Кулешов Фёдор Иванович

Антон Павлович Чехов

Характеризуя одного из своих героев, Чехов как-то сказал: «Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант — человеческий»[1].

Эти слова целиком приложимы к самому Чехову, они великолепно раскрывают его писательский облик, помогают понять природу его самобытного таланта. Ведь именно в Чехове гармонично соединился яркий талант великого живописца словом и особенный, воистину человеческий талант бескорыстной любви к угнетенным и эксплуатируемым. Можно сказать, пользуясь чеховским же сравнением, что, как хороший актер отражает в себе чужие движения и голос, так и Чехов умел отражать в своей душе народные страдания и боль, облекая их в одежду эмоциональных и простых слов, способных всколыхнуть и до глубины потрясти человеческие чувства.

Убежденный демократ и благородный гуманист, враг всяких насилий и поборник свободы, страстный патриот и гражданин, Чехов предстает перед нами живым олицетворением изумительной талантливости могучего русского народа, подарившего миру десятки великих художников слова, звуков, красок. Имя Чехова ярко горит среди имен лучших людей нашей Родины, составляющих законную гордость русской нации и всего советского народа.

1

Антон Павлович Чехов вышел из народных, демократических низов. Его дед был крепостным, а отец только на шестнадцатом году своей жизни был выкуплен из крепостной неволи и потом стал мелким торговцем. Будущий писатель родился сто лет тому назад, 17(29) января 1860 года, в Таганроге. Там прошли его детские и юношеские годы.

Свое детство Чехов впоследствии назвал страданием. Отец был крутым на расправу, деспотически суровым человеком Он заставлял детей сидеть зимою в нетопленной лавке и заниматься грошовой торговлей. По воскресеньям и в религиозные праздники дети целыми часами простаивали в церкви, пели в хоре и читали на клиросе. В такие дни Антон Чехов «чувствовал себя маленьким каторжником». «Антон Павлович, — рассказывает его брат Александр, — только издали видел счастливых детей, но сам он никогда не переживал счастливого, беззаботного и жизнерадостного детства, о котором было бы приятно вспоминать, пересматривая прошлое»1.

Деспотическую власть главы семьи постоянно ощущали на себе не только дети, но и мать писателя — «добрая, кроткая и разумная женщина», оказавшая здоровое нравственное влияние на будущего писателя. Оглядываясь назад, Чехов в 1889 году писал своему старшему брату: «...деспотизм и ложь сгубили молодость твоей матери. Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать» (XIV, 278). То чувство отвращения к деспотизму и протеста против всяких насилий, лицемерия и лжи, которое так сильно выражено в произведениях и письмах Чехова, зародилось в душе писателя еще в пору его детства.

Родители Чехова, люди недостаточно образованные, но от природы умные и разносторонне одаренные, сделали все возможное, чтобы дать ему образование. На восьмом году жизни мальчик отдан был в подготовительный класс таганрогской классической гимназии. Там он обратил на себя внимание своими выдающимися умственными способностями. В гимназические годы Чехов жадно и много читал русских классиков и зарубежных писателей, читал Белинского. Добролюбова и Писарева и был хорошо осведомлен об образе их мыслей.

Тяга к литературе, любовь к сценическому искусству, талант комического писателя и актера — все это остро обозначилось в Чехове уже в гимназический период его жизни. Известно, что, будучи гимназистом, Чехов посылал в Москву брату Александру анекдоты и остроты, которые тот передавал в юмористический журнал «Будильник». Эти ранние литературные опыты Чехова до нас не дошли. Остроумный, веселый и неистощимо жизнерадостный, Чехов-гимназист был изобретателен на шутки, пародии, юмористические импровизации и смешные сценки, в которых находила свое преломление таганрогская действительность.

Самостоятельная трудовая жизнь началась для Чехова с шестнадцати лет, когда отец, окончательно разорившись и преследуемый должниками, в 1876 году буквально бежал из Таган- [2] [3]

рога в Москву. Сюда потом переехали и остальные члены семьи. Чехов остался в родном городе один. Он учился и содержал себя на скудные средства от частных уроков.

Весною 1879 года Чехов окончил гимназию, а с осени стал студентом медицинского факультета Московского университета. Пять лет продолжалась университетская учеба Чехова. Он аккуратно посещал лекции выдающихся профессоров-медиков Склифасовского, Эрисмана, Захарьина, Остроумова, Фохта. охотно слушал лекции профессора истории Ключевского. Свидетельством глубокого и серьезного интереса Чехова-студента к естественно-историческим наукам является его работа над оригинальным исследованием по истории врачебного дела в России.

В 1884 году Чехов окончил университет. К этому времени он уже напечатал множество юмористических рассказов и фельетонов, подписанных различными псевдонимами, среди которых наиболее часто встречалось имя: Антоша Чехонте.

2

Восьмидесятые годы, в начале которых Чехов вступил в литературу, отмечены остротой, сложностью и противоречивостью идейно-политической борьбы.

Общественно-политическая атмосфера была душной, тяжелой. Убийство царя 1 марта 1881 года повлекло за собою полный разгром революционного народничества. «Второй раз, после освобождения крестьян, волна революционного прибоя была отбита, и либеральное движение вслед за этим и вследствие этого второй раз сменилось реакцией»[4]. Темные силы праздновали победу. Правительство стремилось задушить малейшие проявления передовой демократической мысли. Жестоким гонениям подвергнуты были прогрессивная пресса, журналистика, литература. В среде интеллигенции, в либерально-буржуазных кругах русского общества победоносцевская реакция породила отчаяние и страх, ренегатство и пессимизм. Казалось, над Россией надолго опустилась ночь.

Но 80-е годы были не только сумеречной эпохой реакции, полицейского террора и виселиц. Это была, вместе с тем, эпоха «мысли и разума», в недрах которой зрели революционные силы народа, совершался процесс его духовного роста. «Именно в эту эпоху, — писал В. И. Ленин, — старое русское народничество перестало быть одним мечтательным взглядом в будущее и дало обогатившие русскую общественную мысль исследования экономической действительности России. Именно в эту эпоху всего интенсивней работала русская революционная

мысль, создав основы социал-демократического миросозерцания»[5].

Реакционной России мракобесов Победоносцевых и Катковых противостояла революционная Россия, придавленная, но не умерщвленная, живая.

Чехов долгое время не имел понятия, не знал о существовании этой второй России, исподволь собиравшей свои силы и втайне готовившейся к смертельной схватке с царизмом. Зато Чехов великолепно знал самодержавную, жандармскую Русь, которую он ненавидел и против которой смело боролся, как боролись против нее его соратники по перу — Щедрин, Глеб Успенский, Короленко, Мамин-Сибиряк, Гаршин и другие представители передовой, прогрессивной русской литературы той эпохи.

Чехов начал печататься в 1880 году. Уже первый его рассказ «Письмо к ученому соседу», опубликованный в мартовском номере юмористического журнала «Стрекоза», свидетельствовал о враждебном отношении молодого писателя к поповскому мракобесию, усиленно насаждавшемуся царским правительством. Чехов зло высмеивает дикого помещика-степняка, выступившего с «критикой» дарвинизма и стремившегося «опровергнуть» материалистическое учение вообще. С тонким юмором Чехов раскрывает строй мыслей и искусно пародирует стиль и язык писаний тупого невежды и обскуранта Василия Семибулатова. Очерченный в рассказе душитель свободной человеческой мысли, враг науки и просвещения, гонитель цивилизации был образом типичным, очень характерным для мрачной эпохи 80-х годов.

Сродни донскому помещику герой рассказа «За яблочки» помещик-деспот Трифон Семенович. Автор рисует выразительную сцену. Трифон Семенович, заметив, что деревенский парень угощает свою невесту яблоками из барского сада, решил проучить «злоумышленников». Он заставил девушку надавать пощечин жениху, а потом принудил парня тут же хорошенько поколотить невесту. Зрелище чужих слез, боли, горя и стыда было для помещика истинным наслаждением.

Чехов верно осветил взаимоотношения между дворянством и народом в пореформенную эпоху, показав, что хотя крепостное право юридически отменено, в действительности крестьяне остались на положении бесправных существ, отданных на произвол вчерашних крепостников-помещиков. «Говоря откровенно, Трифон Семенович — порядочная-таки скотина», — так начинающий писатель определил свое отношение к самодуру-помещику.

1 Как бы завершая свой первый литературный год, Чехов в

декабре напечатал коротенький юмористический рассказ «По-американски». Среди каламбуров, острот и шуток Чехонте в этом рассказе прозвучал серьезный и искренний призыв, обращенный к современникам: не умиляться передовыми статьями катковской газеты «Московские ведомости», которая, как известно, была органом крайней реакции, не читать суворинского журнала «Еженедельное новое время», остерегаться статей реакционной газеты «Берег», издателем которой был известный мракобес Цитович.

Легко видеть, что уже самые ранние рассказы Чехова затрагивали вопросы, имевшие злободневный интерес, поднимали острые и общественно-значимые проблемы. Чеховское творчество своими корнями уходило в жизнь; его питательной почвой была современная писателю действительность, которую он освещал с демократических позиций.

В этой-то социальной насыщенности как раз и заключалось существенное отличие чеховских рассказов от тех поверхностных, бессодержательных и серых юмористических писаний, которыми заполнены были страницы русской так называемой малой прессы 80-х годов.

Общеизвестно, что царское правительство, свирепо расправлявшееся с демократической печатью (запрет в 1884 году прогрессивного журнала Салтыкова-Щедрина «Отечественные записки» и ряд других изданий), в то же время всячески поощряло и поддерживало беспринципную, обывательскую, буржуазную и явно реакционную журналистику. Плодились периодические издания охранительного толка. В Москве и Петербурге в 80-е годы выходили частные юмористические журналы: «Будильник», «Развлечение», «Зритель», «Стрекоза», «Осколки», «Свет и тени», «Сверчок» и проч. Лишенные четкой литературной программы и ясной политической направленности, эти журналы заполнялись легким чтивом низкого качества. Публиковавшиеся там юмористические рассказы, бытовые сценки, комические диалоги, анекдотические истории и безобидные шутки преследовали чисто развлекательные цели. Юмор этой журнальной «беллетристики» был невинным и беззубым. В задачу буржуазно-мещанской юмористической журналистики не входило обличение социальных язв: объективный смысл ее деятельности заключался в апологии и оправдании существующего правопорядка.

В подобных юмористических изданиях Чехов активно сотрудничал в течение шести с лишним лет. Конечно, Чехов порою печатал в них литературные мелочи анекдотического характера («Темпераменты», «Каникулярные работы институтки Наденьки», «Поэзия и проза», «Радость»), сочинял «комические рекламы и объявления», составлял подписи к рисункам и картинам, выдумывал до нелепого смешные «письма и теле-

7

2*

граммы». В подобного рода «юморесках» Чехонте, полных остроумия, творческой изобретательности и бьющего через край веселья, все-таки было мало сатирической соли.

Но в массе своей чеховские рассказы уже раннего периода его писательской деятельности были проникнуты пафосом обличения и протеста.

— Отчего вы не протестуете? — укоризненно спрашивает герой рассказа «Размазня» свою робкую собеседницу. — Чего молчите? Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней? (II, 156).

Чехов, как умел и как только мог, протестовал и обличал. Обличал предательство, хамелеонство, чинопочитание и подхалимство, бичевал обывательскую пошлость, мелочный эгоизм, корыстолюбие, глупость, тупоумие и жестокость — все те общественные пороки, которые порождались проклятым миром собственников.

Вот рассказ 1883 года «Торжество победителя». Некто Козулин лестью и угодничеством занял видный чиновничий пост, стал именоваться «его превосходительством», и теперь он зло потешается над теми, кому он прежде подчинялся. «Победитель» торжествует: собрав у себя гостей из числа подчиненных, Козулин заставляет старика-чиновника на глазах у всех съесть большой кусок ржаного хлеба, посыпанного перцем, а другому гостю приказывает бегать вокруг стола и петь петухом. Сын поющего петухом чиновника семенит за своим папашей и думает: «Быть мне помощником письмоводителя!» (I, 24).

Коллежский регистратор Стручков, голодный и усталый, не решается войти в свою квартиру, потому что там с его женой любезничает важный начальник Стручкова. Слегка опечаленного Стручкова сослуживцы утешают: «Час у твоей посидит, да зато тебе... десять лет блаженства... Зачем огорчаться? Огорчаться не надо» (рассказ «На гвозде», II, 133).

Грубый окрик генерала поверг в трепет и страх робкого чиновника Червякова, после чего тот умер («Смерть чиновника», 1883). Герой рассказа «Толстый и тонкий» (1883), имеющий чин коллежского асессора, искренно обрадовался неожиданной встрече со своим другом детства Мишей, но как только ему стало известно, что толстяк Миша дослужился до тайного советника и уже имеет две звезды, он сразу вдруг побледнел, окаменел, весь «съежился, сгорбился, сузился» и, захихикав, стал подобострастно извиваться перед «их превосходительством».

Так в крошечных рассказах, в миниатюрных картинах сатирического характера Чехов показал гнусное лицо чиновничье-бюрократической России — «страны рабов, страны господ» с ее жестокостью, лицемерием, ложью и повсеместным попира-

нием прав человеческой личности. Тут, как и в ряде других рассказов середины 80-х годов, Чехов выступил талантливым продолжателем обличительно-сатирических традиций Щедрина. Недаром писатель Лейкин после чтения одного чеховского рассказа написал: «Салтыковым пахнет» (II. 521).

Сатира Чехова по духу своему близка щедринской. У обоих писателей был общий враг — царизм, реакция, либеральное словоблудие мнимых «друзей» свободы и народа. Российского буржуазного и дворянского либерала Чехов назвал «тем самым поганым сухим грибом, который, если вы нечаянно дотронетесь до него пальцем, обдаст вас облаком пыли» (VII, 143). Еще в 1882 году Чехов написал сатирический рассказ «Речь и ремешок», смысл которого заключается в том, что буржуазный либерализм на поверку оказывается консерватизмом. Тип жалкого, трусливого либерального болтуна дан Чеховым в «Рассказе, которому трудно подобрать название» (1883), в сатире «Либерал» (1884), одноименной с сатирической сказкой Щедрина.

Мастерское разоблачение красивых либеральных фраз и гадких дел содержится в сатирическом рассказе «Рыбье дело» (1885), близком по жанру к щедринским сатирическим сказкам 80-х годов. В 1884 году, когда одна за другой появлялись в печати знаменитые сказки Щедрина, были напечатаны чеховские рассказы «Самообольщение», «Говорить или молчать?», «Наивный леший» с подзаголовком «сказка». Они были сатирическими откликами на отрицательные явления тогдашней общественной жизни.

Общество провинциальных обывателей-интеллигентов, либеральничающих в пределах дозволенного, Чехов тонко изобразил в знаменитой «Маске» (1884). Это произведение интересно еще и в другом отношении: в нем впервые дано резкое обличение русской буржуазии. Рассказ показывал всесилие и безнаказанность богатого самодура-миллионера Пятигорова, перед которым дрожат и местные власти и общество.

Подобострастие и рабское заискивание перед власть имущими, приспособленчество, готовность действовать «применительно к подлости» были вообще характерным явлением современной Чехову эпохи. Эту «болезнь времени» Чехов метко окрестил словом «хамелеонство». Олицетворением подобных общественных пороков выступает полицейский надзиратель Очумелов (рассказ «Хамелеон», 1884), в облике которого особенно выпячены, подчеркнуты, сатирически заострены черты беспринципного угодничества и подхалимства в соединении с наглой грубостью по отношению к беззащитным и бедным. Очу-меловы были верными стражами и опорой царизма.

Однажды Чехов по-щедрински остро назвал царскую Россию «громадной равниной, по которой носится лихой человек» (XII, 272). Говоря так, он имел в виду господство в стране бесшабашного полицейского произвола, от которого не был застрахован ни один смертный. Насколько уродливые формы принимали такой произвол и бесчинство со стороны охранителей трона, это хорошо показано в чеховской сатире «Унтер Приши-беев» (1885). «Сморщенный унтер с колючим лицом» и крепко сжатыми кулаками, которыми он готов сворачивать скулы нарушителям тишины, держиморда, покрикивающий на народ лающим, хриплым голосом: «Разойдись!» — это символ самодержавной власти, воплощение тупой, нерассуждающей жестокости и силы, гнетущей и давящей народ. «Где это в законе написано, чтоб народу волю давать?» — грозно вопрошает Пришибеев. И действительно: где такой закон? Нет такого закона в России. И унтер Пришибеев кричит: «Я не могу дозво-

лять-с» (IV, 55). Все должно молчать и повиноваться — таков девиз унтеров пришибеевых.

Чеховская сатира на пришибеевых разила монархическую Россию, которая была очагом всякого гнета, взятого в его наиболее бесчеловечной и варварской форме. С легкой руки Чехова слово «пришибеевщина» стало нарицательным обозначением деспотического произвола власти над народом, диктатуры командующих классов над трудящимися. Девиз пришибеевых в наши дни стал руководящим принципом американского империализма, стремящегося держать в страхе, молчании и повиновении народы всех стран мира.

Обличительный рассказ «Унтер Пришибеев» был высшим завоеванием молодого Чехова в области общественно-политической сатиры. Именно здесь Чехов возвысился до тех смелых сатирических обобщений, которые позволяют ставить его вровень с гениальным революционно-демократическим сатириком Щедриным, хотя Чехов и далек был от прямой и открытой проповеди идей русских революционных демократов.

Сатирой «Унтер Пришибеев» завершается цикл ранних сатирических произведений Чехова. Этот период был особенно плодотворным. За шестилетие Чехов написал свыше трехсот рассказов и три повести («Ненужная победа», «Цветы запоздалые» и «Драма на охоте»), большое количество фельетонов и пародий, газетных статей и корреспонденций; в 1883 — 85 годах Чехов посылал в петербургский журнал «Осколки» московское обозрение под названием «Осколки московской жизни», а в 1884 году состоял репортером «Петербургской газеты». В письме к А. Плещееву от 14 сентября 1889 года Чехов шутливо заметил, что за время своего писательства он перепробовал все жанры, кроме романов, стихов и доносов. В середине 80-х годов Чехов выпустил отдельными изданиями две книги: «Сказки Мельпомены» и «Пестрые рассказы».

Сборник «Пестрых рассказов», вышедший в начале 1886 года, был итогом раннего творчества Чехова и знаменовал начало зрелого периода его литературной деятельности.

О рассказах Чехова заговорила литературная критика.

Критические статьи о Чехове в своем большинстве были недоброжелательными, порою грубыми и оскорбительными по тону. Смысл чеховского творчества истолковывался неверно. Либерально-народническая критика обвиняла писателя в безыдейности, в общественной пассивности и равнодушии к серьезным проблемам жизни. Ему отказывали в таланте. Эстеты видели в Чехове аполитичного, бездумного юмориста.

Это была ложь. Чехов был тесно связан с эпохой, активно вторгался в общественную жизнь и проявлял глубокую заинтересованность в судьбе своего народа.

Врачебная практика, которой Чехов отдавал много времени после окончания университета, давала ему возможность постоянно соприкасаться с простым народом, расширяла круг его наблюдений над бытом, нравами и жизнью деревенского и городского люда, обогащала его личный жизненный опыт, столь необходимый каждому писателю.

Зорко всматриваясь в окружающее, Чехов находил в жизни неимущих классов много скорбного, печального. О тех, кто всю жизнь бился в нужде, надрывался под бременем тяжелого труда, Чехов пишет охотно и много, тепло и серьезно, с чувством искреннего участия в человеческой судьбе.

У токаря Григория Петрова, «издавна известного за великолепного мастера и в то же время за самого непутевого мужика», внезапно стряслось тяжелое горе: нежданно-негаданно заболела жена. Жил он с нею сорок лет, работал, бедствовал, пил, сквернословил, грубил жене — жил как в тумане: «За пьянством, драками и нуждой не чувствовалась жизнь». И вот жена слегла, и нет средств, нет возможности вылечить ее. Петров повез больную старуху в земскую больницу, но ехать далеко —- тридцать верст, а на дворе стужа, ветер, снег. И пока Петров вез жену, утешая ее тем, что доктор даст капелек или натрет ее больные бока спиртиком, она скончалась. Горе, тяжкое горе наполнило сердце Петрова, и он плачет, и слезы на морозе превращаются в сосульки. «Как на этом свете все быстро делается!.. Не успел он пожить со старухой, высказать ей, пожалеть ее, как она умерла... И, как на зло, старуха умерла как раз в то самое время, когда он чувствовал, что жалеет ее, жить без нее не может, страшно виноват перед ней» (IV, 94).

Погруженный в горькие думы, Петров, обессиленный, задремал, а проснулся в больнице, и доктор говорит ему: «Прощайся с руками и ногами... Отморозил!» (IV, 96).

Новое, страшное горе придавило труженика Петрова, и мы невольно вслед за автором повторяем слова: «Токарю —

аминь!»

Это — чеховский рассказ «Горе» (1885), потрясающий своей правдой, трагизмом содержания и удивляющий необыкновенной простотой изложения.

А через год появился рассказ «Тоска», который был причислен Толстым к первому сорту чеховских произведений. Сюжет его взят тоже из обыденной жизни. Извозчик Иона Потапов совсем недавно потерял взрослого сына — надежду и кормильца, и теперь старик чувствует себя страшно одиноким, заброшенным, никому не нужным человеком. Острая тоска гложет сердце, сознание не мирится с потерей. Иона хочет излить боль и печаль души, пробует заговорить с седоками о сыне, о его болезни и смерти, но все равнодушны к его страданиям, и старик на полуслове обрывает свой бессвязный рассказ. «Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски...» (IV, 138). С кем разделить ее, эту громадную, не знающую границ тоску? Не с кем. И старый извозчик идет в конюшню и тоску свою изливает своей лошаденке. Лошаденка жует овес, слушает и дышит на руки одинокого старика...

Чтобы с. такой силой и суровой правдой раскрыть душу и передать страдания простого человека, надо было близко знать народ, сжиться с ним, полюбить его бескорыстно и искренне, научиться глядеть на мир его глазами.

Чехов принимал близко к сердцу интересы народных масс. Об этом говорят и названные выше рассказы, и такие произведения писателя, как «На реке», «Анюта», «Тяжелые люди», «Знакомый мужчина», «Агафья», «Ванька» (1886), «Темнота» (1887), «Счастье» (1887), «Спать хочется» (1888) и многие другие.

Иногда в этих рассказах присутствует юмор, но он окрашен в тона скорби, горечи и обиды за неустроенность человеческой жизни.

Желание освежить в памяти воспоминания детства и набраться новых впечатлений заставило Чехова совершить летом 1887 года поездку на юг, в донские степи. На материале виденного и ранее пережитого написана была «Степь» (1888) — поэтическая, полная лирической взволнованности повесть о чудесной красоте южнорусской природы и необъятных просторах родной земли, о духовном богатстве русских людей, неугомонных, любознательных, пытливых и смелых. На этой красивой земле, среди богатой дарами природы можно бы жить счастливо и свободно.

Но народ русский беден и не свободен, потому что судьбой его распоряжаются «сытые подлецы». Об этом Чехов говорит в рассказе «Княгиня», начатом в том же 1888 году, но напечатанном в начале следующего года. Рассказ этот, по словам писателя, выдержан «в протестующем тоне». Там набросана верная картина бесправного и нищенского положения простого народа. В имении некогда богатой княгини, которую Чехов в одном из своих писем именует «поганой бабой», нагло издеваются над крестьянами, грубо оскорбляют прислугу, во всем заметны «нелюбовь, отвращение к людям». На этом отвращении к народу, пишет Чехов, «построена вся система жизни» (VII, 215). Земский доктор Михаил Иванович гневно говорит княгине: «Простой народ у вас не считают людьми». В каждом слове доктора, взгляды которого разделяет автор, слышится проклятие в адрес угнетателей, человеческое сострадание и любовь к народу.

Разумеется, творческий путь Чехова не был ровным и гладким. Обличительный пафос его произведений временами ослабевал. Так было, например, в начальную пору сотрудничества Чехова в суворинской реакционной газете «Новое время». Как раз в годы 1886 —1887 из-под пера Чехова вышли рассказы «Ведьма», «Святою ночью», «Несчастье», «Тина» и некоторые другие, где проблемы социальные вытеснены нравственно-бытовыми. Примерно в это же время Чехов пишет несколько таких рассказов («Хорошие люди», «Нищий», «Казак», «Сапожник и нечистая сила»), на идейной направленности которых частично сказалось влияние толстовства, хотя Чехов и не был приверженцем толстовского учения о непротивлении злу и нравственном самоусовершенствовании.

В 1887 году вышла из печати очередная книга рассказов «В сумерках», за которую Чехову была присуждена пушкинская премия. Вслед затем появился сборник рассказов «Невинные речи». В конце того же года была поставлена на сцене чеховская драма «Иванов», в центре которой находилась типическая для эпохи реакции фигура разочаровавшегося в жизни, душевно надломленного интеллигента. Писательское имя Чехова сделалось исключительно популярным, его на все лады склоняли критики и рецензенты. Толстые журналы наперебой приглашали Чехова в сотрудники. Поездки Чехова в Петербург превращались в торжественное чествование молодого писателя. С Чеховым ведут оживленную переписку Григорович, Плещеев, Короленко, к его голосу прислушиваются литераторы, его рассказы жадно читает публика.

Такое всеобщее внимание к его произведениям и к его личности настораживало Чехова. Он стал меньше писать, но тщательнее отделывать каждую художественную деталь своих произведений, сделался сурово требовательным к себе, как к писа-

13

535-1 -з

телю. В нем возникло острое недовольство своей литературной работой. Мысленно обозревая свое предыдущее творчество, Чехов не находит среди массы им написанного ничего, что в его глазах имело бы серьезное литературное значение. В декабре 1889 года Чехов пишет, что у него в прошлом «была масса форсированной работы, но не было ни одной минуты серьезного труда» (XIV, 454). Самоосуждение нередко приобретает резкую форму. Он все чаще спрашивает самого себя: «Для кого и для чего я пишу?» Чехов стремится до конца уяснить себе вопрос, каким должен быть общественный и моральный облик писателя, каковы его обязанности перед читателем и кто этот читатель, каков его гражданский долг перед народом и родиной. Он тоскует по «общей идее», как тосковали по ней многие герои его новелл и пьес конца 80-х — 90-х годов и, в частности, герой повести «Скучная история» (1889).

В жизни и современной ему литературе Чехов ищет «людей подвига, веры и ясно сознанной цели», людей, решительно не похожих на тех нытиков, пессимистов, скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, равнодушных философов-идеалистов, либералов или консерваторов, с которыми приходилось сталкиваться на каждом шагу. Тогдашние настроения Чехова отразились в его статье о Пржевальском (1888). Он писал в ней: «В наше больное время, когда европейскими обществами обуяла лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают» (VII, 477).

Пресная, скучная, мрачная жизнь опротивела, общество испытывало нужду в героическом, ярком. Обязанность пробуждать и постоянно поддерживать в людях жажду жизни и полезной общественной деятельности Чехов возлагал прежде всего на художественную литературу и театр.

В записной книжке Чехова среди множества заметок есть такая: «...все мы народ и все то лучшее, что мы делаем, есть дело народное» (XII, 199). Служить интересам народа и родной страны, проводить в массы народа «знание и гуманные идеи», решать большие, серьезные общественные задачи, воспитывать людей в любви к свободе и правде, внушать им ненависть к к гнету и лжи — в этом Чехов видел прямой долг художественной литературы. Несколько позже устами своего героя Чехов скажет: «Ведь я не пейзажист только, ведь я еще гражданин, я люблю родину, народ, чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и проч.» (XI, 167).

Беспокойные мысли о народе, его страданиях, «о правах человека» привели Чехова к решению отправиться в тяжелое и длительное путешествие на остров Сахалии — в «место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный» (X, 496). Это решение возникло в самом начале 1890 года. Чехов тотчас принялся за чтение и изучение «сахалинской» литературы. «Целый день сижу, читаю и делаю выписки. В голове и на бумаге нет ничего, кроме Сахалина», — сообщает он Плещееву в феврале (XV, 17). Знакомство с постановкой тюремного дела в России и со всеми материалами о Сибири и Сахалине еще больше убеждало Чехова в преступности и противозаконности государственного и общественного строя в России. Чехову стало ясно: кровавая власть царя покупается ценою миллионов человеческих жизней. Незадолго до отъезда Чехов писал: «Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски...» (XV, 30).

В апреле 1890 года Чехов отправился в путешествие. На лошадях он проехал всю Сибирь. Его поразили сердечная доброта, выносливость и могучая сила сибиряков. «Какие хорошие люди!» — восклицает Чехов в путевом очерке «Из Сибири» (IX, 349). Сестре он пишет с дороги, что «народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями» (XV, 74). Эти прекрасные народные традиции Чехов видит в трудолюбии сибиряков, в их неподкупной честности, прирожденном уме, нравственном здоровье и чистоте, в неистребимом чувстве любви к свободе. Не только мужчины, но и деревенские женщины Сибири «толковы, чадолюбивы, сердобольны, трудолюбивы и свободнее, чем в Европе» (XV, 74). Всю дорогу близко соприкасаясь с крестьянами и ямщиками, Чехов еще крепче и сердечнее полюбил народ, проникся чувством восхищения перед необъятным многообразием человеческих талантов в России и ширью русских просторов, и душа его переполнялась патриотическим восторгом: «Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей» (XV, 77).

Стоя у Красноярска на берегу широкого Енисея и с жадностью глядя на воды этого «могучего неистового богатыря», Чехов думал о будущем Сибири, о том, что жизнь на этой реке, начавшаяся стоном, кончится удалью, какая нам и во сне не снилась: «На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том — горы, напомнившие мне о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные. Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со време-

з*

15

нем эти берега!» (X, 369). Эти слова великого писателя воспринимаются нами сегодня, как сбывшееся пророчество: в Красноярске и Новосибирске, в бесчисленных городах и колхозных селах громадной Сибири ныне ярко горят огни «полной, умной и смелой жизни», зажженные энергией и талантом советских людей, и советская Сибирь действительно стала в наши дни «богатейшей и счастливейшей землей».

Спустя два с половиной месяца после отъезда из Москвы. 10 июля 1890 года, Чехов на пароходе «Байкал» прибыл к берегам Сахалина и утром следующего дня был в Александровске. Началась сахалинская жизнь Чехова, длившаяся три месяца и три дня. За это время Чехов посетил и обследовал почти, все поселения александровского и тымовского тюремных округов: был в Корсаковке и Ново-Михайловке, в Красном Яре и Бутакове, в трех Арково и в Дуэ, в Верхнем и Нижнем Армудане, в Дербинском и (Воскресенском, Ускове и Рыковском, в Мало-Тымове и Андрее-Ивановском. А когда в первой половине сентября Чехов прибыл в Корсаковский пост, он тотчас приступил к тщательному обследованию всех близлежащих населенных пунктов южного Сахалина — от Первой Пади и Соловьевки до Владимировки, Березняков и Найбучи.

Исходив пешком и изъездив на лошадях по острову не одну сотню верст, Чехов имел терпение сделать подробную перепись всего сахалинского населения, употребив при переписи разработанную им карточную систему. Он заходил «во все избы и говорил с каждым», так что, по словам Чехова, на Сахалине не осталось «ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной» (XV, 126).

Из довольно продолжительного личного общения с каторжными и ссыльно-поселенцами, с закованными в кандалы или уже отбывшими срок наказания, Чехов вынес убеждение в том, что «остров невыносимых страданий» в действительности является куда более ужасающим, чем об этом можно было судить по печатным книгам и статьям. Везде и всюду он видел предельное унижение и поругание человеческой личности: каторжный труд в невыносимо тяжких условиях, жестокие телесные наказания, возмутительное бесчинство и произвол тюремной администрации... Так, на дуйских каменноугольных копях Чехов наблюдал изнурительную работу каторжан под землей «в темных и сырых коридорах, то ползком, то согнувшись», в обстановке особенно мучительной по той причине, что осужденному буквально на каждом шагу «приходится терпеть от наглости, несправедливости и произвола» со стороны «всяких мелких чинов» (X, 104), И такое положение не только в страшном дуйском руднике. В подобных условиях трудятся заключенные на строительных и дорожных работах — под холодным дождем и на ветру, в болотной трясине по пояс в воде или же в зимние морозы и вьюги. За неисполнение «дневного урока» каторжанин подвергался жестокой порке розгами или плетьми, причем такая экзекуция нередко производилась над целой группой «провинившихся» в 20 — 30 человек. Чехов однажды присутствовал при таком наказании плетьми, после чего ему несколько ночей «снился палач и отвратительная кобыла» (XV, 126). Ему не раз приходилось беседовать в Воеводской тюрьме с прикованными к тачке заключенными, которые годами носят ручные и ножные кандалы.

В тюремных камерах, куда после работы возвращались на ночлег каторжане, Чехов обнаружил невероятную грязь, зловоние, тесноту и сырость. Промокшая одежда и обувь каторжанина, его белье, «пропитанное насквозь кожными отделениями, не просушенное и давно не мытое, перемешанное со старыми мешками и гниющими обносками, его портянки с удушливым запахом пота, сам он, давно не бывший в бане, полный вшей, курящий дешевый табак.., его хлеб, мясо, соленая рыба, которую он часто вялит тут же в тюрьме, крошки, кусочки, косточки, остатки щей в котелке; клопы, которых он давит пальцами тут же на нарах, — все это делает казарменный воздух вонючим, промозглым, кислым», отравляет легкие и весь организм каторжан, гибельно сказывается на их жизни, преждевременно сводя многих из них в могилу (X, 57).

Ничуть не лучшей была жизнь сахалинских ссыльно-посе-

ленцев. Последние не имели средств к существованию, их труд на клочке земли, без нужных орудий и в очень неблагоприятных природных условиях, был полон физических тягот и лишений. Нередко поселенцы, по словам Чехова, на практике несли «более суровое наказание, чем каторжные», так что для этой категории сахалинцев «каторга начинается не на каторге, а на поселении» (X, 198). И если подобные испытания в тюрьме и на поселении нелегко было переносить мужчинам, то прямо-таки невообразимо-тяжким и унизительным было положение сосланных на Сахалин женщин. Чем-то привычным считалось на Сахалине циничное обращение с женщиной, надругательством над ее честью и достоинством, истязание, голод, повальная проституция ссыльных женщин. Каторга калечила не только взрослых. Она оказывала растлевающее влияние на детей и подростков, которые с самого их рождения ставились в крайне неблагоприятные условия, сковывавшие их физическое и нравственное развитие.

Суммируя свои наблюдения над мрачными сторонами сахалинской действительности, Чехов писал, что жизнь каторжан и ссыльных на Сахалине представляет сущий ад: «...были моменты, когда мне казалось, что я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже итти» (X, 117).

Ужасающие картины каторги, однако, не заслонили от Чехова того здорового, человеческого, светлого, что при внимательном наблюдении обнаруживалось даже в самом «отпетом» обитателе каторжного острова. Чехова радовало то, что никакие издевательства и унижения все-таки не могли вытравить из души каторжанина и ссыльного его постоянных порывов к свободе, жажду вольной, счастливой жизни, — того чувства, которое всегда «присуще человеку и составляет, при нормальных условиях, одно из благороднейших свойств» (X, 308). Столь же неистребима в заключенных любовь к своей земле, к своей родине, от которой они отторгнуты насильственно; образ родины глубоко отпечатлен в их сердцах, он как бы стоит перед их глазами постоянно, они все время думают и говорят о родных местах: «Послушать каторжных, то какое счастье, какая радость жить у себя на родине... Дышать русским воздухом само по себе уже высшее счастье» (X, 307).

Прекрасные человеческие качества каторжан Чехов обнаруживал в нежном их отношении к детям, в их способности проявлять любовь к женщине «в самом чистом, привлекательном виде», в необыкновенной выносливости и той волевой стойкости, которая свойственна простому человеку из народа, даже когда он очутится в беде и опасности. В ссыльном и каторжанине Чехов видел прежде всего человека, и поэтому в обращении и разговоре с ними он был неизменно чуток, отзывчив и тактичен.

Чехов проникся уважением и любовью к коренному населению Сахалина — нивхам (гилякам) и айнам. В свою бытность на севере острова, в селениях Рыковском, Ускове и Славе, Чехов часто заходил в гиляцкие юрты и землянки, дружески беседовал с гиляками, интересовался их бытом и жизнью. Удручающее впечатление на него произвели убогая обстановка и нездоровые гигиенические условия, в которых зимою и летом живут сахалинские гиляки. Бросались в глаза болезненность и значительная смертность среди них, как следствие крайне неблагоприятных для здоровья бытовых условий. Чехов с волнением писал впоследствии о резком уменьшении численности гиляцкого населения, высказывая опасение, что при такой смертности «через 5 — 10 лет на Сахалине не останется ни одного гиляка» (X, 135). Доживая, возможно, «свои последние века на небольшом клочке земли», эти представители некогда могущественного племени нуждаются в коренном изменении своей жизни к лучшему; необходимо «наше вмешательство в жизнь этого народа», иначе будет трудно «задержать роковое вымирание» людей, даже если наладится медицинское обслуживание гиляков, пока что поставленное безобразно.

Раздумья над возможной трагической будущностью гиляцкого населения вызывали в Чехове серьезное беспокойство и тревогу. В гиляках он находил много хороших человеческих качеств — сердечную общительность, смышленность, доброту и почти детскую простоту, органическое отвращение к лжи и хвастовству, аккуратность в исполнении принятых на себя поручений. Чехову полюбились «деликатность гиляков, их этикет, не допускающий высокомерного и властного отношения к людям»; ему бросилось в глаза то, что гиляки «бойки, смышлены, веселы, развязны и не чувствуют никакого стеснения в обществе сильных и богатых», в них крепок дух независимости, они «ничьей власти над собой не признают» (X, 135, 141). Хотя гиляки безграмотны, темны и невежественны, порою деспотичны по отношению к женщине, но в облике гиляка нет ничего жестокого и дикого, лицо его всегда имеет выражение «осмысленное,, кроткое, наивно-внимательное; оно или широко, блаженно улыбается, или же задумчиво, скорбно, как у вдовы» (X, 136).

Наблюдения Чехова привели его к убеждению, что гиля-

ки — «прекрасный и бодрый народ», «не воинственный, не любящий ссор и драк и мирно уживающийся со своими соседями» (Х, 140). Но гиляков развращает местная царская администрация. Чиновники и купцы за бесценок забирают у гиляков дорогие лисьи и собольи шкурки, а в гиляцких юртах появилась русская водка. Чехова в особенности возмутило то, что гиляков стали нанимать в тюремные надзиратели, что их понуждали принимать участие в поимке беглых каторжан и ссыльных, выплачивая им небольшое денежное вознаграждение за каждого убитого или пойманного беглого. Все это способно было «в конец развратить гиляков», толкало их на путь преступления, насилия и убийств. Попытку «обрусить» сахалинских гиляков Чехов признал ненужной и вредной затеей, предпринятой не в меру ретивым начальством острова.

Приехав в сентябре на юг Сахалина, Чехов, одновременно с изучением положения каторжан, подробно обследовал быт тамошнего коренного населения айнов, собрал ценные этнографические данные об этом народе. В исторической судьбе айнов писатель нашел немало общего с гиляками. О нравах и характера айнов Чехов отозвался «с самой хорошей стороны», находя, что айны — «народ кроткий, скромный, добродушный, доверчивый, сообщительный, вежливый, уважающий собственность, на охоте смелый...» Они, как и гиляки, правдивы и «не терпят обманов»: «Бескорыстие, откровенность, вера в дружбу и щедрость составляют их обычные качества» (X, 185)* Восторгаясь прекрасными душевными свойствами айнов, Чехов отметил присущее им свободолюбие, отрицание ими насилий, произвола и войн как средства решения возникших споров: «Всякое насилие, — свидетельствует Чехов. — возбуждает в них отвращение и ужас» (X, 186).

Тем острее переживал Чехов чувства горечи и возмущения предельно грубым, деспотическим обращением местных властей с айнами, лишенными всяких прав и живущими в отчаянной бедности, без сколько-нибудь сносных условий существования, без культуры и разумно поставленного медицинского обслуживания.

«В настоящее время, — рассказывает Чехов, — айн, обыкновенно без шапки, босой и в портах, подсученных выше колен, встречаясь с вами по дороге, делает вам реверанс и при этом взглядывает ласково, но грустно и болезненно, как неудачник, и как будто хочет извиниться, что борода у него выросла большая, а он все еще не сделал себе карьеры» (X, 183). Глубокое сожаление слышится в словах писателя о том, что безвыходное положение, в котором очутились айны, приводит этот народ к тому, что он постепенно вымирает, исчезает «почти на наших глазах» (X, 181).

Какой бы населенный пункт ни посетил Чехов, он всюду наблюдал проявление бессердечия, жестокости и наглости сахалинских чиновников, среди которых можно было встретить едва ли «одного честного человека на 99 воров, оскверняющих русское имя» (XV, 130). Тот дикий произвол чиновничье-поли-цейских властей, который всегда царил в самодержавной России, здесь, на самой далекой окраине русской земли, свирепствовал в особенно грубой, отвратительной, обнаженной форме.

С огромным запасом самых разнородных впечатлений, вынесенных от посещения «каторжного острова, с большим количеством документального материала, добытого на Сахалине, в середине октября 1890 года Чехов покинул остров и отправился в обратный путь. Обо всем, что он узнал на каторге и что он там видел, Чехов подробно рассказал потом в большой очерковой книге «Остров Сахалин» (1891 —1894), получившей в свое время широкое признание и высокую оценку демократической русской общественности и до сих пор не потерявшей для нас значительной научно-познавательной, воспитательной и художественной ценности. Сахалинские впечатления Чехова в той или иной мере отразились также в его рассказах «Бабы», «В ссылке», «Убийство», в очерке «Из Сибири» и отчасти в рассказе «Гусев», относящихся к первой половине девяностых годов.

5

Из поездки по Сибири и на Сахалин, которая была ярким и мужественным патриотическим подвигом писателя-гуманиста, Чехов вернулся сильно возмужавшим, нравственно окрепшим и

возбужденным. Он был окрылен новыми творческими замыслами, полон веры в жизнь, в силу и мощь народа. Теперешнее, как бы обновленное путешествием, душевное состояние писателя могло бы быть выражено словами его героя Лихарева из рассказа «На пути», который сказал о себе: «Когда, шатаясь по Руси, я понюхал русскую жизнь, я обратился в горячего поклонника этой жизни. Я любил русский народ до страдания, любил и веровал в его бога, в язык, творчество» (V, 271). Чем глубже было недовольство Чехова действиями и политикой правительства, тем решительнее его протест против равнодушия общества к судьбам страны и народа.

«Хорош божий свет, — писал Чехов в декабре 1890 года.— Одно только не хорошо: мы... Как дурно понимаем мы патриотизм!.. Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но

в чем выражается эта любовь? Вместо знаний — нахальство и самомнение паче меры, вместо труда — лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира», мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых» (XV, 131).

Вывод был ясным и простым: надо работать не покладая рук, работать на благо людей, действовать, бороться, протестовать.

Чехов отдался кипучей общественной деятельности. В голодные 1891 —1892 годы он, подобно Толстому и Короленко, энергично помогает крестьянам, пострадавшим от засухи и неурожая. На помощь голодающим он привлекает земских деятелей. Чехов совершает поездки в Нижегородскую и Воронежскую губернии для организации на местах помощи бедствующим. Чтобы от бескормицы не пали крестьянские лошади, по инициативе Чехова была организована их скупка и бесплатное кормление, а весною лошади возвращались хозяевам.

Поселившись весною 1892 года в деревне Мелихово, Че-

хов-врач охотно оказывает медицинскую помощь крестьянам, лечит их бесплатно, посещает крестьянские избы. В связи с эпидемией холеры, явившейся следствием страшного голода, Чехов в 1892 году был назначен санитарным врачом — «холерным доктором». Под его врачебным наблюдением в ту пору находились крестьяне 25 деревень, рабочие четырех фабрик и обитатели соседнего монастыря. Благодаря его неутомимой энергии и чуткой отзывчивости были спасены жизни сотен людей. А когда опасность холерной эпидемии миновала, Чехов, больно переживавший всеобщую неграмотность крестьян и обеспокоенный будущностью крестьянских детей, начал хлопоты по строительству народных школ. На собственные средства он построил школы в Мелихове и в двух ближайших деревнях — Талеже и Новоселках. Известно также, что Чехов непрестанно оказывал значительную материальную помощь сахалинским школам.

Простой народ любил доктора Чехова, почти боготворил его, видел в нем своего отзывчивого друга и заступника от обидчиков. В письме от 15 мая 1892 года Чехов, в свою очередь, тепло отзывается о мужиках: «Кланяются мне почтительно, как немцы пастору, а я с ними ласков — и все идет хорошо» (XV, 381). С сердечной теплотой он отзывается о крестьянах Поволжья, как совсем недавно он отзывался о сибиряках: «А какой прекрасный народ в Нижегородской губернии. Мужики ядреные, коренники, молодец в молодца — с каждого можно купца Калашникова писать. И умный народ» (XV, 308).

В своем творчестве Чехов с новой остротой ставит проблему народа и интеллигенции. Он хочет, чтобы интеллигенция жила мыслями о раздетых и голодных, самоотверженно служила народу. Он обличает буржуазную интеллигенцию за ее равнодушие к народу.

В повести «Дуэль», работу над которой Чехов начал месяц спустя после возвращения из поездки на Сахалин, писатель рисует отрицательный тип интеллигента, лишенного «идеалов и руководящей идеи в жизни» (VII, 335). За свою жизнь Лаев-

ский — герой повести — не принес людям ни на грош пользы, не сказал им ни одного доброго слова, ни разу не совершил благородного, бескорыстного поступка, который было бы приятно вспомнить. Лаевский был чужд тем помыслам и интересам, которыми жили массы: он «был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе» (VII, 411). Лаевский ел чужой, не им добытый хлеб, жил чужими мыслями, вел «презренную, паразитную жизнь», но при этом всегда имел такой вид, как будто он выше и лучше окружающих.

Чехов осудил холодное бесстрастие и равнодушие лаев-

ских, звал интеллигенцию идти туда, «где стоном гудят целые улицы от грубого невежества, алчности, попреков, нечистоты, ругани, женского визга» (VII, 416).

Все честное, что есть в образованном обществе, должно осознать свою великую ответственность перед теми, кто кормит и одевает всю страну. Забота о благе народа должна быть постоянной, бескорыстной, действенной. Народу нужны не подачки и лицемерная игра в демократизм, — он жаждет жизни, основанной на справедливых социальных отношениях. Чехов великолепно понимал, что филантропией — государственной или частной — не изменить жизни народа в лучшую сторону. Благотворительность лишь создает видимость заботы о народе — такова главная мысль чеховского рассказа «Жена» (1892). Ее точно выразил герой этой новеллы, врач-демократ Соболь: «Пока наши отношения к народу будут носить характер обычной благотворительности, как в детских приютах или инвалидных домах, до тех пор мы будем только хитрить, вилять, обманывать себя и больше ничего». Отношения к народу должны основываться на понимании его интересов и справедливости: «Ах, если бы мы поменьше толковали о гуманности, а побольше бы считали, рассуждали да совестливо относились к своим обязанностям!» — горячо восклицает чеховский герой (VIII, 48).

Лейтмотивом рассказа «Жена» является твердая вера писа-

теля в конечное торжество справедливости и правды, в способность народа вынести все невзгоды и в конце концов победить: «Глядя на улыбающегося мужика... я понимал теперь, что нет такого бедствия, которое могло бы победить этих людей, мне казалось, что в воздухе уже пахнет победой, я гордился и готов был крикнуть, что я тоже с ними» (VIII, 37).

Эта бодрая вера в пришествие светлого будущего и в торжество народной правды нашла свое выражение также в речах протестанта Громова из повести «Палата № 6" созданной в том же 1892 году. «Можете быть уверены, милостивый государь. настанут лучшие времена! — говорит Громов. — Пусть я выражаюсь пошло, смейтесь, но воссияет заря новой жизни, восторжествует правда, и — на нашей улице будет праздник! Я не дождусь, издохну, но за то чьи-нибудь правнуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь, радуюсь за них! Вперед! Помогай вам бог, друзья!» (VIII, 131).

Много бодрой веры и жизнерадостного оптимизма слышится в этих пламенных словах Громова, зовущих к действию, подвигу, борьбе. В проповеди действенного протеста против социальных зол и заключен объективный смысл «Палаты № 6».

Пафос борьбы и протеста соединен в этой повести с пафо-

сом сатирического обличения. «Палата № 6» справедливо признается одним из сильнейших критико-обличительных произведений Чехова начала 90-х годов. Изображенная в этой повести палата для душевнобольных воспринимается как страшный символ царской России — этой «тюрьмы народов», страны беззакония и чудовищных насилий над человеческой личностью. Именно так воспринял «Палату № 6» В. И. Ленин, которого, по свидетельству его сестры Ульяновой-Елизаровой, до глубины души потрясла чеховская повесть.

Огонь чеховской сатиры в «Палате № 6» направлен против юродивых проповедей примирения с гнусной российской действительностью, против толстовской философии «непротивления злу». Поборником этой реакционной философии явился доктор Рагин, проповедующий презрение к страданию и пространно толкующий о бесполезности протеста, о ненужности борьбы со злом, ибо, мол, все в мире целесообразно и не во власти человека изменить формы общественной жизни к лучшему. Философия Рагиных была выражением равнодушия к страданиям народных масс. Чехов разоблачил фальшь и реакционную сущность подобных теорий и на печальной судьбе самого Ратина показал, к чему на практике приводит отказ от разумной борьбы со всем, что уродует человеческую жизнь.

Идейное убожество буржуазной интеллигенции, ее духовное оскудение Чехов хорошо раскрыл в «Рассказе неизвестного человека» (1893). В главном герое рассказа дан тип отступника и ренегата, бывшего «социалиста», изменившего идеям борьбы

с деспотизмом и ныне проповедующего индивидуалистическую философию личного счастья, мещанского уюта, эгоистического благополучия. Чехов презирал интеллигентных неврастеников и нытиков, изверившихся в жизни и людях, слабовольных и дряблых «кисляков», которые, подобно героям «Рассказа неизвестного человека», много говорят об усталости и переутомлении, о своих душевных «страданиях», оставаясь равнодушными к стонам, доносящимся снизу.

Жизнь отдельной личности не может быть осмысленной и красивой, пока народ несчастен и подавлен. Чехов не уставал напоминать, что «кроме мягкого лампадного света, улыбающегося тихому семейному счастью, кроме этого мирка, в котором так спокойно и сладко живется» равнодушному обывателю, «есть ведь еще другой мир» (VIII, 369). И он призывал общество стряхнуть с себя сонную одурь, лень и апатию, поскорее вылечиться от «паралича души», который равносилен смерти, и бодро взяться за дело переустройства жизни — дело, способное захватить человека «до забвения самого себя, до равнодушия к личному счастью, ощущения которого так однообразны» (рассказ «Учитель словесности», 1894).

В то самое время, когда буржуазная декадентская литература проповедовала пессимизм и религиозную мистику, индивидуализм и равнодушие к общественным вопросам, Чехов славил жизнь, воспевал человека, его волю, разум и труд. «Веровать в бога не трудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, вы в человека веруйте!» (VIII, 567) — восклицал Чехов в «Рассказе старшего садовника» (1894). Миросозерцанию и творчеству Чехова были органически чужды нытье и пессимизм декадентствующих литераторов. Упадочные настроения, которые сеяли в русском обществе декаденты, Чехов зло осмеял в сатирической сказке «Рыбья любовь» (1892).

На упреки тогдашней критики в пессимизме, которым будто бы проникнуты его рассказы о «хмурых людях», Чехов отвечал презрительной улыбкой. Несколько позже Чехов говорил писателю Бунину: «Какой я пессимист? Ведь из моих вещей самый любимый рассказ—«Студент» (VIII, 564). В этом рассказе изображен юноша, душа которого переполнена радостью бытия, человек, влюбленный в жизнь—«восхитительную, чудесную и полную высокого смысла», готовый на борьбу и подвиг. И, конечно же, был прав М. Горький, который в свое время писал, что «каждый новый рассказ Чехова все усиливает одну глубоко ценную и нужную для нас ноту — ноту бодрости и любви к жизни»[6].

Еще более ощутимым было нарастание протестующих, мятежных мотивов в произведениях Чехова второй половины 90-х годов и начала 900-х. На творческой практике Чехова сказывались перемены, происходившие в общественной жизни России этого периода.

Теоретические споры между марксистами и народниками о путях развития России завершились полным разгромом народников. В стране бурными темпами развивался капитализм, численно рос рабочий класс. Обострялись противоречия между трудом и капиталом. На усиление капиталистической эксплуатации трудящиеся отвечали сплочением своих сил и организованными выступлениями. 1895 год знаменовал начало массового пролетарского движения в России. Созданный В. И. Лениным «Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса» возглавил борьбу русского пролетариата с царизмом и буржуазией. С этого времени освободительное движение в стране идет под знаменем социалистических идей.

Характеризуя эту эпоху, Ленин писал: «Пролетарская

борьба захватывала новые слои рабочих и распространялась по всей России, влияя в то же время и на оживление демократического духа в студенчестве и в других слоях населения»1.

Это «оживление демократического духа» среди непролетарских слоев населения России конца XIX — начала XX вв. нашло свое отражение в прозе и драматургии Чехова.

Видное место в творчестве Чехова этого периода занимает тема капитализма и положения трудящихся. Еще в рассказе «Бабье царство», напечатанном в 1894 году, Чехов писал о тяжелых условиях жизни и быта рабочих крупной капиталистической фабрики. Без прикрас, реалистически точно писатель рассказал о том, что «рабочие в бараках живут хуже арестантов», что материальное и правовое положение их не только не улучшается, а, наоборот, «с каждым годом становится все хуже и хуже» (VIII, 298). Те крошечные подаяния, которые делает рабочим владелица фабрики, — «миллионерша, эксплуата-торша» — нисколько не скрашивают общей картины нищеты и отвратительных жилищно-бытовых условий жизни рабочих.

Хищническую сущность русской буржуазии Чехов разоблачил в повести «Три года» (1895), которая вскрыла губительное влияние капитала на человеческую личность, правдиво изображала тяжелый труд и бедственное положение рабочих. На судьбе богатого купеческого рода Лаптевых раскрывается глубоко верная мысль о нравственном вырождении буржуазии.

с деспотизмом и ныне проповедующего индивидуалистическую философию личного счастья, мещанского уюта, эгоистического благополучия. Чехов презирал интеллигентных неврастеников и нытиков, изверившихся в жизни и людях, слабовольных и дряблых «кисляков», которые, подобно героям «Рассказа неизвестного человека», много говорят об усталости и переутомлении, о своих душевных «страданиях», оставаясь равнодушными к стонам, доносящимся снизу.

Жизнь отдельной личности не может б,ыть осмысленной и красивой, пока народ несчастен и подавлен. Чехов не уставал напоминать, что «кроме мягкого лампадного света, улыбающегося тихому семейному счастью, кроме этого мирка, в котором • так спокойно и сладко живется» равнодушному обывателю, «есть ведь еще другой мир» (VIII, 369). И он призывал общество стряхнуть с себя сонную одурь, лень и апатию, поскорее вылечиться от «паралича души», который равносилен смерти, и бодро взяться за дело переустройства жизни — дело, способное захватить человека «до забвения самого себя, до равнодушия к личному счастью, ощущения которого так однообразны» (рассказ «Учитель словесности», 1894).

В то самое время, когда буржуазная декадентская литература проповедовала пессимизм и религиозную мистику, индивидуализм и равнодушие к общественным вопросам, Чехов славил жизнь, воспевал человека, его волю, разум и труд. «Веровать в бога не трудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, вы в человека веруйте!» (VIII, 567) — восклицал Чехов в «Рассказе старшего садовника» (1894). Миросозерцанию и творчеству Чехова были органически чужды нытье и пессимизм декадентствующих литераторов. Упадочные настроения, которые сеяли в русском обществе декаденты, Чехов зло осмеял в сатирической сказке «Рыбья любовь» (1892).

На упреки тогдашней критики в пессимизме, которым будто бы проникнуты его рассказы о «хмурых людях», Чехов отвечал презрительной улыбкой. Несколько позже Чехов говорил писателю Бунину: «Какой я пессимист? Ведь из моих вещей самый любимый рассказ—«Студент» (VIII, 564). В этом рассказе изображен юноша, душа которого переполнена радостью бытия, человек, влюбленный в жизнь—«восхитительную, чудесную и полную высокого смысла», готовый на борьбу и подвиг. И, конечно же, был прав М. Горький, который в свое время писал, что «каждый новый рассказ Чехова все усиливает одну глубоко ценную и нужную для нас ноту — ноту бодрости и любви к жизни»[7].

Еще более ощутимым было нарастание протестующих, мятежных мотивов в произведениях Чехова второй половины 90-х годов и начала 900-х. На творческой практике Чехова сказывались перемены, происходившие в общественной жизни России этого периода.

Теоретические споры между марксистами и народниками о путях развития России завершились полным разгромом народников. В стране бурными темпами развивался капитализм, численно рос рабочий класс. Обострялись противоречия между трудом и капиталом. На усиление капиталистической эксплуатации трудящиеся отвечали сплочением своих сил и организованными выступлениями. 1895 год знаменовал начало массового пролетарского движения в России. Созданный В. И. Лениным «Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса» возглавил борьбу русского пролетариата с царизмом и буржуазией. С этого времени освободительное движение в стране идет под знаменем социалистических идей.

Характеризуя эту эпоху, Ленин писал: «Пролетарская

борьба захватывала новые слои рабочих и распространялась по всей России, влияя в то же время и на оживление демократического духа в студенчестве и в других слоях населения»1.

Это «оживление демократического духа» среди непролетарских слоев населения России конца XIX — начала XX вв. нашло свое отражение в прозе и драматургии Чехова.

Видное место в творчестве Чехова этого периода занимает тема капитализма и положения трудящихся. Еще в рассказе «Бабье царство», напечатанном в 1894 году, Чехов писал о тяжелых условиях жизни и быта рабочих крупной капиталистической фабрики. Без прикрас, реалистически точно писатель рассказал о том, что «рабочие в бараках живут хуже арестантов», что материальное и правовое положение их не только не улучшается, а, наоборот, «с каждым годом становится все хуже и хуже» (VIII, 298). Те крошечные подаяния, которые делает рабочим владелица фабрики, — «миллионерша, эксплуата-торша» — нисколько не скрашивают общей картины нищеты и отвратительных жилищно-бытовых условий жизни рабочих.

Хищническую сущность русской буржуазии Чехов разоблачил в повести «Три года» (1895), которая вскрыла губительное влияние капитала на человеческую личность, правдиво изображала тяжелый труд и бедственное положение рабочих. На судьбе богатого купеческого рода Лаптевых раскрывается глубоко верная мысль о нравственном вырождении буржуазии.

ее распаде и разложении, об исторической неизбежности гибели общества, основанного на власти денег и угнетении народных масс.

Хотя в обоих произведениях образы рабочих являются эпизодическими, но Чехов очень хорошо дает почувствовать духовную красоту людей физического труда, их спокойную уверенность в своем внутреннем превосходстве над теми, кто до времени командует ими. Чехов заставляет героиню «Бабьего царства», владелицу фабрики, произнести слова о том, что рабочие — умнейшие, «необыкновенные люди».

Но эти люди осуждены на подневольный, рабский труд, более тяжелый, чем труд крепостных рабов. В повести «Моя жизнь» (1896) Чехов прямо говорит, что в пореформенную, буржуазную эпоху значительно усовершенствовались формы эксплуатации трудящихся, но целиком сохранилась сущность ее. «Крепостного права нет, — пишет Чехов, — зато растет капитализм. И в самый разгар освободительных идей, так же, как во времена Батыя, большинство кормит, одевает и защищает меньшинство, оставаясь само голодным, раздетым и беззащитным. Такой порядок прекрасно уживается с какими угодно веяниями и течениями, потому что искусство порабощения тоже культивируется постепенно. Мы уже не дерем на конюшне наших лакеев, но мы придаем рабству утонченные формы, по крайней мере, умеем находить для него оправдание в каждом отдельном случае» (IX, 132).

Повесть «Моя жизнь» давала полное представление о возмутительном грабеже и эксплуатации рабочих со стороны предпринимателей, которые не хотели знать ни о каких правах рабочего, видя в нем только рабочую скотину. Заработанные потом и кровью деньги рабочим нередко приходилось «выпрашивать как милостыню, стоя у черного крыльца без шапок». Рабочих обманывали, обсчитывали, подвергали штрафам, унижали на каждом шагу, оскорбляли и обращались с ними крайне грубо. «В лавках нам, рабочим, сбывали тухлое мясо, леглую муку и спитой чай; в церкви нас толкала полиция, в больницах нас обирали фельдшера и сиделки, и, если мы по бедности не давали им взяток, то нас в отместку кормили из грязной посуды; на почте самый маленький чиновник считал себя вправе обращаться с нами, как с животными...» (IX, 135).

Внимание своих читателей Чехов фиксирует на многочисленных фактах, свидетельствующих о непримиримости интересов эксплуататоров и эксплуатируемых. В рассказе «Случай из практики» (1898) писатель резко подчеркивает классовое неравенство, рисует контрастную картину: одни «работают без отдыха, в нездоровой обстановке, делая плохой ситец, живут впроголодь и только изредка в кабаке отрезвляются от этого кошмара», а горстка паразитов, «так называемые хозяева, пользуются выгодами, хотя совсем не работают и презирают плохой ситец» (IX, 309 — 310).

Из произведений Чехова, таким образом, вырисовывается, картина бесправия и произвола, каторжных условий труда и лишений, на которые капитализм обрек миллионы трудящихся, раскрывается преступная, антинародная сущность капиталистического общества.

Чехов сумел верно уловить и в какой-то мере отразить нарастание глухого протеста рабочих против буржуазных право-порядков, враждебных интересам народа. Он пишет о необходимости «сильных, смелых, скорых» способов борьбы против владычества капитала. «Не ждать нужно, а бороться», — таково глубокое убеждение писателя, высказанное в повести «Три года» (VIII, 438).

Но Чехов не указывает ни средств, ни путей борьбы за освобождение трудящихся от ига буржуазии, ибо самому писателю они были неведомы. В этом заключалась историческая ограниченность политических взглядов писателя, отрицательно сказавшихся на идейном содержании его антикапиталистических произведений и на всем его творчестве.

В. И. Ленин назвал Россию страной «самого передового промышленного и финансового капитала» и, вместе с тем, страной «самого отсталого землевладения, самой дикой деревни»1. Под напором капитала в русской деревне интенсивно шел прочее обезземеливания крестьянства, совершался распад сельской, полуфеодальной общины, происходило классовое расслоение деревни. Жизнь опровергала фальшивые доктрины народников о нерушимости и вековой прочности общины.

Народническая идеализация крестьянского общинного быта вызывала у Чехова горькую иронию, ибо он видел, что в эпоху господства денежных, капиталистических отношений «община уже трещит по всем швам» и что в этих условиях община — «это толпа, искусственно связанная, как толпа арестантов» (XVIII, 22).

С критикой народнических теорий, имевших в 90-е годы довольно широкое хождение, Чехов выступил еще в 1892 году в рассказе «Соседи». В упоминавшейся выше повести «Моя жизнь» Чехов, в противовес писателям народнического толка, сказал горькую правду о пореформенной деревне с ее «невежеством, физической грязью, пьянством, поразительно высокой детской смертностью», голодом и нищетой крестьян (IX, 1691. В повести «Дом с мезонином» (1896) Чехов писал, что сами условия общественной жизни, буржуазная действительность обрекают крестьянство на нужду, нечеловечески тяжелый труд.

голод и бескультурье. Весь ужас положения крестьян, говорит Чехов, в том, что им «некогда вспомнить о своем образе и подобии; голод, холод, животный страх, масса труда, точно снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности» (IX, 96).

Чехов ясно сознавал необходимость раскрепощения крестьянства, избавления его от непосильного труда, предоставление ему гражданских прав и свобод. Вольный труд и свобода — вот что нужно крестьянам и чего так недостает им теперь, говорит Чехов. «Сделайте же для них ненужным грубый животный труд, дайте им почувствовать себя на свободе» (IX, 97). Попытки либерально-народнической интеллигенции улучшить положение крестьян путем распространения среди них грамоты вызывают со стороны Чехова резкое осуждение, ибо пока «народ опутан цепью великой», он больше всего нуждается в свободе и человеческих условиях жизни, а толки о книгах и библиотечках лишь отвлекают в сторону от важнейших общественных задач. В «Доме с мезонином» Чехов выступил с разоблачением мелкобуржуазной теории «малых дел».

Гнетущие картины деревенской жизни и быта нарисованы Чеховым в его знаменитой повести «Мужики» (1897). Правительственные подати и налоги, на выплату которых у крестьян нет средств, произвол властей, бесчинства станового пристава и старосты, полнейшее бесправие, страшная нищета, заставляющая крестьян с завистью вспоминать времена крепостного права, изнурительный труд, от которого по ночам болит все тело, — все это огромной своей тяжестью давит крестьянина, ожесточает, озлобляет его, отравляет ему существование. Мужиками помыкают люди «корыстолюбивые, жадные, развратные, ленивые, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать» (IX, 220). Крестьянство отдано «на поток и разграбление капиталу и фиску» (Ленин)1, оно осуждено на темноту, невежество. Не только внутри общины, но даже внутри крестьянской семьи царят раздор, взаимная вражда, борьба. Безземелие и бедность гонят крестьянина в город. В деревне происходит пролетаризация крестьянства, обостряются классовые противоречия, растет ненависть трудового крестьянства к помещикам и деревенской буржуазии.

Крестьянка Степанида в рассказе «Новая дачка» (1899) говорит: «Должно, нет нам счастья ни на том, ни на этом свете. Все счастье богатым досталось» (IX, 335).

Каким путем счастье достается богатым и как приобретается само это богатство, Чехов прекрасно и правдиво показал в повести «В овраге» (1900), которую он назвал «последней повестью из народного быта».

Когда-то Чехов писал, что самый легкий способ приобретения богатства «состоит в забвении одной всем мешающей вещи — совести. Воруй и грабь» (I, 285). Этим путем разбоя, грабежа, воровства, обмана и насилий разбогател герой чеховской повести Цыбукин, являющийся типичным представителем деревенской буржуазии. Через тяжелые преступления идет к богатству и почестям его невестка Аксинья, в облике которой писатель подчеркивает нечто змеиное, указывает на черты звериного хищничества. Цыбукины богатеют на обнищании и разорении крестьян, постепенно превращающихся в деревенских пролетариев.

Повесть Чехова хорошо иллюстрирует глубокую правду слов В. И. Ленина о том, что «и человеческий труд, и человеческая личность, и совесть, и любовь, и наука — все неизбежно становится продажным, пока держится власть капитала»1. Повесть проникнута глубочайшим чувством ненависти писателя к буржуазии и гуманистической любовью к ее жертвам — трудящимся города и деревни. Чехов верил в освобождение крестьянства от порабощения и неволи, как он глубоко верил в светлое будущее всего русского народа. Устами положительных героев повести .«В овраге» Чехов говорит, что как ни велико зло, оно будет побеждено: «все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой» (IX, 400).

Не будучи марксистом, Чехов своей критикой капитализма, обличением городской и сельской буржуазии помогал русским марксистам-ленинцам сплачивать рабочих и все демократические силы страны в их борьбе против мира тунеядцев, эксплуататоров и угнетателей.

Паразитической жизни господствующих классов Чехов противопоставляет трудовую жизнь народных масс и лучших людей из интеллигенции. Каждый член общества должен быть поставлен в такие условия, при которых труд — физический или умственный — был бы необходим и обязателен, ибо «без труда не может быть чистой и радостной жизни» (VIII, 400). Свое отрицательное отношение к праздной, нетрудовой жизни Чехов определенно высказал в письме к Суворину в апреле 1897 года: «Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений» (XVII, 59).

Презирая лень, осуждая праздность, Чехов своим творчеством славил творческий, созидательный труд, славил челове-

ка-труженика, его духовную энергию, силу и способность упорным трудом преодолевать все преграды и неуклонно идти к цели. Чехов мог бы повторить слова Некрасова: «Воля и труд человека дивные дивы творят».

Эти слова прекрасно раскрывают основной смысл драмы

Чехова «Чайка» (1896). Героиня этой пьесы Нина Заречная выступает воплощением человеческой воли и целеустремленного труда — замечательных качеств характера, благодаря которым Заречная сумела преодолеть все невзгоды и большое личное горе и, в конце концов, победить.

Подлинным гимном труду и суровым осуждением пошлого, никчемного существования прозвучала чеховская драма «Дядя Ваня», вышедшая годом позже «Чайки». Устами доктора Астрова в пьесе выражена заветная мысль писателя: «праздная жизнь не может быть чистою» (XI, 214). Сам Астров — человек бескорыстного труда: он работает как никто в уезде, лечит крестьян, помогает народу, хочет, чтобы жизнь народная в будущем была прекрасной. «Такие люди редки, их нужно любить», — говорит Чехов.

Необыкновенно трудолюбив, скромен и честен другой герой пьесы — Войницкий; этими же достоинствами отличается его племянница Соня. Все это добрые, обаятельные, чудесные люди. Но трагизм их положения заключается в том, что плодами их самоотверженного труда нередко пользуются гадкие пошляки, тупые и ограниченные существа, мелкие и самолюбивые, вроде бездарного профессора Серебрякова. Сами по себе хорошие люди, войницкие становятся жертвами общественного строя, при котором, говоря словами Белинского, скоты блаженствуют, а все благородное страждет.

Благородный труженик, незаметный и скромный, добросовестно относящийся к своему гражданскому и служебному долгу, честный и гуманный, был положительным героем произведений Чехова. Таких людей писатель обычно находил среди демократической русской интеллигенции, проникнутой любовью к народу. Это были по преимуществу медицинские работники, учителя, прогрессивно настроенная молодежь, люди интеллигентных профессий в городе и деревне.

Нравственная красота и величие демократа-труженика раскрыта Чеховым в образе врача Дымова, человека внешне ничем не примечательного, но подлинно великого подвижника-героя (рассказ «Попрыгунья»), В прекрасном рассказе «На подводе» (1897) дан типический образ сельской учительницы Марьи Васильевны, совершающей чудеса трудового подвига: в невыносимо тяжких условиях, материально необеспеченная, одинокая, она молчаливо, безропотно занята своим делом, вне которого уже не мыслит своего существования. Она на практике осуществляет то, что говорит один из персонажей чеховской драмы «Три сестры»: «Человек должен трудиться, работать в поте

лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги» (XI, 245).

Практическая деятельность и пропаганда любимых сердцу

писателя героев, их дело и слово были «призывом к новым формам жизни, высоким и разумным, накануне которых мы живем, быть может, и которые предчувствуем иногда...» (IX, 469).

Наиболее чуткие и совестливые герои Чехова предчувствовали неизбежность таких перемен, после которых не будет праздных тунеядцев и бесправных рабов, а будет создано общество равных и свободных тружеников. Чехов и его герои предчувствовали приближение «здоровой и сильной бури», способной изменить весь строй общественной жизни в стране. «Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря и скоро сдунет с нашего общества лень, равнодушие к труду, гнилую скуку», — писал Чехов в «Трех сестрах» незадолго до первой русской революции (XI, 246).

Чем ощутимее было приближение «громады» — народной революции, тем смелее были выступления Чехова против самодержавия и буржуазного строя в России и тем острее ставил писатель вопрос о месте интеллигенции в общедемократической борьбе народа за свободу.

Широко известный рассказ «Человек в футляре». (1898), написанный в пору подъема освободительной волны в стране, был смелой критикой царского деспотического режима, стремившегося подавить тягу народа к свободе и преградить дорогу всему новому, передовому в жизни. В Беликове воплощен страх реакционеров перед всем новым, неведомым и слепая приверженность к старине. Беликовы были заклятыми врагами свободы, народа, революции. Тип «человека в футляре» Беликова, в сущности, был логическим развитием образа унтера Пришибеева, поставленного в несколько изменившиеся исторические условия: Пришибеевы разбойничали в разгар реакции, Беликовы действуют подло и трусливо в период пробуждения народа к революционной борьбе с царем, помещиками и буржуазией.

В таких рассказах, как «Ионыч» и «Крыжовник» (1898), Чехов изобразил процесс перерождения интеллигента в обывателя. Писатель решительно осудил крайнюю узость, мещанскую ограниченность духовных интересов буржуазной интеллигенции, повернувшейся спиною к народу и озабоченной только личным благополучием. Отказ от борьбы во имя личного спокойствия и сытой жизни Чехов называет эгоизмом и пошлостью.

Такая животная, утробная жизнь была ему глубоко ненавистна. Чехов «обладал искусством всюду находить и оттенять пошлость — искусством, которое доступно только человеку высоких требований к жизни, которое создается лишь горячим желанием видеть людей простыми, красивыми, гармоничными.

Пошлость всегда находила в нем жестокого и строгого судью» (Горький)[8].

Рассказ «Крыжовник» заканчивается словами: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные...» (IX, 273).

Каждое новое произведение Чехова было напоминанием о судьбе миллионов несчастных, о подневольном положении народных масс, о необходимости безустали и бескорыстно служить народу. Жить так, как ныне живет народ, говорил Чехов, больше невозможно.

В самый канун революции 1905 года Чехов создает рассказ «Невеста» и драму «Вишневый сад», в которых отчетливо выражены ненависть великого писателя-демократа к эксплуататорскому строю и стремление к свободе, вера в нее, надежда на нее и нетерпеливое ожидание революции. Старый мир прогнил насквозь, разоряются и приходят в запустение некогда цветущие помещичьи усадьбы, дворянство вырождается и обречено на гибель. Раневские и Гаевы уступают место предприимчивому, расчетливому Лопахину, хищническая сущность которого в пьесе Чехова раскрыта вполне, хотя писатель несколько смягчает облик этого нового «хозяина» жизни. Драма Чехова воплощает страстную мечту о будущем, которое представляется цветущим садом свободы, радости и счастья.

Чехов был проникнут убеждением, что человечество неуклонно, хотя пока еще и медленно, идет по пути свободы. Надо только не ждать — надо действовать, бороться, всеми силами помогать пришествию дня свободы — вот смысл «Вишневого сада», «Невесты», «Крыжовника» и многих других произведений, созданных Чеховым на грани двух веков. Многозначителен тот факт, что смелая, умная и честная девушка Надя Шу-мина из рассказа «Невеста» уходит в революцию. Это — путь всех честных и смелых людей.

7

Лев Толстой однажды сказал, что Чехов — истинный, большой, совершенно оригинальный художник, которого нельзя даже сравнить с прежними русскими писателями, несравненный художник. «Да, да, — подтвердил Толстой, — именно: несравненный художник... Художник жизни». Метко назвав Чехова «Пушкиным в прозе», Толстой заметил, что Чехов выработал свои художественные приемы, что «он, как Пушкин, двинул вперед форму. И это большая заслуга»[9].

Чехов «двинул вперед» художественную форму рассказа (или новеллы), довел этот жанр литературы до высшего совершенства. Создавая рассказ, Чехов, по его признанию, хлопотал «прежде всего о его рамках», т. е. о его размере, объеме. Действительно, все его рассказы — юмористические, сатирические и драматические — отличаются предельной сжатостью краткостью, лаконизмом. Чехов имел право гордиться тем, что он умеет «коротко говорить о длинных вещах», а писать кратко — это и значило для него писать талантливо.

«Нужно, чтобы все было стройно, кратко и обстоятельно», — писал Чехов (V, 15). Здесь понятия краткости и обстоятельности, т. е. содержательности, рассказа поставлены Чеховым рядом: ведь лаконизм повествования ни в какой мере не исключает богатства содержания, а, наоборот, обязательно предполагает наличие его в коротком по объему произведении. И, действительно, присущая чеховскому рассказу максимальная краткость не мешала полноте выявления авторских мыслей и чувств, глубине и яркости изображения жизни и человеческих характеров. Короткий рассказ — рассказ размером «в ладонь» — у Чехова всегда был, как мы видели, наполнен значительнейшим идейным содержанием. Прочтешь такой маленький рассказ Чехова, вдумаешься в него — «и какой простор мыслям, настроению, какая широкая картина русской жизни!»[10]

Для достижения такого единства краткости и содержательности рассказа Чехову приходилось «много слов и мыслей пригонять в одно слово» (V, 16), упорно и настойчиво работать над каждой фразой, «люто марать» рукопись, выбрасывая из нее все, что представлялось ему лишним или необязательным. Чехов был убежден, что искусство писать заключается в умении вычеркивать ненужное и плохо написанное.

В чеховских рассказах нет лишних, ненужных действующих лиц: количество их сведено до минимума. Чехов вводил в рассказ одного или двух героев, ставил их в центре повествования и на них сосредоточивал внимание читателя. «Из массы героев и полугероев берешь только одно лицо — жену или мужа — кладешь это лицо на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь, а остальные разбрасываешь по фону, как мелкую монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна большая луна и вокруг нее масса очень маленьких звезд» (XIV, 209). Подробное жизнеописание действующего лица не входило в задачу писателя. Герои большинства его рассказов даются не в процессе их постепенного внутреннего развития и роста, а предстают перед читателем в «готовом виде», с уже сложившимся характером. Подлинная же природа изображаемого человека, его внутренняя сущность, главные свойства его характера — и хорошие, и плохие — раскрывались преимущественно в том или ином поступке героя. Чехов по обыкновению воспроизводит в рассказе наиболее характерный эпизод из биографии героя, рассказывает о каком-либо смешном, нелепом или трагическом случае, происшедшем в его жизни, и многое в таком человеке становится нам понятным.

Яркому зрительному восприятию действующего лица способствует изображение его внешности. Однако портреты своих героев Чехов рисует опять-таки очень кратко, обычно без подробных описаний одежды и лица героя, настойчиво подчеркивая какую-нибудь важную деталь в его наружности; так, колючее лицо и крепко сжатые кулаки хорошо характеризуют всегда готового на расправу унтера Пришибеева, а темные очки, зонтик и галоши дают живое представление о «человеке в футляре» и т. д. Одному молодому писателю Чехов разъяснил, что для того, чтобы подчеркнуть, например, бедность просительницы, не нужно тратить много слов, не нужно говорить о ее жалком, несчастном виде, а следует только вскользь сказать, что она была, допустим, в рваной накидке. Об остальном читатель догадается сам.

Каждого героя своих рассказов Чехов заставлял говорить таким языком, каким в действительности, в реальной жизни говорит человек данной профессии и склада характера, образования и возраста, представитель данного сословия или класса: чиновник, купец, крестьянин, литератор, дети или взрослые. Оттого, что Чехов с одинаковым вниманием и проникновением разговаривал с ученым и безграмотной деревенской женщиной, с нищим и поэтом, с монахом и земским учителем, с каторжным и крупным заводчиком, в рассказах Чехова — по верному замечанию Куприна — «профессор говорит и думает, именно как старый профессор, а бродяга, как истый бродяга»[11]. Через прямую речь героя, богатую разговорными интонациями и насыщенную характерными словами и синтаксическими оборотами, через живой, непринужденный и динамичный диалог, которому всегда отведено в чеховских рассказах значительное место, прекрасно раскрываются психология и социальные качества изображаемых лиц. Той же цели служили и выразительные фамилии действующих лиц в ряде его юмористических и сатирических рассказов: Дробискулов, Пришибеев, Гадю-

кин, Потрошилов, Пустяков, Елдырин, Пауков, Шельмецов, Грязноруков и много подобных.

Большой художник, Чехов дал в своих произведениях широкое обобщение жизни, запечатлел ее в типических образах, выписанных рельефно и оттого надолго запоминающихся. Чехов создал целый ряд социально емких литературных обра-

зов-типов. Учитель греческого языка Беликов, «хамелеон» Очумелов, обыватель Ионыч, унтер Пришибеев, безвольная и обезличенная Душечка и множество других образов еще при жизни писателя стали нарицательным обозначением уродливых социальных явлений русской действительности его эпохи.

Для своих рассказов Чехов никогда не выдумывал сюжетов, — их давала ему жизнь, которую он так хорошо знал. Взятые им обыкновенные житейские сюжеты, простые и будничные, были лишены надуманных, сочиненных эффектов, они были правдивы и в то же время драматичны, остры и увлекательны. Даже в его ранних юмористических рассказах, построенных отчасти на анекдотических сюжетах, за комическими положениями и смешными словами скрывалась горестная жизненная правда, полная противоречий, острой борьбы и драматизма.

События, составляющие основу сюжета чеховских рассказов, развиваются с необыкновенной быстротой и стремительностью. При этом относительно конечных результатов таких столкновений или борьбы между героями Чехов все время держит читателя в полном неведении. Конец рассказа обычно трудно предвидеть, развязка в нем часто наступает совершенно неожиданно для читателя; в то же время подобная «фейерверочная», как выразился Чехов, развязка является у него всегда строго мотивированной, естественной, психологически оправданной.

Чехов избегал подробных авторских пояснений к событиям, о которых он рассказывал, не допускал пространных описаний природы и предметной обстановки, в которой действуют его герои. Он тщательно заботился о том, чтобы описания природы были картинными, т. е. такими, «чтобы читатель, прочитав и закрыв глаза, сразу мог вообразить себе изображаемый пейзаж» (XVI, 235). Тут нужны были слова, точно передающие окружающее. Чехов не любил пользоваться «готовыми словами», избитыми или напыщенными выражениями, шаблонными литературными фразами, вроде: «ночь тихо спускалась на

землю» или «причудливые очертания гор». Его описание, например, осени было необыкновенно просто, правдиво и потому картинно: «Приближалась осень, и в старом саду было тихо, грустно и на аллеях лежали темные листья. Уже рано смеркалось» (IX, 291).

Скупой на слова, враждебно относившийся к дешевым эффектам и условным «красивостям», Чехов в своем повествовании и описании стремился быть возможно более полно правдивым, простым, немногословным и искренним. И в самом деле, то, что он говорит, выходит у него «потрясающе убедительно и просто, до ужаса просто и ясно, неопровержимо верно... Речь его всегда облечена в удивительно красивую и тоже до наивности простую форму, и эта форма еще усиливает значение речи». Так писал о Чехове М. Горький, называя его блестящим, непревзойденным стилистом, великолепным знатоком родного языка: «Как стилист, Чехов недосягаем, и будущий историк литературы, говоря о росте русского языка, скажет, что язык этот создали Пушкин, Тургенев и Чехов»[12].

Таким в самых общих чертах представляется Чехов как мастер короткого рассказа.

8

Литературное творчество Чехова последних лет его жизни тесно связано с историей сценического искусства в России. Возникший в 1898 году Московский Художественный театр, возглавленный Станиславским и Немировичем-Данченко, своим существованием и расцветом во многом обязан Чехову. Чехов дал театру ряд выдающихся пьес: «Чайка», «Дядя Ваня»,

«Три сестры», «Вишневый сад». Они были новаторскими по своей сущности. В сценических произведениях, как и в своих рассказах, Чехов отражал и утверждал правду жизни. Он добивался того, чтобы на сцене было все так же просто и вместе с тем так же сложно, как это происходит в действительности. Недаром зритель, присутствуя на чеховском спектакле, испытывает такое ощущение, будто перед ним не сцена и не актеры, а доподлинная, живая жизнь. Это происходит оттого, что в пьесах Чехова нет условного развития драматического сюжета, нет нарочито эффектных сцен с отравлениями и неожиданными выстрелами, нет напыщенных декламаций в речи героев. Поборник новых форм театрального искусства, Чехов своими пьесами изгонял с русской сцены господствовавшие ранее ложь, рутину, мелодраматизм и пошлость, он сосредоточил в пьесах внимание на правдивой передаче душевных переживаний обычных, рядовых, простых людей.

Актерский коллектив Московского Художественного театра глубоко проник в дух чеховских драм и комедий, дал им верное сценическое истолкование. Так завязалась и окрепла плодотворная творческая дружба лучшего театра и Чехова-

драматурга. Эта связь с театром не прерывалась до последних дней жизни писателя.

В том же 1898 году состоялось личное знакомство Чехова с А. М. Горьким, положившее начало их прочной и сердечной дружбе. Горького, в творчестве которого мощно звучал призыв к революции, Чехов горячо любил и высоко ценил как писателя. Известно, что Чехов в 1902 году публично отказался от звания почетного академика в знак протеста против действий

Николая Н, отменившего выборы М. Горького в почетные академики. Чехов внимательно следил за горьковскими сборниками «Знание» и в письме от 11 апреля 1902 года писал, что там «верховодят очень порядочные люди» (XIX, 277). Чехов вошел в литературный кружок «Среда», объединявший демократических писателей, вел оживленную переписку и часто встречался с Горьким, Куприным, Буниным и другими писателями, а также с актерами и учеными, неизменно стараясь быть в курсе общественной и культурной жизни страны. В письмах и личных встречах Антон Павлович с увлечением говорил о Горьком, Андрееве, Куприне, Бунине, о новых течениях в литературе, и вместе с тем отрицательно отзывался о декадентах, называя их неискренними кривляками, бессмысленными подражателями иностранным писателям.

Будучи тяжело болен туберкулезом, Чехов с 1898 по 1904 год жил на юге, в Ялте. Однако жизнь в ялтинской «ссылке», вдали от крупных культурных центров России, не ослабила творческой и общественно-политической активности Чехова. В год переезда в Ялту Чехов окончательно порывает с реакционным издателем Сувориным, признав, что поведение его газеты «Новое время» в судебном процессе Дрейфуса — Золя было «просто отвратительно и гнусно», причем самого Суворина он назвал «ужасно лживым» человеком. Политическое зрение писателя обострилось. Он внимательно читает все, что писали газеты, тревожно переживает сообщения о подготовке, а потом и о начале войны России с Японией. Одно время он, несмотря на болезнь, собирался ехать на войну. Об этом своем намерении он не раз делился в письмах: «Если в конце июня и в июле буду здоров, то поеду на войну...» (XX, 248); «Если буду здоров, то в июле или в августе поеду на Дальний Восток не корреспондентом, а врачом. Мне кажется, врач увидит больше, чем корреспондент» (XX, 268); «В июле или в августе, если здоровье позволит, я поеду врачом на Дальний Восток» (XX, 270).

Пристально и вдумчиво следил он за всем, что происходило в Петербурге и в Москве, проявлял живейший интерес к фактам выражения недовольства политикой царского правительства со стороны студенческой молодежи и рабочих, волновался, мучился и болел всем тем, чем болели лучшие русские люди. А. И. Куприн рассказывает, что когда при Чехове говорили «о нелепых, темных и злых явлениях нашей общественной жизни», то легко было «видеть, как сурово и печально сдвигались его густые брови, каким страдальческим делалось его лицо и какая глубокая, высшая скорбь светилась в его прекрасных глазах»'. [13]

По свидетельству близко знавших его людей, Чехов ждал революции в России и всегда очень оживлялся, внутренне загорался, когда речь заходила о забастовках и демонстрациях против правительства. Как говорит писатель В. Вересаев, душу Чехова встряхнуло «революционное электричество, которым в то время был перезаряжен воздух»: «Глаза его разгорались

суровым негодованием, когда он говорил о неистовствах Плеве, о жестокости и глупости Николая И»[13]. Другой современник Чехова — писатель Н. Телешов рассказывает, что «нередко Чехов говорил о революции, которая неизбежна и скоро будет в России»[14] [15]. По воспоминаниям писателя С. Елпатьевского, перед первой русской революцией Чехов «стал верующим» в то, что «хорошая жизнь для России придвинулась вплотную, что вот-вот перестроится вся Россия по-новому, светлому, радостному»[16].

Чехов глубоко верил в силу и победу русского народа. «Да,, народные силы бесконечно велики и разнообразны», — заметил он в письме к академику Кондакову от 2 марта 1901 года (XIX, 48). В рассказе «У знакомых» Чехов сочувственно цитирует стихи из некрасовской «Железной дороги», выражающие уверенность в мощь русского народа, который победит врага и проложит себе широкую и ясную дорогу к счастью.

В народных массах Чехов видел главную движущую силу истории. Он писал: « ...что создано историей, то и сокрушается не чиновничьими головами, а тою же историей, т. е. историческими движениями в народной жизни» (XVI, 86).

Но Чехов не видел в русском пролетариате той надежной и решающей революционной силы, которая способна уничтожить ненавистный писателю и всему народу царизм, сумеет разбить буржуазный общественный строй и создать государство свободных и равноправных граждан. Чехов не знал, что путь к свободе и справедливости, защите которых он посвятил свое творчество и свою жизнь, лежит через вооруженную борьбу пролетариата, через социалистическую революцию. Однако объективно вся деятельность Чехова служила великим целям пролетарской революции, помогала приблизить час ее неизбежного наступления в России. В борьбе русского пролетариата за свое освобождение Чехов был его верным и надежным союзником.

* * *

Сто лет минуло со дня рождения Антона Павловича Чехова Откликаясь на смерть Чехова, которая последовала 15 июля 1904 года, один из его современников пророчески писал: «Пройдут годы и столетия, и время сотрет даже самую память о тысячах тысяч живущих ныне людей. Но далекие грядущие потомки, о счастье которых с такой очаровательной грустью мечтал Чехов, произнесут его имя с признательностью и с тихой печалью о его судьбе»[17]. Сегодня, в столетний юбилей великого писателя, советский народ с признательностью произносит имя Чехова, видя в нем своего большого и искреннего друга, огромного и самобытного художника-демократа, свободолюбца и патриота.

Наследник лучших традиций критического реализма, у истоков которого стоят Пушкин и Гоголь, Чехов продолжил и развил «великолепнейшую и, может быть, наиболее социально плодотворную линию русской литературы — линию обличительно-реалистическую» (Горький). Чехов обогатил русское искусство новым содержанием, темами и сюжетами, выступил гениальным новатором в прозе и драматургии, довел до высокого совершенства русский язык, стал в первый ряд мировых художников слова. Большая жизненная правда, народность творчества, высокая идейность, острота социальных обличений, патриотический пафос, тончайшее художественное мастерство изображения людей и действительности — вот что дорого нам в литературном наследии Чехова. Его творчество завершало собою период наивысшего расцвета дооктябрьской реалистической русской литературы, составляющей гордость и славу нашего народа и русской нации. Одновременно это творчество предворяло возникновение новой, пролетарской литературы, родоначальником которой выступил М. Горький и которая в наши дни является самой идейной, передовой, подлинно народной и самой свободной литературой мира.

Бессмертные творения великого русского писателя обогащают наши знания о невозвратном проклятом прошлом, служат оружием в нашей сегодняшней борьбе против собственнического мира, вдохновляют народ на новые дела и подвиги во славу своей Отчизны, являются прекрасным и неиссякаемым источником духовного обогащения и эстетического воспитания советского человека.

Художественное наследие Чехова дорого и понятно «не только всякому русскому, но и всякому человеку вообще. И это главное» (Л. Толстой). Вот почему столетний юбилей гениального русского писателя с такой любовью и так торжественно отмечается как народами нашей многонациональной страны, так и прогрессивным человечеством всего земного шара, является большим культурным праздником мирового значения.

1

А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем. Гослитиздат, М., 1944—1951, т. VII, стр. 190. Дальнейшие ссылки на это издание даются в тексте брошюры (том обозначен римской цифрой, страница — арабской).

2

1 Сб, «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 3.

3

4

В. И. Ленин. Сочинения, т. 5, стр. 40—41.

5

В. И. Ленин. Сочинения, т. 10, стр. 230.

6

Сборник «М. Горький и А. Чехов», изд. АН СССР, 1937, стр. 131.

7

Сборник «М. Горький и А. Чехов», изд. АН СССР, 1937, стр. 131.

8

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 394.

9

Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений, т. 54, стр. 191.

10

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 268.

33

11

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 417. 34

12

Сб. «М. Горький и А. Чехов», 1937, стр. 130.

13

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 408.

14

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», 1952, стр. 449.

15

Там же, стр. 433.

16

Там же, стр. 460.

17

Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», стр. 427.

Content

Кулешов Фёдор Иванович Антон Павлович Чехов

1

5

7

1