгоистов и альтруистов – между явными представителями есть подавляющее количество ситуативных и переменчивых.

Для того чтобы прояснить подобные нестыковки, был необходим очередной прорыв.

Ничего личного – чистая наука

Наиболее простым способом обеспечения собственного «эгоистического» выживания в борьбе с конкурентами для гена является программирование эгоистичного поведения организма, в котором ген находится. Существует множество ситуаций, в которых выживание отдельного организма приводит к выживанию его генов. Но для различных обстоятельств требуются различные стратегии. Случается, и не так уж редко, что гены эгоистично обеспечивают собственное выживание, программируя организмы на альтруистическое поведение[58].

Ричард Докинз

В дебатах о происхождении альтруизма ломались копья и судьбы. Объяснение природы альтруизма не могло быть только академическим спором. Этот научный спор наглухо впаян в мировоззренческую проблему – определение человечности и того, какой способ жизни естественен для человека.

То, какие страсти кипели вокруг диспута и что этот, казалось бы, «академический» спор делал с его участниками, трагически продемонстрировал известный химик Джордж Прайс[59].

Прайс не был биологом. Прежде чем подключиться к обсуждению происхождения альтруизма, он состоялся в других областях – участвовал в Манхэттенском проекте, был известным химиком, журналистом, работал математиком в IBM. Приступая к исследованию происхождения альтруизма, он уже был успешным и типичным ученым и, как многие талантливые ученые, высказывал эпатажные идеи[60], был немного странным, эгоистичным и скептичным.

В 1967 году Прайс решил радикально изменить жизнь. Казалось, все вело к этому: он развелся с женой, его политологические идеи игнорировались (по непонятной только для него причине), работа не приносила удовольствия и вдобавок ко всему после развода у него обнаружился рак щитовидной железы. Во время операции по удалению опухоли был поврежден нерв, и в результате он остался с частично парализованным плечевым суставом, но получил от страховой компании приличную сумму, которой хватило на переезд в Лондон.

К тому времени самой живой и интересной темой в науке было происхождение альтруизма. Что ж, Прайс переехал в Лондон и на несколько месяцев исчез в тамошних научных библиотеках.

Там Прайс наткнулся на статью Гамильтона, в которой излагалась идея родственного альтруизма. В большинстве книг утверждалось, что эволюционная приспособленность организма выражается в том, сколько у него потомков. Гамильтон же считал, что для того, чтобы оценить эволюционную успешность особи, необходимо сдвинуть критерий и оценивать не потомков, а распространение генов. Получается, что нужно учитывать количество выживших родственников с общими генами. При этом количество общих генов зависит от степени родства. Значит, особь может вовсе не иметь потомков, но быть успешной, если, например, у нее много племянников. По отношению к этим племянникам и другим родственникам необходимо проявлять альтруизм, такой же, как и к собственным детям, по вполне прозаической и эгоистичной причине – чтобы обеспечить распространение аналогичных генов. Само собой, из этой теории следовало, что альтруистичное самопожертвование – это наследственный механизм, развившийся в процессе эволюции.

Прайс начал переписку с Гамильтоном и попытался математически проверить его идею. Некоторые биографы считают, что Прайс хотел опровергнуть эту теорию, но в результате упорной работы он ее математически доказал. При этом его доказательство оказалось более прямым и ярким, чем у самого Гамильтона. Ученые стали друзьями, и Гамильтон приложил немало усилий, чтобы Прайс смог опубликовать результаты своей работы. Уравнение, выведенное Прайсом, объясняет многие формы естественного отбора: индивидуальный, родственный, групповой. Оно применяется в биологии, социологии, экономике.

Из уравнения Прайса следует, что в условиях конкуренции любые черты, способствующие репликации и распространению, будут поддерживаться естественным отбором. Например, наиболее популярны для спаривания особи с красивым хвостом, сильными зубами и альтруистичной заботой о группе. Это значит, что будут распространяться именно эти качества. Получается, что в основе как эгоизма, так и альтруизма лежит прозаическое «эгоистичное» стремление к распространению собственных генов.

Бесконечные размышления об альтруизме сыграли с Прайсом злую шутку. Возможно, он так и не смирился с тем, что вытекало из его же уравнения, – альтруизм и эгоизм неразделимы; в основе любого, самого альтруистичного поступка лежит эгоистичный наследственный механизм, направленный на достижение собственного эволюционного успеха. Прайс попытался проверить свои выводы на практике – доказать, что можно полностью отказаться от эгоизма и найти альтруизм, который никак не зависит от эгоизма. Убежденный атеист Прайс стал радикальным христианином. Он забросил науку и посвятил себя практическому христианскому служению – отдавал деньги бездомным, раздавал имущество, недоедал, дошел до крайнего истощения… В итоге Прайс окончательно подорвал здоровье, все потерял и сам стал бездомным. Он жил в ночлежке, из обуви у него остались только тапочки, а из имущества – алюминиевый крест. Он больше не мог никому помочь – самому нужно было как-то выживать. В результате один из величайших ученых своего времени устроился работать ночным уборщиком во второсортном банке.

К тому времени он был блестящим ученым, работал на переднем крае науки, сотрудничал с двумя основными авторитетами в эволюционной биологии – Уильямом Гамильтоном и Джоном Мейнардом Смитом. Под влиянием его работ эти ученые скорректировали свои теории.

Работы Прайса повлияли на развитие науки, но в результате он остался малоизвестным исследователем и влачил нищенское существование.

В конце декабря 1974 года он неделю гостил у Гамильтонов, и те убеждали его вернуться к научным исследованиям. Шестого января 1975-го Прайс перерезал себе горло маникюрными ножницами. На его похоронах присутствовали несколько нищих, Билл Гамильтон и Дж. Мейнард Смит.

Безвременную кончину Прайса можно объяснить, в частности, тем, что он был глубоко расстроен результатами собственных расчетов. К примеру, получалось, что невозможно развить верность своим, одновременно избегая жестокости, насилия и убийств по отношению к чужим. Он приходил в отчаяние при мысли о том, что альтруизм мог вообще не появиться, если бы не его обратная, «темная» сторона. Но Прайс считал также, что на пути подлинного альтруизма всегда стоит эгоизм. Эта гигантская ошибка, возможно, стоила ему жизни – так рьяно он испытывал пределы человеческой природы и собственную способность к самопожертвованию. И неважно, что в большинстве случаев человеческий альтруизм функционирует совершенно не так. Он вырастает из эмпатии к тем, кто нуждается в помощи, а весь смысл эмпатии состоит в стирании границы между собой и другим существом. Очевидно, это делает разницу между эгоистичными и неэгоистичными мотивами довольно туманной[61].

Со времени Прайса накал споров не иссяк, скорее наоборот. С выходом книги Эдварда Уилсона «Социобиология: новый синтез» дискуссия закипела с новой силой и не собирается остывать.

Ты мне – я тебе

Таким образом, я приучаюсь оказывать другому человеку услугу, даже не чувствуя к нему истинного расположения, ибо предвижу, что он ответит мне тем же, тоже ожидая ответной услуги и рассчитывая на поддержание взаимного обмена услугами со мной и с другими людьми. Следовательно, если я оказал ему услугу и он воспользовался выгодой, проистекающей из моего поступка, он вынужден внести и свою долю (в обмен услугами), так как предвидит последствия своего отказа[62].

Дэвид Юм

Теория, объясняющая примеры неродственного альтруизма, получила название реципрокного (взаимного) альтруизма. В простом варианте ее можно изложить следующим образом: существа, способные запоминать членов своей группы, будут помогать друг другу в надежде, что их помощь вернется в виде встречной услуги.

Чтобы лучше объяснить, как именно это проявляется в природе, часто приводится пример летучих мышей – вампиров. Их необычное поведение описал Джеральд Уилкинсон в 1983 году после экспедиции в Коста-Рику. Рукокрылые вампиры ведут ночной образ жизни, вынуждены селиться небольшими колониями, и в дневное время помимо сна у них достаточно свободного времени, чтобы заводить знакомства. Жизнь этих милых млекопитающих нелегка – далеко не каждую ночь получается поесть. Согласно исследованиям Уилкинсона, старые особи остаются голодными в 10 % вылетов, тогда как молодые – в три раза чаще. Если мышь голодает более шестидесяти часов, то рискует умереть. Уилкинсон обнаружил, что мыши охотно делятся добычей с голодающими собратьями – отрыгивают часть крови. При этом, будучи голодными, они прекрасно запоминают тех, кто жадничал, и впоследствии отказывают ему в помощи. Также они прекрасно разбираются в том, кто действительно ослаб от недоедания, а кто просто хочет облегчить себе жизнь за чужой счет. Исследования в эксперименте показали, что в случайно собранной группе делятся пищей только мыши, знавшие друг друга по предыдущим группам, – значит, животные способны запоминать и узнавать.

Очевидно, что кооперация такого рода возможна только у высокорганизованных общественных животных.

Теория взаимного альтруизма была сформулирована Робертом Триверсом после поездки в Африку, где он изучал взаимоотношения бабуинов. Здесь тоже не обошлось без Гамильтона. С ним Триверс обсудил свою идею и, получив одобрение, издал статью, в которой объяснял, почему реципрокность (взаимность) выгодна: даже для эгоистичного индивида выгодно оказывать услугу другим, если цена услуги меньше, чем возможное ответное благодеяние. На примере рукокрылых вампиров это выглядит следующим образом: небольшая порция отданной крови мало значит для сытого и объевшегося счастливчика, но для того, с кем он поделился, это спасение (возможно, он не ел уже несколько дней). Для отдающего это малость, а для принимающего – очень много. Отдающий теряет мало, но в тяжелые времена может приобрести несопоставимо больше.

Несмотря на простоту и очевидность идеи «ты мне – я тебе», наука шла к ней тяжело и долго. Такая очевидная мысль не принималась во внимание из-за преобладавших стереотипов. Никто с ходу не согласился бы с тем, что невероятное количество видов животных достаточно умны для таких отношений.

После того как человечество с невероятным скрипом распрощалось с забетонированной идеей, что человек – венец творения, что он богоподобен, что он повелитель других тварей и природы в целом… После всего этого косного идеализма мы предсказуемо впали в другую крайность – в материалистический цинизм. Мы уверовали в то, что наука может объяснить все. Животные превратились в понятных живых роботов. Жизнь этих роботов была погружена в постоянную борьбу, агрессию, жестокость, в этом процессе единственная цель – выжить. Сотрудничество носит вынужденный и сиюминутный характер. Ради выживания можно принести в жертву все!

Человек стал восприниматься как такой же робот, только еще более сложный и обладающий суперсилой – самосознанием! Внутри этого сверхживотного кипят те же инстинкты, но они с переменным успехом подавляются с помощью тонкого слоя сознания, созданного воспитанием и культурой. Эту точку зрения разделял и активно продвигал такой мыслитель, как Фрейд. Неудивительно, что данные, которые не вписывались в картину тщетной борьбы отвратительных инстинктов с тонким искусственным налетом цивилизованности, вынуждены были пробивать себе путь наверх через толщу предрассудков.

Новый взгляд не то чтобы отменял всю картину, но смещал оценки – человек действительно зажат между инстинктами и культурой. Но… инстинкты не так уж отвратительны и низменны: многие из них ведут к сотрудничеству и альтруизму. Самосознание не некий могущественный феномен высшего происхождения, а производное как этих же инстинктов, так и многого другого. И как бы грустно это ни звучало, но наша уверенность в самоуправляемости, которую предоставляет этот «феномен», выглядит несколько наивной. Тонкий слой цивилизованности опирается на мощные наследственные механизмы, и потому он не так уж тонок (что хорошо), и в нем не так много нашей сознательной заслуги (что обидно для самомнения). В целом можно сказать, что наша животная природа не так плоха, как представлялось раньше, но при этом мы не являемся хозяевами своих поступков. Правда, чтобы компенсировать неудобство от этой грустной правды, у нас есть механизм самообмана – мы убеждены, что обладаем самоконтролем и большинство своих действий постфактум считаем контролируемыми и осознанными.

Почему так долго?

Да, под маской альтруиста почти наверняка найдется личность с «нечистыми» намерениями, но альтруизм – это эволюционный продукт, неотделимый от реципрокности. И гораздо лучше, если добрые дела будут мотивированы личными интересами и раздутым самомнением, чем если их совсем не будет; и нет ничего плохого в том, что мы считаем себя милосердными и добрыми, желаем, чтобы нас любили, а не боялись, и хотим этой ценой купить для себя хорошую жизнь[63].

Роберт Сапольски

Когда Триверс сформулировал идею реципрокного альтруизма, Гамильтон посоветовал ему проверить ее математически с помощь «дилеммы заключенного».

С помощью дилеммы заключенного в теории игр описываются случаи, когда общие интересы сталкиваются с личной выгодой. Если вы не математик, то, возможно, вам интересно будет узнать, что теория игр – это передовая область математики, которая изучает механизмы принятия решений. Именно специалисты из этой области вдруг заинтересовались тем, что происходит в животном мире. Это может казаться странным – до тех пор, пока вы не узнаете, что экономика (как наука) постоянно оглядывается на биологию. Возможно, биология пребывала бы в плачевном состоянии, если бы не была так важна для понимания того, как лучше зарабатывать деньги. Так или иначе, но вопрос, что и как лучше делать в области предпринимательства, решается с оглядкой на то, «как в природе» и «что естественно». Экономическая математика сегодня занимается теми же задачами, что и эволюционная теория, и оба эти направления обслуживаются теорией игр.

Дилемма заключенного получила свое название в 1950 году – это очередное название старого как мир поиска взаимопонимания в сложной ситуации. Представим, что два преступника ограбили банк, и спустя некоторое время их арестовали. У следователя недостаточно улик, чтобы доказать ограбление, но он может предъявить им обоснованное обвинение за прошлые делишки и посадить обоих на год. Однако следователь заинтересован раскрыть крупное преступление и, желая выбить признание, он каждому из подельников предлагает сдать другого – тогда предатель выйдет на свободу, а другой получит десять лет тюрьмы.

Какая стратегия будет наиболее выгодной в таком случае? Математиков интересовала не моральная сторона, а рациональная.

Рис. 8

Давайте проследим логику заключенного (рис. 8). Если он сдаст подельника, а тот будет молчать, то для него это лучший вариант. Но подельник думает так же. Если молчать, а подельник расколется – страшно получить десять лет. Если предадут оба, то судья скостит срок обоим за сотрудничество, и они получат по пять лет. Если молчать будут оба – через год выйдут и поделят награбленное. В их общих интересах молчать. Это лучший вариант для них как группы. Но для каждого по отдельности выгоднее предать. В лучшем случае – выйти на свободу, в худшем – получить пять лет. В обоих этих случаях они избегнут худшего сценария – десяти лет. Получается, что в интересах каждого из них предать.

Дилеммы случаются повсюду – в быту, бизнесе, политике, экономике… На примере тех же летучих мышей дилемма выглядит следующим образом: у мыши есть два варианта – поделиться или нет. Самый выгодный – ничего не давать, но самой получать. Второй вариант – получать и отдавать. Третий – не отдавать и не получать. И последний – самый плохой – отдавать, но не получать. Как и в случае грабителей – логичнее всего ничего не давать. С этой точки зрения мышиный альтруизм выглядит невозможным. Как же могло появиться сотрудничество?

Оказалось, что для сотрудничества необходимо два условия – повторяемость ситуации и ненулевая сумма взаимодействия.

Действительно, одиночные виды животных конкурируют и проявляют себя именно как вышеописанные заключенные. Но в случае, когда взаимодействие повторяется, сотрудничество налаживается быстро – партнеры смекают, что групповые интересы выгоднее. Грубо говоря, если наши герои отсидят по пять лет, то во второй раз они поймут, насколько лучше молчать вместе.

Вывод первый: для сотрудничества необходима повторяемость и достаточно сложная нервная система, позволяющая узнавать партнеров и запоминать их поведение – учитывать вклад каждого.

Второй вывод требует чуть более пространного объяснения. В фильме «Игры разума» профессор Хелинджер, читая работу своего студента Джона Нэша, спрашивает: «Вы понимаете, что это вызов полуторавековой истории экономики?»

Что же взволновало маститого профессора? Нэш показал, что возможно равновесное и устойчивое состояние системы, состоящей из членов, преследующих собственные интересы. То есть преследование каждым участником своих личных целей не обязательно должно разрушать систему и выявлять единоличного победителя.

Равновесие по Нэшу звучит следующим образом: игрок не может увеличить выигрыш, изменив свою стратегию, если его партнеры своих стратегий не меняют.

В случае одиночной дилеммы заключенного равновесие Нэша выразится во взаимном предательстве, в случае повторяющихся дилемм с одними и теми же партнерами – в сотрудничестве.

Еще одно определение. Равновесие возникает тогда, когда стратегия каждого игрока является оптимальной реакцией на стратегии, принятые другими игроками, и отклоняться от выбранной стратегии не выгодно никому[64].

Такое равновесие основано на том, что называется ненулевой суммой. Этим термином в теории игр назвали то, с чем мы встречаемся каждый день. Можно сказать, что ненулевая сумма взаимодействий – это основа социальной жизни. На ней основано разделение труда, торговля, любопытство и сплетни.

В чистом виде с этим мы уже знакомились на примере тех же летучих мышей. До появления теории игр господствовало представление, что в результате дарения сумма результата нулевая. Например, отдающий теряет порцию еды, принимающий приобретает итог: –1+1=0. Такая ситуация на самом деле постепенно замораживает любое движение.

В действительности происходит следующее. Допустим, летучая мышь отдает отощавшей соседке пятую часть содержимого желудка. Для нее это почти ничего – то самое «–1», однако для принимающей это гораздо больше. Если мышь истощена, то это возможность дожить до следующей охоты, то есть одна порция для нее важнее, чем полный желудок при других обстоятельствах. Она эквивалентна, например, трем (по крайней мере так мышь могла бы думать, если бы обладала логикой математика из теории игр). Получаем, что первая мышь теряет (–1), а вторая приобретает условно +3, итог –1+3=2. А если она временно нездорова или ей несколько дней не везло, то в этом случае одна порция поистине бесценна – практически это цена жизни. Когда в следующий раз эти мыши поменяются местами, выигрыш бывшего благодетеля также составит 3, а суммарная выгода их взаимного обмена будет 2+2.

После проведения подобных параллелей возникает закономерный вопрос: так что же, животные (летучие мыши) с таким маленьким мозгом анализируют и просчитывают все эти варианты? Значит, у них есть понятие выгоды и надежда на то, что партнеры выручат их в трудную минуту?.. Очевидно, что нет. Подобные сложные концепции неизбежно отразились бы на многих чертах их общественной жизни. Следовательно, остается очень неудобное для моралистов предположение, что склонность к сотрудничеству в них заложена генетически. Это серьезное заявление, и если оно справедливо, то, возможно, у всех общественных животных, включая нас, есть врожденная склонность к альтруистическому поведению. После таких далеко идущих предположений становится понятным, почему столь далекие от биологии существа, как математики, заинтересовались взаимоотношениями животного мира.

Основной задачей математической проверки взаимоотношений животных было установить, возможно ли вообще такое состояние, в котором животные, соперничая, тем не менее налаживают сотрудничество и создают сообщество. Это было внове, потому что до тех пор считалось, что животные группы состоят из яростно конкурирующих особей, что в этих системах присутствует только борьба и что «побеждает сильнейший», который в процессе выживания просто уничтожает или прямолинейно подчиняет всех. Именно такой виделась картина в животном мире, и именно на таком образе строились экономические теории. Итак, математики заинтересовались – возможно ли в живой природе среди общественных организмов равновесие по Нэшу, и если возможно, то как должны вести себя участники?

Но вернемся к истории, которая сама по себе напоминает детективный сюжет. Получив рецензию Гамильтона, Триверс издал статью. На этом история не закончилась. Гипотеза была правдоподобна, но это была лишь одна из гипотез. Прошло десять лет, и Гамильтон получил статью политолога Роберта Аксельрода с результатами турниров компьютерных программ-кооператоров, полностью и независимо подтверждающих выводы Триверса о реципрокном альтруизме.

Роберт Аксельрод был математиком и политологом, биология его совершенно не интересовала. В конце 1970-х уже появились достаточно мощные компьютеры, чтобы попытаться смоделировать всевозможные варианты взаимодействий. Аксельрод понял, что реально создать мир компьютерных программ, которые будут взаимодействовать друг с другом, и посмотреть, какая из них выйдет победителем. Он пригласил к участию всех желающих, и на первый турнир собралось 14 человек. Каждый участник придумал стратегию поведения и записал ее в виде программы.

Турнир заключался в следующем: все программы должны были провзаимодействовать в парах, решая дилемму заключенного 200 раз подряд. Результат оценивался следующим образом.

Отказ сотрудничать – 1 балл.

Сотрудничество – 3 балла.

Обман (одна из программ сотрудничает, а вторая нет) – 5 баллов обманщику и 0 баллов – простаку.

Присланные программы были разными по сложности и отражали разные стратегии. Условно говоря, восемь из них были «добрыми» – склонными к сотрудничеству, а семь – эгоистичными. К удивлению исследователей, добрые программы плотной группой и с большим отрывом обошли эгоистичные.

Люди, писавшие стратегии, стремились учесть хитрость противников и создавали сложные алгоритмы реагирования на ходы противников. Однако победила самая простая и бесхитростная из «добрых» стратегий. Победительница оказалась и самой короткой – настолько, что содержала всего лишь четыре строчки кода. Ее назвали «Око за око».

Эта стратегия была предельно проста – начинать с сотрудничества и потом воспроизводить последний ход партнера. Среди конкурентов были добрые программы (прощавшие предательство), хитрые, умные и эгоистичные… Но око за око оказалась наиболее жизнеспособной и простой. Она преданно сотрудничала с добрыми программами и после минимальных потерь (цена одного хода) отказывалась от сотрудничества с предательскими. Кроме того, она готова была «прощать» умные программы, если они ее однажды предавали и потом исправлялись. И вся эта адаптивность умещалась всего лишь в четырех строчках кода!

После турнира Аксельрод[65] сформулировал четыре правила успеха в дилемме заключенного: не завидовать (то есть не стараться выиграть у противника, а стараться вместе набрать больше очков). Быть готовым сотрудничать (не отказываться от взаимопомощи заранее). Отвечать партнеру тем же (око за око). Не быть слишком сложным (кстати, самая сложная стратегия заняла последнее место).

Успешную стратегию можно сформулировать и по-другому: порядочность (не платить предательством за сотрудничество) и способность к прощению (готовность восстанавливать сотрудничество после чужого предательства). С такими правилами программа иногда проигрывает более сложным стратегиям, но в целом набирает больше очков.

Результаты турниров привели к сногсшибательному, неожиданному результату: даже в мире бездушных программ к успеху ведут порядочность и доброжелательность, а не эгоизм, эксплуатация и соперничество.

Турнир стал вызовом – он ломал стереотипы. После этого Аксельрод объявил о желании провести еще один турнир, и на него откликнулось уже 62 участника. Предварительно были обнародованы результаты первого турнира, чтобы участники могли проанализировать причины успеха предшественников. Аксельрод даже предоставил новым участникам свой анализ успешности программ-победительниц. Безусловно, во втором туре было множество умных, коварных и непорядочных программ, рассчитанных на выигрыш у «Око за око». И что же произошло? «Око за око» опять выиграла!

Она могла проигрывать отдельным программам, но в отличие от них не была «завистливой» и, стабильно набирая очки, в итоге вышла в лидеры.

Спустя недолгое время Аксельрод понял, что его модель многое объясняет не только в политике, но и в биологии. Возникла необходимость в сотрудничестве с авторитетным эволюционистом. Естественно, что проще всего это было сделать в стенах Мичиганского университета, где он работал. То, что в тот момент профессором эволюционной биологии Мичиганского университета был Уильям Гамильтон, которого часто называют вторым по значению эволюционистом после Дарвина, можно смело отнести к разряду невероятных и судьбоносных совпадений.

Гамильтон почти всю свою жизнь работал в Англии, но как раз в то время, когда Аксельрод ставил свой потрясающий эксперимент, на несколько лет оказался в непосредственной близости. Значимый эксперимент и самый блестящий специалист сошлись в одной точке. Можно себе представить удивление и радость самого Гамильтона – десять лет назад он посоветовал Триверсу проверить идею взаимного альтруизма с помощью дилеммы заключенного. Теперь же у него в руках оказались результаты компьютерного моделирования, расставлявшие все точки над i. Результатом стала совместная основополагающая статья Аксельрода и Гамильтона «Эволюция сотрудничества» 1981 года.

Третий турнир Аксельрод провел уже под биологическими «знаменами» – он моделировал эволюцию. Были использованы те же программы, что и во втором турнире, но очки заменили «потомками»: чем больше очков в одном круге набирала программа, тем больше ее копий переходило в следующий цикл. Всего провели 1000 поколений, некоторые программы вымерли уже к двухсотому циклу. Ожидаемо первыми умирали эгоистичные стратегии. Одна из них продержалась достаточно долго и на первых этапах процветала за счет доверчивых и прощающих стратегий. Однако она постепенно «съела» их все и сама не выжила в борьбе с порядочными, но недоверчивыми. Через тысячу поколений ситуация стабилизировалась и перестала меняться – в компьютерном мире остались несколько добропорядочных стратегий, которые сотрудничали с одинаковым результатом в виде «потомков».

Программа око за око всего лишь хорошо описывает некоторые примеры сотрудничества. Это упрощенная игровая имитация, и не более того. Оставалось непонятным, как могло возникнуть такое поведение среди организмов, конкурирующих друг с другом. Ведь погруженная в чистую среду программ-эгоистов «Око за око» погибала – ей не с кем было сотрудничать, а первый раунд она всегда проигрывала. Как могло произойти, что одновременно появилось несколько подобных партнеров, которые получили преимущество благодаря сотрудничеству в своем узком кругу?

Кроме того, «Око за око» порождает замкнутый круг – если партнеру всегда платить тем же, то это порождает не только бесконечный цикл взаимопомощи (что хорошо), но и бесконечный цикл вражды (что ужасно). В игре это может произойти из-за программного сбоя – допустим, одна из сотрудничающих программ сбойнула в момент контакта с другой. Та восприняла отказ и в следующий раз отказала первой уже по-настоящему. Первая восприняла отказ и воспроизвела его. Вторая восприняла отказ… и так бесконечно! Сотрудничающие программы будут вести себя как эгоисты, хотя такими не являются и в результате проиграют. Знакомая ситуация?

Кстати, именно по такой схеме возникает вековая кровная месть между группами людей. Значит, должен быть механизм, останавливающий такой цикл, когда он ведет к самоуничтожению.

Умозрительный пример: хирург из лучших побуждений, пытаясь спасти пациента, допускает врачебную ошибку. Обезумевшие от горя родные избивают и калечат его. Возмущенный родственник пострадавшего хирурга мстит в свою очередь. Начинается вражда семей. Каждая сторона испытывает искреннее возмущение и считает свои действия оправданными.

Эти вопросы создавали изрядную брешь в теории и были разрешены в итоге длительных моделирований. Австрия, 1980-е годы. Математики Карл Зигмунд и Мартин Новак потратили двенадцать лет жизни, чтобы в конце концов разобраться в проблеме. Решение, как это часто бывает, оказалось простым и элегантным, хотя путь к нему был далеко не таким. Чтобы выйти из самоуничтожающей зацикленности, оказалось достаточно пришить к «Око за око» 30-процентную вероятность прощения предательства. Это работало, но возникли очередные сложности…[66]

В итоге решение было найдено – стабильно работала и побеждала программа, которую можно описать так: «Победа – повторяй, поражение – меняй». Даже если одна из них сбойнет и другая ответит ей предательством, то через пару циклов обе встретятся в фазе эгоистов и разом изменят свою позицию. Эта программа будет наказывать эгоистов и простофиль-альтруистов и склоняться к взаимовыгодному сотрудничеству. Она будет после нескольких циклов прощать ошибки и постепенно вытеснять все другие программы, включая «Око за око».

Что ж, математически было доказано, что система, состоящая из членов, действующих в своих целях и частично конкурирующих, может быть устойчивой и даже привести к сотрудничеству конкурентов.

Возможно, вам покажется странным, что для математической проверки такого простого правила, как «ты – мне, я – тебе», понадобились титанические усилия лучших математических умов. Казалось бы, идея на поверхности, но между догадкой и доказательством лежит долгая полоса препятствий. И часто ее либо не проходят, либо заблуждаются по поводу того, что она пройдена правильно.

Одновременно появлялись дополнительные полевые доказательства реципрокного альтруизма – было описано сотрудничество летучих мышей-вампиров, реципрокность обнаружили у приматов, дельфинов, белок… Например, мартышки верветки бурно реагируют на проигрывание звуковой записи с призывами о помощи в двух случаях: если эти призывы исходят от знакомой мартышки, которая помогала им в прошлом, и если крики издает близкий родственник. Своей реакцией верветки демонстрируют два уже знакомых нам вида альтруизма – родственного и реципрокного.

Новые знания – очередные головоломки. Если организмы готовы вести себя по-разному, то как они определяют подходящую реакцию? Как они проверяют реакцию партнера? Как учитывается ненулевая сумма? Как часто готовы прощать и перезагружать сотрудничество? Каковы психологические механизмы успеха и поражения? Кроме того, обнаружилось, что, несмотря на то что для многих видов теория взаимного альтруизма полноценно описывала все случаи сотрудничества, у некоторых видов альтруизм работает по какому-то другому принципу – не реципрокному. Эти новые принципы еще ждали своего открытия. Животные – не примитивные программы. То, что хорошо работало в компьютере с конкуренцией за единственный ресурс, где сбои редки, а условия упрощены, не обязательно сработает в живом мире, многообразие которого не поддается осмыслению.

Суммируя, можно сказать, что, кроме подтверждения идеи взаимного альтруизма, огромная заслуга Аксельрода в том, что он доказал: чтобы победить в гонке, не обязательно идти по головам и работать локтями, не обязательно обыгрывать и паразитировать на остальных. Эгоисты не всегда побеждают альтруистов. Все зависит от ситуации: партнеров, частоты взаимодействий, честности… Оказывается, что на длинных дистанциях хорошие парни выходят победителями.

Наконец-то человек!

Племя, заключающее в себе большое число членов, наделенных высокоразвитыми чувствами патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия к другим, – членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы, – должно одержать верх над большинством других племен. Это будет естественным отбором[67].

Чарльз Дарвин

В эксперименте исследуемые объекты служат статистической единицей, и сложный механизм принятия решений остается «за кадром». Моделирование хорошо описывает простые взаимодействия, состоящие из 3–4 стандартных ответов, но оно совершенно не объясняет, что творится в сознании испытуемого. Мы бродили по лесу с завязанными глазами и, ощупав ближайшие кусты, подумали, что хорошо знакомы с местностью.

После математической прелюдии, объясняющей парадокс сотрудничества, мы подходим к самому интересному и непонятному этапу – психологии как таковой. Это привычное поле наших ощущений, но теперь мы с новым багажом.

После открытия реципрокного альтруизма наука планомерно устраняла одно сомнение за другим. Например, взаимно-альтруистичные отношения двух организмов объяснялись все тем же родственным отбором, так хорошо работавшим для объяснения стратегий насекомых. Родственные особи демонстрируют альтруизм внутри группы родственников, в этой группе могут встречаться все более дальние родственники, и в какой-то момент эта граница размывается и альтруизм проявляется ко всей группе, даже если в ней встречаются и неродственники. Это новое качество закрепилось и впоследствии стало проявляться даже в группах с большим количеством неродственников – там, где родственники уходят из группы, а чужаки приходят (как, например, у многих стайных хищников и приматов).

Допустим, что мы правильно представляем себе происхождение альтруизма у других животных. Даже не касаясь человека, очевидно, что альтруизм насекомых и птиц разный, что эмпатичный альтруизм млекопитающих совершенно отличен от всех остальных и, наконец, что внутри класса млекопитающих он тоже отличается. Сравнивая эти различия, мы видим, как альтруизм приобретал все более сложные формы.

Эмпатия

Млекопитающие обладают, как я это называю, «альтруистическим импульсом»: они отзываются на знаки страдания у других и испытывают побуждение помочь, улучшить положение страждущих. Распознать нужду ближнего и отреагировать на нее – совсем не то же самое, что следовать заранее запрограммированной тенденции приносить себя в жертву генетическому благу вида[68].

Франс де Вааль

Рассматривая сотрудничество, мы проводим параллели с насекомыми, птицами, млекопитающими. Строим модели и получаем ответы. Это большой соблазн – провести параллель дальше, к человеку. Однако оказывается, что альтруизм общественных млекопитающих нельзя загнать в примитивные схемы, так хорошо работающие на муравьях.

Первый удар по упрощенному взгляду на альтруизм был нанесен в тот момент, когда обнаружилось, что реципрокный альтруизм не всегда работает – он не может быть единственным объяснением. Притом что он присутствует практически у всех стайных животных, во многих ситуациях животные ведут себя непредсказуемо – против принципа реципрокного альтруизма. Например, в львином прайде встречаются львицы, отлынивающие от опасных обязанностей на охоте или при групповой защите территории. Казалось бы, они должны быть за это наказаны. Но нет. В подобных случаях работают какие-то другие механизмы.

Для понимания того, как произошел человеческий альтруизм, нам нужно познакомиться с несколькими принципиальными понятиями. Это эмпатия, парохиальность, чувство справедливости и репутация.

Возможно, для многих хорошей новостью окажется то, что наша способность к сопереживанию (как основе альтруизма) не просто является врожденным инстинктом, но даже имеет специальную структуру – зеркальные нейроны. Эти нейроны располагаются рядом с зонами, управляющими сложными движениями мышц, но отличаются от соседей тем, что активизируются не только во время действия, но и тогда, когда мы видим выполнение аналогичного действия другим человеком. Дальше – больше: этот эффект распространяется не только на действия, но и на ощущения, эмоции и прогнозируемые ситуации. То есть мы в прямом смысле «со-чувствуем» человеку, испытывающему боль. Но только на уровне мозга – наши болевые рецепторы не активированы, мы просто воспроизводим в мозгу ситуацию, в которую попал тот, кому мы «со-чувствуем». Когда мы видим боль или чужую рану и ощущаем тяжесть в животе и стеснение в груди – это работают зеркальные нейроны.

Казалось бы, с сочувствием все очевидно – есть отделы мозга со специфическими нейронами, появившимися в результате эволюции. Эти отделы мозга отвечают за сопереживание и провоцируют альтруизм – пора переходить к следующей теме. Тем более что следующие темы – «репутация» и «чувство справедливости» – звучат интригующе и относятся к области чистой психологии. Они должны быть и сложнее, и интереснее, чем что-то имеющее анатомическую основу.

Но все оказалось не так просто. Дело в том, что у действия зеркальных нейронов множественный результат. И смысл, который нам так хочется «назначить» работе зеркальных нейронов, не единственный. И даже не основной. И возможно, что естественный отбор, производя эти нейроны, вел вовсе не к альтруизму, а к чему-то совсем другому… Не такому благородному, но более утилитарному. И возможно, что сплав нескольких неожиданных последствий привел к итогу непредсказуемо глобальному – более глобальному, чем даже наше уважаемое стремление к альтруизму.

Зеркальные нейроны первоначально были обнаружены у макак в 1992–1996 годах.

К чести научного подхода, можно сказать, что заразительность действий окружающих и наша неосознаваемая склонность к сопереживанию были открыты даже ранее самих зеркальных нейронов. В другой научной области (психологии) и у других организмов (людей) было показано спонтанное отражение чужих эмоций, которое не контролируется сознанием. Шведский психолог Ульф Димберг поставил эксперимент с демонстрацией подопытным быстро сменяющихся фотографий незнакомых людей. Подопытным надлежало сохранять невозмутимое выражение лица. Контроль осуществлялся с помощью датчиков лицевых мышц. Участникам показывали серию фотографий людей с нейтральным выражением лица, каждая фотография экспонировалась не дольше полсекунды. В череде изображений иногда появлялось улыбающееся или раздраженное лицо – все подопытные реагировали спонтанной еле заметной улыбкой или хмурились. Затем фотографии сменились картинками пейзажей, между которыми на неуловимые доли секунды вставлялись фотографии счастливых или злых лиц, и результат был тот же – неосознанная улыбка или нахмуривание[69].

Эксперимент показал, что наша способность отражать чужие эмоции на начальном этапе не контролируется сознанием. Сопереживание быстрее и глубже, чем сознательный контроль, который всегда приходит с опозданием и наслаивается на уже включившуюся эмоцию.

Система зеркальных нейронов предоставляет нам нейробиологическую основу эмоционального взаимопонимания. Когда мы сопереживаем другому человеку, в нас самих приходят в резонанс сети нервных клеток, приводящие к проявлению в наших душевных переживаниях чувств другого человека. Способность к состраданию и эмпатии основана на том, что наши собственные нейрональные системы – в различных эмоциональных центрах головного мозга – спонтанно и произвольно реконструируют в нас те чувства, которые мы воспринимаем у другого человека[70].

Иоахим Бауэр

Ульф Димберг провел это исследование не так давно – в начале 1990-х, однако он столкнулся с серьезным противодействием, когда попробовал опубликовать результаты. Его работа рушила теории и заставляла переориентироваться целую научную отрасль. До исследований Димберга считалось, что эмпатия – это сознательный акт, которому мы обучаемся, и первые эмпатические реакции всегда сознательны: мы учимся ставить себя на место другого и только после этого обретаем способность к эмпатии. Из этого следовали многочисленные выводы о методах воспитания, психологической помощи и лечения. Прежние методы разрабатывались целыми школами психологов и спускались к исполнению в лечебницы и «учебницы». Люди, зарабатывавшие на жизнь созданием методик, психологической практикой, сделавшие себе имя в этой области, вряд ли были готовы распахнуть объятия исследованию, превратившему их работу в пшик. Результаты Димберга просто игнорировались. Но спустя всего несколько лет грянуло открытие зеркальных нейронов, и доказательства посыпались одно за другим.

Зеркальные нейроны открыл в 1992 году итальянский нейрофизиолог Джакомо Рицолатти. Поначалу это открытие взорвало господствующую теорию и вызвало лавину спекулятивных околонаучных публикаций на грани фантастики и глупости. Потом страсти поутихли. Зеркальные нейроны оказались многообещающим, но непростым орешком. Они реагируют не только на эмоции. Если вы болеете за любимую команду, то в острые моменты ваши мышцы напрягаются. Незнакомец смеется рядом – мы улыбаемся. Вы наблюдаете, как кто-то бросает мячик собаке, и ваша правая рука слегка напрягается. Попутчик в метро зевает и вас тянет повторить – скажите спасибо зеркальным нейронам. Дальше – больше: оказалось, что они активируются даже в том случае, когда мы не видим и не совершаем действие, а только представляем его.

Также оказалось, что не только приматы способны к сопереживанию. На какой ступени эволюции открывается эмпатия? Похоже, что довольно рано – ключевые элементы присутствуют у кур и других птиц.

Даже животные с маленьким мозгом и сроком жизни, такие как мыши, способны воспринимать боль сородича. В 2006 году в Канаде (Университет Макгилла) было доказано, что мыши обладают эмпатией и их переживание боли изменяется под влиянием того, что чувствует сосед. При этом установлено, что эмпатия распространяется только на знакомых особей.

Есть предположение, что зеркальные нейроны появились для того, чтобы ускорить обучение, – детеныши подражают родителям и обучаются на порядок быстрее. Но возможно, что обучение детенышей – частное проявление более общей функции.

Зеркальные нейроны помогают животным понять окружающих, но, вообще говоря, «зеркальное поведение» как явление гораздо шире. Очевидно, что чем-то подобным должны обладать все стайные животные.

Интуитивно согласованное, быстрое по реакции поведение стай птиц и рыб вообще немыслимо без механизмов зеркального отражения. Отдельные явления зеркального отражения наблюдаются у многих высших позвоночных животных, живущих в социальных группах, в том числе у собак и обезьян. Особенно интересен тот факт, что некоторые зеркальные отражения могут проявляться между представителями разных видов, например между людьми и обезьянами[71].

Зеркальные нейроны необходимы для общения. Основная теория, объясняющая развитие аутизма, – это разладка зеркальных систем и неспособность отразить мир другого человека. Аутист способен сложным и длительным путем вторично прийти к пониманию окружающих – он должен научиться интеллектуально распознавать, что чувствуют другие.

Итак, зеркальные нейроны совершенно необходимы для всего, что связано с имитацией и участием в совместной деятельности: охоте, бегстве, воспитании, любом эмоциональном общении… Проще говоря – все, что связано с общением с себе подобными.

Первый шаг к такому «подстраиванию» – прочувствовать, что происходит в уме партнера. Потом повести себя так, чтобы достигнуть совместной цели – ну или, наоборот, личной – если альфа-самец в гневе, то разумнее убежать, чем просить его поделиться добычей. Из этого следует, что животные, которые способны чувствовать и прогнозировать поведение окружающих, считают, что их партнер также обладает разумом, поскольку он способен менять свое поведение в зависимости от того, что происходит. Каждое животное эмпатирует партнера и потом производит сложнейший анализ, пытаясь предсказать, какой именно план поведения сейчас рождается в мозгу соседа. Это предполагает, что такие животные наделяют окружающих разумностью.

Это важный момент, который сказывается на поведении незаметным, но очень серьезным способом. Предположение, что животные начинают расшифровку действий окружающих с того, что считают их действия разумными, получило название теории разума.

Зеркальные нейроны используют набор нейробиологических средств наблюдателя для того, чтобы он мог ощутить с помощью своего рода внутреннего моделирования то, что происходит с другими, теми, за которыми он наблюдает. Зеркальный резонанс является нейробиологической основой спонтанного, интуитивного понимания, основой Theory of Mind. Этот резонанс может не только пробудить в наблюдателе представления, вызвать мысли и чувства, при определенных условиях он может вызвать также изменения биологического состояния организма[72].

Размышляя над теорией разума, мы приближаемся к одной из сложнейших загадок нашего бытия. Мы, как и другие животные, прогнозируем поступки окружающих, строим догадки о том, что партнер сейчас сделает, и планируем свое поведение так, чтобы соответствовать партнеру. Посмотрите, например, как понимают друг друга волейболисты или с какой скоростью реагируют и просчитывают действия противника профессионалы настольного тенниса. Прогнозируя действие других, животное подразумевает, что они разумны и запланированы на несколько шагов вперед. Это помогает моделировать свое поведение на более длительное время – не только на несколько секунд, как у примитивных видов, но и на «долгое совместное будущее».

Рефлексия

Фундамент многих из наших самых нравственных и сострадательных поступков глубже и старше человеческих культур[73].

Роберт Сапольски

Если у животного есть теория разума окружающих, то как быть с собой? Ведь знание того, кто твой партнер, – это половина дела. Есть ли у животных теория разума себя? Иными словами, есть ли у животного способность воспринимать себя как бы со стороны, смотреть на себя чужими глазами, понимать, как тебя воспринимают другие? Ведь для сложного взаимодействия животное должно понимать, что партнер тоже планирует твои действия. Иначе теряется смысл – ты под него подстраиваешься, а он под тебя – нет. Значит, животное должно обладать «образом себя» – рефлексией. (Безусловно, здесь речь идет только о сложноорганизованных животных.) Как это происходит? Как у животных появляется примитивная рефлексия, постепенно усложняющаяся до сложного человеческого самосознания?

Очевидно, что для полноценного самосознания необходимо две взаимозависимые части – эмпатия и рефлексия. Как уже говорилось, зеркальное поведение есть у многих видов, постепенно оно эволюционировало до полноценной эмпатии, которая в свою очередь необходима для рефлексии. Собственно, можно сказать, что это два проявления одного процесса – эмпатичного взаимодействия. Это взаимодействие требует не только чтобы мы воспринимали другого как часть себя и могли предугадать его действия, но и обратного процесса – чтобы мы представляли, как партнер в своем сознании описывает нас самих. То есть чтобы мы воспринимали себя отстраненно, как внешний объект, каким мы являемся для другого существа. И, таким образом, могли бы предсказать поведение одного субъекта по отношению к другому.

Наука худо-бедно сформировала понимание того, как работает эмпатия и откуда она взялась. С рефлексией гораздо сложнее. И опаснее. Эта тема подозрительно близко подобралась к святая святых – теории личности. В разделе «Самосознание» излагались факты, которые позволяют предположить, что рефлексия есть у высших животных. Но каков ее механизм?

Одна из гипотез гласит, что к рефлексии причастны веретенообразные нейроны. Это особый вид нейронов, они немногочисленны, и их невозможно спутать с другими: у них особая вытянутая форма и по клеточным стандартам они гиганты. Открыты эти клетки относительно давно – в 1930 году неврологом Константином фон Экономо, по имени которого их иногда и называют. Нейроны фон Экономо остаются загадкой по сей день. Как и в случае с зеркальными нейронами, они участвуют в разных нейропсихических механизмах.

Зеркальные нейроны можно обнаружить функционально – регистрируя их реакцию. Соответственно, можно предположить, что они или их аналог есть у всех животных, способных к «зеркальному поведению». Их сложно обнаружить непосредственно, но легко косвенно. С нейронами фон Экономо все наоборот – они отличаются от других нейронов. И поэтому можно уверенно говорить, что те животные, у кого они есть, обладают схожими реакциями. Это приматы (человекообразные и макаки), китообразные и слоны. Это эволюционно далекие группы, значит, эти нейроны у них развились параллельно, а не получены от общего предка (иначе они были бы найдены у более близких родственников).

Про нейроны фон Экономо почти забыли – их функция была неясна, и в общей массе мозга они чрезвычайно редки – их всего 500 тысяч, в то время как мозг человека содержит более 100 миллиардов нейронов. Вспышка интереса к ним вновь возникла в 1990-х. Дело в том, что это чрезвычайно длинные клетки, соединяющие между собой участки коры головного мозга, отвечающие за сложное поведение. Кроме того, они соединяют лимбическую систему с разными участками коры. В общем, они оказались очень удобным претендентом на звание органа, отвечающего за сложное социальное поведение. Это логично, потому что веретенообразные нейроны соединяют отделы, отвечающие за внутренний мониторинг, с отделами коры, отвечающими за сложную когнитивную деятельность, – иначе говоря, они помогают понять, как мы чувствуем и ощущаем свое состояние. Это уж совсем подозрительно похоже на функцию самоощущения, на примитивное «Я». Дополнительным подтверждением роли этих нейронов явилось то, что при их повреждении наступает социальная деградация. При этом степень деградации прямо связана с количеством поврежденных клеток.

Зеркальные и веретенообразные нейроны дают пищу для гипотез. Но, даже не будь их, наблюдение сложного поведения животных должно натолкнуть на мысль, что без четкого анализа себя как объекта невозможно не только взаимодействовать с партнерами, но и исследовать и запоминать местность, охотиться и скрываться, рассчитывать скорость бега и длину прыжка, производить пируэты в кронах деревьев и многое другое. Даже если бы мы не знали, какие структуры отвечают за эти функции, само их существование подводит к мысли, что у животных должен быть механизм просчитывания будущего, хотя бы краткосрочного. Эксперименты в этом направлении велись с крысами, и оказалось, что они прекрасно способны планировать сложную деятельность, выжидать и прогнозировать вероятность успеха.

Самый важный вывод, который мы можем сделать в связи с этой темой, – эмпатия и способность к сопереживанию является самой глубинной, незаменимой частью нашего самоосознания. Иначе говоря, основа сопереживания является также и основой начального самоосознавания.

Мрачный альтруизм

Ты просто жестокая обезьяна.

Фраза из фильма «Страховщик»

(реж. Габе Ибаньес, 2014)

Рассуждая об альтруизме, мы все время говорим о сотрудничестве в группе. Подразумевается, что эгоизм ведет к борьбе с соседями по группе, а альтруизм – к жертвам ради интересов группы. В обоих случаях без группы никуда. Получается, что существование группы является условием альтруизма. Но что происходит за пределами группы? Какое отношение к независимому одиночке или представителю другой группы? И как формируются группы? И если группы нет, не заставляет ли нас врожденное стремление к альтруизму видеть группу там, где ее нет?

Для появления устойчивых четко ограниченных групп видовая эволюция должна была пройти длинный ряд способов сотрудничества, о некоторых из которых мы уже говорили. Внутри группы индивиды соперничают, но что происходит, когда они сталкиваются с такой же организованной группой? Ресурсы ведь не бесконечны. Неизбежна борьба. В этом случае эгоистичный интерес частично обращается на службу сотрудничеству – индивид оказывается в ситуации, когда его успех зависит не только от соперничества внутри группы, но и от того, насколько успешно его группа сплотится для борьбы с внешней агрессией. В таких условиях даже для эгоиста личный успех зависит от успеха группы. Упрощая, можно сказать, что наличие врага способствует сотрудничеству, а в эволюционной перспективе – развитию альтруизма в группе.

Для обозначения этого вида альтруизма принят термин «парохиальный» (с греческого – относящийся к приходу, пастве). Парохиальность проявляется в том, что по отношению к «своим» существо проявляет альтруизм, а по отношению к «чужим» – враждебность.

Этот вид альтруизма у людей проявлен максимально. В нашей жизни это выражается всем многообразием борьбы фракций. Патриотам, поддерживающим агрессию своих стран, вероятно, будет неприятно узнать, что ими движет генетически предопределенный механизм групповой солидарности. Парохиальность также управляет всевозможными религиозными адептами и экстремистами – все многообразие и логическую изощренность межрелигиозного диспута тоже запускает этот очевидный механизм. В основе противостояния умудренных религиозных философов и уличной банды малолеток лежит один и тот же инстинкт. И приводит к одному и тому же результату – сплочению группы и новому витку межгрупповой агрессии.

Следующая мысль, которая тревожно вламывается в сознание: если люди развили такие сложные формы сотрудничества и среди них так сильны альтруистические мотивации, значит, они должны быть крайне агрессивны в межгрупповой вражде. Иначе внутригрупповой альтруизм был бы гораздо слабее. И поскольку ни одно другое животное не проявляет альтруизм так ярко, значит, люди наиболее кровожадные существа на планете? Так ли это?

Насекомые проявляют родственный альтруизм (порождаемый родственным отбором), и муравьиные войны ведутся семья на семью. У более сложных животных развивается реципрокный альтруизм, который ни к чему подобному привести не может. Выраженный парохиальный альтруизм встречается редко – как уже говорилось, для этого нужен высокий уровень организованности. Межгрупповые войны (и, как следствие, парохиальный альтруизм) обнаружены у немногих видов – у некоторых стайных хищников, сбивающихся в большие неродственные группы, – диких собак, волков… Ну и конечно, у приматов. Паукообразные обезьяны совершают настоящие военные походы на соседей. Шимпанзе иногда предпринимают организованные рейды на чужую территорию, чтобы напугать и избить представителя другой группы. Убийства при этом случаются редко – шимпанзе недостаточно склонны к альтруизму, чтобы рисковать здоровьем. Что важно, дело тут не в недостатке агрессии, а именно в меньшей, чем у людей, парохиальности. Они идут с вполне ясной целью – запугивание конкурентов и готовы убивать, но убивают редко.

Почему это скорее парохиальность, а не родственный альтруизм? Потому что одновременно с этим молодые самки периодически переходят в другие группы и становятся там «своими». Граница «свой – чужой» прочерчена ясно и проходит не на родственном, а именно на групповом уровне. Во время таких рейдов чаще всего убивают детенышей, при этом детеныш настолько «чужой», что «дегуманизируется», точнее «дешимпанзируется». Его могут тут же разорвать и съесть – это не равное существо, а добыча, что-то постороннее. Излишне говорить, что внутри стаи такое невозможно представить.

Можем сделать промежуточный вывод из двух утверждений. Первый: другие парохиальные животные редко убивают. Второй: другие парохиальные животные не так альтруистичны. К сожалению, из этого следует шокирующий вывод: люди альтруистичны, потому что много убивали.

В последние годы активно обсуждается идея того, что человеческое общество развивалось благодаря «сопряженной эволюции парохиального альтруизма и войн». Согласно этой теории, которую проверяют на математических моделях, альтруизм мог развиться только одновременно с ксенофобией. Собственно, можно сказать даже более прямо: эти два качества порождают, развивают и усиливают друг друга. Получается, что наша нравственность произрастает из агрессии, а доброта и взаимопомощь не могли появиться без насилия.

В 2009 году в Университете Санта-Фе попытались понять, сколько жертв нужно было для того, чтобы человек обрел сегодняшнюю готовность к сотрудничеству. Для построения такой модели применялись данные раскопок стоянок палеолитических охотников-собирателей и этнографические данные по последним незатронутым цивилизацией племенам, которые еще недавно вели кровопролитные войны. Выводы оказались чудовищными – от 5 до 30 % всех смертей в палеолите приходилось на военные действия. Даже с появлением современного оружия, в короткий период двух мировых войн, человечество не смогло приблизиться к этой цифре. Человечество заплатило поистине высокую цену за устремление «возлюбить ближнего своего».

Если окружающая обстановка не требует объединения в группу и если объединение в группы опасно, мы все равно будем находить признаки, по которым станем разделять людей на своих и чужих[74]. Современная городская жизнь вовсе не требует быть приверженцем какой-либо группы, однако мы находим массу поводов, чтобы причислять себя к какой-то общности, даже если эта общность существует только в нашем представлении. Например, разделение на религии могло бы не приводить к столкновениям, если бы при этом парохиальность не заставляла людей противопоставляться иноверцам. Если человек исповедует свою религию, не привнося в это парохиальность, то он мирно уживается с другими. Но как только он объединяет себя с единоверцами, начинается вражда с иноверцами. Парохиальность требует своего выхода, она древнее и глубже, чем религии, – и вот уже там, где нет иноверцев, люди придумывают внутрирелигиозные отличия, чтобы оправдать собственную агрессию. В результате шииты воюют с суннитами, а католики – с протестантами…

Для того чтобы себя обезопасить, преступники объединяются в группировки, однако же, как только они становятся членами банды, риски увеличиваются многократно. Очевидный парадокс – надуманная опасность приводит к поиску безопасности, та ведет к трибализму, который создает реальную опасность. Для любого члена такой жестко ограниченной группы риск быть раненым или убитым как чужими, так и своими гораздо выше, чем для людей, не относящихся ни к какой группе. Парохиальность лежит в основе войны и политики, религии и спорта, наций и рас, классов, кланов и сословий. Попробуйте представить жизнь без всего этого.

Наша парохиальность приводит к групповому альтруизму и ксенофобии – мощным врожденным инстинктам. В течение сотен тысяч лет люди жили небольшими племенами, жестко враждовавшими друг с другом. Парохиальность нельзя назвать просто склонностью – это прошивка, одна из фундаментальных составляющих вида.

В индустриальном городе вокруг нас не сотня хорошо знакомых лиц, а десятки тысяч, из которых мы с трудом эмоционально выделяем несколько сотен. В таких условиях мы лишены своей реальной малой группы, границ того, что надо защищать. Группы нет, но инстинкт остался! И мы начинаем выдумывать группы там, где их нет. Мы вступаем сразу в несколько групп по эмоционально близким признакам. Пожилая темнокожая мусульманка в разных ситуациях будет периодически фиксироваться на том, как угнетают пожилых, черных, женщин и мусульман. В результате сегодня она будет до пены у рта ругаться с белой соседкой на расовую тему. Завтра с ней же пойдет на демонстрацию феминисток и будет пинать черного полицейского из ограждения. Послезавтра вместе с ним и соседкой будет пикетировать муниципалитет, чтобы для пожилых людей построили хоспис, а на следующий день разругается со всеми, потому что они «угнетают мусульман». Добавим к этому еще то, что наша героиня – хуту, социалистка, веган, верит в мировой заговор… и имеет еще сотню подобных причин, чтобы отнести себя к какой-нибудь группе. Это может показаться забавным казусом, но именно так начинается ненависть, трибализм, войны и геноцид. Возможно, это объяснение покажется наивным и умудренные экономисты и политологи скажут, что на все есть экономические предпосылки… Но мы рассматриваем самые базовые понятия, от которых до экономики еще несколько уровней. Кроме того, политики и олигархи, развязывающие войны, также ощущают себя членами воюющей группы. Терроризм, священные войны и прочее были бы невозможны без организационной и финансовой поддержки. Богатый человек и политик отличаются от того, кто непосредственно жмет на курок, только толщиной кошелька и выбором оружия, но мотивации и инстинкты у него те же.

К сожалению, еще один мрачный вывод – внешний враг необходим для появления группового альтруизма и также необходим для его усиления.

Общечеловеческая ксенофобия является прямым проявлением парохиальности. Чем более четко очерчены границы группы, тем более выражена ксенофобия и тем чудеснее кажутся отношения внутри группы по сравнению с менее сплоченными. Всем нам знакомо это легкое чувство зависти при виде объединенной по национальному или профессиональному признаку группы людей, которые помогают друг другу, заботятся друг о друге. Всем нам хотелось бы оказаться в атмосфере такой отзывчивости и взаимопомощи. Что ж, плохая новость – чем явнее очерчена граница группы, тем менее ее члены склонны так же хорошо относиться к представителям других групп. Люди объединяются в национальные землячества и заботятся друг о друге, но внутри землячеств вырастают криминальные кланы, которые не видят ничего зазорного в том, чтобы убивать представителей других групп: итальянская мафия, мексиканские банды, цыганские группы аферистов, исламские террористы… Объединение не обязательно происходит по национальному признаку – профессиональные воры организуют братства и фонды взаимопомощи, придерживаются кодекса справедливости, тем не менее в основе лежит понимание, что красть у всех остальных – это хорошо.

Итог: парохиальность можно назвать мрачным фундаментом светлого альтруизма.

Справедливость

Действительно ли справедливость – универсальное человеческое чувство, сердцевина нашей морали, принцип, действующий под контролем сознания, но открытый для параметрического переключения под влиянием местной культуры?[75]

Марк Хаузер

Чувство справедливости нужно рассмотреть потому, что оно имеет прямое отношение к нравственности. К сегодняшнему дню эволюционисты объяснили происхождение многих человеческих черт. Например, к базовым регуляторным механизмам сотрудничества относятся зависть, отвращение, имитирование… Вышеперечисленные качества эмоционально-интуитивны, и мы не склонны задумываться над их смыслом. Справедливость же стоит особняком. По какой-то причине она сверхважна, и мы строим сложные философские схемы ради ее обоснования. Каждый свой поступок мы подаем так, чтобы он выглядел справедливым. Ради справедливости люди готовы жертвовать многим, подчас всем. Под флагом справедливости проходят революции и семейные скандалы, и любая, даже самая вероломная и бесчестная война сопровождается демагогическими спекуляциями о том, что она «справедлива».

Споры о происхождении справедливости тянутся тысячи лет. Исходя из принятых критериев справедливости люди строили тот или иной общественный уклад. Человечеству нужно было определить истоки справедливости, чтобы понять ее механизм и установить «по-настоящему справедливые» правила. Платон считал, что добродетель и справедливость исходят из познающего идеал разума и что справедливость индивидуума порождается правильным обществом. Справедливость по Платону – это соответствие своей сфере, своим способностям. Если справедливый (соответствующий) правитель учредит правильные законы, то справедливость восторжествует в обществе и в каждом человеке. Соответственно, справедливость правителя-философа определяется его мудростью, способностью понять «благо». За Платоном последовали Аристотель и стоики, определившие направление европейской философии в этом вопросе. Фома Аквинский утверждал, что справедливость устанавливается божественным законом. Декарт и Спиноза пытались математически обосновать справедливость. Они были уверены, что мораль можно обнаружить и сформулировать подобно законам естественных наук. Томас Гоббс пошел еще дальше и свел справедливость к договору. Чем более обширным и продуманным будет принятый обществом договор, тем ближе общество окажется к справедливости.

Иммануил Кант настаивал на разуме как источнике морали и справедливости. Он наконец-то подытожил европейские идеи этого направления – утверждал, что человеческий разум независим и потому способен самостоятельно определять законы природы и общества. Таким образом, Кант вывел разум человека из-под сверхъестественной власти божественной справедливости. Мораль и справедливость перестали зависеть от Бога, природы или мира идей. Только разум определяет законы – то, что разумно, становится законом. Отрицание права разума на формулирование законов равнозначно отрицанию существования морали и самого разума. Если закон сформулирован правильно, то он становится универсальным – императивом. У этого императива нет никакого «высшего» источника. Справедливость наступает тогда, когда общество признает императив, согласно которому совершаемый поступок будет в конечном счете оцениваться согласно тому, может ли он быть принят как образец для человечества.

Будда Шакьямуни, живший на 100 лет раньше Платона, говорил, что альтруизм и сострадание – части человеческой природы и что справедливость включена в наше бытие как проявление закона кармы.

Дэвиду Юму и Адаму Смиту были близки взгляды Будды, хотя вряд ли они знали об этом. Их мнения по данному вопросу сходились хотя бы потому, что они были друзьями. Этих достойных джентльменов можно считать европейскими оппонентами последователей Платона. Юм и Смит полагали, что человеческая природа эмоциональна и эмпатична. Дэвид Юм считал познание человеческой природы своей главной задачей. Путем длительных размышлений и рефлексии он обнаружил, что разум, пытаясь ответить на вопросы о собственной сути, сам себя блокирует и заводит в тупик. Скепсис относительно возможностей ума привел Юма к выводу, что основой морали является человеческая природа, которой нужно уметь доверять. Юм обнаружил, что поведение определяется устойчивыми «впечатлениями», которые относятся как к внешнему миру, так и к рефлексии. Соответственно, личность – это поток «впечатлений», которые только в малой степени поддаются разумному контролю: «Разум является и должен быть только рабом страстей и никогда не может претендовать ни на какую иную роль, чем служить и повиноваться им».

Юм определял человека как общественное существо и допускал, что моральные нормы возникают как переживания. Он заметил, что нравственные поступки мгновенно пробуждают в нас приятные переживания и наоборот. Также и наблюдение за отвратительным поступком мгновенно переполняет нас гневом к негодяю и сочувствием к жертве. Юм считал, что справедливость – культурное качество, но доброта и великодушие – естественные. Этот вывод касался скорее контекста терминов, и поскольку Юм не считал разум первичным фактором и, с другой стороны, определял милосердие врожденным, то очевидно, что справедливость спонтанно должна была корректироваться милосердием. «Моральные чувства столь укоренены в нашем строении и душевном складе, что, не уничтожив полностью человеческий разум болезнью или безумием, нельзя искоренить и уничтожить их…».

Современные исследователи, несмотря на обилие экспериментальных возможностей, недалеко ушли в этом вопросе.

Происхождение справедливости обсуждалось и аргументировалось… Диспут шел по кругу и повторялся в новых терминах, но со старым содержанием, к примеру: критерии справедливости спущены свыше, пришли из рассудка или являются частью внутренней сути…

Древний спор разрешился недавно – яркое свидетельство того, как извечные «чисто философские» вопросы решаются прозаичным научно-экспериментальным способом. Ближе к нашему времени проблема выкристаллизовалась в вопрос: справедливость рассудочна или рефлекторна (первично эмоциональна). Эта часть диспута касается механизма справедливости, но, поняв механизм, легче искать происхождение. Американские нейрофизиологи поставили эксперимент, в котором испытуемые делали моральный выбор между справедливостью и эффективностью. Например, люди делали реальное пожертвование в фонд помощи голодающим детям и потом принимали ряд решений об использовании этих средств. В одном варианте средства расходовались справедливо, но в силу объективных причин значительная часть терялась. В другом случае распределить помощь можно было неравномерно (то есть несправедливо), но без потерь. Во время обдумывания мозговая активность регистрировалась с помощью ФМРТ. Исследователи пытались выделить участки мозга, ответственные за эффективность, справедливость и условную пользу (результат). Можно было бы ожидать, что решение об эффективности принимается при активации зон мозга, отвечающих за логику, а решение о справедливости рождается при активности эмоциональных структур; решение о пользе могло вызвать одновременную активность. Существовала и масса других вариантов, отражающих борьбу эмоций и разума. Оказалось же, что для каждого из этих процессов существует свой отдельный участок и все эти участки относятся к областям эмоциональной активности. Рассудок принимал участие во всех случаях, но не был ведущей силой. Все варианты решений порождались и диктовались эмоциями. Человек взвешивал три эмоциональных решения, и рассудок помогал выбрать между ними. Получается, что речь не идет о том, что в моральной дилемме первично – логика или чувство. Рассудок изначально находится в роли обслуживающего персонала. Он может тем или иным образом подкорректировать решение, но исходные выборы эмоциональны, итог подводится на основе эмоций. Тысячелетний постулат о борьбе рассудка с эмоциями оказался некорректен – рассудок не борется, он обслуживает!

Человеческое стремление к справедливости порой действительно выглядит совершенно иррационально. Самой известной иллюстрацией этого утверждения служит простой эксперимент «Ультиматум». Двоим анонимным испытуемым, сидящим в разных комнатах, объявляют, что им дадут на двоих 100 фунтов. Распределяет деньги первый – он решает, сколько получит каждый. Второй никак не может повлиять на решение – фактически его ставят перед ультиматумом: 90 – мне, 10 – тебе. Второй может согласиться или отказаться, но если он отказывается, то деньги теряют оба. Испытуемые не знают, кто их партнер: это человек, которого они никогда не видели и никогда не увидят. В этой ситуации любая сумма – подарок. Но справедливость иррациональна – люди почти всегда отказываются брать 10 или 20 фунтов. К нашей чести можно отнести, что так же редко предлагаются маленькие доли – чаще всего первый делит пополам. Даже очень бедные и голодные люди редко соглашались на несправедливое распределение. Казалось бы, человек выбирает между двадцаткой и нулем – что тут непонятного? Логичным кажется выбор – не пошевелив пальцем, получить двадцатку. Но… только не в случае, когда попрана справедливость!

Почему наше стремление справедливости настолько сильно, что становится иррациональным и способно преодолеть инстинкт самосохранения? По-видимому, это врожденный защитный механизм, который защищает альтруистов от безнаказанной эксплуатации. У всех общественных животных есть защита от нахлебников.

Собственно, появление многоклеточности было спровоцировано вечным соревнованием между кооператорами и эгоистами. У одноклеточных, колоний, моллюсков и насекомых есть свои способы защиты от паразитов. Но чем сложнее отношения между кооператорами, тем изощреннее паразиты и тем сложнее становятся механизмы защиты. Если у одноклеточных защитой становилась новая мутация, а у колоний – защита чаще химическая, то у многоклеточных появился новый способ – поведенческий. Иными словами, альтруисты приобрели возможность защищаться не в следующих поколениях, а сразу – им теперь не нужно ждать «светлого будущего», чтобы восстановить справедливость.

У многих общественных насекомых рабочие особи сохраняют способность размножаться, однако не делают этого. Безусловно, это инстинкт: если ты не королева, то и размножаться тебе не положено. Мы считаем аксиомой, что альтруистические инстинкты насекомых – это глубокая колея, выбраться из которой невозможно. Однако наблюдения показывают, что иногда «непорядочные» рабочие откладывают собственные яйца, которые распознаются и уничтожаются «охраной» – особями, следящими за гнездом. Немецкие энтомологи заинтересовались этим парадоксом, и оказалось, что у ос и пчел эти проявления напрямую зависят от строгости контроля. Рабочие проявляют больше эгоизма там, где слабее контроль со стороны окружающих. То есть противостояние с эгоистами проникло даже в такую незыблемую крепость альтруизма, как пчелиный улей. И в этой борьбе альтруистам приходится прибегать буквально к «полицейским» мерам.

Если поведенческий контроль есть даже у насекомых, то логично, что более сложные организмы пошли дальше и выработали множество защитных механизмов. Для того чтобы доказать предположение о врожденности чувства справедливости, нужны два аргумента – наличие аналогичных реакций у других животных и подтверждение того, что чувство справедливости проявляется в раннем возрасте, пока у ребенка еще нет никаких сознательных концепций о справедливости.

Молодняк семейства псовых играет довольно буйно – чаще всего это имитация погони и «борьба». В большой стае к этим играм подключаются животные разных возрастов. У игры есть свои правила – те, кто старше и крупнее, должны проявлять благородство: не бороться в полную силу, уступать, позволять младшим занимать выгодную позицию, брать на себя более сложную часть игры… Того, кто играет «не по правилам» и подличает – «обижает маленьких», часто вообще исключают из игры, с ним перестают играть даже сверстники, кроме того, такие животные в два раза чаще изгоняются из стаи. На основании подобных наблюдений делаются осторожные выводы, что у псовых может быть какое-то подобие чувства справедливости.

Франс де Вааль описывает эксперимент с двумя видами обезьян: шимпанзе и капуцинами. Животным выдали жетоны и научили «покупать» еду. Вначале им предложили огурцы, которыми они благополучно отоваривались, но только до тех пор, пока не была продемонстрирована несправедливость. По мнению обезьян, самый вкусный фрукт – виноград, огурцы им нравятся гораздо меньше. Если обезьяны видели, что за такой же жетон сосед получает не огурец, а виноград, то отказывались участвовать в эксперименте. Это поведение практически полностью соответствует иррациональному поведению людей в «Ультиматуме». Казалось бы, у капуцинов нет такой сложной личности, как у человека, у них нет столь утонченной борьбы оттенков эмоций и мотиваций, порождаемых постоянно борющимися в человеческом сознании субличностями. Что же мешает обезьянам находить небольшую выгоду вместо ноля и быть «умнее» нас?! Ведь их поведение гораздо примитивнее, и они должны повести себя более предсказуемо и очевидно. Но нет. Чувство справедливости иррационально даже у капуцинов.

Эксперименты с детьми показали, что вне зависимости от национально-культурных различий они склонны к справедливости с 3–4 лет. Дети делили игрушки справедливо по тому или иному критерию, но не могли объяснить, как они это делают. Объяснение могло быть совершенно парадоксальным: «Я разделил картинки так, потому что мои папа и мама на них похожи». То есть дети обладают психологическим механизмом, помогающим подсознательно и мгновенно оценить справедливость распределения.

Также выяснилось, что альтруизм (желание делиться конфетами) следует не за желанием сделать добро ближнему, а из-за стремления к справедливости. Уже в раннем возрасте выделяются альтруисты, жадины и любители справедливости, всегда делящие конфеты пополам. Постоянное присутствие всех этих типов в разном возрасте наводит на мысль, что люди повторяют простой баланс одноклеточных – альтруисты нужны, чтобы общество выживало в борьбе с другими группами, любители справедливости защищают их от эгоистов, которые нужны в спокойные времена, чтобы создавать внутригрупповую конкуренцию, в результате которой появляются открытия и общество не застаивается. На основании этих исследований можно сделать вывод, что стремление к равенству является наследуемой чертой и той основой, из которой под влиянием культуры вырастает чувство справедливости взрослого человека.

С одной стороны, мы боремся за статус внутри группы, но с другой – имеем склонность к эгалитаризму. Стремление к равенству и развивающееся из него чувство справедливости обеспечивают стабильность групп. Эксперименты с детьми и животными позволяют понять, что справедливость – универсальный и врожденный феномен. Он присутствует не только у людей и способен управлять поведением, обходя сознательную область психики.

Любая черта может проявляться как положительным, так и негативным способом, «вредная» справедливость порождает зависть. Стремление к равенству ведет к выравниванию группы, и, несмотря на всю неприглядность этого чувства, зависть выступает регулятором.

Сегодня наука может подвести итог о происхождении и механизме справедливости: наше чувство справедливости инстинктивно, мы «прошиты» им с рождения. Если человек нормально развивался, то справедлив по природе. В ситуации морального выбора мы имеем готовое, основанное на врожденном чувстве справедливости эмоциональное решение, которое опережает разумные доводы.

Стремление к справедливости производит побочный продукт, важный для нашей темы, который присутствует в жизни каждого достойного человека. Чувство справедливости, «развернутое» к себе, порождает такой феномен, как совесть. Если справедливость отвечает за контроль того, как ведут себя другие, то совесть – это справедливость, относящаяся к себе как объекту. Если вспомнить то, что говорилось о самосознании, то можно сделать вывод, что совесть возможна у существ, которые способны объединить чувство справедливости и самоосознание. Если существо может воспринять себя как внешний объект, понять, как оно выглядит в глазах окружающих, понять, что думают о нем партнеры, то чувство справедливости, примененное к себе как равному объекту сотрудничества, и будет тем, что мы называем совестью.

Репутация

Личные выгоды для отзывчивого к чужим горестям человека бесконечны. В плане межличностных отношений это, например, такая: получивший помощь остается в долгу, таким образом, она переходит в разряд реципрокного альтруизма. Не менее выгодно укреплять свою репутацию и получать одобрение общества – вон как знаменитости слетаются в лагеря беженцев, чтобы там сфотографироваться с детьми – хоть и голодными, но счастливыми от их звездно-ослепительного присутствия[76].

Роберт Сапольски

По сравнению с нюансами парохиальности и справедливости происхождение репутации понять просто. Репутация отражает суммарное мнение о человеке. Мы посвящаем много времени созданию репутации, забота о ней движет множеством прекрасных начинаний.

Если чувство справедливости защищает от того, чтобы быть использованными эгоистами, то неизбежно должны были появиться и притворщики, которые попробуют нарушить справедливость неявно – так, чтобы никто не понял. Эгоисты сделали свой ход и научились казаться альтруистами, следовательно, должна была появиться защита второго порядка.

Чувство справедливости спасает нас от нахлебников, совесть заставляет следить за собственным эгоизмом, умение замечать скрытых эгоистов делает нас скептичными и учит видеть обман и любить правду! Но, кроме всего этого, необходимо еще и «учитывать баланс» – фиксировать в памяти то, как партнер себя ведет, как часто он поступает достойно, бывает несправедлив по отношению к кому-нибудь, пытается ли иногда обмануть… Мы учитываем репутацию других и созидаем свою. Заботясь о ней, мы сигнализируем окружающим: я честный альтруист, со мной можно сотрудничать – я не сделал ничего такого, за что меня можно было бы исключить из группы или лишить части общего пирога. Репутация – это мощнейший феномен, который заставляет даже настоящих эгоистов жить так, что это идет на пользу обществу. Если эгоист хотя бы немного отягощен интеллектом, то он будет заботиться о репутации и маскироваться под альтруиста. Хотя бы напоказ, но он станет работать в общих целях.

С появлением репутации противостояние альтруистов и эгоистов перешло на уровень восприятия и мнений. В мире сложных отношений альтруизм и эгоизм потеряли свою определенность – эгоисты порой чувствуют и делают то же, что и альтруисты, и наоборот. Большинство людей ведут себя ситуативно и двойственно. Явно выраженных эгоистов и альтруистов примерно по 5 %. Эгоисты также владеют всеми инструментами общественного сотрудничества и в полной мере задействуют эмпатию, чтобы чувствовать отношение к себе, и рефлексию, чтобы представить, как они выглядят в глазах партнеров. Если эгоисты озаботились подделкой репутации, то альтруисты приобрели скепсис – умение распознавать подделку.

Наше умение больше ценить дела, чем слова, медяк бедняка, а не золотой богача, искреннее сочувствие, а не вежливые фразы и есть проявление здорового скепсиса, отделяющего истинную репутацию от ложной.

Эгоисты не отставали и приобрели способность верить в создаваемый ими же обман. Ведь если альтруисты научились распознавать ложь, значит, нужно лгать так, чтобы не поверить было невозможно. Значит, ради этого нужно самому поверить в собственную ложь. Это привело к совсем уж комичной ситуации – большинство из нас в той или иной мере эгоисты, которые так старались выглядеть альтруистами, что поверили в эту роль и стали вести себя как настоящие альтруисты. Если добавить к этому двойную рефлексию, скепсис, эмпатию и многое другое, то мы получим все многообразие привычных и сложных отношений: надежду на искренность, жертвенность, недоверчивость, злопамятность, благодарность, страх разочарований, боль действительных и надуманных потерь и прочее, прочее, прочее…

Итак, с момента появления такого вклада, как репутация, животные перешли к новому полю борьбы – обману и его разоблачению. Такое ли это уникальное явление? Сам по себе обман – нет, но его применение для накопления репутационного «счета» – это, возможно, чисто человеческое изобретение. Иногда птицы издают тревожные крики, хотя хищников поблизости нет, – может быть, чтобы отпугнуть них. Приматы регулярно проделывают подобный трюк, чтобы припрятать еду или укрыться от конкурентов. В межвидовой борьбе обман стал настолько распространенным явлением, что получил специальное название – мимикрия. Например, самки светлячков рода Photuris имитируют вспышку готовности к спариванию у самок рода Photinus и затем съедают привлеченных таким образом самцов.

Если обман – распространенное явление, значит, должно присутствовать и разоблачение. В эксперименте Джима Гулда было показано, что пчелы умеют различать неверную информацию. Исследователь приучил рабочих пчел летать за подкормкой в лодку, находившуюся посреди озера, а когда пчелы пытались передать эту информацию с помощью танца сестрам в улье, те не поверили – похоже, что они сличали информацию с представлением о «карте местности».

Зеленые мартышки перестают реагировать на повторяющиеся ложные сигналы от обманщика, но нормально реагируют на сигнал того, кто еще не обманывал, – похоже, у них есть какой-то аналог репутации.

Как же происходит наказание обманщиков и лентяев? Если немедленное воздаяние невозможно, например, потому что несправедливость выказана высокоранговой особью, то для этой цели естественный отбор выработал такой механизм, как месть. В основе подобного отвратительного механизма лежит оправданное подсознательное желание поддерживать справедливость. В экспериментах макаки неспровоцированно нападают чаще на тех, кто был уличен ранее в обмане или утаивании еды. Это правило распространяется как на низко-, так и высокоранговых животных. В случае, когда обнаруживается обман обезьяны с более высоким рангом, низкоранговый возмущенным криком сзывает стаю и справедливо рассчитывает на поддержку.

Математические модели ожидаемо показывают, что сотрудничающее общество рушится, если его члены не наказывают обманщиков. Однако те же модели показали, что даже если обманщиков наказывают – общество все равно разваливается. Оказалось, что наказывать обманщиков недостаточно. Общество сохраняется, если также наказываются и те, кто не противодействует обману. Мало не обманывать самому – необходимо активно бороться с любым обманом вообще! Это открытие серьезно перестраивает критерии общественной морали.

Иными словами, в наших собственных эгоистических целях мы искажаем свое поведение в альтруистическую сторону и верим в то, что оно настоящее. Потом мы получаем в виде отклика такое же искаженное самоизображение партнеров и считаем, что знаем себя и других. Мы живем с нарисованными вымышленными персонажами, которым для общения предоставляем ложный образ себя самого. Вот уж где, действительно, жизнь подобна иллюзии!

Биологический итог

Достижения генетики, нейробиологии, экспериментальной психологии и смежных наук сегодня уже не оставляют места для сомнений в том, что человеческая нравственность имеет не только культурно-социальную, но и отчасти биологическую природу[77].

Александр Марков

Существуют два разных значения термина альтруизм – этическое и биологическое. Мы рассмотрели происхождение биологического альтруизма, начиная от бактерий. Это было необходимо, чтобы понять, насколько глубоко залегают корни нашего человеческого альтруизма, насколько он предопределен и наследствен. Большинство наших альтруистических реакций являются доразумными, спонтанными, доморальными. Помочь упавшему человеку или перевести старика через дорогу – мы это делаем без размышлений. Во многих случаях не задумываясь спешим на помощь – так работает биологический альтруизм. Зачастую нам приходится подключить разум, чтобы объяснить себе, почему мы не следуем зову альтруизма, почему мы не следуем первому импульсу и не спешим на помощь. Многие поступки, которые нам кажутся нравственными, на самом деле такими не являются, поскольку продиктованы биологическим альтруизмом. Этот вид альтруизма не имеет отношения к морали. Мораль начинается тогда, когда появляется сознательный выбор.

Врожденный альтруизм является механизмом, подготавливающим приход морали, это почва, на которой мораль развивается, возможность, которая предоставляет право выбора. Мораль следует как бы во втором эшелоне, в тот момент, когда мы выбираем между эгоистическим и альтруистическим поведением, рождается мораль.

Биологический альтруизм предлагает нам спонтанный вариант решения ситуации. Когда по какой-то причине мы ему не следуем – то ли в силу внутренней лени, то ли из-за параллельных событий, то ли из-за конфликта интересов, то ли из-за того, что предлагаемый альтруистичный вариант кажется неуместным – тогда появляется мораль: мы делаем выбор, поступать ли альтруистично и в какой форме. Таким образом, биологический альтруизм подготавливает появление этического альтруизма и нравственности.

Мы материальны по меньшей мере на уровне тел. Тело обладает прекрасными возможностями и мощно воздействует на сознание. Буддийские тексты говорят, что тело подчиняет сознание своим потребностям. Некоторые идут еще дальше и добавляют, что в наших условиях тело – это темница, делающая сознание примитивным, но при всем этом тело – прекрасное средство для познания реальности.

Было бы удивительным, если бы наши подчиняющиеся материальному телу умы не отразили принципы, лежащие в основе материи. Человеческая раздвоенность между эгоизмом и альтруизмом – бесконечно удаленное отражение устройства материи.

Как ни парадоксально это звучит, но изначальное движение к альтруизму начинается еще на химическом уровне – окружающие нас вещества обладают тенденцией распадаться или соединяться. Изначально эти два процесса привели ко всему многообразию Вселенной. Четыре миллиарда лет назад на Земле они спровоцировали химическую эволюцию – два типа реакций сложных органических молекул. Коротко это можно сформулировать так: разные молекулы или катализируют процессы друг друга (сотрудничают), или используют другие молекулы как субстрат. В какой-то момент одно из этих соединений смогло не просто привлечь к себе очередную «дружественную» каталитическую молекулу, но произвести свою точную копию. Таким образом мертвая материя сделала первый шаг к появлению жизни. Создавались сложные молекулярные комплексы, способные потреблять более примитивные молекулы в качестве запчастей. В этих молекулярных объединениях управляющая часть (прообраз первичного гена) отвечала за информацию о том, в какой очередности должны происходить каталитические процессы, а рабочая часть обеспечивала исполнение этой программы.

Способные самокопироваться химические соединения создавали все более усложняющиеся комплексы, ускоряющие самокопирование. Так появляются гены и обслуживающие их белки. Очевидно, что более специализированные молекулы распространялись быстрее, и химическая эволюция усложнялась.

Рассказывая об этом уровне, нельзя говорить ни о об эгоизме, ни о целях, ни о развитии – ни о чем вообще. Нельзя говорить о жизни как таковой. Череда усложнений приводит к образованию отдельной клетки – контейнера для распространения гена. Эти клетки ведут себя или кооперативно, или паразитически. Между первыми и вторыми идет постоянная «гонка вооружений». Кооператоры в целях эгоистичного гена создают идеально сотрудничающую и однородную группу альтруистов – многоклеточный организм. Организмы развиваются и специализируются, вступают в борьбу и повторяют все виды кооперации и паразитизма одноклеточных.

Дальше мы переходим на следующий уровень – организменный. Живой организм имеет другие цели, нежели сформировавшие его гены. У него качественно иная точка отсчета – он смертен. Весь его интерес здесь и сейчас. В отличие от «интереса» гена, который в нашем понимании потенциально бессмертен и для которого нет вообще какого-то там «здесь» или «сейчас». Получается, что эгоистичный ген произвел существ-альтруистов, которые на своем временном уровне открыли, что быть альтруистами не всегда в их интересах. И на этом новом уровне – уровне организмов – проявилась странная черта – «контейнер» восстал против «хозяина». И стал периодически вести себя так, как хозяину совсем не выгодно – например, не размножаться любой ценой, а выживать или даже искать удовольствия вне размножения.

Сделаем очередное отступление, чтобы не смешивать понятия, и повторим опять: когда мы говорим о генах и их «интересах», то не имеем в виду ничего иного, как тип растянутой во времени химической реакции. Эта растянутость обеспечивается поколениями носителей. Ген жив до тех пор, пока жив последний организм, в котором он представлен. Логика гена не имеет ничего общего с понятиями «жизнь», «существо», «цель», «смысл», да и с понятием «логика» тоже. История гена тянется через ряд поколений носителей, и его совершенно не интересует судьба существ-носителей. Однако гены могут образовывать сложные комплексы, которые влияют на предпочтения носителя таким образом, чтобы эффективно обеспечить задачи генов – размножайся, ищи подходящего партнера, утверждайся в иерархии, питайся… Все это заложено генетически. В том числе гены могут формировать склонность к взаимопомощи, но только в той мере, в какой это соответствует их главной задачи – репродукции.

Склонность к взаимопомощи в первую очередь распространяется на родственников – существо может само не размножаться, а помогать размножению родственников. Наследственная информация у близких родственников с большой вероятностью будет схожей, и с точки зрения гена все логично – ему все равно, какая особь обеспечит его распространение.

С появлением многочисленных форм организмов образовался следующий уровень – групповой. Там уж совсем все запуталось. На этом уровне интересы гена дошли до абсурдной точки – некоторые особи совсем отказались от размножения и тем не менее постоянно присутствуют как тип (гомосексуализм у животных). Оказывается, это выгодно группе.

На уровне популяций и групп знакомые чудеса эволюции воспроизвелись в очередной раз и явили образец альтруистичного сотрудничества – общественных насекомых. Эти существа следуют вышеупомянутой генетической программе, повышающей вероятность распространения своих генов, – родственному альтруизму. На этом уровне эгоистичный ген заставил животных строить гнездо, заботиться о потомстве, поддерживать родственников, воевать с другими популяциями и так далее.

И здесь нам тоже необходимо избежать опасной и ложной привычки наделять окружающую природу своим примитивным человеческим смыслом – очевидно, что «альтруизм» одноклеточных и насекомых не является тем, что мы вкладываем в это понятие. Это просто врожденные роботизированные стратегии. Они не несут никаких отпечатков добра или зла, альтруизма или эгоизма. Муравей не добрее и не благороднее слепня, а пчела не более трудолюбива, чем глист или пиявка. Наши оценки этих существ живут лишь в надуманном мире восприятий и ассоциаций. Поведение этих животных жестко генетически предопределено, и наши попытки пришить им моральные оценки говорят только о нашем же невежестве. Пчелы или оводы не «создают карму», их поведение не является отражением некоего «универсального морального принципа», заданного высшим разумом, они не выполняют «волю Творца», они не являют пример нравственности, данный нам в назидание «высшими силами».

На следующем витке эволюции противостояние усложнилось – млекопитающие обрели некоторую свободу поведения и стали проявлять поведенческие реакции, учитывающие большее количество условий. Например, оказалось, что группе необходимо некоторое количество неродственников – близкородственные группы вырождались, кроме того, жизнь млекопитающих полна неожиданностей, и группы часто перемешивались. Родственный альтруизм расширился до группового – в своей группе все еще высока вероятность поддержать родственника, и, кроме того, группой легче выжить. Чтобы группы выжили в межгрупповой борьбе, необходимо было как-то отфильтровывать эгоистов – появился реципрокный альтруизм.

В группе млекопитающих появляются следующие эволюционно связанные ступени альтруизма: мать бескорыстно заботится о детях, родственники охотнее помогают друг другу, чем посторонним, ну а с остальными членами стаи каждое животное сотрудничает на основе взаимности.

До сих пор все выглядит логично и достаточно предсказуемо, но грянул гром, и появились приматы. И если до этих пор ситуация выглядела сложной, но более-менее понятной, то приматы окончательно все запутали. Эмпатия, парохиальность, эгалитарность, добавленные к реципрокному альтруизму и борьбе за существование, создали дивный мир, в котором части противоречат друг другу и борются, но ни одна не побеждает. Ну и в качестве «вишенки на тортике» – человек. Примат, который и так уже безнадежно противоречивую ситуацию поставил с ног на голову. У человека механизмы, выработанные как средство распространения своих генов, стали использоваться в других целях – зачастую противоположных. На ранних стадиях человек подчинялся всем законам биологической эволюции и воспроизводил положенные формы борьбы эгоистов с альтруистами, но… Он добавил еще один уровень – благодаря усиленной способности к рефлексии перенес борьбу в сознание. Теперь он не только принимал участие в групповой и индивидуальной эволюции – в его сознании шла постоянная борьба между двумя магистральными тенденциями. Чистых эгоистов и альтруистов среди нас крайне мало, и им, наверное, проще живется… Остальные мечутся в выборе между совестливой эмпатией и эгоистичным лицемерием.

Кроме всего прочего, человек в ходе этой внутренней борьбы выработал сложную систему культурного наследования, которая сама по себе неоднородна и внутренне конфликтна и вдобавок периодически конфликтует с биологическими программами, которые также простотой отнюдь не отличаются. Получается, что то, что создавалось как утилитарный механизм, стало противоречить своему предназначению. Думаю, окинув взглядом весь этот винегрет человеческих сложностей, мы захотим хоть как-то его упростить ради понимания.

• Наша первая встреча с процессами, ведущими к альтруизму, случилась очень рано. Совсем рано. В тот момент, когда каждый из нас был просто оплодотворенной яйцеклеткой в матке своей мамы. Яйцеклетка начала делиться, и каждая новая клетка не пускалась в независимое плаванье, а оставалась в колонии и специализировалась. Наши альтруистичные клетки соглашались не размножаться, а становиться специализированными тканями – нервами, мышцами, скелетом, кожей… Этот этап характерен для одноклеточных и колоний.

• С ранних лет и до глубокой старости мы испытываем иррациональную привязанность к родным: детям, родителям, братьям-сестрам, племянникам… На том основании, что «это наша кровь», мы готовы им прощать самые отвратительные проступки и поддерживать в ситуации, когда они неправы. Мы фетишируем родительскую любовь, которая, как правило, слепа, и готовы в любой момент, даже по надуманному предлогу, ринуться на защиту своего чада. Всего пару столетий назад мы были бы готовы включиться в кровную месть. Мы готовы беспокоиться о своих детях, даже если они отнюдь не паиньки. Если у нас нет собственных детей, то мы тянемся к племянникам и дальним родственникам. Мы чувствуем смутное осуждение к тем, кто разрывает родственные отношения, пусть даже и вполне оправданно. Так в нашем сознании проявляется родственный альтруизм. Этот вид альтруизма еще называется родственным отбором, и в эволюции он появляется у общественных насекомых.

• С подросткового возраста мы стремимся принадлежать к какой-нибудь группе – уличной банде, спортивной секции, группе музыкальных фанатов… Нам нужны «свои». С возрастом эта группа меняется, но стремление остается. Развитой человек придумывает массу возвышенных поводов, чтобы объяснить свою преданность группе. И чем более развит человек, тем благороднее мотивы и обширнее группа. Преданность уличной банде меняется на национализм, патриотизм, профессиональную группу, религию, любовь к родному городу или родине, борьбу с угнетателями… Но в основе столь благородных объединений все равно лежит достаточно мрачное качество – групповой альтруизм, основанный на групповом отборе. У людей групповой альтруизм получил название парохиального, он и вынуждает искать свою группу. Но для единения нужны «чужие», групповой отбор работает только в условиях борьбы с другими группами, а значит, приводит к братской любви с единоверцами, а также к межрелигиозной розни; патриотизму и иррациональному одобрению агрессии собственной страны, следовательно, к войне; преданности нации и ксенофобии, солидарности с трудящимися и классовой борьбе с теми, кто немного богаче… Групповой альтруизм наслаивается на родственный и появляется у стайных позвоночных.

• Мы готовы быть альтруистичными по отношению к людям, не принадлежащим к нашей родне и группе. Мы готовы быть, как нам кажется, действительно альтруистичными. Но при этом обидимся, если нам не ответят тем же, и не простим неблагодарности. То есть наш действительный альтруизм слегка отдает меркантильностью. Однако у него есть одна замечательная деталь – чувство справедливости, развернутое как к окружающим, так и к нам самим. Оно не позволяет нам быть как эгоистичными, так и глупо альтруистичными. Так работает взаимный (реципрокный) альтруизм, который описан у общественных птиц и млекопитающих.

• Мы способны искренне сочувствовать чужому горю – это эмпатия. Она развивалась как средство ускорить обучение, но ее побочный эффект оказался замечательным приобретением – мы способны сопереживать. Эмпатия есть у некоторых млекопитающих и птиц.

• Мы искренне беспокоимся о своей репутации. Порой настолько, что из молодых эгоистов с течением лет постепенно превращаемся в истинных альтруистов. Репутация появляется у приматов.

Отследив развитие альтруизма, приходим к выводу, что биогенетический закон распространяется и на поведенческие характеристики: в своем развитии мы повторяем все этапы становления альтруизма начиная с одноклеточных.

По непредвзятом размышлении получается, что мы гордимся тем, в чем нет ничего особенного. Так, в беззаветной заботе о семье нет никакой доблести – ею обладают даже насекомые. Это нормальное, запрограммированное поведение. И уж тем более нет поводов кичиться принадлежностью к какой-нибудь группе – гордость за свою семью, город, нацию, оказывается, имеет мрачные корни. Мы гордимся своей командой, страной, религией и в этом нет ни йоты личной заслуги – то же самое чувствуют все. Во всем этом нет ничего сколько-нибудь «нашего». Это шепчут в подсознании врожденные склонности. Наша искренняя убежденность в том, что мы принадлежим к единственно истинной религии, – всего лишь проявление примитивного группового альтруизма, она одинакова у фанатов всех религий.

Однако есть и хорошая новость – мы биологически настроены на сопереживание и сотрудничество. Мы рождаемся способными сопереживать и проявлять как эгоизм, так и альтруизм. У кого-то от рождения больше способностей к эгоизму, у кого-то – к альтруизму, но все мы имеем врожденные способности к обоим этим стремлениям. Развиваясь и взрослея, мы можем превратиться из маленького эгоиста в идеального альтруиста и наоборот.

Итак, в любом сообществе живых организмов, будь то бактерии или приматы, проявляется две тенденции: сотрудничество и паразитизм. По мере усложнения организмов партнерство принимает все более сложные формы. У стайных млекопитающих и птиц партнерство вышло на новый уровень – оно стало частично «культурным», а не исключительно генетическим. Эти животные обучают свой молодняк правилам поведения, вдобавок у них развилось чувство, облегчающее обучение, – эмпатия. У высших приматов сотрудничество, соединенное с эмпатией, приводит к такому уникальному чувству, как сопереживание, сострадание. Человек, пожалуй, наиболее сотрудничающий вид животных, смог формализовать правила сотрудничества – он создал моральные нормы, опирающиеся на врожденные качества: стремление к справедливости, альтруизм, сострадание…

А что на другой тарелке?

Современная наука – в частности квантовая физика и неврология – предлагает людям, живущим в XXI веке, подход к мудрости, который является для них более понятным и наглядным, нежели буддийские догадки о природе реальности, полученные путем субъективного, интроспективного анализа. Эти области науки не только помогают объяснить с помощью строгого научного анализа, почему буддийские практики действительно эффективны, но и проливают свет на буддийское понимание дул трен ча ме – преходящих явлений, которые в мгновение ока появляются и исчезают в соответствии с изменениями причин и условий. Но для того, чтобы обнаружить некоторые из этих параллелей, нам нужно глубже заглянуть в мир науки[78].

Йонге Мингьюр Ринпоче

В предыдущих главах мы исследовали происхождение биологического альтруизма и те механизмы, которые привели к появлению этического альтруизма и морали. Теперь нам нужно сделать полшага в сторону, чтобы присмотреться к закономерному итогу – традиционной морально-этической системе.

Как вы помните, в разделе «Зачем биологу буддизм?» мы договаривались, что в качестве примера такой системы будет взят буддизм. Почему нам нужно рассмотреть подобный пример? Почему именно буддизм? И почему сейчас?

Проблема биологического альтруизма выходит далеко за рамки биологии. Как вы, наверное, уже заметили, размышление о корнях биологического альтруизма – это вопрос не только о самом альтруизме, но и о природе человека: свободе воле, сострадании, любви к ближнему…

Если мы лишь временные оболочки бессмертных генов, исполняющие механизмы, подчиняющиеся их эгоистичным интересам, то о какой свободе воли и о каком альтруизме может идти речь! Выходит, что всё, что мы делаем, продиктовано бездушными генами, которые суть просто химические вещества. Понимание этого сыграло с несчастным Джорджем Прайсом злую шутку.

Такие мрачные выводы из первой части книги могут привести прямо к экзистенциальной депрессии, если не иметь в виду, что человечество нашло выходы из этого мировоззренческого тупика. Я подобный выход нашел в рамках философии буддизма. В буддийской Дхарме[79] относительно легко выделить религиозную и философскую часть, и, на мой взгляд, именно философия является основой этого учения.

В следующих главах мы познакомимся поближе с тем, как наследственные механизмы управляют нашими поступками и эмоциями, как порождают иллюзию свободы воли и как делают нас несчастными… Однако, знакомясь с такой не очень оптимистичной информацией, стоит иметь перед глазами один из примеров того, как человек может найти выход из эволюционной ловушки. Кроме того, проверенная морально-нравственная система окажется для нас интересной в том смысле, что мы будем видеть закономерный итог развития тех механизмов, о которых говорили выше: эмпатии, рефлексии, чувства справедливости…

Перед тем как сравнивать две трактовки нравственности – традиционную и научную, давайте освежим знание буддийской доктрины и сделаем это, учитывая изложенное.

Основные идеи буддизма содержатся в Четырех благородных истинах. Первая из них гласит, что жизнь есть страдание. И конечно, эта первая фраза порождает предвзятость относительно того, что буддизм – оптимистичное учение.

Источник подобных сведений – философские словари и учебники по истории религий. Формулировка Первой благородной истины через «страдание» жестковата и, мягко говоря, несколько ограниченна… Высокомудрые профессора и составители словарей, наверное, не смогли бы еще более успешно отбить желание познакомиться с буддизмом, чем растиражировав всего лишь одну из многочисленных версий формулировок Первой благородной истины, к тому же самую радикальную.

Буддизм как учение направлен на поиск счастья… Не на поиск истины, не на единение с Богом, не на принадлежность к церкви, не на поддержку единоверцев, не на пастырскую заботу или миссионерство, а лишь на уход от несчастья. Поэтому Первая благородная истина указывает на то, от чего надо уйти, а три последующие показывают, как это сделать.

Рассуждать о счастье слишком просто – все это умеют; и очень сложно – у каждого есть свое определение. В самом деле, что есть счастье?

Никто не станет спорить, что счастье нельзя притянуть за руку… Оно или есть, или нет.

Если человека спросить о критериях счастья, то ответы будут самые разные: кому-то необходимо уютное семейное гнездышко, кто-то хочет прославиться, кому-то нужно, чтобы его никто не трогал, кто-то мечтает о смерти врагов… Говоря о таком счастье, мы имеем в виду тот личный и бытовой уровень удовлетворенности, когда человек говорит: «Вообще-то я вполне счастлив, только бы дети не болели и вот бы еще машину поменять…» Это «бытовое» счастье прекрасно соседствует с горестями и печалями… И все мы прекрасно понимаем, что оно временно, легкоразрушимо и зависит от очень многих составляющих…

Если попытаться определить счастье как чувство, то мы обнаружим еще большую сложность: это и удовлетворенность, и любовь, и наслаждение, и радость, и внутренняя наполненность… Это ощущение невозможно поймать, схватить и удержать. Оно неуловимо и зыбко. Это чувство ослепительно и кратко, мимолетно.

Переживая подобное состояние, мы понимаем, что именно это – истинное счастье. И мы знаем, что оно спонтанно, тонко, непередаваемо и зависит скорее от внутренних причин, поскольку его испытывают все люди, в том числе и находящиеся в самых тяжелых условиях. Счастье целостно и летуче одновременно, и мы говорим, что оно «неописуемо».

Дхарма ничего не имеет против первого – «бытового» счастья, но все же она обращена ко второму, внутреннему.

Важный момент: поскольку счастье невозможно описать, буддизм не занимается описанием счастья – он к нему ведет. Он описывает способы достижения. Многим нравится определение Дхармы как «пути к счастью» именно по причине точного и ультрапрактичного подхода.

Дхарма утверждает, что настоящее внутреннее счастье и несчастье не могут быть одновременно. Счастье абсолютно – как только оно возникает, несчастье исчезает полностью и моментально. Счастье уходит – и вот мы опять несчастны. Мы не можем быть «немного счастливы».

Однако кое-что мы можем, а именно – определить, что такое несчастье. Оно всегда конкретно, мы всегда точно знаем, ЧТО именно делает нас несчастными. Буддизм подводит к счастью через устранение его антипода – «не-счастья». Иными словами, путь к счастью лежит только через отсечение корней несчастья.

Первая благородная истина

Рождение болезненно, увядание тягостно, болезнь мучительна, смерть мучительна. Столкновение с неприятным мучительно, потеря приятного мучительна, любое страстное желание, оставшееся неудовлетворенным, также мучительно. Вкратце – существование в виде пяти составляющих[80], порожденных привязанностями, мучительно. Такова, монахи, Благородная истина страдания.

Сутра проворота колеса учения

Благородная истина страдания (Дуккха арьясачча) говорит, что обязательной характеристикой нашего способа жизни является «не-счастье» (дуккха). Депрессивность формулировки часто шокирует людей, начавших интересоваться буддизмом (рис. 9). Однако дуккха имеет более широкое значение, чем «страдание». Вот семантическое поле: болезненность, неприятность, страдание, боль, беспокойство, волнение, неудовлетворенность, печаль, несовершенство.

Рис. 9

Первую истину можно сформулировать чуть более мягким образом: мы пребываем в сансаре[81]. Сформулированная таким образом, она выглядит чуть более романтичной и мягкой, но это обманчивое впечатление. Для людей, знакомых с определением сансары, оно покажется гораздо более жестким. Слово «сансара» мы можете встретить в названиях фильмов, книг, журнальных статьей и ночных клубов. Такое слегка игривое отношение к термину играет с нами злую шутку.

В популярных буддийских текстах и на публичных лекциях вы часто можете услышать, что мы живем в сансарическом мире, обладаем сансарическими телами и психикой. Это кажется обескураживающим и недиалектичным – разве у нас нет возможности выйти из сансары, разве порой наша жизнь не наполнена нирванической радостью, и нам достаточно приложить усилия, чтобы переползти в область, свободную от сансары?

Оказывается, что нет. Мы не являемся гармоничными существами, одинаково приспособленными и к сансаре, и к нирване. Мы плоть от плоти сансары, и у нас даже нет понятий, чтобы описать состояния, которые ощущает человек, реализовавший нирвану.

Причина заблуждений относительно нашего существования лежит в том, что жизнь в сансаре может быть вполне комфортной и приятной. И мы принимаем эту комфортность и приятность за истинное счастье, чуть ли не за нирвану… Если мы принимаем, что сансарическое счастье – это не нирвана, а только небольшая передышка, то все становится на свои места.

Наверное, наиболее понятное определение Первой благородной истины может звучать так: сансарическое счастье не вечно, оно неизбежно закончится и сменится несчастьем.

Теперь мы можем сравнить современный подход к счастью с дхармическим. Современная психология говорит: «Вот болезнь (несчастье) – нужно приложить усилие и прийти к здоровью (счастью)». Дхарма утверждает: «Мы больны (несчастны). Кратковременные ремиссии, когда боль ненадолго покидает, мы воспринимаем как здоровье (счастье), но для того, чтобы перестать зависеть от ремиссий, нужно выздороветь!» Нам хочется верить психологии, потому что ее трактовка не так пугает и без приложения колоссальных усилий позволяет надеяться на лучшее. Поэтому, оглянувшись вокруг, мы отвечаем Дхарме: «Но в нашей палате все такие! Мы еще нормально выглядим на общем фоне».

«Лучше сравнивать себя не с пациентами, а с врачами», – отвечает Дхарма.

И снова о дуккхе

Наши чувства неудовлетворенности, несчастности, потери надежды и тому подобное, по сути, могут быть связаны с любыми явлениями. Если не принять правильной позиции, то все что угодно может нас расстроить[82].

Далай-лама XIV

При всей очевидности определения Первой истины «Жизнь есть дуккха» понять, что стоит за этой краткостью, достаточно сложно. Давайте попробуем суммировать все уровни этого определения.

• Первый – самый грубый и очевидный уровень, который шокирует новичков и который будет недостаточным и ограниченным, если его отрывать от остальных. Это звучит следующим образом: наша жизнь обязательно будет включать страдания: болезни, несчастья, ссоры, потерю друзей и близких, старость и смерть. С этим утверждением сложно поспорить, однако оно двойственно: получается, что оставшаяся часть бытия состоит из счастья.

• Второй, более тонкий уровень гласит: беспокойство, тревожность, неудовлетворенность, жажда большего являются фоном нашей жизни. Это более тонкое определение, которое помогает разделить удовольствие и истинное счастье, которое приходит из внутреннего мира и которое бывает таким редким.

• Третий уровень касается того возражения, что иногда мы все же способны испытывать счастье, которое никак не связано с удовлетворением желаний. Это звучит так: даже если вы пребываете в состоянии счастья, оно неизбежно закончится и будет прервано состояниями, описанными в первых двух пунктах.

Получается, что сансара не дает нам ни одного шанса на необусловленное постоянное счастье. Это и есть ее основное качество.

Еще один вариант формулировки Первой благородной истины – бесконтрольность. Мы бессильны, не управляем глубокими механизмами своего бытия. Мы можем сделать нашу жизнь менее несчастной, но не превратить ее в окончательное счастье. Нам кажется, что мы контролируем свою жизнь, но это только иллюзия. Эту безысходную, удушающую бесконтрольность сансары можно легко увидеть с помощью простого анализа: ответьте себе на вопрос – что является главной ценностью вашей жизни? Что ценнее, чем сама жизнь, ради чего вы живете и ради чего готовы пожертвовать всем остальным? У кого-то это дети, у кого-то родина, светлая идея, любимый человек, семья, репутация, наука, дело всей жизни… Теперь представьте: есть ли у вас гарантии, что вы это никогда не потеряете?

Я искренне вам желаю, чтобы этого никогда не произошло, но есть ли гарантия? Можем ли мы быть уверены, что самое страшное никогда не произойдет? Жизненный опыт подсказывает, что шансы потерять весьма высоки. Внутри сансары освобождение от страданий невозможно. Круговерть бесконтрольна, мы не в состоянии остановить страдания и прекратить проявлять вредоносные эмоции. Мы не рулевые – мы гребцы, прикованные к веслам.

Вторая благородная истина

Теперь, о монахи, Благородная истина о причине страдания. Воистину это та неутолимая жажда, которая приводит к возобновляющимся воплощениям, связанная с чувственными наслаждениями, поисками удовлетворения то там, то здесь. Иными словами, неодолимое стремление к удовлетворению страстей, к следующей жизни, к успеху в этой.

Сутра проворота колеса учения

Привычное определение Второй благородной истины гласит: «Страдание от желаний». Оно такое же правильное и ограниченное, как и зауженная трактовка Первой истины: «Жизнь есть страдание». Обе эти формулировки далеки от истины, поскольку за бортом остается множество дополнительных смыслов. Во Второй истине говорится о чем-то гораздо более глубоком и существенном, чем наши привычные и бесчисленные желания.

Истина об источнике страдания (дуккха самудая; самудая – возникновение, происхождение) имеет множество формулировок: неведение, невежество, омраченное сознание, желания, привязанность… Все они правильные и даются в контексте того, на чем хочет заострить внимание тот или иной автор.

Давайте рассмотрим страдания с точки зрения причин и следствий. Страдания выступают неотъемлемой характеристикой нашего привычного способа бытия, однако это касается только ПРИВЫЧНОГО способа. Страдания непостоянны, они усиливаются или ослабевают, порой уходят; новое страдание приходит на смену предыдущему. Поскольку они имеют преходящую природу, и отдельные виды страданий иногда покидают нас навсегда, следовательно, причины каждого конкретного страдания исчерпаемы.

Вывод первый: жизнь без страданий возможна.

Одно и то же событие может крайне огорчить одного человека, оставить равнодушным другого, а третьего и вовсе развеселить. Если мы страдаем в ситуации, в которой другой человек ничего не чувствует, – значит, причина находится в нас самих.

Вывод второй: только мы сами отвечаем за то, что с нами происходит, и то, что мы при этом чувствуем.

Причины нынешних страданий лежат в прошлом – это наши вредоносные поступки, последствия которых постепенно проявляются. Если мы осознали, что все наши горести – это последствия собственных ошибок, то сможем ли сразу прекратить производить причины будущих страданий? Вот сейчас последний раз наступим на грабли, и больше ни-ни! Сможем ли мы сразу покончить с поведением, ведущим к страданию? Будем ли мы страдать впредь? Или уже никогда?

По-видимому, нет. Очевидно, что мы и дальше будем вести тот же привычный образ жизни и порождать причины страданий. Почему? Просто потому, что не знаем, как остановиться, как вести себя так, чтобы не производить новых несчастий!

Получается замкнутый круг: мы стремимся к счастью, но то, КАК мы это делаем, приносит нам страдания. Испытывая эти страдания, мы стараемся их избежать и снова так отчаянно стремимся к счастью, что порождаем еще большие страдания…

Как разорвать круг? Для этого мы должны узнать, как жить, не порождая причин новых страданий, иными словами – устранить наше незнание (неведение).

До сих пор наше миро– и самовосприятие приносило массу беспокойств, значит, проблема в нем – привычное уютное мировоззрение нам дорого, но в пакете с ним идут и неприятности. Мы слишком крепко держимся за свои заблуждения, считая их «правильными взглядами», мы привязались к источнику своих проблем.

Неведение является источником остальных омрачений сознания: ненависти, болезненной зависимости, зависти, жадности и прочих. Как это ни странно звучит, но только стремление к счастью заставляет нас воспроизводить все вышеназванные «замечательные» качества. Привязанность к своему имуществу и мнению порождает зависть и жадность. То, что угрожает имиджу и благосостоянию, вызывает ненависть и страх. Мы неосознанно, но очень глубоко уверены, что действия, порожденные этими чувствами, защитят нас и сделают счастливее. Мы все ищем счастья, и только неведение заставляет нас «устраивать свое счастье» в обратную сторону – загоняя себя в болезненные состояния.

Итог: причина страданий в неведении.

Третья благородная истина

Теперь, о монахи, Благородная истина пресечения страданий. Воистину это полное пресечение той неутолимой жажды и всех ее страстей. Уход, избавление, освобождение, спасение от этой жажды.

Сутра проворота колеса учения

Третья благородная истина (Дуккха ниродха) предлагает ответ, доказывает, что страдания можно остановить (ниродха – прекращение, пресечение). Истина пресечения связана с истиной о страдании просто в силу того, что они говорят об антиподах, взаимоисключающих состояниях: нирване и сансаре. Если страдания полностью прекращены, значит, осуществлена нирвана, иначе говоря, нирвана как состояние абсолютного счастья определяется через отречение от своей противоположности – сансары (вовлеченности в самовоспроизводящееся страдание). Следовательно, причины сансары (те состояния ума, которые приводят к несчастью), противоположны причинам нирваны.

Освобождение от страданий называется нирваной (с санскрита – угасание, затухание); этот термин подвергся бесчисленным смысловым спекуляциям. Обычно в него каждый вкладывает свое понимание счастья и конечного смысла существования.

Будда подводил к тому, что такое нирвана, перечисляя то, чем она НЕ является. Это не место, не концепция, не некое эмоциональное состояние, но она есть полная противоположность состояниям, указанным в Первой благородной истине. И соответственно, причины нирваны противоположны причинам сансары – причины счастья противоположны причинам страданий.

Третья истина дает надежду на полноценное счастье, а не на суррогат – сообщает о возможности окончательного, радикального освобождения от страданий. Она компилирует комплекс знаний, освещающих глубокую природу сознания. В этой истине объединены самые сложные темы буддийской философии. Трактаты, посвященные темам Третьей истины, оперируют настолько тонкими субъективными понятиями, что их сложно вербализировать: зачастую информация может быть подана лишь иносказательно и образно, поскольку ее невозможно прямо сформулировать и передать словами.

Однако, несмотря на то что Третья наиболее сложна для понимания, именно она определяет буддизм как таковой, поскольку информация, изложенная в остальных истинах, в той или иной мере присутствует и в других индийских философских системах.

Четвертая благородная истина

Пожалуйста, ни на секунду не допускайте, что эволюционное объяснение как-то умаляет или обесценивает благородные чувства сострадания и милосердия[83].

Ричард Докинз

Четвертая истина говорит о пути спасения от страданий (дуккха ниродха марга; марга – путь).

Поскольку мы знакомы со Второй благородной истиной, то можно сказать, что полное прекращение неведения приведет нас к нирване. О неведении мы тоже говорили – это неведение того, каким именно образом все существует и кто мы такие есть. Неведение заставляет нас верить в иллюзорные, ложные, надуманные способы существования.

Окружающий мир кажется таким прочным и надежным, единственно возможным, но он кажется таким только потому, что мы привыкли видеть его именно таким. То есть мы видим не мир, а общепринятое описание, некую картинку, которую всем обществом, всей его историей «узаконили», «договорились» видеть. Это и есть неведение – неведение того, как все обстоит на самом деле. Противоположность неведению – мудрость. Сначала рождается знание, а затем на основе этого знания развивается мудрость прямого восприятия действительности. Каким же образом достигается мудрость?

Обычно здесь говорят о трех видах обучения: обучении нравственности, обучении сосредоточению, обучении мудрости.

Это обучение в первую очередь должно изменить наше обычное состояние сознания – рассеянность и блуждание мыслей. Наш ум переполняют мысли, которые мы не в состоянии контролировать. Они полностью занимают все время и энергию – хаотичные мысли, эмоции и желания. Все это, взаимоперетекая, образует континуум того, что мы считаем своим обычным состоянием. Печально то, что при этом мы думаем, что контролируем себя. Вот первое проявление неведения – иллюзия владения своим умом. На самом деле наш внутренний мир совершенно беспорядочен, и поступки оттуда выскакивают как черт из табакерки.

В основе духовного пути лежит практика нравственности. Как ни неожиданно это звучит, но практика нравственности помогает преодолеть рассеянность ума, получить хотя бы некоторый контроль над хаотичным мыслепотоком. Нам может показаться, что безнравственность и рассеянность ума никак не связаны, но Дхарма указывает нам на их взаимозависимость. Для того чтобы не грешить против совести, мы всегда должны осознавать то, что мы делаем, – осознавать свои поступки, мысли, желания. Потому что большинство наших безнравственных мыслей и действий происходят неосознанно: проявить раздражение, повысить голос и вступить в ссору, пожадничать, ощутить зависть и соперничество, посплетничать – все это мы «выдаем» автоматически.

После знакомства с практикой нравственности человек подходит к практике сосредоточения, которая приводит подготовленный ум в состояние медитативного равновесия. Это следующий этап укрощения ума, с помощью которого он становится податливым. На этом этапе учатся подавлять негативные эмоции на ранней стадии, не давать им разворачиваться в сознании.

Последний этап – практика мудрости, которая освобождает ум от восприятия любых ложных форм бытия. Полное развитие мудрости устраняет даже семена омрачений сознания – это выход из сансары.

Буддизм о нравственности

Нравственность – лестница ко всем благим качествам; основа, подобная [земле] – основе деревьев и прочего. Она идет впереди всех благих качеств, как впереди всех идет предводитель каравана.<…> Она – провиант для путников по опасным дорогам сансары; оружие, уничтожающее врагов – омрачения; заклинание, избавляющее от змеиного яда омрачений; мост, переводящий через реку зла[84].

Чже Цонкапа

Буддизм утверждает, что в основе возникновения эгоизма и негативных эмоций лежит ложный способ описания действительности. С этой точки зрения дилемма «плохой – хороший» является заблуждением. Дхарма переносит вопрос в плоскость ясного или ложного восприятия. И если попытаться сформулировать буддийский подход на привычном языке, то очень приближенно можно сказать, что на «плотном», поверхностном, омраченном уровне сознания человек эгоистичен, и, таким образом, его суть негативна; на более глубоком, очищенном – альтруистична и на еще более тонком, почти недостижимом – нейтральна. Если в соответствии с этой градацией перефразировать вопрос, то он будет звучать так: какая природа человека глубже – благая или вредоносная?

В буддизме альтруизм (и сопровождающее его сострадание) рассматривается как естественное чувство, скрытое в каждом существе. Важность этого понятия невозможно переоценить. Это одна из двух составляющих духовного пути и характеристика пробужденного сознания. Сострадание как философская тема разработано до тончайших нюансов, ему посвящено бесчисленное количество трактатов. Необходимость, неизбежность прихода к состраданию основана на постулате о взаимосвязанности, взаимозависимости живых существ.

Логика буддийского объяснения природы сострадания слишком обширна, поэтому обозначим тезисно. Буддизм трактует личность как иллюзорное явление, все компоненты личности зависят от конкретных причин и поэтому являются временными. То, что мы описываем как «Я», состоит из черт, которые мы приобрели в детстве под влиянием определенных событий. Если бы этих событий не было, то та или иная черта отсутствовала бы в нашем характере. Таким образом, то, что мы воспринимаем как «Я», состоит из иллюзорных характеристик. Мы привычно описываем себя как мужчину/женщину определенного возраста, с конкретным именем, достоинствами и недостатками… Наш разум обладает всей этой информацией, которая хранится в памяти. Если убрать любую из подобных составляющих, то наше «Я» не исчезнет. Если мы забудем свое имя, то наше бытие не прекратится, это будет все то же «Я». Если мы забудем о каких-то событиях, то все равно будем ощущать себя личностью, если мы изменим свои качества – станем не добрыми, а злыми или из скупцов превратимся в щедрых людей, то все равно будем уверены, что «Я» сохранилось. Получается, что ни одна из наших черт не содержит «Я». Значит, наша личность сформирована под влиянием событий, которые для нас выглядят набором случайностей. Следовательно, наше «Я» в действительности не существует как независимый и постоянный феномен. Единственное, что мы можем утверждать, – это сам факт бытия в своей самой тонкой форме – чистое восприятие окружающего. Этот феномен мы никак не можем убрать и при этом утверждать, что «Я» осталось. Этот процесс отражения действительности обезличен, не имеет никаких характеристик и лишен любых свойств составляющих «Я» – он не имеет пола, возраста, знаний и так далее. В буддизме этот процесс называют потоком ума. Именно этот поток служит той основой, которая постепенно обрастает характеристиками и формирует индивидуальность. Поскольку наша индивидуальность является иллюзорной и поток восприятия безличностен, то можно сказать, что причины внешнего мира, сформировавшие «Я», неотделимы от него. Фактически черты нашей личности являются продолжением внешних причин, которые их породили. Получается, что «Я» не начинается нигде и ничем не ограничено, кроме нашего нелепого убеждения в том, что оно отдельно и самодостаточно. Как порождение безличного потока восприятия мы не начинаемся и не заканчиваемся нигде. Любой наш поступок порождает изменения во всем мире, любое событие внешнего мира влияет на нас. Получается, что нет никакого отдельного существования и разделение на «Я» и «ОНИ» – это искусственное заблуждение. То, что плохо для «ОНИ», плохо и для меня, и наоборот. Понимание этого приводит к тому, что человек просто не в состоянии никому навредить – таким образом он навредил бы себе. Также он сострадает всем существам, потому что убежден, что неотделим от них. Понимание такого факта приводит к глубокому сопереживанию всем, кто окружает такого человека. Таким образом сострадание и альтруизм появляются в результате познания реальности, как естественные состояния.

Основной незыблемый императив сложнейшего свода буддийской нравственности – непричинение вреда (ахимса). Бесчисленные тома по буддийской этике подводят к тому, чтобы человек во всех деталях увидел, что именно является тем самым вредом, который нельзя причинять.

Нравственность в буддийских текстах обозначается словом шила, что переводится как[85] привычка, поведение, природа, характер или моральные предписания, моральный кодекс. В практическом смысле к шиле можно отнести все обеты, предписания, правила.

Главная задача этих правил – не порождать негативной кармы и, таким образом, не вредить себе. Следовательно, стартовая мотивация – эгоистическая. Получается, что шила пробуждается к жизни под влиянием эгоизма, но приводит к альтруистическому способу жизни. Внутреннюю суть шилы формирует глубокое убеждение в том, что, принося другим вред, мы порождаем негативную карму и тем самым вредим себе. Из такого глубоко прочувствованного убеждения и вырастает ахимса.

Постепенно осваивая этот комплекс предписаний, человек приходит к более тонким ощущениям, временно скрытым под панцирем эгоизма. Таким образом человек изменяет свое поведение – от того, что нельзя к тому, что нужно, руководствуясь уже не системой запретов, а активным состраданием. Высшим проявлением этики является нравственность, основанная на комплексе чувств, которые описываются частично синонимичными названиями: альтруизм, сопереживание, сострадание, любовь, сочувствие, доброта… Постепенно принимая эти ощущения как естественные, человек обнаруживает, что они тоньше и удобнее, чем негативные, и что они не несут после себя горького послевкусия, как те привычные эгоистичные состояния, в которые он был погружен ранее.

В буддизме существует масса образов для демонстрации того, что омрачения не являются нашей сутью: слиток золота, покрытый грязью, все равно остается золотом – просто нужно очистить грязь. Небо, закрытое тучами, все равно голубое – мы убедимся в этом, когда тучи разойдутся. Но самым показательным кажется пример стакана с грязной водой: если мы не будем его трясти, то муть постепенно осядет на дно, и сверху останется чистая вода. Муть не является природой воды, не является чем-то необходимым для существования воды, она просто присутствует в ней временно, пока вода не отстоится.

Ищем и находим

К счастью, сегодня в эволюционной биологии, нейронауке и других областях накоплено достаточное количество данных, свидетельствующих о том, что даже с самой строгой научной точки зрения бескорыстие и забота о других не только отвечают нашим собственным интересам, но и в определенном смысле присущи биологической природе человека. Я считаю, что такие свидетельства в сочетании с размышлениями о наших личных переживаниях и простым здравым смыслом способны стать веским доводом в пользу воспитания основополагающих человеческих ценностей без какой бы то ни было опоры на религиозные принципы или веру[86].

Далай-лама XIV

Ну что же, теперь, после того как мы ознакомились с происхождением альтруизма и освежили пример традиционной морально-этической системы, мы можем перейти к самому интересному пункту нашего меню – сравнению того, к чему человечество шло с эволюционной точки зрения, с тем, что оно получило в итоге (в виде морально-этического учения). Самым завораживающим аспектом подобного сравнения будут явные противоречия между тем, что нам представляется логической целью эволюции, и тем, что получилось в результате.

Однако для начала давайте посмотрим с другой стороны. Нам очевиден ответ на вопрос, зачем современному образованному человеку психопрактические знания древних философских систем. Но как быть с теми, кто свою цель видит не только в объективных знаниях, но и в духовном развитии? Зачем духовному человеку научная эрудиция и высокий интеллект? Разве веры недостаточно?

Честный ответ на вопрос прямо связан с тем, что мы считаем личной практикой. Действительно ли практика является духовным поиском или же это всего лишь очередная эгоцентрическая уловка сансарического ума? Если мы считаем альтруизм только результатом своей практики, то остановимся перед стартовой полосой, за которой начинается дорога духовного развития. В том случае, если мы альтруистичны от рождения, обладание нравственностью в ее основной форме не может быть подтверждением духовного роста. Насколько наша нравственность наследственна и где граница, за которой начинается индивидуальный духовный путь? Получив ответ на этот вопрос, мы можем узнать слишком много разочаровывающего. Но рискнуть стоит!

Чтобы оправдать собственную аморальность, наше эго способно на всевозможные уловки. Например, мы можем быть вегетарианцами, но при этом закрывать глаза на то, сколько живых существ гибнет на полях от химикатов ради того, чтобы доставить хлеб и овощи к нашему столу. Мы можем быть пламенными защитниками бездомных животных, спонсировать приюты для уличных кошек и собак и не задумываться, что для их кормления необходимо убийство огромного количества не менее высокоразвитых существ – свиней, коров, коз, лошадей… Мы можем аккуратно смахивать комара, сосущего нашу кровь, и осуждать тех, кто прихлопывает кровососов, однако травить глистов, вшей и других паразитов… Мы охотно пользуемся лекарствами и косметикой, изготовление которых требует жизни животных, и миримся с тем, что для разработки лекарств требуются все новые опыты на животных.

Определиться в подобных этических неоднозначностях сложно. Что из нашего понимания того, что хорошо, а что плохо, является истинным знанием, а что просто лицемерная игра ума? Сначала хорошо бы осознать, насколько в «нашей» морали мало нашей заслуги, насколько мы биологически запрограммированы. Насколько то, что мы считаем своим выбором, доброй волей, сознательно избранным поведением, не является таковым. Насколько жестко мы запрограммированы заблуждаться относительно своего сознательного выбора: мы воспроизводим строго запрограммированные паттерны поведения и считаем их своим осознанным выбором, достигнутым благодаря прилежной работе над собой. Но на самом деле в большинстве случаев и работа над собой, и муки принятия решения, и радость свободного выбора, и удовлетворение от «правильного» нравственного выбора, и ощущение внутреннего подвига – все это лишь жесткие программы, запускающиеся в нужный момент и лишенные сколько-нибудь заметной свободы и оригинальности. Получается, в своем моральном выборе и духовной жизни мы также роботизированы! И чем больше у нас иллюзий на этот счет, тем хуже для нас. Где же заканчивается программа? Каков ее объем? Где мы прекращаем быть роботами и начинаются поступки действительно свободного выбора? Разобраться в этом нам и помогает современная биология – четко показывая объем и мощь наследственного.

Ответить на эти вопросы важно, потому что для нас нравственность, более значимое качество, чем развитой интеллект или эрудиция. Когда кто-то прожил жизнь аморально, мы соглашаемся с тем, что он провел ее впустую, в то же время мы можем позавидовать не слишком успешному, но искренне доброму человеку и уж точно никогда не скажем, что он прожил жизнь зря. Мы не считаем его неудачником, достойным сожаления. Мы скорее проведем жизнь в обществе сердечных и порядочных простаков, чем блестящих подлецов.

Необходимо разобраться в происхождении и развитии альтруизма, чтобы четко понять, где же начинается именно человеческий альтруизм, где начинается мораль и есть ли надбиологический уровень альтруизма. Если мы поймем, какие составляющие нашей морали происходят из животного уровня, то станет понятно, что же в ней специфического – человеческого. Возможно, что многие из нас обнаружат, что в этой области они не продвинулись дальше базового животного уровня. Причем, возможно, даже не самого высокого уровня, потому что человекообразные обезьяны могут дать многим из нас солидную фору.

Мы подошли к основному пункту – сравнению двух подходов к нравственности. Для того чтобы сделать это, нам нужно ответить на вопрос: корректны ли вообще подобные сравнения. Может быть, Дхарма и наука настолько различны, что любые попытки их совмещения изначально спекулятивны?

Первая благородная истина с некоторым уточнением

Мысль о том, что вот только еще один доллар, еще один флирт, еще одна ступень карьеры дадут нам пресыщение, отражает неправильное понимание человеческой природы, непонимание, которое даже входит в человеческую природу: мы сделаны так, чтобы чувствовать, что будто именно следующая цель принесет нам счастье, а счастье сделано так, чтобы испариться вскоре после того, как мы его достигаем[87].

Роберт Райт

Итак, базовая характеристика нашего бытия – неуспокоенность, беспокойство, иллюзорность достижения и, как следствие, отсутствие счастья. Как это соотносится с современным научным мировоззрением?

Известнейший эволюционный психолог Роберт Райт иллюстрирует это следующим образом: на протяжении всей истории нашего вида выживали не счастливые, а беспокойные. Для того чтобы поверить в это утверждение, понадобится вспомнить, что единицей естественного отбора является не организм и не выживание и уж тем более не счастье, а признаки и характеристики, заложенные в генах. Естественному отбору нет никакого дела до нашего счастья и покоя. И самой эволюции (как процесса с некоей целью) не существует – у эволюции нет цели, это просто распространение организмами своих генов. Эволюционный успех определяется не выживанием, а размножением. Эта версия расставляет все на свои места. Эволюционно успешным будет тот самец богомола, который расположит к себе самую плодовитую самку, а не тот, который вовсе не будет интересоваться самками. Первого съедят прямо во время спаривания, а второй проживет долгую и счастливую жизнь. Первый успешен, второй счастлив. Примерно то же можно сказать и о нас.

Какое животное даст больше потомства: спокойное и счастливое, пребывающее в удовлетворении, или беспокойное, не останавливающееся, постоянно жаждущее новых половых партнеров, ареала, репутации? Ответ очевиден – счастливые не оставляли потомства. Мы все являемся потомками череды беспокойных и ненасытных чемпионов в борьбе за распространение своих генов. Другие, может, и жили долго и счастливо, но не оставили потомства.

Получается, что мы эволюционно запрограммированы быть несчастными и мечтать о счастье. Мы должны хотеть многого, иначе проиграем в гонке размножения. Мы генетически запрограммированы не испытывать счастье слишком долго – только краткий миг, который не слишком будет нас отвлекать от погони за ним. Но совсем не испытывать счастье мы тоже не можем – теряется смысл. Получается, что эволюция позаботилась о том, чтобы наша удовлетворенность и счастье длились недолго, чтобы, получив желанное, мы не успокаивались на достигнутом и сразу же мчались к следующей цели. Это и есть сансара. Мы созданы ненасытными, беспокойными, неспособными к длительному переживанию счастья.

Эволюция выработала массу механизмов, чтобы не дать нам насытиться и успокоиться. Излишняя беспокойность, прямая причина того, что наши предки обеспечили наше появление. Инстинкт самосохранения диктует живому организму очевидную логику: будь независим от внешних воздействий, потому что большинство из них опасны, стабилизируй и поддерживай безопасную ситуацию, избегай неизвестного, потому что любое новое явление может быть опасным, реагируй на подозрительное мгновенно. Для нашего выживания оказалось важно быть тревожными – выживали те, кто мгновенно реагировал на малейший подозрительный шум в кустах, даже если это была ложная тревога. Эта излишняя реактивность истощает нервную и иммунную систему, но обеспечивает выживание. Если ваш давний предок тысячу раз подпрыгнул из-за шевеления в траве, то, несмотря на то что 999 раз это была ложная тревога, в тысячный раз он все же избежал ядовитой змеи. Более спокойные соседи, возможно, прожили бы дольше него, если бы не жили в окружении ядовитых и хищных тварей. Спокойные и нетревожные отсеялись еще в доисторические времена.

В ненадежном окружении выгодно преувеличивать опасность и испытывать постоянный страх – это обеспечивает выживание, хотя и ухудшает здоровье. Тревожность и страх порождают хронический стресс, который чрезмерно активирует симпатическую нервную систему, отвечающую за реакции типа бей или беги. В сегодняшних реалиях это привело к тому, что мы практически поголовно живем в состоянии хронической стимуляции симпатической нервной системы, а это означает проблемы с пищеварительной, сердечно-сосудистой, эндокринной и иммунной системами. Под влиянием стресса организм привыкает находиться в постоянном тонусе во вред перечисленным системам.

Наши предки жили недолго – средний возраст охотника-собирателя составлял двадцать семь лет. Его задачей было прожить достаточно для того, чтобы успеть вырастить потомство, что будет потом – не так важно. Поэтому мы снабжены массой механизмов, которые делают нас чемпионами выживания, но за которые мы расплачиваемся в престарелом возрасте. Впрочем, как вы уже поняли, во времена, когда эти механизмы формировались, увеличение продолжительности жизни не стояло на повестке дня. Поэтому современный человек имеет запас прочности, вполне достаточный для того, чтобы качественно прожить сорок лет, после чего болезни начинают сыпаться как из ведра – сказываются последствия постоянных стрессов и тревожности. То, что наш организм способен жить гораздо дольше, чем срок, необходимый с точки зрения эволюционного успеха, – это замечательная ошибка эволюции. Она оказалась возможной потому, что выживание стариков никак не вредило успеху популяции, а в отдельных случаях могло быть и полезным.

Получается, что у нас эволюционно выработались механизмы готовности действовать в опасной ситуации. Гораздо важнее было мгновенно реагировать на тревожную информацию, чем получать удовольствие от положительной – вкусный обед может и подождать, а вот приближение хищника игнорировать нельзя!

Один из физиологических механизмов, поддерживающих нашу бдительность, – сеть пассивного режима работы мозга. Это группа нейронных структур, отвечающая за самоощущение, грезы наяву, автобиографическую память… Но также и за распознавание потенциальных опасностей. Мы ощущаем работу этой сети каждый раз, когда чувствуем смутную угрозу, неосознанное беспокойство, когда, казалось бы, ничто не предвещает. У подавляющего большинства из нас сеть пассивного режима работает «на упреждение» – она выдает тревожащие сигналы с огромным запасом, постоянно сверяет соответствие окружающих сигналов со списком потенциальных опасностей, хранящихся в памяти. И безусловно, наша память работает таким образом, что негативная и опасная информация прописывается в ней легко и очень быстро всплывает. Это происходит гораздо легче, чем с положительной информацией. Получается, что мы склонны пессимизировать свою память – наш мозг избирательно легче запоминает тревожащую информацию. Такой фильтр помогал когда-то выжить, но сегодня он погружает нас в иллюзорно опасный и депрессивный мир.

Этот досадный эффект нашей нейрофизиологии вы можете обнаружить, порывшись в собственной памяти, – неприятные события мучают дольше, они могут потребовать специальных усилий, чтобы отцепить эмоциональные «хвосты». Радующие же события теряют свою эмоциональную выраженность гораздо быстрее и без всяких усилий.

Кроме того, что наш мозг активнее схватывает тревожные воспоминания и быстрее выуживает их из памяти, в нем присутствует механизм «перекрашивания» приятных воспоминаний в тревожные. Для того чтобы понять, как это происходит, совершим небольшой экскурс в физиологию эмоций.

Очевидно, что эмоции, связанные с защитным поведением, являются эволюционно древними, поскольку они отвечают за выживание. Это страх, ярость, отвращение… Подобные ощущения связаны с работой мозговой структуры, которая называется миндалевидным телом (амигдала). В условиях хронического стресса миндалевидное тело увеличивается и становится более активным, кроме того, оно понижает порог чувствительности. Грубо говоря, человеку нужно меньше поводов, чтобы запустить отрицательную эмоцию. Кроме эмоциональной активности миндалина участвует в запуске стресса и механизмах памяти. В случаях хронического стресса (и, как следствие, хронически «перегретой» миндалины) происходит переписывание воспоминаний. Перевозбужденная миндалина порождает тревожно-ожидающее восприятие, и в этом состоянии нейтральные и даже слегка приятные события откладываются в памяти как негативные – тревожные, угрожающие, печальные… События в памяти остаются теми же, но их эмоциональная окраска как бы слегка сползает в негативную сторону – теперь это не светлые воспоминания, а слегка тревожные. И это только полбеды. Происходит «сползание» уже отложенных воспоминаний в тревожную сторону. Совсем как в мультфильме «Головоломка»[88], где Печаль перекрашивала воспоминания. Если вы вспоминаете приятное событие в то время, как ваша амигдала привычно генерирует тревожность, то воспоминание становится менее приятным, вплоть до замены знака. Предположим, вы вспоминаете приятно проведенные выходные, и вдруг приходит мысль, что, возможно, одному из участников что-то не понравилось. Светлое воспоминание становится слегка менее радостным, вы развиваете эту мысль и вспоминаете причину, по которой ваш приятель выглядел подавленным, – воспоминание теряет еще толику радости…

Удивительно то, что на самом деле ваш приятель ничего такого не чувствовал, возможно, его вообще тогда не было рядом. Но эмоциональный фон, произведенный амигдалой, наложился на воспоминание, и вашему мозгу понадобилось как-то объяснить это – и вот он сконструировал ложные воспоминания, чтобы объяснить смену эмоциональной оценки. Ваш разум создал видимость логичности – на самом деле нет реальной причины, по которой прошлое событие может быть переоценено. Причины нет, а биохимия миндалины, продуцирующей соответствующие нейромедиаторы, есть.

При помощи механики ложных воспоминаний мозг обманывает часть сознания, дабы сохранить иллюзию самоуправления и логичности.

Получается, что примитивные химические механизмы модулируют нашу память и поведение, а наш мозг придумывает объяснения, чтобы это выглядело логично. Мы как бы сами бережем себя от той печальной правды, что собой не управляем. Мы поддерживаем иллюзию самоконтроля.

Эволюционная необходимость в перманентной бдительности вылилась в хронический стресс. Он приводит к перегреву миндалины. Миндалина переписывает старые воспоминания, что погружает человека в еще больший стресс и тревожность. Это замкнутый круг, стимулирующий механизм самосохранения. Однако он полезен только некоторое время – с возрастом он теряет свой приспособительный смысл, который заключался в том, чтобы дать особи возможность прожить достаточно для получения потомства. После выполнения этой задачи замкнутый круг становится опасным для здоровья. Переписывание памяти погружает человека во все более мрачный, надуманный мир и делает его несчастным.

Счастье и виноград

Like a circle in a spiral

Like a wheel within a wheel

Never ending or beginning

On an ever-spinning reel

As the images unwind

Like the circles that you find

In the windmills of your mind!

Алан и Мэрилин Бергман

(американские авторы песен)

То, что мы испытываем беспокойство, – очевидный факт, не нуждающийся в каком-нибудь научном подтверждении. Дхарма утверждает, что наши тело и ум произведены сансарой, страдание заложено в их конструкцию. Как это может оспорить или подтвердить наука? На удивление многообразно. Начиная с самого базового уровня взаимодействия с миром.

Наши рецепторы устроены таким образом, что при повторном раздражении порог возбуждения повышается. Из-за этого наши органы чувств обладают негативной адаптацией. Действие сильного раздражителя притупляет ощущение, например, после яркого света мы некоторое время хуже видим. Еще один вид негативной адаптации – ослабление ощущений вплоть до полного исчезновения после продолжительного воздействия раздражителя. Иными словами, чтобы повторить любое ощущение, в том числе удовольствие, нам нужны все более интенсивные раздражители. Если вы заходите в помещение, в котором ощущаете тонкий аромат благовоний, то после нескольких приносящих наслаждение вдохов перестаете ощущать запах. Если вы любите сладкое, то для начала вам достаточно сущей малости; но через несколько глотков, для того чтобы опять почувствовать удовольствие, вам понадобится многократно повысить концентрацию сахара.

Привыкнув к какому бы то ни было ощущению, мы перестаем получать от него удовольствие, и теперь для того, чтобы повторить это удовольствие, нам нужно добавить интенсивность ощущения – включается порочный круг: нам хочется большего удовольствия, и для этого нужен более сильный раздражитель, к которому у нас быстро вырабатывается негативная адаптация.

Немецкий анатом Эрнст Вебер в 1851 году установил, что для того, чтобы почувствовать разницу между тем уровнем ощущений, к которому мы уже адаптировались, и тем, который нам принесет новое удовольствие, нужен не просто очередной стимул, но больший, чем был предыдущий. То есть если сначала вам было приятно пить сладкую воду с одной чайной ложкой на восемь литров (это порог восприятия сладкого), то, если вы добавите еще одну, это ничего не изменит. Теперь, чтобы почувствовать сладость, вам нужно добавить пять-шесть ложек. Чем сильнее раздражитель, тем больше должна быть добавочная величина, при которой мы ощущаем разницу. В какой-то момент раздражитель становится настолько высоким, что прежнее ощущение перестает восприниматься как удовольствие – мы теряем чувствительность или даже ощущение переходит в болевое. Чрезмерно сильный запах благовоний приводит к временной потере обоняния, сладкая вода в конце концов станет приторным сиропом и вызовет отвращение. Природа позаботилась, чтобы приятная стимуляция длилась недолго.

Казалось бы, хватит плохих новостей, демонстрирующих, что мы в силу своей физиологии подтверждаем Первую благородную истину, однако впереди новость еще хуже. Сначала немного истории. В 1954 году канадцы Джеймс Олдс и Питер Милнер открыли центр удовольствия в мозгу крыс. Каждый раз, когда животное испытывает наслаждение, в этом центре повышается уровень дофамина, значит, одна из функций этого вещества – участие в механизмах положительного подкрепления и мотивации. В начале 90-х годов прошлого века германско-швейцарско-английский профессор Вольфрам Шульц опубликовал несколько статей о влиянии дофамина на поведение. Шульц показал, что дофаминергические реакции сложнее, чем казались. Исследователь вживлял обезьянам электроды в лимбические зоны мозга, использующие дофамин для передачи нервного сигнала между нейронами. Логично предположить, что зоны, выделяющие дофамин, будут активироваться каждый раз, когда животное получает лакомство – в данном случае это был виноградный сок. Затем Шульц выработал у подопытных условный рефлекс: обезьяне показывали картинки, и сок выдавался только после определенных. То есть, увидев конкретное изображение, обезьяна каждый раз ожидала сок. Шульц вывел следующую динамику: концентрация дофамина повышается, когда обезьяны неожиданно получали сок – что, конечно, не было новостью, просто подтверждало предыдущие данные. Однако после выработки рефлекса уровень дофамина стал повышаться также и перед выдачей. Этот выброс был значительно выше, чем непосредственно в момент получения сока. Получается, что предвкушение наслаждения мотивирует сильнее, чем непосредственное ощущение, более того, в момент достижения цели удовольствие сглажено. Выглядит так, будто эволюционно мы запрограммированы стремиться и предвкушать, но не наслаждаться, быть в поиске, а не почивать на лаврах, стремиться к удовольствию, а не пребывать в счастье.

Далее Шульц обнаружил, что если обезьяна получала сок в меньшем количестве, чем в предыдущий раз, то выделение дофамина уменьшалось – то есть получение меньшего стимула воспринималось уже как негативное событие. Выдача ожидаемого подарка не вызывала дополнительного удовольствия, и только выдача больше, чем ожидалось, вела к увеличению концентрации дофамина. Животные получали удовольствие только в предвкушении, в момент самого получения они были способны наслаждаться, только если награда оказывалась неожиданно большой.

Постоянная погоня за удовольствиями приводит к разочарованию, даже если мы получаем желаемое – мы расстраиваемся просто оттого, что получили чуть меньше, чем в прошлый раз. Получается, что настоящее, не обманное удовольствие мы ощущаем только в первый раз. Потом мы испытываем предвкушение, но не наслаждение от получения. Мы тратим силы на обретение того, что приносит меньше удовольствия, чем в первый раз, когда же получаем то, к чему стремились, то сравниваем с тем, как было в последний раз, и если получили чуть меньше, то расстраиваемся (хотя в первый раз были рады даже малости). Для того чтобы ощутить удовольствие по-настоящему, теперь нам надо большую дозу вожделенного, с каждым разом все большую – возрастающую геометрически. Но даже если у нас хватит энергии получить огромную дозу, то в конце концов удовольствие исчезнет – мы потеряем чувствительность. Ступая на путь удовольствий, мы попадаем на крутой истощающий подъем, заканчивающийся неожиданным обрывом и крушением. Напрашивается вывод, что погоня за привычными удовольствиями бессмысленна сама по себе – желаемое не принесет того, что обещает наш мозг!

В свете открытий Шульца можно заглянуть в разные темные области нашего поведения и узнать кое-что интересное – например, о прокрастинации. Очевидно, что мы предпочтем немедленную дофаминовую инъекцию от мелких дел большому и важному проекту, удовольствие от которого уже получили на стадии мечтаний и предвкушений, – мы подсознательно знаем, что удовольствие по окончании большого проекта неадекватно мало по отношению к затраченным усилиям.

Также мы можем наблюдать обилие существ, занятых такой же самостимуляцией, как крысы Олдса, – загляните в любой загруженный работой офис: постоянное суетное решение многочисленных мелких задач отворачивает людей от настоящей жизни – от семьи, дружбы, философии, хобби. «Хороший» работник всецело занят самостимуляцией: решение мелких задач – самый простой способ впрыснуть немного дофамина. Эта суета вовсе не касается карьерного роста, ведь иногда даже лентяи успешно делают карьеру.

Соперничество и карьеризм относятся к более сложному механизму – борьбе за статус, это стайные «обезьяньи»[89] игры. Но постоянная погруженность в суету, многозадачная самозанятость – это лабораторная «крысиная» игра.

Также можно развенчать устойчиво внедряемый на тренингах стереотип о важности такого навыка, как многозадачность, – этот навык действительно важен. Для дофаминового самоудовлетворения, но не больше. Мало кто из бизнес-коучей признается, что обучает не столько эффективности, сколько самоудовлетворению.

Похоже, что наши тела сконструированы таким образом, чтобы не «перегрузить» нас удовольствиями. В чем смысл этого, почему так произошло в ходе эволюции? Наша привычка видеть смысл во всех событиях в очередной раз может сослужить плохую службу. Было бы наивно видеть какую-то конечную цель у такой научной абстракции, как естественный отбор. Еще глупее ожидать, что смыслом естественного процесса, развивающегося в силу происходящих причин, будет создание нашего счастья. И уж совсем дико было бы предполагать, что у такого явления цель совпадает с нашим представлением о счастье. Мы уже выяснили, что наши предки боролись за существование и размножались, и у всей этой бесконечной кадрили вовсе не было цели сделать нас счастливыми. Те, кто выжил, передали гены следующим поколениям и стали нашими предками. Логично, что это были не те, кто счастливее, а те, кто успешнее размножался. Получается, что современные люди снабжены всеми механизмами для успешной передачи своих генов, но о счастье здесь речь не идет.

Роберт Райт в книге «Почему буддизм – правда» справедливо пишет, что естественный отбор вел к тому, чтобы мы были постоянно неудовлетворены. Постоянно озабоченное животное более активно, чем счастливое и довольное. Оно будет расширять ареал, использовать любую возможность для размножения, конкурировать за высокоранговых половых партнеров, бороться за статус, искать укрытие, беспокоиться о запасах пищи… Очевидно, что такие особи оставляли больше потомства. Мы запрограммированы суетиться и бороться за малейшую возможность распространить свои гены. В результате в нас сформировался механизм, который манит и обещает несказанное удовольствие, – это пряник; и с другой стороны, не приносит окончательного удовлетворения – это кнут. Чтобы не дать нам почивать на лаврах, удовольствие выключается, как только мы достигаем желаемого, – мы не должны останавливаться! В такой схеме счастью места не найдется – эволюция сделала нас алчущими и отняла возможность испытывать длительную удовлетворенность. Суетное, ослепленное ложными надеждами, неудовлетворенное, ненасытное, пребывающее в безнадежной гонке за счастьем существо – таков портрет кандидата на победу в эстафете за передачу своих генов.

Буддизм педантично описывает сансару ради того, чтобы мы давали себе ясный отчет о природе своих несчастий. В буддийских текстах упоминается классификация страданий, которые удивительно созвучны современности. В тексте ламы Цонкапы «Ламрим Ченмо» они названы «горестями»: неопределенность, одиночество и ненасытность.

Если проводить параллели, то вышеописанное отражает Первую истину в той ее части, которая говорит о горести ненасытности. Также наша постоянная погоня за неуловимым счастьем и самогипноз воспоминаний совпадают с описанием Второй истины.

С точки зрения биологии горесть неопределенности выглядит очень даже определенной – это работа сети пассивного режима, постоянно высматривающей возможные опасности. Ожидание опасности заставляет нас реагировать на огромное количество надуманных предлогов. Поскольку предки приложили немало сил, чтобы дать нам возможность родиться, их постоянная готовность встретиться с опасностью и реагировать имела свой смысл. Мы сегодня живем в намного более безопасном мире, однако платим ту же цену. Хронический стресс приводит к так называемым болезням цивилизации – сердечно-сосудистым болезням, диабету, онкологии… Никто из нас не знает, какую цену заплатит именно он, но то, что никто из нас не избегнет болезней старости, – это можно сказать наверняка.

Еще более очевидной выглядит горесть одиночества. С биологической точки зрения одиночество – неестественное состояние. Человек – стайное животное, логика его развития подразумевает жизнь в окружении партнеров. Мы обладаем врожденными органами, отвечающими за сотрудничество. Это зеркальные нейроны, одна из функций которых – эмпатия. Мы обладаем специальными возможностями для изучения языка и обучения другим навыкам, если эти возможности не задействованы в соответствующем возрасте, то человек вырастет неполноценным. У нас есть встроенные механизмы стыда, совести, альтруизма, репутации, парохиальности… Суммируя, можно сказать, что для нас жизнь в обществе безальтернативна. Все эти механизмы заставляют некоторых из нас мучительно переживать даже подозрение на одиночество. Одновременно с врожденными механизмами, отвечающими за партнерство, мы снабжены инстинктом самосохранения, эгоизмом, соперничеством, конкурентной агрессивностью, стремлением выстраивать иерархию и продвигаться по ней… Эти качества неизбежно заставляют нас вступать в противоборство и очерчивать границы. И, подчиняясь им, мы ощущаем свою отдельность, граничащую с одиночеством. То есть наша жизнь проходит в постоянных качелях между необходимостью быть частью группы и стремлением к доминированию и проведением границ.

Кроме того, с появлением городов горесть одиночества приобрела совсем уж драматический оттенок. Вокруг нас вращаются тысячи лиц, но при этом одиночество стало проблемой более острой, чем несколько сотен лет назад. В чем здесь дело? 180 тысяч лет наши предки жили в условиях малой группы. Наша оперативная память в состоянии удержать 200–300 контактов. Очевидно, это и был уровень населенности окружающего мира, к которому мы приспособлены. Средняя численность племени, в котором сотни тысяч лет жили наши предки, – 50–150 человек. Это был привычный, знакомый мир. Для того чтобы увидеть действие наших эволюционно отточенных психологических адаптаций, стоит пожить в деревне на 100–200 жителей. А еще лучше, в племени собирателей.

Для представителя нашего вида каждое незнакомое лицо – это легкий стресс, незнакомец вызывает легкое напряжение и запускает исследовательский инстинкт. То, что мы сегодня каждый день встречаем больше людей, чем наши предки за всю жизнь, нельзя назвать здоровой обстановкой. Ценой легкого стресса мы научились отгораживаться от незнакомцев, но при этом из-за темпа современной жизни наше племя на самом деле уменьшилось. Цена отгораживания от незнакомцев привела к тому, что мы реагируем на своих знакомых сдержанно – так же, как на многочисленных малознакомых людей. Мы эмоционально дистанцируемся от окружающих и попадаем в странную ситуацию – море новых лиц (что для человека тревожно) и очень маленькое племя (что для него еще более страшно).

Мы периодически слышим, что «человек – самое страшное животное», что ни одно животное не может быть таким жестоким по отношению к своим собратьям. Почему это давно приевшееся клише так живуче, почему постоянно всплывает в книгах, фильмах и в светских беседах? Почему общественная мораль дала такой катастрофический сбой?

Известный зоолог и этолог Десмонд Моррис исследовал поведение людей в мегаполисах[90]. Его занимала мысль о том, что люди ведут себя в городах нетипично – более агрессивно и невротично, чем в традиционных обществах. Люди часто проявляют необоснованную жестокость, теряют эмпатию, не уважают старших, легко нарушают личностные границы… Выражаясь простым языком, он пытался понять, почему люди в городских трущобах ведут себя «как звери». Постепенно Моррис пришел к интересному выводу. Люди в городах ведут себя не просто «как звери», а «как звери в условиях перенаселения». Ученый говорит о том, что поведение человека достаточно точно повторяет поведение животных, живущих в неволе, в перенаселенных пространствах – стресс, неспровоцированная агрессия, отсутствие движения и спровоцированные этим болезни, бесполезность инстинктов и адаптивных механизмов… Стайные животные начинают проявлять те же самые черты, когда их содержат плотными группами в клетках и зоопарках, – точно так же повышается агрессивность, нарушается партнерское поведение на охоте, распадается иерархия. Неестественная скученность для любого животного – сильный стресс. Естественной защитной реакцией является стремление провести границу и отгородиться, что порождает муки одиночества. Все это навалилось на нас с того времени, как человечество оказалось в городах. Мы живем зажатые со всех сторон и воспроизводим поведение мышей в тесной клетке.

Итак, буддизм утверждает, что в жизни отсутствует истинное счастье. Современная биология говорит, что мы дисгармоничные существа, эволюционно сдвинутые в сторону суеты и тревоги, то есть мы настроены на НЕсчастье. Ради выживания нашим предкам пришлось отказаться от длительных периодов счастья и покоя. С этой целью они выработали ряд механизмов, которые в буквальном смысле не дают нам пребывать в покое. Мы рождены быть неудовлетворенными, опутанными желаниями, алчущими новых приобретений. Мы потомки существ, запрограммированных прожить короткую и плодовитую, но беспокойную и тревожную жизнь.

Вторая благородная, или Что такое неведение

Итак, мы вляпались в теорию, не зная, верна она или нет, но твердо знаем, что она слегка ошибочна или по крайней мере неполна.

Ричард Фейнман

Буддийская формулировка неведения глубже, чем простое признание того факта, что мы чего-то не знаем. Если бы дело обстояло так, то избавиться от несчастий было бы легко – просто хорошенько усвоить правильную информацию.

Первый поверхностный слой неведения – это именно отсутствие достоверной информации, незнание.

Второй слой – впитанная с грудного возраста искаженная картина мира. Мы судим об окружающем ложно, отталкиваясь от извращенных эмоциональных описаний. Этот слой – гипнотическая уверенность в правильности неправильной информации об окружающем мире. То есть уверенность, что наши ошибки – это правильное знание. Этот слой глубок, и его чрезвычайно сложно пробить, но это возможно, используя логику и достоверное знание.

С одним примером подобного заблуждения мы уже познакомились – наше представление о счастье, увы, ложно. Мозг моделирует картинку условий счастья – в ней обязательно присутствует сексуальный партнер, здоровье, материальный достаток, дети, статус… Знакомо? Это все относится к наследственным программам, которыми мы обзавелись, чтобы успешно размножиться. Мы стремимся ко всему этому и, достигая промежуточных результатов, испытываем кратковременное удовольствие, чтобы продолжать мчаться по навязанному пути. Мозг нас обманывает – цель этих идиллических картинок не в том, чтобы привести вас к счастью, а лишь в том, чтобы создать условия для выращивания успешного потомства. Счастье как состояние может присутствовать параллельно, а может, и вовсе наоборот – погруженность в быт начисто перечеркнет малейшую возможность долговременного счастья. Если у вас все получится (что само по себе редкий и замечательный случай), то обладание всеми признаками счастья почти наверняка в какой-то момент приведет к несчастью – как только вы лишитесь хоть чего-то из приобретенного. Мозг рисует ложную картинку, убеждает, что она истинна, сулит счастье, мотивирует, подстегивая азартом и вдохновением… Но оглянемся – на свете полно людей, у которых есть все, и они несчастливы вплоть до суицида, и множество людей, у которых нет ничего, даже здоровья, и притом счастливы – они умудрились обмануть созданный естественным отбором обезьяний мозг. Счастье не зависит от той лжи, которой мы себя подхлестываем.

Ричард Нисбет провел исследование, опрашивая людей утром и вечером о том, чего они ожидают в начале и как себя ощущают в конце дня. Он обнаружил, что связь между событиями и счастливым или подавленным состоянием зависит совсем не от тех причин, которые называют опрошенные. В начале дня люди говорили, что будут счастливы, если в течение дня произойдет ожидаемое событие, но вечерний опрос показывал, что ожидаемое событие чаще не приносило счастья. Часто оказывалось, что ощущение счастья в конце дня являлось следствием чего-то второстепенного. Люди указывают в качестве причины хорошего настроения на одни события, а статистика их опросов показывает, что на самом деле причины совсем другие – люди их даже не замечают в качестве источников счастья. Получается, что сбывшиеся желания в действительности счастья не приносят.

Дэнни Канеман, основоположник экономической психологии, провел исследование, доказывающее, что ощущение счастья никак не связано с богатством – богатые не счастливее бедных. Если объединить эти два свидетельства, то получается, что истинные причины счастья, которые мы не осознаем, подменяются неистинными, например благосостоянием. Ежедневно в жизни каждого из нас достаточно истинных причин чувствовать себя счастливым, но мы игнорируем их в погоне за надуманными условиями счастья – богатством, славой, карьерой, семьей…

У нас есть повод вспомнить о лабораторных самоудовлетворяющихся крысах и обезьянах, предвкушающих виноградный сок. Мозг напрямую обманывает нас – он обещает нам наслаждение, заманивает приятным предвкушением, и мы раз за разом попадаемся на крючок. Однако вся приятность была использована на стадии предвкушения – наш обезьяний мозг опять нас обманул.

Мозг заставляет выживать, добывать пищу и спариваться, но ему нет дела до того, что будет после размножения. С точки зрения «логики» естественного отбора – главное, чтобы мы не останавливались, чтобы мы всегда стремились к счастью, но никогда его не обретали. Поэтому и подсознательные картины счастья – ложные и завышенные, заведомо недостижимые – чтобы мы мечтали, но не достигали. Мы грезим о машине, которую не сможем купить, доме, который не сможем построить, жене – фотомодели со святой душой и интеллектом математика.

Третий слой может заставить опустить руки даже самых стойких – это ошибки на уровне восприятия. Это физическое восприятие того, чего на самом деле нет, и наоборот.

Обратите внимание на рисунок 10. Все горизонтальные линии параллельны. Вы это видите?

При желании вы найдете в Интернете бесчисленное количество подобных картинок. Наши зрительные анализаторы извращают получаемую картинку, и мы видим то, чего на самом деле нет. То же самое справедливо и в отношении других анализаторов.

Рис. 10

Это жизнь в иллюзорном несуществующем мире, присутствующем только в нашей голове.

Проанализировав сигналы от глаза, мозг выбирает главные – те, которые значимы и меняются, а остальные он как бы подбрасывает из памяти – то есть большую часть того, что мы «видим», мы на самом деле не видим, а воспроизводим по памяти – «вспоминаем». Как только картинка меняется – мозг перенастраивает восприятие, используя предыдущие картинки. При этом он может «опустить» те изменения, которые ему кажутся несущественными.

На тему ошибок восприятия сейчас появилось множество источников. Мы видим мир не таким, каков он есть, а стараемся видеть то, каким он должен быть – мы видим в тенях незнакомцев, в нескольких деревьях лес, в мягком сложенном полотенце кошку, в посторонних чудятся знакомые и так далее. Мы действительно видим то, что рисует мозг.

Кроме мозга нас обманывают и органы чувств[91] – мы видим, слышим и обоняем лишь часть мира в тех узких диапазонах, которых достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы увидеть реальный окружающий мир. Но кроме того, что нам доступен лишь узкий спектр физической реальности, наши органы восприятия устроены таким образом, чтобы обманывать нас – опять чтобы повысить шансы на выживание и размножение. Естественному отбору нет дела до того, насколько реально мы воспринимаем действительность, если для того, чтобы размножиться, нужно видеть отредактированную картинку – значит, так и будет.

Мы живем в иллюзии. В буддизме есть хороший пример того, что такое иллюзия, – веревка, которую в сумерках мы принимаем за змею. Реальной змеи нет, она существует лишь в воспринимающем сознании, которое заставляет человека вести себя так, как будто он имеет дело с реальной змеей. Этот пример часто иллюстрирует то, как мы принимаем иллюзию за нечто реально существующее. Эволюционная психология объясняет пример со змеей достаточно показательно – нам выгодно часто ошибаться и на всякий случай каждый раз принимать веревку за змею. Человечество эволюционировало в присутствии тихой ползучей опасности, уносившей множество жизней. Змеи встречаются везде – в траве, на деревьях, в скалах, даже в тех укрытиях, которые могут спасти от самого страшного хищника. Неудивительно, что даже сейчас городские жители живут в окружении веревок, притворяющихся змеями. Цена ошибки принять веревку за змею невелика – испуг, адреналиновая реакция. Цена ошибки не увидеть змею гораздо выше.

Так же мы легче замечаем сердитое лицо, чем улыбающееся, боимся высоты, пауков и представителей конкурентных групп – если вы видите не реальность, а свои ожидания и страхи, то это может спасти вам жизнь.

Биология говорит нам, что для того, чтобы выжить, мы научились избирательно воспринимать только часть того, что могли бы познать даже нашими несовершенными органами чувств. То есть кроме того, что мы видим мало, мы отключаемся от части того, что могли бы увидеть. Наши биологические потребности заставляют нас воспринимать только часть мира – ту, которая актуальна на нынешнем этапе. Например, молодые люди живут в мире красивых половых партнеров, ярких событий, моды, самоутверждения. В мире пожилых людей этого гораздо меньше, их действительность заполнена другими событиями. Эти планеты пересекаются лишь частично. Миры политика, художника, бизнесмена, наркомана, папуаса, ученого выглядят так, как будто это обиталища разумных существ разных видов. С одной стороны, наше восприятие анатомически ограничено, но, кроме того, мы обрезаем ненужную часть реальности и вдобавок перекручиваем ту небольшую часть, которая остается.

До сих пор мы обсуждали только иллюзии восприятия настоящего, но что с прошлым? Что с той информацией, которая уже прошла внутреннюю оценку и стала внутренним миром?

Мы полагаем, что наш внутренний мир надежно зафиксирован памятью и сохранен в копилке жизненного опыта. Однако здесь тоже не все так, как хотелось бы. Наша память устроена таким образом, что каждый раз мы вспоминаем не само событие, а последнее воспоминание о нем – то есть во время каждого воспоминания мы как бы перезаписываем старую картинку. Мы вспоминаем не те ощущения, которые присутствовали в момент самого происшествия, а те, которые испытывали, вспоминая прошлый раз. Каждый раз мы немного «подстраиваем» воспоминание. В результате событие обрастает оценками и эмоциональным фоном, не существовавшими в момент самого события. Более того, меняется последовательность фрагментов, появляются ложные участки и исчезают реальные – наша память превращает прошлое в воспоминание, наиболее комфортное сейчас. Она отражает претензии и обиды, находит виноватых, предлагает повод пожалеть себя в общем, симулирует настоящее!

Наша личность формируется под влиянием прошлых важных событий, вокруг которых выстраиваются черты личности. Риторический вопрос: что же такое наша личность, если каждый раз мы перекраиваем воспоминания о событиях, нас сформировавших?

Когнитивный психолог Элизабет Лофтус поставила ряд оригинальных экспериментов, доказывающих, что память устроена по совершенно иному принципу, чем хотелось бы. Человек считает память хранилищем неизменных данных, подобным жесткому диску компьютера, но Элизабет доказала, что каждый раз, вспоминая что-то, мы не воспроизводим что-то цельное, а реконструируем, опираясь как на само событие, так и на более поздние ассоциации: похожие события, идеи, новую ошибочную информацию, реакцию людей на похожие события, предыдущие трактовки, которые зависят от конкретных обстоятельств.

Кроме того, что мы каждый раз додумываем прошлые события, могут присутствовать и вовсе фальшивые воспоминания, настолько же живые, яркие и правдоподобные, как и истинные. Они ничем не отличаются от правдивых и так же влияют на личность, поведение и отношение к людям… Единственное их отличие – их никогда не было! И зачастую понять это крайне сложно – ведь большинство из значимых личностных воспоминаний родом из детства и юности. Доктор Лофтус утверждает, что на сегодня никакие тесты или методики не позволяют объективно разделить фальшивые и истинные воспоминания. Только свидетельство третьих лиц или кинодокументы могут решить этот вопрос. Элизабет Лофтус привлекали в качестве эксперта на судебные процессы, чтобы она могла оценить истинность свидетельств. Она неоднократно замечала, что в процессе следствия и суда, когда множество заинтересованных людей декларируют разные точки зрения, воспоминания свидетелей и фигурантов бывают настолько искажены, что правосудие становится бессмысленным.

Эпитафия на одной из могил Вашингтонского мемориального кладбища:

Стивен Дж. Тайтус,

1949–1985

Боролся за то, чтобы его выслушали в суде, был раздавлен, обманут, предан и лишен даже посмертной справедливости.

Стивен был обвинен в изнасиловании, потому что жертва, Нэнси ван Роупер, опознала его среди похожих мужчин со словами «он больше всех похож».

Нэнси исполнилось всего семнадцать лет, она была раздавлена, не понимала, что делает, и находилась под прессингом полиции, стремившейся во что бы то ни стало «предъявить» преступника. Постепенно она «вспоминала» все новые подробности. Стив был осужден исключительно на основании ее показаний, без каких-либо дополнительных доказательств. Ему было всего тридцать лет. К чести американской системы правосудия, позже его оправдали. Но это сложно назвать «счастливым концом» – Стив потерял репутацию, невесту, работу, все сбережения и в конце концов жизнь – он умер от сердечного приступа за девятнадцать дней до судебного заседания по иску против департамента полиции, допустившего столь грубую ошибку в расследовании. Друзья описывали Стива как веселого и общительного человека, но после тюрьмы больше никто не видел, чтобы он улыбался. Фактически его жизнь закончилась в тридцать лет. Последние пять лет существования он, находясь в тяжелой депрессии, пытался поквитаться с системой, сломавшей его жизнь.

Через два года после смерти Стива, и тоже от сердечного приступа, в сорок три года умер детектив, который, поверив ложным воспоминаниям пострадавшей, сфабриковал обвинение. История Стива – одна из наиболее известных. Американская судебная практика изобилует подобными случаями, и сложно представить, сколько людей лишились жизни и чести из-за внушенных воспоминаний в странах, где правосудие гораздо менее разборчиво!

Больно представить, что чувствуют несправедливо осужденные люди… Еще сложнее представить, что чувствуют семьи, поверившие, что их близкий человек вдруг «оказался» насильником или убийцей.

Итак, наука вполне солидарна с фактом, что мы принимаем иллюзию за реальность и в своем теперешнем положении не способны воспринять действителньость как таковую.

Наша иллюзия как минимум двуслойна. В фильме «Плезантвиль»[92] люди живут в черно-белом мире. Это первый слой нашей иллюзии – наши органы чувств искажают окружающий мир, выдавая вместо него удобную для понимания картинку.

Во втором, более тонком слое оказывается, что не только окружающий мир иллюзорен, но и наше восприятие индивидуально искажает эту общую иллюзию, и каждый из нас живет в иллюзии второго порядка. Герой фильма «Шоу Трумана»[93] жил именно в таком мире.

Буддизм утверждает, что все именно так: люди не воспринимают реальность, и ту придуманную картину мира, которую совместно создало человечество, каждый из нас персонально подгоняет под себя – и в результате живет в собственных фантазиях на тему общей иллюзии.

Один из вариантов формулировки Второй благородной истины гласит, что причина страданий в желаниях. Как и в случае с дуккхой-страданием, это определение более широкое, чем привычный для нас смысл слова желание. Под движущей силой сансары понимается некая глубинная тяга к жизни, к бытию в сансаре – тришна. Проще всего было бы сравнить эту тягу с инстинктом самосохранения, но это лишь часть того, что скрывается под понятием тришна. Непреодолимая тяга к борьбе за существование, целью которого является передача своих генов, наверное, ближе всего к тому, что мы понимаем под тришной.

В более привычном виде тришна проявляется как страстные желания (кама), которые движут нами и которым мы не в силах сопротивляться. Это чаще всего имеют в виду, когда говорят, что причина страданий в желаниях. Буддизм не утверждает, что иметь желания всегда плохо. Он лишь указывает на то, что мы их рабы. Пусть это более узкая трактовка, но и с ней сложно поспорить – вряд ли найдется кто-нибудь, кто способен отказаться от желаний, и в результате их исполнения или неисполнения нас зачастую ждут неприятности.

На первый взгляд между двумя формулировками возникает противоречие. Однако буддизм рассматривает глубинное желание и базовое неведение как синонимы, как проявления одного общего качества. О том, как неведение формирует желания, мы уже говорили, но можно сказать и наоборот: желания формируют неведение – нам кажется, что, исполняя желания, мы придем к счастью. Нам кажется, что это единственный путь стать счастливым. Такое убеждение и есть неведение, потому что на самом деле исполнение желаний не ведет к счастью. Это работает механизм, который заставляет нас участвовать в гонке за распространение своих генов. В наш мозг вшита программа самообмана, убеждающая нас, что счастье наступает вслед за исполнением желаний.

В книге «Спотыкаясь о счастье»[94] Гилберт Дэниел показывает, что исполнение наших желаний не ведет к ощущению счастья. И тем не менее мы, раз за разом не получая того, к чему стремимся, продолжаем привычно искать счастье там, где его быть не может. Единственное, что можно сказать определенно, – это то, что механизм самообмана работает безукоризненно. Это завораживает – то, как мы упрямо скачем на одних и тех же граблях и не делаем выводов из красноречивых результатов.

Итак, современная социология утверждает, что исполнение желаний не ведет к счастью. Буддизм идет еще дальше – объясняет, что несчастье зарождается в момент возникновения избыточных желаний. Что ложные неуправляемые устремления и есть причина несчастья. Что сознание, порожденное сансарой, может производить только сансарические желания, а значит, беспрерывно продуцировать причины быть несчастным.

Иллюзия самоконтроля

Другими словами, не только ощущение, что мы «сознательно» контролируем наше поведение есть иллюзия (что также подтверждено другими неврологическими экспериментами), но это преднамеренная иллюзия, предназначенная естественным отбором для придания убедительности нашим запросам. В течение столетий люди подходили к философским дебатам о свободе воли с неопределенным, но мощным убеждением, что свобода воли существует, мы (сознательные «мы») отвечаем за наше поведение. Это убеждение не выходит за рамки предложения, что этот нетривиальный участок интеллектуальной истории может быть приписан практически напрямую естественному отбору, что одна из наиболее священных философских позиций – по существу адаптация[95].

Роберт Райт

Один из постулатов буддийской философии заключается в том, что мы не владеем собой. Мы рабы неверных взглядов, порожденных эмоциями. Об этом нам говорит Вторая благородная истина.

Способность человека считать себя правым, несмотря на нелогичность или голословность собственных утверждений, ставила в тупик многих мыслителей. Почему набожные люди считают свою религию единственно верной, почему радикальные патриоты готовы оправдать откровенную агрессию своей страны, почему в сердце большинства живет уверенность в том, что его народ богоизбран? Христиане считают, что Иисус принес новую истину и отделил людей, которые спасутся. Мусульмане, в свою очередь, уверены, что их религия единственно правоверная. Миллиарду мусульман противостоит миллиард христиан, и каждая из этих групп считает себя носителями истины. Люди из этих групп не различаются чувствами, интеллектом, способностью верить. Они просто уверены, что правы. Для беспристрастного наблюдателя обе стороны одинаково неубедительны, поскольку опираются на тексты, которые невозможно проверить. Фактически все доводы приходят к тому, что «моя точка зрения правильна, потому что я считаю ее правильной». Люди строят свои убеждения на той позиции, что просто верят, будто они правы. И это касается не только религиозных взглядов.

Человек принимает решение сразу и не логически, а эмоционально. Интуитивно. Подсознательно. Он хочет во что-то верить. И только потом подключается разум, который формирует правдоподобность уже принятого решения. То есть он сначала выбирает точку зрения в соответствии со своими предпочтениями и эмоциональным опытом, а потом подтягивает логические доказательства.

Нейропсихолог Майкл Газзанига утверждает, что такие высшие функции сознания, как самосознание, логика, самокритичность, всего лишь ширма, защитный механизм, основной функцией которого является оправдание поступков, продиктованных гораздо более мощными и древними страстями, желаниями и эмоциями[96].

Тогда выходит, что сознание нужно лишь для того, чтобы оптимальным образом служить врожденным желаниям, и, значит, свобода воли – всего лишь самообман, необходимый исключительно для самоуспокоения. Нами руководят желания и эмоции, вызываемые к жизни древнейшими эволюционно закрепленными потребностями, которые мы часто даже не осознаем: могучие неосознаваемые стремления с помощью желаний превращают нас в марионеток. Желания порождают эмоции, и после того, как под их влиянием мы принимаем решение, подключается разум, который должен обеспечить оптимальный путь к результату. Это основная задача разума – быть слугой эмоций. У него есть еще одна, менее важная, но обидная для нашего самомнения роль – порождать у нас же самих видимость того, что мы разумны и что наши решения логичны – эдакий самогипноз. Это защитная функция, призванная уберечь нас от той шокирующей новости, что мы на самом деле просто марионетки и наши поступки предопределены.

Возможно, что мы драматически ошибаемся, когда считаем свое сознание свободным и управляющим – ведь в него вшит блок, который порождает иллюзию контроля над мыслями, эмоциями и поступками… Вероятно, что самосознание все же не хозяин, а слуга, единственная функция которого – обман. Этот слуга желаний нужен лишь для того, чтобы убедить разум в том, что он главный.

В целом можно сказать, что, с одной стороны, наша животная природа не так плоха, как представлялось раньше, а с другой – мы не являемся хозяевами всех своих поступков. Правда, чтобы компенсировать неудобство от этой грустной правды, у нас есть механизм самообмана – мы убеждены, что обладаем самоконтролем, и каждый свой поступок постфактум считаем контролируемым и осознанным. Что бы мы ни сделали, у нас есть железобетонная уверенность, что мы сами пришли к этому решению.

В реальности же нами управляют мощные животные мотивации – например, к продолжению рода, и мы не хозяева этих инстинктов. Рассудок обслуживает подобные мотивации, создает нюансы поведения и порождает иллюзию управления. Но все это лишь мелкие подергивания внутри мощного потока, продиктованного врожденным животным стремлением. Можно сказать, что наша свобода – лишь выбор внутри жестко заданных границ. Например, большинство из нас не могут не исполнять программу размножения. Внутри этой программы – подпрограмма по созданию семьи, внутри этой следующая – ухаживания. Мы следуем этим программам совершенно безвольно, но вот какие цветы купить для первого свидания, мы действительно решаем сами. Хотя, возможно, даже это слишком смелое предположение! Возможно, мы просто бессознательно следуем примеру – покупаем те же цветы, которые папа дарил маме на день рожденья.

Если вам кажется невероятной мысль о том, что ваше поведение формируется генетически, что ваши романтические чувства, творчество, поступки, самореализация и прочее на львиную долю не ваши, а продиктованы вашими генами и преследуют их цели, то вот примеры поведения, которые совершенно точно задаются генетически: защита родины, совместное выращивание потомства, исследовательские экспедиции, организованное выращивание сельскохозяйственных культур, животноводство, сложное строительство с прекрасным планированием и вентиляцией, ориентирование и картирование местности, военные походы… Если вы думаете, что речь о людях, то ошибаетесь: речь о муравьях, у которых совершенно точно поведение контролируется генетически. Попробуйте представить объемы генетически определенного поведения в нашем случае!

Могучие врожденные инстинкты с помощью желаний и эмоций тащат нас по жизни, при этом они порождают иллюзию сознательности и самостоятельности, чтобы мы даже не думали взбунтоваться. В наше сознание встроен предохранитель, отнимающий саму возможность задуматься о самостоятельности.

Третья истина, или Природа реальности

Неверно считать, что задача физики в том, чтобы узнать, как на самом деле устроена природа вещей. Физика исследует лишь то, что мы можем уверенно утверждать по ее поводу.

Нильс Бор

Анализ Третьей истины позволяет предположить, что избавление от страданий наступает в момент правильного восприятия реальности. Однако, как уже говорилось, буддизм много говорит о неправильном восприятии, от которого мы должны избавиться, и по объективным причинам ничего не говорит о правильном – к которому мы должны прийти.

Давайте сравним с тем, что может предложить наука. Что мы знаем о реальности? В прошлом столетии физики предприняли грандиозный штурм устройства материи. Несмотря на успехи, пока можно констатировать, что чем дальше они продвигались, тем больше фундаментальных противоречий возникало. На сегодня самый здравый вывод, который можно сделать после столетия физики, звучит следующим образом: пока познать устройство материи невозможно.

Физика и основанные на ней технологии изменили мир до картинок фантастического фильма. Те из нас, кто хорошо помнит вторую половину XX века, согласятся с тем, что многое из теперешнего быта словно сошло со страниц научной фантастики, которая тогда переживала апогей жанра. Писатели выдумывали, предсказывали и до конца не верили… Реальность оказалась и похожей, и катастрофически иной. Большинство фантастов изображали технократические утопии. В части технократического они оказались правы. Но не в части утопии. Люди не изменились, мир не стал безопаснее. Часы Судного дня в 2015 году были в очередной раз передвинуты сразу на две минуты. Физика изменила быт, но не людей.

К чести физиков надо сказать, что главной задачей они видели отнюдь не усовершенствование быта. Бытовые приборы – приятное дополнение, но основной целью была попытка понять структуру материи и природу реальности. Что ж, физика достигла поразительно многого, но потерпела фиаско в главном – в создании единой непротиворечивой теории Вселенной. Главным итогом стало печальное понимание того, что, сделав невообразимый рывок, превышающий даже самые смелые планы, мы оказались перед более длинным путем, чем представлялось в начале.

Изучая строение атома, физики пришли к размерам и формам, которые лежат за границами понимания. И при всех успехах сегодня для того, чтобы понять, из чего состоит атом, используются приборы и эксперименты, которые лишь косвенно могут ответить на вопрос.

Еще со времен Демокрита физики пыталась обнаружить объективную базовую единицу материи. Сам Демокрит считал, что материя в конечном счете сводится к мельчайшим неделимым частицам – атомам. В чем-то он оказался прав, но в главном – не более, чем те, кто считал, что основа всего – огонь, вода или эфир. После тысячелетних попыток найти ответ на вопрос, как же устроена материя, сегодня ответ звучит так: материи нет (в том смысле, что нет объективной базовой составляющей). Другие версии ответа: мы не знаем и неизвестно, когда сможем узнать. Или: мы не знаем, потому что это невозможно познать. Этот шокирующий ответ проходил эволюцию разочарований. Но, как всегда бывает, в начале пути случился окрыляющий успех – открытие атома!

Физики были уверены, что они вплотную приблизились к разгадке в 1911 году, когда Резерфорд предложил планетарную модель атома. Обнаружилось, что нет единого атома. То есть нет единой составляющей – вещества состоят из разных атомов, значит, нужно искать базовую составляющую внутри атома! Они с воодушевлением попытались выяснить, что же собой представляет кирпичик материи, но вскоре оказалось, что это не кирпичик, а подвижная система, состоящая по большей части из пространства. Еще позже выяснилось, что вещества в материи практически нет (99,999999999999 % атома – пустое пространство, при этом мы точно не знаем, что собой представляют оставшиеся 0,1*** процента) – размер ядер столь мал, что если бы не электрические поля, с большой вероятностью можно было бы пройти сквозь стену, не нарушив атомарной структуры.

Позднее выяснилось, что электрон – частица, которая формирует основное пространство атома, – нематериален. Это отрицательный заряд, распределенный на ступенчатых орбиталях вокруг ядра, – электронное облако, и хотя это облако, оно ведет себя как частица: может сдвигаться ближе или дальше к ядру только ступенчато. Оказалось, что частицы – одновременно и вещество, и невещество, то есть волна.

Используя привычную логику и всю предыдущую информацию, собранную человечеством за долгую историю, невозможно понять, как электрон может быть одновременно материальным и бестелесным, как он может быть частицей и волной. Это можно озвучить, но не понять. Он находится одновременно в любой точке той волны, которой является. То есть вся волна образуется не многими частицами, а единственной. Это не означает, что электрон может находиться в любой точке, как мы привыкли считать, а он реально находится во всех точках той волны, которой является. У этой волны есть пик (там, где ее энергия выше) и спад.

Волна определяется разным уровнем энергии в каждой своей точке. Как же может существовать волна из одной частицы? Пики и спады волны являются не распределением материи, а вероятностью нахождения в этой точке. То есть электрон одновременно находится везде, но как только мы пытаемся его измерить, в пике волны вероятность его обнаружения становится выше. Измеряя электрон, мы фиксируем его, убираем возможность его пребывания в других точках. Вам это понятно? Мне – нет!

Для исследования материи мы применяем приборы, которые показывают только последствия наших действий, но не наблюдение за материей. Для того чтобы экспериментировать с атомарными частицами, их необходимо разделить. Для этого с потреблением колоссальной энергии ученые разгоняют отдельные частицы и выстреливают ими в другие, а потом смотрят на то, что отразилось на экране. Грубо говоря, чтобы исследовать частицы, мы стреляем материей в материю и исследуем отпечатки осколков, которые из нее вылетают. Наши возможности исследовать материю ограничены приборами макроуровня, которые, исследуя микроуровень, вносят в это исследование необъяснимые эффекты.

Последний бастион вещества – ядро. Несмотря на свою малость, оно оставалось последние надеждой для поиска вещественного носителя материи. Но оказалось, что ядра состоят из более мелких частиц странной природы, которые также сложно назвать твердыми и вещественными. Частицы ядра состоят из еще более мелких частиц – кварков, представляющих собой нечто, создающее иллюзию твердой частицы, но подвижное, изменчивое и могущее аннигилировать.

Исследование мира микрочастиц породило массу немыслимых парадоксов. Пока мы исследуем частицу как волну, то не можем сказать, где конкретно она находится – ее как бы нет. Но как только мы получаем информацию о ее координатах – она тут же появляется. Получается, что информация создает частицу. Античастицы, сталкиваясь, превращаются в фотоны – то есть вещество исчезает, превращается в свет, энергию. Фотоны, обладающие достаточной энергией, превращаются в частицы, которые состоят совершенно из другой субстанции, чем фотоны, – то есть между ними нет преемственности на материальном уровне. Сталкиваясь, частицы порождают новые, ядро атома расщепляется на части, массы которых при сложении меньше, чем масса исходного ядра, – для человека, привыкшего к классической картине мира, это немыслимо. Перечисленное – только малая часть невообразимых загадок, ставящих на голову привычные понятия.

На этом уровне еще оставалась надежда, что частицы дуальны – ведут себя, как вещество и волна одновременно. Позже оказалось, что это необъективный показатель, потому что будет ли частица волной или веществом, зависит от того, наблюдают за ней или нет.

Также обнаружился квантовый эффект Зенона – изменение состояния квантовой системы замедляется в зависимости от частоты измерений. То есть наблюдатель может влиять на свойства материи, на свойство того, что мы воспринимали как объективную материю, на то, что мы воспринимали как что-то отдельное от нас. Наша привычка разделять наблюдающий субъект и наблюдаемый объект оказалась ложным методом познания, как и разделение мира на отдельные объекты. Поиск объективно существующего материального базового компонента оказался погоней за собственной тенью.

То есть физики в буквальном смысле обнаружили, что материя состоит из «пустого» пространства, пронизанного полями, энергией, информацией, чем-то таким, что существует невозможным для нас способом. Оказалось, что на уровне атома мы не можем утверждать, что базовые частицы существуют определенно – где-то в определенной точке и с конкретными описанными характеристиками. Они существуют одновременно во всех возможных состояниях, но нигде в конкретном. Было обнаружено, что связанные частицы воспроизводят свойства друг друга вне зависимости от расстояния – квантовая запутанность. Разрушались наши представления не только о веществе, но и о пространстве. Был поставлен эксперимент квантового ластика, из которого следует, что на квантовом уровне будущее может определять прошлое – это подрывает наше понятие не только пространства, но и времени.

Главный парадокс заключается в том, что ученые искали материю, а нашли пустое пространство, но позже обнаружили, что пространство – не пустое, оно ведет себя подобно активной изменяющейся ткани, единой со временем и объектами, которые порождает. Оказалось, что материя может исчезнуть, раствориться в пространстве – то есть происходит невозможное по нашим представлениям. Но также материя возникает из ниоткуда – из пространства.

Получается, что наш мир с объективным временем, стандартно измеряемыми линейными расстояниями, объектами и их взаимовлияниями, воздействием субъекта на объект, независимым существованием объектов, с точки зрения разных наблюдателей, – весь этот понятный для нас мир, в котором мы живем, образован частицами, в мире которых ничего этого нет. В котором возможно возникновение из ничего и исчезновение в никуда. В котором импульс, энергия и вещество – проявления чего-то, что может воплощаться в любой из этих форм. Где время нарушает свой ход и может быть обратимым. В этом мире причина не предшествует следствию, в нем возможно мгновенное взаимодействие на любом расстоянии. Квантовый мир нематериален, невеществен и настолько фантастичен, что его придумать было бы невозможно. Получается, что наш реальный физический мир образован чем-то совершенно фантасмагоричным, что никак невозможно уложить в нашу логику и что полностью противоречит тому миру, в котором живем мы.

Какой итог можно подвести? Мы не представляем, что такое реальность. Наши привычные категории: объективный мир, субъект, сознание, материя, информация, движение, энергия, время, пространство, гравитация – все это оказалось не тем, что мы представляли, и мы очень далеки от ответа.

Прошлый век пытался найти физическую природу реальности, но так и не смог этого сделать. Два гениальных физика – Нильс Бор и Альберт Эйнштейн – затеяли философский спор о природе реальности. Эйнштейн настаивал на математической предопределенности всех явлений, Бор утверждал, что всё следует вероятностям, что нет никакой «реальности», которая была бы независимой от наблюдателя и измерения. Спор, к нашему счастью, закончился победой Бора, и человечество в очередной раз ускользнуло из ловушки материалистического детерминизма. Мы не понимаем, как устроена физическая реальность и что такое материя. Трактовка Бора оставляла место для неясного, непознаваемого, всевозможных догадок и фантастических теорий. Парадоксы квантового мира настолько выше нашего понимания и даже воображения, что закрадывается предположение, что в этой области наука достигла своего потолка и приблизилась к барьеру принципиально непознаваемого.

Будда не отвечал на вопросы о природе реальности. Когда его об этом спрашивали, он погружался в молчание, которое в буддистской литературе получило название благородного молчания.

Что стоит за этим молчанием – признание невозможности ответа, или только признание того, что его нельзя сформулировать известными терминами, или признание бессмысленности самого вопроса? Или все вместе? Вывод, который мы можем сделать: буддизм и наука по-разному не отвечают на вопрос о природе реальности, но и на сегодня на ответа на него так и не нашлось.

Мы состоим из пространства, пронизанного неведомыми нам силами, взаимодействиями, импульсами, полями, энергиями, информацией, чем-то, чего мы не знаем. Законы этого пространства противоречат нашей логике и знанию. Наши органы чувств лгут и дают выборочную информацию. На уровне сознания мы самообманываемся: мозг подбрасывает иллюзии счастья и заставляет стремиться к тому, что неважно для нас как субъектов, стремящихся к счастью. Мы живем в иллюзорной псевдореальности на всех уровнях – от элементарного восприятия до сложнейших умозрительных теорий.

Обратным к верному утверждению является ложное утверждение. Однако обратным великой истины может оказаться другая великая истина.

Нильс Бор

Четвертая – методы

…Я глубоко скептически отношусь к нравственной чистоте науки и считаю, что ее роль не должна выходить за рамки обязанностей служанки морали[97].

Франс де Вааль

Эта истина говорит о методах, которыми достигается освобождение от несчастья. Четвертая истина имеет персональное название – Благородный восьмеричный путь, который также является синонимом буддизма. Так произошло потому, что с того момента, как человек начинает практиковать, первые три истины превращаются в элементы практики. Если вы изучаете три первые истины не поверхностно, а с намерением привнести их в жизнь, то они входят в Четвертую как стадии практики.

Буддизм, как и наука, изначально опирается на логику, которую затем проверяют на опыте. Но на уровне метода существуют серьезные различия – в буддийском способе познания есть конфликт, который заключается в том, что объективную логику пытаются применить к субъективному опыту.

Этот опыт различается даже между последователями одной традиции, а ошибки исправляются очень медленно. В результате этих буддийских экспериментов люди становятся счастливее и расстаются с частью иллюзий. Это медленный путь, потому что единицей наблюдения (аналогом научного эксперимента) является жизнь отдельного практика. Поэтому знания накапливаются медленно, но у нас есть как минимум несколько тысячелетий подтвержденного субъективного опыта.

В погоне за достоверностью наука полностью отвергла субъективную оценку опыта, стараясь максимально объективизировать постановку эксперимента, и, похоже, сейчас пришла к пределу этой объективности, обнаружив, что квантовый мир зависит от наблюдателя.

Но сначала давайте зададим себе неожиданный вопрос: а что такое наука? У каждого из нас есть представление о ней. Но когда мы попытаемся сформулировать ответ, неожиданно поймем, что это довольно расплывчатое понятие. До XVII века научный метод вовсе не был в приоритете. Сейчас его авторитет таков, что появилась серьезная проблема лженауки – раньше людям, проталкивающим свои «блестящие идеи» о том, что земля покоится на слонах и черепахах, что на юге есть люди с песьими головами и что в глубинах океана обитает левиафан, не нужно было дополнительно напрягаться. Сегодня аферисты или глупцы, доказывающие, что земля плоская, пирамиды построены инопланетянами, а эволюция длится всего лишь несколько десятков тысяч лет, маскируются под ученых. Авторитет науки таков, что игра стоит свеч – нужно лишь назвать себя ученым, и доверие к вам сразу повышается.

Научные критерии не появились сразу – окончательно они были определены уже в наше историческое время философом и социологом Карлом Попером. Но даже сейчас, если вы наберете в поисковике «критерии науки», то увидите самые разные формулировки. В большинстве своем они не противоречат друг другу, но выделяют совершенно разные акценты. Многие из них составлены настолько глупо, что предлагают в качестве основных общие критерии, которые можно отнести не к науке, а к познанию вообще, к методу проб и ошибок, к обычной логике. Например, полезность, истинность, проблемность, обоснованность, проверяемость, объективность, системность, прогрессивность, непротиворечивость, прогнозируемость, достоверность, концептуальная связность, предсказательная сила и практическая эффективность… Подобные списки способны поставить в тупик даже самые светлые головы. Вообще наличие подобных списков отдает чистейшей схоластикой. Если по полному списку прогнать большинство научных дисциплин, то окажется, что многие из них к науке вовсе не относятся, а остальные лишь краем зацепились. Критерии науки рождались не для определений, а для того, чтобы выкристаллизовать новый метод познания. Это не значит, что другие методы познания ложны: буддизм часто называют наукой об уме, частично это правда, хотя на самом деле он не удовлетворяет основным критериям науки. Тем не менее это оставляет его в ряду надежных методов познания определенной части реальности.

Формулировка точных критериев может создать иллюзию, что настоящая наука – относительно новое явление, и спровоцировать вопрос: когда же появилась наука? Ответ будет таков: она существовала всегда! Но главенствующее положение наметилось благодаря научной революции, начало которой связывают с Николаем Коперником и его гелиоцентрической системой.

Такими образом, наука долгие тысячелетия благополучно существовала и без критериев, но после научной революции понадобилось отделить зерна от плевел ради достоверности научного знания, а сегодня еще и для того, чтобы отодвинуть на обочину многочисленных паразитов, рядящихся в научные мантии. Итак, критерии были нужны, чтобы отделить достоверное от ненадежного. Так из алхимии появилась химия, из астрологии – астрономия, из натуральной философии и метафизики – биология, физика и геология.

Давайте попробуем выделить основные критерии науки (подразумевая, что критерии проб и ошибок, логики и здравого смысла являются общими и для науки тоже).

Первым критерием окажется принцип бритвы Оккама. Брат-францисканец Уильям из Оккама, глубоко изучавший Аристотеля, красиво сформулировал известный с античных времен постулат: не следует множить сущее без необходимости («Многообразие не следует предполагать без необходимости»). В науке он утвердился как следующий принцип: из нескольких одинаково хороших объяснений (доказательств) следует выбирать самое простое. Как мы видим, бритва Оккама не касается истинности – ведь истинным может оказаться и не самое простое. Любое явление можно объяснить бесконечно большим количеством способов – который из них истинный? Какой выбрать? Невозможно установить единственно истинное объяснение, выбирая из одинаково логичных! Получается тупик. Тогда, чтобы не застаиваться, берем самый простой и отталкиваемся от него. В этом смысле буддизм далеко не самое простое объяснение реальности. Но принцип бритвы Оккама позволяет пользоваться наукой, практически ставить очередные эксперименты, вкладывая в стену науки кирпичи, состоящие из простых и надежных фактов. Этот метод позволяет двигаться вперед самым быстрым способом и при необходимости заменять кирпичи, если позднее они окажутся ложными. Из принципа бритвы Оккама также следует, что наука не устанавливает истину – она ищет достоверные относительные знания.

Следующий критерий был дан в 1923 году Нильсом Бором во время очередного кризиса в физике и вошел во все остальные науки как критерий соответствия. Он требует, чтобы любая новая научная теория частично соответствовала старой, хорошо проверенной. То есть не находилась с ней в полном противоречии, а расширяла – включала ее как часть более широкого объяснения. Таким образом, каждая новая надежная теория является продолжением старой, но более узкой достоверной теории. Принцип соответствия спасает науку от разброда – от того, чтобы движение вперед не замкнулось и не развалилось на бесчисленные ветвистости. Наука собрала огромный багаж, специалисты из разных областей говорят на совершенно разных языках, но принцип соответствия спасает нас от того, чтобы научные области выродились в закрытые самодостаточные секты. Без принципа соответствия полет фантазии ученых был бы разрушительно неудержим.

Третий принцип сформулирован Карлом Поппером. Для непосвященного он звучит странновато – принцип фальсифицируемости. Для подтверждения теории всегда можно найти подходящую форму эксперимента, который покажет, что мы правы, – этим обычно и пользуется лженаука. Каждая теория описывает процесс, происходящий при определенных условиях. Смысл этого критерия в том, что при формулировании теории надо показать, в каких случаях она не сработает. Это дает возможность ее проверки и накладывает ограничения на процесс доказательств – то есть, доказывая теорию, мы не столько ищем сами доказательства, сколько ищем то, что может опровергнуть теорию. Если эксперимент по опровержению теории не удается, значит, она истинна (но только при данных условиях эксперимента). Также из принципа Поппера следует, что любая теория должна иметь границы – условия, в которых она обязательно не сработает.

Рассмотрим примитивный пример. Изучая деятельность муравьев, мы очень быстро придем к догадке, что они обладают логикой, хотя бы примитивной. Жизнь муравейника крайне сложна. То же самое можно сказать о способе передачи информации у пчел. Наблюдая за муравейником или танцами пчел, мы можем найти массу признаков, подтверждающих, что они разумны, можем поставить эксперимент, который покажет, что они вычисляют алгоритм возвращения домой и улучшают его. Мы станем находить все новые доказательства разумности муравьев – часть экспериментов будут хорошо ложиться в эту гипотезу. Так мы будем заблуждаться, пока не поставим эксперимент, доказывающий, что насекомые не разумны. Например, если поставить эксперимент по тестированию муравьев на абстрактную логику, а не муравьиную, то мы увидим, что они провалят тест. Поведение муравьев определяется генетически, в нем нет разумности.

Другие обязательные критерии (объективность, повторяемость, стандартность…) не менее важны, но более общи и интуитивно понятны.

Один из выдающихся мыслителей XX века Бертран Рассел приводил забавную аналогию, чтобы показать различие научного и ненаучного подхода к фактам. В данном случае он критиковал религиозный подход.

«Многие верующие ведут себя так, словно не догматикам надлежит доказывать общепринятые постулаты, а наоборот – скептики обязаны их опровергать. Это, безусловно, не так. Если бы я стал утверждать, что между Землей и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоровый чайник, никто не смог бы опровергнуть мое утверждение, добавь я предусмотрительно, что чайник слишком мал, чтобы обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Но заяви я далее, что, поскольку мое утверждение невозможно опровергнуть, разумный человек не имеет права сомневаться в его истинности, то мне справедливо указали бы, что я несу чушь. Однако если бы существование такого чайника утверждалось в древних книгах, о его подлинности твердили каждое воскресенье и мысль эту вдалбливали с детства в головы школьников, то неверие в его существование казалось бы странным, а сомневающийся – достойным внимания психиатра в просвещенную эпоху, а ранее – внимания инквизитора.

Как мы видим, чайник Рассела не соответствует ни одному критерию. Наверное, путем махинаций с числами можно найти доказательства чайника, можно даже в телескоп увидеть что-то похожее на игру теней от чайника и утверждать, что он где-то есть.

Попробуем прогнать по критериям еще один простой пример – первобытный экспериментатор понял, что интенсивным трением двух палочек можно добыть огонь. Для будущего человечества этот безвестный ученый сделал больше, чем Аристотель, Декарт, Ньютон и Эйнштейн, вместе взятые. Было ли то научным событием?

Итак, наш экспериментатор обнаружил, что от трения предметы нагреваются, и сообразил, что если интенсивно тереть легковоспламеняющиеся палочки, то они могут загореться – эксперимент спланирован, он повторяем, объективен, полезен. Для его объяснения достаточно знания того, что от трения температура повышается – без привлечения дополнительных идей (бритва Оккама), что огонь можно добывать повышением тепла – связь с предыдущей теорией о том, что огонь (тепло) может усиливаться (критерий соответствия), также замечено, что влажные палочки не загорятся и не все сорта древесины подходят (фальсифицируемость). Ответ: да! Это наука. Даже если первобытные исследователи не догадывались о том, что когда-нибудь их деятельность опишут с помощью умозрительных критериев.

Шаман племени наверняка был против: огонь дается богами во время лесных пожаров. Он живой – его нужно охранять и кормить вовремя. Он несет в себе дыхание предков и если потухнет, то предки перестанут защищать племя. Такова версия происхождения огня, принятая всеми соплеменниками. Открыв новый способ добычи огня, наш гений убил веру в то, что огонь – живое воплощение душ предков. Мы не знаем, скольких выдающихся ученых казнили в доисторические времена за богохульные открытия. Зная свирепость, с какой мракобесы всех времен расправлялись с людьми, несущими прогресс, можно только догадываться, какие драмы разыгрывались в те давние времена.

Разобравшись в том, что собой представляет научный подход, мы можем сказать, что буддизм и наука как минимум сходны в том, что основой поиска реальности является поиск того, что нереально. Также Дхарма и наука созвучны в том, что в основе нашего развития лежит сначала обучение, а затем исследование и анализ опыта.

Наука предлагает нам путь знания – изучения и осмысления истинного положения дел. Выяснив эволюционные причины своего поведения, мы в состоянии управлять запрограммированными механизмами, чтобы не страдать от последствий – зависимости от еды, секса, статуса, вредоносных эмоций… Осознавая и анализируя свое поведение, вооружившись буддийской философией, чтобы заметить, как мы производим причины будущих страданий, мы можем работать над их искоренением.

Бунт

Если бы вдруг нам удалось, сдернув покров, обнажить истинную суть человека, что открылось бы нашему взору? По душе ли пришлось бы нам это зрелище? А еще лучше спросить: действительно ли мы хотим это знать?[98]

Эдвард Уилсон

Наиболее часто встречающееся возражение, высказываемое в связи с постулатами Четырех благородных истин: «Почему же не всем очевидно, что мы живем в напряжении, в беспокойстве, в неудовлетворенности? Ну а даже если и так, то, может, это нормально?»

В ответ в голову приходит следующее: преступники, проводившие долгие годы в заключении, не знают, как жить на свободе. Они не понимают, что такое свобода, как прокормиться, как правильно вести себя в этом большом мире, где все так непривычно… И зачастую целенаправленно возвращаются за решетку, идут на показное мелкое преступление, лишь бы не оставаться на свободе. А теперь давайте представим ребенка, который родился в тюрьме (допустим, его родители – преступники), и он все детство провел там.

Во-первых, он не знает, что он за решеткой.

Во-вторых, даже если ему докажут, что тюрьма – это еще не весь мир, он все равно не знает, есть ли выход и где он.

В-третьих, даже если ему расскажут, что тюрьма – это не единственный способ бытия и побег возможен, он не знает, что такое свобода, на что это похоже и что с этим делать.

И в‑четвертых, если он все-таки затоскует по свободе, то как именно сможет сбежать?

Может ли быть так, что мы все родились и продолжаем жить за решеткой? И только иногда получаем весточки из внешнего мира. И догадываемся, что границы нашей жизни – это еще не весь, а именно ограниченный мир и есть другой – большой… Иногда смотришь на то, как мы, люди, живем, к каким целям стремимся, что чувствуем, какие ценности у нас превалируют, какие мотивы нами движут, и думаешь: «Да, возможно… Даже очевидно! Мы действительно живем за решеткой!»

Современный человек живет в искусственном мире. Любой горожанин погружен в среду, которая создана другими людьми. Мы не живем в пещерах и не питаемся ягодами, кореньями и мясом диких животных. Мы живем в отапливаемых домах, носим синтетическую одежду и питаемся полуфабрикатами. У такой жизни есть цена – часть из этих искусственных вещей оказываются вредны для здоровья. Отсюда родился стереотип о том, что естественное полезно для здоровья – лесной воздух, парное молоко, простая еда, жизнь в домах из натурального дерева… Все перечисленное действительно полезно, однако нельзя ставить знак равенства между природным и полезным, так же как и между искусственным и вредным. Этот стереотип, возможно, мог бы существовать, если бы современный человек был приспособлен к жизни в естественных условиях, однако на планете почти не осталось мест, где можно выжить в естественной среде, и современный человек очень отличается от своего предка, жившего в пещерах. У нас совершенно нет способности терпеть холод, голод и антисанитарию, которые неизбежны, попробуй мы вернуться в пещеры.

Предпочтение «природного и естественного» далеко не ново, нам может казаться, что оно появилось недавно, в век искусственных материалов и продуктов глубокой переработки. Однако это вовсе не так. Николай Лесков в очерке «Загон», изданном в позапрошлом веке, описывает несколько комичных примеров приверженности естественному. Пример: люди жили в курных избах и отказывались переселяться в каменные чистые дома. Один из аргументов заключался в том, что натуральная сажа, покрывавшая стены домов, обладала целебными свойствами.

На Западе такого добра уже нет, и Запад придет к нам в Загон за нашею сажею, и от нас будет зависеть, дать им нашей копоти или не давать; а цену, понятно, можем спросить какую захотим. Конкурентов нам не будет. <…>

Загон был доволен: осатанелые и утратившие стыд и смысл люди стали расписывать, как лечиться сажею. «Лоснящуюся сажу» рекомендовалось разводить в вине и в воде и принимать ее внутрь людям всех возрастов, а особенно детям и женщинам. И кто может отважиться сказать: скольким людям это стоило жизни!

Вышеперечисленное касалось бытовых «естественностей», однако что с психологическими? Какие черты «естественны» и являются ли они безусловно полезными?

Выше мы уже говорили о том, что мы не созданы для счастья, что эволюционно в нас заложено стремление успешно размножиться, и если чувство счастья будет преградой, то естественный отбор постарается, чтобы этой преграды не стало. В этом пункте интересы личности идут против логики естественного отбора. Мы заинтересованы не только в том, чтобы повзрослеть, участвовать в конкуренции, найти побольше качественных сексуальных партнеров, родить кучу детей, успешно поднять их на ноги и умереть в среднем возрасте и в изношенном состоянии. Кроме этого мы стремимся к любимому делу, общению, умным и добрым, пусть и немногочисленным детям, счастью и спокойной старости.

Преследуя подобные цели, мы идем против логики эволюции. Получается, что, пытаясь стать счастливыми и спокойными, мы бунтуем против своей природы – мы пытаемся отрицать самое себя как результат эволюции. Смелое предприятие, не так ли? И вряд ли оно будет легким.

Перечислим еще несколько примеров подобного «бунтарского» поведения. Некоторые из них очень прагматичны. Мы изобрели уйму всевозможных конфет, тортов и печений. Мы легко воздержимся от супа, но практически невозможно устоять перед сладким пончиком. В нашей обезьяньей природе нет устойчивости к сладкому – нашим предкам сладкий вкус сигнализировал, что плод созрел и можно есть вдоволь. Любовь к сладкому прописана в нас эволюционно, и в прежних условиях у нее не было отрицательной черты – объедаясь фруктами, сложно заработать диабет. Влечение к сладкому должно помогать отличать съедобное от несъедобного, мы же используем его для чистого удовольствия. Современный человек эту врожденную любовь к сладкому удовлетворяет индустриально и в результате получает неприятные побочные эффекты.

Еще один из многочисленных примеров – контрацептивы. Секс появился ради размножения. Чтобы стимулировать желание размножаться, эволюция сделала его максимально приятным. Изобретя контрацептивы, человек сделал секс чистым удовольствием, задвинув основную функцию подальше на полку.

Тренировки в метании копья и беге изначально имели вполне приземленную цель – это была имитация охоты, призванная ускорить обучение молодых охотников. Сейчас человечество занимается спортом ради честолюбия, эстетики и здоровья.

Можно бесконечно продолжать этот список, однако нас в первую очередь интересует бунтарство, связанное с моральными установками. Об одном мы уже сказали – это стремление к счастью. Приучая себя к состоянию необусловленного долговременного счастья, мы идем наперекор логике развития нашего вида.

Второй пример подобного бунтарства заключается в основе буддийского духовного пути – умении обуздать вредоносные желания. Эволюционные настройки постоянно сверлят наш мозг: «Следуй за желанием, добивайся, наслаждайся». Буддизм предлагает разобраться, какие из этих желаний ведут к счастью, а какие разрушают его! Целью буддийского отречения является вовсе не отказ от эмоций и желаний, но отказ от поведения, которое ведет к страданию. Отказ от желаний, которые подобны лезвию бритвы, смазанной медом.

Следующий пример того, как мы обманули эволюцию, – чувство необусловленной доброжелательности и всеохватывающего сочувствия. Чувство сострадания, проявляемое ко всем без исключения, противоречит парохиальности. Если вы помните, парохиальность – это источник, из которого вырастает человеческий альтруизм. В каменном веке лились реки крови, приведшие к тому, что современный человек теперь наиболее альтруистичное млекопитающее. Племена альтруистов сражались между собой, и в результате выживали группы, члены которых проявляли максимальное самопожертвование. Альтруизм, зародившийся на основе взаимности в малой общине, способствовал выживанию группы в борьбе с другими племенами. Это тот случай, когда результат можно отделить от причины – мы можем отказаться от парохиальности и сохранить альтруизм. Это происходит в тот момент, когда человек сострадает незнакомым людям, в момент, когда он испытывает сострадание, не ограниченное никакой группой. С самого своего появления буддизм был духовной революцией против устоявшихся культовых догм. Сегодня он также революционен – предлагает нам пойти против собственной природы, созданной эволюцией. Мы развивались и стабилизировались как существа, которые должны быть несчастными и успешными в размножении. Попытка стать счастливым – это бунт против логики породившей нас эволюции.

Мы много раз взламывали эволюционные барьеры: презервативы, пончики, безличностный альтруизм, старость, одиночество, медитация на текущем моменте (которая выключает сеть пассивного режима, о которой мы говорили выше). Однако мы еще не пробовали пойти против главного козыря эволюции – выйти из-под контроля порабощающих эгоистичных желаний. Именно этот путь предлагает Дхарма.

Бунт индивидуальности против безличностной логики эволюции отражен в буддизме кристальным образом. Буддизм рассматривает причины того, почему мы несчастливы, и показывает путь к счастью, который лежит через развитие неограниченного сострадания.

Глубина и поверхность, мы и они

Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе.

Джон Донн

Мы – общественные животные, которые запрограммированы общаться, взаимодействовать, эмпатировать и заботиться друг о друге. Альтруизм основан на разделении «свой – чужой». Групповой альтруизм формировал мораль, однако в дописьменных сообществах эта внутригрупповая мораль позволяла полностью дегуманизировать представителей других групп, оправдывала истязания, убийства, поголовное истребление целых народов. Ассирийцы видели доблесть в убийствах и наслаждение в пытках пленников. Викинги считали достойной смертью только смерть в бою.

Внутригрупповая мораль проявлялась и внутри религиозных групп, где категория «свой» включала не племя, а единоверцев. Групповая мораль, имеющая природу альтруизма обезьяньего стада, позволяет быть полностью аморальным по отношению к другому стаду, племени, народу… Человек может быть нравственным, например, только по отношению к представителям своей нации; со временем этот круг может сузиться, и окажется, что не все сограждане достойны уважения, а только те из них, которые являются единоверцами или социальным слоем, семьей…

Выходит, о моральном развитии человека можно судить по тому, в какую сторону направлен вектор – либо его понятие «своих» расширяется и охватывает все большие группы людей, либо сужается.

У всех нас есть генетические задатки для морали, основанные на разделении «свой – чужой», и только от нас зависит, как мы проявим это качество. Выходя за определение «свои», расширяя его на все человечество, мы выходим за рамки биологических механизмов, породивших мораль.

Это мораль нового качества. Для нас не остается «чужих». Что происходит в этот момент? Перестаем ли мы быть моральными животными? Превращаемся ли, хотя бы по нравственному критерию, во что-то другое?

Западная интеллектуальная версия буддизма отличается от того, что исповедуется традиционными религиозными буддистами. Сотни миллионов людей, молящихся буддийским божествам и проводящие границу между своими (буддистами) и заблуждающимися (остальными), называют себя буддистами.

С точки зрения эволюционной психологии между буддистами и последователями остальных религий различий практически нет: люди, разделяющиеся на группы, на самом деле практически идентичны. Парадокс в том, что люди, проводящие различия, на самом деле ничем не различаются.

Различия касаются слов, но не смыслов. Далай-лама XIV практически на всех массовых лекциях повторяет, что если вы родились, к примеру, в христианской стране, то нет смысла менять религию предков и переходить в буддизм. Также он говорит, что независимо от расы, языка и вероисповедания мы внутренне очень похожи: одинаково бежим от страданий и ищем счастье.

Люди привычно начертили линии разделения между «своими» и «чужими». Религиозные линии, разделяющие человечество, пожалуй, самые жирные. Но с точки зрения как буддийской философии, так и эволюционного учения по природе своих чувств иудей и мусульманин практически ничем не отличаются. Их отличия носят исключительно поверхностный и малозначимый характер, но парохиальные мотивы, которые заставляют их ненавидеть друг друга, практически идентичны, и они гораздо глубже, чем поверхностные религиозные различия.

Дхарма утверждает, что наши отличия порождаются нашим же неведением. То есть единственная причина, по которой человек может противопоставить себя другим, – это невежество и ошибочные взгляды. Упрощая, можно сказать: люди придумывают несуществующие различия, драматизируют их и верят в то, что эти различия реальны. Потом нереальные, придуманные различия заставляют людей испытывать реальный страх перед теми, кого они «записали» в чужую группу. Страх порождает ненависть, и маховик взаимной вражды начинает раскручиваться. Не существующие в реальности, иллюзорные причины приводят к вполне реальной ненависти и войнам. Если человек не придумывает ложных причин и не проводит различий там, где их нет, то ненависти и страху неоткуда взяться.

В буддизме люди рассматриваются как единая общность, всевозможные различия трактуются не просто как несущественные, но как иллюзорные – ложные изначально. С точки зрения буддизма все мы обладаем замечательной способностью к состраданию, все одинаково заблуждаемся относительно реальности, все испытываем последствия своих негативных поступков и стремимся избежать страданий.

Дарвинизм дает нам дополнительный инструмент – показывает механизм возникновения опасной иллюзии о «своих» и «чужих». Осознав, сколь бездумно мы подчинялись унаследованной парохиальности, мы можем отказаться от идеи принадлежать к какой-нибудь группе. В этом случае у нас появляется хоть какая-то оригинальность – мы больше не проводим ложных разделений.

Дарвинизм, как и буддизм, отрицает границы – все мы одинаковы по своей природе и управляемся совершенно идентичными комплексами инстинктов. Генетическая разница между шимпанзе и человеком меньше, чем между зеброй и лошадью, а генетическая разница между людьми разных рас меньше, чем между соседними популяциями лягушек. Если говорить о различиях, то исследования показывают, что подавляющее большинство человечества произошло от нескольких сот особей, когда-то переселившихся на север Африки, а генетические различия между соседними южноафриканскими племенами больше, чем между европейцем и эскимосом.

Итог: буддизм и дарвинизм утверждают, что границы, которыми человечество разделяет себя на группы, ложные, а отсутствие ограничений для сострадания – это проявление высшей морали.

Двуликая нравственность

Представьте, какую когнитивную нагрузку нам приходилось бы нести, если бы каждое принимаемое решение нужно было проверять при помощи «спущенной сверху» логики. Я твердо верю в утверждение Дэвида Юма о том, что разум – раб страстей. Начинали мы с нравственных ощущений и интуиции, и именно в этом мы ближе всего к другим приматам. Человек не откапывал мораль, извлекая ее из рациональных рефлексий; напротив, он получил мощный толчок снизу, из своего неизбывного социально-животного прошлого[99].

Франс де Вааль

Если присмотреться, то взгляд буддизма и эволюционной психологии на природу личности во многом совпадает – это что-то сложносоставное, взаимозависимое, самозаблуждающееся и несамостоятельное, с ложной идеей контроля, осуществляемого так называемым «Я». Разница во взглядах скорее абстрактно-философская – наука утверждает, что за этой личностью стоят материальные причины, а буддизм – что основа, на которой выстраивается личность, – нематериальный процесс осознанности, полностью безликий и лишенный какой-либо сущности.

Глубина эволюционных доводов поражает и угнетает. Большинство из того, что мы считаем своим, личным, на самом деле таковым не является. Большинство из того, что мы называем своей индивидуальностью, на самом деле типичное поведение, лишь слегка окрашенное налетом случайных отличий. Большинство персональных признаков, поведение, самоотождествление и самореализация являются видоспецифичными для обезьяны под названием гомо сапиенс.

Что же касается нравственности, то наука и буддизм демонстрируют разные, но не противоположные подходы. Современное человечество медленно отходит от устаревших взглядов, считавшихся когда-то научными (например: человек рождается эгоистом и постепенно в процессе воспитания приходит к альтруизму).

Наука сделала существенный шаг и признала, что наша врожденная природа двойственна: все мы появляемся в этом мире с уже готовыми наследственными механизмами альтруизма и эгоизма. Баланс этих двух качеств у каждого младенца различен, но в процессе воспитания и «полировки» каждый из нас может сдвинуть этот баланс в любую сторону. Эгоистичные люди приходят к состраданию и превращаются в благодетелей, альтруисты могут озлобиться и превратиться в эгоцентриков.

Новость о том, что мы рождаемся уже готовыми к альтруизму, заставляет по-новому взглянуть на себя, на свой невротизм, на привычное чувство вины, на комплекс неполноценности и еще на очень многое. Несколько столетий европейцы (и не только) считали, что от природы мы эгоистичны, что нам нужно усердно бороться и уничтожить свой эгоизм. Мы безуспешно и честно сражаемся с ним, приобретая чувство вины за все свои эгоцентрические побуждения, и порождаем комплекс неполноценности. Мы считаем, что, только поборов эгоизм, сможем на его месте вырастить что-то новое и совершенное – альтруизм.

Биология показала, что мы эгоисты и альтруисты одновременно, нет нужды специально выращивать альтруизм, нет нужды мучиться муками совести за свой эгоизм. Относясь к своим альтруистичным проявлениям чуть более чутко, мы постепенно сдвигаемся в желаемую сторону, оставаясь при этом немного эгоистами. Все это находится в полном соответствии с буддистской психопрактикой, предполагающей постепенную замену негативного качества на противоположность.

Буддизм утверждает, что по мере ослабления эгоизма на поверхность проступают наши врожденные благие качества: сострадание, сорадование, альтруизм… Наука как минимум говорит следующее: для того чтобы взрастить в себе сострадание, не нужно бороться с собой, также не стоит отчаиваться, если вы обнаруживаете в себе эгоистичные черты. Наряду с эгоизмом в нас есть естественный альтруизм, мы по природе способны к самым светлым поступкам и чувствам. Если вы считаете себя эгоистом – не стоит впадать в депрессию и жить с комплексом вины и ненавистью к себе. Все, что требуется, – сознательно придерживать эгоистичные эмоции и радоваться тем, пусть даже редким, моментам, когда альтруизм пробивается сквозь эгоистические привычки. Даже если это незаметное усилие, оно неизбежно скажется в будущем и приведет к личному результату, за который мы сможем себя уважать.

Буддизм преследует одну-единственную цель – уход от несчастий и страданий. Все его составляющие подчинены этой цели. Нравственность также рассматривается как средство достижения цели. Буддийский подход при всей своей благовидности может показаться прагматичным до цинизма – быть сострадательным и проявлять любовь к ближнему, оказывается, необходимо, чтобы приблизить собственное счастье. Поддерживать нравственность буддизм призывает не из-за прекраснодушных и аксиоматичных порывов, но исключительно из-за практичной и логично обоснованной цели, правильно-эгоистичной любви к себе. Подобный подход вызывает доверие своей прагматичностью, за ним невозможно скрыть что-то двусмысленное. Прекрасные и возвышенные лозунги порой служат лишь ширмой для негодяев. Буддизм не камуфляж, а прагматичная система взглядов, позволяющая устранить наши несчастья.

Итак, современная биология утверждает, что мы рождаемся уже оснащенные всеми предпосылками, чтобы быть нравственными, готовые к альтруизму и самопожертвованию, сначала ради своих родственников, потом ради группы. Кроме встроенного альтруизма мы обладаем еще одним созвучным качеством – эмпатией. Она безусловна – распространяется на всех. Благодаря эмпатии мы можем проявлять альтруизм по отношению к многим людям и сострадать им, тем самым выходя за ограничение группового альтруизма. Таким образом, мы как бы отступаем от прямой цели этого эволюционного механизма, выражающейся в поддержке только своей группы.

Дхарма констатирует, что сострадание является неотъемлемой природой человека, основанной на понимании нераздельности себя и других. Биология утверждает что-то очень похожее – мы эмпатичны и рождаемся с встроенной способностью к альтруизму. Нам не нужно его специально развивать, как нечто новое. Альтруизм присутствует в нас на генетическом уровне. Не правда ли, вдохновляющая новость?!

Итог: буддизм утверждает, что альтруизм и сострадание составляют глубокий слой нашей природы. Эгоизм не является доминирующей характеристикой нашего сознания, и значит, его можно дозировать! Современная биология утверждает, что эгоизм и альтруизм одинаково глубоко впечатаны в наше сознание. Хотя эти позиции различаются, обнадеживающим является тот факт, что ни одна из сторон не определяет нашу природу как исключительно эгоистическую.

Лотос и грязь

«Да. Мир не так прост, как нас пытаются заставить думать. Очертания нечетки, оттенки имеют огромное значение. Ничто не бывает только черным или только белым, зло может оказаться переодетым добром, безобразие – замаскированной красотой, и наоборот. Одно никогда не исключает другого. Человеческое существо может любить и предавать любимое существо, и его чувство от этого не становится менее реальным[100].

Артуро Перес-Реверте

В буддизме есть яркий образ – лотос, вырастающий из грязи (рис. 11). Чистота лотоса символизирует духовное развитие, но вырастает эта чистота из грязи и ила эмоциональных омрачений.

Комментируя происхождение морали, Франс де Вааль пишет, что не все, что имеет грязное происхождение, само оказывается грязью. Самый чистый жертвенный альтруизм вырастает из кровожадной парохиальности. Это не делает его менее достойным.

Рис. 11

Уже долгие годы два высказывания Далай-ламы дают мне пищу для размышлений. Первое прозвучало на одной из конференций «Наука и ум». Далай-лама сказал, что путь к настоящим изменениям по-настоящему открыт для развитых интеллектуальных эгоистов. Он объяснил, что для того, чтобы действительно понять и реализовать всю сложность личностных изменений, стоящих за буддийской философией, нужно быть по-настоящему развитым интеллектуалом. Высокий интеллект в сансаре сопровождается гордыней, эгоизмом, чувством превосходства, властностью, черствостью, раздражительностью по отношению к тем, кто глупее, и сонмом других отвратительных проявлений. Но! По-настоящему умный эгоист рано или поздно осознает, что выбора нет – он неизбежно будет страдать из-за эгоистических негативных качеств, и это понимание порождает желание найти выход, отречься от них из любви к самому себе. Поиск выхода ведет к желанию узнать причины страдания и избегать их, то есть к отречению, что и есть начало духовного пути.

Духовный путь может быть совершенно неформальным – человек развивается, узнает о себе много нового и в результате становится менее эгоистичным. Буддизм или другая религия вовсе не обязательны в такой ситуации. Развитие может происходить в русле того, что Далай-лама называет «светской этикой». Проходной балл к духовным изменениям – вовсе не принадлежность к религии (чаще наоборот) и не искусственный альтруизм (хотя сам по себе волевой альтруизм – замечательное качество), не наличие учителя и эрудиция (что крайне желательно). Проходной балл – высокий уровень развития. Это высказывание Далай-ламы хорошо объясняет, почему среди религиозных людей так много агрессивных и далеких от сострадания особей (религия не освобождает от парохиальности, а чаще подпитывает ее) и почему высокоразвитые атеисты порой ближе к духовности, чем адепты и ортодоксы всех мастей и размеров.

Мысль не нова, просто высказана она в новых условиях. Лотос духовных изменений вырастает из грязи крайнего эгоизма, который в попытках избавиться от страданий развивает и использует высокий интеллект.

Второе высказывание касалось тех, кто встал на путь освобождения и хочет найти немедленное решение всех своих проблем. Наше желание по-быстрому избавиться от страданий – это и есть грязь эгоизма. Это чувство заставляет искать волшебные пути, которые без лишних усилий приведут в райские кущи. Сам по себе эгоизм ни к чему хорошему привести не может. Он подтолкнет нас в объятия очередного глупого гуру и убедит, что вы уже на пороге просветления. Эгоизм только усугубит страдания и добавит к уже существующим причинам страдания еще одну – духовную гордыню. Для того чтобы эгоизм не усиливал сам себя, нужен интеллект – трезвая самокритичность и понимание пути. В присутствии развитого разума болото эгоизма превращается в чудесный компост.

Вот с этим и помогает разобраться второе изречение Далай-ламы, которое он сказал во время лекций в Дхарамсале: «Сначала мы должны развить благие качества, заменив негативные. Только от благих качеств можно перейти к трансцендентным». Благие качества так или иначе связаны с размыванием границ эго, с ослаблением эгоизма, в итоге они приводят к пониманию отсутствия «Я» как независимой субстанции – и это уже порог чего-то большего, трансцендентного.

Здесь тоже пригодится аналогия с лотосом – каждое благое качество имеет аналог в виде негативного. Только наш эгоизм и глупость заставляют нейтральные качества проявляться как негативные. Дхарма утверждает, что пытаться полностью избавиться от какого-то внутреннего качества бесполезно, бесполезно пытаться заставлять себя чего-то не делать. Но можно трансформировать негативное проявление в благое. Просто запретить себе жадничать невозможно, но трансформировать жадность в бережливость – вполне. А бережливый, в отличие от жадного, может быть и щедрым, и великодушным. Те же самые позывы, которые делали нас скаредными, теперь будут проявляться совершенно по-другому.

Изречение Будды о том, что духовность вырастает из грязи, не просто красивый символ, это констатация факта. Когда человек развивает себя, свою осознанность, интеллект, память, эрудицию, внимательность, он делает это ради эгоистических целей – ради того, чтобы достичь каких-то результатов в этой жизни. Развиваясь, он становится способным понять сложную философию. Получается, что эгоизм приводит к отречению от вредоносного и культивированию благих качеств. К необходимости приносить пользу окружающим – тем, кто способен помочь в ответ. И чем сильнее такой эгоальтруизм, тем больше понимания, что уровни взаимной помощи не всегда очевидны, порой они невесомы и нелинейны. Человек приходит к пониманию, что добрые поступки возвращаются неожиданно и непредсказуемо, порой лишь самой возможностью проявить альтруистичные качества. Подобное понимание приводит к необходимости быть доброжелательным и сострадательным независимо от возможной взаимности.

Все предыдущие главы мы пытались разобраться, что собой представляет тот «компост», из которого произрастает человеческое сострадание, – выяснить, как появляются корни лотоса. Буддизм предлагает свое объяснение. Наука в свою очередь утверждает, что мы альтруистичны наследственно.

Заключение

Подобно тому как молоко пронизано маслом, так и все живые существа пронизаны естеством Татхагаты.

Сутра о великом полном освобождении

Итак, в сухом остатке.

Пункт первый. Мы эволюционно сконструированы для борьбы, выживания, поиска партнеров, продолжения рода, погони за краткосрочными удовольствиями и многих других замечательных занятий, но не для счастья. То есть мы прошиты на несчастье. Мы не умеем оставаться счастливыми. Добиваться результатов – да, искать удовольствия – да, испытывать кратковременные вспышки счастья – да, но не находиться в этом состоянии. Ради выживания нашим предкам пришлось отказаться от длительных периодов покоя. С этой целью они выработали ряд механизмов, стимулирующих тревожность. Мы рождены быть неудовлетворенными, опутанными желаниями, алчущими новых приобретений. Мы потомки существ, запрограммированных прожить короткую и плодовитую, но изнуряюще беспокойную жизнь.

Пункт второй. Мы не владеем собой. Высшие функции сознания, такие как самосознание, логика, самокритичность, всего лишь ширма, основная функция которой – оправдание поступков, продиктованных гораздо более древними страстями. Нами руководят древние врожденные бессознательные стремления, они диктуют, что нам делать, порождают желания, эмоции и мотивации. Могучие врожденные инстинкты тащат нас по жизни, при этом они порождают иллюзию сознательности и самостоятельности, чтобы мы даже не думали взбунтоваться. Наш рассудок и самосознание всего лишь обслуживающий персонал. Наша убежденность в том, что мы сознательно управляем своей жизнью, – всего лишь предохранитель, ограждающий от шокирующего знания о том, что мы просто биологические роботы. В наше сознание встроен предохранитель, отнимающий саму возможность задуматься о самостоятельности.

Пункт третий. Истинная реальность скрыта от нас. Мы живем в иллюзиях. Наше восприятие реальности ограничено и искажено органами чувств. Наше восприятие окружающего мира заточено под выживание, но не под объективное восприятие. Мы с преувеличенным вниманием разглядываем одни грани реальности и полностью слепы к другим. Кроме этого, каждый из нас индивидуально трансформирует восприятие, и в итоге каждый живет в персональной иллюзии второго порядка. В результате каждый живет в собственных фантазиях на тему общей иллюзии.

Пункт четвертый. Мы можем изменить то, что описано в предыдущих пунктах. Это очень сложно, но возможно.

Наверное, вы обратили внимание, что вышеперечисленные пункты совпадают с Четырьмя благородными истинами.

Нравственность мы можем отнести к четвертому пункту – это средство поиска счастья. У нравственности биологические корни. Долгие годы человечество жило с мыслью, что альтруизм – культурная черта, что от природы мы эгоистичны. Что альтруизм – это усилие, перестройка вшитой биологической программы. Открытия последних десятилетий показывают, что это не так. В каждом из нас присутствуют как эгоистические, так и альтруистические врожденные программы. Мы альтруисты с рождения, в нас присутствует безусловная реакция помочь ближнему. Это приятно делать. Альтруисты – это не мученики, которые действуют во вред себе. На самом деле альтруистический поступок приносит удовольствие.

Сострадание, доброта, сорадование, любовь к ближнему и прочие нравственные чувства имеют надежную почву – мы обладаем безусловной эмпатией и врожденным альтруизмом, который спонтанно проявляется ко всем членам своей группы. Эти два качества являются необходимым условием для появления морали, но сами по себе они доморальны. Биологический альтруизм всевозможных живых существ – от бактерий до высших обезьян – бессмысленно рассматривать в контексте «хорошо – плохо», это эволюционная черта, которая стоит вне категорий нравственности.

Каждый день мы сталкиваемся с моральными дилеммами. И в большинстве ситуаций наш выбор «доразумен», эмоционален. Интеллект подключается позже, чтобы как-то обосновать логичность уже сделанного выбора. Подобные встроенные механизмы не являются моралью в строгом смысле этого слова. Собственно, о морали мы можем говорить в момент, когда появляется возможность сознательного выбора между эгоизмом и альтруизмом.

Повторим еще раз принцип работы нашего нравственного «механизма». Мы обладаем биологическим альтруизмом, как и все остальные живые организмы. Также мы обладаем эмпатией, чувством справедливости, парохиальностью и многими другими врожденными качествами, которые обеспечивают нам мгновенное распознавание того, что хорошо, а что плохо. Когда мы оказываемся в ситуации морального выбора, ответ появляется мгновенно – это первый шаг работы врожденного нравственного чувства. Этот ответ эмоционален и дорассудочен: мы точно знаем, как нужно правильно поступить. В обладании подобным чувством нет никакой личной заслуги – если вы помните, то капуцины и шимпанзе бурно реагировали на несправедливость в эксперименте с жетонами.

На втором этапе подключается рассудок, который логически подкрепляет уже сделанный выбор. Рассудок удивительно изобретателен и может обосновать любое решение, каким бы оно ни было. Здесь тоже говорить о морали не приходится, поскольку рассудок выполняет вспомогательную функцию.

Когда же появляется настоящая этическая нравственность? В тот момент, когда человек сомневается в принятом решении, когда делает шаг в сторону и рассматривает собственное поведение непредвзято. В этот момент у нас появляется возможность сделать осознанный выбор, порой вопреки врожденному нравственному чувству, которое нередко ошибается. Буддизм – одна из систем, помогающая делать подобный выбор.

Буддийский подход к нравственности основан на сострадании ко всем живым существам. Однако к представителям других групп мы испытываем ксенофобию. Духовное развитие, как и путь к долговременному счастью, пролегает через расширение группы «своих», потенциально до того, что «своими» оказываются «все». Это закономерный итог развития нравственности.

Это мораль нового качества. Для нас не остается «чужих». Что происходит в этот момент? Перестаем ли мы быть доморальными животными? Превращаемся ли, хотя бы по нравственному критерию, во что-то другое?

Современный мир нуждается в таком подходе к этике, который не заставлял бы нас обращаться к религии и был в равной мере приемлемым для людей как верующих, так и неверующих – в светской этике[101].

Далай-лама XIV

Список используемой литературы

1. Дарвин Ч. Происхождение человека и половой подбор. М.: Терра, 2010.

2. Уилсон Э. Хозяева земли. СПб.: Питер, 2014.

3. Уилсон Э. Смысл существования человека. М.: АНФ, 2015.

4. Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: АСТ, 2013.

5. Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2013.

6. Вааль Ф. де. Истоки морали. Москва: Альпина нон-фикшн, 2014.

7. Моррис Д. Голая обезьяна. М.: КоЛибри, 2016.

8. Моррис Д. Людской зверинец. СПб.: Амфора, 2004.

9. Марков А. Эволюция человека. М.: Астрель, 2011.

10. Марков А. Рождение сложности. М.: Астрель, 2010.

11. Палмер Л, Палмер Дж. Эволюционная психология. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2006.

12. Райт Р. Моральное животное. www. ethology.ru. 2007.

13. Хаузер М. Д. Мораль и разум. М.: Дрофа, 2008.

14. Сапольски Р. Биология добра и зла. М.: АНФ, 2019.

15. Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

16. Бауэр И. Почему я чувствую, что чувствуешь ты. СПб.: Вернера Регена, 2009.

17. Газзанига М. Кто за главного? М.: АСТ: CORPUS, 2017.

18. Резникова Ж. И. Интеллект и язык животных и человека. М.: Академкнига, 2005.

19. Кенрик Д. Секс, убийство и смысл жизни. СПб.: Питер, 2012.

20. Курт Ф. Э. Орудийные действия животных. М.: Знание. 1980.

21. Гилберт Д. Спотыкаясь о счастье. М.: Альпина Паблишер, 2015.

22. Олескин А. В., Ботвинко И. В., Цавкелова Е. А. Колониальная организация и межклеточная коммуникация у микроорганизмов. М.: Биологический ф-т Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, 1999.

23. Крушинская Н. Л., Лисицына Т. Ю. Поведение морских млекопитающих. М.: Наука, 1983.

24. Бертран Р. История западной философии. Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 2001.

25. Платон. Диалоги. Ростов н/Д.: Феникс, 1998.

26. Юм Д. Трактат о человеческой природе. М.: Канон-Плюс, 2009.

27. Тарнас Р. История западного мышления. М.: КРОН-ПРЕСС, 1995

28. Цонкапа ч. Большое руководство к этапам пути Пробуждения. СПб., 2007.

29. Далай-лама. Больше чем религия. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2016.

30. Его Святейшество Далай-лама XIV. Сила сострадания. М.: Открытый мир, 2006.

31. Ринпоче Й. М. Будда, мозг и нейрофизиология счастья. M.: Ориенталия, 2015.

32. Материалы сайтов: http://theravada.ru, tipitaka.net, buddhanet.net, suttas.net, nibbana.com

33. Словарь: Буддизм. М.: Республика, 1992.

34. Большой психологический словарь. М.: АСТ, 2008.

35. Акутагава Р. Ворота Расемон. М.: Астрель, 2012.

36. Лесков Н.С. Тупейный художник. К.: Радянська школа, 1988.

37. Перес-Реверте А. Фламандская доска. М.: Эксмо, 2003.

38. Wilson E. O. Sociobiology: The New Synthesis. Mass.: Cambridge, 1975.

39. Harman O. The Price of Altruism: George Price and the Search for the Origins of Kindness. NY: W. W. Norton, 2010.

40. Axelrod R. The Evolution of Cooperation. Basic Books, 1984.

41. Axelrod R., Hamilton W. D. The Evolution of Cooperation. Science. Vol. 211. Issue 4489. P. 1390–1396. 1981.

42. Wright R. Why Buddhism is True: The Science and Philosophy of Meditation and Enlightenment. Simon & Schuster/

Примечания

1

Далай-лама. Больше чем религия. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2016.

2

Сапольски Р. Биология добра и зла. М.: АНФ, 2019.

3

Цитируется по: Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

4

Кроме человека секс ради удовольствия практикуют дельфины и наши ближайшие родственники – бонобо.

5

Уилсон Э. Хозяева земли. СПб.: Питер, 2014.

6

Порода миниатюрных свиней, используемая в качестве домашних питомцев.

7

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

8

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

9

Марков А. Эволюция человека. Книга вторая. М.: Астрель, 2011.

10

Марков А. Эволюция человека. Книга вторая. М.: Астрель, 2011.

11

Возможно и то, что рыбка делает вывод о силе противника вовсе не из исхода сражения, а по каким-то своим внутривидовым признакам – размерам, яркости окраски, напористости движений. Чтобы устранить подобные сомнения, в опыте применялись рыбки схожего размера и состояния, а результат схватки определялся заранее – у территориальных рыб при равенстве размеров победителем почти всегда выходит хозяин. В природе их «войны» происходят на границах. Итогом служит небольшое передвижение участков. Если же пришелец претендует на всю территорию хозяина, то даже немного меньшая рыбка-хозяин гарантированно одержит победу. Экспериментаторы давали «хозяину» некоторое время, чтобы освоиться в отсеке, и подсаживали соперника, таким образом, «наблюдатель» видел схватки с предсказуемым исходом.

12

Резникова Ж. И. Интеллект и язык животных и человека. М.: Академкнига, 2005.

13

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

14

Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2013.

15

Палмер Л., Палмер Дж. Эволюционная психология. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2006.

16

Резникова Ж. И. Интеллект и язык животных и человека. М.: Академкнига, 2005.

17

Уилсон Э. Хозяева земли. СПб.: Питер, 2014.

18

Кенрик Д. Секс, убийство и смысл жизни. СПб.: Питер, 2012.

19

Несмотря на то что многим людям не нравятся картины кубистов, самое дорогое полотно, проданное на открытых торгах, относится как раз к этому направлению. В 2015 году картина Пикассо «Алжирские женщины (вар. О)» была продана за 180 миллионов долларов. Если вас этот факт удивляет, то для сравнения обратите внимание на стоимость и содержание картин экспрессиониста Марка Ротко.

20

Интересно, что критик, давший такую высокую оценку «художнику», после того как мистификация раскрылась, не сдался и продолжал утверждать, что картины Брасо были лучшими на выставке.

21

Находки, обнаруженные в разных пещерах горного плато Швабский Альб. Человеколев – антропоморфная статуэтка с львиной головой, найденная в 1939 году, возраст которой – сорок тысяч лет, – и Венера Швабская найдена в 2008 году, приблизительный возраст – 35–40 тысяч лет. В нескольких местах того же района находили флейты схожего возраста, сделанные из костей птиц.

22

Пещера Шове содержит самые древние из известных наскальных рисунков. Художественный уровень и мастерство исполнения потрясают. Приблизительный возраст рисунков – тридцать шесть тысяч лет.

23

О сложности поведения дельфинов можно почитать здесь: Крушинская Н. Л., Лисицына Т. Ю. Поведение морских млекопитающих. М.: Наука, 1983. С. 127–166.

24

В отличие от вышеупомянутых «художников» – слонов, дельфинов и обезьян, которым как минимум предоставляли краски.

25

Курт Ф. Э. Орудийные действия животных. М.: Знание, 1980.

26

Кенрик Д. Секс, убийство и смысл жизни. СПб.: Питер, 2012.

27

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

28

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

29

Описание и трактовку опытов вы можете найти, обратившись к списку литературы.

30

Марков А. Эволюция человека. Книга вторая. М.: Астрель, 2011.

31

Марков А. Эволюция человека. Книга вторая. М.: Астрель, 2011.

32

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

33

Резникова Ж. И. Интеллект и язык животных и человека. М.: Академкнига, 2005.

34

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

35

Хаузер М. Д. Мораль и разум. М.: Дрофа, 2008.

36

То, что в последней версии присутствует это «с ногтями», дает повод полагать, что данный анекдот действительно мог быть основан на реальных событиях.

37

Далай-лама. Больше чем религия. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2016.

38

Здесь и далее «мораль» и «нравственность» будут применяться как частичные синонимы. Под «моралью» будут пониматься выработанные обществом представления о добре и зле, а под «нравственностью» – то, как эти представления усвоены (реализованы) конкретным человеком.

39

Райт Р. Моральное животное. www. ethology.ru. 2007.

40

Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2013.

41

Чаще для иллюстрации сложного взаимодействия одноклеточных приводят более сложные организмы – миксомицеты (относящиеся к амебозоям). Но нам интересно понять, на какой стадии эволюции проявляется сотрудничество. Примечательно то, что оно есть уже у бактерий, то есть на раннем этапе развития жизненных форм.

42

Олескин А. В., Ботвинко И. В., Е. А. Цавкелова. Колониальная организация и межклеточная коммуникация у микроорганизмов. М.: Биологический ф-т Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, 1999.

43

Марков А. Рождение сложности. М.: Астрель, 2010.

44

Уилсон Э. Смысл существования человека. М.: АНФ, 2015.

45

На самом деле все сложнее – за цвет волос отвечает несколько генов, и цвет определяется их комбинациями.

46

И для этого нужны не отдельные гены, а комплексы генов с множественными эффектами, которые взаимодействуют с другими комплексами генов.

47

Как это может происходить, сравнительно недавно было показано открытием прионов и вироидов. Это молекулы разной структуры: вироиды состоят из РНК, прионы из белка. Общего у них то, что в подходящей среде (в клетке эукариот) они начинают самокопироваться.

48

Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука-Аттикус, 2013.

49

Марков А. Эволюция человека. М.: Астрель, 2011.

50

Марков А. Эволюция человека. М.: Астрель, 2011.

51

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

52

Олескин А. В., Ботвинко И. В., Цавкелова Е. А. Колониальная организация и межклеточная коммуникация у микроорганизмов. М.: Биологический ф-т Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, 1999.

53

Райт Р. Моральное животное. www. ethology.ru. 2007.

54

Впрочем, даже в таком содружестве кооператоров случаются сбои – раковые клетки, отказывающиеся специализироваться и сотрудничать.

55

Уилсон Э. Хозяева земли. СПб.: Питер, 2014.

56

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

57

Парадоксом в том, что Уилсон, будучи одним из современных флагманов эволюционного учения, остается деистом. В своих книгах он последовательно отстаивает важность религиозности.

58

Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука-Аттикус, 2013.

59

Harman О. The Price of Altruism: George Price and the Search for the Origins of Kindness, NY: W. W. Norton, 2010.

60

Например, в одной из статей предлагал правительству США купить каждому жителю СССР по две пары качественной обуви (на сумму 2 миллиарда долларов, что в 1957 году звучало намного более внушительно, чем сегодня) в обмен на освобождение Венгрии.

61

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

62

Юм Д. Трактат о человеческой природе. Попурри, 1998.

63

Сапольски Р. Биология добра и зла. М.: АНФ, 2019.

64

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

65

Axelrod R. The Evolution of Cooperation. Basic Books, 1984.

66

Тем, кому интересны перипетии подобных научных «детективов», можно посоветовать книги Мэтта Ридли, Роберта Аксельрода, Ричарда Докинза, в которых описаны подробности того марафона.

67

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. М.: Терра, 2010.

68

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

69

Позже этот механизм стали использовать в рекламных роликах, так что будьте осторожнее с поспешными выводами во время их просмотра.

70

Бауэр И. Почему я чувствую, что чувствуешь ты. СПб.: Вернера Регена, 2009.

71

Бауэр И. Почему я чувствую, что чувствуешь ты. СПб.: Вернера Регена, 2009.

72

Бауэр И. Почему я чувствую, что чувствуешь ты. СПб.: Вернера Регена, 2009.

73

Сапольски Р. Биология добра и зла. М.: АНФ. 2019.

74

Разделение на враждующие группы обобщенно называется трибализмом.

75

Хаузер М. Д. Мораль и разум. М.: Дрофа, 2008.

76

Сапольски Р. Биология добра и зла. М.: АНФ, 2019.

77

Марков А. Эволюция человека. М.: Астрель, 2011.

78

Ринпоче Й. М. Будда, мозг и нейрофизиология счастья. M.: Ориенталия, 2015.

79

Применяется в значении «буддийское учение».

80

Имеется в виду пять психофизических составляющих личности согласно буддийской философии.

81

Сансара (санскр.; дословно – блуждание, переход через различные состояния, круговорот) – термин для обозначения нашего привычного существования. Замкнутый круг, в котором желание избежать страдания лишь погружает в него еще глубже. Сансара не может исчерпаться сама собой, «закончиться» – это бесконечное чередование взлетов (приятных состояний и перерождений) и падений (мучительных состояний). Самые возвышенные и приятные формы бытия в сансаре содержат причины будущих страданий; поэтому альтернатива страданиям сансары – не поиск приятных состояний, а выход – нирвана.

82

Его Святейшество Далай-лама XIV. Сила сострадания. М.: Открытый мир, 2006. С. 57.

83

Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб.: Азбука-Аттикус, 2013.

84

Цонкапа Ч. Большое руководство к этапам пути Пробуждения. СПб., 2007.

85

Определение взято из словаря: Буддизм. М.: Республика, 1992.

86

Далай-лама. Больше чем религия. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2016. С. 20.

87

Райт Р. Моральное животное. www.ethology.ru. 2007.

88

Режиссер Пит Доктер, 2015.

89

Не только «обезьяньи», это игры всех стайных позвоночных, но у обезьян они особенно сложны.

90

Моррис Д. Людской зверинец. СПб.: Амфора, 2004.

91

На тему того, как нас обманывают анализаторы, сейчас существует масса литературы – мы видим то, чего не было, не видим то, что видели соседи, мы запоминаем частично, придумываем события и помним о них как реально произошедших. Реальные ситуации, произошедшие в прошлом, мы перекручиваем до неузнаваемости. Это не новое открытие: наверное, самый живой пример дал Рюноскэ Акутагава в рассказе «Ворота Расемон».

92

Американский фильм 1998 года, режиссер Гэри Росс. – Прим. ред.

93

Американский фильм 1998 года, режиссер Питер Уир, – Прим. ред.

94

Издана на русском языке: Шаргородская И. М.: Альпина Паблишер, 2017. – Прим. ред.

95

Райт Р. Моральное животное. www. ethology.ru. 2007.

96

Газзанига М. Кто за главного? М.: CORPUS, 2017.

97

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

98

Уилсон Э. Хозяева земли. СПб.: Питер, 2014.

99

Вааль Ф. де. Истоки морали. М.: АНФ, 2014.

100

Перес-Реверте А. Фламандская доска. М.: Эксмо, 2003.

101

Далай-лама. Больше чем религия. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2016.

Content

Евгений Бульба
Биология VS Буддизм: почему гены против нашего счастья и как философия буддизма решает эту проблему

Введение

Море вопросов

Зачем биологу буддизм?

Глупость и философия

Запретить или объяснить?

Толчем воду

Аргумент первый: интеллект

Например, речь

Тогда, может быть, культура?

Искусство – всегда беспроигрышный аргумент!

Чувства – это святое!

Самосознание – серьезный довод

Зыбкая почва

Мораль и «защитники»

Подход новый, заблуждения старые

Новости от Дарвина

Прелюдия

Бессмертный ген

Эгоистичный ген

Тупик?

Чуть ближе к «альтруизму»

Первопроходцы

Ничего личного – чистая наука

Ты мне – я тебе

Почему так долго?

Наконец-то человек!

Эмпатия

Рефлексия

Мрачный альтруизм

Справедливость

Репутация

Биологический итог

А что на другой тарелке?

Первая благородная истина

И снова о дуккхе

Вторая благородная истина

Третья благородная истина

Четвертая благородная истина

Буддизм о нравственности

Ищем и находим

Первая благородная истина с некоторым уточнением

Счастье и виноград

Вторая благородная, или Что такое неведение

Иллюзия самоконтроля

Третья истина, или Природа реальности

Четвертая – методы

Бунт

Глубина и поверхность, мы и они

Двуликая нравственность

Лотос и грязь

Заключение

Список используемой литературы

Примечания