Айн Рэнд - Подумай дважды (Think Twice)

ИДЕАЛ

Предисловие редактора английского издания книги The early Ayn Rand

Пьеса «Идеал» была написана в 1934 году, в то время, когда у Айн Рэнд были все основания, чтобы считать себя несчастной. Роман «Мы живые» издатели отвергли, как «слишком интеллектуальный» и слишком оппозиционный Советской России (это было время «Красной декады» в Америке), пьесу «В ночь на 16 января» никто не хотел ставить, и ничтожные сбережения мисс Рэнд стремительно иссякали. Изначально это произведение было написано как повесть, но затем, возможно через год или два, писательница сильно изменила его и повесть превратилась в пьесу. Она никогда не была поставлена на сцене.

После темы политики, основной в ее первом изданном литературном произведении, Айн Рэнд обращается к предмету своих ранних рассказов—человеческим ценностям и их роли в жизни людей. Она сосредоточивается на негативном, но на этот раз это не сатира, она проникновенна и серьезна. Теперь в центре ее внимания бесчестность человеческой натуры, неумение людей следовать идеалам, которые они сами же прокламируют. Тема пьесы — зло, которое вызывает разрыв идеалов с настоящей жизнью.

Одна знакомая мисс Рэнд, дама среднего возраста консервативных взглядов, как-то призналась ей, что боготворит одну знаменитую актрису и жизнь бы отдала за знакомство с ней. Мисс Рэнд усомнилась в ее искренности, и ей пришло в голову, что это могло бы стать сюжетом для драмы: знаменитая актриса, красивая настолько, что мужчины считают ее внешность воплощенным идеалом, на самом деле забирает жизни у своих поклонниц. Она дает им понять, что ее жизнь в большой опасности. До сих пор поклонницы заверяли ее в своей преданности — на словах, поскольку это ничего им не стоило. Однако теперь это не далекая мечта, а реальность и требует от них реальных действий, а в противном случае — они предательницы.

— О чем вы мечтаете? — спрашивает актриса Кэй Гонда одного героя в пьесе.

— Ни о чем, — отвечает тот. — Какая польза мечтать?

— Какая польза жить?

— Никакой. Но кто в этом виноват?

— Те, кто не умеет мечтать.

— Нет. Те, кто умеет только мечтать.

В дневниковой записи того времени (датировано 9 апреля 1934 г.) мисс Рэнд подробно развивает эту мысль:

«Я верю — и я хочу собрать все факты, это подтверждающие, — что самое страшное проклятие человечества — это способность создавать идеалы, как что-то совершенно абстрактное и далекое от ежедневной жизни. Другими словами, способность жить определенным образом и при этом думать совершенно по-другому исключает размышление из реальной жизни. Это касается не сознательных лицемеров, поступающих так умышленно, но тех еще более опасных и безнадежных людей, которые сами по себе закрывают глаза на глубокую трещину между их убеждениями и их жизнью и при этом верят, что у них есть убеждения. Это касается именно их—либо их убеждения, либо их жизнь бессмысленны, а чаще всего и то и другое»: — Эти «опасные и безнадежные люди» могут называть свои идеалы «светскими приличиями» (маленький бизнесмен из пьесы) или заботой о массах (коммунист), волей Божьей (проповедник) или минутным удовольствием (повеса Каунт); они могут оправдываться тем, что добро все равно невозможно и поэтому борьба за него бессмысленна (художник). «Идеал» выразительно схватывает сущность каждого из них во всем их многообразии и показывает, как много у них общего. В каком-то смысле это произведение — проявление интеллектуальной силы автора. Это философский путеводитель по лицемерию, драматический перечень видов идеалов, свидетельствующий о бессилии идеалов, бессилии, причина которого в их оторванности от жизни.

(Но при этом перечень не дается по ходу развития сюжета. В структуре пьесы нет развития действия или обязательной связи между актами. Это ряд ассоциативных коротких эпизодов, часто очень своеобразных, но, думаю, для театральной постановки требующих определенного выстраивания.)

Дуайт Лэнгли, художник, воплощение зла, против которого обращена пьеса; на самом деле он приверженец платонизма и исповедует ту точку зрения, что прекрасное недостижимо в этом мире и совершенство недоступно. Так как он утверждает, что идеалы не могут быть воплощены на земле, он не может, что вполне логично, верить ни одному, даже когда сталкивается с воплощением идеала лицом к лицу. Поэтому, хотя он и знает лицо актрисы Кэй Гонда лучше, чем свое собственное, он (единственный из всех персонажей) не узнает ее, когда она появляется в его жизни. Слепота, причина которой философски объясняется, приводит к тому, что он предает ее, и эта превосходная конкретизация идеи пьесы завершает драматичный первый акт.

В дневниковых записях того времени мисс Рэнд выделяет религию как основную причину того, что человечество утратило честность. Из них следует, что худший из персонажей, вызывающий у нее самое большое возмущение, это Хикс — проповедник, утверждающий, что земные страдания предвещают блаженство на небесах. В замечательно продуманной сцене мы видим, что не порочность, а его религиозность, восславляющая добродетель, заставляет его требовать отдать Кэй Гонду в жертву худшему из созданий. Такое проповедование жертвенности как идеала душит мораль, и в этом случае религия. независимо от того, какие цели она изначально ставит, систематически насаждает лицемерие; она учит, что достижение своих ценностей — занятие низкое («эгоистичное»), а отказ от них — дело благородное. «Отказываться от них» на практике означает предавать их.

«Никто из нас, — жалуется один из персонажей, — не выбирал той унылой, лишенной надежды жизни, которую вынужден вести». Но, как показывает пьеса, все эти люди выбрали жизнь, которую Бедут. Они оказываются лицом к лицу перед теми идеалами, к которым они, как они утверждали, страстно стремились, но это им не нравится. Их показной «идеализм» — это своего рода самообман, который позволяет им убеждать себя и других, что они стремятся сделать что-то возвышенное. Но на самом деле они не стремятся.

Кэй Гонда их полная противоположность — по ее мнению, нет ничего более жалкого, чем идеал. Ее пылкое желание жить не может примириться с уродством, болью и «унылыми маленькими радостями», которые она видит вокруг, и она испытывает страстную потребность убедиться, что она не единственная, кто так думает. Нет сомнений, что сама Айн Рэнд разделяла взгляды Кэй Гонды и часто ее одиночество и что плач Кэй в пьесе—это ее собственный плач.

«Я хочу видеть настоящее, живое, а в доме, где я провожу свои дни, я создаю это счастье, как иллюзию! Я хочу настоящего счастья! Я хочу знать, что есть кто-то где-то, кто тоже хочет его! Или какой толк его видеть и работать и сгорать ради невозможного видения? Душе тоже нужна пища. Я могу иссякнуть».

В эмоциональном плане пьеса «Идеал» не похожа на другие произведения Айн Рэнд. Но в ней внимание автора почти безраздельно сфокусировано на зле или бездарности; она наполнена одиночеством Кзй Гонды, чувствующей себя оторванной от человечества; горьким чувством, что настоящей идеалист в какой-то, очень малой, степени может быть отнесен к ряду тех предателей человеческих ценностей, диалог с которыми невозможен. С этой точки зрения главный герой, Джонни Даузс, не типичный персонаж Айн Рэнд. Это человек, полностью оторванный от мира, добродетель которого состоит в том. что он не знает, как жить дальше (и у него часто появляется желание умереть). Если Лео чувствует то же самое в Советской России, на это есть политические, а не духовные причины. Но Джонни чувствует это в Соединенных Штатах.

В своих произведениях Айн Рэнд сама дала объяснение этому «глобально-злорадному» мировоззрению, как она это называла. Например, Доминик Франкон в «Источнике» очень похожа на Кэй и Джонни в своей идеалистической оторванности от мира, хотя в конце концов она находит возможность примириться со злом, выработав в себе «глобально-доброжелательное» мировоззрение. «Ты должна научиться, — говорит ей Рорк, — не бояться мира. Не быть такой зависимой от него, как сейчас. Никогда не позволять ему себя ранить, как в этом зале суда». Доминик этому научилась, а Кэй и Джонни нет; во всяком случае, не полностью. Результатом стало произведение нетипичное для Айн Рэнд, — история, написанная с точки зрения изначальных взглядов Доминик.

Без сомнения, вся сила личной борьбы мисс Рэнд в тот период — ее профессиональной и личной борьбы с мертвой и даже враждебной культурой — сосредоточилась в этой пьесе. Доминик, как говорила мисс Рэнд, это «я сама в плохом настроении». В этом смысле то же самое можно сказать о пьесе «Идеально несмотря на мрачный окрас, «Идеал» — это не только злая сатира. У пьесы есть и светлая, и даже веселая сторона, это такие сатирические персонажи, как Чак Финк, «самоотверженный» радикал, и сестра Эсси Туоми с ее Станцией Технического Обслуживания для Души. Кроме того, хотя у пьесы печальный конец, она не была написана как трагедия. Последнее действие Джонни — это все-таки действие — в этом весь смысл — действие, чтобы защитить идеал от пустых слов и мечтаний. Его идеализм — истинный, и, значит, поиски Кэй Гонды увенчались успехом. В этом отношении даже «Идеал» можно рассматривать как утверждение (хотя и облеченное в необычную форму) глобально-доброжелательного мировоззрения.

Леонард Пейкофф

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Билл МакНитт, режиссер

Клер Пимоллер, сценаристка

Сол Сальзер, сопродюсер

Энтони Фэрроу, глава киностудии «Фэрроу филм студиос»

Фредерика Сэерс

Мик Уотс, представитель по связям с общественностью

Мисс Терренс, секретарша Кэй Гонды

Джордж С. Перкинс, помощник руководителя «Дэффодил Кэнинг Ко»

Миссис Перкинс, его жена

Миссис Шляй, его мать

Кэй Гонда

Чак Финк, социолог

Джимми, друг Чака

Дуайт Лэнгли, художник

Юнис Хэммонд

Клод Игнатиус Xикс, проповедник

Сестра Эсси Туоми, проповедница

Эзри

Граф Дитрих фон Эстернэйзи

Лэйло Джэнс

Миссис Моноген

Джонни Дауэс

Секретарши, гости Лэнгли, полицейские

Место действия — Лос-Анджелес, Калифорния

Время действия — наше время, от полудня до раннего вечера завтрашнего дня

Обзор сцен

Пролог — офис Энтони Фэрроу на студии «Фэрроу филм студиос».

Акт 1, сцена 1 — гостиная Джорджа С. Перкинса

Акт 1, сцена 2 — гостиная Чака Финка

Акт 1, сцена 3 — мастерская Дуайта Лэнгли

Акт 2, сцена 1 — храм Клода Игнатиуса Хикса

Акт 2, сцена 2 — салон Дитриха фон Эстернэйзи

Акт 2, сцена 3 — чердак Джонни Дауэса

Акт 2, сцена 4 — холл в резиденции Кэй Гонды

Пролог

После полудня. Офис Энтони Фэрроу на студии «Фэрроу филм студиос». Просторная, богато обставленная комната в утрированно модернистском стиле, которая выглядит, как мечта второсортного дизайнера по интерьеру, которому дали заказ без финансовых ограничений.

Входная дверь расположена диагонально в правом углу сзади. Еще одна маленькая дверь на стене справа. Окно слева. Большая афиша с Кэй Гондой на стене в центре: на ней она стоит в полный рост, держа руки на бедрах, — необычная женщина, высокая, очень стройная, очень бледная; вся ее фигура напряжена, как бы благоговейно и пылко устремляясь к чему-то, так что афиша создает в комнате странную атмосферу —. атмосферу, этой комнате не свойственную. На афише четко видная подпись — «Кэй Гонда в фильме «Запретный восторг».

Занавес открывается, на сцене Клер Пимоллер, Сол Сальзер и Билл МакНитт. Сальзер, сорок лет, низкого роста, коренастый, стоит спиной к комнате и с безнадежным видом смотрит в окно, нервно и монотонно постукивая пальцами по оконному стеклу. Клер Пимоллер, сорок с небольшим лет, высокая, худая, с гладкой мужской стрижкой и в причудливом костюме, сидит, откинувшись на стуле, и курит папиросу через мундштук. МакНитт, который выглядит, как животное в человеческом обличий и так же держится, скорее лежит, чем сидит, в мягком кресле, вытянув ноги и ковыряя спичкой в зубах. Никто не двигается. Никто ничего не говорит. Никто не смотрит на других. Натянутая, тревожная тишина, прерываемая только стуком по стеклу пальцев Сальзера.

МакHитт (неожиданно взорвавшись), Прекрати, ради бога!

Сальзер медленно оборачивается на него и медленно отворачивается назад к окну, но стучать перестает. Тишина.

Клер (пожимая плечами). Ну?

Никто не отвечает.

У кого-нибудь есть предложение? Сальзер (устало). Черт!

Клер. Не вижу смысла в таком времяпрепровождении. Может, тогда поговорим хоть о чем-нибудь другом?

МакНитт. Ну, поговори о чем-нибудь другом.

Клер (с неубедительной веселостью). Я вчера видела отснятый материал «Любовного гнездышка». Это триумф, ну триумф! Вы бы видели Эрика — в той сцене, где он убивает старика и...

Внезапное резкое движение со стороны остальных.

А, ну да. Прощу прощения. (Тишина. Она, неожиданно снова заговорив.) Я вам лучше расскажу про свою новую машину. Она великолепна — такая шикарная! Простая с виду, но хромовое покрытие. Я вчера проехала восемьдесят — никаких аварий! Говорят, новый бензин Сэерса... (Остальные двое невольно шумно выдыхают. Она, глядя на их напряженные лица.) Да. в чем, в конце концов, дело?

Сальзер. Послушай, Пимоллер, прошу же тебя, Пиммолер, ради бога, не упоминай его!

Клер. Что?

МакНитт. Имя!

Клер. Какое имя?

Сальзер. Сэерса! Ради бога!

Клер. А (покорно пожимая плечами), прошу прощения.

Тишина. МакНитт ломает в зубах спичку, выбрасывает ее, берет коробок, достает другую спичку и продолжает заниматься своими зубами. Из соседней комнаты слышен мужской голос. Все поворачиваются к входной двери.

Сальзер (горячо). Это Тони! Он расскажет! Он должен что-то знать!

Энтони Фэрроу открывает дверь, но говорить начинает еще за сценой, прежде чем войти. Он высокий, среднего возраста, держится с достоинством, хорошо одет, и в нем есть неприятный лоск.

Фэрроу (обращаясь к кому-то в другой комнате). Попробуйте опять Санту-Варбару. Не кладите трубку, пока она сама не подойдет.

Входит, закрывает за собой дверь. Трое смотрят на него с нетерпеливым ожиданием.

Друзья мои, кто-нибудь сегодня видел Кэй Гонду?

Остальные испускают разочарованный стоп.

Сальзер. Значит, вот как. Ты тоже. А я думал, ты что-нибудь знаешь!

Фэрроу. Порядок, друзья. Не будем терять головы. «Фэрроу студиос» от каждого ждет Выполнения своих обязанностей...

Сальзер. Проехали, Тони! Что дальше?

Клер. Это абсурдно! Ну абсурдно!

МакНитт. Я всегда ждал от Гонды что-то в этом роде!

Фэрроу. Пожалуйста, без паники. Нет повода паниковать. Я позвал вас сюда, чтобы продумать наши действия в этой критической ситуации, хладнокровно и спокойно и... (Внутренний телефон на его столе резко звонит. Он бросается к нему, его величественное спокойствие забыто, хватает трубку, взволнованно кричит.) Да?... Дозвонились? Санта-Барбара?.. Дайте ее мне!.. Что?! Это со мной мисс Сэерс не будет говорить?! Ее не может не быть, это отговорки! Вы сказали, что это Энтони Фэрроу? С Фэрроу Филмс?.. Вы уверены, что правильно расслышали? Президент «Фэрроу филмс»)... (Упавшим голосом.)Ясно... Когда мисс Сэерс ушла?.. Это уловки. Попробуйте еще раз через полчаса... И попробуйте еще раз начальнику полиции.

Сальзер(с отчаянием). Я и сам мог бы тебе это сказать! Супруга Сэерса не станет разговаривать. Если от нее газеты ничего не могут добиться, так мы и подавно.

Фэрроу. Будем последовательны. В кризисной ситуации нельзя быть непоследовательным. Давайте соблюдать порядок, спокойствие. Поняли? (Ломает пополам карандаш, который нервно крутил.) Спокойствие!

Сальзер. Это в такие времена он хочет спокойствия!

Фэрроу. Давайте... (Телефон звонит, он бросается к нему.) Да?.. Отлично! Соедините нас!.. (Очень живо.) Алло, начальник! Как дела? Я... (Резко.) Что значит, вам нечего мне сказать? Это Энтони Фэрроу!.. Ну, обычно это очень даже имеет значение! Ал... Я хочу сказать, начальник, я должен задать вам только один вопрос, и, думаю, я имею право получить ответ. В Санта-Барбаре были выдвинуты формальные обвинения? (Сквозь зубы.) Очень хорошо... Спасибо. (Кидает трубку, пытаясь сдерживаться.)

Сальзер (с волнением). Ну?

Фэрроу (безнадежно). Он не станет говорить. Никто не станет говорить. (Опять в телефон.) Мисс Дрэйк?.. Вы пытались еще раз дозвониться мисс Гонде домой?.. А всем ее друзьям?.. Я знаю, что у нее нет друзей, все равно попытайтесь им дозвониться! (Делает движение положить трубку, потом добавляет.) И найдите, если сможете, Мика Уотса. Если хоть кто-нибудь знает, то это он!

МакНитт. Этот тоже не станет говорить.

Фэрроу. И нам следует взять с него пример. Тишина. Поняли? Ти-ши-на. Не отвечайте ни на какие вопросы на съемках или за их пределами. Не упоминайте о сегодняшних газетах.

Сальзер. Главное, чтоб газеты о нас не упоминали.

Фэрроу. Пока они ничего особенного не написали. Это только сплетни. Пустая болтовня.

Клер. Но по всему городу! Намеки, шепот, вопросы. Если бы в этом был хоть какой-то смысл, я бы подумала, что кто-то специально распустил слухи.

Фэрроу. Лично я ни на минуту не верю всему этому. Однако хочу знать все, что вы можете мне сообщить. Я так понимаю, никто из вас не видел мисс Гонду со вчерашнего дня?

Остальные безнадежно пожимают плечами и качают головами.

Сальзер. Если ее газеты не могут найти, то мы тем более.

Фэрроу. Упоминала ли она при ком-нибудь из вас, что собиралась вчера вечером поужинать с Грэнтоном Сэерсом?

Клер. Да когда она кому-нибудь что-нибудь говорила?

Фэрроу. Заметили ли вы что-нибудь необычное в ее поведении, когда видели ее в последний раз?

Клер. Я...

МакНитт. Я, я заметил! Тогда мне это показалось дьявольски смешно. Вчера утром, вот когда это было. Я подъехал к ее дому у моря, а она там, несется между скал на моторной лодке. Я думал меня инфаркт хватит, когда увидел!

Сальзер. Боже мой! Это противоречит контракту!

МакНитт. Что? Чтобы меня хватил инфаркт?

Сальзер. Иди к черту! Гонда водит моторку!

МакНитт. Попробуй запрети ей! Потом забралась вся мокрая на скалу. Я ей говорю: «Когда-нибудь убьешься», а она смотрит прямо на меня и отвечает: «Это ничего для меня не изменит. И для остальных тоже».

Фэрроу. Так и сказала?

МакНитт. Именно так. «Слушай, — говорю я ей, — мне наплевать, если ты сломаешь шею, но ты же подхватишь воспаление легких прямо посреди моей следующей картины». А она смотрит на меня так жутко, как только умеет, и говорит: «А может быть, не будет больше никакой картины». И пошла прямо в дом, а меня ее проклятый швейцар не пропустил.

Фэрроу. Так и сказала? Вчера?

МакНитт. Именно так, потаскуха проклятая! Да больно надо было ее снимать! Да я...

Телефон звонит.

Фэрроу (хватая трубку). Да?.. Кто-о? Какие такие Голдштейн и Ролдштейн? (Взрываясь.) Скажите им, чтобы шли к черту!.. Постойте! Скажите, мисс Гонда не нуждается ни в каких адвокатах! Скажите, что вы понятия не имеете, какого лешего они вообразили, что она в них нуждается! (В ярости швыряет трубку.)

Сальзер. Господи! Зачем мы вообще подписали с ней контракт! Одна головная боль с первого ее дня на площадке!

Фэрроу. Сол! Ты забываешься! В конце концов! Наша главная звезда!

Сальзер. А где мы ее откопали? В водосточной канаве! В водосточной канаве в Вене! И что теперь получаем за нашу заботу? Какую благодарность?

Клер. Практичности, вот чего ей не хватает! Вы знаете. Никаких возвышенных чувств. Ну никаких! Никакого товарищества. Честно говоря, не понимаю, что они все в ней нашли!

Сальзер. Пять миллионов баксов чистой прибыли за каждую картину — вот что нашел я!

Клер. Не знаю, как у нее это получается. Она же совершенно бессердечная. Вчера я ездила к ней после обеда обсудить сценарий. И что толку? Она не согласилась вставить младенца или собачку, как я хотела. Собаки такие человечные. Вы же знаете, все мы, в сущности, братья и...

Сальзер. Пимоллер права. Что-то в этом есть.

Клер. И к тому же...(Вдруг замолкает.) Подождите! Смешно! Как я раньше не подумала. Она упомянула об ужине.

Фэрроу (с нетерпением). Что она сказала?

Клер. Она встала и оставила меня одну, сказала, ей надо переодеться. «Я сегодня вечером иду в Санта-Барбару, — сказала она. Потом еще добавила: — Не люблю благотворительные миссии».

Сальзер. Господи, что она имела в виду?

Клер. Да когда она имеет что-то в виду? Так что я не смогла ей возразить, ну не смогла! Я спросила: «Мисс Гонда, вы действительно думаете, что вы настолько лучше всех остальных?» И, как думаете, что она имела наглость ответить? «Да — сказала она. — Я так думаю. Но лучше бы мне не приходилось так думать».

Фэрроу. Почему ты раньше мне не сказала?

Клер. Я забыла. Я действительно не знала, что у них что-то есть с Грэнтоном Сэерсом.

МакНитт. Старые дела. Я думал, она давно с ним порвала.

Клер. Ему-то что от нее надо?

Фэрроу. Ну, Грэнтон Сэерс. ты же его знаешь. Набитый дурак. Пятьдесят миллионов долларов три года назад. А сейчас, кто знает? Может, пятьдесят тысяч. Может, пятьдесят центов. Но хрустальные бассейны, греческие храмы в саду и...

Клер. И Кэй Гонда.

Фэрроу. Ах да, и Кэй Гонда. Дорогая игрушка или произведение искусства, это как посмотреть. Кэй Гонда была такой два года назад. Но не сейчас. Я знаю, что перед тем ужином в Санта-Барбаре вчера вечером она не видела Сэерса больше года.

Клер. Они поссорились?

Фэрроу. Нет. Не ссорились. Насколько я знаю, этот дурак трижды делал ей предложение. Она могла заполучить его, его греческие храмы, нефтяные скважины и все остальное в любую минуту, стоило ей глазом моргнуть.

Клер. А потом у нее не случилось каких-либо затруднений?

Фэрроу. Да нет, никаких. Ты знаешь, она ведь должна была сегодня подписать с нами новый контракт. Она клятвенно обещала быть здесь в пять и вот.

Сальзер (вдруг хватаясь за голову). Тони! Контракт!

Фэрроу. Что контракт?

Сальзер. Может быть, она передумала и сбежала.

Клер. Это только поза, мистер Сальзер, поза. Она так заявляет после каждой картины.

Сальзер. Да ну? Вот бы ты посмеялась, если бы тебе пришлось два месяца ползать за ней на коленках, как нам. «С меня хватит, — говорит. — Разве это что-то значит?» Пять миллионов прибыли с картины — это что-то значит?! «Разве это стоит делать?» Ха! Двадцать тысяч в неделю мы ей предложили, а она спрашивает, стоит ли это делать!

Фэрроу. Нет, нет, Сол. Следи за собой- Знаешь, я думаю, она придет в пять. Это в ее стиле. Она дико непредсказуемая. Ее поступки нельзя судить по обычным меркам. С ней все может быть.

Сальзер. Тони, а что с контрактом? Она опять настаивала... Там опять что-то было по поводу Мика Уотса?

Фэрроу (вздыхает). К сожалению, было. Нам опять пришлось это вписать. С тех пор как она с нами, Мик Уотс — ее представитель по связям с общественностью. Очень неудачный.

Клер. Все это отребье, которое она собирает вокруг себя. А никто из нас для нее недостаточно хорош! Вот теперь она попала в переделку — я рада. Да, рада! Не понимаю, почему мы должны из-за этого убиваться!

МакНитт. Мне так наплевать! Я лучше сниму Джоан Тюдор

Клер. А я лучше буду писать сценарии для Сэлли Суини. Она такая милашка. И...

Входная дверь распахивается. Врывается мисс Дрэйк и захлопывает ее за собой, как будто за ней гонятся.

Мисс Дрэйк. Она здесь! Фэрроу (вскакивая). Кто? Гонда?! Мисс Дрэйк. Нет! Мисс Сэерс! Мисс Фредерика Сэерс!

Все ахают.

Фэрроу. Что? Здесь?

Мисс Дрэйк (с глупым видом показывая на дверь). Там! Прямо там!

Фэрроу. Боже мой!

МиссДрэйк. Она хочет видеть вас, мистер Фэрроу. Она требует вас видеть!

Фэрроу. Так впусти ее! Впусти ее, ради бога! (Мисс Дрэйк делает движение к двери.) Стой! (Остальным.) Вам лучше уйти отсюда! Может быть, это конфиденциально. (Выталкивает их в дверь справа.)

Сальзер (уходя). Заставь ее говорить. Тони! Ради всего святого, заставь ее говорить! Фэрроу. Не беспокойся!

Сальзер, Клер и МакНитт уходят. Фэрроу накидывается на мисс Дрэйк.

Фэрроу. Что стоишь столбом? Давай ее сюда!

Мисс Дрэйк поспешно уходит. Фэрроу плюхается за стол и пытается принять равнодушный вид. Дверь распахивается, и входит Фредерика Сэерс. Это высокая, суровая леди средних лет, с проседью в волосах, держится прямо, одета в траур. Мисс Дрэйк суетливо бежит за ней. Фэрроу вскакивает.

Мисс Дрэйк. Мисс Фредерика Сэерс, мистер Фэр... Мисс Сэерс (отталкивая ее). Отвратительные порядки на вашей студии, Фэрроу! Так нельзя вести дела.

Мисс Дрэйк исчезает, прикрыв за собой дверь.

У ворот на меня набросились пять репортеров и преследовали меня до вашего офиса. Полагаю, теперь все, включая цвет моего нижнего белья, попадет в газеты.

Фэрроу. Дорогая мисс Сэерс! Как поживаете? Так мило, что вы зашли! Будьте совершенно уверены, что я...

Мисс Сэерс. Где Кэй Гонда? Мне надо ее увидеть. Сейчас лес

Фэрроу (смотрит на нее с потрясенным видом. Затем). Присаживайтесь, мисс Сэерс. Позвольте выразить мои глубочайшие соболезнования вашему горю в связи с преждевременной кончиной вашего брата, который...

Мисс Сэерс. Мой брат был дураком. (Садится.) Я всегда знала, что он так кончит.

Фэрроу (осторожно). Честно говоря, у меня не было возможности узнать подробности этой трагедии. Какая именно смерть постигла мистера Сэерса?

Мисс Сэерс (недоброжелательно глядя на него). Мистер Фэрроу, ваше время дорого. Мое тоже. Я пришла сюда не отвечать на вопросы. На самом деле я вообще пришла сюда поговорить не с вами. Я пришла, чтобы найти мисс Гонду. Это очень срочно.

Фэрроу. Мисс Сэерс, давайте внесем ясность. Я сегодня с раннего утра пытался с вами связаться. Вы должны знать, кто пустил эти слухи. И вы должны понимать, насколько они абсурдны. Так случилось, что мисс Гонда вчера ужинала с вашим братом. Сегодня утром его нашли мертвым, с пулей в животе. Это ужасно, и я глубоко соболезную, поверьте, но неужели этого достаточно, чтобы подозревать мисс Гонду в убийстве? На основании одного только факта, что она была последней, кто его видел?

Мисс Сэерс. И того факта, что с тех пор никто не видел ее.

Фэрроу. Она... она правда это сделала? Мисс Сэерс. Мне нечего сказать по этому поводу.

Фэрроу. В ту ночь в вашем доме еще кто-нибудь был?

Мисс Сэерс. Мне нечего сказать по этому поводу.

Фэрроу. Но боже мой! (Берет себя в руки.) Послушайте, мисс Сэерс. Я хорошо понимаю, что вы не хотите, чтобы это попало в прессу, но мне-то строго конфиденциально вы можете сказать? При каких обстоятельствах погиб ваш брат?

Мисс Сэерс. Я дала показания в полиции.

Фэрроу. Полиция отказывается что-либо говорить!

Мисс Сэерс. Должно быть, у них есть на это причины.

Фэрроу. Мисс Сэерс! Пожалуйста, постарайтесь меня понять! Я имею право знать. Что именно случилось на этом ужине?

Мисс Сэерс. Я никогда не следила за Грэнтоном и его пассиями. Фэрроу. Но...

Мисс Сэерс. А мисс Гонду вы спрашивали? Что она говорит?

Фэрроу. Вот что, раз вы мне не говорите, то и я вам не скажу.

Мисс Сэерс. Я и не прошу вас говорить. Честно говоря, то, что вы можете сказать, не представляет для меня ни малейшего интереса. Я хочу увидеть мисс Гонду. Это для ее же блага. И для вашего, полагаю.

Фэрроу. Я могу ей что-нибудь передать?

Мисс Сэерс. Мой дорогой, вы ведете себя, как ребенок.

Фэрроу. Да что, ради всего святого, происходит? Если вы обвинили ее в убийстве, это не дает вам права приходить сюда и требовать встречи с ней! Если она прячется, то не от вас ли в первую очередь?

Мисс Сэерс. Очень жаль, если так. Очень неосмотрительно. Очень.

Фэрроу. Слушайте. Предлагаю сделку. Вы рассказываете мне все, а я отведу вас к мисс Гонде. Никак иначе.

Мисс Сэерс (встает). Мне всегда говорили, что у людей, которые работают в кино, отвратительные манеры. Чрезвычайно жаль. Пожалуйста, передайте мисс Гонде, что я пыталась. Теперь я не отвечаю за последствия.

Фэрроу (вставая за ней). Подождите! Мисс Сэерс! Подождите минутку! (Она оборачивается к нему.) Прошу прощения! Простите меня, пожалуйста! Я,., я немного не в себе, вы же понимаете. Умоляю, мисс Сэерс, вдумайтесь, что это значит! Величайшая кинозвезда! Мечта всего мира! Ее боготворят миллионы. Это практически религия.

Мисс Сэерс. Я никогда не одобряла кино. И никогда его не смотрю. Развлечение для идиотов.

Фэрроу. Вы бы так не сказали, если бы почитали письма ее поклонников. Думаете, они написаны продавщицами и школьниками, как другая подобная писанина? Нет. Только не письма Кэй Гонде. Их пишут преподаватели колледжей, писатели, и судьи, и министры! Все! Грязные фермеры и мировые знаменитости! Это невероятно! Я сколько работаю, такого не видел. Мисс Сэерс. Правда?

Фэрроу. Не знаю, что она с ними со всеми делает, но что-то делает. Для них она не кинозвезда — для них она богиня. (Перебив самого себя.) Ох, простите. Я понимаю, что вы чувствуете по отношению к ней. Конечно, мы-то с вами знаем, что мисс Гонда не безупречна. На самом деле она очень сложный человек, который...

Мисс Сэерс. Я считала ее очень привлекательной. Немного анемичная. Ей не хватает витаминов, безусловно. (Вдруг оборачиваясь к нему.) Она была счастлива?

Фэрроу (глядя на нее). Почему вы спрашиваете? Мисс Сэерс. Я не думаю, что была. Фэрроу. Это, мисс Сэерс, вопрос, который я задаю себе годами. Она странная. Мисс Сэерс. Странная.

Фэрроу. Но вы, конечно, очень может быть, ненавидите ее так, что хотите уничтожить!

Мисс Сэерс. Я вообще ее не ненавижу.

Фэрроу. Тогда, бога ради, помогите мне спасите ее имя! Расскажите мне, что случилось! Так или иначе, но надо остановить эти сплетни! Давайте остановим эти сплетни!

Мисс Сэерс. Мой дорогой, это становится утомительным. В последний раз спрашиваю: позволите вы мне поговорить" с мисс Гондой или нет?

Фэрроу. Извините, но это невозможно, и...

Мисс Сэерс. Или вы дурак, или сами не знаете, где она. В любом случае печально. Хорошего дня.

Она в дверях, когда распахивается дверь справа. Сальзер и МакНитт входят, вталкивая Мика У о т с а. Мик Уотс высокий мужчина около тридцати пяти лет, платиновый блондин со свирепым лицом головореза и голубыми глазами младенца. Сразу видно, что он сильно пьян.

МакНитт. Вот тебе твой любимый Мик Уотс!

Сальзер. Где. ты думаешь, мы его нашли? Он был... (Быстро замолкает, увидев мисс Сэерс.) О, прошу прощения! Мы думали, мисс Сэерс ушла!

Мик Уотс (высвобождаясь из их рук). Мисс Сэерс?! (Угрожающе приближается к ней.) Что вы им сказали?

Мисс Сэерс. А вы кто, молодой человек?

Мик Уотс. Что вы им сказали?!

Мисс Сэерс (надменно). Я ничего им не сказала.

Мик Уотс. Вот и держи язык за зубами! Держи язык за зубами!

Мисс Сэерс. Это, молодой человек, именно то, что я и делаю. (5гходит.)

МакНитт (подходя к Мику Уотсу и зло глядя). Эй ты, пьяная рожа!

Фэрроу (перебивая его). Подожди минуту! Что случилось? Где вы его нашли?

Сальзер. Внизу, в отделе рекламы! Только подумай! Он пошел прямо туда, и там на него накинулась толпа репортеров, и они начали заливать в него спиртные напитки и...

Фэрроу. Господи!

Сальзер. И вот, что он им выдал в качестве официального заявления прессе! (Выхватывает лист бумаги, который мял в руках, читает) «Кэй Гонда не готовит себе еду и не вяжет одежду. Она не играет в гольф, не усыновляет детей и не содержит приют для бездомных лошадей. Она не похожа на свою дорогую старушку мать — у нее просто нет дорогой старушки матери. Она не такая, как мы с вами. Она никогда не была, как мы с вами. О такой, как она, вы, скоты, и мечтать не можете!»

Фэрроу (хватаясь за голову). Он им такое выдал?

Сальзер. Ты меня что, за дурака держишь? Мы еще вовремя его оттуда выцарапали!

Фэрроу (подходя к Мику Уотсу, заискивающе). Садись, Мик, садись. Вот молодец.

Мик Уотс шлепается на стул и сидит в ступоре, глядя в пространство.

МакНитт. Если позволите мне один раз врезать этому мерзавцу, он скажет все. что надо.

Сальзер яростно толкает его локтем, чтобы он замолчал. Фэрроу, мет1гувшись к шкафу, достает стакан и графин, наливает.

Фэрроу (нагнувшись к Мику Уотсу, с участливым видом предлагая ему стакан). Выпьешь, Мик?

Мик Уотс не шевелится и не отвечает.

Хорошая погода, Мик. Хорошая, но жаркая. Ужасно жарко. Может, выпьем вместе?

Мик Уотс (глухо и монотонно). Я ничего не знаю. Уберите алкоголь. Идите к черту. . Фэрроу. Ты о чем?

Мик Уотс. Я ни о чем — и это относится ко всему.

Фэрроу. Ну так можешь выпить. Мне показалось, ты хочешь пить.

Мик Уотс. Я ничего не знаю о Кэй Гонде. Ничего о ней не слышал... Кэй Гонда. Смешное имя, да? Я однажды ходил на исповедь, очень давно, и там говорили об искуплении всех грехов. Бесполезно кричать: «Кэй Гонда!» — и думать, что все грехи сняты. Просто дай две монетки — и вернешься чистый, как снег.

Остальные переглядываются и безнадежно пожимают плечами.

Фэрроу. Я тут подумал, Мик, не буду я предлагать тебе еще пить. Лучше съешь что-нибудь.

Мик Уотс. Я не хочу есть. Я уже много лет не хочу есть. А она хочет. ; Фэрроу. Кто?

Мик Уотс. Кэй Гонда.

Фэрроу (нетерпеливо). А ты случайно не знаешь, где она будет есть в следующий раз? Мик Уотс. На небесах.

Фэрроу беспомощно трясет головой.

На голубых небесах с белыми лилиями. Очень белые лилии. Только она никогда не найдет.

Фэрроу. Я тебя не понимаю, Мик.

Мик Уотс (впервые внимательно на него посмотрев). Не понимаете? Она тоже. Только это ни к чему. Ни к чему пытаться разобраться, потому что если пытаешься, в конце концов у тебя в руках только больше грязи, которую ты хотел стереть. На всей земле не хватит полотенец, чтоб ее стереть. Полотенец не хватит. Вот в чем загвоздка.

Сальзер (нетерпеливо). Послушай, Уотс, ты должен что-то знать. Лучше бы тебе быть с нами заодно. Вспомни, тебя уволили из всех газет на том и на этом берегу...

Мик Уотс. И еще из многих посередине.

Сальзер. Так что, если что-нибудь случиться с Гондой, ты не найдешь здесь работы, если только сейчас не поможешь нам и...

Мик Уотс (безразличным тоном). Думаете, я захочу остаться с вами подлецами без нее?

МакНитт. Господи, да что они все находят в этой сучке!

Мик Уотс оборачивается и пристально-угрожающе смотрит на МакНитта.

Сальзер (примиряюще). Ну, ну, Мик, он не это имел в виду, он пошутил, он —

Мик Уотс медленно, неторопливо встает, не спеша подходит к МакНитту и бьет его прямо по лицу, так что тот летит на пол. Фэрроу бросается на помощь оглушенному МакНитту. Мик Уотс неподвижно стоит с абсолютным безразличием, опустив руки.

МакНитт (медленно поднимая голову). Прошитый...

Фэрроу (удерживая его). Спокойствие, Билл, спокойствие, следи за...

Дверь распахивается, врывается запыхавшаяся Клер Пимоллер.

Клер. Едет! Едет!

Фэрроу. Кто?

Клер. Кэй Гонда! Только что видела, как ее машина свернула за угол!

Сальзер (глядя на наручные часы). Боже! Пять часов! Ну что тут скажешь!

Фэрроу. Я знал, она приедет! Я знал! (Бросается к телефону, крича.) Мисс Дрэйк! Несите контракт!

Клер (дергая его за рукав). Тони, ты ведь не скажешь ей, что я говорила? Я всегда была ее лучшей подругой! Я все сделаю, чтоб ей угодить! Я всегда...

Сальзер (хватая трубку). Соедините с отделом рекламы. Быстро!

МакНитт (кидаясь к Мику Уотсу). Я пошутил, Мик! Ты знаешь, что я пошутил. Ничего серьезного, да, дружище?

Мик Уотс не двигается и не смотрит на него. Уотс один остается неподвижным среди всеобщей паники.

Сальзер (кричит в телефон). Алло, Мигли?.. Обзвони все газеты! Пусть не занимают первую полосу! Потом скажу! (Бросает трубку.)

Входит мисс Дрэйк с бумагами.

Фэрроу (показывая на стол). Кладите сюда, мисс Дрэйк! Спасибо!

Слышны приближающиеся шаги.

Всем улыбаться! Улыбнитесь! Не дайте ей понять, что мы хоть на минуту могли подумать, что она...

Все, за исключением Мика Уотса, подчиняются, все взгляды направлены на дверь. Дверь открывается. Входит мисс

Терренс и останавливается на пороге. Это педантичная, невыразительная особа женского пола.

Мисс Терренс Мисс Гонда здесь?

Все испускают разочарованный стон.

Сальзер. О господи!

Мисс Терренс (глядя на неподвижную группу). В чем дело?

Клер (сдавленным голосом). Вы... это вы приехали на машине мисс Гонды?

Мисс Терренс (с интонацией оскорбленного достоинства). Конечно. У мисс Гонды здесь в пять часов назначена деловая встреча, и я подумала, что мой долг, как секретаря, приехать и сказать мистеру Фэрроу, что, похоже, мисс Гонда придти не сможет.

Фэрроу (глухо). Так, так.

Мисс Терренс. Еще я хотела бы уточнить кое-что... странное. Прошлой ночью кто-нибудь со студии был дома у мисс Гонды?

Фэрроу (оживая). Нет. С какой стати, мисс Терренс?

Мисс Терренс. В этом и заключается странность.

Сальзер. В чем?

Мисс Терренс. Я не могу понять. Я спрашивала слуг, но они не брали.

Фэрроу. Не брали что?

Мисс Терренс. Если никто другой их не брал, значит, мисс Гонда возвращалась домой вчера ночью.

Фэрроу (нетерпеливо). Почему, мисс Терренс?

Мисс Терренс. Потому что вчера я видела их у нее на столе, уже после того, как она уехала в Санта-Барбару. А сегодня утром, когда я зашла в ее комнату, их не было.

Фэрроу. Что исчезло?

Мисс Терренс. Шесть писем из тех, что приходят мисс Гонде от поклонников.

Общий разочарованный вздох.

Сальзер. Вот чокнутая!

МакНитт. Я-то подумал!

Внезапно Мик Уотс начинает хохотать без видимой на то причины.

Фэрроу (сердито). Над чем ты смеешься?

Мик Уотс (спокойно). Над Кэй Гондой.

МакНитт. Да, гоните вы отсюда эту пьянь!

Мик Уотс (не глядя ни на кого). Великие поиски. Безнадежные поиски. Зачем мы надеемся? Зачем ищем, хотя были бы счастливее, если бы и не знали о существовании того, что ищем? Зачем она ищет? Почему ее должны ранить? (Внезапно оборачивается ко всем, с ненавистью.) Будьте вы все прокляты!

Занавес

Акт 1. Сцена 1

Занавес поднимается, открывая киноэкран, по которому медленно ползут строки письма. Оно написано четким, разборчивым почерком:

«Дорогая мисс Гонда!

Я не большой поклонник кино, но не пропускаю ни одного фильма с Вами. В Вас есть что-то, чему я не могу найти названия, что-то, что было и во мне, но я это утратил. И у меня есть чувство, что Вы сохраняете это для меня, для всех нас. У меня это было очень давно, когда я был очень молод. Вы знаете, как это бывает; когда ты очень молод, впереди тебя ждет что-то такое большое, что ты боишься его, но в то же время ждешь. И это ожидание делает тебя счастливым. Потом проходят годы, а оно так и не приходит И потом, однажды, ты понимаешь, что уже не ждешь. Это может показаться глупым, потому что ты так и не знаешь, что это было, чего ты ждал. Я смотрю на себя и не знаю. Но когда я смотрю на Вас — тогда я знаю, что это было.

И если когда-нибудь, каким-то чудом. Вы войдете в мою жизнь, я брошу все и пойду за Вами, и с радостью положу за Вас свою жизнь, потому что, понимаете, я все еще остаюсь человеком.

Полностью Ваш,

Джордж С. Перкинс,

С.Хувер-стрит,

Лос-Анджелес,

Калифорния».

Когда письмо доходит до последней строчки, свет полностью гаснет, и, когда он загорается снова, экрана уже нет и сцена представляет из себя гостиную Джорджа С. Перкинса. Это такая же комната, как тысячи других комнат в тысяче других домов, хозяева которых имеют достойный, хоть и небольшой доход и сами являются достойными, хоть и невеликими личностями.

Сзади, в центре, открытая широкая стеклянная дверь на улицу. Слева внутренняя дверь.

Вечер. На улице темно. Миссис Перкинс стоит посреди комнаты, ее фигура напряжена, и она с возмущенным видом наблюдает за Джорджем С. Перкинсом, который поворачивает ключ в замочной скважине, стоя снаружи. Миссис Перкинс похожа на костлявую хищную птицу, которая никогда не была молодой. Джордж С. Перкинс — невысокий блондин, полный и беспомощный, ему немного больше сорока. Входя, он насвистывает веселый мотив. Настроение у него очень хорошее.

Миссис Перкинс(не двигаясь, грозным голосом). Ты опоздал.

Перкинс (весело). Милая, у моего опоздания есть веское оправдание.

Миссис Перкинс (скороговоркой). Не сомневаюсь. Но послушай меня, Джордж Перкинс, ты должен как-то повлиять на мальца. У твоего сына опять тройка по арифметике. Если отцу совершенно наплевать на своих детей, то чего ждать от мальчишки, который...

Перкинс. Любимая, простим ребенка в виде исключения — просто ради праздника.

Миссис Перкинс. Какого еще праздника?

Перкинс. Как ты отнесешься к тому, чтобы стать женой помощника руководителя Дэффодил Кэнинг Ко?

Миссис Перкинс. Я бы согласилась не раздумывая. Но у меня нет надежды, что он на мне жениться.

Перкинс. Так вот, милая, ты его жена. С сегодняшнего дня.

Миссис Перкинс (неопределенно). О! (Кричит в дом.) Мама! Пойди сюда!

В двери слева появляется ковыляющая к ним миссис Шляй. Она толстая и производит впечатление дамы, хронически недовольной этим миром.

Миссис Перкинс (начинает говорить с полухвастливой-полуязвителъной интонацией). Мама, Джорджа повысили.

Миссис Шляй (сухо). Долго же мы этого ждали.

Перкинс. Вы не поняли. Я помощник руководителя (смотрит на нее, ожидая реакции, и, не обнаружив ни малейшей, добавляет, запинаясь) «Дэффодил Кэнинг Ко».

Миссис Шляй. Ну?

Перкинс (беспомощно разводит руками). Ну...

Миссис Шляй. Все, что я могу сказать, — хороший же ты выбрал способ отметить новую должность, явившись домой в такое время и заставив нас ждать тебя с ужином и...

Перкинс. О, я...

Миссис Шляй. Мы поели, не беспокойся! Никогда не видела мужчину, которого хоть немного заботила бы его семья, никогда!

Перкинс. Извините меня. Я ужинал с боссом. Мне следовало позвонить, но я не мог заставить его ждать. Понимаете, босс пригласил меня на ужин, лично.

Миссис Перкинс. Ая ждала тебя здесь, хотела рассказать тебе кое-что, приготовила приятный сюрприз и...

Миссис Шляй. Не говори ему. Рози. Теперь не говори. Это будет ему уроком.

Перкинс. Но я полагал, ты поймешь. Я полагал, ты будешь счастлива. (Торопливо поправляется.) Ну, рада, что меня сделали...

Миссис Перкинс. Помощником руководителя! Господи, ты что, теперь всю жизнь будешь это повторять?

Перкинс (мягко). Рози, я ждал этого двадцать лет. Миссис Шляй. Это, мальчик мой, не повод для гордости.

Перкинс. Двадцать лет — это долго. Любой устанет. Но теперь мы можем принять это легко... светло... (С внезапной горячностью.) Понимаете, светло... (Спохватившись, оправдывающимся тоном.)То есть легко.

Миссис Шляй. Нет, только послушайте его! Сколько вы зарабатываете, Мистер Рокафеллер?

Перкинс (с тихой мольбой). Сто шестьдесят пять долларов.

Миссис Перкинс. В неделю?

Перкинс. Да, милая, в неделю... Каждую неделю.

Миссис Шляй (впечатленная). Ну! (Резко.) Ну и что ты стоишь? Садись. Небось страшно устал.

Перкинс (оживая). Не возражаешь, если я сниму пиджак? Душновато сегодня.

Миссис Перкинс. Я принесу твой халат. Не простудись. (Уходит налево.)

Миссис Шляй. Тут надо как следует подумать. Много можно сделать со ста шестьюдесятью пятью долларами. Конечно, некоторые зарабатывают и по двести. Но и сто шестьдесят пять — это неплохо.

Перкинс. Я тут подумал...

Миссис Перкинс (возвращается с вульгарного вида полосатым фланелевым халатом.) И вот. Надень, будь паинькой. Мягонький и уютный.

Перкинс (послушно надевает). Спасибо... Милая, я тут подумал, что если... Я долго об этом думал, ночами, понимаешь... Строил планы...

Миссис Перкинс. Планы? А жена ничего об этом не знает?

Перкинс. Ну, я же просто мечтал... Я хотел... Сверху слышен грохот, шум драки и детский визг.

Голос мальчика (за сиеной). Нет, не дам! Не дам! Соплячка!

Голос девочки. Ма-аа-ма-а!

Голос мальчика. Я тебе задам! Я тебе...

Голос девочки. Ма-аа-ма-а! Он меня бье-оот!

Миссис Перкинс (открывает дверь слева и кричит наверх). Замолчите и марш в постель оба, или я вам обоим задам жару! (Захлопывает дверь. Шум наверху смолкает до тихого хныканья.) Клянусь жизнью, я не понимаю, почему из всех детей на свете мне достались именно эти!

Перкинс. Пожалуйста, милая, не сегодня. Я устал. Я хотел поговорить... о планах.

Миссис Перкинс. Каких планах?

Перкинс. Я думал... если мы будем очень экономить, мы могли бы отправиться в путешествие... через год-другой... поехать в Европу... Ну, знаешь, в Швейцарию или Италию... (Смотрит на нее без надежды и, не видя реакции, добавляет.) Ну ты знаешь, это где горы.

Миссис Перкинс. И что?

Перкинс. И озера. И снег высоко на вершинах. И закаты.

Миссис Перкинс. А мы-то что будем там делать?

Перкинс. О... ну... думаю, просто отдыхать. И вроде как посмотрим места. Знаешь, посмотрим на лебедей и парусники. Только мы двое.

Миссис Шляй. У-гу. Только вы двое.

Миссис Перкинс. Да, Джордж Перкинс, вы всегда были мастером расшвыривать деньги. А я потом выбивайся из кожи вон, чтобы сэкономить каждый пенни. Лебеди, ну конечно! Прежде чем думать о всяких лебедях, купил бы нам новый холодильник, вот все, что я могу сказать.

Миссис Шляй. И миксер для майонеза. И электрическую стиральную машину. И о новом автомобиле пора подумать. Старый на куски разваливается. И...

Перкинс. Слушайте, вы не понимаете. Я не хочу ничего из того, что нам нужно.

Миссис Перкинс. Что?

Перкинс. Я хочу того, что мне совершенно не нужно. Миссис Перкинс. Джордж Перкинс! Ты что, пьян?

Перкинс. Рози, я...

Миссис Шляй (решительно). Хватит с меня этих глупостей! Спустись на землю, Джордж Перкинс. Есть кое-что поважнее, о чем надо подумать. Рози приготовила тебе сюрприз. Скажи ему, Рози.

Миссис Перкинс. Я только сегодня узнала. Джордж. Ты обрадуешься.

Миссис Шляй. Он будет в восторге. Говори.

Миссис Перкинс. Ну, я... я была сегодня у врача. У нас будет ребенок.

Молчание. Две женщины смотрят, слегка улыбаясь, на Перкинса, лицо которого медленно приобретает выражение неподдельного ужаса.

Перкинс (с отчаяньем). Еще один? Миссис Перкинс (весело). Ага. Еще один совершенно новый малыш.

Он молча смотрит на нее, как в столбняке.

Ну?

Он не двигается.

Ну что с тобой?

Он не реагирует.

Ты не рад?

Перкинс (медленно, тяжелым голосом). Его не будет.

Миссис Перкинс. Мама! Что он говорит?

Перкинс (глухо, без выражения). Ты слышала, что я сказал. Ты не можешь рожать. Ты не родишь.

Миссис Шляй. Ты хочешь сказать то, что говоришь? Ты думаешь о... о...

Перкинс (глухо). Да.

Миссис Перкинс. Мама!

Миссис Шляй (с яростью). Ты хоть знаешь, о ком говоришь? Ты говоришь о моей дочери, а не об уличной девке! Ляпнуть таког... собственной жене... собственной...

Миссис Перкинс. Да что с тобой?

Перкинс. Рози, я не хотел тебя оскорбить. В наше время это вполне безопасно и...

Миссис Перкинс. Пусть он замолчит, мама!

Миссис Шляй. Где ты этого нахватался? Приличные люди о таком даже не знают! Слышишь, это бывает в среде гангстеров или актрис. Но в уважаемом доме, в законном браке!

Миссис Перкинс. Что с тобой сегодня случилось?

Перкинс. Не сегодня, Рози. Это случилось уже очень давно... Но теперь с этим покончено. Я способен хорошо позаботиться о тебе и о детях. Но отдых, Рози, я не могу просто выбросить это из головы.

Миссис Перкинс. О чем ты? Какое лучшее применение ты решил найти своим огромным деньгам, чем забота о ребенке?

Перкинс. Вот именно. Займись этим сама. Больница и врачи. Овощное пюре за двадцать пять центов банка. Школа и корь. Все сначала. И ничего другого.

Миссис Перкинс. Вот, что ты думаешь о своем долге! Нет ничего более святого, чем семья. Ничего более благодатного. Разве я не потратила все свою жизнь,’ создавая тебе домашний очаг? Разве у тебя нет всего, о чем только может мечтать порядочный мужчина? Чего тебе еще нужно?

Перкинс. Рози, это не значит, что я не ценю того, что у меня есть. Я очень ценю. Только... Ну, вот как этот мой халат. Я рад, что он у меня есть, он теплый и удобный, и мне он нравится. Мне нравится надевать его. И это все. Но нужно больше.

Миссис Перкинс. Нет, вот это мне нравится! Роскошный халат, который я подарила тебе на день рождения! Если он тебе не нравится, почему ты не купишь другой?

Перкинс. Рози, я ведь не об этом! Я о том, что человек не может прожить жизнь ради халата. Или ради вещей, которые для него стоят в одном ряду с халатом. Вещей, которые ничего ему не дают, — я имею в виду, ничего внутреннего. У человека должно быть что-то, что его пугает — пугает и делает счастливым. Это как пойти в церковь, но это не в церкви. Что-то, что можно почитать. Что-то возвышенное, Рози... да, возвышенное.

Миссис Перкинс. Ну, если тебе не хватает культурных впечатлений, то я ведь купила регуляр1гую подписку на новые книжные издания.

Перкинс. О, я знаю, что коряво объясняю! Все, о чем я прошу, — не дай родиться этому ребенку, Рози. Для меня тогда все кончится. Если я выкину это из головы, я состарюсь. Я не хочу состариться. Не сейчас. Господи, не сейчас! Дай мне хоть несколько лет, Рози!

Миссис Шляй (налетая на нее). Рози, золотко! Не плачь так, детка! (Оборачиваясь к Перкинсу.) Видишь, что ты наделал? Чтоб ты больше не вздумал разевать при мне свой поганый рот! Хочешь убить свою жену? Вот, например, китайцы делают аборты — так у них, у всех женщин потом рахит.

Перкинс. Мама, кто вам только такое сказал?

Миссис Шляй. То есть я не знаю, о чем говорю? Я так понимаю, что только наш великий бизнесмен может объяснять нам, что есть что?

Перкинс. Я не имел в виду... Я только имел в виду...

Миссис Перкинс (сквозь рыдание). Оставь маму в покое, Джордж.

Перкинс (в отчаянье). Но я не...

Миссис Шляй. Я поняла. Я прекрасно поняла, Джордж Перкинс. Старым матерям в наше время не остается ничего, как только заткнуться и молча ждать, когда их отправят на кладбище!

Перкинс (решительно). Мама, я хотел бы, чтоб вы не пытались...(храбро)мешать.

Миссис Шляй. Вот как? Вот как, значит? Я, значит, мешаю? Я тебе, значит, в тягость? Что ж, рада, что вы мне это сказали, мистер Перкинс! А я-то, бедная дуреха, прислуживаюсь в этом доме и воображаю, что он мой! Вот ваша благодарность. Что ж, я здесь больше ни минуты не останусь. Ни минуты. (Убегает налево, хлопнув дверью.)

Миссис Перкинс (е ужасе). Джордж!.. Джордж, если ты не извинишься, мама от нас уедет!

Перкинс (с внезапной отчаянной храбростью). Пусть уезжает.

Миссис Перкинс (смотрит на него, не веря своим глазам, затем). Так вот до чего дошло? Так вот что с тобой сделало твое большое повышение? Прийти домой, переругаться со всеми, выбросить на улицу старенькую маму своей жены! Если ты думаешь, что я стану терпеть...

Перкинс, Послушай, я терпел ее, сколько мог. Будет лучше, если она уедет. Рано или поздно этим бы кончилось.

...Миссис Перкинс. Это ты послушай, Джордж Перкинс! Если ты не извинишься перед мамой, если ты не извинишься перед ней до завтрашнего утра, я не заговорю с тобой больше до конца жизни!

Перкинс (устало). Сколько раз я уже это слышал?

Миссис Перкинс выбегает в дверь слева и хлопает дверью. Перкинс с усталым видом сидит не двигаясь. Старомодные часы бьют девять. Он медленно встает, выключает свет, его тень ложится на стеклянную дверь. В комнате полумрак, но есть свет от камина. Он устало склоняет голову на руки. В дверь звонят. Это короткий, тревожный звук, как будто звонок издает его, не имея на это права. Перкинс стоит, глядя на входную дверь, удивленный и встревоженный, потом подходит и открывает ее. Прежде чем мы видим, кто пришел, он вскрикивает, ошеломленно: «Господи!» (Перкинс делает шаг назад. На пороге стоит Кэй Гонда. На ней изысканно простой черный костюм, очень современный, аскетически строгий; черная шляпа, черные туфли, чулки и перчатки, в руках черная сумочка. Ее светлые, отливающие золотом волосы и бледное лицо составляют яркий контраст с ее одеждой. У нее странное лицо и взгляд, от которого становится не по себе. Она высокая и очень стройная. Она двигается медленно, ходит легко, бесшумно. Она производит впечатление какого-то не настоящего, неземного существа. Больше похожа на привидение, чем на женщину.

Кэй Гонда. Пожалуйста, не шумите. И впустите меня.

Перкинс (глупо запинаясь). Вы... вы же...

Кэй Гонда. Кэй Гонда. (Входит и закрывает за собой дверь.)

Перкинс. П-почему...

Кэй Гонда. Вы Джордж Перкинс?

Перкинс (глупо). Да, мэм. Джордж Перкинс. Джордж С. Перкинс. Только как...

Кэй Гонда. У меня случилась беда. Вы об этом слышали?

Перкинс. Д-да... О господи!.. Да. Кэй Гонда. Мне нужно спрятаться. На одну ночь. Это опасно. Вы позволите мне остаться здесь? Перкинс. Здесь? Кэй Гонда. Да. На одну ночь. Перкинс. Но как... что... почему вы...

Кэй Гонда (открывает сумочку и показывает ему письмо). Я прочитала ваше письмо. И подумала, что здесь меня никто не будет искать. И подумала, что бы захотите помочь мне.

Перкинс. Я... Мисс Гонда, извините, пожалуйста, Вы знаете, что достаточно... Я имею в виду, если я не вижу смысла... Я имею в виду, если вам нужна помощь, вы можете оставаться здесь до конца жизни, мисс Гонда.

Кэй Гонда (спокойно). Спасибо.

Кладет сумочку на стол, снимает шляпу и перчатки, с таким невозмутимым видом, как будто она у себя дома. Он не сводит с нее глаз.

Перкинс. Вы хотите сказать... Вас действительно преследуют?

Кэй Гонда. Полиция. (Добавляет) За убийство.

Перкинс. Я не дам им до вас добраться. Если есть что-то, что я могу...

Замолкает. За дверью слева слышны приближающееся шаги.

Голос миссис Перкинс (за сценой). Джордж!

Перкинс. Да... милая?

Миссис Перкинс. Кто там звонил в дверь?

Перкинс. Никто... никто, милая. Кто-то ошибся адресом. (Слушает удаляющиеся шаги, затем шепотом.) Это моя жена. Нам лучше не шуметь. Она не плохая. Только... она не поймет.

Кэй Гонда. Если меня найдут здесь, вам не поздоровится.

Перкинс. Не важно. (Она медленно улыбается. Он беспомощно показывает вокруг себя.) Чувствуйте себя, как дома. Спать можете здесь, на кушетке, а я буду снаружи следить, чтобы никто не...

Кэй Гонда. Нет. Я не хочу спать. Останьтесь здесь. Нам с вами есть так много о чем поговорить.

Перкинс. О. да. Конечно... а... а о чем, мисс Гонда?

Она. не отвечая, садится. Он присаживается на край стула, собирает полы халата, жалкий и смущенный. Она выжидательно смотрит на него, в ее глазах молчаливый вопрос. Он моргает, чистит горло, говорит решительно.

Довольно прохладный вечер.

Кэй Гонда. Да.

Перкинс. Вот вам и Калифорния... Золотой Запад... Всегда солнечно, но холодно... но очень холодно по ночам.

Кэй Гонда. Дайте мне сигарету.

Он вскакивает, достает пачку сигарет, ломает три спички, и только четвертую ему удается зажечь. Она откидывается назад, держа зажженную сигарету между пальцами.

Перкинс (беспомощно мямлит). Я... Я курю такие. Они более легкие. (Смотрит на нее несчастным взглядом. Он так много мог бы ей сказать. Ищет слова. Наконец.) Вот Джо Такер — это мой друг — тот курит сигары. А я нет. Никогда.

Кэй Гонда. У вас много друзей?

Перкинс. Да, конечно. Много. Жаловаться не приходится.

Кэй Гонда. Они вам нравятся? Перкинс. Да, они мне нравятся Кэй Гонда. А вы им? Они вас одобряют и раскланиваются с вами на улице? Перкинс. Ну... Думаю, да.

Кэй Гонда. Сколько вам лет, Джордж Перкинс?

Перкинс. В июне исполнится сорок три.

Кэй Гонда. Будет тяжело потерять работу и оказаться на улице. На темной, пустой улице, по которой ваши друзья пройдут и посмотрят сквозь вас, как будто вас нет. Тогда вам захочется закричать и рассказать о великих вещах, о которых вы знаете, но никто не услышит и не ответит вам. Правда. Это будет тяжело?

Перкинс (ошарашенный). Но почему... когда это должно случится?

Кэй Гонда (спокойно). Когда они найдут меня здесь.

Перкинс (решительно). Не беспокойтесь об этом. Никто вас здесь не найдет. За себя я не боюсь. Предположим, они узнают, что я вам помог. А кто не помог бы? Кто упрекнет меня в этом? Почему?

Кэй Гонда. Потому что они меня ненавидят. И они ненавидят всех, кто на моей стороне.

Перкинс. С какой стати им вас ненавидеть?

Кэй Гонда (спокойно). Я убийца, Джордж Перкинс.

Перкинс. Ну, если вы спросите меня, я в это не верю. Я даже не собираюсь спрашивать вас, Вы ли это сделали. Я просто в это не верю.

Кэй Гонда. Если вы имеете в виду Грэнтона Сэерса... нет, я не хочу говорить о Грэнтоне Сэерсе. Забудьте. Но я все-таки убийца. Видите, я пришла сюда, и, возможно, я разрушу вашу жизнь — все, что было вашей жизнью на протяжении сорока трех лет.

Перкинс (низким голосом). Это не много, мисс Гонда.

Кэй Гонда. Вы всегда ходите на мои фильмы? Перкинс. Всегда.

Кэй Гонда. Вы счастливы, когда выходите из кинотеатра?

Перкинс. Да. Конечно... Нет, думаю, нет. Смешно, я никогда об этом не задумывался... Мисс Гонда, вы не станете смеяться надо мной, если я вам кое-что расскажу?

Кэй Гонда. Конечно, нет.

Перкинс. Мисс Гонда, я плачу, когда прихожу домой после фильма с вами. Я просто запираюсь в ванной и плачу, каждый раз. Я не знаю почему.

Кэй Гонда. Я знаю почему.

Перкинс. Как?

Кэй Гонда. Я говорила вам, что я убийца. Я так много всего убиваю в людях. Я убиваю то, чем они живут. Но они приходят смотреть на меня, потому что я единственная, кто заставляет их понять, что они хотят это убить. Или думают, что хотят. И это полностью их заслуга, что они так думают и говорят об этом.

Перкинс. Боюсь, я не совсем вас понимаю, мисс Гонда.

Кэй Гонда. Когда-нибудь поймете. Перкинс. Вы правда это сделали? Кэй Гонда. Что?

Перкинс. Вы правда убили Грэнтона Сэерса? (Она смотрит на него, улыбаясь, и пожимает плечами.) Я только предположил, почему вы могли это сделать.

Кэй Гонда. Потому что не могла больше это выносить. Бывает, что не можешь больше это выкосить. Перкинс. Да. Бывает.

Кэй Гонда (глядя прямо на него). Почему вы хотите мне помочь?

Перкинс. Не знаю... только...

Кэй Гонда. В вашем письме говорилось...

Перкинс. О! Я и не думал, что вы прочтете эту глупость.

Кэй Гонда. Эта не глупость.

Перкинс. Держу пари, у вас их множество. Я имею в виду поклонников. И писем.

Кэй Гонда. Мне приятно думать, что я что-то значу для людей.

Перкинс. Вы должны меня простить, если я написал что-то дерзкое или, ну вы понимаете, слишком личное.

Кэй Гонда. Вы написали, что вы не счастливы.

Перкинс. Я... Я не собирался жаловаться, мисс Гонда, только... Мне кажется, я что-то потерял со временем. Я не знаю что, но знаю, что мне этого не хватает. Только не знаю, почему.

Кэй Гонда. Возможно, потому, что вы хотите, чтобы вам этого не хватало.

Перкинс. Нет. (С внезапной твердостью.) Нет. (Он встает и стоит, глядя прямо на нее.) Понимаете, я вовсе не несчастлив. На самом деле я очень счастливый человек — настолько, насколько возможно быть счастливым. Только что-то внутри меня знает о жизни, которой я никогда не жил, о жизни, которой никто никогда не жил, но которой следовало бы жить.

Кэй Гонда. Вы это знаете? Почему же вы ею не живете?

Перкинс. А кто ею живет? Кто может? Кому когда-нибудь удавалось получить лучшее из... из возможного для него? Мы все пытаемся купить выгодно. И мы берем второй сорт. Это все не то, что нужно иметь. Но... Бог внутри нас, Он Знает другое... самое лучшее... чего никогда не будет.

Кэй Гонда. А если... если это приходит?

Перкинс. Мы хватаемся за это — потому что внутри нас есть Бог.

Кэй Гонда. А... Бог внутри вас, вы, действительно, хотите, чтобы Он был?

Перкинс (свирепо). Послушайте, что я знаю точно; пусть полицейские только придут сейчас и попробуют забрать вас. Пусть снесут этот дом. Я его построил — мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы на него заработать. Пусть лучше снесут его, чем я позволю им забрать вас. Пусть только придут те, кто гонится за вами, кем бы они ни были...

Дверь слева резко открывается. Миссис Перкинс появляется на пороге, на ней линялый вельветовый халат и длинная ночная рубашка из грязно-розового хлопка.

Миссис Перкинс (задыхаясь). Джордж!..

Кэй Гонда встает и смотрит на них.

Перкинс. Милая, не шуми! Ради бога, не шуми... Заходи... Закрой дверь!

Миссис Перкинс. Мне послышались голоса«.. Я... (Она слишком потрясена, чтобы продолжать.)

Перкинс. Милая... это... Мисс Гонда, позвольте вам представить мою жену. Милая, это мисс Гонда, мисс Кэй Гонда!

Кэй Гонда наклоняет голову, но миссис Перкинс остается неподвижной, глядя на нее.

Перкинс (с отчаяньем). Ты не поняла? Мисс Гонда в беде, ты знаешь, ты слышала об этом, в газетах писали... (Замолкает)

Миссис Перкинс не реагирует. Тишина.

Миссис Перкинс (обращаясь к Кэй Гонде, неестественно спокойным голосом). Зачем вы сюда пришли?

Кэй Гонда (спокойно). Мистеру Перкинсу придется это объяснить.

Перкинс. Рози, я... (Замолкает,) Миссис Перкинс. Ну?

Перкинс. Рози, нет причин для беспокойства, просто мисс Гонду разыскивает полиция и... Миссис Перкинс. О! Перкинс. За убийство и... Миссис Перкинс. О!

Перкинс. И ей просто придется остаться здесь на ночь. Это все.

Миссис Перкинс (медленно). Слушай меня, Джордж Перкинс: или она сию же минуту уйдет из этого дома, или я.

Перкинс. Но позволь тебе объяснить...

Миссис Перкинс. Мне не нужны никакие объяснения. Я соберу вещи и детей тоже заберу. И буду молить Бога, чтобы мы никогда тебя больше не увидели. (Она ждет Он не отвечает) Скажи ей, чтобы ушла.

Перкинс. Рози... Я не могу.

Миссис Перкинс. А мы ведь с тобой пробивались вместе, и нам было нелегко, Джордж. Вместе. Пятнадцать лет.

Перкинс. Рози, только на одну ночь... Если бы ты знала,..

Миссис Перкинс. Я не хочу знать. Я не хочу знать, почему мой муж так поступает со мной. Любовница она или убийца или и то и другое. Я была тебе верной женой, Джордж. Я отдала тебе лучшие годы своей жизни. Я родила тебе детей.

Перкинс. Да, Рози...

Миссис Перкинс. Не только ради меня. Подумай, что будет с тобой. Прикрывать убийцу. Подумай о детях. (Он не отвечает,) И о своей работе тоже. Тебя только что повысили. Мы хотели купить новые шторы в гостиную. Зеленые. Ты всегда хотел зеленые.

Перкинс. Да...

Миссис Перкинс. А этот гольф-клуб, в который ты всегда хотел вступить. Его члены только самые солидные, уважаемые люди, а не те, отпечатки пальцев которых хранятся в полицейском участке.

Перкинс (еле слышно). Нет...

Миссис Перкинс. Ты подумал, что будет, когда об этом узнают?

Перкинс (смотрит с отчаяньем на Кэй Гонду, ждет от нее слова, взгляда. Он хочет, чтобы она решила. Но Кэй Гонда остается неподвижной, как будто эта сцена не имеет к ней никакого отношения. Только ее глаза следят за ним. Он говорит, обращаясь к ней с отчаянной мольбой). Что будет, когда об этом узнают?

Кэй Гонда не отвечает.

Миссис Перкинс. Я тебе скажу, что будет. Ни один порядочный человек больше никогда с тобой не заговорит. Тебя уволят из «Дэффодил Кэнинг», тебя вышвырнут на улицу!

Перкинс (медленно изумленно повторяет, как бы вдалеке). На темной, пустой улице, по которой ваши друзья пройдут и посмотрят сквозь вас... и вам захочется закричать... (Он смотрит на Кэй Гонду, ее глаза широко открыты. Она не шевелится.)

Миссис Перкинс. Это положит конец всему, чем ты когда-либо дорожил. И что взамен? Проселочные дороги и темные улицы, бегство по ночам, страх и безысходность и отверженность от всего мира! (Он не отвечает и не оборачивается к ней. Он смотрит на Кэй Гонду с новым выражением.) Подумай о детях, Джордж! (Он не двигается.) А мы ведь были счастливы, Джордж? Пятнадцать лет...

Ее голос умолкает. Долгая тишина. Перкинс медленно отворачивается от Кэй Гонды и смотрит на жену. Его плечи поникли, он внезапно стареет.

Перкинс (глядя на жену). Извините, мисс Гонда, но при данных обстоятельствах...

Кэй Гонда (спокойно). Я понимаю. (Она надевает шляпу, берет сумочку и перчатки. Ее движения легки, неторопливы. Идет к двери в центре. Проходя мимо миссис Перкинс говорит спокойно.) Извините. Я ошиблась адресом.

Она уходит. Перкинс и его жена стоят у открытой двери и смотрят ей вслед.

Перкинс (обнимая жену за талию). Мама уснула?

Миссис Перкинс. Не знаю. А что?

Перкинс. Думаю, надо мне пойти поговорить с ней. Вроде как посоветоваться. Она все знает о младенцах.

Занавес

Акт 1. Сцена 2

Когда поднимается занавес, на экране другое письмо. Написано мелким, неровным, суетливым почерком:

«Дорогая мисс Гонда!

Необходимость исполнить свой долг побудила меня прилагать все усилия к тому, чтобы облегчить страдания ближнего. Мне доводилось каждый день видеть трагедии и жертвы возмутительно несправедливого общественного строя. Но я набирался необходимого для моего призвания мужества, когда смотрел на Вас на экране, потому что в эти минуты я осознавал, на какое величие способен человеческий род. Ваше искусство — это символ тех скрытых возможностей, которые я замечаю в своих отвергнутых обществом братьях. Никто из них не выбирал стать тем, кем стал. Да и никто из нас не выбирал той унылой, лишенной надежды жизни, которую вынужден вести. Но мы можем лицезреть Вас и поклоняться Вам, и в этом надежда всего человечества.

Искренне Ваш,

Чак Финк,

Спринг стрит,

Калифорния».

Загорается свет, экран исчезает, и на сцене гостиная Чака Финка. Это бедно обставленная комната в одноэтажном доме. Входная дверь сзади на правой стене, большое открытое окно на той же стене ближе к зрителям; на центральной стене дверь в спальню. Поздний вечер. В комнате есть электрическое освещение, но оно не включено, и гостиную освещает одна коптящая керосиновая лампа в углу. Видно, что жильцы комнаты переезжают: посреди комнаты свалены два чемодана и множество упаковочных коробок, шкафы и ящики открыты и наполовину пусты; одежда, книги, посуда и всевозможная нужная в хозяйстве рухлядь свалена вперемешку большими кучами на полу.

Чак Финк с беспокойством смотрит в окно; это молодой мужчина около тридцати лет, худощавый и анемичный, с густой черной гривой волос, бледным лицом и выделяющимися на нем маленькими усиками. Он с большим волнением смотрит на людей, проходящих мимо окна, с улицы слышны неразборчивые голоса. Он видит кого-то и кричит:

Финк. Эй, Джимми!

Голос Джимми (за сценой). Чего?

Финк. Пойди на минутку.

Джимми появляется у окна снаружи; это нездорового вида молодой человек в оборванной одежде, с опухшими глазами. По его лицу oт рта до подбородка течет струйка крови.

Джимми. Ты, Чак? Я уж думал, коп засек. Чего надо?

Финк. Ты сегодня видел Фанни? Джимми. Ха! Фанни! Финк. Ты ее видел?

Джимми. Нет, с тех пор, как началось. Финк. Она ранена?

Джимми. Может быть. Видел ее, как началось. Она засвистела им в окно кирпичом. Финк. Что там случилось?

Джимми. Слезоточивый газ. Они захапали пикетчиков. Ну а мы им задали.

Финк. А Фанни кто-нибудь видел?

Джимми. Да ну ее к лешему, твою Фанни! Там сплошная бойня. Господи, одному такой фингалище влепили, что ого-го!

Джимми исчезает. Финк отходит от окна. С волнением ходит по комнате, поглядывая на часы. Шум на улице затихает. Финк пытается заняться сбором вещей, швыряет, не глядя, несколько вещей в коробку. Входит Фанни Финк. Это высокая, худощавая, неуклюжая девушка немного моложе тридцати лет с мужской стрижкой, бледная, встрепанная, в туфлях без каблуков и с мужским пиджаком на плечах. Она прислоняется к дверному косяку, чтобы не упасть.

Финк. Фанни! (Она не двигается.)Ты в порядке? Что случилось? Где ты была?

Фанни (ровным хриплым голосом). Меркурохром есть?

Финк. Что?

Фанни. Меркурохром. (Скидывает пиджак. Ее одежда порвана, на голых руках синяки, на плече кровоподтек.)

Финк. Господи!

Фанни. Ну не стой, как идиот! (Решительно идет к шкафу, шарит по полкам и достает маленькую бутылочку. Хватит на меня пялится! Нет повода для истерики!

Финк. Дай помогу.

Фанни. Не страшно. Я в порядке. (Мажет руку меркурохромом.)

Финк. Где ты была так поздно? Фанни. В тюрьме. Финк. Где-где?

Фанни. Мы все. Пинки Томлинсон, Бад Миллер, Мэри Фелпс и остальные. Двенадцать человек. Финк. Что случилось?

Фанни. Мы не хотели, чтоб подключилась ночная смена.

Финк. И что?

Фанни. Начал Бад Миллер. Он размозжил череп штрейкбрехеру. Но казаки, чтоб им пусто было, были наготове. Биф только что забрал нас под залог. Сигарета есть? (Она находит сигарету и зажигает, дальше нервно курит на протяжении всей сиены.)

Финк. Но это возмутительно! Я не допущу! У нас есть права...

Фанни. Конечно. Права. Право отплатить товар при доставке. Без денег ни черта не получишь. А где их взять?

Финк (устало опускается на стул). Но это невообразимо!

Фанни. Ну, не думай больше об этом... (Оглядывается.) Не так уж ты продвинулся в сборах. Как мы управимся за вечер со всем этим чертовым барахлом?

Финк. Что за спешка? Я совсем разбит. "

Фанни. Что за спешка! Если мы не выкатимся отсюда до утра, весь этот хлам вышвырнут прямо на улицу.

Финк. Мало нам было бед, а теперь еще это! Тебе надо было в это лезть! Что мы будем делать?

Фанни. Лично я собирать вещи. (Начинает собирать, почти не глядя, и с ненавистью швыряет их в коробки.) Дорогой, поселимся в отеле в Лос-Анджелесе или в Беверли? (Он не отвечает. Она швыряет в коробку книжку.)Думаю, Беверли-Сансет нам вполне подойдет... Надо будет взять номер из семи комнат. Как думаешь, мы можем себе позволить семь комнат? (Он не двигается. Она швыряет в коробку охапку нижнего белья,) Ах да; и персональный бассейн. (Со злостью швыряет в коробку банку с кофе. И гараж на две машины! Для «Роллс-ройсов»! (Швыряет вазу, попадает мимо коробки, и ваза разбивается вдребезги о ножку стула. Она вдруг истерично вскрикивает.) Проклятие! Почему только у людей все это есть!

Финк (слабым голосом). Ребяческое бегство от действительности, дорогая.

Фанни. Героизм — это замечательно, но как мне осточертело говорить поддерживающие речи, ссылаясь на мировые проблемы, и все время трястись, что товарищи увидят, что у меня порваны чулки!

Финк. Почему бы тебе их не зашить?

Фанни. Оставь это, мой милый! Оставь свой великолепный сарказм редакторам журналов — может быть, однажды они закажут тебе статью.

Финк. Фанни, не обязательно было это говорить.

Фанни. А нечего валять дурака. У таких, как мы, есть название. По крайней мере, у одного из нас точно. Знаешь, какое? В твоем великолепном словарном запасе есть это слово? Слово «неудачник».

Финк. Любовь моя, это относительное понятие.

Фанни. Точно. Что такое арендная плата в сравнении с вечностью? (Швыряет в коробку охапку одежды.) Ты, например, знаешь, что это пятый?

Финк. Что пятый?

Фанни. Пятый раз, когда нас выселяют по суду, Сократ! Я считала. Пять раз за три года. Все, что мы делали, это платили за первый месяц, а потом ждали шерифа.

Финк. В Голливуде большинство так живет.

Фанни. Мог бы хоть притвориться, что тебя это волнует, хоть из вежливости, что ли.

Финк. Дорогая, зачем тратить душевные ресурсы, упрекая себя в том, в чем полностью повинно ненормальное устройство общества?

Фанни. Мог бы хоть не заниматься плагиатом.

Финк. Плагиатом?

Фанни. Ты взял это из моей статьи.

Финк. А, да. Твоя единственная статья. Прошу прощения.

Фанни. Ну ее хоть напечатали. Финк. О да. Шесть лет назад.

Фанни (держа охапку старой обуви). А ты много признания получил за это время? (Сваливает обувь в коробку.) Что теперь? Какого дьявола мы будем делать завтра?

Финк. При тысячах бездомных и безработных стоит ли так убиваться об одном частном случае?

Фанни (хочет зло ему ответить, но потом пожимает плечами и отворачивается, спотыкается в полутьме о коробку). Проклятье! Мало того что они нас вышвыривают, так они еще и электричество отключили!

Финк (пожимает плечами). Частная собственность коммунальных служб.

Фанни. Хоть бы керосин не так вонял.

Финк. Керосин изобретен для бедных. Но я знаю, что в России сделали новый, без запаха.

Фанни. Конечно. В России ничего не воняет. (Достает с полки коробку, полную больших коричневых конвертов.) С этим что хочешь делать?

Финк. Что там?

Фанни (читает на конвертах). Твои документы из Института социальных исследований... Письма из профессионально-технического училища для отсталых детей, где ты консультировал... а вот по поводу твоего короткого курса по диалектическому материализму... а вот из театра самодеятельности, который ты консультировал...

Финк. Из театра самодеятельности выбрасывай. Я ими сыт но горло. Они мне больше не напишут.

Фанни (отбрасывает один конверт в сторону). А с остальным что мне делать? Запаковать или сам их понесешь?

Финк. Конечно, сам понесу. Они могут затеряться. Запакуй их мне отдельно, ладно?

Фанни (берет газеты, начинает заворачивать конверты, замирает, заметив заголовок в газете, читает). Знаешь, тут кое-что забавное про Кэй Гонду.

Финк. Что там?

Фанни. В сегодняшней газете. Про убийство.

Финк. Что? Чепуха. Она не имеет к этому ни малейшего отношения. Все это вымыслы желтой прессы.

Фанни (заворачивает конверты). У этого Сэерса денег куры не клевали.

Финк. Да уж, безусловно. Только это ему теперь уже не поможет. Я, с тех пор как помогал организовать пикет у его предприятия, знал, что этому денежному мешку несдобровать.

Фанни. Здесь пишут, что в последнее время его дела шли в гору.

Финк. Что ж, одним плутократом меньше. Тем лучше для его наследников.

Фанни (берет пачку книг). Двадцать пять экземпляров книги «Гнет и угнетатели». (Добавляет с шутливым поклоном.) Автор Чак Финк!.. Ну и что прикажешь с ними делать?

Финк (язвительно). А ты сама как думаешь?

Фанни. Господи! Еще и это тащить! Неужели ты думаешь, что в Соединенных Штатах действительно найдется двадцать пять человек, которые согласятся купить твое бессмертное произведение?

Финк. О качестве книги нельзя судить по числу проданных экземпляров.

Фанни. Нет. но о чем-то это говорит!

Финк. Хочешь видеть меня, угождающего среднему классу, как те подхалимы капитализма, которые марают бумагу в угоду массам? Ты слабеешь, Фанни. Ты становишься настоящей буржуа.

Фанни (в ярости). Это кто становится настоящим буржуа? Я сделала столько, сколько ты и не мечтал! Я не бегаю с рукописями по третьесортным издательствам. Мою статью напечатали в «Стране»! Да, в «Стране»! Если б я не похоронила себя с тобой в этой дыре...

Финк. Эта дыра, эти трущобы взрастили лидеров движения за социальные реформы, Фанни.

Фанни. Господи, Чак, ну и что? Посмотри на других. Посмотри на Миранду Люмкин. Колонка в «Вестнике» и вилла на Палм-Спрингс! А в колледже она мне в подметки не годилась! Все всегда говорили, что я умнее ее. (Показывает вокруг себя.) Вот что получают те, кто умнее.

Финк (мягко). Я знаю, дорогая. Ты устала. Ты напугана. Я тебя не осуждаю. Но ты же знаешь, в нашем деле приходится отказаться от всего. От всех мыслей о собственной выгоде и удобстве. Я так и сделал. У меня больше нет своей жизни. Все, чего я хочу, это чтобы миллионы когда-нибудь узнали имя Чака Финка и назвали его своим лидером!

Фанни (смягчаясь). Я знаю. Ты прав. Ты настоящей человек, Чак. На свете так мало самоотверженных людей.

Финк (мечтательно). Может быть, лет через пятьсот кто-то напишет мою биографию и назовет ее «Чак Финк Самоотверженный».

Фанни. И тогда какой глупостью покажется, что мы переживали из-за какого-то ничтожного калифорнийского арендодателя!

Финк. Именно. Надо уметь видеть события с точки зрения будущего. И...

Фанни (прислушиваясь к каким-то звукам снаружи, неожиданно). Ш-ш! По-моему, у нас под дверью кто-то стоит.

Финк. Кто? Нет там никого. Они нас покинули. Бросили нас на... (В дверь стучат. Они переглядываются. Финк идет к двери.) Кто там? (Никто не отвечает Стук повторяется. Он резко, сердитым жестом распахивает дверь.) Чего вам.. (Замолкает Входит Кэй Гонда; она одета, как в прошлой сцене. Он ахает) О!.. (Смотрит на нее полуиспуганно-полунедоверчиво. Фанни делает шаг вперед и замирает. Они не в состоянии сказать ни слова.)

Кэй Гонда. Мистер Финк?

Финк (неистово кивая). Да. Чак Финк. Собственной персоной... Но ведь вы... Вы ведь Кэй Гонда?

Кэй Гонда. Да. Я прячусь. От полиции. Мне некуда пойти. Позволите мне остаться на ночь?

Финк. Разрази меня гром!.. Извините, пожалуйста

Фанни. Вы хотите, чтоб мы вас тут спрятали?

Кэй Гонда. Да. Если вы не боитесь.

Фанни. Но почему вы выбрали?..

Кэй Гонда. Потому что здесь меня никто не найдет. И потому что я прочла письмо мистера Финка.

Финк (спохватившись). Ну конечно! Мое письмо. Я так и знал, что из тысячи писем вы обратите внимание именно на него. Правда, неплохо написано?

Фанни. Я ему помогала.

Финк (смеясь). Какое потрясающее совпадение! Я, когда писал, и не предполагал, что... Ну чего только не случается!

Кэй Гонда (глядя на него). Меня подозревают в убийстве.

Финк. О, даже не беспокойтесь об этом. Нам все равно. Мы свободомыслящие люди.

Фанни (быстро опускает ставню на окне). Вы здесь будете в полной безопасности. Вы ведь извините нам... неформальную обстановку? Мы уезжаем.

Финк. Садитесь, пожалуйста, мисс Гонда.

Кэй Гонда (садится и снимает шляпу). Спасибо.

Финк. Я мечтал о том. чтобы вот так попросту поговорить с вами. Я всегда хотел вас так о многом спросить

Кэй Гонда. Я всегда хотела, чтобы меня так о многом спросили.

Финк. То, что говорят про Грэнтона Сэерса, это правда? Вы должны знать. Говорят, что он был извращенцем и не интересовался женщинами, а...

Фанни. Чак! Это совершенно не относится к делу и...

Кэй Гонда (с легкой улыбкой). Нет. Это неправда.

Финк. Конечно, я никого не порицаю. Я презираю мораль. Я хочу спросить у вас о другом; меня как социолога всегда интересовал вопрос влияния экономического фактора на личность. Сколько получает кинозвезда?

Кэй Гонда. То ли пятнадцать, то ли двадцать тысяч в неделю, согласно новому контракту, — я точно не помню.

Фанни и Финк обмениваются изумленными взглядами

Финк. Какие возможности для помощи обществу! Я всегда верил, что вы великая гуманистка.

Кэй Гонда. Я? Ну, может быть. Я ненавижу гуманизм.

Финк. Вы шутите, мисс Гонда!

Кэй Гонда. Бывают люди, у которых есть цель в жизни. Их не много, но они есть. А у некоторых есть не только цель, но и честность. Их совсем мало. Мне они нравятся.

Финк. Но следует быть толерантными! Следует учитывать влияние экономического фактора. Говоря, например, о доходах кинозвезды...

Кэй Гонда (резко). Я не хочу о них говорить. (С почти жалобной ноткой в голосе.) Вы ничего не хотите спросить о моей работе?

Финк. Господи, конечно, хочу! (Вдруг посерьезнев.) Нет. Не хочу. (Кэй Гонда внимательно смотрит на него, слегка улыбаясь. Он добавляет с внезапной улыбкой, впервые искренно.) Ваша работа... о ней не надо говорить. Я не могу. (Добавляет.) Я никогда не смотрел на вас, как на кинозвезду. И никто не смотрит. Вы не Джоан Тюдор и не Сэлли Суини, или остальные. И то, что вы делаете, это не дрянные мелодрамы (извините меня, но они дрянные), а кое-что другое.

Кэй Гонда (смотрит на него). Что?

Финк. То, как вы движетесь, и звук вашего голоса, и ваши глаза. Ваши глаза.

Фанни (с внезапной горячностью). Они такие, как будто вы не человек, не такая, как люди вокруг.

Финк. Все мы мечтаем об идеальном человеке. Но никто его не видел. А вы видели. И показываете нам. Как будто вы знаете большой секрет, который весь мир потерял. Это большой секрет и большая надежда. Человек очищается. Человек достигает высших возможностей.

Фанни. Когда я смотрю на вас на экране, я чувствую себя виноватой, но в то же время молодой, свежей и гордой. Иногда мне хочется поднять вот так руки... (Поднимает руки над головой красивым восторженным жестом.) Простите нас. Мы ведем себя, как дети.

Финк. Может быть, мы и есть дети. Но в нашей тусклой жизни нам приходится ловить каждый лучик света, везде, даже в кино. Почему бы и не в кино, величайшем наркотике человечества. Вы сделали для страдающих больше, чем любой филантроп за всю историю. Как вам это удается?

Кэй Гонда (не глядя на него). Можно долго это делать. Справляться своими силами и выдавливать надежду по капелькам, но потом тебе нужна помощь. Голос в ответ, пение в ответ, эхо. Я вам очень благодарна. (В дверь стучат. Все трое переглядываются. Финк решительно идет к двери.)

Финк. Кто там?

Женский голос (за сценой). Слушай, Чак, не одолжишь немного сливок?

Финк (зло). Проваливай! У нас нет никаких сливок. Хватает же наглости беспокоить людей в такое время! (Приглушенная ругань и удаляющиеся шаги за сценой. Финк оборачивается к остальным.) Господи! Я подумал, это полиция!

Фанни. Сегодня ночью никого нельзя пускать в дом. Любой из этих голодранцев будет только рад сдать вас за... (Ее голос внезапно меняется, как будто последнее слово вылетело помимо ее воли.) За вознаграждение.

Кэй Гонда. Вы отдаете себе отчет, что вас ждет, если они меня тут найдут?

Финк. Они доберутся до вас только через мой труп.

Кэй Гонда. Вы не знаете, какая опасность...

Финк. Нам не важно это знать. Мы знаем, что для нас значит ваша работа. Да, Фанни?

Фанни (стоит в стороне, глубоко задумавшись). Что?

Финк. Мы знаем, что значит для нас работа мисс Гонды, ведь так?

Фанни (без выражения). О, да... да...

Кэй Гонда. (внимательно глядя на Финка). А то, что она для вас значит... вы это не предадите?

Финк. Нельзя предать лучшее, что есть в твоей душе.

Кэй Гонда. Нельзя.

Финк (заметив задумчивость Фанни). Фанни!

Фанни (вздрогнув). Да? Что?

Финк. Расскажи мисс Гонде, как мы всегда...

Фанни. Мисс Гонда, конечно, очень устала. Дадим ей лечь спать.

Кэй Гонда. Да. Я очень устала.

Фанни (с воодушевлением). Вы можете воспользоваться нашей спальней... О да, не спорьте, пожалуйста. Нам будет очень удобно вот здесь, на диване. Мы будем сторожить вас, чтобы никто сюда не вошел.

Кэй Гонда (вставая). Вы очень любезны.

Фанни (берет лампу). Пожалуйста, извините за неудобство. У нас небольшие проблемы с электричеством. (Показывая дорогу в спальню.) Сюда, пожалуйста. Вам будет удобно, и вы будете в безопасности.

Финк. Спокойной ночи, мисс Гонда. Не волнуйтесь. Мы вас посторожим.

Кэй Гонда. Спасибо. Спокойной ночи.

Уходит за Фанни в спальню. Финк поднимает ставню. Широкая полоса лунного света падает на пол. Он начинает прибираться. Фанни возвращается в комнату, закрыв за собой дверь.

Фанни (понижая голос). Ну, что ты об этом думаешь? (Он разводит руками и пожимает плечами.) А говорят — чудес не бывает!

Финк. Лучше не шуметь. Она может нас услышать...

Из-под двери в спальню видна полоска света. Будем собирать вещи?

Фанни. Вещи теперь не имеют значения.

Он выуживает из коробок простыни и одеяла, для чего снова вываливает их содержимое на пол. Фанни стоит в стороне у окна и молча на него смотрит. Потом, тихо.

Чак?

Финк. Да?

Фанни. Через несколько дней я иду в суд. Я и одиннадцать ребят.

Финк (смотрит на нее с удивлением). Ну.

Фанни. Нет смысла обманывать себя. Они нас посадят.

Финк. Да, я знаю.

Фанни. Если мы не найдем деньги на борьбу с ними. Финк. Ну да. Но денег нет. Что об этом думать? (Короткое молчание. Он продолжает прерванное занятие.)

Фанни (шепотом). Чак... думаешь, она нас слышит? Чак (глядя на дверь спальни). Нет. Фанни. Ее обвиняют в убийстве. Финк. Ага.

Фанни. Человек, которого она убила, был миллионером.

Финк. Верно.

Фанни. Полагаю, члены его семьи хотели бы знать, где она.

Финк (поднял голову, смотрит на нее). Ты о чем?

Фанни. Я тут подумала — если им скажут, где она прячется, они с радостью заплатят вознаграждение.

Финк (угрожающе наступает на нее). Мерзавка... ты что, пытаешься...

Фанни (не двигаясь). Возможно, пятьсот долларов.

Финк (замирая). Что?

Фанни (не двигаясь). Возможно, пятьсот долларов.

Финк. Ах ты, тварь! Заткнись, пока я тебя не прикончил! (Тишина, Он начинает раздеваться. Затем.) Фанни...

Фанни. Да?

Финк. Думаешь, они отстегнули бы пять тысяч?

Фанни. Не сомневаюсь. Люди платят больше этого за обыкновенных похитителей.

Финк. Да заткнись же ты! (Тишина, Он продолжает раздеваться.)

Фанни. Тюрьма и я, Чак. Месяца, может, годы в тюрьме.

Финк. Ну да.

Фанни. И остальные тоже. Бад, и Пинки, и Мэри, и остальные. Твои друзья. Твои товарищи. (Он замирает) Они нужны тебе. Они нужны делу. Двенадцать лидеров.

Финк. Да...

Фанни. С пятью тысячами мы наняли бы лучшего нью-йоркского адвоката. Он бы выиграл дело... И нам не пришлось бы уезжать отсюда. Нам не пришлось бы волноваться. Ты сможешь продолжать служить своему великому делу... (Он не отвечает) Подумай о двенадцати людях, которых ты отправляешь за решетку... двенадцать за одну, Чак. (Он не отвечает.) Подумай о своем долге перед миллионами братьев. Миллион за одну, Чак. (Тишина.)

Финк. Фанни..

Фанни. Да?

Финк. Как мы это сделаем?

Фанни. Легко. Мы уходим, пока она спит. Бежим в полицейский участок. Возвращаемся с копами. Легко. Финк. А если она услышит?

Фанни. Она не услышит. Но нам надо поторопиться. (Идет к двери. Он останавливает ее.)

Финк (шепотом). Она услышит, как скрипнет дверь. (Показывает на окно.) Сюда...

Они выскальзывают в окно. Комната остается пустой лишь на секунду. Потом дверь в спальню открывается. Кэй Гонда стоит на пороге. Она стоит там несколько секунд, затем проходит через комнату к двери и выходит, оставив дверь открытой.

Занавес

Акт 1. Сцена 3

На сцене письмо, написанное четким, уверенным почерком:

«Дорогая мисс Гонда!

Я неизвестный художник. Но я знаю, до каких высот смогу подняться, ведь у меня есть святое знамя, которое не может упасть! — это знамя Вы. Я не написал ни одной картины, на которой не были бы изображены Вы. Вы, как богиня, стоите на каждом моем холсте. Я никогда не видел Вас вживую. Мне это и не нужно. Я могу нарисовать Ваше лицо с закрытыми глазами. Потому что моя душа, это только зеркало, в котором отражаетесь Вы, Однажды Вы еще услышите, как обо мне заговорят. А пока примите первую дань от Вашего преданного слуги — Дуайта Лэнгли.

...Нормандия-авеню.

Лос-Анджелес,

Калифорния».

Гаснет свет, экран исчезает, и на сцене мастерская Дуайта Лэнгли. Это большая комната, вульгарно обставленная, интерьер производит впечатление театральной декорации. Сзади в центре большое окно, за которым темное небо и темные верхушки деревьев; слева дверь на улицу, на правой стене в глубине дверь в другую комнату. Множество живописных полотен и набросков развешены по стенам, стоят на мольбертах и лежат на полу; все это портреты Кэй Гонды — головные портреты, фигуры, портреты в современной одежде и в причудливых нарядах, обнаженная натура.

Комната заполнена разнообразным сбродом; здесь мужчины и женщины во всевозможных видах одежды от фраков и вечерних платьев до пижам и обносков, демонстрирующих финансовые затруднения их владельцев. Всех присутствующих объединяет только одно — стакан в руках, и по всему видно, что они уже от него порядочно отхлебнули. Дуайт Лэнгли лежит вытянувшись на диване; он молод, красив, со смуглым лицом, темными встрепанными волосами и надменной неотразимой улыбкой. Юнис Хэммонд держится в стороне от гостей, ее глаза беспрестанно с беспокойством обращаются к Лэнгли; это красивая молодая женщина, тихая, неразговорчивая, одета в изящное черное платье, явно более дорогое, чем одежда остальных присутствующих.

Когда зажигается свет, все гости поднимают бокалы в ответ на возвышенный тост за Лэнгли; сквозь их голоса пробивается сиплая музыка из радиоприемника.

Мужчина в костюме. За Лэнни!

Мужчина в свитере. За Дуайта Лэнгли Калифорнийского!

Женщина в вечернем платье. За победителя и лучшего из нас пьют веселые проигравшие!

Джентльмен с трагическим лицом. За величайшего художника всех времен!

Лэнгли (встает и делает благодарственный жест рукой, лаконично). Благодарю.

Юнис (протягивая к нему свой бокал, нежным шепотом). За тот день, о котором мы так давно мечтаем, дорогой.

Лэнгли (оборачиваясь на нее, равнодушно). А... да-да...

Чокается с ней, не глядя.

Женщина в шароварах (обращаясь к ней). Не пытайся прибрать его к рукам, Юнис. И не пытайся. Отныне Дуайт Лэнгли — достояние всего мира!

Женщина в вечернем платье. Ни в коем случае не хочу умалять заслуги Лэнни, но должна сказать, что для величайшей выставки десятилетия это было слабовато. Два-три холста с идеей, но остальные бездарности в наше время имеют наглость такое выставлять...

Женоподобный молодой человек. Боже мой! Это просто хлам!

Мужчина в костюме. Но Лэнни их всех сделал! Первая премия десятилетия!

Лэнгли (без тени смущения). Тебя это удивляет?

Джентльмен с трагическим лицом. Потому что Лэнни гений!

Женоподобный молодой человек. Абсолютно согласен! Настоящий гений!

Лэнгли идет к буфету, чтобы наполнить свой бокал. Юнис, которая оказывается рядом с ним, всовывает свою руку в его.

Юнис (тихо, с нежностью). Дуайт, мы и минуты не были наедине, и я не могла тебя поздравить. Но я хочу сказать это сегодня. Я слишком счастлива, слишком горда тобой, чтобы это выразить, но я хочу, чтобы ты понял... мой любимый... как много это для меня значит.

Лэнгли (отодвигая ее руку, равнодушно). Спасибо.

Юнис. Я не могу не думать о прошедших годах. Помнишь, временами смелость оставляла тебя, а я говорила тебе о твоем будущем и...

Лэнгли. Не надо теперь об этом, ладно?

Юнис (стараясь рассмеяться). Не надо. Я знаю. Это ужасно дурной тон. (Не удержавшись.) Но я ничего не могу поделать. Я люблю тебя.

Лэнгли. Я знаю. (Отходит от нее.)

Блондинка (сидя на диване рядом с женщиной в шароварах). Иди к нам, Лэнни! Кому еще посчастливится побыть с настоящим гением!

Лэнгли (усаживается на диван между двумя женщинами). Привет.

Женщина в шароварах (обнимая его за плечи). Лэнгли, я не могу забыть тот твой холст. Я все еще вижу его перед глазами. Эта проклятая вещица не дает мне покоя.

Лэнгли (покровительственно). Тебе понравилась?

Женщина в шароварах. Я в нее влюбилась. Ну и названия ты даешь! Как же она называлась? Надежда, Вера или Милость? Нет. Подожди-ка. Свобода, Равенство или...

Лэнгли. «Честность».

Женщина в шароварах. Точно «Честность». Но что же ты, дорогой, имел в виду? Лэнгли. Не пытайся понять.

Мужчина в костюме. Но эта женщина! Женщина с твоей картины, Лэнгли! Друг мой, это высокое произведение искусства!

Женщина в шароварах. Это бледное лицо. И эти глаза. Глаза, которые смотрят прямо сквозь тебя!

Женщина в вечернем платье. Ты, конечно, знаешь, кто это?

Мужчина в костюме. Кэй Гонда, как обычно.

Мужчина в фуфайке. Скажи, Лэнни, ты хоть раз нарисовал другую женщину? Зачем тебе сдалось вечно изображать эту?

Лэнгли. Художник говорит Он не объясняет.

Женщина в шароварах. Слышали, там что-то забавное стряслось с Гондой и Сэерсом?

Мужчина в костюме. Держу пари, это сделала она. Здесь без нее не обошлось.

Женоподобный молодой человек. Вообразите только, как это будет выглядеть, если Кэй Гонду повесят! Светлые волосы и черный капюшон и петля. Думаю, это будет потрясающе жутко!

Женщина в вечернем платье. Новая тема для тебя, Лэнни. «Кэй Гонда на виселице».

Лэнгли (в ярости). Заткнитесь все! Она этого не делала! Не смейте обсуждать ее в моем доме!

Гости на миг затихают.

Мужчина в костюме. Воображаю, какое наследство оставил этот Сэерс.

Женщина в шароварах. В газетах пишут, он еще разбогател в последнее время. Этот «Бензин Соединенных Штатов» или как его там, давал хороший доход. Но, думаю, теперь эта компания увянет.

Мужчина в свитере. Нет, вечерние газеты сообщили, что его сестра Взяла управление в свои руки.

Женщина в вечернем платье. Но чем занимается полиция? Они арестовали кого-нибудь?

Мужчина в костюме. Неизвестно.

Женщина в вечернем платье. Чертовски смешно...

Мужчина в свитере. Послушай, Юнис, в этом доме осталась еще какая-нибудь выпивка? Лэнни спрашивать бесполезно. Он никогда не знает, где что.

Мужчина в костюме (обнимая Юнис). Величайшая мамочка-сестренка-и-все-остальное-в-одном-флаконе, какой нет ни у одного художника в мире!

Юнис высвобождается, не слишком резко, но с заметным неудовольствием.

Женоподобный молодой человек. Знаете ли вы, что Юнис штопает ему носки? Да-да! Я видел пару заштопанных. Просто прелесть!

Мужчина в свитере. Женщина за троном! Женщина, которая следует за ним, стирает ему рубашки и поддерживает его дух в тяжелые времена борьбы.

Женщина в вечернем платье (женщине в шароварах, вполголоса). Поддерживает его боевой дух... и его банковский счет.

Женщина в шароварах. Нет. Правда?

Женщина в вечернем платье. Дорогая моя, это ни для кого не секрет. Откуда, как ты думаешь, он берет деньги «в тяжелые времена борьбы»? Из миллионов Хэммонда. Нет, старик Хэммонд, конечно, выгнал ее из дома, но деньги у нее все равно есть.

Женоподобный молодой человек. О да,! скажу я вам. Из высшего общества ее тоже выгнали. Но она ни капельки об этом не жалеет, ни капельки.

Мужчина в свитере. Ну так как, Юнис? Где выпивка?

Юнис (ссомнением). Боюсь...

Лэнгли (встает). Она боится, что не может этого одобрить. Но мы будем пить, одобряет она это или нет. (Яростно шарит в шкафах.)

Женщина в шароварах. Ну правда, народ, уже поздно и...

Мужчина в костюме. Еще по бокальчику, и мы топаем по домам.

Лэнгли. Эй, Юнис, где джин?

Юнис (открывает буфет и достает две бутылки тихим голосом.) Вот.

Мужчина в свитере. Ура! Сначала малютке!

Все кидаются к бутылкам.

Мужчина в костюме. По одному бокальчику и сматываемся. Эй, все! Еще тост. За Дуайта Лэнгли и Юнис Хэммонд!

Юнис. За Дуайта Лэнгли и его будущее!

Одобрительный гул. Все пьют.

Все (хором). Речь, Лэнни!.. Да!.. Давай, Лэнни!.. Речь!.. Давай!

Лэнгли (забирается на стул и стоит на нем, слегка пошатываясь, говорит с наигранной честностью). Худшая минута в жизни художника — это минута его триумфа. Художник это всего лишь горн, который трубит, призывая в бой, — в бой, в который никто не хочет идти. Мир не видит и не хочет видеть. Художник умоляет людей распахнуть двери их жизни навстречу великолепию и красоте, но эти двери так и останутся закрытыми навсегда... навсегда... (Хочет что-то добавить, но потом безнадежно всплескивает руками и повторяет с выражением тихой грусти.) навсегда...

Аплодисменты. Общий шум обрывается стуком в дверь.

Лэнгли (подпрыгивает от неожиданности на стуле). Войдите!

Дверь открывается, и появляется разгневанная домовладелица в грязном китайском кимоно.

Домовладелица (жалобным ноющим тоном). Мистер Лэнгли, этому шуму необходимо положить конец! Вы хоть знаете, который час?

Лэнгли. Марш отсюда!

Домовладелица. Леди из триста пятнадцатой говорит, что вызовет полицию! Джентльмен из...

Лэнгли. Ты что, не расслышала! Убирайся! Думаешь, я останусь в твоем мерзком доме?

Юнис. Дуайт! (Домовладелице.) Мы будем соблюдать тишину, миссис Джонсон.

Домовладелица. То-то же! (Уходит сердитая.) Юнис. Правда же, Дуайт, не надо... Лэнгли. Ах, оставь меня в покое! Отныне никто не будет указывать мне, что делать! Юнис. Но я только....

Лэнгли. Ты становишься отвратительной, ворчливой мещанкой!

Юнис застывает, глядя на него.

Женщина в шароварах. Ну это уж ты слишком, Лэнгли!

Лэнгли. Меня тошнит и воротит от людей, которые вечно везде лезут! Ты использовала этот лживый трюк — цепи благодарности!

Юнис. Дуайт! Ты же не думаешь, что я...

Лэнгли. Я прекрасно знаю, что думаешь ты! Думаешь, ты меня купила? Думаешь, я принадлежу тебе до конца жизни в обмен на какие-то чеки в магазинах?

Юнис. Что ты говоришь! (Вдруг пронзительно кричит ) Я тебя не слышу!

Мужчина в свитере. Слушай, Лэнгли, поспокойней, ты не соображаешь, что говоришь, ты...

Лэнгли (отталкивая его). Проваливай к дьяволу! Все можете проваливать к дьяволу, если хотите! (Обращаясь к Юнис.) Ну а ты...

Юнис. Дуайт... пожалуйста... не сейчас...

Лэнгли. Да! Именно здесь и сейчас! Я хочу, чтобы они все слышали! (Гостям.) Так вы думаете, без нее я не обойдусь? Я вам покажу! С меня хватит! (Обращаясь к Юнис.) Слышала? С меня хватит! (Юнис стоит неподвижно.) Я свободен! Я возвеличусь на весь мир! Вам такого и не снилось! Я готов встретиться с единственной женщиной, которую я когда-либо хотел, — с Кэй Гондой! Я все эти годы ждал того дня, когда познакомлюсь с ней! Я жил только ради этого! И никто не встанет у меня на пути!

Юнис (идет к двери слева, выдергивает свою шляпу и пальто из груды одежды в углу, оборачивается к нему, тихо). Прощай, Дуайт... (Уходит.) >

Секунду в комнате стоит мертвая тишина; первой начинает двигаться женщина в шароварах, она идет за своим пальто, потом поворачивается к Лэнгли.

Женщина в шароварах. Ая думала, ты только что написал картину «Честность».

Лэнгли. Если это гнусная издевка...

Женщина в шароварах уходит, хлопнув дверью.

Ну и к дьяволу! (Остальным.) Проваливайте вон! Все! Вон!

Общая суматоха с шляпами и пальто.

Женщина в вечернем платье. Ну, если нас гонят...

Мужчина в костюм е. Ничего-ничего, Лэнни немного не в себе.

Лэнгли (как-то смягчаясь). Простите. Всем спасибо. Но сейчас я хочу побыть один.

Гости уходят, сконфуженно прощаясь.

Блондинка (она уходит одна из последних. Замешкавшись, шепчет неуверенно). Лэнни... Лэнгли. Вон! Вы все!

Она уходит. На сцене никого, кроме Лэнгли, который с изумлением оглядывает руины своего интерьера. В дверь стучат.

Вон, я сказал! Чтоб духу вашего тут не было!

Стук повторяется. Он идет к двери, резко распахивает ее. Кэй Гонда входит. Она стоит, глядя на него, не произнося ни слова. Он спрашивает нетерпеливо.

Ну?

Она не отвечает.

Чего надо?

Кэй Гонда. Вы Дуайт Лэнгли?

Лэнгли. Да.

Кэй Гонда. Мне нужна ваша помощь.

Лэнгли. Что стряслось?

Кэй Гонда. Вы не знаете?

Лэнгли. Откуда я могу знать? Вы вообще кто такая?

Кэй Гонда (после паузы). Кэй Гонда.

Лэнгли (смотрит на нее и разражается хохотом). Всего лишь? Не Елена Троянская? Не мадам дю Барри? (Она молча смотрит на него.) Хватит! В чем подвох?

Кэй Гонда. Вы меня не знаете?

Лэнгли (пренебрежительно рассматривает ее, держа руки в карманах и усмехаясь). Ну что же. Вы действительно похожи на Кэй Гонду. Но и ее дублерша похожа на нее. У нее в Голливуде дюжина первоклассных дублерш. Чего вы боитесь? Девушка, я все равно не могу вас нарисовать. Я даже не могу обещать вам кинопробы. Откройте карты. Кто вы?

Кэй Гонда. Вы не понимаете? Я в опасности. Мне надо спрятаться. Пожалуйста, позвольте мне остаться здесь на ночь.

Лэнгли. По-вашему, здесь что, ночлежка?

Кэй Гонда. Мне некуда пойти.

Лэнгли. Это старая голливудская ночлежка.

Кэй Гонда. Они не станут искать меня здесь.

Лэнгли. Кто?

Кэй Гонда. Полиция.

Лэнгли. В самом деле? А почему из всех мест Кэй Гонда выбрала мой дом, чтобы спрятаться?

Она начинает открывать сумочку, но потом закрывает ее и ничего не говорит.

Откуда мне знать, что вы действительно Кэй Гонда? У вас есть доказательства?

Кэй Гонда. Никаких. Вам придется положиться на свое зрение.

Лэнгли. Кончайте молоть вздор! Зачем вы здесь? Вы берете меня на...

Громкий стук в дверь.

Кто там? Это что, заговор?

Идет к двери и распахивает ее. Входит полицейский в форме. Кэй Гонда быстро поворачивается к ним спиной.

Полицейский (добродушно). Добрый вечер. (Растерянно оглядывается.) И где этот дебош, на который нам жаловались?

Лэнгли. Боже мой! Нет никакого дебоша, офицер. Ко мне заходили несколько друзей, но они давно ушли.

Полицейский (с некоторым любопытством глядя на Кэй Гонду). Между нами, нам часто жалуются на шум, который сильно преувеличивают. По мне, так ничего страшного, если молодежь немного повеселится.

Лэнгли (с интересом наблюдая за реакцией полицейского на Кэй Гонду). Мы правда никого не потревожили. Уверен, здесь нет ничего интересного для вас. Правда, офицер?

Полицейский. Нет, сэр. Простите за беспокойство.

Лэнгли. Здесь правда нет никого, кроме нас (показывает на Кэй Гонду), меня и этой девушки. Но, пожалуйста, можете осмотреть помещение.

Полицейский. Нет, что вы, сэр. Не нужно. Спокойной ночи. (Уходит.)

Лэнгли (ждет, пока стихнут его шаги. Затем разражается хохотом.). Вот тебя и разоблачили, моя девочка!

Кэй Гонда. Каким образом?

Лэнгли. Коп. Если бы ты была Кэй Гонда, а полиция тебя искала, неужели он не схватил бы тебя?

Кэй Гонда. Он не увидел моего лица.

Лэнгли. Нет, он посмотрел. Ну ладно, признавайся, в какую игру ты играешь?

Кэй Гонда (становится перед ним на свет). Дуайт Лэнгли! Посмотрите на меня! Посмотрите на мои портреты, которые вы написали! Вы что, меня не знаете? Я была с вами в часы работы, Ваши лучшие часы.

Лэнгли. Только не надо впутывать сюда мои произведения. Мои произведения не имеют никакого отношения к твоей жизни и к моей тоже.

Кэй Гонда. Зачем нужны произведения, которые восхваляют то, в существовании чего не нуждаются?

Лэнгли (торжественно). Послушай. Кэй Гонда — это воплощение красоты, которое я несу в мир, красоты, которой мы никогда не достигнем. Мы можем только воспевать ее, недоступную. Такова миссия художника. Мы Можем только пытаться, но не можем обладать. Попытка, но никогда не достижение. В этом наша трагедия, но в отсутствии надежды наша слава. Убирайся!

Кэй Гонда. Мне нужна ваша помощь.

Лэнгли. Убирайся!!!

Она медленно роняет руки, поворачивается и уходит. Дуайт Лэнгли захлопывает дверь.

Занавес

Акт 2. Сцена 1

На экране письмо, написанное старомодным почерком с наклоном:

«Дорогая мисс Гонда!

Кто-нибудь может назвать это письмо кощунством. Но я пишу его и не чувствую себя грешником. Потому что, когда я вижу Вас на экране, мне кажется, что мы с Вами работаем ради одного и того же. Вы, может быть, удивитесь, но я простой, ничем не примечательный проповедник. Но когда я говорю с людьми о священном смысле жизни, я чувствую, что Вы несете в себе ту Истину, которую я тщетно пытаюсь объяснить словами. Мы идем разными дорогами, мисс Гонда, но в одном направлении,

С глубочайшим уважением,

Клод Игнатиус Хикс

.... Слоссен-булъвар,

Лос-Анджелес,

Калифорния».

Свет гаснет, экран исчезает. Сцена представляет собой церковь, в которой служит Клод Игнатиус Хикс, стоит почти абсолютный мрак. Видны только справа на переднем плане неясные очертания двери, открытой на темную улицу. На центральной стене горит маленький крест из лампочек. Света от него достаточно, чтобы видеть лицо и плечи Клода Игнатиуса Хикса, возвышающиеся над сценой (он стоит на кафедре, но в темноте этого не видно). Он высокий, худой, одет в черное; волосы не закрывают высокий лоб. Он красноречиво говорит в темноту, вздымая руки.

Xикс. Но даже в самом злом из нас есть та Божественная искра, та единственная капля воды в бесплодной пустыне мира. И все человеческие страдания, изощренные мучения, которые люди испытывают в этой жизни, происходят от того, что они предали это сокровенное пламя. Все совершают предательства, и никто не избежит кары. Никто...(В темноте кто-то громко чихает около правой двери, Хикс обрывает себя и спрашивает испуганно.) Кто здесь?

Он нажимает на выключатель, и зажигаются два конуса со стороны его кафедры. Теперь мы видим церковь. Это узкое вытянутое помещение с голыми балками и некрашеными стенами. Окон нет, лишь одна дверь. Старые деревянные скамейки стоят рядами перед кафедрой.

Сестра Эсси Туоми стоит справа на переднем плане, около двери. Она маленького роста, пухленькая, на вид ей лет сорок. Светлые волнистые волосы спадают на плечи из-под большой и широкой розовой шляпы, украшенной ландышами. Ее коренастая фигура утопает в длинных складках голубого плаща.

Эсси Туоми (торжественно поднимает правую руку). Благословление Божие! Добрый вечер, брат Хикс. Продолжай. Не отвлекайся на меня.

Хикс (испуганно и сердито). Ты? Что ты тут делаешь?

Эсси Туоми. Я услышала тебя с улицы — твой благословенный голос, потому что ты не пытался говорить тихо. Я не хотела тебе мешать и тихонько вошла.

Хикс (холодно). Чем могу быть полезен?

Эсси Туоми. Продолжай репетировать проповедь. Она потрясающе проникновенная. Хотя немного старомодна. Недостаточно современна, брат Хикс. Я их говорю по-другому.

Xикс. Я не просил давать мне советы, сестра Туоми, и предпочитаю поинтересоваться причиной вашего визита.

Эсси Туоми. Благословление Божие! Я принесла добрую весть. Да, правда. Кое-что, что не оставит тебя равнодушным.

Хикс. Вынужден заметить, что у нас никогда не было общих интересов.

Эсси Туоми. Истинно, брат Хикс. Вы улавливаете мои слова на лету. Именно поэтому вы будете вне себя от радости. (Удобно усаживается на скамью.) Это так же верно, как и то, брат мой, что нет в округе дома, где принимали бы нас обоих.

Хикс. Первое слово правды, которое я слышу за всю жизнь из ваших уст.

Эсси Туоми. Нашим бедным заблудшим прихожанам безусловно приходится нелегко. Не могут же они поддерживать подаянием одновременно две церкви! Эти голодранцы блоху-то не прокормят.

Хикс. Неужели я смею надеяться, что в тебе наконец заговорила совесть и ты собираешься уехать отсюда?

Эсси Туоми. Кто? Я? Уехать? (Торжественно.) Ты, брат Хикс, не имеешь представления о том, как много делает мой приход. Последний из заблудших грешников, оказавшись на его пороге, возносит молитвы Богу!.. (Ехидно.) И не мечтай, брат! Я собираюсь откупиться от тебя.

Хикс. Что?

Эсси Туоми. Не то чтобы мне это было необходимо. Ты мне не конкурент. Но, думаю, пора мне прояснить этот вопрос раз и навсегда. Я хочу эту территорию.

Хикс (как бы про себя). И ты допускаешь адскую мысль, что храм Вечной Истины выставлен на продажу?

Эсси Туоми. Нет, нет, брат Хикс, давай будем современными. В таком ключе деловые предложения не обсуждают. Посмотрим на факты. Ты здесь лишний, братец.

Xикс. Я тебе растолкую...

Эсси Туоми. Какая у тебя паства? Тридцать человек, в лучшем случае пятьдесят. Посмотри на меня. Каждый вечер по две тысячи ищущих Бога душ! Две тысячи и не меньше! Я сейчас открываю новую ночную услугу — «Ночная жизнь ангелов» и думаю, наберется и три тысячи.

Хикс (сдерживаясь). В жизни каждого человека бывают минуты, когда он просто вынужден напоминать себе, что милосердным следует быть ко всем. Я не желаю оскорблять тебя. Но я всегда подозревал, что ты игрушка в руках дьявола. Моя церковь стоит тут уже...

Эсси Туоми. Я знаю. Двадцать лет. Но времена меняются, брат. Это больше того не стоит. А ты, благослови тебя Бог, продолжаешь жить в допотопных временах!

Хикс. Мне вполне подходит вера моих отцов.

Эсси Туоми. Допустим, брат, допустим. Но прихожанам она уже не подходит. Например, не надо было называть церковь «храмом Вечной Истины». Современные люди не пойдут в церковь с таким названием. А у меня. «Маленькая Церковь Уголок Радости». Их это привлекает, брат. Летят, как мухи на варенье.

Xикс. У меня нет желания это обсуждать.

Эсси Туоми. Вот хотя бы проповедь, которую ты сейчас репетировал. Да они заснут на ней. Без сомнения. Больше нельзя так проповедовать. А вот моя последняя проповедь — «Станция Технического Обслуживания для Души». Учись, брат! Я эту станцию уже построила. (Встает и идет к кафедре.) Вот здесь, на своей Кафедре. Насосы, остекление, позолота, маркирование. «Чистота», «Молитва», «Молитва с Добавлением Веры Супер-Смесь». И юноши в белом облачении — красавцы! — с белыми крыльями в соответствующих головных уборах. «Вероучение. Масло, Инкорпорейт»... Умно, а?

Xикс. Это святотатство!

Эсси Туоми (вступая на кафедру). А кафедра-то у тебя (пробует пальцем)хм... пыльная, брат Хикс. Плохо, так дела не делают.... А кафедра должна быть как золотой автомобиль. (Воодушевляясь.) Когда я проповедую, я говорю своим прихожанам, что мы едем по трассе жизни, и необходимо, чтобы бак был наполнен бензином веры, что ремни милосердия пристегнуты, что радиатор охлажден водой воздержания и что мотор правды работает без сбоев и еще необходимо остерегаться пути погибели. (Обычным голосом.) Вот это, мальчик мой, приводит их в восторг. Благословение Божье! Это имеет успех! И наш ящик для пожертвований, сделанный в виде канистры, всегда полон!

Xикс (с трудом сдерживая гнев). Сестра Туоми, попрошу вас сойти с моей кафедры!

Эсси Туоми (сходит). Так вот, братец, не будем тянуть резину, перейдем к делу. Даю тебе пятьсот баксов, и ты выметаешься со своим старьем.

Хикс. Пятьсот долларов за храм Вечной Истины?

Эсси Туоми. Что плохого в сумме в пятьсот долларов? Это куча денег. За пятьсот долларов можно купить хороший подержанный автомобиль.

Хикс. Ни разу за двадцать лет в этой церкви я никому не указывал на дверь. Но теперь я это сделаю. (Показывает на дверь.)

Эсси Туоми (пожимая плечами). Твое дело, братец. Имеют очи да не видят!.. Могу только посочувствовать! (Поднимает руку.) Благословение Божие! (Уходит.)

Через минуту после ее ухода в дверь осторожно заглядывает Эзри. Эзри неуклюжий долговязый подросток, далеко не красавец.

Эзри (зовет шепотом). Брат Хикс!

Хикс (вздрогнув от неожиданности). Эзри! Ты что там делаешь? Заходи.

Эзри (входя, с благоговением в голосе). Вот так-так! лучше кино!

Хикс. Ты что, все слышал?

Эзри. Вот так так! Это что, была сестра Эсси Туоми?

Хикс. Да, Эзри, это была сестра Эсси Туоми. И ты никому не должен рассказывать то, что здесь слышал.

Эзри. Нет, сэр. Зуб даю, брат Хикс. (С обожанием глядя на дверь.) Ну, по мне, сестра Туоми здорово говорит!

Хикс. Не хвали ее. Сестра Туоми служит злу.

Эзри. Да, сэр... Вот так так, красивые у нее кудри! Хикс. Эзри, ты мне веришь? Ты хочешь ходить сюда на службу?

Эзри. Да, сэр... Близнецы Крамп говорят, что у сестры Туоми в церкви настоящий аэроплан, честное слово!

Xикс (с отчаяньем). Мальчик мой, послушай меня, послушай ради своей бессмертной души...

Осекается. Входит Кэй Гонда.

Кэй Гонда. Мистер Хикс?

Хикс (не сводя с нее глаз, потрясенным голосом). Эзри, уйди.

Эзри (испуганно). Да, сэр. (Поспешно уходит.) Хикс. Вы не... Кэй Гонда. Да.

Хикс. Чем я обязан великой чести?.. Кэй Гонда. Убийству.

Хикс. Вы хотите сказать, что те слухи — правда?

Кэй Гонда. Если хотите, можете меня выгнать. Или вызвать полицию, если вам это больше нравится. Только сделайте это сразу.

Хикс. Вы ищете кров?

Кэй Гонда. На одну ночь.

Хикс (идет к двери, закрывает и запирает ее). Эта дверь оставалась открытой двадцать лет. Этой ночью она будет закрыта. (Он подходит к ней и молча протягивает ей ключ.)

Кэй Гонда (изумленная). Почему вы отдаете его мне?

Хикс. Дверь не откроется, если вы не захотите ее открыть.

Кэй Гонда (улыбается, берет ключ и опускает в сумочку. Затем). Спасибо.

Хикс (сурово). Нет. Не благодарите меня. Я не хочу чтобы вы здесь остались.

Кэй Гонда (не понимает). Не хотите?

Хикс. Но вы в безопасности — если то, что вам нужно, это безопасность. Я отдаю вам это место. Можете оставаться здесь сколько захотите. Решать вам.

Кэй Гонда. Вы не хотите, чтоб я здесь пряталась?

Xикс. Я не хочу, чтобы вы прятались.

Кэй Гонда (смотрит на него задумчиво, потом идет к скамейке и садиться, продолжая на него смотреть. Медленно спрашивает). Что мне, по вашему мнению, надо сделать?

Хикс (стоя перед ней, строго и проникновенно). Вы взвалили на себя тяжелую ношу.

Кэй Гонда. Да. Тяжелую ношу. И я не знаю, как долго смогу нести ее.

Хикс. Вы можете спрятаться от своих преследователей. Но ради чего?

Кэй Гонда. Так вы не хотите меня спасти?

Xикс. О, нет. Я хочу вас спасти. Но не от полиции.

Кэй Гонда. А от кого?

Хикс. От вас самой. (Ока кидает на него долгий спокойный взгляд и не отвечает.) Вы совершили смертный грех. Вы убили человека. (Указывает вокруг.) Может ли это место — или любое другое — защитить вас от этого?

Кэй Гонда. Нет.

Хикс. Вы не убежите от совершенного вами преступления. Так что и не пытайтесь убежать от него. Примите его. Сдайтесь. Признайтесь.

Кэй Гонда (медленно). Если я признаюсь, меня казнят.

Xикс. А если нет, вы погибнете — погибнете для вечной жизни.

Кэй Гонда. Правда, сложный выбор? Третьего не дано?

Хикс. Выбор всегда сложен. Для каждого из нас. Кэй Гонда. Почему?

Хикс. Потому что за земные радости мы расплачиваемся посмертными муками. Но те, кто выбирает страдания, там вознаграждаются вечным блаженством.

Кэй Гонда. Значит, мы живем на земле, только чтобы страдать?

Xикс. И чем больше страдание, тем больше добродетель. (Медленно опускает голову.) Перед вами высочайший выбор. Примите добровольно худшее, что с вами могут сделать. Бесчестие, позор, тюрьму, смертную казнь. Тогда ваше наказание обратится вам во славу.

Кэй Гонда. Как?

Хикс. Это позволит вам попасть в Царство Небесное.

Кэй Гонда. А почему я должка туда попасть?

Хикс. Если знаешь о существовании самой прекрасной жизни, как удержать себя от стремления попасть туда?

Кэй Гонда. Как удержать себя от стремления получить ее здесь, на земле?

Хикс. Мы живем в темном и несовершенном мире.

Кэй Гонда. А почему он несовершенен? Потому что не может быть таким? Или потому что мы не хотим, чтобы он таким стал?

Хикс. Этот мир не имеет значения. Все самое прекрасное, что он может нам дать, нужно лишь для того, чтобы пожертвовать этим ради великого блага, которое ждет нас впереди.

Она не смотрит на него. Он с минуту стоит, глядя на нее, потом, понижая голос, с чувством.

Вы не представляете, как вы сейчас красивы.

Она поднимает голову.

Вы не знаете, сколько часов я провел, глядя на вас на экране, с бесконечного расстояния. Я бы жизнь отдал, чтобы спрятать вас здесь, в безопасном месте. Пусть бы меня порвали на куски, чем я увидел бы, как причиняют страдание вам. И все-таки я прошу вас отпереть эту дверь и принять мученическую смерть. Это моя жертва. Я приношу в жертву самое прекрасное, что было в моей жизни. "

Кэй Гонда (мягко и негромко). А когда мы с вами принесем свои жертвы, что останется на земле?

Хикс. Пример. Он осветит путь всем заблудшим душам, которые барахтаются в болоте порока. Они тоже научатся отказываться. Ваша слава велика. Историю вашего преображения узнают во всем мире. Вы искупите собой тех ничтожных и несчастных людей, которые ходят в эту церковь, и всех ничтожных людей, в каких бы далеких от вас трущобах они не жили.

Кэй Гонда. Таких, как этот мальчик, который здесь был?

Хикс. Таких, как этот мальчик. Пусть он, а не кто-то более возвышенный будет символизировать их для вас. В том тоже состоит часть жертвы.

Кэй Гонда (медленно). Что вы хотите, чтобы я сделала?

Хикс. Признайтесь в совершенном вами преступлении. Признайтесь публично, перед толпой, чтобы слышали все!

Кэй Гонда. Этой ночью?

Хикс. Этой ночью!

Кэй Гонда. Но в такое время толпы нигде не найдешь.

Xикс. В такое время... (Воодушевляясь.) Послушайте. В такое время большая толпа собирается в храме заблуждений, шесть кварталов отсюда. Это кошмарное местечко, и заправляет им самая презренная женщина из всех, что я знаю. Я отведу тебя туда. Я отдам этой женщине самую прекрасную женщину — о такой сенсации для своей публики она никогда и мечтать не смела. Ты признаешься перед ее толпой. Я отдам ей славу и почет, как будто это ее проповедь преобразила тебя. Пусть получит славу. Она последняя, кто этого заслуживает.

Кэй Гонда. Это тоже часть жертвы?

Хикс. Да.

Кэй Гонда встает. Идет к двери, отпирает и широко распахивает ее. Потом оборачивается к Хиксу и кидает ключ ему в лицо. Он попадает в него в тот момент, когда она уходит. Он стоит неподвижно, опустив голову и плечи.

Занавес.

Акт 2. Сцена 2

На экране письмо, написанное острым, четким, вычурным почерком:

«Дорогая мисс Гонда!

У меня есть все, что человек может желать в этой жизни. Я смотрю на все это и чувствую, что моя жизнь — это третьесортное шоу, снятое для не заслуживающей уважения жалкой публики. Но я не ищу смерти — только потому, что пустота могилы и смерть ничего для меня не изменят. Смерть может прийти ко мне хоть сегодня, и никто, включая меня, пишущего эти строки, не заметит разницы.

Но прежде, чем это случится, я хочу воскресить то, что еще осталось в моей душе, и наконец выразить свое восхищение вам, Вам, которая пример для подражания всего мира. Идущие на смерть приветствуют тебя.

Граф Дитрих фон Эстернэйзи

Беверли-Хиллз

Калифорния».

Свет гаснет, экран исчезает, и сцена превращается в салон в номере отеля графа Дитриха фон Эстернэйзи. Это большая, роскошная комната, современная и продуманно простая. Открытая входная дверь на центральной стене слева. Дверь поменьше, ведущая в спальню, на заднем плане на правой стене. На левой стене большое окно, через которое вдали виден темный парк. На первом плане справа камин. Горит одна лампа.

Когда зажигается свет, входная дверь открывается, чтобы впустить Графа фон Эстернэйзи и Лэйло Джэнс. Граф фон Эстернэйзи — высокий, подтянутый мужчина сорока с небольшим лет, и впечатление аристократизма, которое он производит, как будто призвано подчеркнуть элегантность его костюма. Лэйло Джэнс — изысканная дама, ее лицо полускрыто мягким мехом воротника из горностая, накинутого на потрясающее вечернее платье. Она входит первая, в изнеможении падает на кушетку на первом плане и очаровательным движением устало вытягивает ноги. Граф фон Эстернэйзи молча идет за ней. Она делает малозаметное движение, думая, что он возьмет у нее горностай. Но он не подходит к ней и не смотрит на нее. Она пожимает плечами и сбрасывает воротник, он медленно сползает вниз по ее голым рукам.

Лэйло (глядя на часы на столе перед собой, лениво). Только два часа... Право же, зря мы так рано ушли, дорогой...

Эстернэйзи не отвечает. Он как будто не слышит. В его молчании не угадывается враждебность, только чрезвычайное равнодушие и странная напряженность. Он идет к окну и задумчиво смотрит в него, не осознавая присутствия Лэйло. Она зевает, зажигает сигарету.

Я, наверно, поеду домой...

Нет ответа.

Я говорю, я, наверно, поеду домой... (Кокетливо.) Ну, конечно, если ты не настаиваешь... (Молчание. Она пожимает плечами и устраивается поудобнее. Говорит лениво, глядя на дым от своей сигареты.) Знаешь, Рикки, нам надо поехать в Аква Кэльент. Все это время я заблуждалась относительно «Блэк Радл». Это несложно...

Нет ответа.

Кстати, Рикки, завтра надо платить зарплату моему шоферу... (Поворачивается к нему. С внезапным нетерпением.) Рикки!

Эстернэйзи (вздрогнув, оборачивается к ней. Вежливо и совершенно равнодушно). Что?

Лэйло (нетерпеливо). Я сказала, завтра надо платить зарплату моему шоферу.

Эстернэйзи (думая о другом). Да, конечно. Я об этом позабочусь.

Лэйло. Что случилось, Рикки? Все только потому, что я проиграла эти деньги?

Эстернэйзи. Вовсе нет, дорогая. Я рад, что сегодня вечером тебе было весело.

Лэйло. Но ты же знаешь, что мне всегда потрясающе везет в рулетку. Если бы мы не ушли так рано, уверена, я бы отыгралась.

Эстернэйзи. Прости. Я немного устал.

Лэйло. В любом случае, что такое эти жалкие тысяча семьдесят?

Эстернэйзи (стоит, молча глядя на нее. Потом с легкой улыбкой, как будто принял внезапное решение, лезет в карман и спокойно подает ей чековую книжку). Думаю, ты можешь посмотреть, сколько это.

Лэйло (равнодушно берет книжку). Что это? Какая-то банковская книжка?

Эстернэйзи. Посмотри, что осталось.., в каком-то банке.

Лэйло (читает). Триста шестьдесят долларов... (Быстро смотрит на корешок книжки.) Рикки! Тот чек на тысячу долларов ты выписал на счет в этом банке! (Он молча, с той же улыбкой, кивает,) Тебе надо будет завтра с утра перевести на него деньги из другого банка, не откладывая ни минуты.

Эстернэйзи (медленно). У меня нет денег в другом банке.

Лэйло. Что?

Эстернэйзи. У меня нет других денег. Ты держишь все, что у меня осталось.

Лэйло (ее ленивое безразличие улетучивается). Рикки! Ты меня разыгрываешь! "

Эстернэйзи. Ни в коей мере, дорогая.

Лэйло. Но... но тогда — ты сумасшедший! Такие вещи не случаются... вот так! Люди такое видят... заранее... знают.

Эстернэйзи (спокойно). Я знал. Уже два года знал. Но счастье умирает долго и мучительно. Оставалось еще что-то, что можно продать, заложить, подо что можно занять денег. Но теперь нет. Теперь ничего не осталось.

Лэйло (с ужасом). Куда лес вс6 делось?

Эстернэйзи. Откуда мне знать? Куда девается все то, что есть внутри нас, когда мы начинаем жить? Пятнадцать лет — это много. Когда меня выставили из Австралии, у меня в кармане были миллионы, но остальное, остальное, думаю, тогда уже исчезло.

Лэйло. Звучит очень красиво, но что ты собираешься делать?

Эстернэйзи. Ничего.

Лэйло. Но завтра...

Эстернэйзи. Завтра графа Дитриха фон Эстернэйзи призовут к ответу за поддельный чек. Может быть, призовут.

Лэйло: Хватит ухмыляться! Думаешь, это смешно?

Эстернэйзи. Думаю, это курьезно... Первый граф Дитрих фон Эстернэйзи пал в бою у стен Иерусалима. Второй погиб, защищая свою крепость от варваров. Последний выписал поддельный чек в казино с хромовым покрытием на стенах и плохой вентиляцией... Это курьезно.

Лэйло. О чем ты говоришь?

Эстернэйзи. О том, какая это необычная штука -вытекающая душа. Ты живешь день за днем, а она вытекает из тебя по капле. Как монеты, которые сыплются из дыры в кармане, блестящие монетки, блестящие и сверкающие, которые ты никогда уже не найдешь.

Лэйло. Черт с этим! А со мной что будет?

Эстернэйзи. Я сделал все, что мог, Лэйло. Я предупредил тебя раньше всех.

Лэйло. Ну ты же не собираешься стоять тут, как кретин, и позволить...

Эстернэйзи (мягко). Знаешь, я рад, что все так получилось. Несколько часов назад у меня были затруднения, огромные затруднения, которые я слишком устал решать. Теперь я свободен. Эту свободу я получил одним махом, сделав то, что даже не собирался делать.

Лэйло. Тебя все это совершенно не волнует?

Эстернэйзи. Если и волнует, это не страшно.

Лэйло. Так тебе страшно?

Эстернэйзи. Хотел бы, чтобы мне было страшно. Лэйло. Почему ты ничего не делаешь? Позвони своим друзьям!

Эстернэйзи. Их реакция, моя дорогая, будет точно такой же, как твоя.

Лэйло. Ты меня же и осуждаешь?

Эстернэйзи. Вовсе нет. Я восхищаюсь тобой. Ты делаешь мое будущее таким простым — и таким легким.

Лэйло. Но, боже мой! Как же оплата моего нового «кадиллака»! И жемчуг, который ты должен был мне купить? И...

Эстернэйзи. И счет за номер. И счет за цветы. И за эту последнюю вечеринку, которую я устроил. И норковая шубка для Колет Дорсей.

Лэйло (подскакивая). Что-о?

Эстернэйзи. Моя дорогая, но ты же не думаешь, что ты была... единственной?

Лэйло (смотрит на него горящими глазами. Так смотрят, прежде чем закричать. Вместо этого внезапно закатывается издевательским, хохотом). Думаешь, меня это заботит — теперь? Думаешь, я стану оплакивать жалкого...

Эстернэйзи (тихо). Не думаешь, что сейчас тебе лучше уехать домой?

Лэйло (яростным движением накидывает мех, бросается к двери, внезапно оборачивается). Позвони мне завтра, когда придешь в себя. Я отвечу, если мне захочется завтра.

Эстернэйзи. И если завтра я буду здесь, чтобы позвонить.

Лэйло. Что?

Эстернэйзи. Я сказал, и если завтра я буду здесь, чтобы позвонить.

Лэйло. Что ты имеешь в виду? Собираешься сбежать или...

Эстернэйзи (тихо, утверждающе). Или. Лэйло. Ах, не веди себя, как дурак из мелодрамы! (Уходит, хлопая дверью.)

Эстернэйзи стоит неподвижно, глубоко задумавшись. Потом слегка вздрагивает, как бы очнувшись. Пожимает плечами. Уходит направо в спальню, оставив дверь открытой. Звонит телефон. Он возвращается, успев поменять пиджак от вечернего костюма на роскошный домашний жакет.

Эстернэйзи(вешает трубку). Алло! (Изумленно.) В такое время? Как ее зовут?.. Не говорит?.. Хорошо, пусть поднимается. (Кладет трубку. Зажигает сигарету. В дверь стучат. Он улыбается.) Войдите!

Входит Кэй Гонда. Улыбка исчезает с его лица. Он не двигается. Какое-то мгновение стоит, неподвижными пальцами держа у рта сигарету. Потом отбрасывает ее резким движением запястья — это единственное, чем он выражает свое удивление — и спокойно отвешивает светский поклон.

Эстернэйзи. Добрый вечер, мисс Гонда Кэй Гонда. Добрый вечер. Эстернэйзи. Вуаль или темные очки? Кэй Гонда. Что?

Эстернэйзи. Надеюсь, вы не позволили служащими внизу узнать вас?

Кэй Гонда (вдруг улыбается, достает из кармана очки). Темные очки.

Эстернэйзи. Гениальная идея.

Кэй Гонда. Что?

Эстернэйзи. Вы пришли сюда, чтобы спрятаться.

Кэй Гонда. Откуда вы знаете?

Эстернэйзи. Потому что это могло случиться только с вами. Потому что только вы одна обладаете тонким чувством, которое помогло вам распознать единственное искреннее письмо, которое я написал за всю жизнь.

Кэй Гонда (глядя на него). Единственное?

Эстернэйзи (открыто рассматривая ее, говорит будничным тоном, прозаично). Вы кажетесь выше, чем на экране, и менее настоящей. Волосы у вас светлее, чем я думал. Голос как будто на тон выше. Жаль, что камера не может верно отобразить цвет вашей губной помады. (Другим голосом, тепло и искренно.) А теперь, когда я выполнил свой долг фаната и среагировал, как полагается в таких случаях, садитесь и забудем о том, в каких мы необычных обстоятельствах.

Кэй Гонда. Вы действительно хотите, чтобы я тут осталась?

Эстернэйзи (глядя на комнату). Не самое плохое место. Вид из окна, правда, не очень и соседи сверху иногда шумят, но не часто. (Глядя на нее.) Нет, я не буду вам говорить, как я рад, что вы здесь. Я никогда не говорю о том, что много для меня значит. Слишком редко мне выпадала такая возможность. Я отвык.

Кэй Гонда (садясь). Спасибо.

Эстернэйзи. За что?

Кэй Гонда. За то, что вы не сказали.

Эстернэйзи. Знаете ли вы, что это я должен вас благодарить? Не только за то, что вы пришли, но и за то, что из всех ночей вы пришли именно в эту ночь.

Кэй Гонда. Почему?

Эстернэйзи. Возможно, Ваша жизнь дана вам, чтобы спасать чужие. (Пауза) Очень давно — хотя нет, вот странно! — всего несколько минут назад я был готов убить себя. Не смотрите на меня так. Это не страшно. Но что страшно, так это чувство полного равнодушия, даже к смерти, даже к собственному равнодушию. А потом пришли вы... Думаю, я мог бы возненавидеть вас за это.

Кэй Гонда. Думаю, еще возненавидите.

Эстернэйзи(с внезапной горячностью и неожиданным чувством). Я не хочу опять гордиться собой. Я это бросил. Но теперь я горжусь. Только потому, что вижу вас здесь. Только потому, что случилось то, что я не считал возможным в этой жизни.

Кэй Гонда. Вы сказали, что не будете мне говорить, как рады меня видеть. Не говорите. Я не хочу это слышать. Я не могу слышать это так часто. Я никогда этому не верила. И не думаю, что поверила бы е эту ночь.

Эстернэйзи. Что означает, что вы всегда в это верили. Вы же знаете, верить лучшему в человеке — это неистребимое желание. Я хочу предупредить вас, чтобы вы этого не делали. Чтобы вы уничтожили в себе жажду чего-либо, кроме той гнили, которой живут все. Хочу, но не могу. Потому что вы никогда не сможете этого сделать. В этом ваше проклятие. И мое.

Кэй Гонда (и сердито и умоляюще). Я не хочу этого слышать!

Эстернэйзи (присаживаясь на край кресла, говорит мягко, легко). Знаете, когда я был молодым мальчиком — очень молодым, — я думал, что моя жизнь будет огромной и яркой. Мне хотелось преклониться перед своим будущим... (Пожимая плечами.)Это проходит.

Кэй Гонда. Проходит ли?

Эстернэйзи. Всегда. Но никогда до конца.

Кэй Гонда (смолкает и вдруг пылко и доверчиво). Однажды я увидела одного человека, когда была очень молодой. Он стоял на скале высокой горы. Стоял выгнувшись назад, вытянув руки, и показался мне произведением искусства на фоне неба. Он стоял неподвижный, в напряженной позе, как натянутая струна такой прекрасной ноты, какой людям никогда не доводилось слышать... Я никогда так и не узнала, кто это был. Я только знаю, что такой должна быть жизнь... (Ее голос замирает.)

Эстернэйзи (пылко). И?

Кэй Гонда (другим голосом). И я пришла домой, и моя мама накрывала ужин и была счастлива, потому что подливка для жаркого удалась. И она поблагодарила за это Бога... (Вскакивает, вдруг оборачивается к нему, сердито.) Не слушайте меня! Не смотрите на меня так!.. Я пыталась от этого избавиться. Я думала, что должна закрыть глаза и удержаться от чего-то и научиться жить, как другие. Чтобы стать, как они. Чтобы забыть. Я удержалась. От всего. Но не могу забыть человека на скале. Не могу!

Эстернэйзи. Мы никогда не сможем.

Кэй Гонда (пылко;. Вы поняли? Я не одна? О господи! Не может быть, чтоб я была одна! (Внезапно тихо.) Почему вы от этого отказались?

Эстернэйзи. Почему люди от этого отказываются? Потому что это никогда не приходит. Что я получил взамен? Гоночные шлюпки, и лошадей, и карты, и женщин — все эти неверные союзники — проходящие радости. Все то, чего я никогда не хотел.

Кэй Гонда (мягко). Вы уверены?

Эстернэйзи. А больше ничего не было. Но если бы это пришло, если бы был шанс, последний шанс...

Кэй Гонда. Вы уверены?

Эстернэйзи (смотрит на нее, затем решительно подходит к телефону и снимает трубку). Глэдстон 2-1018... Алло, Карл?.. Те две каюты на «Императрицу Панамы», про которые ты мне говорит, ты все еще можешь это устроить? Да... да, хорошо... В полвосьмого?.. Там и встретимся... Я понял... Спасибо. (Кладет трубку. Кэй Гонда смотрит на него вопросительно. Он оборачивается к ней, говорит спокойно и буднично.) «Императрица Панамы» отправляется в Сан-Педро в половине восьмого утра. В Бразилию. Экстрадиция там не действует.

Кэй Гонда. Что вы намереваетесь сделать? Эстернэйзи. Мы убежим вместе. Мы нарушители закона — мы оба. Теперь мне есть за что бороться. Мои предки позавидовали бы, если бы меня увидели. Потому что мой священный Грааль существует, он настоящий" живой, возможный. Только они не поняли бы. Это наш секрет. Ваш и мой.

Кэй Гонда. Вы не спросили моего согласия ехать. Эстернэйзи. Мне не следует этого делать. Если я спрошу, у меня не будет права ехать с вами.

Кэй Гонда (мягко улыбается, затем). Я хочу вам сказать.

Эстернэйзи (замолкает, смотрит на нее, пылко). Скажите.

Кэй Гонда (доверчиво глядя прямо на него, шепотом). Да, я хочу поехать.

Эстернэйзи мгновение ловит ее взгляд; затем, как будто умышленно отказавшись предаваться чувствам, кидает взгляд на часы и говорит опять будничным тоном.) Нам осталось подождать только несколько часов. Я разожгу огонь. Будет лучше. (Пытаясь разжечь огонь, весело.)Я соберу несколько вещей... Все необходимое вам можно будет купить на борту... У меня мало денег, но до утра мне удастся собрать несколько тысяч... Еще не знаю где, но я их достану...

Она садится в кресло перед огнем. Он на полу у ее ног и смотрит на нее.

В Бразилии ужасно яркое солнце. Надеюсь, вы не боитесь обгореть.

Кэй Гонда (счастливо и немного ребячливо). Всегда обгораю.

Эстернэйзи. Купим домик где-нибудь в джунглях. Забавно будет начать рубить деревья — это тот опыт, которого мне всегда не хватало. Я научусь этому. А ты научишься готовить.

Кэй Гонда. Научусь. Я научусь всему, что нам понадобится. Мы начнем заново, с начала мира — нашего мира.

Эстернэйзи. Тебе не страшно?

Кэй Гонда (улыбается). Ужасно страшно. Я ведь никогда раньше не была счастлива.

Эстернэйзи. Работа испортит тебе руки... твои прекрасные руки... (Он берет ее руку и поспешно роняет ее. Говорит с некоторым усилием, внезапно серьезно.) Я буду лишь твоим зодчим, твоим пажом и сторожевым псом. И ничем больше — пока не заслужу этого.

Кэй Гонда (глядя на него;. О чем ты задумался?

Эстернэйзи (рассеянно). Я задумался о завтрашнем дне и о всех следующих днях... Это кажется так долго...

Кэй Гонда (весело). Я хочу дом на берегу моря. Ну или реки.

Эстернэйзи. С балконом в твоей комнате, над водой, который смотрит на рассвет... (невольно добавляет) и залитый лунным светом ночью...

Кэй Гонда. У нас не будет соседей... нигде... на много миль вокруг... Никто не станет глазеть на меня... Никто не станет платить, чтобы поглазеть на меня...

Эстернэйзи (понижая голос). Я никому не позволю на тебя глазеть... По утрам ты будешь плавать в море... одна... в зеленоватой воде... с первыми лучами солнца, падающими на твое тело... (Встает, наклоняется к ней, шепотом.) А потом я позову тебя в дом... на скалы... в мои объятья... (Хватает ее и страстно целует Она отвечает на поцелуй. Он поднимает голову и тихо, цинично смеется.) Вот чего мы оба на самом деле хотим, ведь так? Зачем притворяться?

Кэй Гонда (смотрит на него непонимающе)- Что,?

Эстернэйзи. Зачем притворяться, что мы особенные? Мы ничем не лучше других. (Пытается еще раз поцеловать ее.)

Кэй Гонда. Пустите! (Вырывается.)

Эстернэйзи (с хохотом). Куда? Тебе некуда пойти!

Она смотрит на него недоверчиво широко открытыми глазами.

В конце концов, какая разница сейчас это будет или потом? Почему надо относиться к этому так серьезно?

Она поворачивается к двери. Он хватает ее. Она вскрикивает, он затыкает ей рот ладонью.

Успокойся! Тебе нельзя звать на помощь!.. Смертный приговор или... (Ока истерически смеется.)Успокойся!.. В конце концов, какая мне разница, что ты будешь обо мне думать?.. Зачем мне думать о завтрашнем дне?

Она вырывается, бежит и выскакивает за дверь. Он остается неподвижен. Слушает ее смех, когда она громко, неосторожно бежит.

Занавес

Акт 2. Сцена 3

На экране письмо, написанное крутым, неровным почерком: «Дорогая мисс Гонда!

Это письмо адресовано Вам, но я пишу его себе самому.

Пишу и думаю, что обращаюсь к той женщине, которая является единственным оправданием для существования этого мира и у которой есть мужество быть этим оправданием. К женщине, которая не надевает маску великолепия и величия на несколько часов, чтобы потом вернуться к действительности детей-ужинов-футбола-и-Бога. К женщине, которая ищет это великолепие каждую минуту и с каждым шагом. Это женщина, для которой жизнь не проклятие и не торговля, а гимн.

Мне ничего не нужно, кроме как знать, что такая женщина существует. И я написал эти строки, хотя, может быть. Вы не возьмете на себя труда их прочесть или прочтете, но не поймете меня. Я не знаю, какая вы. Но я пишу вам такой, какой вы могли бы быть.

Джонни Дауэс,

..Мэйн-стрит,

Лос-Анджелес,

Калифорния».

Огни гаснут, экран исчезает, и сцена представляет чердак Джонни Дауэса. Это грязное, непривлекательного вида помещение с низким косым потолком и темными стенами с потрескавшейся штукатуркой. Чердак такой пустой, что производит впечатление необитаемого и кажется малореальным. Узкая железная кровать у правой стены, сломанный стол и несколько ящиков вместо стульев. Слева в глубине узкая дверь. Вся центральная стена представляет собой большое окно, разделенное рамой на маленькие квадраты. Из него с высоты вид на Лос-Анджелес. За темными контурами небоскребов на небе видна первая розовая полоска рассвета. Когда загорается свет, сцена пустая и полутемная. Мы плохо различаем интерьер комнаты и видим только потрясающую панораму сияющего огнями Лос-Анджелеса. Она должна привлекать внимание так, чтобы зритель забыл о комнате, и казалось, что место действия — город и небо. (Во время сцены небо медленно светлеет и полоска рассвета растет.)

Слышны шаги, поднимающиеся по лестнице. Под дверью приближающийся огонек. Дверь открывается, входит Кэй Гонда. За ней, шаркая ногами, входит миссис Моноген, старая хозяйка дома, со свечой в руке. Ока ставит свечу на стол и стоит, переводя дыхание, как после подъема по крутой лестнице, с любопытством рассматривая Кзй Гонду.

Миссис Моноген. Ну, пожалте. Это здесь.

Кэй Гонда (медленно оглядывая комнату). Спасибо.

Миссис Моноген. А вы его родственница, да?

Кэй Гонда. Нет.

Миссис Моноген (злорадно). Так я и думала.

Кэй Гонда. Я никогда его не видела.

Миссис Моноген. Так я тебе скажу! Нехороший он. Ой, нехороший! Бездельник-то, настоящий, он-то Платить — это никогда. На одной работе больше двух недель не держат.

Кэй Гонда. Когда он вернется?

Миссис Моноген. В любую минуту... или никогда, откуда я знаю? Всю ночь носится, а где, один бог знает. По улицам, лодырь, шляется, по улицам. Придет, как пьяный. Но не пьяный, не! Я знаю, не пьет он.

Кэй Гонда. Я его подожду.

Миссис Моноген. Располагайся. (Смотрит на нее недобрым взглядом.) Что ль, работу ему хочешь предложить?

Кэй Гонда. Нет, у меня нет для него работы.

Миссис Моноген. Опять ему пинка дали, три дня назад. А была хорошая работа — посыльным. И надолго? Не-е. Так же официантом в «Гамбургеры Луи». Говорю тебе, нехороший. Я-то уж знаю. Получше тебя.

Кэй Гонда. Я его совсем не знаю.

Миссис Моноген. А что его с работы гонят, я их не осуждаю. Странный он. Не посмеяться, не пошутить. (Конфиденциально.) Знаешь, что мне начальник из «Гамбургеров»-то сказал? «Этот сопляк много о себе воображает, — сказал Луи, которого гамбургеры-то. — От него постоянного официанта в дрожь бросает».

Кэй Гонда. Это Луи, которого гамбургеры, так сказал?

Миссис Моноген. Чистую правду говорю. (Конфиденциально.) А знаешь что? Он же в колледже учился, парень. И не поверишь, что учился, а такую работу берет. Чему учился, один бог знает. И проку никакого. И... (Прерывается, прислушивается. Шаги поднимаются по лестнице.) Вот он! Других таких бесстыжих нет, в такое время домой являться. (У двери.) Подумай-ка. Может, сможешь для него что сделать. (Уходит.)

Входит Джонни Дауэс. Это высокий, стройный человек, немного моложе тридцати; узкое лицо с выпирающими скулами, твердо сомкнутые губы, чистый, открытый взгляд. Они долго смотрят друг на друга.

Джонни (медленно, спокойно, без удивления или любопытства в голосе). Добрый вечер, мисс Гонда.

Кэй Гонда (не может оторвать от него взгляд, и это в ее голосе звучит изумление). Добрый вечер.

Джонни. Пожалуйста, садитесь.

Кэй Гонда. Вы не хотите, чтобы я здесь осталась.

Джонни. Вы стоите.

Кэй Гонда. Вы не спрашиваете, почему я пришла. Джонни. Вы здесь. (Он садится.) Кэй Гонда (вдруг подходит к нему, берет в руки его лицо и поднимает его). Что случилось, Джонни? Джонни. Теперь ничего.

Кэй Гонда. Ты не должен быть так рад меня видеть.

Джонни. Я знал, что ты придешь.

Кэй Гонда (отходит от него и устало падает на кровать. Смотрит на него и улыбается, не весело и не дружелюбно). Люди говорят, что я звезда.

Джонни. Да.

Кэй Гонда. Говорят, у меня есть все, о чем можно мечтать.

Джонни. Ау тебя есть?

Кэй Гонда. Нет. Но откуда ты знаешь?

Джонни. Откуда ты знаешь, что я знаю?

Кэй Гонда. Ты ведь, Джонни, никогда не смущаешься, когда говоришь с людьми?

Джонни. Нет. Очень смущаюсь. Всегда. Я не знаю, что им сказать. Но я не смущаюсь — сейчас.

Кэй Гонда. Я очень плохая женщина, Джонни. Все, что ты обо мне слышал, правда. Все и еще больше. Я пришла сказать тебе, чтобы ты не думал обо мне то, что написал в письме.

Джонни. Ты пришла сказать, что все, что я написал в письме, правда. Все и еще больше.

Кэй Гонда (с жестким смехом). Дурак! Я тебя небоюсь... Ты знаешь, что я получаю двадцать тысяч долларов в неделю?

Джонни. Да.

Кэй Гонда. Ты знаешь, что у меня пятьдесят пар туфель и три дворецких? Джонни. Я догадывался.

Кэй Гонда. Знаешь, что мои портреты есть во всех городах мира? Джонни. Да.

Кэй Гон да (с яростью). Не смотри на меня так!.. Ты знаешь, что люди платят миллионы, чтобы посмотреть на меня? Мне не нужно твое одобрение! У меня масса поклонников! Я для них очень много значу!

Джонни. Ты ничего для них не значишь. И ты это знаешь.

Кэй Гонда (смотрит на него почти с ненавистью). Я это знала, час назад. (Поворачивается к нему.) Почему ты ничего у меня не спрашиваешь?

Джонни. Что ты хочешь, чтобы я спросил?

Кэй Гонда. Почему не попросишь меня устроить тебя на работу в киноиндустрии, например?

Джонни. Единственное, о чем я мог бы тебя попросить, ты для меня уже сделала.

Кэй Гонда (жестко смеется, говорит новым, странным для. нее, неестественно будничным тоном). Ладно, Джонни, не будем валять дурака. Я скажу тебе кое-что. Я убила человека. Опасно прятать убийцу. Почему ты меня не гонишь?

Он сидит и молча смотрит на нее.

Нет? Это не работает? Ну что же, посмотри на меня. Я самая красивая женщина, какую ты когда-либо видел. Хочешь переспать со мной? Почему нет? Прямо сейчас. Я не стану сопротивляться.

Он не двигается.

Тоже нет? Ну слушай: знаешь ли ты что за мою голову назначено вознаграждение? Почему бы тебе не вызвать полицию и не сдать меня? Устроишь свою жизнь

Джонни (мягко). Ты так несчастлива?

Кэй Гонда (идет к нему и падает у его ног на коле ни). Помоги мне, Джонни!

Джонни (опускается на пол рядом с ней, кладет руки ей на плечи, спрашивает мягко). Почему ты при шла?

Кэй Гонда (поднимает голову). Джонни. Если все вы, кто видит меня на экране, слышите слова, которые я говорю, и обожаете меня за них — то где их слышу я? Где мне их услышать, чтобы идти дальше? Я хочу видеть настоящее, живое, а в доме, где я провожу свои дни, я создаю это счастье, как иллюзию! А я хочу настоящее! Я хочу знать, что есть кто-то где-то, кто тоже хочет его! Или какой толк его видеть, и работать, и сгорать ради невозможного видения? Душе тоже нужна пища. Я могу иссякнуть.

Джонни (встает ведет ее к кровати, усаживает, стоит около нее). Я хочу сказать тебе только одно: на свете мало людей, которые видят тебя и понимают. Мало кто придает смысл своей жизни. Остальные — остальные такие, какими ты их видишь. У тебя есть долг. Жить. Просто оставаться на земле. Чтобы они знали, что ты существуешь и можешь существовать. Бороться, даже если нет надежды. Нам нельзя бросать землю на тех остальных.

Кэй Гонда (глядя на него, мягко). Кто ты, Джонни? Джонни (изумленно). Я?.. Я никто. Кэй Гонда. Откуда ты?

Джонни. У меня где-то был дом и родители. Я плохо помню их... Я плохо помню все, что когда-либо со мной происходило. Нет такого дня, который стоит вспоминать.

Кэй Гонда. У тебя нет друзей?

Джонни. Нет

Кэй Гонда. У тебя нет работы?

Джонни. Есть... нет, меня уволили три дня назад. Я забыл. "

Кэй Гонда. Где ты жил раньше?

Джонни. Во многих местах. Я со счета сбился.

Кэй Гонда. Ты ненавидишь людей, Джонни?

Джонни. Нет. Я никогда их не замечаю.

Кэй Гонда. О чем ты мечтаешь?

Джонни. Какая польза мечтать?

Кэй Гонда. Какая польза жить?

Джонни. Никакой. Но кто в этом виноват?

Кэй Гонда. Те, кто не умеет мечтать.

Джонни. Нет. Те, кто умеет только мечтать.

Кэй Гонда. Ты очень несчастлив?

Джонни. Нет... Думаю, тебе не стоит задавать мне такие вопросы. Ты ни на один из них не получишь нормального ответа.

Кэй Гонда. Один великий человек сказал: «Я люблю тех, кто не знает, как сегодня жить».

Джонни (тихо). Я думаю, я человек, которому не следовало родиться на свет. Это не жалоба. Мне не страшно, и я не жалею. Но мне часто хотелось умереть. У меня нет желания ни изменить мир, ни быть его частью, когда он такой, как есть. У меня никогда не было такого оружия, как у вас. Я не нашел даже желания найти оружие. Я хотел бы уйти спокойно и по собственному желанию.

Кэй Гонда. Я не хочу слушать, как ты это говоришь.

Джонни. Меня всегда здесь что-то удерживало. Что-то, что должно было прийти ко мне, прежде чем я уйду. Я хочу помнить одну-единственную минуту, которая была моей, а не их. Не их унылые маленькие радости. Минута восторга, полного и абсолютного, минута, которую нельзя продлить... Они никогда не давали мне жизни. Я всегда надеялся, что сам выберу себе смерть.

Кэй Гонда. Не говори так. Ты мне нужен. Я здесь. Я никогда не позволю тебе уйти.

Джонни (после паузы, глядя на нее странным новым взглядом, сухо). Ты? Ты убийца, которую однажды поймают и повесят.

Она смотрит на него, потрясенная. Он подходит к окну, стоит и смотрит в него. За окном теперь день. Лучи света, как нимб, вокруг темных силуэтов небоскребов. Он вдруг, не поворачиваясь к ней, спрашивает.

Ты его убила?

Кэй Гонда. Нет необходимости об этом говорить.

Джонни (не оборачиваясь). Я был знаком с Грэнтоном Сэерсом. Я один раз работал на него, подавал мячи и клюшки в клубе для гольфа в Санта-Барбаре. Тяжелый человек.

Кэй Гонда. Он был очень несчастным человеком, Джонни.

Джонни (оборачиваясь к ней). Кто-нибудь присутствовал?

Кэй Гонда. Где?

Джонни. Когда ты его убила?

Кэй Гонда. Обязательно об этом говорить?

Джонни. Это то, что я должен знать. Кто-нибудь видел, как ты его убила?

Кэй Гонда. Нет.

Джонни. У полиции на тебя что-нибудь есть?

Кэй Гонда. Нет. Кроме того, о чем я могла бы им рассказать. Но я им не скажу. И тебе тоже. Не теперь. Не спрашивай меня.

Джонни. Какое вознаграждение назначили за твою голову?

Кэй Гонда (после паузы, странным голосом). Что ты сказал, Джонни?

Джонни (спокойно). Я спросил, какое вознаграждение назначили за твою голову?

Она молчит, уставившись на него.

Не важно. (Он подходит к двери, открывает ее, кричит ) Миссис Моноген! Пойдите сюда! Кэй Гонда. Что ты делаешь?

Он не отвечает и не смотрит на нее. Миссис Моноген шаркающими шагами поднимается по лестнице и появляется в двери.

Миссис Моноген (сердито). Чего надо?

Джонни. Миссис Моноген, слушайте внимательно. Спуститесь к своему телефону. Вызовите полицию. Скажите им, чтобы скорее приехали. Скажите, Кэй Гонда здесь. Вы поняли? Кэй Гонда Ну, поспешите.

Миссис Моноген (ошеломленно). Да, сэр... (Быстро уходит )

Джонни закрывает дверь, поворачивается к Кэй Гонде. Она бросается к двери. Между ними стол. Он открывает ящик, достает пистолет и наводит на нее.

Джонни. Стой на месте.

Она не двигается. Он возвращается к двери и запирает ее. Она вдруг как-то поникает, продолжая стоять.

Кэй Гонда (не глядя на него, ровным безжизненным голосом). Убери его. Я не буду пытаться сбежать.

Он сует пистолет в карман и стоит, глядя на дверь. Она садится спиной к нему.

Джонни (быстро). У нас осталось около трех минут. Я теперь думаю о том, что с нами ничего не случалось и не случится. Минуту назад мир остановился, и он будет неподвижен еще три минуты. Но это — этот перерыв наш. Ты здесь. Я смотрю на тебя. Я увидел твои глаза и всю правду, доступную людям.

Она роняет голову на руки.

Прямо сейчас на земле нет других людей. Только ты и я. Нет ничего, кроме мира, в котором мы живем. Один раз вдохнуть этот воздух, двигаться, слышать свой собственный голос не отвратительным и не страдающим... Я никогда не знал благодарности. Но теперь из всех слов я хочу сказать тебе только три: я благодарю тебя. Когда уйдешь, помни, что я тебя поблагодарил. Помни, что бы ни случилось в этой комнате...

Она прячет лицо в ладони. Он молча стоит, голова откинута назад, глаза закрыты.

Слышны быстрые шаги, поднимающиеся по лестнице. Джонни и Кэй не двигаются. Громкий, энергичный стук в дверь. Джонни оборачивается, отпирает дверь и открывает ее. Входит Капитан полиции, за ним два полицейских. Кэй Гонда встает, глядя на них.

Капитан. Господи Иисусе!

Они смотрят на нее, ошеломленные.

Полицейский. Ая думал, опять ложный звонок!

Капитан. Мисс Гонда, я чрезвычайно рад вас видеть. Мы с ног сбились в...

Кэй Гонда. Уведите меня отсюда. Куда угодно.

Капитан (делая шаг к ней). Ну, у нас нет...

Джонни (тихо, но с суровым приказом в голосе, так что все оборачиваются к нему). Отойдите от нее. (Капитан останавливается. Джонни показывает полицейскому на стол.) Сядьте. Возьмите ручку и бумагу.

Полицейский смотрит на Капитана, тот кивает, сбитый с толку. Полицейский выполняет.

Теперь пишите. (Диктует медленно, ровным безэмоциональным голосом.) Я, Джон Дауэс, признаюсь, что в ночь на пятое мая, находясь в здравом уме и действуя предумышленно, убил Грэнтона Сэерса, в Санта-Барбаре, в Калифорнии.

Кэй Гонда облегченно выдыхает и охает сразу.

Последние три ночи меня не было дома, что может подтвердить моя хозяйка, миссис Моноген. Она также может подтвердить, что третьего мая меня уволили с работы в отеле «Аламбра».

Кэй Гонда вдруг начинает смеяться. Это самый легкий и счастливый смех на свете.

Год назад я работал у Грэнтона Сэерса, в гольф-клубе «Гриндэйл» в Санта-Барбаре. Будучи без работы и сильно нуждаясь в деньгах, я вечером пятого мая пришел к Грэнтону Сэерсу и попытался шантажировать его, угрожая, что придам огласке некую информацию, которая у меня есть. Он отказался дать мне денег, даже под угрозой пистолета. Я выстрелил в него. От пистолета я избавился, выбросив его в океан по дороге из Санта-Барбары. Я один совершил это преступление. Никто другой не был к этому причастен. (Добавляет) Все записали? Дайте мне.

Полицейский дает ему признание. Джонни подписывает.

Капитан (он не может придти в себя). Мисс Гонда, вам есть что сказать по этому поводу?

Кэй Гонда (истерично). Не спрашивайте меня! Не сейчас! Не говорите со мной!

Джонни (отдает признание капитану). Будьте добры, позвольте мисс Гонде уйти немедленно.

Капитан. Минутку, мой мальчик! Не так быстро. Вы еще многое должны объяснить. Как вы попали в дом Сэерса? И как оттуда выбрались?

Джонни. Я сказал вам все, что собирался сказать.

Капитан. В каком часу вы произвели выстрел? И что здесь делает мисс Гонда?

Джонни. Вы знаете все, что вам надо знать. Вы знаете достаточно, чтобы не впутывать в это дело мисс Гонду. У вас мое признание.

Капитан. Конечно. Но вам придется доказать это.

Джонни. Оно остается признанием, далее если я предпочту ничего не доказывать.

Капитан. Будешь упрямится, э? Ну ничего, в участке все расскажешь. Пошли, ребята.

Кэй Гонда (выступая вперед). Подождите! Теперь вы должны послушать меня. Я хочу сделать заявление. Я...

Джонни (отступает, выдергивает из кармана пистолет, наводит на них). Стоять спокойно всем. (Кэй Гонде.) Не двигайся. Не говори ни слова.

Кэй Гонда. Джонни! Ты не знаешь, что делаешь! Подожди, любимый! Убери пистолет.

Джонни (улыбается ей, не опуская пистолет). Я услышал. Спасибо.

Кэй Гонда. Я тебе все расскажу! Ты не знаешь! Я в безопасности!

Джонни. Я знаю, что ты в безопасности. Будешь. Отойди. Не бойся. Я никого не раню.

Она подчиняется.

Я хочу, чтобы вы все смотрели на меня. Через много лет вы сможете рассказывать об этом своим внукам. Вы видите нечто, чего никогда больше не увидите, и они не увидят — человека, который абсолютно счастлив! (Наводит на себя пистолет, стреляет, падает.)

Занавес

Акт 2. Сцена 4

Холл в резиденции Кэй Гонды. С высоким потолком, пустой, по-современному аскетичный. Никакой мебели, никаких украшений. Передняя часть — это длинная приподнятая платформа, горизонтально разделяющая комнату, и три широкие продолговатые ступеньки, ведущие на авансцену. Высокие прямоугольные Колонны поднимаются впереди по бокам ступеней. Дверь в дом в глубине слева. Вся задняя стена представляет собой широкие оконные стекла, посредине входная дверь. За домом узкая тропинка между острыми скалами, тонкая полоска высокого берега и вид на океан и пылающее закатом небо. В холле полутьма. Единственное освещение — закат в окне.

Мик Уотс сидит на верхней ступеньке, наклонившись к величественного вида дворецкому, который сидит внизу, на полу, твердо, но неудобно, вертикально держа в руке поднос с полным стаканом виски с содовой. У Мика Уотса расстегнут воротничок рубашки, галстук развязан, волосы встрепаны. Он яростно комкает в руке газету. Он трезв.

Мик Уотс (продолжая разговор, который длится уже какое-то время, говорит ровным, безэмоциональным, монотонным голосом, серьезно и конфиденциально). ...И король позвал всех их и собрал вокруг своего трона и сказал: «Я устал, и меня тошнит от этого. Я устал от своего королевства, где нет ни одного человека, которым стоило бы править. Я устал от своей бесцветной толпы, потому что ни одного луча славы нет на моей земле»... Знаешь, придурковатый был король. Некоторые вопят, как он, и вышибают свои куриные мозги из головы. Другие сражаются, как собака, которая гоняется за тенью, прекрасно зная, что тени не существует, но все равно гоняется... их сердца пусты, а ступни кровоточат.

Так вот, король сказал им на смертном одре — а, нет, на смертном одре он был в другой раз, а тогда сказал: «Это конец, но я все еще надеюсь. Конца нет. Вечно буду я надеяться... вечно... вечно. (Внезапно смотрит на дворецкого, как будто только что его заметил, и спрашивает совершенно другим голосом, указывая на него.) Какого дьявола ты тут делаешь?

Дворецкий (вставая). Могу я заметить, сэр, что вы проговорили час с четвертью?

Мик Уотс. Я?

Дворецкий. Вы, сэр. Так что можно меня извинить, что я осмелился присесть.

Мик Уотс (удивленно). Ну и ну, вы все это время здесь были?

Дворецкий. Да, сэр.

Мик Уотс. Но изначально для чего-то же вы пришли?

Дворецкий (протягивая поднос). Ваш виски, сэр.

Мик Уотс. А! (Тянется за стаканом, но останавливается, швыряет в дворецкого скомканной газетой, спрашивает) Вы это уже читали?

Дворецкий. Да, сэр.

Мик Уотс (отталкивает поднос в сторону, тот падает стакан разбивается). Иди к черту! Я не хочу виски!

Дворецкий. Но вы приказали принести, сэр.

Мик Уотс. Все равно иди к черту! (Поскольку дворецкий пытается забрать поднос.) Проваливай отсюда! Не важно! Проваливай! Сегодня я не хочу видеть ничьи рыла!

Дворецкий. Да, сэр. (Уходит налево.)

Мик Уотс расправляет газету, смотрит на нее, опять яростно комкает. Слышны приближающиеся шаги. Снаружи появляется Фредерика Сэерс, она торопливо подходит к двери; в руках у нее газета. Мик Уотс идет к двери и открывает ее прежде, чем она успевает позвонить.

Мисс Сэерс. Добрый вечер.

Он не отвечает, впускает ее, закрывает дверь и стоит, молча глядя на нее. Она оглядывается, затем смотрит на него как-то безразлично.

Мик Уотс (не двигаясь). Ну?

Мисс Сэерс. Это резиденция мисс Кэй Гонды?

Мик Уотс. Это.

Мисс Сэерс. Могу я видеть мисс Гонду? Мик Уотс. Нет.

Мисс Сэерс. Я мисс Сэерс. Мисс Фредерика Сэерс. Мик Уотс. Мне все равно.

Мисс Сэерс. Не будете ли вы так любезны передать мисс Гонде, что я здесь? Она дома? Мик Уотс. Ее нет.

Мисс Сэерс. Когда вы ее ждете назад? Мик Уотс. Я ее не жду.

Мисс Сэерс. Добрый человек, это становится нелепым!

Мик Уотс. Это нелепо. Вам лучше уйти отсюда. Мисс Сэерс. Сэр?!

Мик Уотс. Она придет с минуты на минуту. Я знаю, что придет. И говорить сейчас не о чем.

Мисс Сэерс. Добрый человек вы осознаете...

Мик Уотс. Я осознаю все, что осознаете вы, и еще кое-что. И я вам говорю, сделать ничего нельзя. Не беспокойте ее сейчас.

Мисс Сэерс. Могу я спросить, кто вы и о чем говорите?

Мик Уотс. Кто я не имеет значения. Говорю я об (показывает на газету) этом.

Мисс Сэерс. Да, я это читала, и должна сказать, это весьма странно и...

Мик Уотс. Странно? Черт, это чудовищно! Вы и половины не знаете!.. (Спохватывается, добавляет ровно.) Я тоже.

Мисс Сэерс. Послушайте, я должна разобраться до конца. Это зайдет слишком далеко и...

Мик Уотс. Это зашло слишком далеко. Мисс Сэерс. В таком случае, я должна...

Изнутри входит Кэй Гонда. Она одета так же, как во всех предыдущих сценах. Она спокойна, но очень устала.

Мик Уотс. Ах вот вы где! Я знал, что вы сейчас вернетесь!

Кэй Гонда ( тихим, ровным голосом). Добрый вечер, мисс Сэерс.

Мисс Сэерс. Мисс Гонда, это первый вздох облегчения, который я могу испустить за два дня! Никогда не думала, что настанет время, когда я буду так рада вас видеть! Но вы должны понять...

Кэй Гонда (равнодушно). Я знаю.

Мисс Сэерс. Вы должны понять, что я не могла предвидеть такого поразительного развития событий. Было невероятно любезно с вашей стороны, что вы стали прятаться, но у вас не было необходимости прятаться от меня.

Кэй Гонда. Я ни от кого не пряталась. Мисс Сэерс. Но где вы были?

Кэй Гонда. Не здесь. Это не имело отношения к смерти мистера Сэерса.

Мисс Сэерс. Но когда вы услышали эти абсурднейшие слухи, обвиняющие вас в убийстве, вам следовало сразу же прийти ко мне! Когда в ту ночь в моем доме я попросила вас не открывать подробности гибели моего брата, у меня и мысли не было, какое подозрение может вызвать ваше молчание. Я все делала, чтобы связаться с вами. Пожалуйста, поверьте, что не я пустила эти слухи.

Кэй Гонда. Я никогда не думала, что это вы.

Мисс Сэерс. Интересно, кто их пустил?

Кэй Гонда. Интересно.

Мисс Сэерс. Я должна извиниться перед вами. Я уверена, вы думали, что мой долг немедленно открыть правду, но вы знаете, почему мне пришлось молчать. Однако дело закрыто, и я подумала, что вы первая, кому я должна сказать то, что теперь свободна говорить.

Кэй Гонда (равнодушно). Очень мило с вашей стороны.

Мисс Сэерс (поворачивается к Мику Уотсу). Молодой человек, скажите на своей нелепой студии, что мисс Гонда не убивала моего брата. Скажите, что они смогут прочесть его письмо, написанное перед самоубийством, в завтрашних газетах. Он написал, что больше у него нет желания бороться, поскольку его бизнес прогорел и единственная женщина, которую он когда-либо любил, отказалась выйти за него замуж.

Кэй Гонда. Простите, мисс Сэерс.

Мисс Сэерс. Это не упрек, мисс Гонда. (Мику Уотсу.) Полиция Санта-Барбары все знала, но они обещали мне молчать. Я должна была какое-то время не придавать огласке самоубийство брата, потому что я вела переговоры по слиянию...

Мик Уотс. ...с «Юнайтед Калифорния Ойл», и вы не хотели, чтобы они узнали об отчаянном положении компании Сэерса. Очень умно. Теперь вы закрыли дело и обжулили «Юнайтед Калифорния». Поздравляю.

Мисс Сэерс (пораженная, Кэй Гонде). Этот своеобразный джентльмен все знал?

Мик Уотс. А что, это еще не понятно?

Мисс Сэерс. Тогда, ради всего святого, почему вы позволили всем подозревать мисс Гонду?

Кэй Гонда. Не думаете ли вы, мисс Сэерс, что лучше это больше не обсуждать? Это прошло. Это прошлое. Оставим это, кале есть.

Мисс Сэерс. Как хотите. Хочу задать вам только один вопрос. Это совершенно сбило меня с толку. Думаю, возможно, вы об этом что-то знаете. (Показывает газету.) Это. Эта невероятная история... мальчик, о котором я никогда не слышала, убивает себя... это оговор.... признание... Что это значит?

Кэй Гонда (ровным голосом). Не знаю.

Мик Уотс. Что?

Кэй Гонда. Никогда о нем не слышала.

Мисс Сэерс. Ну тогда я могу это объяснить только как акт эксцентричного человека, ненормального ума...

Кэй Гонда. Да, мисс Сэерс. Ненормальный ум.

Мисс Сэерс (после паузы). Ну, если вы прощаете меня, мисс Гонда, я хотела бы пожелать вам спокойной ночи. Я немедленно отдам свое заявление в газету и полностью обелю ваше имя.

Кэй Гонда. Спасибо, мисс Сэерс. Спокойной ночи.

Мисс Сэерс (поворачиваясь к двери). Удачи вам во всем, что вы делаете. Вы были так мужественны в тяжелых обстоятельствах. Позвольте поблагодарить вас.

Мик Уотс (свирепо) Ну?

Кэй Гонда. Не мог бы ты пойти домой, Мик? Я очень устала...

Мик Уотс. Я надеюсь, вы...

Кэй Гонда. По дороге позвони на студию. Скажи, что я подпишу контракт завтра.

Мик Уотс. Я надеюсь, вы хорошо провели время! Надеюсь, вам понравилось! А с меня хватит!

Кэй Гонда. Увидимся на студии в девять.

Мик Уотс. С меня хватит! Господи, хоть бы я уволился!

Кэй Гонда. Ты знаешь, что никогда не уволишься. Мик.

Мик Уотс. В этом и проклятие! Что вы тоже это знаете! Почему я служу вам, как пес, и буду служить, как пес, до конца жизни? Почему не могу противостоять ни одной вашей безумной прихоти? Почему должен идти и распускать слухи об убийстве, которого вы никогда не совершали? Только потому, что вы хотите что-то найти? Ну, и нашли вы это?

Кэй Гонда. Да.

Мик Уотс. Что вы нашли?

Кэй Гонда. Сколько человек посмотрело мою последнюю картину? Ты помнишь цифры?

Мик Уотс. Семьдесят пять миллионов шестьсот тысяч триста двенадцать.

Кэй Гонда. Так вот, Мик, шестьдесят пять миллионов шестьсот тысяч людей ненавидят меня. Они ненавидят меня в своей душе за то, что видят во мне то, что они предали. Для них я ничто, только живой укор... Но есть триста двенадцать других — а может быть, только двенадцать. Мало кто хочет, чтобы возвышенное было возможно, и не возьмут меньше и не станут жить по-другому... Это с ними я завтра подписываю контракт. Нам нельзя оставлять землю всем другим.

Мик Уотс (подбирая газету). А что с этим?

Кэй Гонда. Я тебе ответила.

Мик Уотс. Но ты убийца, Кэй Гонда! Ты убила этого мальчика!

Кэй Гонда. Нет, Мик, не я одна.

Мик Уотс. Но бедный дурень думал, что спас твою жизнь!

Кэй Гонда. Он спас.

Мик Уотс. Что?!

Кэй Гонда. Он хотел умереть, чтобы я могла жить. Именно так он и сделал.

Мик Уотс. Но ты хоть понимаешь, что наделала?

Кэй Гонда (медленно, глядя мимо него). Это, Мик, самый добрый поступок в моей жизни.

Занавес

1934 г.

ПОДУМАЙ ДВАЖДЫ

Предисловие редактора*

* Здесь и далее имеется в виду редактор английского издания книги The early Ayn Rand Леонард Пейкофф.

Когда Великая депрессия добралась и до Нью-Йорка, она ознаменовала новый этап в жизни Айн Рэнд — годы борьбы за существование на средства, вырученные с продаж пьесы «Ночь 16-го января» и полученные благодаря работе в должности чтеца в различных кинокомпаниях. Тем не менее, когда у нее находилось свободное время, она продолжала писать. В 1935 г. она стала выполнять первые наброски к «Источнику», попутно планируя исследовательскую работу по архитектуре для данного романа. Отдавая себе отчет в том, что ей предстоит долгий и кропотливый труд, писательница не раз прерывалась и разбивала общий задуманный объем на отдельные части. В 1937 г. она написала повесть под названием «Гимн», которая была издана «Новой Американской библиотекой». В 1939 г. она написала театральную версию романа «Мы живые», которая вышла на Бродвее под названием «Непокоренные» (не снискав особого успеха). В том же самом году она написала последнюю из своих пьес, криминально-философский детектив «Подумай дважды». Спонсоров для ее постановки так и не удалось найти.

Пьеса «Подумай дважды» была написана спустя пять лет после «Идеала» и представляет собой законченную работу зрелой писательницы, в которой четко проглядываются все особенности ее стиля, которые были также характерны для романа «Источник». Среди двух других работ подобного жанра, представленных в данном сборнике, только эту пьесу можно считать полноценной («Красная пешка» дошла до нас в форме неотредактированного сценария, а «Идеал» не слишком показателен в этом плане). Тема произведения отражает характерный для Айн Рэнд подход к этике: в нем раскрываются такие волнующие ее проблемы, как вред альтруизма и необходимость независимого и эгоистичного существования для человека. Герой, который в данном случае обладает большей значимостью для пьесы по сравнению с героиней, представляет собой типичный для творчества Айн Рэнд образ. Быстро развивающийся и логично обоснованный сюжет преподносит читателю неожиданные повороты. Нашему вниманию предстает преданный своим идеям альтруист, который ищет возможность приобрести власть над окружающими его людьми и, как следствие, дает им множество поводов для покушения на свою жизнь. (Изначально Айн Рэнд планировала представить его немецким нацистом, но в 1950 г. решила превратить в коммуниста.) Стиль произведения отличается особой достоверностью, что удалось автору благодаря подробному описанию построения алиби, проработанному определению мотивов и тщательному сбору улик. Четкость мышления Айн Рэнд, ее чувство драмы и интеллектуальное остроумие также достойны всяческой похвалы. В пьесе имеются даже первые предпосылки к использованию научной фантастики в творчестве писательницы, в чем мы удостоверимся позже, прочтя о двигателе Джона Голта на страницах романа «Атлант расправил плечи».

Одно из самых потрясающих литературных умений Айн Рэнд, наглядно продемонстрированных на примере каждой ее работы, — это способность объединять сюжет с темой. В пьесе «Подумай дважды» это выражается в форме слияния философской составляющей и мистической. Это не шаблонный детектив с какими-то абстрактными репликами, внедренными в него для усиления эффекта. И не гостиная для разговоров, в которой диалоги то и дело прерываются какими-либо бессвязными событиями. В пьесе воссоединены и мысль и действие: философские идеи персонажей служат для них настоящей мотивацией и побуждают к действиям, которые в свою очередь проясняют эти воззрения, конкретизируют их и обнажают смысл, который благодаря этому раскрывает свое подлинное значение. В результате мы наблюдаем бесшовное соединение глубинного смысла с интригой, что одновременно делает эту работу и произведением искусства, и произведением развлекательным.

Десятью годами позже, 28 августа 1949 г. Айн Рэнд сделает в своем журнале следующую запись:

«Понятия „искусства“ и „развлечения“ являются противоположными по отношению друг к другу: искусство обязательно должно быть серьезным и скучным, в то время как развлечение — пустым и глупым, но доставляющим удовольствие. Все это согласно бесчеловечной альтруистической модели. По ней то, что хорошо, должно быть неприятно. А то, что приятно, должно быть грешным. Удовольствие — все равно что поблажка для слабых духом, за которую стоит просить прощения. Серьезность же соотносят с представлением о долге, о чем-то неприятном и, как следствие, возносящем дух. Если произведение искусства серьезно подходит к изучению жизни, то оно обязательно должно быть неприятным и неинтересным, потому что такова суть жизни для человека. Интересная и доставляющая удовольствие пьеса не может правдиво рассказывать о сокрытом в жизни смысле, она должна быть поверхностной, так как жизнью не стоит наслаждаться».

Маловероятно, что Айн Рэнд размышляла о своих первых произведениях, когда писала эти строки, но данное произведение как нельзя лучше иллюстрирует ее точку зрения. «Подумай дважды» — это интересная и увлекательная пьеса, которая правдиво рассказывает своему читателю о сути жизни.

В первый раз я прочел пьесу в 1950 г. в присутствии мисс Рэнд, которая спросила меня, кто, по моему мнению, является убийцей. И я перебрал все возможные варианты, кроме единственно верного. И каждый раз мисс Рэнд лучезарно улыбалась и говорила мне: «Подумай дважды». Когда я наконец закончил, она сказала мне, что всякий, кто был знаком с ее философией, должен был догадаться сразу. По ее собственным словам, она никогда бы не смогла написать даже несколько детективных историй подряд, потому что все бы быстро могли вычислить настоящего убийцу. «Каким образом?» — спросил я.

А теперь подумайте сами, можете ли угадать вы. После пьесы я процитирую ее ответ.

Леонард Пейкофф

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Уолтер Брекенридж

Кертис

Серж Сукин

Харви Флеминг

Тони Годдард

Стив Ингэлс

Билли Брекенридж

Флэш Козински

Эдриен Ноуланд

Хелен Брекенридж

Грегори Гастингс

Диксон

Место: гостиная в одном из домов в Коннектикуте

Время:

Акт 1, сцена 1 — день 3-го июля

Акт 1, сцена 2 — вечер того же дня

Акт 2, сцена 1 — получасом позже

Акт 2, сцена 2 — следующим утром

Акт 1. Сцена 1

День 3 июля. Гостиная в одном из домов в Коннектикуте. Большая комната, не слишком богатая, но на которую явно потратились, а также неудачно попытались эффектно обустроить. В ней проглядывается величественный колониальный стиль, который выглядит чересчур напыщенно. Все предметы в ней абсолютно новые, не тронутые никем; на них наверняка до сих пор сохранились ценники.

Большие двустворчатые окна, доходящие до пола, из которых открывается прелестный вид на окрестности и на озеро вдалеке. Сей благодатный вид омрачает только угрюмое небо. Лестница, на подмостках справа, ведет к двери и к другой двери на нижнем этаже, а затем на первый этаж. Входная дверь в глубине сцены слева. На авансцене неиспользующийся камин, а над ним — большой портрет Уолтера Брекенриджа.

Поднимается занавес, Уолтер Брекенридж в одиночестве стоит перед камином. Он полон достоинства, у него седые волосы, и ему под пятьдесят. Он выглядит сущим святым, в самом человеческом понимании этого слова: великодушный, обладающий чувством собственного достоинства, с хорошим чувством юмора, слегка в теле. Он стоит и смотрит на портрет, полностью поглощенный мыслями, с пистолетом в руке.

Спустя некоторое время Кертис, дворецкий, входит через дверь в правой стороне сцены и несет две пустые цветочные вазы. Кертис благовоспитан, как и любой пожилой человек его положения. Он ставит по вазе на стол и на шкаф. Брекенридж не поворачивается, а Кертис не видит пистолета.

Кертис. Что-нибудь еще, сэр?

Брекенридж не двигается.

Мистер Брекенридж...

Ответа нет.

Что-то случилось, сэр?

Брекенридж (отсутствующим, голосом). Ох., нет... нет... Мне просто стало интересно... (Указывает на портрет) Думаете ли вы, что люди и в следующие века будут думать о нем как о хорошем человеке? (Поворачивается лицом к Кертису.) Насколько велико мое сходство с ним, Кертис?

Кертис замечает пистолет и отступает назад, слегка раскрыв рот.

В чем дело?

Кертис. Мистер Брекенридж!

Брекенридж. Да что с вами такое?

Кертис. Не делайте этого сэр! Что бы вы ни задумали, не делайте этого!

Брекенридж(е изумлении смотрит на него, затем замечает, что держит в руке пистолет, и разражается смехом). А, в этом все дело?.. Простите, Кертис. Я уже и сам забыл, что взял его.

Кертис. Но, сэр...

Брекенридж. Ох, я только что отправил шофера за мисс Брекенридж на станцию, а мне не хотелось, чтобы она наткнулась в машине на это, потому я и забрал пистолет с собой. Нам не следует рассказывать ей об этом... понимаете, о том, почему мне приходится носить его с собой. Она от этого только разволнуется.

Кертис. Несомненно, сэр. Мне так жаль. Я просто был потрясен.

Брекенридж. Я не виню вас. Понимаете, я сам терпеть не могу эту штуку. (Подходит к шкафу и кладет пистолет в выдвижной ящик.) Забавно, не правда ли? Я и правда его боюсь. А когда я начинаю вспоминать о всех тех вредных веществах, с которыми имел дело в лаборатории. О радиоактивных элементах. Космических лучах. О тех вещах, которые могли бы стереть с земли все население Коннектикута. Никогда не боялся их. По правде, я даже ничего не чувствовал. Но эта...

Кертис (укоризненно). Вы уже в возрасте, сэр!

Брекенридж. Да, Кертис, время летит, время летит. Зачем люди празднуют дни рождения? Это же просто еще одним годом ближе к могиле. А еще столько нужно сделать. (Смотрит на портрет) Вот о чем я думал, когда ты вошел. Достаточно ли я всего сделал в своей жизни? Достаточно ли?

Открываются застекленные створчатые двери, и входит Серж Сукин. Сержу около тридцати двух лет, он бледен, у него светлые волосы, выражение лица и манеры выдают в нем пламенного идеалиста. Его одежда опрятна и ухоженна, хотя по ней в нем можно определить бедняка. В его руках огромные букеты свежесрезанных цветов.

А. Серж... спасибо... Столь любезно с вашей стороны было помочь нам.

Серж. Надеюсь, эти цветы понравятся мисс Брекенридж.

Брекенридж. Она любит цветы. У нас должно быть много цветов.. Сюда, Серж... (Указывает на вазы, и Серж рассовывает по ним цветы.) Мы поставим их сюда и туда, на шкаф, а еще вон туда — у камина, всего парочку.

Серж (с сожалением). Но у нас в Москве, у нас цветы были еще прекраснее.

Брекенридж. Постарайтесь не думать об этом. Серж. Есть такие вещи, которые лучше забыть. (Обращается к Кертису.) Вы позаботились о сигаретах, Кертис?

Кертис начинает заполнять пустые упаковки сигаретами.

Серж (мрачно). Есть такие вещи, которые невозможно забыть. Но мне так жаль. Об этом нам не стоит беседовать. Не сегодня, правда? Сегодня замечательный день.

Брекенридж. Да, Серж. Для меня это замечательный день. (Показывает на кресло.) Мне кажется, ему здесь не место. Кертис, будьте добры, подвиньте его сюда, к столу. (После того, как Кертис занялся этим.) Так-то лучше, благодарю. Мы должны все привести в порядок, Кертис. Для наших гостей. Для очень важных гостей.

Кертис. Слушаюсь, сэр.

Из-за кулис раздается музыка из произведения Чайковского «Осенняя песня», которую прекрасно исполняют на фортепиано. Брекенридж смотрит в том направлении, слегка раздраженный, затем пожимает плечами и поворачивается к Сержу.

Брекенридж. Сегодня вы встретитесь с интересными людьми, Серж. Мне хочется, чтобы вы с ними встретились. Возможно, это позволит вам лучше понять меня. Знаете, есть поговорка, что о человеке судят по его лучшим друзьям.

Серж (смотрит на верх лестницы, слегка мрачнея). Надеюсь, не всегда.

Брекенридж (тоже смотрит наверх). А, Стив. Постарайтесь не обращать на него внимания. Вы не должны позволить ему испортить вам настроение.

Серж (холодно). Мистер Ингэлс, он недобрый человек.

Брекеридж. Нет, Стив никогда и не был добрым. Но, если уж честно, Стив и не друг. Он мой партнер по бизнесу — просто младший партнер по бизнесу, так мы это называем, но чертовски полезный в деле. Один из лучших физиков страны.

Серж. Вы столь скромны, мистер Брекенридж. Вы самый лучший физик в этой стране. Все это знают.

Брекенридж. Возможно, все, но не я.

Серж. Вы благодетель для человечества. Но мистер Ингэлс, он не друг для мира. В его сердце для мира нет места. А сегодня миру нужны друзья.

Брекенридж. Это так, но...

Раздается звонок в дверь. На пороге стоит Харви Флеминг. Ему далеко за сорок, он высок и сухопар, он чудовищно неопрятен. Он выглядит кем угодно, но только не «важным» гостем: его лицо давно не видело бритвы, одежда — утюга; он не пьян, но и не совсем трезв. За плечом у него потрепанная сумка. Некоторое время он стоит и хмуро оглядывает комнату.

Кертис (кланяясь). Добрый день, сэр. Проходите, сэр.

Флеминг (входит, не снимая шляпу. Резко спрашивает.). Билли уже тут? Кертис. Да, сэр.

Брекенридж (подходя к Флемингу с широкой улыбкой). О, Харви! Приветствую тебя, добро пожаловать! Харви, я хочу представить тебя...

Флеминг (адресует короткий кивок в сторону Брекенриджа и Сержа). Здравствуйте. (Кертису.)Где комната Билли?

Кертис. Пройдемте за мной, сэр.

Флеминг выходит за ним через дверь в правой части сцены, не оглядываясь на остальных.

Серж (слегка возмущенно). Но в чем дело?

Брекенридж. Не обращайте на него внимания. Серж. Он очень несчастный человек. (Нетерпеливо смотрит в сторону, из которой доносится музыка.) Мне бы правда хотелось, чтобы Тони прекратил играть.

Серж. Эта часть, она такая грустная. Совсем не подходит для сегодняшнего дня.

Брекенридж. Так попросите его прекратить, можете?

Серж уходит, а Брекенридж остается и продолжает переставлять все в комнате по своему усмотрению. Музыка смолкает. Серж возвращается, а за ним по пятам идет Тони Годдард. Тони молод, высок и строен, скромно одет, порой слишком тонко чувствующий, что он всячески пытается скрыть. Брекенридж весело заговаривает.

Ты не заметил, что рядом с фортепиано стоит граммофон. Тони? Почему ты не поставил запись с Эгоном Рихтером? Он гораздо лучше играет это произведение!

Тони. Это и была та запись. Брекенридж. Ах, даже так. Что ж, виноват. Тони. Я знаю, что вам не нравится слушать, как я играю.

Брекенридж. Мне? Почему мне может не нравиться, Тони?

Тони. Простите... (Безразлично, но без обвинительных ноток.) Я пожелал вам хорошего дня рождения, мистер Брекенридж?

Брекенридж. Да, конечно же, ты пожелал! Сразу как прибыл. А в чем дело, Тони? Не очень лестно с твоей стороны!

Тони. Думаю, мне не стоило переспрашивать. От этого лишь хуже. Вечно я так делаю.

Брекенридж. Что-то не так, Тони?

Тони. Да нет. Нет. (Вяло.) Где наши хозяин и хозяйка?

Брекенридж. Они еще не прибыли.

Тони. Еще нет?

Брекенридж. Нет.

Тони. По-вашему, это не странно?

Брекенридж. Что же странного. Миссис Доусон попросила меня обо всем позаботиться — это было очень любезно с ее стороны, она хотела доставить мне этим удовольствие.

Серж. Но это необычно, разве нет? — вы готовите вечер для собственного дня рождения в чьем-то чужом доме?

Брекенридж. Мы с Доусонами давние друзья, и они настояли на том, чтобы устроить в мою честь вечеринку именно здесь.

Тони. Вообще-то этот дом не выглядит таким уж древним. Он выглядит так, будто они и вовсе тут" не жили.

Брекенридж. Его построили совсем недавно. Стив Ингэлс (сверху). А еще у них отвратительный вкус.

Ингэлсу около сорока, он высок и худощав, у него серьезное и загадочное лицо. Он выглядит как человек, который должен источать деятельную энергию, но его внешность составляет резкий контраст с жестами и движениями: медленными, ленивыми, прозаичными, безразличными. На нем простой спортивный костюм. Он неспешно спускается с лестницы, пока Брекенридж резко говорит, смотря на него.

Брекенридж. Это было так необходимо, Стив? Ингэлс. Вовсе нет. Они могли выбрать архитектора получше.

Брекенридж. Я не это имел в виду.

Ингэлс. Не будь столь наивным, Уолтер. Разве когда-то случалось так, что я не знал, что ты имеешь в виду? (Обращаясь к Тони ) Привет, Тони. Ты тоже тут? Как и ожидалось.

Серж (сухо). Это вечер по случаю дня рождения мистера Брекенриджа. Ингэлс. Воистину. Серж. Если вы думаете, что...

Брекенридж. Прошу, Серж. Ну правда, Стив, давай удержимся от перехода на личности хоть сегодня, хорошо? Особенно о том, что касается этого дома, и особенно когда приедут Доусоны.

Ингэлс. Когда или если?

Брекенридж. На что ты намекаешь?

Ингэлс. И еще кое-что, Уолтер. Ты ведь всегда понимаешь, на что я намекаю.

Брекенридж (не отвечает. Затем с нетерпением смотрит на дверь в правой части сиены). Надеюсь, они выведут Билли. Какого черта они там с Харви творят? (Идет позвонить в звонок.)

Тони, Приедет кто-то еще?

Брекенридж. Мы почти все в сборе, за исключением Эдриен. А за Хелен я послал шофера.

Серж. Эдриен? Это же не мисс Эдриен Ноуланд? Брекенридж. Она самая.

Справа появляется Кертис.

Кертис. Слушаю, сэр?

Брекенридж. Пожалуйста, попросите мистера Козински позвать сюда Билли.

Кертис. Сию минуту, сэр. (Уходит направо.)

Серж. Это та самая великая Эдриен Ноуланд?

Ингэлс. У нас только одна Эдриен Ноуланд, Серж. А вот определение достаточно субъективно.

Серж. Ох, я так счастлив, что смогу встретиться с ней лично! Я видел ее в той прекрасной постановке — «Маленькие женщины». Мне всегда было интересно, какая она в настоящей жизни. Мне думалось, что она должна быть милой и обаятельной, как мадмуазель Ширли Темпл в том фильме, который я смотрел в Москве.

Ингэлс. Да ну?

Брекенридж. Прошу тебя, Стив. Мы знаем, что тебе не нравится Эдриен, но не мог бы ты попридержать свои эмоции на некоторое время?

Справа входит Харви Флеминг и придерживает дверь для Флэша Козински, который везет в инвалидной коляске Билли Брекенридж а. Мальчику пятнадцать, он бледен и худ, необычно тих и чересчур воспитан. На груди у Флэша нет гордого вымпела колледжа, но на лице у него читается «герой футбола», так что особой разницы нет. Он молодой и рослый, приятной наружности, но не обладает какими-либо особыми выделяющимися чертами. Ввозя кресло в комнату, он случайно врезается им в дверной косяк.

Флеминг. Осторожнее, неуклюжий болван!

Билли. Все в порядке... мистер Флеминг. Брекенридж. А вот и Билли! Немного отдохнул после поездки?

Билли. Да, отец. Ингэлс. Привет, Билл. Билли. Привет, Стив.

Флэш (поворачивается к Флемингу. Его будто пробирает все то время, что он слушает, как они обмениваются приветствиями). Скажи, что не можешь так ко мне обращаться!

Флеминг. Чего?

Флэш. Кто ты такой, чтобы со мной так разговаривать?

Флеминг. Забудь.

Брекенридж (указывает на Сержа). Билли, ты помнишь мистера Сукина?

Билли. Как поживаете, мистер Сукин?

Серж. Доброго дня, Билли. Чувствуешь себя лучше? Замечательно выглядишь.

Флеминг. Черта с два он выглядит лучше!

Билли. Я в порядке.

Серж. Может, тебе не слишком удобно? Эта подушка лежит не на месте. (Поправляет подушку под головой Билли.) Вот так-то! Лучше?

Билли. Спасибо.

Серж. А подставку для ног надо поднять повыше. (Поправляет подставку.) Ну, как? Билли. Спасибо.

Серж. Думаю, тут слишком прохладно. Хочешь, я принесу тебе теплую шаль?

Билли (очень тихо). Оставьте меня в покое, пожалуйста, хорошо?

Брекенридж. Ну ладно, хватит. Билли просто перенервничал в поездке. В его состоянии поездка была слишком утомительна.

Флеминг бесцеремонно проходит к буфету и наливает себе в стакан виски.

Билли (с беспокойством следя за Флемингом, низким, почти умоляющим голосом). Не делайте этого, мистер Флеминг.

Флеминг (смотрит на него, затем ставит бутылку на место. Тихо). Хорошо, парень.

Серж (Брекенриджу, стараясь говорить шепотом, хоть это у него и не выходит). Ваш бедный сын, как долго он уже парализован?

Брекенридж. Тихо.

Билли. Шесть лет и четыре месяца, мистер Сукин.

Все в смятении молчат. Флэш переводит взгляд с одного лица на другое, затем неожиданно и громко возмущается.

Флэш. Ну, не знаю, как кто из вас думает, но мне кажется, мистеру Сукину не стоило задавать такой вопрос. Флеминг. Молчи. Флэш. Вообще-то, я думаю...

За кулисами слышится отчаянный скрип тормозов и звук резко останавливающей машины. Дверь машины с сильным хлопком закрывается, и милый, но крепкий женский голосок кричит: «Черт побери!»

Ингэлс (вежливым жестом указывая в сторону, из которой донеслись эти звуки). Представляю вам мадемуазель Ширли Темпл...

Входная дверь широко распахивается, и Эдриен Ноуланд заходит внутрь, даже не утрудившись позвонить. Она настолько отличается от экранного образа Ширли Темпл, насколько себе только можно вообразить. Девушке около двадцати восьми лет, она красива и крайне озабочена своей внешностью, движения у нее резкие, порывистые и напряженные; она полна безудержной энергии. Она носит простую одежду, которая была бы скорее характерна для провинциальной барышни, но не для эффектной актрисы. С собой она принесла маленький чемоданчик. Она врывается, словно порыв ветра, и кружится вокруг Брекенриджа.

Эдриен. Уолтер! Какого черта у них тут лошадь носится?

Брекенридж. Эдриен, дорогая! Как ты...

Тони (в то же самое время). Лошадь?

Эдриен. Лошадь, Тони. Почему у них тут лошадь резвится посреди дороги? Я чуть не сбила насмерть бедное животное, и думается мне, что следовало бы!

Брекенридж. Мне так жаль, моя дорогая. Чья-то беспечность. Я распоряжусь, чтобы...

Эдриен (напрочь забыв про него, обращается к Флемингу). Здравствуй, Харви. Ты где в последнее время прятался? Привет, Билли, дружище. Я и правда приехала, чтобы хоть раз увидеть тебя снова. Привет, Флэш.

Брекенридж. Эдриен, дорогая моя, могу я представить тебе Сержа Сукина, моего нового доброго друга?

Эдриен. Как поживаете, мистер Сукин?

Серж (притопнув каблуками, кланяется). Мое почтение, мисс Ноуланд.

Эдриен (осматривая комнату). Что ж, думаю, тут... (Ее взгляд останавливается на Ингэлсе, который стоит чуть поодаль. Она кидает запоздалую фразу, глядя на него.) Здравствуй, Стив. (Отворачивается от него до того, как он успевает ей поклониться.) Думаю, тут настолько прекрасно, насколько и ожидалось.

Брекенридж. Хочешь взглянуть на свою комнату, дорогая?

Эдриен. Я не спешу. (Снимает шляпу и кидает ее через всю комнату. Показывает на свой чемодан, обращаясь к Флэшу.) Флэш, милый, будь так любезен, убери с дороги мой чемодан, хорошо?

Флэш уходит вверх по лестнице с чемоданом. Эдриен походит к буфету и наливает себе попить.

А где хозяин, между прочим?

Брекенридж. Мистера и миссис Доусон пока еще нет.

Эдриен. Пока нет? Новое правило в этикете. И да конечно же с днем рождения!

Брекенридж. Спасибо, моя дорогая. Эдриен. Как там адская машина? Брекенридж. Что?

Эдриен. То устройство с космическими лучами, о котором трезвонят все газеты.

Брекенридж. Возможно, совсем скоро о нем и правда будут трезвонить на каждом шагу. Очень скоро.

Тони. Как я слышал, это и правда гениальное изобретение, Эдриен.

Эдриен. Еще одно? Возмутительно, сколько места в газетах всегда уделялось лаборатории Брекенриджа. Но на то у Уолтера и талант — не оставаться незамеченным. Как у стриптизера.

Ингэлс. Или у актрисы.

Эдриен (разворачивается к нему, затем от него и холодно повторяет слегка напряженным голосом). Или у актрисы.

Серж (нарушая неудобную тишину, говоря страстно, дерзко выражая свою благосклонность). Сцена — вот где настоящее искусство. Оно помогает страдающим и бедным, изгоняет горе и печаль из души, позволяя человеку забыть об этом на несколько часов. Театр — подлинное и благородное проявление гуманизма.

Эдриен (холодно взирает на него, затем поворачивается к Брекенриджу и сухо говорит). Поздравляю, Уолтер.

Брекенридж. С чем?

Эдриен. Твой новый дражайший друг — настоящая находка. Из каких трущоб ты его выудил? Серж (сухо). Мисс Ноуланд!..

Эдриен. Но, милый, нечего так по-русски смотреть на это. Я имела в виду лишь самое лучшее. К тому же все это относится и к остальным присутствующим, ко всем нам. Уолтер нас всех отыскал в тех или иных трущобах. Вот почему он и великий человек.

Серж. Я не понимаю.

Эдриен. А вы не знали? Тут никакой тайны нет. Я была певичкой в одном захудалом ресторане, что лишь немногим, совсем немногим лучше, чем петь в борделе. Там Уолтер меня и нашел, а затем построил Брекенриджский театр. Тони у нас тут занимается изучением медицины — на стипендию Брекенриджа. А Харви отделяют от программы Боуэри для бедных и бездомных лишь деньги Брекенриджа. Вот только в программу его никто бы не взял, так же, как никто не взял бы его на работу, потому что он пьет. Ничего, Харви, я тоже, постоянно. А наш Билли...

Тони. Ради бога, Эдриен!

Эдриен. Но мы ведь среди друзей. Все в одной лодке, не так ли? Кроме Стива, само собой. Стив у нас в особом положении, и чем меньше вы о нем знаете, тем лучше.

Брекенридж. Эдриен, дорогая моя, мы знаем, у тебя великолепное чувство юмора, но к чему так усердствовать?

Эдриен. О, да я просто думала как-нибудь приободрить твоего лодочника с волги. Разве он не присоединяется к братству? Все опознавательные черты при нем.

Серж. Все так странно, мисс Ноуланд, все это. Но тем не менее прекрасно.

Эдриен (сухо). Да, еще как прекрасно.

Сверху по лестнице спускается Флэш.

Серж. И это такой благородный поступок — построить Брекенриджский театр на этой ужасной Четырнадцатой улице, чтобы все бедные могли увидеть настоящую драму. Искусство принесено в массы, как тому и следует быть. Я часто удивлялся, как мистеру Брекенриджу удается это, с такими низкими ценами на билеты.

Ингэлс. А никак не удается. Это благородство обходится ему в сто тысяч долларов за сезон, из его собственного кармана.

Серж. Благородство? Вы о мисс Ноуланд?

Ингэлс. Да нет, Серж. Не о мисс Ноуланд, а о театре. Можно было бы вести себя более разумно. Но Уолтер никогда и ничего не просит взамен. Он нашел ее, построил для нее театр, сделал звездой Четырнадцатой улицы, сделал ее знаменитой — пожалуй, он дал ей все, кроме самого необходимо. Именно это и возмущает столь сильно, когда смотришь на Эдриен.

Брекенридж. Ну полно тебе, Стив!

Серж (обращаясь к Ингэлсу). Вы не понимаете, что означает бескорыстность?

Ингэлс. Нет.

Серж. У вас нет чувства, что это прекрасно? Ингэлс. Я никогда не ощущал прекрасных чувств. Серне.

Серж (обращаясь к Эдриен). Изволю просить у вас прощения, мисс Ноуланд, поскольку тот, кому стоило бы, этого сделать не соблаговолит.

Брекенридж. Не принимайте слова Стива так близко к сердцу, Серж.

Серж. По-нашему, в Москве, добропорядочному человеку не дозволено оскорблять артиста.

Брекенридж. Ох, да не важно, что там говорит Стив, он все равно приходит на каждую премьеру с ее участием.

Эдриен (почти срываясь на вопль). Он... что?

Брекенридж. А ты не знала? Стив всегда приходит на всякую твою премьеру, хоть я никогда не видел, чтобы он аплодировал, но за него это делали другие; а тебе ведь всегда хватало аплодисментов, не так ли, дорогая моя?

Эдриен (смотря на Ингэлса все то время, что Брекенридж говорил. Спрашивает, по-прежнему смотря на Ингэлса). Уолтер... с кем?

Брекенридж. Прошу прощения?

Эдриен. С кем он приходил на мои премьеры?

Брекенридж. Как о Стиве вообще можно спрашивать «с кем»? Конечно же он был один.

Эдриен (обращаясь к Ингэлсу, ее голос дрожит от гнева). Ты ведь не видел меня в «Маленьких женщинах», не так ли?

Ингэлс. Да нет, дорогая моя, видел. Ты была очень мила, но жеманна. Особенно что касается того, как ты махала руками. Словно бабочка.

Эдриен. Стив, ты же не...

Ингэлс. Нет, видел. Я видел тебя в «Питере Пэне». У тебя прекрасные ноги. Видел тебя в «Дочери трущоб» — было очень трогательно, когда ты умерла из-за безработицы. Видел тебя и в «Желтом билете».

Эдриен. Да будь ты проклят, этого ты не видел.

Ингэлс. Видел.

Тони. Но, Эдриен, чем вы расстроены? Это ведь ваши лучшие выступления.

Эдриен (даже не услышав Тони). Зачем ты приходил на мои премьеры?

Ингэлс. Ну, дорогая моя, тому могут быть два объяснения: я или мазохист, или мне нужен был повод для такого разговора.

Он отворачивается от нее, беседа заканчивается, как только ему этого захотелось. Наступает тишина. Затем Флэш громко Произносит.

Флэш. Ну, не знаю, как по-вашему, но мне не кажется, что эта беседа была хорошей.

Тони (до того, как Флеминг успевает накинуться на Флэша). Не обращай внимания, Харви. Я его сам для тебя задушу на днях.

Флеминг. Почему, черт побери, у Билли в наставниках должен быть такой кретин?

Брекенридж. А почему, позволь спросить, тебе надлежит вслух высказать свои опасения относительно наставников Билли, Харви?

Флеминг смотрит на него, делает шаг назад, показывая, что сдается.

Флэш (вызывающе). Кого ты назвал кретином, а? Кого?

Флеминг. Тебя.

Флэш (идя на попятную). А... ну...

Билли. Отец, можно меня отвезут обратно в комнату?

Брекенридж. Но почему? Я думал, ты не захочешь пропустить праздничный вечер, Билли. И тем не менее, если ты предпочитаешь...

Билли (безразлично). Нет. Все в порядке. Я останусь.

Раздается звонок в дверь. Тони. Доусоны приехали?

Брекенридж (загадочно). Да, думаю, самое время Доусонам появиться.

С правой стороны на сцену выходит Кертис, подходит к входной двери и отворяет ее. Появляется Хелен Брекенридж. Ей около тридцати шести, она высокая, светловолосая и изумительно выглядящая. Она идеальная дама в самом лучшем значении этого слова, выглядящая как на портрете лучшей жены, о которая всегда превосходно заботились. В руках она держит небольшой подарок в упаковке.

Xелен (в удивлении). Бог ты мой, Кертис! Что вы здесь делаете?

Кертис (кланяясь). Доброго дня, мадам.

Брекенридж. Хелен, моя дорогая! (Целует ее в щеку.) Какой приятный сюрприз, что ты приехала! По правде, для меня это всегда приятный сюрприз. Спустя вот уже шестнадцать лет совместной жизни я до сих пор никак не привыкну к этому.

Хелен (улыбаясь). Это так мило, Уолтер, так мило. (Обращаясь к остальным.) Следует ли мне поприветствовать вас всех вместе? Боюсь, я, как всегда, опоздала.

Остальные приветствуют ее. Кертис что-то шепчет Брекенриджу, а тот кивает. Кертис уходит со сцены направо.

Хелен (обращаясь к Билли). Как ты себя чувствуешь, дорогой? Поездка была утомительной?

Билли. Все в порядке.

Хелен. Я правда не понимаю, почему мне не было позволено поехать с тобой.

Брекенридж (улыбаясь). Была тому причина, дорогая моя.

Xелен. Я отлично отдохнула, уехав из города. Завидую тебе, Стив, живя в центре этого Коннектикута. Ты понятия даже не имеешь, насколько затрудненно здесь движение перед выходными. К тому же мне пришлось остановиться в книжном — и почему у них вечно нет там помощников? (Обращаясь к Брекенриджу, показывает на подарочную упаковку.) Я купила «Сколь тени глубоки» для миссис Доусон. У миссис Доусон такой прискорбный вкус в том, что касается книг. Но с ее стороны было очень любезно устроить этот вечер.

Ингэлс. Слишком любезно, Хэлен, слишком, как мне кажется.

Хелен. Вовсе нет, раз даже ты выбрался из своей лаборатории. Как давно ты уже не был на подобных вечерах, Стив?

Ингэлс. Не уверен. Возможно, около года

Xелен. А может, два? Ингэлс. Быть может.

Xелен. Но все это ужасно грубо с моей стороны. Разве мне не следовало бы поздороваться с нашей хозяйкой? Где же она?

Все молчат. Брекенридж выступает на шаг вперед.

Брекенридж (веселым и прискорбным тоном одновременно). Хелен, дорогая моя, это и для меня сюрприз. Ведь ты хозяйка.

Она непонимающе смотрит на него.

Ты всегда мечтала о доме за городом Вот ион. Твой. Я построил его для тебя.

Она смотрит на него, замерев.

В чем дело, дорогая моя, что такое?

Xелен (на лице ее медленно и не слишком естественно возникает улыбка). Я... я просто... у меня нет слов... Уолтер. (Улыбка становится яснее.;Ты же не можешь думать, что я не буду немного... шокированной, правда?.. А я даже еще не поблагодарила тебя. И снова опоздала. Вечно я опаздываю... (Она оглядывается, несколько беспомощно, и замечает в своей руке подарок.) Ну что ж... думаю, мне придется прочесть книгу самой. Мне не помешает.

Брекенридж. Сегодня мне исполнилось пятьдесят, Хелен. Пятьдесят лет. Это немалый срок. Полвека. И с моей стороны... единственно верным и человечным решением было бы отпраздновать это. Не ради себя, но ради других. Как еще мы можем оставить след в истории, если не помогая другим? И вот мой подарок тебе...

Хелен. Уолтер... когда же ты начал строительство этого... дома?

Брекенридж. Ох, да почти год назад. Подумай только, от чего я избавил тебя: от проблем, забот и пререканий с архитекторами и подрядчиками, от закупки мебели и кухонной утвари вместе с оборудованием для обустройства ванной комнаты. Я просто расскажу тебе, как есть, что от этого доставалось и голове и сердцу.

Хелен. Да, Уолтер. Ты никогда не позволил бы, чтобы меня постигло такое. Ты был... так добр... И вообще... ну, я даже не знаю, с чего начать... если мне уж быть хозяйкой...

Брекенридж. Обо всем уже позаботились, дорогая моя. Здесь Кертис, а на кухне мисс Пуджет, обед заказан, напитки готовы, есть даже мыло в ванных. Я хотел, чтобы ты пришла, а все было уже подготовлено к вечеру — от гостей до самой последней убранной пылинки. Я так и планировал. Мне совсем не хочется, чтобы ты чем-либо себя нагружала.

Хелен. Тогда, думаю, вот и все...

Брекенридж (поворачиваясь к Билли). И, Билли, сегодня я не забыл бы и о тебе. Ты видел из окна своей комнаты эту лошадь на лужайке?

Билли. Да, отец.

Брекенридж. Так вот, она твоя. Это мой подарок тебе.

Эдриен судорожно вздохнула.

Хелен (с удивленным упреком). Ну право, Уолтер!

Брекенридж. Но почему вы все на меня так смотрите? Разве вы не понимаете? Если Билли сосредоточится на том, как ему хочется научиться ездить на ней, то это поможет ему поправится. Это настроит его в правильное русло и приведет к выздоровлению.

Билли. Да, отец. Большое спасибо, отец.

Флеминг (внезапно вскрикнув, обращаясь к Брекенриджу). Да будь ты проклят! Грязный ублюдок! Вшивый, гнилой садист! Ты...

Ингэлс (хватая кинувшегося к Брекенриджу Флеминга). Полегче, Харви. Успокойся.

Брекенридж (после паузы, миролюбивым тоном). Харви...

Его добродушность почти заставляет Флеминга скривиться.

Прости меня, Харви, что из-за меня тебе после этого станет стыдно.

Флеминг (после паузы, отсутствующим голосом). Приношу свои извинения, Уолтер...

Он резко поворачивается к буфету, подходит к нему и наливает себе выпивки, быстро опустошает стакан. Никто, кроме Билли, не смотрит на него.

Брекенридж. Все в порядке. Я понимаю. Я твой друг, Харви. Всегда им был.

Тишина.

Флэш. Что ж, думаю, мистер Флеминг пьян.

Входит Кертис, неся поднос с коктейлями.

Брекенридж (просияв). Думаю, в поступке мистера Флеминга все же есть здравое начало. Время нам всем выпить.

Кертис передает коктейли гостям. Подойдя к Эдриен, он останавливается возле нее и вежливо ожидает. Она погружена в свои мысли и не замечает его.

Эдриен, моя дорогая...

Эдриен (вздрогнув, возвращается к действительности). Что? (Замечает Кертиса.) А... (С отсутствующим видом забирает бокал.)

Брекенридж (берет последний бокал и торжественно поворачивается к остальным). Друзья мои! Сегодня воздаются почести не мне, а вам. Не тому, каков я сам, а вам, кому я верно служил. Вам, всем вам, кто для меня стимул к существованию. За помощь собрату — как стимул к жизни у любого человека. Вот почему я сегодня выбрал вас своими гостями. Вот почему мы все выпьем за этот тост, не за меня (поднимая бокал), а за вас, друзья мои! (Пьет. Остальные молча стоят.)

Серж. Вы позволите мне также произнести тост, сэр?

Брекенридж. Раз этого хотите вы. Серж.

Серж (одухотворенно). За человека, жизнь которого посвящена служению другим. За человека, чей гений подарил миру машину для расщепления витамина X, который помогает новорожденным быть здоровее. За человека, подарившего дешевый свет беднякам благодаря своему расщепителю ультрафиолетовых лучей. За человека, который изобрел электропилу для хирургических операций, что спасло многие жизни. За друга всего человечества — Уолтера Брекенриджа!

Ингэлс. Да, пожалуй, Уолтер изобрел все на свете, кроме банкротства для соцработников.

Флэш. Думаю, это было совсем не к месту.

Эдриен (Вставая). А теперь, когда мы закончили с официальной частью, можно мне подняться в свою комнату, Уолтер?

Брекенридж. Погоди, Эдриен, хорошо? Я хочу, чтобы вы услышали кое-что еще. (Обращаясь к другим.) Друзья моя, у меня для вас объявление. Это крайне важно. Я хочу, чтобы вы первыми услышали.

Ингэлс. Еще подарки?

Брекенридж. Да, Стив. Еще один подарок. Самый грандиозный и последний. (Обращаясь к другим.) Друзья мои! Вы все слышали об изобретении, над которым я работал в последние десять лет и которое Эдриен очаровательно охарактеризовала как «устройство». Информация о нем держалась в тайне, и это было неизбежно, как вы скоро поймете. Это устройство, позволяющее ловить космические лучи. Должно быть, вы слышали, что в этих лучах содержится колоссальный энергетический потенциал, за право над обладанием которым ученые борются вот уже который год. Мне необыкновенно повезло узнать его секрет, разумеется, не без посильной помощи Стива. Меня так часто спрашивали, когда это устройство будет готово, но я отказывался отвечать. И теперь я с гордостью могу объявить: оно готово. Его подвергали испытаниям и тестам, с которыми оно справилось более чем успешно. Его возможности потрясающи. (Делает паузу. Продолжает простым языком, делая акцент.) Потрясающи. Оно также обладает огромным финансовым потенциалом. (Останавливается.)

Ингэлс. И поэтому?..

Брекенридж. Поэтому... Друзья мои, человек, контролирующий это изобретение и держащий это в тайне, не может быть богат. Богат. Но я и не собираюсь хранить его в секрете. (Делает паузу, оглядывает присутствующих и затем медленно говорит.) Завтра в полдень я подарю это изобретение человечеству. Отдам, не продам. Для всех и в любое возможное использование. Безвозмездно. Всему человечеству.

Тони издает долгий свист. Флэш стоит с разинутым ртом, лишь издав невразумительное: «Ни черта себе!».

Только представьте, чему это станет предтечей. Свободная энергия, черпаемая прямиком из космоса. Она осветит самые бедные трущобы и хибарки бедняков на грани нищеты. Она закроет дорогу в бизнес для жадных до денег компаний. Это будет величайшим благословением всему человечеству. И оно не будет ни в чьем личном владении.

Эдриен. Прекрасное шоу, Уолтер. Ты всегда был настоящим мастером театральных жестов.

Тони. Но я полагаю, что это как грандиозная...

Эдриен. Опера.

Хелен. Что именно произойдет завтра в полдень, Уолтер?

Брекенридж. Я пригласил на завтра прессу в свою лабораторию. Я передам им чертежи, формулы — все, чтобы это напечатал каждый журнал.

Эдриен. Не забудь о тех, что выходят по выходным.

Брекенридж. Эдриен, дорогая моя, ты ведь не относишься к этой идее с неодобрением?

Эдриен. А мне-то какое дело?

Серж. Ох, да ведь это так прекрасно! Такому примеру нужно следовать всем миром. Мистер Брекенридж рассказал мне об этом подарке много недель назад, и я сказал: «Мистер Брекенридж, если вы так поступите, то я буду горд называться человеком!»

Брекенридж (поворачиваясь к Ингэлсу). Стив?

Ингэлс. Что?

Брекенридж. А сам ты что скажешь? Ингэлс. Я? Ничего.

Брекенридж. Конечно же Стив не особо одобряет это. Он достаточно... старомоден. Он бы предпочел, чтобы мы хранили все это в секрете от других и сколотили целое состояние. Не так ли, Стив?

Ингэлс (вальяжно). О да. Я люблю зарабатывать деньги. Деньги — это удивительная вещь. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы сколотить целое состояние, если ты этого заслуживаешь, а люди готовы платить за то, что ты им предлагаешь. Кроме того, я никогда не любил расставаться с вещами, раздавать их. Когда ты получаешь что-то ни за что, поблизости обязательно оказывается какой-нибудь капкан. Как в случае с рыбой, поедающей червя с крючка. Но чего уж там, я никогда не славился благородными чувствами.

Серж. Мистер Ингэлс, это невыносимо!

Ингэлс. Прекратите уже, Серж. Вы меня утомляете.

Брекенридж. Но, Стив, я хочу, чтобы ты понимал, почему...

Ингэлс. Не трать время попусту, Уолтер. Я никогда не понимал ни благородства, ни бескорыстности — ничего из подобных понятий. К тому же ты не мое состояние раздаешь, а свое. Я лишь твой младший партнер. И с твоего доллара я потеряю максимум два цента. Потому я и не собираюсь спорить из-за этого.

Брекенридж. Я признателен тебе, Стив. Я принял это решение после долгих размышлений и раздумий.

Ингэлс. Правда, что ли? (Встает.) Знаешь, Уолтер, думаю, решения принимаются быстро. И чем более важны решения, тем быстрее. (Направляется к лестнице.)

Серж (со слегка торжествующим видом). Я умолял мистера Брекенриджа поступить именно так.

Ингэлс (останавливается на ступеньках по пути наверх, смотрит на него, затем говорит). Я не удивлен. (Поднимается наверх и удаляется.)

Xелен (встает). Может показаться глупым, что сама хозяйка задает такой вопрос, но все же, к скольки будет готов стол, Уолтер?

Брекенридж. К семи вечера.

Хелен. Ты не против, если я осмотрюсь в своем доме?

Брекенридж. Ну конечно же! Сколь опрометчиво с моей стороны! Задерживать тебя здесь, когда ты, должно быть, умираешь от любопытства.

Хелен (обращаясь к остальным). Быть может, мы вместе осмотримся? Хозяйке нужен кто-то, готовый указывать путь.

Тони. Я покажу вам. Я уже побывал везде в доме. Стиральная комната в подвале просто чудесна

Хелен. Может, следует начать с комнаты Билли?

Билли. Да, мама, пожалуйста. Я хочу вернуться к себе в комнату.

Флеминг и Флэш выходят и вывозят Билли к правому выходу со сцены, Брекенридж собирается проследовать за ними.

Эдриен. Уолтер, я бы хотела поговорить с тобой. (Брекенридж замирает и вздрагивает) Всего несколько минут.

Брекенридж. Да, конечно же, дорогая моя.

Хелен и Тони уходят вслед за Билли, Флемингом и Флэшем. Серж остается.

Эдриен. Серж, когда вы слышите, как кто-то произносит: «Я хотел бы поговорить с вами», обычно подразумевается, что это должно происходить наедине.

Серж. А, ну конечно! Простите, мисс Ноуланд! (Кланяется и уходит, со сцены направо.)

Брекенридж (садится и указывает на стул). Да, моя дорогая?

Эдриен (остается стоять, смотрит на него. Спуская мгновение произносит бесцветным, серьезным и безэмоциональным голосом). Уолтер, я хочу, чтобы ты расторгнул со мной контракт.

Брекенридж (откидывается на спинку). Ты должно быть, шутишь, дорогая моя?

Эдриен. Уолтер, прошу. Прошу, не заставляй меня распинаться об этом. Не могу даже описать, насколько я далека от того, чтобы шутить.

Брекенридж. Но я думал, что все было ясно еще год назад и что мы не станем снова поднимать этот вопрос.

Эдриен. Ия не поднимала его, не так ли? Еще один целый год. Я пыталась, Уолтер. Но я не могу продолжать.

Брекенридж. Ты не счастлива?

Эдриен. Не заставляй меня более ничего говорить.

Брекенридж. Но я не понимаю, ведь я...

Эдриен. Уолтер. Я отчаянно пытаюсь, чтобы наш разговор не окончился тем же, чем и в прошлом году. Не задавай мне вопросов. Просто скажи, что отпускаешь меня.

Брекенридж (после паузы). И чем ты займешься, если я тебя отпущу?

Эдриен. Той постановкой, которую я показывала тебе в прошлом году.

Брекенридж. Для коммерческого продюсера?

Эдриен. Да.

Брекенридж. Для дешевого вульгарного коммерческого продюсера с Бродвея?

Эдриен. Для самого дешевого и вульгарного, которого я только могла отыскать.

Брекенридж. Давай посмотрим. Если я правильно помню, ты будешь играть роль той крайне объективной молодой девушки, которая хочет стать богатой, которая пьет, матерится и...

Эдриен (представив это вживую). И как она матерится! И спит с мужчинами! И еще она честолюбива! И эгоистична! И еще она смеется! И совсем не милая. О. Уолтер! Совсем-совсем не милая!

Брекенридж. Ты переоцениваешь себя, дорогая. Ты не можешь сыграть такую роль.

Эдриен Может, и нет. Но я попытаюсь.

Брекенридж. Хочешь чудовищного провала? Эдриен. Кто знает. Я не хочу упустить шанс. Брекенридж. Хочешь опозориться? Эдриен. Кто знает. Придется так придется. Брекенридж. А твоя публика? Что же насчет твоей публики?

Она не отвечает.

Что насчет людей, которые любят тебя и уважают за то, какой ты предстаешь перед ними на экране?

Эдриен (снова бесцветным и мертвым голосом). Уолтер, не стоит. Забудь про это.

Брекенридж. Но ты, кажется, уже запамятовала, что Брекенриджский театр существует не просто развлечения ради. Он не для того был создан, чтобы потакать твоему эксгибиционизму или моему тщеславию. На нем лежит социальная миссия. Он приносит бодрость тем, кому это нужнее всего. Он приносит им то, чего они больше всего хотят. Ты нужна им. Они столькому учатся у тебя. У тебя есть долг, цена которому выше актерских стремлений. Разве это для тебя не имеет значения?

Эдриен. Да будь ты проклят!

Он смотрит на нее.

Хорошо! Ты сам напросился! Я ненавижу это! Слышишь меня? Ненавижу! Все это! Твой благородный театр, и твои благородные постановки, и все эти дешевые, мусорные, слащавые причитания, неподражаемые в свой прелести! Такой дикой прелести! Господи, да это как сахар у меня на зубах, и я слышу это каждый вечер! Я, честное слово, закричу во время одного из этих благородных монологов однажды вечером и сдерну занавес на сцену! Я не могу это больше выносить, будь проклят ты и твоя публика! Не могу! Понимаешь меня? Не могу!

Брекенридж. Эдриен, дитя мое, я не могу позволить тебе погубить себя.

Эдриен. Послушай, Уолтер, пожалуйста, послушай... Я постараюсь все тебе объяснить. Я вовсе не такая неблагодарная, как ты думаешь. Мне хочется нравиться публике. Но этого недостаточно. Играть лишь то, что по нраву им, просто потому, что им так хочется, этого недостаточно. Мне тоже должно быть это по нраву. Я должна верить в то, что творю на сцене. Я должна гордиться этим. Иначе ты просто не можешь заниматься какой-либо деятельностью. Это всему первооснова. А затем ты ухватываешься за шанс и надеешься, что это так же понравится другим, как и тебе самому.

Брекенридж. А разве это не эгоистично?

Эдриен (обыденным тоном). Да, думаю, эгоистично. Думаю, что я сама эгоистична. Но от этого легче дышится, не правда ли? Ты же не дышишь ради кого-то другого, только ради себя... Все, что мне нужно, — это шанс доказать самой себе, что я способна быть сильной, живой, умной и небанальной хотя бы раз.

Брекенридж (с грустью). Я верил в тебя, Эдриен. Я прилагал все усилия ради тебя.

Эдриен. Я знаю. И мне тяжело понимать, что я причиняю тебе боль. Вот почему я все еще здесь. Но, Уолтер, этот контракт подписан еще на целых пять лет. Я не вынесу такого срока. Не смогу вынести даже и пяти дней из предстоящего сезона. Я достигла той точки, той ужасной точки предела, до которой только может дойти человек. И это невыносимо. Ты должен отпустить меня.

Брекенридж. Кто с тобой вел об этом беседы? Это все вина Стива?

Эдриен. Стива? Ты же знаешь, что я думаю о нем. Когда бы я могла решиться заговорить с ним об этом? Когда бы я могла вообще захотеть увидеть его?

Брекенридж (пожимает плечами). Просто это очень похоже на него.

Эдриен. Ты знаешь, что побудило меня поговорить с тобой именно сегодня? Та ошеломительная новость, которой ты с нами поделился. Я думала... ты столько делаешь для человечества, но все-таки... почему же люди, которые больше всего заботятся о человечестве, меньше всех выражают свою озабоченность отдельными людьми?

Брекенридж. Дорогая моя, постарайся понять. Я так поступаю ради твоего же блага. Я не могу позволить твоей карьере пойти под откос.

Эдриен. Отпусти меня, Уолтер. Дай мне ощутить свободу.

Брекенридж. Свободу для чего? Свободу, чтобы причинить себе самой боль?

Эдриен. Да, если того потребуется! Чтобы совершать ошибки. Терпеть крах. Быть одинокой. Гнить заживо. Быть эгоистичной. Но быть свободной.

Брекенридж (встает). Нет, Эдриен.

Эдриен (безжизненным, мертвым голосом). Уолтер... помнишь ли ты прошлое лето... когда я врезалась на машине в дерево? Уолтер, это не было случайным происшествием...

Брекенридж (сурово). Я отказываюсь понимать, что ты имеешь в виду. Ты ведешь себя непристойно.

Эдриен (срывается на крик). Да будь ты проклят! Будь проклят, гнилой святоша, выродок!

Ингэлс (появляется сверху на лестнице). Ты сорвешь голос, Эдриен, и не сможешь снова играть в «Маленьких женщинах».

Эдриен разворачивается и застывает на месте.

Брекенридж (следя за спускающимся по лестнице Ингэлсом). Полагаю, именно такое шоу тебе по душе, Стив. Потому я оставляю вас с Эдриен. Вы поймете, что у вас много общего. (Уходит со сцены направо.)

Ингэлс. Акустика в этой комнате великолепна, Эдриен. Творит чудеса при твоей диафрагме — и твоем активном словаре.

Эдриен (стоит и с ненавистью смотрит на него). Послушай, ты. Я хочу тебе кое-что сказать. Прямо сейчас. Мне все равно. Если ты хочешь поострить, то я сейчас расскажу тебе кое-что, насчет чего можешь злословить сколько влезет.

Ингэлс. Давай.

Эдриен. Я знаю, что ты думаешь обо мне, — и ты прав. Я просто паршивая бездарность, которая не сделала ничего достойного за свою жизнь. Я не лучше потаскушки, и не потому, что у меня нет таланта. Все гораздо хуже — потому что он у меня был, но я его продала. Продала даже не за деньги, а за чью-то глупую доброту, полную слюнявого обожания, — и меня следует презирать еще больше, чем какую-нибудь честную шлюху.

Ингэлс. Достаточно точное описание.

Эдриен. Да, и я такова. Я также знаю, каков ты. Ты бездушный, холодный и жестокий эгоист. Ты просто лабораторная машина — вся из хрома и безукоризненно чистой стали. Ты столь же эффективен, ярок и дефектен, сколь какой-нибудь автомобиль, который летит со скоростью девяносто миль в час. Только вот автомобиль как следует тряхнет, если он через кого-то переедет. А ты даже не остановишься. Ты даже не почувствуешь этого. Ты несешься на скорости девяносто миль в час каждые двадцать четыре часа, каждые сутки — по заброшенному острову, если тебя что-то и волнует. По заброшенному острову, полному графиков, чертежей, трубок, и колец, и батарей. Тебе не знакомы человеческие эмоции. Ты хуже любого из нас. Думаю, ты самый гнилой из всех людей, которых мне только довелось встретить. И я столь непростительно в тебя влюблена по уши и всегда была, все эти годы. (Она останавливается. Он молча стоит и смотрит на нее. Она дерзко кидает ему.) Ну? (Он не двигается.)Ты же не удержишься от очередного своего язвительного замечания на мой счет? (Он по-прежнему даже не шелохнется.)Хоть что-то ты собираешься выдать?

Ингэлс (говорит очень искренним и мягким голосом. Впервые из его уст исходят столь правдивые звуки). Эдриен..

Она удивленно смотрит на него.

Думаю, я не расслышал всего этого. Не могу ответить. Если бы ты сказала мне это вчера или послезавтра, я бы ответил. А сегодня не могу.

Эдриен. Почему?

Ингэлс. Знаешь, звуковые колебания из пространства никуда не исчезают. Давай представим, что то, что ты сказала, еще до меня не дошло. Оно дойдет до меня завтра. И даже тогда я до сих пор буду слышать эти слова, если ты будешь желать, чтобы я их услышал, — тогда я отвечу тебе.

Эдриен. Стив... в чем дело?

Ингэлс. Послезавтра, Эдриен. Возможно, даже скорее. Если не тогда, то никогда. Эдриен. Стив, я не пони...

Ингэлс (поднимает со стола журнал и продолжает в своей обычной манере). Ты видела выпуск «Мира» на этой неделе? Тут очень интересная статья на тему прогрессивного подоходного налога. В ней раскрывается, как налог работает во имя защиты интересов заурядных людей... Проблема налогообложения, разумеется, слишком сложна.

Эдриен (отвернувшись от него и слегка опустив плечи, старается отвечать ему обычным тоном и поддерживать беседу, но ее голос звучит слишком усталым). Да, я никогда не могла точно определить, в чем был допущен промах при введении подоходного налога или страхования.

Хелен, Брекенридж, Серж и Тони входят, спускаясь с лестницы.

Ингэлс. Так что? Что ты думаешь о доме, Хелен?

Хелен (без особого энтузиазма). Он очень мил. Брекенридж (с гордостью). Нет ничего такого из того, что ей бы хотелось, о чем бы не мог подумать я. Ингэлс. Как всегда.

Брекенридж. Ах да, нельзя об этом забыть. Я вам кое-что поведаю, пока Билли здесь нет — для него это будет небольшим сюрпризом. Сегодня, в десять вечера, когда стемнеет, я продемонстрирую вам свое изобретение. Это будет первый общественный показ. Мы начнем праздновать четвертое июля заранее, еще сегодня вечером. У нас будет салют: я расставил ракеты в линию здесь (показывает) и здесь, а еще на другой стороне озера. Я запущу их прямо из сада, не прикасаясь, посредством пульта дистанционного управления — простыми электрическими импульсами, посылаемыми в воздух.

Тони. А можно мне посмотреть на устройство?

Брекенридж. Нет, Тони. До завтрашнего дня его никто не должен видеть. Не пытайся его отыскать. Ты просто не сможешь. Но все вы станете первыми свидетелями его запуска. (Весело тряхнул плечами.) Только подумать! Если когда-нибудь о моей жизни снимут картину, мы все будем запечатлены в этой сцене вместе!

Ингэлс. Все, чего теперь Уолтеру еще не хватает, так это только покушения на жизнь. Хелен. Стив!

Ингэлс. А что такого, однажды дело чуть не дошло до этого, так что сойдет и такое воспоминание. Хелен. С ним... что?

Ингэлс. Ты разве не знала, что Уолтера чуть не убили около месяца назад? Xелен (в ужасе). Нет!..

Ингэлс. О да! Кто-то пытался добраться до него. И обстоятельства были весьма загадочными.

Брекенридж. Скорее всего, это просто случайность. Зачем об этом говорить?

Хелен. Стив, пожалуйста, расскажи мне.

Ингэлс. На самом деле особо рассказывать и нечего. Уолтер и Серж вместе ехали в Стемфорд как-то вечером и заскочили в лабораторию по пути, захватить меня, чтобы свозить посмотреть на этот «дом Доусонов» — он тогда был как раз уже построен. Мы трое разбрелись по сторонам, стали осматривать все, и вдруг раздался выстрел, а после этого я заметил, что Уолтер снимает шляпу, в которой зияет здоровенная дырища. Шляпа была новой к тому же.

Хелен. Ох!..

Ингэлс. Ну мы вызвали полицию, всех рабочих обыскали, но ни того человека, ни его пистолет мы так и не нашли.

Xелен. Но это же просто фантастика какая-то! Уолтер не нажил себе ни одного врага на всем белом свете! Ингэлс. Думаю, не стоит зарекаться.

Входит Флеминг, справа, подходит к буфету, наливает себе выпивки и молча пьет, в упор не замечая остальных.

Xелен. А дальше что?

Ингэлс. Вот и все... Ах да, было еще кое-что забавное. У меня была сумка в машине, просто маленькая сумка со всяким хламом. Когда мы вернулись к машине, то обнаружили, что замок сумки сломан. Внутри не было ничего такого, что могло кому-либо понадобиться, и кто бы это ни сделал, он явно не рылся внутри, так как все вещи лежали именно в том положении, в каком я их и оставил. Но замок все же был сломан. И кто сотвори.7 такое, мы тоже не смогли выяснить.

Хелен. Уолтер!.. Почему ты не рассказывал мне об этом?

Брекенридж. Вот как раз поэтому, дорогая, — чтобы ты не расстраивалась так, как сейчас. Кроме того, это сущий пустяк. Просто случайное происшествие или нелепая шутка. Я рассказал об этом Кертису, велел ему не впускать в дом никаких незнакомцев, но с того момента никто и не заявлялся, ничего необычного не происходило.

Ингэлс. Я посоветовал Уолтеру носить с собой пистолет — просто на всякий случай, — но он и слушать об этом не захотел.

Xелен. Но тебе следовало бы, Уолтер!

Брекенридж. Да есть у меня один.

Ингэлс. Я в это не верю. Ты же знаешь, Уолтер боится пистолетов.

Брекенридж. Вздор.

Ингэлс. Ты сам это говорил.

Брекенридж (показывает на шкаф). Посмотри в выдвижном ящике.

Ингэлс открывает ящик и вытаскивает пистолет.

Ингэлс. Ну хотя бы раз ты был прав. (Изучает пистолет. ,/Хороший малый. Он поможет тебе позаботиться о себе в любой... неприятной ситуации.

Хелен. Ох, да убери его! Я и сама от них не в восторге.

Ингэлс возвращает пистолет в ящик и закрывает его.

Тони. Не вижу тут смысла. Разве может за таким человеком, как мистер Брекенридж... разве кому-то есть может хотеться...

Брекенридж. Конечно же тут нет никакого смысла. И я не понимаю, зачем Стиву вдруг понадобилось снова поднимать эту тему, особенно в такой день, как сегодня... Ну что же, пойдемте посмотрим на окрестности. Хелен, ты не представляешь, что тебя ждет!

Хелен (встает). Конечно, пойдем.

Флеминг пропускает еще один бокал и удаляется со сцены направо.

Брекенридж. Эдриен, дорогая моя, ты пойдешь с нами?

Эдриен (бесцветным голосом). Да.

Брекенридж. Ты же не сердишься, правда? Эдриен. Нет.

Брекенридж. Я знал, что все с тобой будет в порядке. Я же не злился. Нрав у актрис — как у летней грозы.

Эдриен. Да.

Она следует за Брекенриджем, Сержем и Тони через застекленные створчатые двери.

Хелен (останавливается у порога и оборачивается). Стив, идешь?

Он не отвечает, просто стоит и смотрит на нее. Потом, наконец.

Ингэлс. Хелен... Хелен. Да?

Ингэлс. Ты ведь не счастлива, да?

Xелен (с изумленным упреком). Стив! Это один из тех вопросов, на которые никогда не стоит давать ответа — так или иначе.

Ингэлс. Я спрашиваю об этом... только в порядке самозащиты.

Хелен. ...собственной защиты?

Ингэлс. Да.

Хелен (решительно). Тебе не кажется, что лучше нам присоединиться к остальным? Ингэлс. Нет.

Она не двигается. Стоит и смотрит на него. Спустя мгновение он добавляет.

Ты же знаешь, что я собираюсь сказать. Хелен. Нет, не знаю... Я не знаю... (Непроизвольно.) Не хочу знать!..

Ингэлс. Я люблю тебя, Хелен.

Xелен (старается выглядеть так, словно ее это забавляет). Стив, право, мы уже лет на десять опоздали с этим, не так ли? По крайней мере, что касается себя, я в этом уверена. Я думала, что уж такие вещи мне больше не будут говорить. По крайней мере, не мне точно.

Голос Брекенриджа (зовет из сада). Хелен!..

Ингэлс. Более десяти лет я хотел сказать тебе это.

Хелен. Это слишком... глупо... и банально, не правда ли? Партнер моего мужа... а я... я идеальная жена, у которой всегда все есть...

Ингэлс. Все ли?

Хелен. ...а ты, казалось, никогда не замечал, что я вообще существую...

Ингэлс. Хоть я и знаю, что это безнадежно...

Хелен. Конечно, безнадежно... Это., это должно быть безнадежным...

Звук приближающихся из сада голосов. Ингэлс внезапно двигается к ней, чтобы обнять.

Стив!.. Стив, они идут назад! Они...

Голоса слышны все ближе. Он останавливает ее речь неистовым поцелуем. Первым ее стремлением было оттолкнуть его, затем тело Хелен внезапно поддается его натиску, и она вытягивает руки в осознанном стремлении обнять его — ив это самое время Эдриен, Брекенридж, Серж и Тони появляются у двери. Хелен и Ингэлс отходят друг от друга — он невероятно спокоен, она в шоке. Ингэлс первым нарушает тишину.

Ингэлс. Мне всегда хотелось знать, что в такие моменты происходит.

Серж (задыхаясь от возмущения). Это... это. это просто чудовищно!.. У меня слов нет!.. Это..

Брекенриджрче теряя самообладания). Немедленно, Серж, прекрати. Без истерик, пожалуйста Это относится ко всем. Давайте будем вести себя соответственно возрасту. (Мягко обращается к Хелен) Прости, Хелен. Я знаю, что для тебя это будет тяжелее, чем для кого бы то ни было другого. Я постараюсь, чтобы это обошлось без сложностей, если смогу. (Замечает, что Эдриен выглядит еще более обескураженной и сломленной, чем остальные.) В чем дело, Эдриен?

Эдриен (едва способная ответить). Ни в чем... ни в чем...

Брекенридж. Стив, я хочу поговорить с тобой наедине.

Ингэлс. Я уже давно хотел поговорить с тобой наедине, Уолтер, так давно.

Занавес

Акт 1. Сцена 2

Вечер того же дня. Комната в полумраке, на столе горит лишь одна лампа.

Занавес поднимается, и мы видим Брекенриджа, неуклюже сидящего в кресле, слегка усталого и апатичного. Серж сидит на низкой скамейке, немного поодаль, но почти так, как если бы он сидел у ног Брекенриджа.

Серж. Это ужасно. Слишком ужасно, мне нехорошо. Не могу ничего поделать с тем, что мне от такого становится нехорошо.

Брекенридж. Ты молод, Серж...

Серж. Разве только у молодых есть чувство достоинства?

Брекенридж. Только молодые занимаются тем, что выносят приговоры...

Серж. За ужином... вы вели себя так, словно ничего не произошло... Вы просто изумительны.

Брекенридж. Там был Билли, необходимо заботиться о нем.

Серж. А сейчас? Что сейчас случится?

Брекенридж. Ничего.

Серж. Ничего?

Брекенридж. Серж, мое положение в обществе не позволяет придавать огласке эту ситуацию. Люди верят в меня. Я не могу позволить, чтобы с моим именем связали какой-нибудь скандал. К тому же, только подумай, как это может обернуться для Хелен. Ты что, правда думаешь, что я способен себя тале повести по отношению к ней?

Серж. Миссис Брекенридж, она не подумала о вас.

Брекенридж (медленно). Есть что-то в этой ситуации такое, чего я не понимаю. Это не похоже на Хелен. Но еще больше не похоже на Стива.

Серж. На мистера Ингэлса? Я от него ожидаю чего угодно.

Брекенридж. Я не это имею в виду, Серж. То, что Стив может вести себя столь бессовестно, у меня не вызывает сомнений. Но не мог же он быть таким глупым!

Серж. Глупым?

Брекенридж. Если бы Стив хотел, чтобы его роман с Хелен продолжался, он бы мог добиться этого, и так бы шел год за годом, а мы ничего бы и не поняли. Только если бы он сам не захотел, чтобы мы узнали об этом. Он умен. Он ужасно умен. Но чтобы начать... начать обниматься при свете дня, зная, что мы вернемся за ней в любой момент, — даже дурак бы так не поступил. Вот чего я не могу понять.

Серж. Что он вам ответил, когда вы с ним поговорили об этом?

Брекенридж (уклончиво). Мы говорили... о многом.

Серж. Я никак понять не могу, почему это с вами должно происходить! Как будто благодарности, ее не существует в этом мире.

Брекенридж. Ох, Серж. Нам никогда не следует ожидать благодарности. Мы должны просто делать то, что считаем нужным, ради своих товарищей — и пусть наша доброта будет лучшим тому вознаграждением.

Справа входит Флэш, везет на коляске Билли, за ними идут Флеминг и Хелен. Брекенридж встает.

Билли. Ты хотел меня видеть, отец? Брекенридж. Да, Билли. Ты не слишком устал? Билли. Нет.

Брекенридж (обращаясь к Хелен, указывает на свой стул). Садись, дорогая моя. Это самый удобный стул во всей комнате.

Хелен молча повинуется. Ингэлс появляется из сада и замирает на пороге.

Но почему же мы сидим в такой темноте? (Включает больше ламп.)Ты так легко одета, Хелен. Для такого времени года ночи необычно прохладные. Ты уверена, что не мерзнешь?

Хелен. Уверена.

Брекенридж (предлагает ей портсигар). Сигарету, дорогая моя?

Хелен. Нет, спасибо.

Ингэлс (не двигаясь). Сегодня ты особенно отвратителен, Уолтер. Хуже обычного.

Брекенридж. Прошу прощения?

Появляется Эдриен. спускаясь по лестнице, затем вдруг останавливается и следит за происходящим внизу.

Ингэлс. Знаешь, что бы я сделал на твоем месте? Я бы кричал на Хелен по малейшему поводу и без него. Я бы бранил ее. Думаю, я даже бы ударил ее.

Брекенридж. Ты-то бы да.

Ингэлс. А знаешь, что бы случилось в итоге? Ей стало бы легче.

Хелен. Прошу, Стив.

Ингэлс. Мне жаль, Хелен... Мне ужасно жаль.

Тишина. Эдриен спускается вниз. У подножья лестницы она останавливается и видит, что Ингэлс смотрит на нее. Какое-то мгновение они смотрят друг другу в глаза. Затем она резко разворачивается, проходит в комнату и садится отдельно от остальных в углу.

Флэш (беспомощно озирая всех присутствующих). Какого черта происходит в этом доме?

Брекенридж. Флэш, ты не должен браниться в присутствии Билли.

Флэш. Ничего себе. Прошу прощения. Но я кое-что чувствую. Может, вам это неизвестно, но я достаточно чувствителен.

Серж. У нас в Москве такого бы не случилось.

Ингэлс (обыденным тоном). Ну расскажи же, Серж. Я сегодня слышал кое-что интересное о каких-то твоих соотечественниках. О советской культуре и об Обществе дружбы.

Серж (некоторое время смотрит на него, затем говорит). И? Что же вы слышали?

Ингэлс. Что их поймало ФБР. Кажется, они лишь прикрытие для советской шпионской сети в нашей стране. Одни среди множества. Слышал, что ФБР накрыло их и изъяло все их файлы.

Серж. Когда? Это ложь!

Ингэлс. Сегодня.

Серж. Я не верю в это!

Ингэлс. Сейчас об этом уже должны были сообщить газеты. А со мной новостью поделился старый друг Джо Чизмен из «Нью-Йоркского курьера» — они первыми узнали об этом. Он сказал, что завтра об этом напишут на первой полосе.

Брекенридж. Никогда бы не подумал, что у тебя друзья в прессе.

Серж. У вас есть сегодняшний выпуск «Курьера»?

Ингэлс. Нет.

Серж (обращаясь к остальным). А у кого-нибу...

Ингэлс. А чего ты так заинтересовался этим. Серж? Что тебе известно о советской культуре и об Обществе дружбы?

Серж. Что мне известно! Много чего известно! Я уже давно знал, что они советские шпионы! Я знал Макарова, их президента, который был в Москве. Он был одним из худших. Когда я сбежал во время Второй мировой войны... Я потому и сбежал, что люди, такие, как он, предавали своих. У них были благородные идеалы, но такие жестокие методы! Они не верили в Бога. Они утратили дух святой матушки России. Они потеряли нашу прекрасную мечту о братстве, равенстве и распределении обя...

Брекенридж. Не стоит говорить об этом,, Серж.

Серж. Все то время, что я в этой стране, я хотел рассказать полиции все, что знаю об этом Макарове и о советской культуре и об Обществе дружбы. Но я не мог этого сделать. Не мог и рта раскрыть... (Вздрагивает.) Понимаете, моя семья все еще в России. Мои мать... и сестра.

Флэш. Ничего себе, мистер Сукин! Это чудовищно.

Серж. Но если сейчас они поймали людей из этой группы, то я рад. Я так рад!.. Может быть, у кого-нибудь все-таки есть сегодняшний номер «Курьера»?

Все остальные отвечают отрицательно, качая головами.

Но я должен увидеть это! Где я могу достать нью-йоркские газеты?

Брекенридж. В такое время суток — нигде.

Ингэлс. В Стэмфорде, Серж.

Серж. Что, правда? Тогда я поеду в Стэмфорд.

Брекенридж. Ох, но Серж! Туда долго добираться — по крайней мере минут сорок пять туда и обратно столько же.

Серж. Но я так хочу прочесть их сегодня же!

Брекенридж. Вы пропустите... сюрприз.

Серж. Но разве вы не извините меня, мистер Брекенридж? Я постараюсь быть как можно быстрее!. Вы разрешите мне взять вашу машину?

Брекенридж. Конечно, если вы настаиваете

Серж (обращаясь к Ингэлсу). Где мне найти то Место, где я могу купить газеты?

Ингэлс. Просто поезжай по дороге прямо в Стэмфорд. Первая аптека на пути будет называться «Лотонс», на углу перекрестка, рядом с «Брекенриджскими лабораториями». Они продают любые газеты. Ну-ка, посмотрим... (Смотрит на наручные часы.) Последний тираж к ним приходит около десяти часов вечера. Через пятнадцать минут. К тому времени, как ты доберешься, они уже будут на прилавке. Джо Чизмен сказал, что они опубликуют новость об этом в последнем сегодняшнем выпуске.

Серж. Огромное вам спасибо. (Обращаясь к Брекенриджу.)Вы меня извините?

Брекенридж. Конечно.

Серж удаляется со сцены налево.

Флэш (Так как никто, похоже, не собирается заговаривать). А что меня еще волнует, так это то, почему никто сегодня толком не поужинал. Лобстер был просто загляденье.

Вдали раздается небольшой взрыв, и над другой стороной озера взлетает ракета, взмывает в небо и исчезает.

Брекенридж. Наши соседи по ту сторону озера начали праздновать слишком рано. Билли. Я хочу это видеть.

Брекенридж. Ты увидишь гораздо большее, чем это, просто подожди.

Флэш разворачивает инвалидное кресло к стеклянным дверям. Вдали в воздух взмывает еще одна ракета. Слева появляется Тони.

Гони. Скажите, а куда Серж направился в такой спешке? Только что видел, как он отъехал.

Брекенридж. В Стэмфорд. За новой газетой.

Ингэлс. Ау тебя случайно не было сегодняшнего выпуска «Курьера», Тони?

Тони. «Курьера»? Нет. (Колеблется затем.) Мистер Брекенридж, могу я поговорить с вами? Всего лишь на минуту. Я весь день хотел...

Брекенридж. Да, в чем дело. Тони? Что такое?

Тони. Это... насчет Билли. Я не хотел... (Косится на Билли.)

Флеминг. Билли? Что такое?

Брекенридж. Разумеется, тут не должно быть никаких секретов. Рассказывай.

Тони. Если вы так желаете. Сегодня утром я видел профессора Дойла.

Брекенридж. А, ты об этом? Ты же не собираешься снова...

Флеминг. Дойл? Тот доктор, который заботится о Билли?

Тони. Да, он еще и учитель в моем колледже. Флеминг. И что он сказал?

Брекенридж. Ну, право, Тони, я думал, мы уладили...

Флеминг. Что он сказал?

Тони (обращаясь к Брекенриджу). Он сказал, что мне необходимо поговорить с вами, умолять на коленях даже, если потребуется. Он сказал, что если вы этим летом не пошлете Билли в Монреаль и не позволите доктору Харлану сделать операцию, то Билли никогда снова не встанет на ноги.

Флеминг медленно и зловеще делает шаг вперед.

Брекенридж. Минуту, Харви.

Флеминг (странным грубым голосом). Почему ты не рассказал обо всем этом мне?

Брекенридж. Потому что в этом не было необходимости.

Тони. Мистер Брекенридж, для Билли это последний шанс. Ему почти пятнадцать. Если мы продолжим ждать, то мышцы атрофируются, и уже будет слишком поздно. Профессор Дойл сказал...

Брекенридж. А профессор Дойл не сказал, какому риску подвергнется Билли, согласившись на эту операцию?

Тони. Да.

Брекенридж. Тогда вот вам мой ответ.

Хелен. Уолтер, пожалуйста. Прошу, подумай над этим снова. Профессор Дойл сказал, что риск не слишком велик. Это всего лишь шанс неудачи... по сравнению с определенностью будущего существования в попытках удержаться за жизнь!

Брекенридж. В том, что касается Билли, даже такой маленький шанс имеет значение. Лучше уж Билли останется таким, какой есть, чем я буду идти на осознанный риск и в случае неудачи потеряю его.

Флеминг (в ярости кричит). Это уже заходит слишком далеко, вшивый ублюдок! Тебе это с рук не сойдет! Будь ты проклят, только не это! Я требую, слышишь меня? Я требую, чтобы ты позволил им поехать на операцию.

Брекенридж. Ты требуешь? На каком основании?

Флеминг стоит перед ним, и его беспомощность явственно чувствуется при виде на сухопарую фигуру.

Ингэлс (ожесточенным голосом). Вы не против, если я не стану лицезреть все это? (Поворачивается и уходит через стеклянные двери.)

Брекенридж. Я должен предупредить тебя, Харви. Если мы еще раз будем иметь дело с подобными... случаями, то я буду вынужден запретить тебе видеться с Билли.

Хелен. Нет, Уолтер!

Флеминг. Ты... ты этого не сделаешь, Уолтер. Ты... ты не можешь.

Брекенридж. Ты прекрасно знаешь, что еще как могу.

Билли (впервые его голос становится живым и при этом преисполненным отчаяния). Отец! Ты не поступишь так! (Брекенридж поворачивается к нежу). Прошу, отец. Все остальное мне все равно. Мне даже не нужна операция. Просто не... Мистер Флеминг, не волнуйтесь насчет операции. Я не против.

Брекенридж. Конечно, Билли. И мне жаль, что Харви тебя так расстраивает. Ты понимаешь. Все, что я могу сделать, все — только ради твоего блага. Я бы не стал рисковать твоею жизнью, испытывая на тебе какой-то еще непроверенный способ лечения. (Как только Хелен собирается раскрыть рот) Таким образом, мы считаем, что разговор себя исчерпал.

Флеминг круто разворачивается и уходит. По пути к лестнице он хватает из буфета бутылку и поднимается наверх.

Флэш. Ох, думаю, ничего себе вечеринка вышла!

Брекенридж. Нам не стоит обращать внимание на бедного Харви. Его дело гиблое. (Смотрит на часы.) А теперь вернемся к более жизнерадостному событию. (Встает.) Билли, дорогой мой, просто наблюдай за озером. Через несколько минут ты увидишь кое-что интересное. (Обращаясь к другим.) А теперь, прошу никого из вас за мной не следовать. Я не хочу, чтобы до завтрашнего дня кто-либо узнал, как это работает. Отсюда вам будет видно лучше всего. (Поворачивается к стеклянным дверям.) Кто знает? Возможно, то, что вам предстоит увидеть, будет иметь огромное значение для человечества. (Выходит через двери и идет направо, к саду.)

Хелен (внезапно встает, словно приняв какое-то решение, идет к лестнице, затем останавливается, и говорит остальным, словно ей в голову пришла какая-то запоздалая мысль). Извините меня, пожалуйста, хорошо?.. (Поднимается по лестнице.)

Тони. Мне жаль, Билл. Я пытался.

Билли. Все в порядке... Когда ты сам станешь доктором, Тони, я все еще буду... таким. И я хочу, чтобы тогда ты стал моим доктором.

Тони (со странной горечью в голосе). Когда я стану... доктором...

Билли. Все уверены в том, что из тебя получится отличный врач. Отец говорит о тебе только самое хорошее. И о твоих руках. Он говорит, что у тебя руки великого хирурга.

Тони (смотрит на свои руки). Ну да... он так говорит. .. не так ли? (Резко поворачивается, чтобы уйти.)

Флэш. Скажи, ты разве не хочешь посмотреть на салют?

Тони. О, возьми свой салют и иди с ним куда подальше... (Уходит направо.)

Флэш (смотрит ему вслед с раскрытым ртом). Э, думаю, он имел в виду...

Эдриен. Да, Флэш. Он имел в виду именно то, что ты думаешь.

Из-за кулис справа доносится звук прелюдии Рахманинова в соль минор, которую играют на фортепиано.

Билли. Не уходите, мисс Ноуланд. Все уходят. Эдриен. Я останусь, Билл. Давай откроем двери и выключим свет, чтобы было лучше видно.

Она выключает свет, а Флэш открывает двери.

Билли. Почему Тони всегда играет такие грустные композиции?

Эдриен. Потому что он очень несчастен, Билли.

Флэш. Знаете, я не могу этого понять. Кажется, будто в этом доме нет ни одного счастливого человека.

Билли. Отец счастлив.

Величественная ракета взмывает над озером, значительно ближе, чем все предыдущие, и разрывается миллионами звездочек.

Флэш. Вот и началось!

Билли. Ах!

Ракеты продолжают взлетать с небольшим интервалом.

Флэш (восхищенно, в перерывах между взрывами). Понимаешь ли, Билли... понимаешь... вот новое изобретение твоего отца!.. Оно работает!.. Эти ракеты взлетают от дистанционного управления!.. К ним никто не прикасается... вот просто так, сигналы через пространство... Представляешь? Просто какие-то крошечные лучи разрывают эти ракеты на кусочки!

Эдриен. Прекрасная точность... прямо в цель... Л что, если выбрать цель побольше... (Затем она внезапно сглатывает и глухо вскрикивает.)

Флэш. В чем дело?

Эдриен (странным голосом). Я... просто подумала кое о чем... (Она внезапно паникует совершая такое движение, будто собирается выбежать из дома, но беспомощно останавливается перед темнотой, окутывающей сад, разворачивается спросить.) А где Уолтер? Куда он пошел?

Флэш. Не знаю. Нам не следует идти за ним.

Эдриен. А где Стив?

Флэш. Не знаю. Думаю, он просто вышел на улицу. Эдриен (кричит в сторону сада). Стив!.. Стив!

Фейерверк теперь приобретает очертания букв высоко над озером, постепенно очертания приобретают четкость, точка за точкой. Это фраза: «ГОСПОДЬ, ХРАНИ...»

Эдриен. Мне нужно найти Уолтера! Флэш. Мисс Ноуланд! Не стоит! Мистер Брекенридж рассердится!

Эдриен выбегает и растворяется во тьме сада. Фейерверк продолжает чертить в воздухе: «ГОСПОДЬ, ХРАНИ АМЕ...» Затем вдруг вспыхивает последняя точка и исчезает, буквы начинают дрожать и вскоре растворяются в воздухе все разом. В ночном небе лишь темнота и тишина.

Эй!.. В чем дело?.. Что случилось?.. (Они ждут но ничего не происходит.) О, быть может, все-таки с его изобретением что-то не так? Что-то полетело к чертям. Может быть, это его открытие не такое уж великое.

Билли. Подожди немного, скоро все должно продолжиться.

Флэш. Может быть, уж лучше пускать их старым добрым проверенным способом? (Они ждут но ничего не происходит.) Скажи, Билл, в чем дело со всеми людьми в этом доме?

Билли. Ни в чем.

Флэш. Я все в толк взять не могу этого. Вы самые прекрасные люди, которых я когда-либо встречал. Но все же что-то тут не так. Совсем не так.

Билли. Забудь об этом. Флэш.

Флэш. Возьмем, к примеру, тебя. Ту операцию. Ты же хотел на нее, и сильно, не так ли?

Билли. Думаю, да... Не знаю... Я не знаю, каково это по-настоящему хотеть чего-либо. Я всегда пытался научиться обратному.

Флэш. Билл, чего ты хочешь больше всего на свете?

Билли. Я?.. (Размышляет некоторое время, затем.) Думаю... думаю, что хочу стакан воды...

Флэш. Чего? Хочешь, чтобы я тебе дал попить?

Билли. Нет. Ты не понимаешь. Самому достать стакан воды.

Флэш смотрит на него внимательно.)

Понимаешь, к чему я? Захотеть попить, но не говорить никому об этом, а самому пройти на кухню, включить кран, наполнить стакан и не просить все это сделать кого-то другого. Достать это самостоятельно. Флэш. Ты не представляешь, насколько это важно — когда ты не нуждаешься ни в ком.

Флэш. Но люди хотят помочь тебе.

Билли. Флэш, когда это происходит постоянно и связано со всем, что я делаю или чего хочу... Я не могу захотеть попить сам, не говоря никому, я не могу сам проголодаться. Я не человек. Я тот, кому помогают... Если бы я мог встать хоть раз, встать на собственные ноги и сказать им всем, чтобы шли к черту! О, Флэш, я бы так не сделал. Но просто знать, что я могу так сделать! Хотя бы раз!

Флэш. Тогда зачем же, если ты бы так не сделал? Ты несешь какую-то бессмыслицу. Люди очень добры к тебе и...

Из сада доносится отдаленный взрыв.

Вот! Снова!

Оглядывают небо. На нем ничего, кроме темноты.

Нет. Наверное, нас просто надурили.

Билли. Они добры ко мне. Это так ужасно, та доброта, которую они проявляют. Иногда я хочу вести себя несносно, просто чтобы они сорвались на мне. Но они так не поступят. Они не уважают меня в той мере, которая была бы достаточна для того, чтобы на меня разозлиться. Я недостаточно важен, чтобы меня презирать. Я лишь то создание, к которому надо непременно относиться с добротой.

Флэш. Слушай, как насчет стакана воды? Ты хочешь, чтобы я принес его тебе или нет?

Билли (роняет голову, его голос становится тусклым). Да. Достань мне стакан воды.

Флэш. Слушай, от воды тебе пользы не будет. Хочешь, я тебе поправлю настроение горячим шоколадом и небольшим тостиком?

Билли. Да.

Флэш. Вот о чем я и говорил: никто сегодня вечером ничего толком не съел. Весь этот грандиозный ужин зазря. Сумасшедший дом. (Разворачивается к двери.) Хочешь, включу свет?

Билли. Нет.

Флэш уходит направо. Билли сидит один, какое-то время не шевелясь, опустив голову.

Из сада входит Ингэлс.

Ингэлс. Привет, Билл. Что ты тут один сидишь в темноте? (Включает свет) Салют уже закончился? Билли. Что-то пошло не так. Они его остановили. Ингэлс. Что ты? А где Уолтер?

Билли. Думаю, разбирается с этим. Он еще не вернулся. (Когда Стив подходит к лестнице.) Стив. Ингэлс. Да?

Билли. Это не то, что я имею в виду. Ты не можешь быть таким, как те... о ком я говорю. Я имею в виду людей, которые используют доброту как оружие... Стив! Это ужасное оружие. Я думаю, хуже, чем ядовитый газ. Оно закрадывается внутрь, ранит все сильнее, а у тебя нет никакой маски, чтобы ты мог защититься от него. Потому что люди станут называть тебя глупцом, который не хочет принимать такой дар.

Ингэлс. Билл, послушай меня. Это не имеет значения. Даже если твои ноги на инвалидной коляске — это не имеет значения до тех пор, пока ты никого не пропускаешь в свой разум. Храни свой разум, Билл, храни свободным и для себя самого. Не позволяй никому помогать тебе изнутри. Не позволяй никому указывать тебе, что думать. Не позволяй никому указывать тебе, что ты должен чувствовать. Никогда не позволяй им усадить и твою душу на инвалидное кресло. Тогда с тобой все будет в порядке, что бы они ни делали.

Билли. Ты понимаешь. Стив, ты единственный, кто меня понимает.

Справа появляется Флэш.

Флэш. Ну лее, Билл. Еда готова. Хочешь, принесу сюда?

Билли. Я не голоден. Отнеси ее в мою комнату, пожалуйста. Я устал.

Флэш. А, черт! А я суетился!..

Билли. Пожалуйста, Флэш.

Флэш начинает вывозить кресло.

Доброй ночи, Стив.

Ингэлс. Доброй ночи, парень.

Флэш и Билли уходят, и мы слышим голос Тони в соседней комнате.

Голос Тони. Уходишь, Билли? Доброй ночи.

Голос Билли. Доброй ночи.

Тони появляется справа.

Ингэлс. Полагаю, Билли сказал, что-то пошло не так.

Тони. Ты не смотрел вместе с остальными?

Ингэлс. Нет. Тони. Я тоже.

Наверху у лестницы появляется Хелен. На ней шляпа и пальто, и она несет с собой маленький чемодан. Она ненадолго останавливается, увидев внизу двух мужчин, а затем решительно спускается вниз.

Хелен. Пожалуйста, не задавайте мне вопросов. Я не думала, что здесь еще кто-то будет. Я хотела... хотела ни с кем не говорить.

Ингэлс. Да что случилось?

Хелен. Позже, Стив. Позже. Я поговорю с тобой потом. Завтра, в городе, если ты захочешь. Я объясню. Пожалуйста, не...

Откуда-то из сада доносится вопль Эдриен — вопль ужаса. Они бросаются к дверям.

Ингэлс. Где Эдриен?

Хелен. Я не знаю, она...

Ингэлс выскакивает в сад. Тони следует за ним. Флэш поднимается на сцену справа.

Флэш. Что это было?

Хелен. Я... не... знаю...

Флэш. Мисс Ноуланд! Это мисс Ноуланд!

Справа появляется Кертис.

Кертис. Мадам! Что стряслось?

Ингэлс, Тони и Эдриен заходят в дом из сада. Ингэлс поддерживает Эдриен. Она дрожит и едва дышит.

Ингэлс. Так, полегче. В чем дело?

Эдриен. Это Уолтер... он там... в саду... Он мертв.

Тишина. Все смотрят на нее.

Было темно... Я не видела... Он лежал лицом вниз... И тогда я побежала... Думаю, его подстрелили.

Хелен издает судорожный вздох и садится в кресло.

Ингэлс. Ты к чему-нибудь прикасалась?

Эдриен. Нет... нет...

Ингэлс. Кертис.

Кертис. Да, сэр?

Ингэлс. Идите туда. Стойте там. Ничего не трогайте. И не подпускайте никого даже близко.

Кертис. Есть, сэр.

Эдриен (указывает). Там... налево... вниз по дорожке...

Кертис исчезает в саду.

Ингэлс. Тони, проводи Хелен до ее комнаты. Флэш, иди к Билли. Не рассказывай ему. Уложи его спать.

Флэш. Д-да, сэр.

Уходит направо. Тони помогает Хелен подняться по лестнице, и они исчезают из виду, в то время как Ингэлс добирается до телефона.

Эдриен. Стив, что ты делаешь?

Ингэлс (в трубку). Дежурный?..

Эдриен. Стив! Стой!

Ингэлс(в трубку). Позовите окружного прокурора Гастингса.

Эдриен. Нет!.. Подожди!.. Стив, я...

Ингэлс(в трубку). Привет, Грег. Говорит Стив Ингэлс. Из дома Уолтера Брекенриджа. Мистер Брекенридж (Эдриен хватает его за руку, но он отталкивает ее, не жестко, но решительно) убит... Да... Да, непременно... Да, новый дом... (Кладет трубку)

Эдриен. Стив... ты же не собираешься сказать мне, что...

Ингэлс. Ну? В чем дело?

Эдриен (достает мужской носовой платок и протягивает ему). Это. (Он смотрит на инициалы на платке.) Он твой.

Ингэлс. Да.

Эдриен. Он висел на ветке — там, рядом с... телом.

Ингэлс (смотрит на платок, затем, на нее). Это хорошая улика, Эдриен. (Спокойно засовывает платок себе в карман.) Улика, свидетельствующая о том, что ты все еще любишь меня, несмотря на все, несмотря на то, что случилось сегодня днем.

Эдриен (ожесточенно). Всего лишь косвенная улика.

Ингэлс. О, да. Но с косвенными уликами можно много чего добиться.

Занавес

Акт 2. Сцена 1

Через полчаса. Прежде чем открывается занавес, мы слышим этюд Шопена «Бабочка». Его громко играют на рояле: веселые ликующие ноты вырываются на волю, как радостный смех. Когда занавес открывается, музыка продолжает играть. Стив Ингэлс один на сцене. Он нетерпеливыми шагами меряет комнату, посматривает на наручные часы. Затем слышен звук подъезжающей машины. Он выглядывает в окно. Идет к входной двери слева и резким движением открывает ее в тот самый момент, когда звонит входной колокольчик.

Серж (входя, сердито). Как умно с твоей стороны. (Достает из кармана «Курьер» и бросает в него.) В «Курьере» ничего нет про советскую культуру или содружество. Или ФБР.

Ингэлс. Нет?

Серж. Нет! Я проехал это расстояние просто так.

Ингэлс (просматривая газету). Значит, Джо Низмен меня надул.

Серж. А где все?

Ингэлс сует газету в карман и не отвечает.

Почему в доме все окна темные?

Ингэлс стоит, молча глядя на него.

В чем дело?

Ингэлс. Серж.

Серж. Да?

Ингэлс. Мистера Брекенриджа убили.

Серж (стоит не шевелясь, потом издает один короткий тяжелый вздох, как зевок. Затем резко и отрывисто говорит сиплым голосом). Ты с ума сошел!

Ингэлс. Мистер Брекенридж лежит мертвый в саду.

Серж (падает на стул, обхватывает голову руками и стонет). Боже мой!.. Боже мой!..

Ингэлс. Прибереги это для других. Серж. Прибереги это для публики.

Серж (резко поднимает голову, суровым, мертвым голосом). Кто это сделал?

Ингэлс. Ты. Или я. Или любой из нас.

Серж (подпрыгнув, с яростью). Я?!

Ингэлс. Сбавь тон. Серж. Ты знаешь, что это тот единственный вопрос, который никому из нас нельзя задавать: исходя из обстоятельств. Оставь это Грегу Гастингсу.

Серж. Кому?

Ингэлс. Грегу Гастингсу. Прокурору округа. Он будет здесь с минуты на минуту. Уверен, он ответит на твой вопрос. Он всегда это делает.

Серж. Надеюсь, он хорош, надеюсь...

Ингэлс. Очень хорош. Ни одного нераскрытого убийства за всю службу. Понимаешь, он не верит в существование того, что называют идеальным преступлением.

Серж. Надеюсь, он найдет чудовище, демона, неописуемого...

Ингэлс. Позволь тебе кое на что намекнуть Серж. Умерь свой пыл в подобных эпитетах при Греге Гастингсе. Я достаточно хорошо его знаю. Он не купится на очевидный подвох. Он всегда смотрит дальше. Он умный. Слишком умный.

Серж (сердито повышая голос). Но почему ты говоришь это мне? Почему смотришь на меня? Ты же не думаешь, что я...

Ингэлс. И не начинал думать, Серж.

Справа входит Тони.

Тони (весело). Копы приехали? (Видит Сержа.) А, это ты, Серж, старичок, дружище.

Серж (пораженный). Прошу прощения?

Тони. Отлично выглядишь. Поездка пошла тебе на пользу. Быстрая езда ночью против ветра, когда ничто тебя не остановит, — потрясающие ощущения! Ехать быстро, так быстро — и свободно!

Серж (ошеломленный). Что это значит? (Поворачиваясь к Ингэлсу.) А, я понял! Это шутка. Это твоя ужасная шутка... (Обращаясь к Топи.) Мистер Брекенридж не мертв?

Тони (легко). Нет, мистер Брекенридж мертв. Мертв, как дверной гвоздь. Мертв, как могильная плита. Хорош и мертв.

Серж (Ингэлсу). Он потерял рассудок! Ингэлс. Или только что обрел его.

Входит, спускаясь по ступенькам, Хелен.

Хелен. Тони, почему ты...

Серж. О, миссис Брекенридж! Позвольте выразить вам мое глубочайшее соболезнование по поводу чудовищной...

Хелен. Спасибо, Серж. (Теперь говорит просто, с живостью молодости, более естественно, чем когда-либо до этого.) Почему ты больше не играешь, Тони? Это было так прекрасно. Я никогда раньше не слышала, чтобы ты так играл.

Тони. Но вы еще будете меня слушать. Будете слушать — годами — годами — и годами.

Ингэлс уходит наверх по ступеням.

Серж. Миссис Брекенридж...

Xелен. Я подарю вам рояль, Тони. Теперь. Завтра.

Вдали приближающейся звук полицейской сирены. Серж нервно выглядывает в окно. Остальные не обращают никакого внимания.

Тони. Ты не подаришь мне рояль! Больше никто не станет мне ничего дарить! Я думаю, что смогу найти работу в Джимбелс, и я найду, и буду откладывать по три доллара в неделю, и через год куплю рояль — хороший, подержанный, мой собственный рояль!.. Но ты мне нравишься, Хелен.

Хелен. Да. Прости.

Серж. Миссис Брекенридж!.. Что произошло? Хелен. Мы не знаем, Серж. Тони. Какая разница? Серж. Но кто это сделал? Тони. Кому какое дело?

Звонят в дверь. Тони открывает. Входит Грегори Гастингс. Ему сорок с небольшим, он высокий, обходительный, выделяется своим видом от остальных, и хладнокровный. Входит спокойно, говорит негромко, настолько просто и нетеатрально, насколько это возможно — не перебарщивая. Входит, останавливается, смотрит на Хелен.

Гастингс. Миссис Брекенридж?

Хелен. Да.

Гастингс (с поклоном). Грегори Гастингс.

Хелен. Очень приятно, мистер Гастингс.

Гастингс. Я искренно сожалею, миссис Брекенридж, но мне пришлось сегодня сюда приехать.

Хелен. Будем рады помочь вам, чем только сможем, мистер Гастингс. Если вы желаете опросить нас...

Гастингс. Чуть позже. Сначала мне надо увидеть место, где..

Хелен (указывая рукой). В саду... Тони, покажи, пожалуйста. ..

Гастингс. Нет необходимости. Я прикажу своим людям не беспокоить вас, насколько это только возможно. (Уходит налево.)

Тони. Это становится интересным.

Серж. Но... ты бесчеловечен!

Тони. Возможно.

Входит Ингэлс, спускаясь по ступенькам.

Ингэлс. Это был Грег Гастингс?

Тони. Да. Полиция.

Ингэлс. Где они?

Тони (указывая в сад). Вынюхивают следы, наверно. Серж. Никаких следов там нет. Ничего там нет. Это ужасно.

Ингэлс. Откуда ты знаешь, что там ничего нет, Серж?

Серж. Так всегда бывает в таких случаях.

Ингэлс. Никогда нельзя сказать заранее. (Вынимает из кармана «Курьер».) Кто-нибудь хочет взять вечернюю газету, которую Серж нам любезно привез?

Тони (берет газету). В «Курьере» бывают комиксы? Я люблю комиксы. (Открывает газету на разделе юмора.) Но у них нет «Сиротки Энни». Это мои любимые — «Сиротка Энни»

Хелен (глядя ему через плечо). Я люблю «Попай-матрос».

Тони. О, нет. «Энни» лучше. Но и в «Попай» бывают удачные места, например, когда появляется мистер Уимпси. Мистер Уимпси хорош.

Хелен. Лорд Плашботтон тоже.

Тони. Лорд Плашботтон из другого комикса.

Серж. Вот, значит, зачем я провел за рулем сорок пять минут!

Хелен. Ах да, Серж! Может, ты сам хотел почитать?

Серж. Хотел! Но теперь не хочу! В проклятой бумаге ни слова о советской культуре и содружестве!

Тони. И даже «Сиротки Энни» и «Попай-матроса».

По ступенькам спускается Флеминг. Он трезв и идет спокойно, твердой походкой. Впечатление такое, что он впервые в жизни высоко держит голову. Его одежда все еще имеет непривлекательный вид, но он побрит, и у него завязан галстук.

Флеминг. Стив, тебе случайно не нужен уборщик в лабораторию?

Ингэлс. Нет. Но нам нужен инженер.

Флеминг. Бывший Инженер?

Ингэлс. Нет. Будущей инженер.

Флеминг (смотрит на него, затем низким голосом). Стив, ты...

Ингэлс. ...хладнокровный эгоист. Меня никогда по-другому не называли. Если бы назвали, не знал бы, что делать. Оставим так.

Флеминг (медленно, торжественно кивает. Затем садиться и подбирает газетный лист). Там, в саду, полиция. Думаю, они захотят, чтобы мы все были здесь.

Ингэлс. Да, теперь это ненадолго.

Серж (подходит к буфету и наливает себе выпить). Не хотите выпить, мистер Флеминг?

Флеминг (медленно, выразительно). Нет, спасибо.

Серж (одним глотком выпивает полный бокал. Затем). Лаборатория — кто теперь будет ею распоряжаться?

Ингэлс. Я.

Серж. А... что будет с изобретением?

Ингэлс. Ах да, изобретение. Ну, Серж, только двое знали секрет этого изобретения — Уолтер и я. Уолтер мертв.

Серж. Он хотел отдать его человечеству.

Ингэлс. Хотел. А я теперь собираюсь сидеть и бездельничать и сколотить состояние. Человечеству такое слишком жалко отдавать.

Серж. Ты не питаешь никакого уважения к пожеланию...

Ингэлс. Я не питаю никакого уважения ни к чему, Серж.

Серж (осторожно). Но если ты теперь выполнишь пожелание мистера Брекенриджа, то, вероятно, полиция не станет думать, что у тебя был мотив его убить.

Ингэлс. Ну, Серж! Ты же не думаешь, что я пытаюсь обмануть полицию?

Из сада в дом входит Гастингс. Его лицо серьезно.

Гастингс. Миссис Брекенридж...(Видит Ингэлса.) А, привет, Стив.

Ингэлс. Привет, Грег.

Гастингс. Хорошо, что ты здесь. Это все облегчает для меня.

Ингэлс. Или усложняет — если это сделал я.

Гастингс. Или делает положение безнадежным, если это сделал ты. Но я уже знаю одну или две детали, по которым тебя, по-видимому, можно исключить. (Обращаясь к Хелен) Миссис Брекенридж, я прошу прощения, но есть факты, требующие снять отпечатки пальцев у всех присутствующих.

Хелен. Конечно. Уверена, никто из нас не станет возражать.

Гастингс. Будьте так любезны, попросите всех пройти в библиотеку — мой помощник уже там со всем необходимым оборудованием. После этого я хотел бы видеть всех здесь.

Хелен. Хорошо.

Гастингс. Стив, пожалуйста, сходи туда (показывает в сад) и взгляни на электроаппарат, который запускал мистер Брекенридж. Дворецкий дал показания касательно изобретения и прерванного салюта. Я хочу знать, что его прервало. В любом случае я хочу, чтобы ты сказал мне, в рабочем состоянии тот аппарат или нет.

Ингэлс. А мое мнение тебе понадобится?

Гастингс. Понадобится. Ты единственный, кто может нам это сказать. Кроме того, мои люди за тобой приглядят. Но сначала иди в библиотеку и сделай отпечаток пальцев.

Ингэлс. Хорошо.

Все выходят направо. Хелен уходит последней. Она гасит свет, затем следует за остальными. Несколько секунд сцена остается пустой и темной. Потом справа входит мужчина. Мы не видим, кто это. Мужчина быстро просматривает все листы газеты, сворачивает в трубочку и кидает в камин. Он достает спичку и разжигает в камине огонь. Мы видим только его руки. Он позволяет огню разгореться, а потом задувает его. Затем встает и уходит направо.

Через мгновение Хелен и Гастингс возвращаются справа. Хелен включает свет. Мы видим часть газеты среди поленьев в камине.

Гастингс. Могу ли я заранее извиниться перед вами, миссис Брекенридж, за все, что я скажу или сделаю? Боюсь, это будет сложное дело.

Хелен. Вы меня простите, если я скажу, что надеюсь, это будет сложное дело?

Гастингс. Вы не желаете, чтобы я нашел убийцу?

Хелен. Думаю, я должна желать, но... Нет. Не желаю.

Гастингс. Это может означать, что вы знаете, кто это. Или это может означать что-то много худшее.

Xелен. Я не знаю, кто это. Что касается «много худшего», что ж, каждый из нас будет отрицать, что это сделал, и не думаю, что моим словам вы должны верить больше, чем словам других. "

Справа входит Кертис.

Кертис. Мистер Гастингс, могу я попросить коронера пообщаться с миссис Паджет?

Хелен. Господи, Кертис! Ты же не хочешь сказать, что миссис Паджет...

Кертис. О нет. мадам. Ко с миссис Паджет случилась истерика.

Флеминг и Серж уходят направо.

Гастингс. Что с ней?

Кертис. Она сказала, что категорически отказывается работать на людей, которых убивают.

Гастингс. Хорошо. Скажи коронеру, пусть даст ей таблетку. Потом возвращайся сюда.

Кертис. Да, сэр. (Уходит направо.)

Гастингс (обращаясь к Хелен). Я так понимаю, ваш сын увидел фейерверк из этой комнаты?

Хелен. Да, думаю, да.

Гастингс. Тогда боюсь, я буду вынужден попросить вас привести его.

Флеминги вытащить его из постели? В такое время?

Гастингс смотрит на него с любопытством.

Xелен. Ну конечно, Харви. Нельзя отказать в этом. Я попрошу Флэша разбудить его. Флеминг. Я его разбужу.

Уходит направо, а Тони входит.

Гастингс (обращаясь к Хелен). Знаете, почему я думаю, что это дело будет сложным? Потому что мотив — всегда самое главное. Мотив — это разгадка к любому делу. И боюсь, мне придется потратить много времени, чтобы найти у кого-то хоть один-единственный мотив. Не могу представить себе причины, по которой такого человека, как мистер Брекенридж, можно убить.

Хелен. Уолтер тоже не мог. Надеюсь, тот, кто это сделал, объяснил ему причину, прежде чем он умер. (Он смотрит на нее изумленно.) Да, я действительно такая жестокая, хотя раньше этого не знала.

Справа входит Эдриен. Она бледна, в возбуждении и плохо владеет собой.

Тони. Я не знал, что взять отпечатки пальцев так просто. А ты, Эдриен? Правда, было смешно? Эдриен (резко). Нет.

Тони (смутившись). О... Прости, Эдриен... Ноя подумал... ты-то будешь чувствовать себя увереннее, чем мы все.

Эдриен (колко). Подумал?

Хелен. Эдриен, можно тебе что-нибудь налить?

Эдриен (смотрит на нее с ненавистью. Затем говорит Гастингсу). Сделайте так, чтобы я поскорее смогла отсюда уйти.

Гастингс. Постараюсь, мисс Ноуленд.

Из сада входит Ингэлс.

Что с аппаратом, Стив? Ингэлс. Он в полном порядке.

Гастингс. С ним ничего не случилось?

Ингэлс. Ничего.

Гастингс. Не возникает впечатления, что кто-то его пытался сломать?

Ингэлс. Нет.

Кертис уходит направо.

Гастингс. Теперь я попрошу всех вас сесть и чувствовать себя настолько удобно, насколько это позволяют обстоятельства. Стенографистки, которая записывала бы чьи-то слова и жесты, не будет. Она мне не понадобится. Просто расслабьтесь и говорите искренно. (Обращаясь к Хелен.) Все здесь?

Хелен. Да, кроме Билли, его гувернера и мистера Флеминга.

Гастингс. Теперь касательно слуг. Есть дворецкий, повариха и ее муж, шофер. Это все?

Хелен. Да.

Гастингс. А кто ваши ближайшие соседи?

Xелен. Я... я не знаю.

Ингэлс. Ближайший дом в двух милях отсюда.

Гастингс. Ясно. Хорошо. Можем начать. Как вы понимаете, я не верю в расследование, проведенное за закрытыми дверями, и в попытки настроить людей друг против друга. Я предпочитаю вести честную игру. Я знаю, что никому из вас не хочется говорить. Но моя работа обязывает меня заставить вас говорить. Так что я начну с того, что подам вам всем пример. Не думаю, что это необходимо (хотя обычно так делают), скрывать от вас факты, которыми я располагаю. Зачем? Убийца их знает, а остальные захотят мне помочь. Так что я расскажу вам, что знаю на данный момент. (Делает паузу. Затем.)Мистер Брекенридж был убит выстрелом в спину. Выстрел был произведен с некоторого расстояния — вокруг раны нет характерных ожогов. Тело лежало в двух шагах от электрического аппарата, который использовал мистер Брекенридж для фейерверка. Часы с запястья мистера Брекенриджа сломались и остановились на четырех минутах одиннадцатого. Там, где упало тело, не было ничего, кроме травы и мягкой земли, так что циферблат часов не мог бы так разбиться от падения. Напрашивается мысль, что кто-то специально остановил часы. Пистолет лежал на земле, рядом с аппаратом. Кертис опознал в нем оружие самого мистера Брекенриджа. Выстрел был произведен только один.

На пистолете оставлены прекрасного качества отпечатки пальцев. Скоро мы узнаем, принадлежат ли они кому-то из присутствующих. Это все пока. Теперь я бы хотел...

Справа входят Флеминг и Флэш и вносят под руки Билли. На Билли купальный халат поверх пижамы).

Хелен. Это Билли, мистер Гастингс.

Гастингс. Приятно познакомиться. Билли. Извини, что вытащил тебя из постели.

Хелен (вопросительно смотрит на Флеминга, он качает головой. Она оборачивается к Билли и говорит нежно). Билли, дорогой, тебе надо постараться спокойно и по-взрослому воспринять то, что я скажу. Это касается отца. Понимаешь, дорогой, произошел несчастный случай и... и...

Билли. Хочешь сказать, он умер?

Хелен. Да, дорогой.

Билли. Хочешь сказать, его убили?

Хелен. Нельзя так говорить. Мы не знаем. Мы пытаемся понять, что произошло.

Билли (очень просто). Я рад.

Тишина, во время которой все смотрят на него.

Гастингс (мягко). Зачем ты это сказал, Билли?

Билли (очень просто). Потому что он хотел, чтоб я остался калекой.

Гастингс (это слишком даже для него). Билли... как тебе только такое в голову пришло?

Билли. Это все, чего он для меня хотел в первую очередь.

Гастингс. Что ты имеешь в виду?

Билли (ровным голосом). Он хотел калеку, потому что калека зависел бы от него. Если вы проводите все время, помогая людям, надо, чтобы кто-то помогал вам.

Если все будут независимыми, кто поможет тем, кто всем помогает?

Флеминг (сердито Гастингсу). Вы можете это прекратить? Спросите у него, что хотели, и пусть идет.

Гастингс (смотрит на него, затем). Как вас зовут?

Флеминг. Харви Флеминг.

Гастингс (оборачиваясь к Билли). Билли, кто внушил тебе такие мысли о мистере Брекенридже?

Билли (смотрит на него почти презрительно, так как ответ слишком ненормален и очевиден. Потом говорит устало). Сегодня, например.

Гастингс. Что случилось сегодня?

Билли. Они его просили, чтоб он разрешил мне сделать операцию, — последнее, что они могли сделать, или я никогда не буду ходить. Он отказался. Отказался, даже когда... (Смотрит на Флеминга замолкает.)

Гастингс. Даже когда — что. Билли?

Билли. Это все.

Флеминг. Говори, малыш. Все в порядке. Даже когда я проклял его и пригрозил ему.

Гастингс. Вы это сделали? (Посмотрел на него, потом.) Мистер Флеминг, почему вы так заботитесь о Билли?

Флеминг (удивленный вопросом, как будто ответ — это всем известный факт). Почему? Потому что я его отец.

Гастингс оборачивается посмотреть на Хелен.

Нет, не то, что вы нарисовали в своем грязном воображении. Я думал, вы знаете. Они все знают. Билли мой собственный законный сын: мой и моей жены. Моя жена умерла. Уолтер усыновил его пять лет назад. (Гастингс смотрит на него изумленно. Флеминг принимает это за упрек и продолжает сердито.) Не говорите мне, что я был полнейшим дураком, когда согласился на это. Я и сам это знаю. Но тогда не знал. Как я мог знать? (Показывает на остальных.) Как все они могли знать, что с ними произойдет? Я был без работы. Жена только что умерла. Билли год болел полиомиелитом. Я бы все на свете отдал, чтобы вылечить его. Я отдал все, что должен был, — его отдал, когда Уолтер попросил отдать его на усыновление. Уолтер был богатым. Уолтер мог взять лучших врачей. Уолтер был к нам так добр. Когда я понял правду (мне понадобилось два года, чтобы заподозрить, в чем дело), я уже ничего не мог сделать... ничего... Он принадлежал Уолтеру.

Гастингс (медленно). Понятно.

Флеминг. Нет, вам не понятно. Знаете ли вы, что мы из одного городка, Уолтер и я? Что у нас не было денег, ни у меня, ни у него? Что я прекрасно учился в школе, а Уолтер ненавидел меня за это? Что говорили, я буду великим инженером, и я хорошо начал, но у меня не было этого дара Уолтера — способности использовать людей? Что он хотел увидеть меня павшим — так низко, как это возможно? Что он помогал мне, когда я остался без работы, — потому что знал, что так я дольше на нее не устроюсь, потому что знал, что я запил, когда моя жена умерла, — но мне было все равно, и казалось, это так просто... Он знал, что я больше никогда не устроюсь на работу, и тогда отнял у меня последнее — забрал Билли, чтобы мне было легче — чтобы мне было легче! Если хотите прикончить человека, просто заберите у него все обязанности и все цели!.. Он давал мне деньги — все три года, — и я брал. Я брал! (Замолкает. Затем говорит тихим, мертвым голосом.) Слушайте. Я не убивал Уолтера Брекенриджа. Но уважал бы себя больше — всю оставшуюся жизнь, — если бы это я убил его.

Гастингс (медленно поворачивается к Хелен). Миссис Брекенридж...

Xелен (ее голос звучит ровно, без выражения). Это правда. Все правда. Понимаете, мы с Уолтером не могли иметь детей. Я всегда хотела ребенка. Помню, я как-то сказала ему, глядя на детей, играющих в парке. Сказала ему, что хочу ребенка, ребенка, который будет бегать по дому... Тогда он усыновил Билли...

Молчание.

Билли (Флемингу). Я ничего не хочу говорить... папа... (Обращаясь к Хелен, немного испуганно.) Теперь все в порядке?

Хелен (едва слышно). Да, дорогой... Ты знаешь, что это не я потребовала, чтобы ты... (Не кончает)

Билл и (Флемингу). Прости, папа...

Флеминг (кладет руку ему на плечо, и Билли прячет лицо в его руке). Все в порядке, Билл. Теперь все будет в порядке...

Тишина.

Гастингс. Извините, мистер Флеминг, я почти жалею, что вам пришлось мне это рассказать. Потому что, вы сами видите, у вас был серьезный мотив.

Флеминг (просто, равнодушно). Думаю, все знают, что был.

Тони. Что с того? Не у него одного. Гастингс. Нет? А вас как зовут?

Тони. Тони Годдард.

Гастингс. Теперь, Тони Годдард, после того, как вы сделали подобное заявление, естественно попросить вас...

Тони. Закончить свою мысль? А зачем, как думаете, я начал? Вам не обязательно меня спрашивать. Я сам расскажу. Не уверен, что поймете, но мне все равно. (Вытягивает руки вперед.) Посмотрите на мои руки. Мистер Брекенридж говорил, что это руки великого хирурга. Он говорил, как много я могу сделать, скольким страдающим людям помочь, и он устроил меня в медицинский колледж. Очень хороший колледж.

Гастингс. Ну?

Тони. Это все. Если не считать, что я ненавидел медицину больше всего на свете. И что я хотел быть только пианистом. (Гастингс смотрит на него. Тони продолжает спокойно и горько.) Ладно, назовите меня слабаком.

А кто был бы не слабаком? Я был бедным и очень одиноким. Никто не интересовался мной раньше. Казалось, никому не интересно, жив я или умер. Мне тяжело было пробиваться, и я даже не был уверен, что у меня есть музыкальный талант. Как можно быть уверенным, когда начинаешь? Дорога кажется такой длиной и безнадежной, и так часто падаешь. А он сказал, что такой выбор эгоистичен, потому что я смогу принести много больше пользы людям, если стану доктором, а он был так добр ко мне и так убедительно говорил.

Гастингс. Но почему вместо этого он не помог вам получить музыкальное образование?

Тони (смотрит на него с некоторой жалостью, как старший на ребенка говорит устало, без иронии). Почему? (Пожимает плечами.) Мистер Гастингс, если вы хотите, чтобы люди зависели от вас, не позволяйте им быть счастливыми. Счастливые люди — свободные люди.

Гастингс. Но если вы были несчастливы, почему не бросили все это? Что вас держало?

Тони (тем же мудрым, усталым голосом). Мистер Гастингс, вы не знаете, каким страшным оружием может быть доброта. Когда против вас враг — вы можете бороться. Но когда против вас друг — нежный, добрый, улыбающейся друг, — вы оказываетесь против самого себя. Вы думаете, что вы низки и неблагодарны. Лучшее, что в вас есть, восстает против вас. Вот что ужасно... И требуется много времени, чтобы понять. Я думаю, я это понял только сегодня.

Гастингс. Почему?

Тони. Не знаю. Все совпало. Дом, лошадь, дар человечеству... (Поворачивается к остальным.) Один из нас, находящихся здесь, убийца. Я не знаю кто. Надеюсь, никогда не узнаю, ради его же блага. Но я хочу, чтобы он знал, что я благодарен... так ужасно благодарен...

Молчание.

Гастингс (поворачивается, к Ингэлсу). Стив?

Ингэлс. Да?

Гастингс. Что думал об Уолтере Брекенридже ты?

Ингэлс (спокойным, совершенно естественным голосом). Он был мне омерзителен во всех аспектах и по всем причинам. Можешь состряпать из этого любой мотив.

Гастингс смотрит на него.

Эдриен. Прекрати так на него смотреть. Обычно люди предпочитают смотреть на меня. Кроме того, я не привыкла быть на вторых ролях.

Гастингс. Вы. Мисс Ноуланд? Но вы же не ненавидели мистера Брекенриджа.

Эдриен. Нет?

Гастингс. Но почему?

Эдриен. Потому что он принудил меня заниматься благородным, полезным делом, которое я терпеть не могла. Потому что у него был гениальный дар — находить у людей талант и наилучшим образом губить его. Потому что он достаточно прочно меня застолбил — пятилетнем контрактом. Сегодня я умоляла его отпустить меня. Он отказался. У нас произошла серьезная ссора. Спроси Стива. Он слышал, как я кричала.

Хелен. Эдриен, мне очень жаль. Я об этом не знала.

Эдриен (смотрит на нее не отвечая, поворачивается к Гастингсу). Как скоро вы позволите нам разойтись? Здесь было достаточно плохо, пока это был дом Уолтера. Но теперь, когда он ее, я здесь не останусь.

Гастингс. Почему, мисс Ноуланд?

Тони. Эдриен, не надо...

Эдриен. О, какая разница? Он узнает рано или поздно, так что с таким же успехом может узнать теперь. (Гастингсу.) Сегодня днем мы с Уолтером и остальными вошли из сада и застали любовную сцену, очень красивую любовную сцену между Хелен и Стивом. Мне никогда не удавалось заставить мужчину поцеловать себя так. (Обращаясь к Хелен.) Стив это делает так хорошо, как можно подумать, глядя на него, да, дорогая? (Хелен продолжает смотреть на нее ледяным взглядом. Эдриен поворачивается к Гастингсу.) Вы этого не знали?

Гастингс. Нет. Я не знал ни одного из этих двух весьма интересных фактов.

Эдриен. Двух?

Гастингс. Первый — любовная сцена. Второй — то, что она произвела на вас именно такое впечатление. Эдриен. Ну теперь вы это знаете. Ингэлс. Эдриен, лучше прекрати. Эдриен. Прекратить что? Ингэлс. То, что ты делаешь Эдриен. Ты не знаешь, что я делаю. Ингэлс. Нет, я знаю.

Гастингс. Не знаю, заметил ли это кто-нибудь из вас, но в этом расследовании я уже допустил одну ошибку. Я думал, никто не захочет говорить.

Ингэлс. Я заметил.

Гастингс. Да, ты заметил. (Поворачивается к Билли, ) Теперь, Билли, я постараюсь не держать тебя здесь слишком долго. Но ты провел здесь, в комнате, весь вечер, так?

Билли. Да.

Гастингс. Теперь я хочу, чтобы ты рассказал все, что вспомнишь, кто и когда выходил из комнаты.

Билли. Ну, думаю... Думаю, сначала ушел Стив. Когда мы говорили об операции. Он вышел.

Гастингс. Куда он пошел?

Билли. В сад.

Гастингс. Кто выходил потом?

Билли. Папа. Он поднялся наверх.

Флэш. И унес с собой бутылку из буфета.

Гастингс. Вы гувернер Билли?

Флэш. Да. Флэш Козински. Станислав Козинский.

Гастингс. И вы были здесь с Билли весь вечер?

Флэш. Да.

Гастингс. Так кто ушел следующим? Билли. Мистер Брекенридж. Он пошел в сад. И сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь шел за ним. Гастингс. В какое время это было? Флэш. Около десяти. Гастингс. А потом?

Флэш. Потом встала миссис Брекенридж и сказала: «Извините меня» — и поднялась наверх. И Тони сказал, чтобы я... чтобы я сделал кое-что с фейерверком, чего я, скорее всего, не смог бы сделать, и ушел в библиотеку.

Билли. И потом мы слышали, как Тони играл в библиотеке на рояле.

Флэш. Потом фейерверк был запущен — а на него некому было смотреть, кроме нас двоих и мисс Ноуланд. А было очень красиво. И мисс Ноуланд сказала, что это прекрасная удачная стрельба по мишеням или что-то в этом роде, и вдруг она вскрикнула и сказала, что ей что-то пришло в голову, и захотела тут же найти мистера Брекенриджа.

Ингэлс делает шаг назад.

Гастингс. А...О чем вы тогда подумали, мисс Ноуланд?

Эдриен. Я подумала.... (Смотрит на Ингэлса. Он смотрит на нее).

Ингэлс (медленно). О чем ты подумала, Эдриен?

Эдриен. Я подумала... Подумала, что Стив воспользовался отсутствием Уолтера и... что Стив наверху с Хелен, и мне захотелось сказать об этом Уолтеру.

Гастингс. Ясно. И что вы сделали?

Эдриен. Пошла в сад искать Уолтера.

Гастингс. А потом?

Билли. Потом фейерверк прекратился.

Гастингс. Как скоро после того, как мисс Ноуланд ушла, прекратился фейерверк?

Флэш. Почти сразу. Практически прежде, чем она успела бы отойти на несколько шагов.

Гастингс. А потом?

Флэш. Потом мы подождали немного, но ничего не было. Мы только стали разговаривать и... (Обрывается. Охает.) Господи Боже мой!

Гастингс. Что такое?

Флэш. Господи Боже мой! Я думаю, мы слышали, когда убили мистера Брекенриджа!

Гастингс. Когда?

Флэш. Билл, помнишь неразорвавшийся снаряд? Вспомни, снаружи раздался такой треск, и я подумал, что это опять фейерверк, но ничего не было, и я сказал, что это неразорвавшийся снаряд?

Билли. Да.

Кертис. Я тоже слышал, мистер Гастингс. Но снаружи было столько выстрелов фейерверка, что я и внимания не обратил.

Гастингс. Вот это уже интересно. Вы его услышали после того, как прекратился фейерверк?

Флэш. Да, чуть позже. Минут на пять.

Гастингс. Что было потом?

Билли. Ничего. Потом Стив пришел из сада, и мы поговорили, и Флэш отправил меня в мою комнату.

Гастингс. Ты не видел миссис Брекенридж или мистера Флеминга, они не возвращались сверху, пока ты был здесь?

Билли. Нет.

Гастингс. Теперь вы, Кертис. Вы все это время были в буфетной?

Кертис. Да, сэр. Чистил серебро.

Гастингс. Видно ли оттуда лестницу, которая ведет со второго этажа?

Кертис. Да, сэр. Дверь буфетной была открыта.

Гастингс. Вы видели, чтобы кто-то спускался по лестнице?

Кертис. Нет, сэр.

Гастингс (обращаясь к Флемингу). Но, думаю, вас таким образом можно исключить.

Флеминг (пожимая плечами). Не обязательно. В моей комнате есть окно.

Гастингс. Что вы делали у себя в комнате? Напивались?

Флеминг. Оставался пьяным.

Гастингс. А вы, миссис Брекенридж, вы были у себя в комнате?

Хелен. Да.

Гастингс. Поскольку трудно представить, чтобы вы вылезали из окон, я предположу, что могу исключить хотя бы вас.

Хелен. Не обязательно. В моей комнате есть балкон, и с него ведут ступеньки в сад.

Гастингс. О... Что вы делали в своей комнате? Хелен. Собирала вещи. Гастингс. Что?!

Хелен. Чемодан. Я хотела вернуться в Нью-Йорк. Гастингс. Этой ночью? Хелен. Да. Гастингс. Зачем?

Хелен. Потому что чувствовала, что не могу оставаться в этом доме. (Гастингс смотрит на нее. Она тихо продолжает.) Не понимаете? Я всегда хотела свой собственный дом. Я хотела маленький, очень современный домик, простой и приятный, с огромными окнами и чистыми стенами. Я хотела охотиться за новейшим холодильником, и цветным столиком для умывания, и пластиковой плиткой для пола, и... Мне хотелось работать на него месяцы, планируя каждую деталь... Но мне никогда не было позволено планировать что-либо в моей жизни... (Спохватывается. Продолжает равнодушно.) Я была готова уехать. Я спустилась вниз. Стив и Тони были там. Я уже уходила, когда мы услышали крик Эдриен... и... (Кончает жестом рукой, который можно понять, как «И случилось, что случилось»).

Гастингс. Ясно... Теперь мисс Ноуланд. Что вы делали в саду?

Эдриен. Искала Уолтера. Но я пошла не в ту сторону. Я пошла к озеру. Заблудилась в темноте. Потом вернулась и — и нашла его. Мертвым. (Смотрит на Гастингса добавляет.) Конечно, у меня была возможность сделать все что угодно.

Гастингс. Хотите, чтоб я так думал?

Эдриен. Мне все равно, что вы думаете.

Гастингс. Знаете, я бы так и подумал, если бы не один факт. Фейерверк прекратился слишком быстро после того, как вы ушли. У вас не было времени дойти отсюда до того места, где нашли мистера Брекенриджа. И, думаю, это убийца прервал фейерверк — или обратился к мистеру Брекенриджу, и он прервался. Потому что с самим аппаратом все в порядке. Я думаю, убийца пришел туда, когда прервался фейерверк. Может, раньше. Но не позже. (Поворачивается к Ингэлсу.) Теперь Стив. Что ты делал в саду?

Ингэлс. У меня совсем нет алиби, Грег.

Гастингс. Никакого?

Ингэлс. Никакого. Я просто гулял по саду. Никого не видел, и никто не видел меня.

Гастингс. Хм... Теперь мистер Годдард. Вы играли на рояле в библиотеке?

Тони. Да.

Гастингс (обращаясь к Билли и Флэшу). Сколько времени вы слышали его игру? До того момента, как прекратился фейерверк?

Билли. Да, и еще немного после того.

Флэш. Да.

Гастингс (обращаясь к Тони). Ну вот, хоть вас можно исключить.

Тони. Не обязательно. Если посмотрите звуковые записи, найдете среди них Прелюдию си-минор Рахманинова.

Гастингс (откидывается на спинку стула, с раздражением). Есть здесь кто-нибудь, кто не хочет быть убийцей?

Флэш. О, я не хочу.

Серж. По-моему, это ужасно! Ужасно, что эти люди способны так себя вести после гибели своего благодетеля!

Гастингс (оборачивается и с любопытством смотрит на него, потом, обращаясь к Хелен). Кто этот джентльмен?

Хелен. Мистер Серж Сукин. Друг моего мужа.

Гастингс. Мистер Сукин, про вас мы, кажется, забыли. Где вы были все это время?

Серж. Меня тут не было.

Гастингс. Не было?

Билли. Правильно. Я забыл про него. Мистер Сукин ушел много раньше других. Он ездил в Стэмфорд.

Гастингс (заинтересованно Сержу). Вы ездили в Стэмфорд?

Серж. Да. За вечерней газетой.

Гастингс. Какой?

Серж. За «Курьером».

Гастингс. Когда вы уехали?

Серж. Я не уверен. Я думаю, я был...

Ингэлс. В четверть десятого. Я посмотрел на часы. Помнишь?

Серж. Точно. Да.

Гастингс. Когда вы вернулись?

Серж. За несколько минут до вашего появления.

Гастингс. То есть в пол-одиннадцатого. Ну, вы быстро уложились. Невозможно было бы сгонять в Стэмфорд и обратно быстрее. Полагаю, вы нигде по дороге не останавливались.

Серж. Нет.

Гастингс. Кто-нибудь видел, как вы покупали газету?

Серж. Нет. Это было в «Драгсторе», ну знаете, там газеты в коробке снаружи у дверей, и я просто взял газету и оставил пять центов.

Гастингс. В каком «Драгсторе» это было?

Серж. Это было... да, он назывался «Лаутон’с».

Гастингс. В «Лаутон’с» вы с кем-нибудь разговаривали?

Серж. Нет. (Начинает понимать, с секунду смотрит, уставившись на него, затем вдруг начинает смеяться.) Однако это смешно!

Гастингс. Разве?

Серж (с удовольствием). Понимаете, между этим местом и «Лаутон’с» негде купить газету.

Гастингс. Да, негде.

Серж. А мистер Ингэлс сказал, что в «Лаутон’с» не будет последнего номера «Курьера» раньше десяти, так что я не мог бы купить его раньше. И я выехал отсюда в четверть десятого. И вернулся с последним номером «Курьера». И не мог подождать где-нибудь, пока будет пять минут одиннадцатого и убить мистера Брекенриджа, потому что тогда у меня было бы только двадцать шесть минут, чтобы смотаться в Стэмфорд и обратно, а вы уже сказали, что это невозможно. И это смешно, потому что мистер Ингэлс подтверждает мое надежное алиби.

Ингэлс. Искренно об этом сожалея.

Гастингс. Где газета, которую вы привезли, мистер Сукин?

Серж. Ну, где-то здесь... где-то... [Оглядывается, Другие тоже ищут) Странно. Она была здесь. Они ее читали.

Тони. Верно. Я видел газету. Я почитал комиксы.

Гастингс. Это был «Курьер»?

Тони. Да.

Гастингс. Кто еще ее видел?

Ингэлс. Я.

Xелен. Я.

Флеминг. Я тоже.

Гастингс. Кто-нибудь посмотрел, последний ли это номер?

Ингэлс. Я нет.

Все остальные качают головами.

Гастингс. А не осталось впечатления, что мистер Сукин не хочет, чтобы вы прочли газету, которую он привез? Не казалось, что он торопиться забрать ее у вас?

Хелен. Ну, нет.

Ингэлс, Тони и Флеминг качают головами.

Гастингс. Нет. Думаю, что это совсем не мистер Сукин.

Серж (все еще ища газету). Но где же она? Она была здесь.

Гастингс. Кто-нибудь брал газету?

Все отвечают «нет» и качают головами. Серж. Но это нелепо!

Гастингс. Думаю, мы ее найдем. Сядьте, мистер Сукин. Так что у вас превосходное алиби... если, конечно, вы не позвонили по телефону сообщнику и не попросили привести вам газету.

Серж. Что?!

Гастингс. Кто-нибудь видел, чтобы мистер Сукин говорил по телефону?

Все вразнобой отрицают.

И, конечно, не существует других мест, откуда можно позвонить, ближе чем в «Лаутон’с». Нет, нет, я не думаю, что вы звонили, мистер Сукин. Я только предположил... Как давно вы живете в Америке, мистер Сукин?

Серж. Я сбежал из России во время Мировой войны номер два.

Гастингс. Как давно вы знакомы с мистером Брекенриджем?

Серж. Примерно три месяца.

Гастингс. Чем зарабатываете себе на жизнь?

Серж. Дома я был физиком. Вот почему мистер Брекенридж проявил ко мне интерес. В данный момент я безработный.

Гастингс. На что вы живете?

Серж. Я получаю от Комитета по делам беженцев пятнадцать долларов в неделю. Мне вполне хватает.

Гастингс. А мистер Брекенридж вам не помогал?

Серж. Эх, мистер Брекенридж много раз предлагал мне помощь. Но я не принимал от него денег. Я хотел найти работу. И мистер Брекенридж хотел взять меня на работу к себе в лабораторию. Но мистер Ингэлс был против.

Гастингс. А? (Обращаясь к Ингэлсу.) Это правда, Стив?

Ингэлс. Это правда.

Гастингс. Почему ты был против?

Ингэлс. Хорошо, я скажу; я не люблю тех, кто слишком много говорит о своем гуманизме.

Гастингс. Но каким образом ты мог повлиять на решение мистера Брекенриджа?

Ингэлс. Таковы были условия нашего партнерского соглашения. Уолтер получал семьдесят пять процентов прибыли, и он один имел право распоряжаться реализацией того, что мы производили. Но в лаборатории мог распоряжаться только я.

Гастингс. Ясно... Теперь скажи, Стив, сколько часов в день ты обычно проводил в лаборатории?

Ингэлс. Не знаю. В среднем, думаю, часов двенадцать.

Гастингс. Может быть, скорее шестнадцать — в среднем?

Ингэлс. Да, возможно.

Гастингс. А сколько часов в день проводил в лаборатории мистер Брекенридж?

Ингэлс. Он ходил в лабораторию не каждый день.

Гастингс. Ну, усредним часы за год. Сколько получается в день?

Ингэлс. Около полутора.

Гастингс. Ясно... (Откидывается назад.) Что ж, это очень интересно. Каждый из вас мог совершить убийство. У большинства есть полуалиби, которые делают возможность убийства маловероятной. Тебе’ хуже всего, Стив. У тебя вообще нет алиби. (Замолкает, затем. ) Вот что интересно: кто-то умышленно разбил часы мистера Брекенриджа. Кто-то, для кого было важно, чтобы время убийства не оставляло сомнений. Но единственный, у кого есть надежное алиби на это время, мистер Сукин: он в четыре минуты одиннадцатого сидел за рулем по дороге в Стэмфорд. Серж. И что?

Гастингс. Я просто размышляю, мистер Сукин.

Справа входит Диксон, неся в руке какие- то бумаги. Это энергичный молодой человек, из тех, кто даром времени не теряет. Он подходит к Гастингсу и кладет одну из бумаг перед ним на стол.

Диксон. Показания шофера и повара, сэр. Гастингс (быстро взглянув на бумагу). Что они говорят?

Диксон. Они легли спать в девять. Ничего не видели. Ничего не слышали, кроме Кертиса в буфетной. Гастингс. Хорошо.

Диксон (протягивает ему остальные бумаги). А вот отпечатки пальцев с пистолета и других предметов.

Гастингс (внимательно рассматривает два листа. Потом кладет на стол изображением вниз. Поднимает голову и медленно обводит взглядом всех присутствующих. Медленно произносит). Да. Отпечатки с пистолета принадлежат кому-то в этой комнате. (Молчание. Поворачивается к Диксону.) Диксон.

Диксон. Да, шеф?

Гастингс. Распорядись, чтобы мальчики осмотрели кусты и землю под окном мистера Флеминга. Также балкон и лестницу с него в сад. Посмотри пластинки и убедись, что среди них есть Прелюдия си-минор Рахманинова. Обыщи дом и принеси все газеты, какие найдешь. Особенно постарайся найти сегодняшней номер «Курьера».

Диксон. Да, шеф. (Уходит направо.)

Серж (внезапно подпрыгнув). Мистер Гастингс! Я знаю, кто это сделал! (Все оборачиваются к нему.) Я знаю! И скажу вам! Вы зря теряете время, все ясно! Это мистер Ингэлс!

Ингэлс. У нас в Америке, Стив, когда бросаешься такими обвинениями, от тебя ждут, что ты подкрепишь их доказательствами.

Гастингс. А теперь, мистер Сукин, расскажите, почему вы думаете, что это сделал мистер Ингэлс?

Серж. Мистер Ингэлс ненавидел мистера Брекенриджа, потому что мистер Брекенридж был прекрасен и благороден, а мистер Ингэлс холодный, жестокий и беспринципный.

Гастингс. В самом деле?

Серж. Ну разве не ясно? Мистер Ингэлс соблазнил жену мистера Брекенриджа. Мистер Брекенридж узнал об этом сегодня.

Гастингс. Мистер Сукин, у вас интересная точка зрения. Очень интересная. Между мистером Ингэлсом и мистером Брекенриджем не бывало ссор до сегодняшнего дня. Сегодня вечером мистера Брекенриджа нашли убитым. Совпадение. Слишком большое совпадение? Если бы мистер Ингэлс убил мистера Брекенриджа — не слишком ли опасно было делать это сегодня? С другой стороны, если бы мистера Брекенриджа убил кто-то другой, не выбрал ли бы он именно этот вечер, когда подозрение может легко пасть на мистера Ингэлса?

Серж. Но это еще не все! Мистер Брекенридж, он хотел отдать это великое изобретение всем бедным людям. А мистер Ингэлс хотел загребать деньги лопатой. Это ли не причина убить мистера Брекенриджа?

Гастингс. Конечно. Только Стив никогда не думал о деньгах.

Серж. Нет? И когда сам об этом говорит? Когда он об этом орал? Когда я это слышал?

Гастингс. Абсолютно верно. Я тоже это слышал. Много раз. Только вот Стив никогда не орет.

Серж. Ну, если вы тоже слышали...

Гастингс. Да ладно, мистер Сукин! Вы ведь не так глупы, как пытаетесь казаться. Кому не нужны деньги? Назовите хоть одного. Но вот в чем разница: человек, который заявляет, что хочет денег, прав. Он обычно ценит заработанное. Он не убивает ради денег. Ему это не нужно. Но посмотрите на того, кто истошно вопит, что презирает деньги. Посмотрите внимательно на того, кто вопит, что и остальные должны их презирать. В нем есть кое-что гораздо более страшное, чем любовь к деньгам.

Ингэлс. Спасибо, Грег.

Гастингс. Рано благодаришь. (Переворачивает листы с отпечатками пальцев.) Видишь, отпечатки с пистолета твои.

Все ахают.

Эдриен (подскакивая). Это ужасно! Ужасно! Нечестно! Конечно, отпечатки Стива. Стив сегодня брал в руки этот пистолет! Все это видели!

Гастингс. Ах, вот что?.. Расскажите, мисс Ноуланд.

Эдриен. Это было... сегодня днем. Мы говорили о том, что Уолтер боится огнестрельного оружия. Уолтер сказал, что это неправда и что у него есть пистолет, и сказал, чтобы Стив заглянул в этот ящик буфета. Стив достал пистолет, посмотрел на него и убрал назад. И мы все это видели. И кому-то... кому-то пришла в голову чудовищная мысль...

Гастингс. Да, мисс Ноуланд. Я тоже так думаю. (Идет к буфету, открывает ящик, смотрит и закрывает его.) Да, он исчез... Присядьте, мисс Ноуланд. Нет необходимости переживать из-за этого. Никто, кто хоть раз в жизни был в кино, не думает, что убийца станет держать пистолет голыми руками. Наконец, если бы это сделал Стив, он догадался бы стереть отпечатки пальцев, которые оставил на пистолете раньше. Но если это сделал кто-то другой, он, конечно, был бы чертовски рад оставить отпечатки Стива там, где они есть. Совпадение?.. Теперь скажите, кто видел сегодня пистолет в руках у Стива? Все присутствовавшие?

Эдриен. Все, кроме Билли, Флэша и Кертиса.

Гастингс (кивает). Интересно... Видите, Стив, что я имел в виду, когда сказал, что могу смело вас исключить из списка подозреваемых. Я увидел ваши отпечатки пальцев на пистолете и подумал, что вы не так глупы, чтобы их оставить. Я также не думаю, что вы бросили бы там пистолет в этом случае. Когда совсем рядом глубокое озеро... Ну, еще один довод — это то, что вы не стали бы стрелять человеку в спину.

Тони (ему пришла в голову внезапная мысль). Мистер Гастингс! Я тут кое о чем подумал!

Гастингс. Да?

Тони. Что, если Серж — шпион коммунистов? Серж охает и вскакивает на ноги.

Гастингс (с осуждением глядя на Тони, качает головой). Тони, ты же не считаешь, что я не подумал об этом раньше?

Серж(к Тони). Свинья! Я — коммунист? Я, кто ходит в церковь? Я, который пострадал от...

Гастингс. Смотрите-ка, мистер Сукин. Давайте рассуждать логически. Если вы не агент коммунистов — вы рассердитесь. Но если вы агент коммунистов, вы рассердитесь еще больше. И к какому выводу мы приходим?

Серж. Но это оскорбление! Я, который всегда верил в Святую Русь...

Гастингс. Хорошо. Оставим это. (Обращаясь к Тони.) Видите, мистер Годдард, такая вероятность существует, но это недоказуемо. Если бы мистер Сукин был советским агентом, он бы, конечно, приехал сюда за изобретением. Но аппарат никто не трогал. Кроме того, как я понимаю, мистер Сукин горячо поддержал идею мистера Брекенриджа отдать изобретение массам.

Серж. Да, поддержал! Я гуманист. Гастингс. Что? Еще один?

Ингэлс. Более того. Это он подкинул Уолтеру мысль, что самое главное — это дар.

Серж. Верно! Но откуда ты знаешь? Ингэлс. Догадался.

Гастингс: Объясни мне, каково практическое применение этого изобретения? Какая от него польза?

Ингэлс. А, это источник дешевой энергии. Провести электричество в трущобы, например, или на заводы.

Гастингс. И это все?

Ингэлс. Да, все.

Гастингс. Ну вот, видите? Это явно пригодное в коммерции изобретение, так что, понятно. Советы захотят заполучить его и попытаются его украсть. Но раз мистер Брекенридж решил освободить их от этих трудностей и отдать его человечеству, он для них стал бы лучшим другом. Они тратят биллионы на промышленную разведку. Они стерегли бы его жизнь — по крайней мере, до сегодняшнего дня. Они не стали бы засылать шпионов, чтобы его убить.

Серж. Но, мистер Гастингс!

Мистер Гастингс. Да?

Серж. Я не советский шпион!

Гастингс. Хорошо. Я не говорил, что ты советский шпион. (Остальным.) Ну вот что получается. С одной стороны, у нас есть Стив, у которого был не один, а целых два возможных мотива. У него вообще нет алиби, и его отпечатки пальцев есть на пистолете. С другой стороны, у нас есть мистер Сукин, у которого великолепное алиби и никакого объяснимого мотива.

Серж. Но почему вы тогда не действуете? Чего вы еще хотите? Когда все так явно указывает на мистера Ингэлса?

Гастингс. В том-то и дело, потому что все так явно. Все слишком явно.

Серж. Почему бы вам не предоставить это на рассмотрение суда?

Гастингс. Потому что я боюсь, что среднестатистический суд с вами согласится.

Из сада входит Диксон. Он несет маленький предмет, завернутый в целлофан. Вручает его Гастингсу.

Диксон. Найдено на траве рядом с аппаратом.

Гастингс (разворачивает целлофан. Смотрит и с отвращением вздыхает). Господи!... окурок... Не думал, что убийца там еще что-то делал. (Машет Диксону, тот уходит в сад. Гастингс достает окурок и рассматривает). «Кэмел»... его курят только ради бренда... Очень удачно... (Убирает окурок. Устало.) Ну, кто здесь курит «Кэмел»?

Ингэлс достает сигареты и показывает Гастингсу, Гастингс смотрит и кивает.

Ингэлс. Ты не удивлен этим?

Гастингс. Нет. (Остальным.) Еще кто-нибудь из вас курит «Кэмел»? (Все качают головами).

Эдриен. Я.

Ингэлс. Ты не куришь, Эдриен.

Эдриен. Курю, на сцене... Я очень хорошо делаю сценические трюки.

Гастингс. Не уверен в этом.

Ингэлс (потеплевшем тоном). Эдриен...

Эдриен (Гастингсу). Не обращайте внимание на его слова. Кто ведет расследование — он или вы? Вы уже много выяснили. Почему бы теперь для разнообразия не предоставить расследование мне?

Гастингс. Прошу вас.

Эдриен. Ну, например, посмотрите на меня. У меня два мотива. Я хотела расторгнуть контракт. Если хотите знать, как сильно я этого хотела: год назад я пыталась убить себя. Если я способна на такое, могла ли я решиться на такой же отчаянный или даже худший поступок. Сегодня я в последний раз попросила Уолтера отпустить меня. Он отказался. Одного этого достаточно? Но это не все. Я люблю Стива Ингэлса. Я люблю его уже много лет. О, я могу это сказать, потому что ему наплевать на меня. Сегодня я узнала, что он любит Хелен. (Смотрит на Гастингса.) Ну? Мне продолжать? Или дальше вы? Ингэлс (ей). Прикуси язык.

Гастингс. Нет, Стив. Я лучше послушаю мисс Ноуланд до конца.

Эдриен. Хорошо. Достаточно ли я сообразительна, чтобы убить Уолтера и подставить Стива? Неужели я не додумалась бы, что даже если его не посадят, он никогда не достанется Хелен, потому что жениться на ней для него будет равносильно подписанию признания вины? Как насчет этого? Хорошее преступление?

Гастингс. Очень хорошее.

Ингэлс (делая шаг вперед). Эдриен...

Эдриен (сердито и резко). Теперь ты прикуси язык! (Гастингсу.) И кроме того, все эти слова о том, что убийца прервал фейерверк, не больше чем наши домыслы. Какие доказательства, что так и было? Выкиньте эту деталь, и у меня такое же никудышное алиби, как у Стива. Хуже. Потому что я вышла поискать Уолтера. Здесь все верно?

Гастингс. Да. Верно. И это хорошо.

Ингэлс. Грег, я этого не допущу.

Гастингс. Брось, Стив, это первая глупость, которую я от тебя слышу. Что с тобой стряслось? Как ты сможешь мне помешать? (Обращаясь к Эдриен) Мисс Ноуланд, обратили ли вы внимание, что вы здесь единственная, кто противоречит собственным словам?

Эдриен. В чем?

Гастингс. Вот почему мне понравилось ваше преступление. Потому что оно не совершенно. Я не люблю идеальные преступления... В чем? Ну, если Стива подставили, я вижу для этого мотив только у двух людей. У мистера Сукина и у вас. Мистер Сукин ненавидит Стива. Вы его любите, что куда опаснее. Теперь посмотрите на мистера Сукина. Если он подставил Стива, то здесь он ведет себя, как дурак, потому что делает это слишком явно. Теперь скажите, что бы он делал, если он не дурак?

Серж (с новой неприятной передразнивающей интонацией). Он притворился бы дураком.

Гастингс (смотрит на него с возрастающем интересом, медленно). Верно. (Затем опять с легкой интонацией, ) Поздравляю, мистер Сукин. Вы начинаете понимать мою логику. Может быть, вы и правы. Но есть также другие возможные проявления ума. Человек, который подставил Стива, сделал бы после этого все, чтобы показать, что защищает его.

Ингэлс. Грег!

Xастинг (его голос становится более напряженным). Все успокойтесь! Видите, мисс Ноуланд? Вы разыграли великолепную сцену защиты Стива. И все-таки это вы распространили слухи о прерванной любовной сцене. Зачем? Чтобы показать нам, что ревнуете? Или чтобы погубить Стива?

Ингэлс (таким властным тоном, что Гастингс замолкает). Довольно, Грег. Достаточно. (Его интонация заставляет всех посмотреть на него./Хотите знать, как я могу этому помешать? Очень просто. (Достает из кармана записную книжку и кидает ее на стол. Берет ручку и останавливается, держа ее над бумагой, чтобы вы исключили из подозреваемых Эдриен, я напишу признание, что это сделал я.

Эдриен стоит совершенно неподвижно, как оглушенная.

Гастингс. Но, Стив, ты этого не сделаешь!

Ингэлс. Это твои заботы. Мои только в том, что она этого не делала. Я не собираюсь разыгрывать нелепую сцену ее защиты, как она пыталась защитить меня. Я не собираюсь делать намеки и осыпать себя обвинениями. Достаточно того, что она сделала это для меня. А я просто буду тебя шантажировать. Понял? Я подпишу признание, и с теми уликами, которые против меня есть, тебе просто придется засадить меня за решетку. У тебя не будет выбора. Ты, возможна, и знаешь, что я этого не делал, но суд не будет так проницателен. Суд с удовольствием ухватится за очевидное. Я ясно выражаюсь? Оставь в покое Эдриен, если не хочешь нераскрытого дела об убийстве в своем послужном списке и на своей совести.

Эдриен (это крик ужаса восторга и облегчения, все одновременно — самый счастливый крик на свете). Стив!

Он оборачивается к ней. Они стоят и смотрят друг на друга. Их чувства понятней, чем были бы в любой любовной сцене. Они смотрят друг на друга так, как будто они одни в комнате и в мире... Потом она шепчет, потрясенная.

Стив... ты, который никогда не верил в самопожертвование... проповедовал самолюбие и эгоизм и... ты бы этого не сделал, если... если бы не...

Ингэлс (низким напряженным голосом, в котором больше страсти, чем в любовном признании). Если бы причина не была самой эгоистической в мире.

Она закрывает глаза. Он медленно отворачивается от нее. Хелен, которая наблюдает за ними, безнадежно роняет голову.

Гастингс (нарушая тишину). Спаси нас боже от людей, которые защищают друг друга! Когда это начинается, я пас. (Кидает Ингэлсу записную книжку.) Ладно, Стив. Убери ее. Ты выиграл, но не надолго. Я еще задам тебе по этому поводу несколько вопросов, но не сейчас. (Обращаясь к Эдриен.) Мисс Ноуланд, если вы на самом деле пытались его защитить, это означает, что вы в грош не ставите мои мыслительные способности. Вам следовало бы понимать, что я не поверю в вину Стива. Я с первого взгляда отличаю подставу. (Остальным.) А в качестве информации для негодяя, который это сделал, хочу сказать, что он неописуемый дурак. Неужели он действительно надеялся, что я поверю, будто Стив Ингэлс — с его потрясающем, логическим, научным умом — мог совершить такое дурацкое преступление? Я вообще с трудом могу представить себе Стива в роли убийцы. Но если бы он совершил это преступление, это было бы самое продуманное преступление в мировой истории. Мы бы волоса не нашли в качестве улики. У него было бы алиби — настолько же совершенное, как инструмент хирурга. Подумать, что Стив мог бы оставлять отпечатки пальцев и разбрасывать окурки!.. Хочу поймать подонка, который это сделал, и оттаскать его за уши. Для меня это не преступление, а личное оскорбление!

Тони. И для Стива.

Гастингс (поднимаясь с места). На сегодня достаточно. Давайте выспимся и приведем разум в порядок. Я, конечно, прошу каждого из вас не покидать этот дом. Мои люди остаются здесь — в комнате и в саду. Я вернусь рано утром. Я не стану спрашивать у вас, кто убил Уолтера Брекенриджа. Я это и так узнаю, когда найду ответ на другой вопрос: кто подставил Стива Ингэлса?... Спокойной ночи. (Выходит в сад, зовет.) Диксон!

Пока все не спеша встают или переглядываются, Ингэлс отворачивается, идет к лестнице. Эдриен, которая все это время смотрит неотрывно только на него, делает шаг за ним. Он останавливается на лестнице, оборачивается, говорит спокойно.

Ингэлс. Я говорил тебе подождать. Звук слишком быстро распространяется, Эдриен. Не сейчас. (Отворачивается и уходит по лестнице, она стоит и смотрит вслед.)

Занавес

Акт 2. Сцена 2

На следующий день рано утром. Комната кажется сияющей. Сзади голубое небо, дом наполнен светом. Хелен и Флеминг сидят за столом, увлеченные разговором. Это серьезный разговор, но их голоса просты, легки и естественны.

Флеминг. Поедем на поезде или поплывем на корабле?

Xелен. Не думаешь, что лучше самолетом? Проще для Билли, и ему это понравится.

Флеминг. Не нужно ли заранее договориться с доктором Харленом?

Хелен. Думаю, да. Я позвоню ему сегодня.

Флеминг. По международному?

Хелен. Да, конечно. Почему нет?

Флеминг. Хелен... это будет очень дорого? Операция и все остальное.

Xелен. У нас нет нужды беспокоиться об этом.

Флеминг. Нет, Хелен. Есть.

Хелен (смотрит на него, потом). Конечно. Прости. Дурные привычки очень прилипчивы. Флеминг. Я подумал...

По лестнице спускается Эдриен. Она идет, как будто не касаясь ногами земли. На ней веселое, простое летнее платье. Кажется, ее присутствие в комнате — достойная конкуренция солнечному свету. Но она ведет себя очень просто; это то настоящее счастье, которое может быть только очень простым.

Эдриен. Доброе утро.

Флеминг (эмоционально). Доброе утро, Эдриен. Хелен (с легким усилием). Доброе утро. Эдриен. Мистер Гастингс приехал? Флеминг. Еще нет.

Эдриен (рассматривая пачки сигарет). «Кэмела» тут нет? Я думала, что бросила курить. «Кэмел» — это потрясающая штука! Благослови Господи каждый окурок «Кэмела» на свете! (Находит сигарету и закуривает)

Флеминг. Никогда не видел, чтобы ты так выглядела, Эдриен? Хорошо спалось?

Эдриен (подходит к застекленной двери). Вообще не спалось. Не понимаю, почему люди считают необходимым спать. Настолько лучше себя чувствуешь, когда этого не делаешь. И как можно хотеть потерять минуту, хоть минуту жизни?

Флеминг. Что случилось, Эдриен?

Эдриен. Ничего. (Показывает рукой на сад.) Сегогдня четвертое июля. (Уходит в сад.)

Хелен [смотрит ей вслед, потом делает над собой усилие, чтобы вернуться к разговору). Тогда мы едем в Монреаль...

Флеминг. Послушай, что я подумал, Хелен. Мне придется взять у тебя деньги на операцию Билли. Это единственный случай, когда мужчине позволительно принять помощь. Но не давай мне эти деньги. Одолжи их. Пусть отдать их станет моей целью. Это будет с твоей стороны действительно гуманный поступок.

Хелен. Да, Харви. Так и сделаем.

Флеминг (низким голосом). Спасибо.

Xелен. И конечно, выполним необходимые формальности, чтобы он снова стал Билли Флемингом... Но ты ведь не запретишь мне его навещать?

Флеминг (улыбается счастливой улыбкой, качает головой. Потом вдруг жестко). Хелен, есть еще кое-что. Все еще возможно, что они решат, что один из нас... тот...

Хелен. Да. Что один из нас убийца.

Флеминг. Ну вот... Давай договоримся, что... если одного из нас... другой повезет Билли в Монреаль.

Хелен. Да, Харви. А если ни одного из нас не... то поедем вместе.

Входит Ингэлс, спускаясь по лестнице. Ингэлс. Доброе утро.

Хелен. Доброе утро, Стив.

Флеминг (смотрит на них обоих, затем). ,Билли встал?

Ингэлс. Не знаю, я не был внизу. Флеминг. Пойду посмотрю, встал ли он. (Уходит направо.)

Ингэлс (поворачиваясь к Хелен). Хелен.

Хелен (быстро). Я знаю.

Ингэлс. Хелен, ты выйдешь за меня замуж?

Хелен (смотрит на него ошарашено, затем медленно качает головой). Нет, Стив.

Ингэлс. Думаешь, я испугался?

Хелен. Нет. Но если я скажу тебе, что думаю, ты сильно разозлишься. Ты никогда не злишься, кроме тех случаев, когда о тебе говорят приятные вещи. (Он хочет заговорить, но она перебивает его.) Нет, Стив. Ты меня не любишь. Может быть, тебе казалось, что любишь. Может быть, ты не знал, кого любишь на самом деле. Я думаю, теперь ты это знаешь. И я это знаю. Ты не причинишь мне боли, Стив, если только не откажешься это признать. Потому что тогда я буду считать, что ты совсем меня не уважаешь.

Ингэлс (низким голосом). Прости меня, Хелен.

Хелен (медленно кивает головой. Потом заставляет себя произнести легким тоном). Кроме того, следует заметить, что я никогда не говорила, что люблю тебя.

Ингэлс. Я замечал кое-что другое.

Хелен. Да? Ну тогда ты должен быть великодушен, Стив. Ты не должен обращать против меня мою минутную слабость. В конце концов, ты ведь очень привлекательный и... и Эдриен была права относительно того, как ты целуешься.

Ингэлс. Хелен, из-за меня тебе еще тяжелее.

Хелен (спокойным голосом, с высоко поднятой головой, глядя прямо на него). Нет, Стив. Я хотела это сказать. А теперь я хочу, чтобы ты это забыл. Нет, я тебя не люблю. Я никогда тебя не любила. Я знала тебя все эти годы. Я так часто тебя видела, я смотрела на тебя, я слышала твой голос... Но я никогда тебя не любила.

Ингэлс. Хелен...

Xелен. И это все, что ты имеешь право запомнить, Стив.

Она отворачивается и идет к лестнице. В дверь звонят. Она останавливается на ступеньке. Ингэлс открывает дверь. Входит Гастингс.

Гастингс. Доброе утро.

Хелен. Доброе утро, мистер Гастингс.

Ингэлс. Привет, Грег.

Гастингс (Ингэлсу). Именно твою физиономию мне и нужно было увидеть в первую очередь. Хорошо, думаю, тобой и займемся первым. (Обращаясь к Хелен.) Вы меня извините, миссис Брекенридж? Это преступление опрокинуло вверх дном все мои теории. Мне придется вернуться к нашему разговору и допросить некоторых наедине.

Хелен. Да, разумеется. Я буду наверху, если я вам понадоблюсь. (Уходит вверх по лестнице.)

Гастингс (садится). Чтоб его. это преступление! Даже завтрак в горло не лез.

Ингэлс. А я позавтракал. Съел яйца, бекон и свежую клубнику и выпил кофе и...

Гастингс. Ладно, ладно. Это не доказательство. Ты бы хорошо позавтракал независимо от того, совершил ты это или нет. Ты это сделал?

Ингэлс. О чем ты думаешь?

Гастингс. Ты прекрасно знаешь, о чем я думаю. Но бог с этим, Стив! Если я не решу эту задачу, это тебя, а не меня бросят львам. Львам из суда.

Ингэлс. Не думаю, что я похож на святого мученика.

Гастингс. Нет. Зато вылитый убийца. Ингэлс. А, это да.

Справа входит Диксон, он несет пачку газет и пластинку.

Диксон. Доброе утро, шеф. Вот. (Вываливает свою добычу на стол.)

Гастингс. А что там с кустарником под балконом?

Диксон. В полном порядке. Ни одной сломанной веточки. Ни одного следа. Ничего. (Вынимает пластинку. Прелюдия Рахманинова для си-минор на месте.) И газеты.

Гастингс (просматривает газеты, замирает над одной). Кто читает «Красный рабочий?» Диксон. Миссис Паджет.

Гастингс (он просмотрел все газеты). «Курьера» нет?

Диксон. «Курьера» нет.

Гастингс. Черт. Диксон, мы должны его найти или доказать, что его и не было!

Ингэлс. Но он был. Я его видел.

Гастингс. Ну что за напасть! Слишком многие из вас видели эту газету. Я не думаю, что русский крысенок — святоша, вот так запросто мог подсунуть вам старый номер. И все-таки я знаю, что в его алиби есть какой-то подвох. Диксон, посмотрите в мусорных ведрах, в растопке, везде!

Диксон. Мы везде смотрели.

Гастингс. Посмотрите еще раз.

Диксон. Хорошо, шеф. (Уходит направо.)

Гастингс. Стив, не будь таким кошмарно благородным и расскажи мне, у кого на самом деле есть причины тебя подставлять!

Ингэлс. Если ты примешь во внимание мое мнение — на что я надеюсь, — ни у кого.

Гастингс. Ни у кого?

Ингэлс. Я бы не проголосовал за Сержа на выборах. Но не вижу причин, по которым он мог убить Уолтера, ни одной.

Гастингс. Знаешь, я уверен, что это сделал он. По смотри, как это было сделано. Так халтурно, так очевидно. Я не вижу здесь никого другого, кто был бы способен на такую вульгарную подставу и надеялся бы при этом выйти сухим из воды. Это попахивает «Сержем». Тупое, самонадеянное коммунистическое сознание людей, которые уверены, что их высокомерие победит в борьбе с любым интеллектом.

Ингэлс. Но тебе придется это доказать.

Гастингс. Да. А я не могу. Ну что ж, давай подумаем насчет остальных. Тони Годдард? У него нет причин тебя подставлять. Флеминг? Возможно. Бесстрашный. Пьяницы не очень сильные люди.

Ингэлс. За Флеминга я проголосовал бы на выборах.

Гастингс. Миссис Брекенридж? У нее нет причины. Мисс Ноуланд?.. Нет-нет, не вытаскивай записную книжку, Стив, не отказывайся отвечать. Я вынужден спросить. Ты влюблен в Эдриен Ноуланд?

Ингэлс. Отчаянно. Безнадежно. Абсолютно. Много лет.

Гастингс. Почему «безнадежно» много лет, если она тебя любит?

Ингэлс. Потому что мы оба думали, что любим безответно... Почему ты вынужден об этом спрашивать?

Гастингс. Потому что — что это, скажи на милость, за любовная сцена с миссис Брекенридж в таком случае?

Ингэлс (пожимает плечами). Минутная слабость. Отчаянье, наверно. Потому что я не думал, что смогу когда-нибудь завоевать женщину, которую хотел.

Гастингс. Удачный денек ты выбрал, чтобы проявить слабость.

Ингэлс. Да ну?

Гастингс (вставая). Ну, думаю, теперь я немного потолкую с Флемингом. Ингэлс. Это надолго? Гастингс. Не думаю.

Справа входит Серж. Гастингс поворачивается к лестнице.

А, доброе утро, комиссар.

Серж (сухо). Это не смешно.

Гастингс. Нет. Но могло бы быть. (Уходит вверх по лестнице.)

Серж (видит газеты, спешит их просмотреть). А, газеты. «Курьер» нашли?

Ингэлс. Нет.

Серж. Но это невероятно! Я не могу этого понять!

Ингэлс. Не нервничай. Они ее найдут — когда время придет... Тебе не о чем волноваться. Посмотри на меня.

Серж (с любопытством). Ты волнуешься?

Ингэлс. Ну а ты бы не волновался? Для Грега типично развлекаться, выдвигая фантастические предположения, и верить в самое невероятное. Суд этого не сделает. Суд любит такие дела, как мое. Они не давят на совесть.

Серж Сток убедительно, как только умеет). Это правда. Думаю, в суде тебя упекут. Думаю, у тебя нет шансов.

Ингэлс. У меня мог бы быть шанс. Но нужны деньги Серж (заинтересованно). Деньги? Ингэлс. Много денег. Мне нужен хороший адвокат. Серж. Да. Тебе нужен очень хороший адвокат. А эти дорого.

Ингэлс. Очень дорого. Серж. Плохо твое дело. Ингэлс. Очень плохо.

Серж. Ты чувствуешь в себе силы вынести это испытание?

Ингэлс. Похоже на то.

Серж. А... денег у тебя нет?

Ингэлс. Ну, думаю, сколько-то наберу, но ты же знаешь, я никогда много не зарабатывал. Не то что Уолтер. Я, что зарабатывал, вкладывал в лабораторию. Думаю, немного наличных я на ней заработать могу, но что толку? Даже если меня оправдают, я разорюсь после всего этого.

Серж. Ты не такой человек, которому приятно разориться.

Ингэлс. Совсем не приятно.

Серж. Но ты ведь осознаешь, что твои собственные интересы на первом месте? Ингэлс. Я верю в это.

Серж (быстро оглядывается, потом наклоняется над столом — поближе к Ингэлсу — и говорит быстро, ровным, тихим, жестким голосом. Это совершенно новый Серж, даже его английский делается чище, хотя акцент присутствует) Слушай. Никаких дурацких выходок и шуток о том, что ты знаешь и о чем догадываешься. Нет времени. А на кону твоя шкура. Пятьсот тысяч долларов — сейчас, тебе лично в руки — за это изобретение.

Ингэлс (присвистывает). Но, Серж, учитывая, что ты получаешь пятнадцать долларов в неделю, у тебя это займет...

Серж. Прекрати. Ты знаешь. Ты всегда знал. Я знал, что ты знаешь. И ничем хорошим это для тебя не кончилось, как видишь. Нет времени демонстрировать, какой ты умный. Теперь вопрос в том, хочешь ты этого или нет. И ответить надо быстро.

Ингэлс. Кажется, я и так у тебя руках?

Серж. Да. Так что не начинай говорить о своей совести, своем патриотизме и тому подобном. Ты и я, мы друг друга понимаем.

Ингэлс. Думаю, мы сразу друг друга поняли. (Посмеиваясь.) Дар человечеству, а, Серж? Только чтобы провести свет в трущобы и вывести из игры жадные компании, оказывающие коммунальные услуги?

Серж. Нет времени для шуток. Да или нет?

Ингэлс. А ты что, носишь пятьсот тысяч долларов в кармане?

Серж. Я выпишу тебе чек.

Ингэлс. Откуда мне знать, что он настоящий?

Серж. Ты в этом убедишься, когда увидишь, на какую фамилию оформлен счет. Кроме того, у тебя нет выбора. Я хочу получить чертеж немедленно.

Ингэлс. Сейчас?

Серж. Вряд ли будет удобно забрать его, пока ты будешь за решеткой. (Достает из ящика лист бумаги и карандаш и кладет на стол.) Сейчас. На этом листе. До этого чека тебе не видеть.

Ингэлс. Не боишься давать мне чек? Он может быть использован как доказательство против тебя.

Серж. У тебя было доказательство моей вины еще вчера. Ты им не воспользовался. Ты спас меня. Зачем?

Ингэлс. Думаю, ты это знаешь.

Серж. Да. Вчера ты сказал одну вещь. Когда я ее услышал, я понял, что ты у меня под колпаком.

Ингэлс. Я знаю, про что ты говоришь. Но Грег Гастингс этого не заметил.

Серж. Он многого не заметил. Конечно, мы с тобой знаем, кто убил Брекенриджа.

Ингэлс. Я уверен, что один из нас двоих.

Серж. Это сделала Эдриен Ноуланд.

Ингэлс. Да ну?

Серж. Господи, это же очевидно. Но нам, нам с тобой все равно, кто это сделал. Это случилось очень кстати, вот и все.

Ингэлс. Да.

Серж. Ну, я получу чертеж?

Ингэлс. Разве у меня есть выбор? Я думал, что воспользуюсь им в свое время, но стать мерзавцем много удобнее.

Серж. Совесть недолго будет тебя мучить. Ингэлс. Нет, недолго... Выписывай чек.

Серж достает из кармана чековую книжку и ручку, садится за стол напротив Ингэлса, выписывает чек, затем протягивает его, показывая, Ингэлсу, но не отдает.

Ингэлс (читает на чеке). «Общество советской культуры и содружества». Подумать только! Какое совпадение.

Серж (высокомерно). Если бы я сейчас делал то, что делаешь ты, я бы, по крайней мере, не смеялся над этим.

Ингэлс. В этом твоя беда, Серж. У тебя отсутствует чувство юмора.

Серж. Ты заслуживаешь презрения.

Ингэлс. Ая думал, ты и раньше это знал. (Протягивает руку за чеком,)

Серж (отдергивает руку с чеком, кладет его на стол перед собой и лист бумаги перед Ингэлсом). А теперь за работу. Живо.

Ингэлс. К чему такая спешка? Мне нельзя опуститься до низости изящно?

Серж. Заткнись! Чертеж немедленно!

Ингэлс (берет карандаш). Ах да, чертеж. Ну понимаешь, лучи юмора — это такие крошечные частицы, которые облучают землю из открытого космоса, принося электрический заряди... (Поднимает голову.) Например, мы же так и не поняли, чем вызван тот случай с выстрелом, который произошел с Уолтером месяц назад. Или мы поняли? (Серж смотрит на него. Ингэлс выдерживает взгляд. Затем). Мне писать?

Серж. Что — тот случай?

Ингэлс. Разве что-то еще у тебя вызывает такую смешную реакцию?

Серж. Что — тот случай?

Ингэлс. О, я думал, ты знаешь, что я все знаю. Ну, например, я знаю, что то, что ты запланировал тогда, удалось теперь. Блестяще, полностью и так, как ты хотел. Только все было спланировано много лучше, чем в первый раз. И случилось чуть позже. На один месяц слишком поздно. (Серж подскакивает). Тебе нужен чертеж. Лучи юмора, которые объединяются в один поток с помощью... Кстати, ты плохой стрелок. Серж. Тебе лучше даются грабежи со взломом — вернее, взломы замков на чемоданах, если говорить точнее. Тебе все-таки надо было тогда обыскать чемодан. Это бы выглядело более естественно.

Серж. Ты понял...

Ингэлс. Конечно, Серж. Если бы тот выстрел попал в цель, пистолет нашли бы в моем чемодане. А у тебя не было бы времени ломать замок после выстрела. Ты был очень предусмотрителен. Но тривиален.

Серж. Ты не сможешь это доказать.

Ингэлс. Нет. Я не смогу это доказать. И пистолет в моем чемодане тоже был бы несерьезным доказательством. Несерьезным. Зато достаточным, чтобы втянуть меня в неприятности. И тогда у тебя был бы один знающий схему, но мертвый, и другой, знающий ее и отчаянно нуждающейся в деньгах. Но ты плохо стреляешь. Тебе много лучше дается психология. Идея дара человечеству сработала проще и без опасных последствий.

Серж. Ты не сможешь доказать...

Ингэлс. Нет. Я ничего не смогу доказать. И знаешь, Серж, на самом деле я не думаю, что на этот раз это сделал ты. Но твоя смешная реакция была ведь вызвана тем, что кто-то сделал это за тебя?

Серж. Мне наплевать, что ты думаешь или знаешь. Это сработало.

Ингэлс. Да. Это сработало.

Серж. Так пиши, чтоб тебе пусто было!

Ингэлс. Как пожелаешь.

Сверху слышен скрип двери. Серж резко оборачивается. Ингэлс закрывает ладонью чек на столе в тот момент, когда по лестнице спускается Гастингс.

Гастингс (сразу заметив руку Ингэлса, непринужденно). Я не помешал?

Серж стоит около стола, пытаясь скрыть волнение, что очень плохо ему удается. Ингэлс абсолютно спокоен.

Ингэлс. Нет. Нет.

Гастингс. Подумать только, вы вдвоем за дружеской беседой!

Ингэлс. О, мы говорим о том, чтобы вместе сходить на водевиль. Обсуждаем, читая мысли друг друга. Мы очень хорошо читаем мысли друг друга. Хотя, думаю, я это делаю лучше, чем Серж.

Гастингс (смотрит на правую руку Ингэлса и изображает его интонацию). У тебя интересная ладонь, Стив. Тебе когда-нибудь гадали по руке?

Ингэлс. Нет. Я не верю в гадания.

Гастингс (достает сигарету). Дай прикурить, Стив.

Ингэлс лезет в карман, достает зажигалку, зажигает огонек и подает Гастингсу — все это левой рукой.

Гастингс. Не знал, что ты левша. Ингэлс. Я не левша. Я просто разносторонний. Гастингс. Ладно, Стив, долго ты еще будешь валять дурака? Подними левую руку. Ингэлс. Сержу это понравится.

Поднимает руку, и Серж бросается к чеку, но Гастингс отталкивает Сержа в сторону и хватает чек.

Гастингс (читая чек). «Заплатить Стивену Ингэлсу...» Так-так-так. Приди я минутой позже, вы были бы полумиллионером, Стив.

Ингэлс. Да. И зачем тебе надо было так торопиться?

Серж (визжит высоким голосом, поворачиваясь к Ингэлсу). Свинья! Ты нарочно это сделал!

Гастингс (с наигранным удивлением). Нет?

Серж (Ингэлсу). Ты наврал! Ты меня предал! Ты не собирался продаваться мне! Ты беспринципный и подлый!

Ингэлс. Не надо было так мне верить.

Хелен и Тони поспешно появляются па верху лестницы.

Хелен. Что тут происходит?

Гастингс. Ничего особенного. Только Серж раскидывается пятисоттысячными чеками.

Хелен охает. Тони сводит ее вниз по лестнице.

Серж (вызывающе кричит на Ингэлса и Гастингса). Ну? Что вы теперь будете делать? Вы ничего не докажете!

Справа появляется Флеминг и останавливается прямо у двери.

Гастингс (укоризненно). Ну-ну, Серж. Мы, например, можем доказать, что ты не имеешь прав на получаемые тобой пятнадцать долларов в неделю от Комитета по делам беженцев. И мы можем доказать, что я прав, касательно тех, у кого нет мотива.

Тони (почти с сожалением). Ну вот, а я надеялся, это не Серж. Ужасно, что я буду благодарен Сержу до конца жизни.

Из сада входит Эдриен, чуть сзади нее Диксон.

Серж. Каков мотив? Что вы докажете? Что я пытался купить изобретение у убийцы, которому нужны деньги, — это все. Простая торговая сделка. Разве нет, мистер Ингэлс?

Ингэлс. Да.

Гастингс. Разрази меня гром, нам необходимо найти эту газету!

Серж. Теперь поняли, мистер Гастингс? Докажите, что я не был в Стэмфорде! Докажите! Мне наплевать, найдете вы эту газету или нет! Вашим собственным любезным друзьям придется поклясться в том, что они ее видели!

Гастингс. Они не знают, какой это был помер. Серж. Правильно! Не знают! Так откуда им знать, что не последний? Докажите это!

Флеминг (яростно, безуспешно оглядывая комнату). Мы обязаны перевернуть этот дом с ног на голову и найти эту мерзкую газету!

Тони присоединяется к его поискам.

Серж. Докажите, что я вам врал! Найдите суд присяжных, даже среди мерзких американских судов, который захочет рассмотреть подозрения против меня, когда они услышат об этом героическом гении (показывает на Ингэлса), который, будучи один в саду, оставляет отпечатки пальцев на пистолете!

Во время последних двух монологов Ингэлс достает пачку сигарет, берет сигарету, берет со стола коробок со спичками, зажигает спичку, зажигает сигарету и бросает спичку в камин. Эдриен, которая не сводит с него глаз все это время, следит за ней взглядом и вдруг вскрикивает, и кидается к камину, чтобы вытащить из огня обуглившиеся по краям остатки газеты.

Эдриен. Стив! Смотри!

Поднимается с колен со свернутой газетой в руке. Гастингс вырывает у нее газету. Он с неистовой поспешностью разворачивает ее, смотрит на первую страницу. С минуту остается абсолютно неподвижным и молчит. Потом поднимает голову, смотрит на остальных и говорит почти скучающим голосом.

Гастингс. Ранний выпуск «Курьера».

Тишина. Затем Серж резко кидается к нему.

Серж. Вы врете!

Гастингс (отталкивая его). О, нет, нет!

Диксон подходит к Сержу.

Гастингс (показывает заголовок газеты Сержу, но с безопасного расстояния). Сам посмотри. Но не трогай.

Серж. Это не та газета! Не та самая! То было последнее издание! Я знаю! Я посмотрел, когда покупал! Это был последней выпуск, именно он был мне нужен!

Гастингс (качая головой). Все это, Серж, доказывает, что я прав насчет тех, у кого хорошее алиби.

Серж. Кто бросил ее в камин? Кто ее сжег? Я этого не делал! (Поворачивается к Ингэлсу.) Это он! Конечно! Я ее ему отдал! Когда я приехал, я отдал газету ему! Он ее подменил! Он бросил ее в камин и...

Гастингс. И почти сжег доказательство, которое спасло бы ему жизнь? Хватит, Серж, сколько, ты думаешь, я буду тебе верить?

Серж. Но я не...

Гастингс. Ты это сделал. Но очень плохо. Как и все остальное. Ты спешил, когда стал сжигать эту газету. Тебе помешали. Так что ты бросил ее здесь, надеясь сжечь потом. Но этого ты сделать не мог: здесь всю ночь были мои люди... Правда, я почти такой же глупец, как и ты. Знаешь, почему я серьезно воспринял это твое алиби? Потому что не думал, что у тебя хватило бы смелости все это провернуть. Выстрелить человеку в спину ты вполне бы мог. Но рискнуть показать газету всем присутствующим, когда вся твоя жизнь зависит от того, обратят ли они внимания, какой это номер или нет: это требовало смелости, которой у тебя нет. Или я так думал, что нет. За это приношу свои извинения.

Серж. Но вы не докажете, что я это сделал! Вы не докажете, что это та газета, которую я привез!

Гастингс. Хорошо, предъяви другую.

Серж. Вы не сможете посадить меня за это!

Гастингс. Могу со всеми основаниями попытаться.

Серж (впервые на его лице настоящий ужас). Вы хотите...

Гастингс. Хочу дать тебе возможность объяснить все суду.

Серж (визжа). Но вы не можете! Не можете! Послушайте! Я невиновен! Но если вы меня посадите, меня убьют, понимаете? Не ваш суд! Мое собственное начальство! Ладно! Да, я — советский агент! А они не прощают агентов, которые попадают за решетку! Они меня убьют — мои собственные начальники, дома! Не понимаете? Даже если меня оправдают, для меня это будет смертным приговором в любом случае! (Достает пистолет.) Все стойте на месте!

Серж поворачивается и выбегает из застекленной двери. Диксон бросается за ним и вынимает свой пистолет. Они исчезают в саду, Гастингс за ними. Два выстрела. Через секунду Гастингс медленно возвращается.

Гастингс. Все. Хелен. Он мертв?

Гастингс. Да. (Добавляет.) Может, так даже лучше. Это избавило нас от долгого и болезненного разбирательства. Дело закрыто. Я рад за всех вас. (Обращаясь к Хелен.) Надеюсь, миссис Брекенридж, что, когда вы поживете здесь подольше, вы нас простите за то, что в ваш первый день здесь...

Xелен. Я еще здесь поживу, мистер Гастингс. Возможно, и подольше. Но не этим летом. Я продаю этот дом. Мы с Харви едем в Монреаль.

Тони. А я в «Гимбелс».

Гастингс отвешивает поклон Хелен, когда они с Тони уходят наверх. Флеминг выходит справа.

Гастингс (подходит к левой двери, смотрит на Ингэлса). Что я всегда говорил, Стив. Не бывает идеальных преступлений.

Ингэлс (который не отходит от камина). Нет, Грег. Бывают.

Гастингс уходит налево. Ингэлс оборачивается посмотреть на Эдриен.

Эдриен. Что теперь будешь делать, Стив?

Ингэлс. Попрошу тебя стать моей женой. (В ответ на ее движение к нему.) Но прежде чем ты ответишь, хочу рассказать тебе кое-что. Вчера, когда ты смотрела на огонь в камине и вдруг подумала о... о чем? Не обо мне или Хелен?

Эдриен. Нет.

Ингэлс. Я знал, о чем ты подумала. Понимаешь, я знаю, кто убил Уолтера Брекенриджа.

Свет совсем приглушенный. Пятно света в середине сцены. Мы не видим ничего сзади, только две фигуры — Уолтера Брекенриджа и Стива Ингэлса. Брекенридж возится с рычагами маленького электрического коммутатора. Ингэлс стоит перед ним и говорит медленно, ровным невыразительным голосом заурядной беседы.

Ингэлс. Если сегодня в полдень, Уолтер, ты отдашь это изобретение человечеству, тогда послезавтра Советская Россия, коммунистический Китай и все остальные диктатуры, вся эта пена на поверхности земли, будет владеть тайной величайшего военного изобретения в истории.

Брекенридж. Ты опять за свое? Я думал, мы днем уже обсудили все это.

Ингэлс. Днем, Уолтер, я тебя умолял. Я никогда раньше никого не умолял. Теперь я этого не делаю.

Брекенридж. Ты мне мешаешь заниматься фейерверком. Оставь, Стив. Мне не интересно.

Ингэлс. Да, тебе не интересны последствия. Гуманистам они никогда не интересны. Все, что вы видите, это электричество в трущобах и бесплатная электроэнергия на фермах. Но вы не хотите знать, что то же изобретение и тот же ваш широкий жест развеют по воздуху смерть и отправят военное снаряжение на склад, а города сотрут с лица земли.

Брекенридж. Я не имею отношения к войне. Я рассматриваю гораздо более далекую перспективу. Я смотрю сквозь века. Что с того, что одному-двум поколениям придется пострадать?

Ингэлс. Итак, в отчаянный момент истории, когда твоей стране собственная промышленная тайна и контроль над оружием так необходимы, ты отдаешь это всем и каждому.

Брекенридж. У моей страны будут равные шансы со всем миром.

Ингэлс. Равные шансы оказаться в руинах? Вот чего ты добиваешься? Но ты никогда не поймешь. Тебе дела нет до своей страны, друзей, собственности, до себя самого. У тебя нет мужества удержать то, что принадлежит тебе, удержать это с достоинством, мудро, открыто и использовать себе же во благо. Ты даже не знаешь, что такое мужество.

Брекенридж. Я не хочу это обсуждать.

Ингэлс. Тебе до человечества нет дела, Уолтер. Если бы было, ты бы знал, что когда отдаешь что-то человечеству, отдаешь это тем самым и его врагам.

Брекенридж. Тебе всегда не хватало доверия к ближним. Твой узкий патриотизм старомоден, Стив. А если ты считаешь, что мое решение так опасно, почему не. пожалуешься на меня правительству?

Ингэлс. В правительстве слишком много друзей Сержа Сукина — в настоящий момент. Это я должен тебя остановить.

Брекенридж. Ты? Ты тут ничего не сделаешь. Ты только младший компаньон.

Ингэлс. Да, Уолтер, я только младший компаньон. Шестнадцать лет назад, когда мы основали свое партнерство и «Лаборатория Брекенриджа» начала работу, я был очень молод. Меня не волновало человечество, и меня не волновала слава. Я хотел отдать тебе большинство преимуществ, всю известность и дать твое имя моему изобретению, Уолтер, только моему, полностью, а об этом вне лаборатории никто не знает. Меня не волновало ничего, кроме моей работы. Ты знал, как надо управлять людьми. Я нет. И я согласился сделать все, как ты хотел, только чтобы иметь шанс на работу, которую я люблю. Ты сказал, что я эгоистичен, а ты — ты любишь людей и хочешь им помочь. Что ж, я видел, как ты помогаешь. А еще я видел, что на самом деле это я — «Я», эгоистичный индивидуалист, снабжаю человечество витамином X, и дешевой энергией, и электропилами (показывает на аппарат) и этим. А ты принимаешь за это благодарность и портишь все, к чему прикасаешься. Я видел, что ты делаешь с людьми. И это я дал тебе возможность это делать. Я развязал тебе руки. Теперь мне отвечать. Я тебя создал — и я тебя уничтожу.

Брекенридж быстро смотрит на него сверху, он понимает, отдергивает руку от аппарата и хватается за карман пиджака.

Что ты ищешь? Это? (Достает из кармана пистолет и показывает Брекенриджу. Потом сует обратно в карман.) Не двигайся, Уолтер.

Брекенридж (его голос слегка сиплый, но все еще уверенный). Ты выжил из ума? Хочешь, чтобы я поверил, что ты собрался меня убить, здесь, сейчас, в доме, полном людей в трех шагах от нас?

Ингэлс. Да, Уолтер.

Брекенридж. Ты готов к тому, что тебя за это повесят?

Ингэлс. Нет.

Брекенридж. Как ты собираешься этого избежать?

Ингэлс не отвечает, но берет сигарету и закуривает.

Хватит выпендриваться! Отвечай!

Ингэлс. Я тебе отвечаю. (Показывая на сигарету.) Посмотри на эту сигарету, Уолтер. Тебе осталось жить столько, сколько она будет гореть. Когда она сгорит до надписи на ней, я брошу ее на траву. Она будет лежать рядом с твоим телом. Пистолет найдут здесь — с моими отпечатками пальцев. Мой носовой платок будет найден здесь на ветке. Твои часы будут разбиты, чтобы зафиксировать определенное время. У меня не будет совсем никакого алиби. Это будет самое глупое и простое убийство в истории. И вот поэтому оно будет идеальным.

Брекенридж (страх подкрадывается к нему немного ближе). Ты... ты же не...

Ингэлс. Но это еще не все. Я отправлю твоего друга. Сержа Сукина, на виселицу за твое убийство. Он однажды пытался сделать именно то, что я сделаю за него. Пусть теперь понесет наказание. Я подставлю самого себя. А его подставлю так, чтобы это выглядело, как будто он подставил меня. Я дам ему алиби, а потом отниму его. Сию секунду он в Стзмфорде покупает газету. Но это ему не поможет, потому что в данный момент в моей комнате лежит предыдущий выпуск сегодняшнего «Курьера». Понимаешь, Уолтер?

Брекенридж (его голос осип и еле различим). Ты... Дерьмо!

Ингэлс. Хочешь знать, зачем я сегодня позволил тебе увидеть, как я целую Хелен? Чтобы обеспечить себе еще и своеобразный мотив. Такой, который и навел Сержа на мысль меня подставить. Понимаешь, нельзя, чтобы Грег Гастингс заподозрил мой истинный мотив. Не знал, что Хелен так хорошо сыграет свою роль. Я никогда не думал, что это возможно, иначе не стал бы этого делать. Это единственное, о чем я жалею.

Брекенридж. Ты... не... отвертишься...

Ингэлс. Главное для меня, чтобы Грег Гастингс не догадался об истиной природе моего изобретения. Если догадается, поймет, что это сделал я. Но я должен постараться. (Смотрит на сигарету.)Твое время вышло. (Бросает сигарету в сторону.)

Брекенридж(в отчаянной панике). Нет! Не надо! Не надо! Нельзя! (Делает движение убежать.)

Ингэлс (выдергивая пистолет). Я сказал тебе не двигаться

Брекенридж останавливается.

Не убегай, Уолтер. Прими это сразу. Если по бежишь — только поможешь мне. Я хорошо стреляю — и никто не поверит, что я выстрелил человеку в спину.

Теперь это настоящий Стив Ингэлс — жесткий, полный жизни i напряженной энергии, его голос звенит — изобретатель, рисковый человек, гений — когда он стоит, держа на мушке Брекенриджа.

Уолтер! Я не хочу, чтобы ты сделал с миром все то, что сделал со всеми своими друзьями. Мы можем защитить себя от людей, которые причиняют нам зло. Но спаси нас боже от тех, кто несет нам добро! Это единственный акт гуманизма, который я когда-либо совершил, — единственный, который можно совершить. Я освобождаю людей. Свобода страдать. Свобода бороться. Свобода рисковать. Но свобода, Уолтер, свобода! Не забудь, сегодня День независимости!

Брекенридж отворачивается и исчезает в темноте. Ингэлс не двигается с места, только неспешно поворачивается, поднимает пистолет и стреляет в темноту. Пятно света исчезает. Затемненная сцена. Затем зажигается полный свет. Ингэлс спокойно сидит на стуле, кончая свой рассказ. Эдриен спокойно молча стоит перед ним.

Ингэлс. Я рассказал это, потому что хочу сказать тебе, что не жалею. Если бы обстоятельства принудили меня отнять стоящую жизнь — я не колеблясь отдал бы свою взамен. Но об Уолтере я так не думал. Ни о Серже... Теперь ты знаешь, какой я. (Встает, глядя на нее.) Теперь, Эдриен, повтори — если еще раз хочешь, чтобы я это услышал.

Эдриен (смотрит на него с высоко поднятой головой). Нет, Стив. Я не могу это повторить. Я сказала, что влюбилась в тебя бесконечно, презренно, и была влюблена много лет. Я больше не могу этого сказать. Я скажу, что влюблена в тебя — так ужасно гордо и буду много лет... много... всегда.

Он не двигается, только медленно кивает, принимая это оправдание.

Занавес

«Думаешь ли ты, — спросила Айн Рэнд, кончив читать, — что я когда-нибудь отдам главную роль в своей истории кому-нибудь, кто не герой?»

1939 г.

ИСТОЧНИК*

Предисловие редактора

В 1938-м, посвятив три года исследованию архитектурного дела. Айн Рэнд начала писать роман «Источник». Она закончила работу над ним в конце 1942 г., а на следующий год его уже издали. Менее чем через десять лет книга уже снискала всемирную славу и к настоящему времени продалась общим тиражом в более шести миллионов экземпляров. Про то, что думает сама Айн Рэнд об «Источнике», можно прочитать в ее вступлении к изданию, посвященному двадцатипятилетней годовщине с момента написания романа.

* Здесь представлены отрывки, не вошедшие в окончательную версию романа «Источник»

Для этого сборника я подобрал два отрывка, которые были вырезаны мисс Рэнд из оригинальной рукописи; это единственные неопубликованные рассказы достаточного объема. Оба они были написаны еще в 1938 г. и относятся, скорее, к началу романа. Как и в случае с отрывками из «Мы живые», Айн Рэнд не придавала им особого значения и не редактировала. Оба заголовка придумал я сам.

«Веста Данинг» — это история о любовном романе Говарда Рорка с юной актрисой, первом в его жизни, еще до того, как он встретил Доминик. Изначально в рукописи эта история была вплетена в сюжет романа и шла в ногу с общим повествованием.

Веста Данинг являет собой яркий пример «смешанных предпосылок», как красноречиво выражалась Айн Рэнд. Отчасти она разделяет с Рорком его взгляд на жизнь, но частично она и человек второго сорта, готовый продавать свой талант за одобрение со стороны других, что она пытается оправдать благой целью. Мисс Рэнд вырезала Весту из романы, по ее словам, осознав, сколь велико сходство между ней и Гейл Винанд, новостной издательницей (которая такими же методами шла к благородной цели). В некотором отношения Веста также имеет определенное сходство и с Питером Китингом. В действительности же все это проясняется, стоит узнать о том, что некоторые из реплик Митинга сперва предназначались для Весты.

Под заголовком «Рорк и Кэмерон» я собрал две отдельные сцены с участием обоих персонажей. В первом отрывке речь идет о том времени, когда Рорк работал в Нью-Йорке под руководством Генри Кэмерона, некогда известного архитектора, который был всеми забыт. Действие второго отрывка происходит чуть позже, в доме Геллера, где Рорк, начавший заниматься архитектурным делом самостоятельно, получает свой первый заказ. По всей видимости, мисс Рэнд вырезала эти сцены из книги по причине отсутствия их важности для сюжета, сочтя, что будет излишне настолько подробно останавливаться на описании характера Рорка.

Несмотря на существенный интерес, который представляет этот материал, я до сих пор опасаюсь его публиковать. В какой-то мере эти отрывки противоречат финальной версии самого романа (что, вероятно, и стало причиной того, что их вырезали). Я с трудом представляю, чтобы Рорк, такой, каким он описан в романе, стал бы заводить роман с Вестой. Сомневаюсь и в том, что в отрывке с участием Кэмерона он мог настолько потерять контроль, чтобы ударить человека. К тому же, в этих рассказах умозаключения Рорка далеко не всегда звучат так философски, как в последней редакции «Источника». Рорк из романа, к примеру, не сказал бы, что он слишком эгоистичен, чтобы любить кого-либо (в романе он заявляет, что эгоизм — это предусловие любви). Он также не стал бы говорить, что ненавидит мир, без весомой причины. Но даже отступая, я до сих пор не могу назвать Рорка из этих рассказов каноничным: он часто переступает рамки задуманного для него Айн Рэнд, порой представая то слишком суровым по отношению к Весте, то чересчур отрешенным и нелюдимым. Без всяких сомнений, все это вопрос тщательного подбора слов и отшлифовки подробностей, которую бы Айн Рэнд нeпременно провела, будь у нее желание оставить эти сцены в книге.

Несмотря на все опасения, я не смог убедить себя в том, что следует оставить эти истории неопубликованными, и том>’ есть одна причина: они слишком хорошо написаны. Как-то мисс Рэнд даже поделилась со мной, что ей было жаль вырезать из книги эпизод с Вестой Данинг, потому что он принадлежал к «одному из лучших этапов моей творческой карьеры». Это абсолютная правда, и эти слова как нельзя более точно описывают подход писательницы к процессу создания произведений. Даже в этом неотредактированном материале можно заметить характерные особенности взрослой прозы Айн Рэнд. Ее стиль, как ничто другое, в полной мере демонстрирует тот уровень литературного мастерства, которого она достигла за десятилетие.

Основы ее философии также находят отражение в том стиле, который она использовала при написании этих отрывков. И я конечно же имею в виду ее умение совмещать конкретику с абстракцией.

С точки зрения философии Айн Рэнд является последовательницей Аристотеля. Она не верит ни в абстрактный мир Платона, ни в то, что понятия являются следствием случайного общественного договора. Следуя идеям Аристотеля, она утверждает, что мир физического бытия является реальным и что он может быть осмыслен человеком при помощи способности абстрактно мыслить. Утверждаемые ею истины не являются сверхъестественными или условными, они относятся к рациональным формам познания, основанным на объективных фактах, которые мы получаем в процессе восприятия нашими органами чувств. (Конкретно о теории понятий Айн Рэнд можно прочитать в ее книге «Введение в философию познания объективизма».) Таким образом, присущими для человека способами познания остаются восприятие и осмысление, но только при условии объединения их в одно целое, что, по сути, и символизирует слияние конкретики с абстракцией.

Склонность к объединению темы с сюжетом является одним из других средств выражения эпистемологии в литературном творчестве Айн Рэнд. Сюжет романа писательницы обычно представляет собой целенаправленно развивающуюся последовательность событий, а не состоит из случайностей. События выстраивают общую идею этой темы, которая передается сюжету и подразумевается под ним, а не накладывается на него в произвольном порядке. Если короче, то сюжет — это последовательность конкретных событий, выраженная и содержащаяся в абстрактных понятиях.

Та же эпистемология является неотъемлемой частью описаний внешности, человеческих поступков или, что куда деликатнее, скрытых эмоций. Стиль образуется путем объединения описываемых фактов с их значением.

Рассмотрим это на примере следующего абзаца, который описывает, какой предстает Веста на экране:

...Она позировала камерам под неправильными ракурсами, не умела как следует накладывать грим перед съемками; у нее были слишком длинные губы, худые щеки, неухоженные волосы, и двигалась она все так же резко и криво. Она являлась воплощением всего того, что в фильме не должно появляться, прямым противоречием всем мыслимым и немыслимым стандартам красоты, она была дикой, необузданной, поражающей, как сильный порыв свежего ветра. В киностудии полагали, что ее просто на дух не будут переносить, но вместо этого зрители внезапно стали поклоняться ей. Она не была даже симпатичной, как не была утонченной, спокойной и милой; в характерах ее экранных героинь блестела холодная сталь кинжала, в них не оставалось ничего из предписываемого сценарием образа чахлого цветочка. Один из рецензентов подметил, что ее персонажи — будто нечто среднее между средневековым пажом и напарницей гангстера. Она добилась невозможного — стала первой женщиной, которая осмелилась так красиво подчеркнуть свою силу на экране.

Абзац начинается с описания губ Весты, волос, движений и прочего. Эти описания воспроизводят конкретную действительность, давая определения физическим данным молодой Кэтрин Хепберн, чтобы мы могли представить происходящее (Веста на экране) собственными глазами. На основе этого нашему вниманию предлагают предварительные абстрактные понятия, служащие первым слоем значения для этих фактов; становится ясно, что Веста «...не была даже симпатичной, как не была утонченной, спокойной и милой...», а «...была дикой, необузданной, поражающей, как сильный порыв свежего ветра..». И мы принимаем это дополнение к описанию персонажа, мы видим внутри этого логику потому, что мы знаем о сопутствующих этим абстрактным понятиям фактах. Затем нашему сознанию показывают яркие картины, в которых заключены разные понятия со схожим смыслом (например, сталь кинжала, напарница гангстера), что, с одной стороны, помогает нам представлять действительность объективной, а с другой — позволяет развивать значения дальше. Все эти изображения естественным образом всплывают в памяти из уже прочитанных выше отрывков и не воспринимаются нагим разумом как чуждые эпитеты. В конце концов на верхушке этого сооружения возводится единственная абстракция, которая объединяет все предыдущие составляющие общей картины — и факт, и предварительные абстрактные понятия, и изображения. Перед нашим вниманием предстает готовое общее представление, которое описывает определенное значение, подводя нас к заключительному: «...[она] стала первой женщиной, которая осмелилась так красиво подчеркнуть свою силу на экране...» К этому времени нам уже не приходится гадать над значением, сокрытым в крайне абстрактном понятии «сила», ведь мы знаем, что оно вобрало в себя в данном контексте потому, что мы сами наблюдали поэтапно за развитием общего представления об этом понятии. И мы верим в это понятие, нам не кажется, что оно изнутри пустое, или что оно было использовано случайно, или что нам обязательно было необходимо его подтверждение автором в словесной форме. Мы даже не чувствуем, что оно является заключением, происшедшим от продолжительного подтверждения этого факта (хотя в действительности так оно и есть). Мы воспринимаем это как само собой разумеющееся, как то утверждение, к которому мы пришли самостоятельно.

Конечно же этот метод не используется в каждом абзаце. Он приходит на помощь только тогда, когда того требует произведение. Порядок построения логических цепочек, от фактов к общей картине и конкретизированному абстрактному понятию, тоже варьируется, как и входящие в него этапы — их может быть как больше, так и меньше. Но сам подход, его форма, в той или иной мере актуален для всего произведения. Это одна из тех деталей, что наполняют литературу Айн Рэнд такой силой. Конкретные понятия сами по себе бессмысленны, они надолго и не закрепляются за объектом. Абстракции сами по себе слишком неясны и несодержательны. Но конкретика при свете абстракции приобретает подлинное значение и, как следствие, откладывается в нашем сознании; абстракция же при свете конкретики приобретает точность, реалистичность и убедительность. В результате оба аспекта описаний становятся важными для читателя, который моментально может оценить живость восприятия и четкость рационального мыслительного процесса.

Очень важной особенностью метода, используемого Айн Рэнд, является то, что конкретные объекты действительно предстают конкретными, то есть такими, которые могут быть восприняты на уровне чувств. Все описание должно выглядеть так, чтобы читатель мог представить это по-настоящему. Хотя опять же описания должны выкладывать путь абстракциям, таким образом являясь избирательно отобранными. В них не должно быть преждевременных дополнений и неуместных данных, пускай и являющихся естественными. В описаниях должны присутствовать те и только те факты, которые необходимы для того, чтобы читатель смог воспринять сцену с той стороны, с которой автор и задумывал ее как доступной восприятию. От автора при этом требуется обладать особой изобретательностью и иметь целенаправленный подход к делу. Автор должен непрерывно придумывать описательные детали, обдумывать свежий взгляд на происходящее, подбирать красноречивые сравнения, что в итоге поможет читателю быть уверенным в том, что действительность поддается восприятию и содержит в себе скрытое значение, особым образом заготовленное для него автором.

Для примера, в одной из частей рассказа мисс Рэнд желает передать чувство беспомощности, овладевавшее Вестой в постели с Рорком, передать отчаянную потребность в признании ему в любви и в то же время стремление сокрыть это от его равнодушия. Мисс Рэнд не описывает конфликт в общих условностях. Она оживляет его посредством описания, доступного восприятию, оригинального, но заключающегося лишь в употреблении отдельные деталей, рассказывающих об имеющих место фактах: «...Он молча слушал, как она шептала ему запыхавшимся голосом, не в силах сдержаться: „Я люблю тебя, Говард... Я люблю тебя.. Я люблю...“, — следил за тем, как она целовала его руки и плечи, как шептала губами эту фразу его коже...»

Можно запросто представить эту сцену, словно взятую из какого-то кинофильма. И все, что тут могло подразумеваться, оказывается на поверхности, все понятно из контекста, как доступен вниманию и элемент попытки сокрыть чувства [«...Но она не была собой, как и он,..»).

Следующее требование, которое предъявляет своему стилю Айн Рэнд, это точное использование языка.

Мисс Рэнд должна использовать точную информацию, которая привела к абстракции, и точно охарактеризовать саму абстракцию, к которой пришла. На любом из этих уровней будет недостаточно приблизительностей или неопределенностей; такое отсутствие необходимой конкретики ослабит или разрушит внутреннюю логику повествования, следовательно, на силе влияния текста и его целостности это тоже отразится. Таким образом, мисс Рэнд весьма щепетильна в плане подбора даже самого незначительного оттенка коннотации в случае вероятной опасности его излишнего обобщения, неправильного или нечеткого осмысления. Она щепетильна и в отношении любых словесных конструкций, которые могут затуманить путь к тому смыслу, который она пытается ухватить. Она желает, чтобы и факты и значение представали перед читателем незамутненными, безошибочными, такими, какие они есть на самом деле. (Она часто укоряла тех писателей, которые приравнивали красочность к двусмысленности.)

К примеру, когда Рорк впервые встречает Весту, она ему сразу начинает нравиться — и это факт, но одного глагола «нравиться» тут недостаточно. Как точно описать его чувство? «...Казалось, теперь он понимал, какое выражение лица этой девушке свойственнее всего — холодная отстраненность, граничащая с безразличием. По правде говоря, именно это его и привлекло, когда он услышал ее голос...» Или же, на уровне значения: когда Веста ощущает безразличие Рорка в постели «... ночи, что провели они вместе, не давали ей никаких прав...». И за последними двумя словами сразу же следует: «... ни права на уверенность в друге, ни даже права на вежливость прохожего на улице...». Теперь мы и правда понимаем, что означало для нее «никаких прав».

Подобным же образом Айн Рэнд управляет языком в своих диалогах. Один из ее поклонников как-то отметил, что персонажи ее книг говорят неестественно — совсем не так, как разговаривают настоящие люди. Они просто утверждают значения, вносимые во фразы. И утверждают это наверняка. (Это правдиво даже в отношении злодеев из ее произведений, которые не стремятся общаться, а, наоборот, стараются общения избежать.) Когда Веста испытывает двойственность переживаний по отношению к Рорку, в описаниях ее борьбы с этим чувством, в описаниях попыток обозначить оба этих чувства присутствует поистине хирургическая точность, во всей своей сложности и противоречивости.

...Это просто невероятно! Ты... — и тут ее голос дрогнул, и она вдруг заговорила мягко, почти умоляюще: — Говард, я люблю тебя, Я не знаю, что это за любовь и почему все должно быть, как есть. Я люблю тебя и не могу выносить. А еще, я бы тебя не любила, если бы была в состоянии выносить, если бы ты был иным. Но ты, такой, какой есть, — пугаешь меня, Говард. Я не знаю почему. Это пугает меня, потому что оно есть во мне, а я его не хочу. Нет Потому что я хочу это что-то во мне, но желала бы не хотеть...

Из одного столь тщательного старания и научной точности можно было бы создать неповторимый литературный стиль. Но у Айн Рэнд все это входит в одно целое, даже столь, как некоторым могло бы показаться, противоречивые приемы: экстравагантная драма, живая совокупность мысленных образов, страстное оценивание (как читателем, так и автором). Вкратце, чувства эмоциональной вовлеченности верховодит в ее стиле. Чувство эмоциональной вовлеченности не может быть противоречивым, оно является непременным атрибутом стиля, последовательностью чередующих элементов абстракции. Автор, способный опознать абстрактную ценность конкретных фактов, способен судить и о значимости предъявляемых ими ценностей. Разум, который перестает спрашивать о чем-то «Что это?», переходит на следующий фазу, где его вопросом становится «Ну и что?», с готовностью предоставляя нам простой ответ. Тот стиль, который описывает конкретные факты без отсылок к абстрактным понятиям, выглядит сухим или усмиренным (как у Синклера Льюиса или Джона О’Хары]. А стиль, описывающий абстрактные понятия без отсылок к конкретным фактам, при попытке его оценить окажется напыщенным и лихорадочным (как у Томаса Вулфа). В сравнении с обоими видами стилей у Айн Рэнд прослеживается их редкое сочетание: тщательнейшим и осторожнейшим образом проанализированная фактичность вкупе с интенсивной, раскованной эмоциональностью. Первая позволяет поверить во вторую и достойна уважения, а вторая наполняет первую волнительностью.

Настоящие романтические писатели XIX в. (сейчас их таких не осталось) подчеркивали волнующие их ценности в своих работах, и часто это приводило к еще большей красочности, к торжеству драмы и страсти. Но они обычно добивались этого, отвлекаясь на мир прошлого или нее на мир фантазий, то есть забывая о современной для них действительности. Настоящие натуралисты, которые жили около двух поколений назад, подчеркивали те же самые ценности, но очень часто достигали похвальной точности в воспроизведении окружавшей их действительности, правда, обычно ценой отсутствия вместительных абстракций, общих значений и субъективных оценок. (Сегодняшние писатели обычно и вовсе отрекаются от всего и ничего не достигают.) Творчество же Айн Рэнд (как и философия), путем объединения двух составляющих человеческого познания, то есть восприятия и осмысления, добивается возможности вместить в себя как факты, так и ценности.

Айн Рэнд описывает свой стиль как «романтический реализм (более подробно об этом можно узнать в работе «Романтический манифест»). Это определение применимо к ее творчеству на каждом уровне повествования. Для нее «романтизм» не означает бегство от жизни, а «реализм» не приравнивается к бегству от ценностей. В мирах, которые она творит в своих романах, нет места несбыточным фантазиям, но есть место тому миру, который может существовать (по принципу реализма), и тому, который должен существовать (принцип романтизма). Ее персонажи — это не рыцари в сияющих доспехах или марсиане в космических кораблях, но архитекторы, бизнесмены, ученые, политики — люди нашей эры, которые имеют дело с современными, актуальными проблемами (реализм) и представляются читателям не жертвами обществами, а его героями (или злодеями), облик -которых складывается на основе их собственного выбора и ценностей (романтизм).

С таким же успехом определение «романтического реализма» можно применить и к ее стилю. Воспроизведение конкретики, обязательство по отношению к фактам, старательная точность и ясность описаний — это проявления реализма в самом высоком его смысле. Привязанность к действительности как таковой. А обязательства по отношению к абстракции, к широким значениям, к субъективным оценкам, драме и страсти — это непременные атрибуты романтизма.

Повествование Айн Рэнд (как и любого другого писателя) живет только благодаря абстракциям (словам). Благодаря ее способу их выражения она может закладывать в них смысл определенного момента действительности, передавать через них ощущения, порождаемые этим процессом. Читателем такое творчество воспринимается как всплеск силы, который затрагивает его на всех уровнях — на уровне чувств, разума и эмоций.

И хотя повествование Айн Рэнд осознанно, оно не занимается самосознанием, лишь течет дальше, естественно, расчетливо, непринужденно. Она не оглушает, как пиротехнический залп (хотя в какой-то мере так оно и есть). Как и со всей великой литературой, это неповторимое творчество затрагивает струны человеческой души неумолимостью.

Все описанное мной выше в достаточной мере объясняет причины, по которым я все же захотел опубликовать эти отрывки. Воспринимайте их как самостоятельные произведения. И «Веста Данинг», и «Рорк и Кэмерон» являются достойным заключением к истории о многолетней кропотливой работе Айн Рэнд над совершенствованием своего мастерства.

Следующие два рассказа являются неоспоримым доказательством того, сколь многого добился автор рассказа «Муж, которого я купила» за двенадцать лет.

Леонард Пейкофф

ВЕСТА ДАНИНГ

Снег лепил так сильно, что казалось, будто кто-то в небесах изо всех вытряхивал весь пух из подушек. Снежинки беспрестанно застилали ему взор, оседая на ресницы, и Рорк едва мог разглядеть входную дверь. Он стряхнул белую пыль с воротника изношенного пальто, того самого, которое верой и правдой прослужило ему все то время, что в Нью-Йорке бушевали февральские бураны. Он отыскал вход, прошел внутрь и оказался в темном зале, где горела одинокая лампа, своим мерцанием плетя на снегу у порога причудливую мозаику из вьющихся змеек, сотканных из светотени. Весь снег, который он стряхнул с шапки в подставленную ладонь, тут же превратился в талую воду. Он неспешно пошел дальше в непроглядный мрак, к лестнице, по которой ему предстояло преодолеть шесть этажей.

Обеденное время давно прошло, и лишь едва уловимый аромат сыра да лука, доходящий откуда-то из-за закрытых дверей, напоминал об этом. Ему пришлось работать допоздна. В офис внезапно поступило три новых указания, и к тому моменту Кэмерон исчерпал уже весь запас богохульств, действовавших не хуже живительного тоника.

— Прямо как в старые добрые дни, — усмехался Симпсон.

Так они и сидели весь вечер, при тусклом свете ламп, обдуваемые сквозняками, поглядывая на улицу и на засыпанные снегом подоконники в томительном ожидании хотя бы намека на скорую весну.

Рорк был просто измотан, перед глазами у него до сих пор бежали вереницами тонкие черные линии, которые ему приходилось безошибочно чертить весь день; поднимаясь по лестнице, он то и дело смыкал отяжелевшие веки, дабы хоть как-то избавиться от плывущих перед глазами белых паутинок на красном фоне. Но все же эта усталость его воодушевляла, требовала действовать, а не отдыхать, и он быстро продолжал подниматься наверх.

Он дошел до четвертого этажа и остановился. Высоко на темной стене, на грязном стекле окна, за которым беспрестанно порхали снежинки, плясал светло-красный отблеск света. И тут из-за двери его комнаты, находившейся двумя пролетами выше, до него донесся чей-то голос. Он в изумлении прислушался:

...но не задавай вопросов. На них не стану отвечать.

Есть выбор у тебя: принять меня

или пойти своей безмолвною, бесславною дорогой

и невоспетым пасть в безвестной битве.

Перед тобой стою я, безоружна — с одною лишь уверенностью

пламенною в сердце,

непоколебимой, неизменной и неразделенной.

В грядущей битве победу мы одержим хоть сейчас,

если пойдешь со мной ты. Мы переживем

осаду Орлеана, свободу защитим.

И выйдем победителями, верю!

Голос был напряжен до предела, почти срывался, едва справляясь с охватившими его обладателя эмоциями. Он фальшивил в самых неожиданных местах и произносил слова совсем не так, как следовало бы это делать на сцене, будто в исступлении, абсолютно не контролируя речь, лишь надсмехаясь над этим. Голос лунатика, не осознающего даже то, что осе происходящее с ним есть явь, пребывающего в диком экстазе от своего сна.

Затем он замолчал, и из комнаты уже не доносилось ни звука. Рорк быстро поднялся и распахнул дверь.

В центре комнаты, спиной к нему, стояла девушка. Услышав, как дверь стукнулась о стену, она мгновенно развернулась, да так, что он далее не успел уловить глазом это движение. Но вот она уже стояла к нему лицом, будто только что поднявшись с пола и на миг замерев. Кончики ее коротких каштановых волос еще покачивались от резкого движения. Тело ее застыло в каком-то странном, неестественном положении, за исключением длинных стройных ног, которые просто не могли так смотреться, даже нелепо расставленные на ширине плеч.

— Что вам здесь нужно? — резко и гневно бросила она.

— Вообще-то, — сказал Рорк, — я хотел вас спросить о том же.

Она посмотрела на него, затем быстро окинула взглядом комнату.

— О, полагаю, это ваша комната, — угасшим тоном сказала она. — Простите.

Она резко двинулась в сторону выхода, но он встал у нее на пути.

— Что вы тут делали? — спросил он.

— Вы сами виноваты. Надо закрывать комнату, когда уходите. Тогда вам не придется злиться на людей, которые к вам заходят.

— Я не злюсь. И я не храню тут ничего такого, из-за чего ее бы стоило закрывать.

— А вот я злюсь! Вы ведь меня слышали, не так ли? Так почему же не постучались?

Но она в упор смотрела на него, широко раскрыв глаза, и вскоре он уже наблюдал за тем, как ее лицо приобретает то же выражение, что было и у него. И вдруг она улыбнулась, широкой, непринужденной улыбкой, перед которой было невозможно устоять, и с ее лица исчезли и злость, и сомнение, и удивление. Он никак не мог понять, считать ли ее привлекательной: беспокойство могло вызвать не само личико девушки, а разве что выражения лица, сменяющиеся одно за другим, как в бесконечной кинопленке, вращающейся где-то у нее внутри, под этим самым миловидным лицом. Он подметил также и ее длинные губы, слегка вздернутый, аккуратный носик, темно-зеленые глаза. Однако в каждом ее выражении лица проскальзывала какая-то особенность, определенный набор качеств, который для нее был наиболее родным — целеустремленность, сила воли, внимательность. Во всех остальных выражениях лица, где не присутствовали именно такие черты, словно чего-то не хватало, и на них его сознание не могло даже сосредоточиться. Казалось, теперь он понимал, какое выражение лица этой девушке свойственнее всего — холодная отстраненность, граничащая с безразличием. По правде говоря, именно это его и привлекло, когда он услышал ее голос.

— Простите, что вам пришлось слышать все это, — она вырвала его из раздумий, нотка упрека по-прежнему звенела в ее голосе. — Я не хочу, чтобы кто-либо слышал такое... Но ведь это вы. Так что ничего страшного, верно?

— Почему? — спросил он. —Я не знаю. А вы?

— Думаю, да. Все в порядке. Что вы декламировали? —Жанну д’Арк. Это из старой немецкой пьесы. Ни вам, ни кому-либо другому не будет интересно.

— Где вы собираетесь выступать?

— Пока нигде. Здесь эта пьеса пока не нашла спонсора. Но я готовлюсь к роли, которую будет играть Полли Мэй, из той части, что называется «Ты говоришь мне», для театра «Маджестик». Первое выступление назначено девятнадцатого февраля. Только не приходите. Я вам билетов не достану, не хочу, чтобы вы это видели.

— Я и сам не хочу. Но мне интересно узнать, как вы попали в этот театр."

— А, ну тогда присядьте, --- с неожиданной легкостью рассмеялась она. — Хотя ото вы должны были предложить мне присесть.

И, сказав это, девушка села на край его стала и стала качать ногами.

— Не волнуйтесь, — сказала она, — я здесь ни к чему не прикасалась. Это все из-за Хелен, моей сожительницы. Я против нее ничего не имею, кроме того, что у нее восьмичасовый рабочий день. Я имею в виду, что она возвращается домой к пяти вечера. Я все надеюсь па то, что кто-нибудь вынудит ее изменить свое расписание, но нет же, она каждый вечер проводит дома. Она секретарь местного склада. А у вас чудесная комната. Немного неряшливо тут, зато столько свободного места! Вы явно не можете оценить всю прелесть этого, не живя в заваленной вещами комнатушке. Да что там, вы в других комнатах этого дома, наверное, вообще не бывали. Как бы то ни было, моя комната прямо под вашей, на пятом этаже. И вот, когда я хочу порепетировать, а эта Хелен сидит там, не вылезая, мне приходится идти на лестницу. Понимаете, к чему я?

— Нет.

— Ну, вы выйдите тогда наружу — сразу почувствуете, как там холодно сегодня. А я увидела, что у вас дверь приоткрыта, и не смогла устоять. Слишком неразумно было бы упустить такой шанс. Вы когда-нибудь замечали, как окружающее пространство влияет на голос? Думаю, я просто успела позабыть о том, что сюда в конечном счете кто-нибудь может вернуться... Меня зовут Веста Данинг. А вас, судя по всему — Говард Рорк. Тут повсюду это имя — ну и забавный же у вас почерк! — и вы архитектор.

— Говорите, ни к чему даже не прикасались?

— Да я просто просмотрела ваши чертежи. Вот, например, этот — такой диковатый, но все же просто чудесный! — так она и металась по всей комнате от одного чертежа к другому, пока вдруг не остановилась, словно до предела нажав на тормоза, у шкафа, который Рорк специально построил для хранения чертежей. Она всегда останавливалась так резко, как будто иначе бы ее продолжало против воли нести вперед, а потому было просто необходимо сделать волевое усилие, чтобы оказаться в нужном месте. Она двигалась по инерции, и, наоборот, ей нужен был толчок силы, чтобы она могла задержать себя в покое.

— А вот этот, — сказала она, вытаскивая один из чертежей, — черт побери, что на всем белом свете могло вас натолкнуть на подобную фантазию? Вот стану я известной актрисой — обязательно найму вас, и вы построите для меня дом!

— Когда вы станете известной актрисой, — ответил он, — вам уже не захочется иметь такой дом.

— Почему это? — спросила она. — Вы что, имеете в виду, из-за Полли Мэй? — мрачно уточнила она. — Странный вы человек. Думаю, никто этого не поймет так же хорошо, как я... Но и другой вариант вы слышали.

— Да, — кратко сказал он и посмотрел на нее.

— Слышали. Знаете... Вот поймете и то, что для меня это будет значить, когда я стану известной актрисой.

— Думаете, зрителям понравится?

— Что?

— Жанна д’Арк

— А мне все равно, если им не понравится. Я заставлю их полюбить ее. Не собираюсь показывать им то, чего хотят они. Заставлю их просить меня показать то, чего хочу я. Над чем вы смеетесь?

— Ни над чем, я не смеюсь. Продолжайте же.

— Знаю, о чем вы думаете. Что в целом актерское мастерство и все такое — это так ничтожно и убого. Я тоже так считаю. Но про то, что я собираюсь сделать, этого сказать будет нельзя. Я не хочу вечно быть звездой. В конце концов, у меня и внешность не лучшая. Но я не за этим гонюсь. Я терпеть не могу ее, эту Полли Мэй. Но я ее не боюсь. Мне необходимо использовать ее,,чтобы дойти до того, до чего я хочу. А чего я в итоге хочу — так это убить ее. Чтобы это означало ее конец, в умах всех тех, кого заставляли любить ее. Просто ради того, чтобы раскрыть перед всеми иные варианты, показать, сколь велико их множество и как их прячут от народа. И они будут жить, раскрываться во мне, я буду оживлять их, когда сам Бог не сумел... Слушай, я никому такое никогда не рассказывала, почему же сейчас говорю это тебе?.. Ох, ладно, меня не заботит, слышишь ты это или нет, понимаешь или нет. хоть я и думаю, что понимаешь. Но чего я жажду, так это...

— «...одной лишь уверенности пламенной в сердце, непоколебимой, неизменной и неразделенной».

— Не смей! — яростно воскликнула она. — Ой, — мягко прибавила, — как вы смогли это запомнить? Вам что, понравилось? — Она встала к нему вплотную и тревожно смотрела на него. — Понравилось?

— Да, — сказал он, и она уже заулыбалась. — Только не радуйтесь, — добавил он, — скорее всего, это означает, что больше никому не понравится.

— Ну и черт с ними. — И пожала плечами.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать. А что?

— А вас люди не спрашивают об этом, когда вы говорите с ними о чем-то, что для вас важно? Со мной — так всегда.

— А вы заметили это? Что с ними происходит, когда они становятся старше?

— Не знаю.

— Может быть, мы и не узнаем, мы с вами.

— Может быть.

Она увидела пачку сигарет, торчавшую у него из кармана, протянула за ней руку, вытащила и спокойно предложила ему, взяв одну себе. Она стояла и курила, смотря на него сквозь облачка дыма.

— Вам известно, что вы очень красивый?

— Что? — рассмеялся он. — Впервые слышу о та ком.

— Ну, на самом деле не так чтобы уж... Вот только я люблю смотреть вам в лицо. Вы кажетесь таким., неприкасаемым. Интересно было бы взглянуть на вас, если бы эта маска как-нибудь не выдержала.

— Что ж, по крайней мере, вы честны.

— Как и вы. А еще вы самоуверенны.

— Возможно. Называйте это самоуверенностью, если вам угодно. Только с чего вдруг?

— Потому что вы будто не заметили, как я сделала вам комплимент.

Она открыто улыбалась ему, беззаботно и немного отчужденно. Не отражалось на ее лице никаких зазывающих жестов, не было никакого кокетства, только спокойный, слегка удивленный интерес. Но все же у нее сейчас было совсем не то лицо, как когда она говорила о Жанне д’Арк, и он нахмурил брови, вспомнив, что устал.

— Тогда не делайте мне комплиментов, — сказал он, — если хотите приходить сюда снова.

— А я могу? — воодушевленно спросила она.

— Так, смотрите, как мы сделаем. По утрам я буду передавать вам свой ключ — лучше мне все-таки держать комнату закрытой, потому что я не хочу, чтобы кто-то еще тут сидел и изучал мой почерк, — буду просовывать его вам под дверь. Можете репетировать хоть весь день, но старайтесь заканчивать часам к семи. Не хочу, чтобы у меня были посетители к тому времени, как я возвращаюсь домой. Когда уходите, ключ кидайте мне в почтовый ящик.

Она посмотрела на него круглыми глазами.

— Это самый гадкий способ оказать кому-либо столь щедрую услугу, о котором я только могла бы подумать, — наконец сказала она. — Ладно, я вас больше не побеспокою. Но ключ — оставляйте. Третья дверь направо, этажом вниз.

— Завтра вы его получите. Теперь ступайте, у меня еще есть дела.

—А можно мне, — попросила она, — иногда задерживаться по вечерам и отступать от четкого графика минут на десять хотя бы?

— Не знаю. Быть может.

— Доброй ночи. Говард, — она улыбнулась ему из-за порога. — И спасибо.

— Доброй ночи. Веста

Уже настала весна, и окна в комнате Рорка были постоянно раскрыты, а Веста Данинг долгими светлыми вечерами сидела на подоконнике, наблюдая за тем, как вдали длинные линии огоньков мерцают среди темных контуров города, а на уровне ее носа, еще дальше, возвышается сияющий шпиль небоскреба. Рорк с пола, лежа на животе, наблюдал за ней и за алеющим от заката небом. Обычно он не видел ни того ни другого, но она давно это поняла и стала относиться к этому, как к чему-то самому собой разумеющемуся, не удивляясь, но и не возмущаясь. Она вдыхала прохладный городской воздух и тайком улыбалась при мысли о том, что он позволял ей сидеть здесь подольше, а сам порой даже не замечал этого.

Она часто нарушала наказ и оставалась в комнате до его возвращения. Сперва, наверное, потому, что слишком увлекалась работой и забывала про время. А через некоторое время — уже потому, что забывала про работу и смотрела на часы, с беспокойством ожидая, когда же он придет. Иными вечерами он все же прогонял ее, так как ему нужно было заниматься делами, а иногда — позволял ей оставаться на час или два. Для него в этом практически не было разницы, и за это она уже была готова возненавидеть его. А потом и себя — за то, что наслаждается болью, которую он ей причиняет своим безразличием.

Они лениво перекидывались фразами, бесцельно разговаривали то об одном, то о другом. Обычно говорила она, а он лишь молчал. У нее было несколько друзей, у него их не было вовсе. Невозможно было предугадать, какую тему она поднимет следующей, со свойственным для нее внезапным воодушевлением; казалось, ее интересует все на свете, тогда как его почти ничего не заботило. Она разговаривала о пьесах, людях, книгах, задержках, духах, зданиях и порой внезапно добавляла что-нибудь вроде:

— А что ты думаешь о том убийстве, случившемся на бензоколонке?

— О каком убийстве? На какой бензоколонке?

— Ты новости не читаешь? Тебе стоит поглядеть, что из этого раздувает газета «Винанд».

Очаровательно, у них там прямо оргия, что ли.

— Никто, кроме домохозяек и проституток, не читает «Винанд».

— Но они же публикуют такие страшные фотографии!..

А потом еще вдруг:

— Говард, как ты думаешь, существует ли вообще бесконечность? Потому что, если ты над этим поразмыслить, так или иначе, то смысла в этом практически нет — и тут я решила, что...

А еще:

— Говард, Говард! Ты все еще думаешь, что когда-нибудь я стану великой актрисой? Однажды ты так сказал. — И после этого ее голос сразу станет мрачным, ровным и низким.

И Рорк стал замечать, что именно такое ее поведение заставляет его в чем-то сомневаться и даже уделять ей внимание. Когда она говорила о своем будущем, то всегда была напряжена, словно стрела, приложенная к тонкому древку, замершая, готовая, нацеленная на предстоящую борьбу и жаждущая, чтобы та наконец началась, до того, как порвется тетива. Она терпеть не могла разговоров об этом, но что-то в нем заставляло ее поднимать эту тему. А дальше она уже часами говорила об этом бесцветным, недружелюбным голосом, и губы ее дрожали. Она не заметит, что он ее внимательно слушает, а он будет слушать с широко раскрытыми глазами, как будто в нем щелкнул какой-то переключатель. И он будет обращать внимание на ее хрупкие, сутулые плечи, на изящную линию ее шеи на фоне неба, на ее странную, такую неправильную, но всегда грациозною позу.

Она не знала, есть ли в ней бесстрашие и стремление к чему-либо. Веста боролась со всем этим так, как привыкла, ибо родилась такой и не было у нее иного выбора, как не было и времени на него. Она не замечала, как давит на нее бедность, в которой она жила, или страха перед приходом арендатора, не придавала значения даже тем дням, когда оставалась без обеда. Ее постановка, та самая, которую она так не хотела показывать Рорку, закрылась спустя всего две недели показа. После этого она нарезала круги вокруг кабинетов самых разных театральных продюсеров и всегда оставалась мрачна и упряма, не жаловалась и не задавала вопросов. Работу она не нашла, но даже это ее не злило и не расстраивало.

Весте было восемнадцать, у нее не было ни родителей, ни цензоров, ни собственной морали. Она была невинна, во всем своем безразличии, не соответствующая законам этого мира.

И она была отчаянно влюблена в Рорка.

Она знала, что ему это известно, хоть сама никогда не заговаривала об этом. Казалось, это его не раздражало, но и не льстило. Порой она пыталась понять, почему же он так часто позволял ей оставаться у него и почему они дружили, если она для него ничего не значила. После этого она решала, что все же не полностью безразлична для него, но в какой именно степени и благодаря чему — так и не могла выяснить. Ему нравилось само ее присутствие в своей комнате, но в этом и заключалась вся странность. Веста сомневалась, что он хотя бы голову повернет, если вдруг она сорвется с подоконник и упадет. Порой она вся горела решимостью и хотела дотронуться до его руки, пробежаться пальцами по коже на том участке тела, который не был прикрыт рубашкой. Но она знала, что даже если ей это удастся, то он все равно останется для нее чужим. Были дни, когда она так ненавидела его что была рада понимать, что может прожить и без него. Но всегда возвращалась — за безразличным любопытством в его глазах. Пусть это было безразличие, но оно хотя бы было направлено на нее. И как вскоре стало понятно Весте, она удостоилась от него большего, чем кто бы то ни было другой

Порой, теплыми весенними вечерами, они выбирались покататься на пароме в Статен-Айленд. Ему безумно нравилась эта поездка, а он был от нее одновременно И в восторге, и в ужасе. Ей нравилось проводить с ним ночь на полупустой палубе, когда тьма подступала к ним со всех сторон, и даже светлые огоньки, горевшие на пароме, не могли ее разогнать. И в этой непроглядной темноте она любовалась упрямой линией его переносицы, подбородком, резко выделяющимся на фоне черной воды, и впалыми щеками. Он перегибался через перила и глядел на сонный город, и где-то там на большой высоте горели две красные точки. И в этот момент она осознавала, каково это, умирать, потому что сама она не существовала, как и все те здания вокруг, которых было не видно в сплошной черной мгле. Не существовало ни парома, ни воды, ничего — только мужчина у перил и те огни, которые видел он сам. Порой она вставала с ним рядом и как бы случайно задевала рукой его руку, плотно держащуюся за перила. Он не убирал руку, а поступал куда хуже — попросту не замечал произошедшего.

Летом она уезжала на три месяца в турне, вместе с участниками репертуарного театра. Она ему не писала, а он и не просил. Когда же она вернулась осенью, то он был рад этому, достаточно рад для того, чтобы проявить это. Но ей от этого легче не стало, ведь она понимала, что за его радостью скрывалась уверенность в том, что она вернется, и вернется прежней — неулыбчивой, мрачной и все так же жаждущей его общества; она все так же будет злиться, и ее будет переполнять счастье от одного того, что она знает о том, что у нее на душе.

Потеряв терпение и обозвав одного из продюсеров так, как ей всегда хотелось, она все же заполучила одну из ролей в новой постановке, которая должна была пойти той же осенью. Правда, непосредственное участие она принимала лишь в одной из частей пьесы. Она даже позволила Рорку прийти и посмотреть на нее. И за тем шесть минут, что были уделены ей на сцене, она увидел новую Весту Данинг, невероятное создание, полностью свободное от всех оков, естественное в своей фантастичности. Для нее не существовало декораций и зрителей, для нее не были писаны правила. Жесты ее были сумбурны, ударения она ставила невпопад, улыбалась в грусти, была мила в неумолимости — все шло не так. как должно было, но при этом выглядело просто безукоризненно. Неизбежное великолепие безумия. И на эти шесть минут для нее не существовало ни театра, ни сцены— лишь юный, излучающий свет голос, переполненный до краев силой и верой в себя. В одной из рецензий, появившихся на следующий день, отметили великолепной эпизод с участием Весты Данинг, начинающей актрисы, на которую непременно стоит посмотреть. Веста вырезала это интервью из газеты и неделями носила всюду с собой. Она приносила его и к Рорку, клала на пол и с горящим взглядом вновь и вновь перечитывала. Так продолжалось до тех пор, пока однажды он с размаху не проехался по этому листку ногой, прямо у нее под носом.

— Ты отвратительна, — холодно сказал он. — С чего тебя так сильно заботит, кто и что о тебе сказал?

— Но, Говард, я ему понравилась. А я хочу нравиться всем им.

Он пожал плечами. Она Осторожно подняла листок с рецензией и аккуратно положила его в папку, но к нему с ним больше не приходила.

Пьесу оставили в репертуаре театра на длительный срок. И когда уже наступила зима, она по-прежнему, месяц за месяцем, на каждом выступлении поглядывала в зал в надежде увидеть пустующие места, которые могли бы предвещать о скором закрытии постановки; так сильно она хотела снова быть свободной по вечерам, чтобы оставаться у Рорка в комнате, ожидая его возвращения, слышать его шаги на лестнице. Сейчас же она могла видеться с ним лишь поздним вечером, и, как только выступление заканчивалось, она сразу мчалась домой, забыв снять макияж, не замечая людей в метро, в изумлении смотрящих на ее загримированное лицо. Она вихрем взлетела по лестнице, врывалась в его комнату без стука, запыхавшаяся и не имеющая ни малейшего понятия о том, почему ей вообще стоило так спешить, или что ей делать дальше. Тушь ее размазывалась по щекам, а пуговицы пальто были застегнуты как придется. Иной раз он позволял ей задержаться. А иногда говорил:

— Ты выглядишь ужасно. Иди смой эту дрянь со своего лица.

Она твердо решала для себя не спешить к нему так часто, но каждый вечер не могла устоять, обещая, что в следующий раз уж точно все будет по-другому.

В те вечера, когда Рорк сам хотел с ней поговорить, она сама поскорее прерывала беседу и покидала его. Она смирилась с тем, что так часто была пустым местом для него, но вот перенести его саморазрушение не могла. Потому что порой, в перерывах между работой, он садился к ней, разговаривал, слушал и отвечал, вел себя так, как будто все целиком и полностью в порядке. А ее неожиданно охватывала паника, без всякой видимой причины. Словно они вдруг переставали существовать, а сам Рорк лежал на раскладушке, не в силах ощутить свои конечности или даже понять, есть ли они у него вовсе; он забывал все слова, кроме тех, что произносил в то мгновение, когда раскрывал рот. Он был рассеянным, тихим и уставшим. Веста могла бороться со вселенской ненавистью, направленной против себя и против этой комнаты. Но эта звенящая пустота, сотканная из безразличия, повергала ее в дрожь, напоминая о тех понятиях из физики, которые на Земле просто не могли существовать — абсолютный нуль, абсолютная пустота. Иногда Рорк останавливался на полуслове, но даже не отдавал себе в этом отчета. Он сидел и все так же смотрел в какую-то точку за ее спиной, но, обернувшись, она там ничего не находила. А затем она будто бы замечала тень улыбки в уголках его губ. Она видела, как ощутимо растет напряжение в его длинных пальцах, а руки плетьми свисают все ниже. Затем все вдруг прекратится, и он встрепенется и спросит:

— Я что-то говорил?

Веста заблаговременно попросила Рорка разрешить ей остаться с ним на Новый год, вдвоем, одним в его комнате. Он пообещал, что разрешит. А затем, как-то вечером, тихо сказал ей:

— Послушай, Веста, держись подальше от этой комнаты, хорошо? Я занят. Оставь меня одного на пару недель.

— Но, Говард, — прошептала она, почувствовав, как екнуло сердце, — а как же Новый год?..

— Всего на десять дней, все будет хорошо. Возвращайся в канун праздника. Я буду тебя ждать.

И она стала держаться подальше. И сквозь неугасаемое пламя ее чувств стали постепенно пробиваться ростки обиды. Она вдруг поняла, что находит облегчение в его отсутствии. Грустное облегчение, но все же так ей стало уютнее. Словно она вернулась обратно на зеленую лужайку из путешествия на Северный полюс. Она ходила на вечеринки с друзьями из театра, танцевала и веселилась, была такой беззаботной и спокойной. Облегчение это происходило не из самого его отсутствия, а скорее даже из отсутствия ощущения важности для него одним своим нахождением рядом. Без него ей не приходилось постоянно прислушиваться к этим внутренним ощущениям.

И она решила, что никогда вновь с ним не увидится. Борьбу за него она превратила в освободительную — от него. И символом своего отречения избрала ту самую ночь, которую так давно хотела с ним провести: она не придет к нему в канун Нового года. Она приняла приглашение на одну из вечеринок, которая должна была состояться тем же вечером, перед праздником. И в одиннадцать часов, высоко подняв голову, с накрашенными губами, наслаждаясь пыткой новоизбранного пути ненависти, она решительно вошла в его комнату, чтобы объявить о том, что она передумала.

Едва войдя, она уже знала, что он забыл и о дне, и о дате. Он сидел на небольшом ящике под окном, изогнувшись и положив один локоть на подоконник, откинув голову назад и прикрыв глаза. Она видела изогнутую кисть руки, длинные пальцы на которой свешивались к плечу, согнутую в колене ногу, пластом лежащую на полу. Еще никогда на ее памяти он не выглядел столь измученным. Он медленно поднял голову и обратил на нее свой взор. Глаза его совсем не выглядели усталыми, и он не отрывал взгляда от нее. В тот момент она была влюблена в него так, как никогда более в жизни.

— Привет, Веста, — сказал Рорк.

Казалось, он удивился, что увидел ее. На мгновение она вдруг поняла, как сильно боится его; даже не своей любви к нему, а чего-то более глубокого, важного, намертво спрятанного в глубинах его сознания. Она хотела сбежать. Хотела освободиться. Она почувствовала, как мышцы переполняются ненавистью к нему, за все те дни его отсутствия, сильнее, чем прежде. И она сказала, четко цедя слова, грубо и продуманно:

— Я пришла сообщить, что эту ночь с тобой проводить не стану.

— А что с этой ночью? — удивленно спросил он. — На кой черт уведомлять меня об этом?

— Потому что сегодня Новый год, что ты конечно же забыл.

— А, да, правда. Новый год.

— Можешь праздновать его в одиночестве, если вообще собираешься. Я не останусь.

— Не останешься? Почему?

— Потому что я иду на вечеринку. — Она и без его насмешливого взгляда знала, что это звучит глупо. И она сквозь зубы добавила: — Или, если тебе так хочется знать, потому что я не хочу тебя видеть.

Он посмотрел на нее, слегка сощурив глаза.

— Я не хочу тебя видеть, — повторила она. — Ни сегодня, ни вообще. И я пришла, чтобы сообщить это. И вот, я говорю тебе это прямо здесь. Что я не хочу тебя видеть.: Что ты мне не нужен. Знай это.

Ее излишние повторы не удивили его. И он понял то, о чем они никогда не говорили, что ей следовало сказать бы для того, чтобы эти ее решительные слова приобрели подлинный смысл. Он тихо сидел и смотрел на нее.

— Думаешь, ты знаешь, что думаю о тебе я? — сказала она, поднимая голос. — Нет, не знаешь. Все совсем не так. Я не могу выносить тебя. Ты не человек. Просто чудовище или что-то вроде того. Я бы хотела причинить; тебе боль. Ты ненормальный. Ты извращенный эгоист. Ты просто живое воплощение эгоцентризма. Тебя не должно существовать.

И вот это уже было не отчаяние из любви к нему, а самая настоящая ненависть. Ее голос был чист и звонок, она говорила с надрывом от переполнявшего ее чувства. Но сдвинуться с места она не могла. Его присутствие сковало ее по рукам и ногам. Она выпрямила плечи и напрягла руки, слегка согнув их в локтях за спиной. Сердце стучало у нее в запястьях, и она сказала сдавленным голосом:

— Я говорю это потому, что всегда хотела это сказать, и теперь могу. Просто хотела высказать это тебе в лицо. Чудесное ощущение. Просто сказать тебе, что ты не властен надо мной и никогда не будешь. Не ты. Кто угодно, только не ты. Сказать тебе, что ты ничтожество, ничтожество, над которым я смеюсь. Я ненавижу тебя всей душой. Слышишь? Ты...

И вдруг она поняла, что он смотрит на нее так, как не смотрел никогда прежде. Он наклонился вперед и опустил руку вдоль колена. Она словно держала весь его вес на себе. А в глазах его, впервые за все время, горел новый, неподдельный интерес, такое концентрированное внимание овладело им, что у нее захватило дух. Выражение его лица ужаснуло ее: холодное, пустое и жестокое. Она вдруг поняла, что это довлеющее над ней чувство является следствием того внимания, что направлено непосредственно на нее. И это внимание она никогда прежде не испытывала в его комнате, как не помнила и то, чтобы Рорк смотрел на нее по-настоящему.

Она не могла сдвинуться с места, лишь прошептала, закрыв глаза:

— Я не хочу тебя... Я не хочу тебя...

Он оказался рядом с ней, и через мгновение она уже была в его руках, плотно прижавшись к его телу и прильнув к его губам.

Она знала, что это не любовь и что любви ей и не стоило ждать. Знала и то, что не хотела того, что вот-вот произойдет, никогда не могла представить, чтобы это произошло в действительности. Но тогда ничто не имело значения, кроме его желания и кроме того, что она могла исполнить это желание. Когда он повалил ее на постель, то она поняла, что единственной сутью его естества было подавление и подчинение, а весь остальной мир нужен был только для того, чтобы исполнять то, чего он требовал.

Однажды вечером к Рорку неожиданно постучался Китинг. Он немного нервничал, но был, как всегда, бодр, улыбчив И весел. Войдя, он увидел, что Рорк курил, сидя на подоконнике и болтая одной ногой, а Веста Данинг сидела на полу и при свете лампы пришивала пуговицы к одной из его старых рубашек.

— Я тут просто проходил мимо, — просиял Китинг, явно пытаясь объясниться перед Вестой, — проходил мимо, намереваясь чем-нибудь занять вечер, и вдруг вспомнил, что тут живешь ты, Говард, а потому и заскочил повидаться, ведь мы так долго не встречались.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказал Рорк. — Ну ладно, сколько предлагаешь?

— Чего сколько? Ты о чем, Говард?

— Ты знаешь, о чем я. Сколько ты предлагаешь?

— Я... пятьдесят за неделю, — непроизвольно выпалил Китинг. Он совсем не так намеревался обсуждать дела и не ожидал, что совсем не придется аккуратно подводить разговор к этой теме. — Начиная от пятидесяти. Разумеется, если, по-твоему, этого будет мало, то я бы смог...

— Пятидесяти достаточно.

— Ты... ты пойдешь с нами, Говард?

— Когда вы хотите начать?

— Да черт побери... Как только ты сам будешь готов! В понедельник? —Хорошо.

— Вот это да! Ну спасибо, Говард! — сказал Китинг и удивился своим лее словам, потому что скорее Рорк должен был благодарить его, а не наоборот. Он никак не мог взять в толк, что же Рорк такого делает, что путает ему все карты.

— Теперь послушай меня, — сказал Рорк, — я не собираюсь рисовать никаких эскизов. Ни единого. Даже частично. Никаких небоскребов в стиле Людовика Пятнадцатого. Даже не предлагайте мне этим заниматься, если вы хотите, чтобы я вообще на вас работал. У «Фрэнкона и Хейера» мне нечему учиться. Устройте меня в технический отдел, направьте на инспектирование. Я хочу быть поближе к сфере действия. Вот все, чему я мог у вас научиться. Итак, я вам по-прежнему нужен?

— Конечно, Говард, как скажешь. Тебе там понравится, вот увидишь. И Фрэнкон тебе тоже придется по душе. Он один из людей Кэмерона.

— Ему не следовало бы хвалиться этим.

— Ох... это достаточно...

— Нет, не волнуйся. Я ему в лицо такого не скажу. Я вообще не собираюсь никому ничего говорить. Как и ставить вас в неловкое положение. Не буду ратовать за современные взгляды. Не стану говорить, что я думаю о вашей работе. Буду себя вести в рамках приличия. Это ты хотел услышать?

— Да нет же, Говард, я знаю, что на твое авторитетное мнение можно положиться. Я не волновался, даже не думал волноваться.

— Что ж, тогда мы все решили? Доброй ночи. Увидимся в понедельник.

— Ну, в общем, да... все решили... Я просто... не особо спешу... Ведь я и правда пришел повидать тебя...

— В чем дело, Питер? Тебя что-то беспокоит? — Да почему же... Я просто...

— Тебе интересно, почему я согласился? — Рорк с улыбкой взглянул на него, без интереса, но и без возмущения. — Вот что тебя волнует? Раз ты хочешь знать, то я объясню. Мне абсолютно все равно, где я дальше буду работать. В этом городе нет ни одного архитектора, с которым бы мне по-настоящему хотелось работать. А так как работать мне все же где-нибудь да нужно, так почему бы не у вашего Фрэнкона, если там я получу то, чего бы мне хотелось? Не беспокойся. Я ведь продаю себя, так что буду играть по правилам. Пока еще.

— Ну право, Говард, зачем смотреть на это под таким углом. Если ты привыкнешь работать с нами, то кто знает, на какие вершины ты еще сможешь подняться. Посмотришь, разнообразия ради, как выглядит настоящий офис. Поймешь, сколько простора у тебя будет для развития своего таланта, после тех условий, что были у Кэмерона-то...

— А давай-ка заткнемся и не будем рассуждать на эту тему, а?

— Ох... да я же... я же не имел в виду ничего такого. — И он замолчал, не понимая, что должен чувствовать или что бы ему следовало сказать. Он вроде как одержал победу, но только какой-то бессмысленной была она. Но все-таки победа есть победа, и он решил, что стоит относиться к Рорку дружелюбнее.

Китинг тепло и ободряюще улыбнулся и увидел, что Веста с пониманием и одобрением улыбается ,ему в ответ. Вот только Рорк даже и не думал улыбаться, лишь пристально смотрел на него, без всякой тени эмоции или мысли.

— Вот это да, Говард! — Китинг решительно не собирался унывать. — Здорово, что ты снова будешь с нами. Как в старые добрые времена. Как... — И он запнулся, не сумев придумать ничего убедительного.

— Очень любезно было с вашей стороны предложить это, мистер Китинг, — сказала Веста, не смотря на Рорка.

— Да что вы, мисс Данинг, сущий пустяк. — Его словно энергично тряхнули за руку, и Китинг почувствовал, что снова приходит в свое обычное состояние, ведет себя так, как со всеми и всегда. И именно в таком состоянии Рорк ему все-таки нравился. — Говард, может, пропустим где-нибудь по рюмочке, что скажешь? Я, ты и мисс Данинг — надо же как-то отпраздновать это событие!

— Отличная мысль! — отозвалась Веста. — Полностью поддерживаю!

— Прости, Питер, — Рорк был неумолим, — но к работе это не имеет никакого отношения.

— Ну, как пожелаешь, — вставая, сказал Китинг. — Увидимся в понедельник, Говард. — Он посмотрел на Рорка, сузив глаза и со слишком сердечной улыбкой добавив: — Ровно в девять. Приходи вовремя. Это единственное железное требование. У нас там табельные часы, я лично порекомендовал их установить, ты ведь не против? — И он закинул пальто на плечо с тем быстрым, неподражаемым жестом, которому он научился у Фрэнкона; с жестом, который должен был характеризовать его как человека, любящего лоск, дорогие вещи и все то дорогое для него, что с ними связано. Он стоял и как ни в чем не бывало застегивал его, не глядя на пальцы. — Я за тебя отвечаю, Говард. И ты будешь под моим руководством, кстати. Доброй ночи.

Питер Китинг ушел. Говард закурил и сел, забросив одну ногу на подоконник, запрокинув голову. Веста любовалась красивым изгибом его шеи и тем, как струйки дыма неторопливо вздымаются наверх, повинуясь его спокойному дыханию. Она знала, что он уже успел забыть о ее присутствии.

— Почему тебе обязательно нужно вести себя так?

— Чего? — спросил он, прикрыв глаза.

— Зачем надо было оскорблять мистера Китинга?

— Что? А я его оскорбил?

— Он дьявольски достойно себя повел в этой ситуации. И так старался быть дружелюбным к тебе. Мне тоже подумалось, что он очень хороший человек. Ты зачем чуть ли не из штанов выпрыгиваешь для того, чтобы выглядеть таким гадким? Ты вообще когда-нибудь можешь вести себя по-человечески? В конце концов, он тебе услугу оказал. И ты принял его предложение. Принял и обращался с ним, как с грязью под ногами. Ты... Ты вообще меня слушаешь, Говард?

— Нет.

Она стояла и смотрела на него, скрестив руки на груди и поправляя кофточку на плечах с таким остервенением, что воротник врезался ей в шею сзади. Веста пыталась придумать что-нибудь такое, что могло бы разозлить его. И не могла. Вместо этого она чувствовала, как гнев растет внутри нее самой, и заставила себя хранить молчание до тех нор, пока к ней снова не вернется самообладание.

Тогда она возненавидела его вовсе не из-за разговора с Китипгом. В тот момент в нем что-то проснулось, безыменное пугающее нечто, с которым она боролась и которое любила вот уже год.

Этот прожитый с ним год не принес ей никакой радости, лишь ожесточил и возбудил в ней еще больший страх и большие сомнения. Порой этот страх сменялся минутами радости, но то были лишь минуты... Дальше всего они отдалялись друг от друга, когда она лежала на постели, в его объятиях. Ночи, что провели они вместе, не давали ей никаких прав: ни права на уверенность в друге, ни даже права на вежливость прохожего на улице. Он молча слушал, как она шептала ему запыхавшимся голосом, не в силах сдержаться: «Я люблю тебя, Говард... Я люблю тебя... Я люблю...», — следил за тем, как она целовала его руки и плечи, как шептала губами эту фразу его коже. Но она не была собой, как и он. Ее радовало одно то, что он слышит эти слова. Но он никогда не отвечал.

Она рассказывала ему о том, что чувствует, как живет, что думает, — обо всем, что с ней происходило. Он молчал и не рассказывал ни слова. Никогда не утешал и не ободрял ее, на его лице не отражалось никакого сопереживания. Ему было не понять, зачем так внимательно выслушивать кого-то. Да и самого понятия нужды для него не существовало. Он не нуждался в ней. Все то, что было в нем сокрыто, в чем он не признавался и не раскаивался, но что явно хранилось где-то внутри него — вот что пугало Весту. Она бы отдала все на свете, охотно распрощалась с ним на века, если бы только он хоть раз намеком дал понять, насколько она ему важна, насколько важно для него хоть что-либо, касающееся Весты Данинг. Но она так ни разу и не услышала от него ничего подобного.

Иногда она спрашивала, обвившись вокруг его шеи руками:

— Говард, ты любишь меня? Он отвечал:

— Нет.

Она не ожидала иного ответа, но то, как мягко он говорил это, словно даже не осознавая, сколь жестоко это звучит, позволяло ей реагировать спокойнее.

— Говард, а как ты думаешь, ты когда-нибудь сможешь кого-либо полюбить?

— Нет.

— Ты такой эгоист!

— Ода.

— И такой самодовольный.

— Нет. Я слишком эгоистичен, чтобы быть еще и самодовольным.

Но все же он не был к ней безразличен. В некоторые моменты она чувствовала его внимание, к своему голосу, к каждому ее движению в комнате, словно за его молчанием скрывался немой вопрос, почти схожий по силе с восхищением. В такие моменты она его совсем не боялась, и для нее он был, пожалуй, самой родной душой на свете. Тогда она переставала смеяться и чувствовать себя уверенной, но вместо этого была счастлива и начинала говорить о работе. После того небольшого успеха ее приглашали еще на несколько проходных ролей в постановки, которые не снискали особого успеха. В некоторых из них никто ее даже не отметил. Но она решительно шла дальше и чем больше начинала ненавидеть пустые реплики в полупустых театральных залах, тем больше утешала себя мыслью о том, чего впоследствии добьется, когда, наконец, станет свободной, когда сможет показать им настоящую Жанну д’Арк. Она поняла, что ей проще рассказывать обо всем этом Рорку, чем таить в себе. Его глаза, абсолютное спокойствие и внимание к ней помогали создать необходимую обстановку. Для нее это имело настолько важное значение, что она и вовсе могла забыть о том, что он рядом, но при этом ощущать его присутствие внутри себя, в напрягшихся до предела мышцах. И она могла отвернуться от него, но по-прежнему вслух декламировать Жанну д’Арк, надрывая голосовые связки до исступления.

— Говард, — порой она прерывалась на полуслове, но не разворачиваясь, не чувствуя в этом необходимости, потому что он был и так повсюду для нее, достаточно лишь было позвать его естество по имени. — Есть такие вещи, которые обыденны и удобны для каждого из нас на протяжении большей части жизни. Но ведь есть и такие вещи, которые человек просто не в состоянии описать, не в состоянии даже вынести, но именно в них заключается смысл жизни. В вещах, при мысли о которых становится тяжело дышать, и ты сидишь, не в силах пошевелить и пальцем. Могу ли, я объяснить это тем людям, которые с таким еще не встречались? Могу ли показать им это? Могу? Вот что я когда-нибудь и сделаю, Говард, через эту Жанну д’Арк, заставлю поднять головы вверх, поднять вверх... Ты понимаешь, не так ли?

И когда она решалась взглянуть на него, то встречалась с открытыми глазами и изумленным взглядом, и между ними не оставалось никаких тайн. Она понимала его, как понимала и то, что через минуту все вернется на круги своя, и он вновь будет для нее потерян. У нее подкашивались ноги, и она падала на пол, уткнувшись лицом в его колени, и шептала:

— Говард, я боюсь тебя... Я боюсь себя из-за тебя... Говард... Говард...

И она чувствовала его поцелуи на спине и на шее, столь невероятное проявление чувств от него, невероятное и единственно правильное, но только в тот момент — нежность.

И затем она осознавала, что хоть он ее и не любит, но все равно придает ей огромную ценность. Не для самого себя, а ценность как таковую, не нуждаясь в ней, но восхищаясь. И тут же она понимала, что так и должно быть, что именно это было ей и нужно, что именно это она в нем любила. А еще что эта любовь была нечеловеческой, холодной и дикой — совсем не такой, какой ее привыкли знать другие. Она одновременно в смятении чувствовала и то и другое, но была уверена в том, что счастлива, а также в том, что спустя короткое время снова возненавидит его, а сама снова станет нормальной.

Эта нормальность, текущая час за часом, день за днем, месяц за месяцем, становилась для нее все привычнее и приятнее; однако чем приятнее ей от этого было, тем тяжелее становилось на душе от одной мысли о нем. У нее никогда не было множества друзей, но сейчас ей просто пришлось их заиметь, потому что все те люди в аптеках, в офисах продюсеров и в театрах постепенно стали запоминать ее в лицо и радоваться ей. Ее приглашали на вечеринки и на ланчи, ее бесплатно проводили на различные спектакли. Но Рорк никогда не сопровождал ее и отказывался встречаться с ее друзьями. Те некоторые, с кем она его все же познакомила, после отзывались о нем, как о самом неприятном человеке, которого когда-либо видели... как его там, Рорк? Да что он вообще о себе мнит? — хотя Рорк и говорил крайне мало, а вел себя необычайно вежливо. Изредка он ходил с ней в театр, ко еще реже ему там нравилось. Он никогда не ходил ни в кино, ни в бары, не танцевал и не принимал приглашения.

— Зачем, Веста? Мне не о чем говорить.

—Ты разве не хочешь повстречать новых людей? Узнать их, обменяться мыслями и мнениями? —Я знаю их. И мне нечем обмениваться. —Тебе когда-нибудь бывает скучно? —Всегда. За исключением случаев, когда я один. —Ты ненормальный, Говард!

— Ага.

— Почему бы тебе не измениться? Это беспокоит всех, кто тебя встречает.

— Это не беспокоит меня.

Во всей их совместной жизни не было ни радостных воспоминаний, ни трогательных моментов, о которых хотелось бы вспомнить, ни сотрудничества, почти не было смеха и «веселья» — как Веста однажды выразилась, тут же почувствовав себя виноватой, а потом и разозлившись. Напротив, когда она находилась вдали от Рорка, в компании друзей, мысль о нем давила на нее невыносимом грузом и портила радостное настроение. Это был словно тихий упрек, и она отметала всякое напоминание о нем в сторону, выпивая немного больше, чем следовало бы, и смеясь немного громче дозволенного. В конечном счете, нельзя быть Жанной д’Арк постоянно говорила она самой себе, любуясь танцующими парами.

Но этим вечером негодование после встречи с Китингом лишь нарастало в ней несмотря на то, что она была в квартире Рорка, вместе с ним. Она смотрела на него и злилась, силясь найти способ заставить его понять, злилась, потому что знала, что уже это понял, а ее собственные слова оказались бы бессильными, как всегда.

— Говард, послушай меня, пожалуйста. Почему тебе обязательно надо быть таким? Почему бы не вести себя более деликатно с мистером Китингом?

— Что я такого сделал?

— Дело не в том, что ты сделал. А в том, чего ты не сделал.

— Чего?

— Да ничего... ничего ты не сделал! Почему ты ненавидишь его?

— Но я не ненавижу.

— Ну хоть что-то! Почему бы тебе хотя бы не начать его ненавидеть?

— За что?

— Да просто, чтобы он добился от тебя хоть какой-то реакции. Раз ты никого не любишь, то можешь хотя бы открыто говорить людям этого? Открыто и вежливо.

— Я не такой человек, Веста.

— И как ты надеешься уживаться с этим миром? Тебе, знаешь ли, придется всю жизнь провести с людьми. Послушай, я... я хочу это понять. Есть два способа. Ты можешь быть заодно с людьми или же сражаться против них. Но ты не делаешь ни того ни другого.

— Ты о чем? К чему конкретно ты сейчас ведешь?

— Например, ты мог бы пропустить сходить куда-нибудь с Китингом и выпить. Тем более, он так любезно предлагал тебе это. И даже я хотела пойти.

— Но я-то не хотел.

— Почему?

— А с чего бы мне?

— У тебя что, обязательно всегда должна быть какая-то цель? Тебе всегда нужно быть таким серьезным? Ты можешь когда-нибудь делать что-то, но не задумываться над тем, зачем? Просто делать и все, как нормальные люди. Ты можешь... Боже ты мой, можешь хоть иногда вести себя непринужденно и глупо, хоть раз?

— Нет.

— Да что с тобой такое, Говард? Ты можешь вести себя естественно?

— Но я так себя и веду.

— Можешь расслабиться хоть раз в жизни?

Рорк взглянул на нее и улыбнулся, потому что как раз в этот момент он сидел на подоконнике, лениво прислонившись к стене, раскинув ноги, целиком и полностью расслабившись.

— Да я не это имею в виду! — со злостью сказала она. — Это чистая лень. Я даже не знаю, назвать тебя самым напряженным человеком на свете или самым ленивым.

— Ну, уж реши сама.

— Да все равно это погоды не сделает.

— Ага.

— Говард, тебе когда-нибудь приходит в голову, как тяжело мне все это выносить?

— Нет.

— Я всегда задумываюсь над тем, как ты отреагируешь на то, что я сделаю. На что угодно. —А не надо, мне это не нравится.

— Но мне-то тяжело, Говард. —Тогда брось меня.

—А ты хочешь, чтобы я это сделала? —Нет. Пока нет.

— Но ты скорее бы позволил мне уйти, чем сделал бы что-нибудь ради меня?

— Да.

— Говард!

— Но ты не просила меня ничего сделать для тебя.

— Как это... черт тебя побери, Говард, с тобой невозможно разговаривать! Я знаю, что хочу сказать, но не понимаю, как это сделать!

— Это происходит потому, что ты не хочешь знать того, что на самом деле пытаешься сказать. Пека не хочешь. Но я знаю, и я не стану помогать тебе. Потому что когда ты наконец это скажешь, я вышвырну тебя отсюда. Только в этом уже не будет необходимости. Потому что ты тоже не захочешь здесь находиться... Ну, как-то помогло?

Он сказал это ровным и спокойным голосом, без тени озабоченности или выразительности. А она похолодела от ужаса. Вдруг вероятность то, что она его может потерять, оказалась совсем рядом, но она к ней была не готова. Так она и стояла, вцепившись пальцами в рукава и судорожно потирая их, словно пытаясь схватить его, прижать к себе. Но она не позволит себе прикоснуться к нему, не в такой момент, потому что предаст слишком многое. Через некоторое время она все же подошла и нежно обняла его, положив подбородок к нему на плечо.

— Ну хорошо, Говард, — прошептала она, — я ничего более не скажу... Могу я... могу я хотя бы поздравить тебя с новой работой? Я так рада, что ты ее получил.

— Спасибо.

— Послушай, Говард, а ты не собираешься куда-нибудь переехать? Мне бы не хотелось, но ты бы мог подыскать себе более достойное место поблизости или даже в этом же здании.

— Нет, я останусь здесь.

— Но за пятьдесят в неделю ты можешь позволить себе съехать из этой ужасной дыры! И мы будем видеться все так же часто.

— Мне понадобятся все эти деньги до цента.

— Но зачем?

— Потому что я здесь не задержусь. Она сосредоточенно посмотрела на него.

— Говард, почему ты с самого начала настроен так? Ты планируешь вскоре уволиться?

— Нет. Это они уволят меня.

— Когда?

— Раньше или позже.

— А почему им вдруг понадобится увольнять тебя?

— Слишком долго объяснять.

— Ты не так уж и рад этой работе, правильно я понимаю?

— Я ожидал этого предложения.

— Но все же она крайне выгодное, не так ли? Я краем уха слышал об этой компании, «Фрэнкон и Хейер». Они и правда такие известные!

— Да, известные.

— Ты мог бы построить хорошую карьеру с ними.

— Сомневаюсь.

— Но разве там не лучше, чем в этом безнадежном месте, где ты работал раньше? Разве ты не будешь счастливее в уважаемой и успешной компании и...

— А сейчас мы замолчим как можно скорее и больше ни слова не пророним об этом, Веста.

— Да, Говард! — вскричала она, теряя самообладание. — Я вообще не могу до тебя достучаться! Что с тобой сегодня такое?

— Почему сегодня?

— И то правда, не сегодня! Всегда! Не могу уже выносить этого, Говард!

Он не шелохнулся, только спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

— Послушай, Говард... — неясно прошептала она и прижала свой маленький кулачок к горлу, смотря на него умоляюще и беззащитно. Она никогда не выглядела столь милой. — Послушай, дорогой мой, драгоценный, я люблю тебя. И я не упрекаю тебя. Я просто умоляю тебя. Я хочу тебя. Ты никогда по-настоящему не был моим, Говард. Я хочу узнать тебя. Хочу, чтобы ты понял. Я... одинока.

— Я тебе опорой быть не могу, Веста.

— Но я хочу, чтобы ты помог мне! Я хочу знать, что ты хочешь помочь мне!

— Я бы на твоем месте не стал такое говорить. Если бы и случилось такое, что я бы захотел помочь кому-то, мне бы этот человек стал не нужен, да и помогать, бы ему я больше не смог.

— Говард! — закричала она. — Говард, как ты можешь говорить мне такое?

И тут она внезапно зарыдала, не сумев даже сдержаться, стала безудержно платить, дрожа и даже не пытаясь скрыть своей боли, уткнувшись в сгиб его локтя. Он не сказал ни слова и даже не двинулся. Она уткнулась лицом в его ладонь и вжалась б нее, чувствуя, как по его коже текут горячие слезы. Рука не шелохнулась, словно не была живой. Когда она наконец подняла голову, пустая от слез, от боли, повергнутая в ступор, со слегка вздрагивающим от судороги горлом, и посмотрела на Рорка, то поняла, что он никак не изменился в лице. Его не задели слезы, и у него не было на все это ответа. Он просто спросил:

— Теперь ты можешь идти?

Она скромно кивнула, почти безразличная к собственной боли и к отсутствию ответа, который сам по себе являлся таковым. Она медленно попятилась к двери и тихо вышла, напоследок скептически взглянув на его лицо, преисполненное необъяснимой жестокости.

В конце марта в театрах Нью-Йорка появилась новая постановка, и на следующий день в большинстве рецензий только и говорили, что о Весте Данинг.

Официально ей была отдана женская роль второго плана, но для тех, кто пришел на премьеру, не существовало никаких планов, никаких других актеров и далее самой пьесы — только настоящее чудо, женщина, которую никто раньше не видел, но в великолепную игру которой за эти два с половиной часа поверили все. Это была роль дикой, упрямой, блистательной в своей несносности девчонки, которая довела до отчаяния свою семью и всех, кто с ней общался. Веста Данинг стремительно порхала по сцене своей неправильной, ломаной походкой или же стояла неподвижно, абсурдно раскинув руки, говоря лишь шепотом. Она с легкостью рушила весь пафос заготовленной речи неловким пожатием худощавыми плечами. Смеялась так, что невозможно было разобрать слова. Не слышала аплодисментов, а кланялась наугад, непонятно даже кому, и порой не отдавая себе отчета даже в том, что вовсе кланялась.

Ока не слышала, что тем вечером говорили ей в раздевалке. Не ждала рецензий. Ока понеслась навстречу Рорку, который встречал ее у служебного входа в театр, ухватилась за его руку, чтобы не упасть, но не вымолвила и слова. Они сели в такси и поехали домой все в том же молчании, не прикасаясь друг к другу. А потом, уже стоя в его комнате, она во все глаза смотрела на него и рассказывала, отрывками фраз пытаясь описать все то, что вертелось у нее в голове, не зная даже, насколько громко сна это делает:

— Говард... вот оно... то самое... понимаешь, она мне понравилась... первая роль, которая мне понравилась... это было то самое ощущение... о, Говард, Говард! То самое ощущение... не важно, что они скажут... не важно, какими будут рецензии... продолжатся ли выступления, я сделала это, хотя бы раз... Я сделала это... и этот путь теперь, Говард... этот путь открыт... к Жанне д’Арк... они позволят мне сыграть ее... как-нибудь обязательно позволят...

Он привлек ее к себе, и она стояла, а он сидел, крепко обняв ее и уткнувшись ей в живот, держа так судорожно, словно боялся потерять. И в тот момент она позабыла о страхе, который преследовал ее в последние дни, о страхе медленного, нарастающего безразличия внутри ее.

Несколько дней он умалчивал это от Весты. Он редко видел ее в последние несколько месяцев, успех преображал ее на глазах, и он не хотел этого видеть. Когда он наконец сказал ей, что потерял работу, она холодно взглянула на него и безразлично пожала плечами:

— Возможно, хоть это чему-нибудь тебя научит, будешь на будущее знать.

— Уже научило.

— Не ожидай, что я стану сочувствовать тебе. Что бы ты ни натворил, я уверена, что ты более чем ’заслужил это.

— Более чем.

— Бога ради, Говард, когда же ты наконец спустишься с небес на землю? Ты не можешь вечно думать, что ты один прав, а все остальные ошибаются!

— Я слишком устал, чтобы спорить с тобой сегодня, Веста.

— Тебе следует научиться обуздывать свой пыл и работать сообща с другими людьми. Именно работать сообща. Люди не настолько глупы, как ты думаешь. Они всецело поддерживают что-то. если это того стоит, хоть отчасти.

— Не сомневаюсь.

— Кончай разговаривать так, словно выбрасываешь слова в мусорку! Кончай уже вести себя так надменно! Ты что, не понимаешь, что с тобой случилось? У тебя был шанс, настоящий шанс влиться в первоклассную фирму, а у тебя не хватило разума, чтобы попробовать там зацепиться! У тебя был шанс выбраться из этой канавы, а ты его прозевал! Тебе обязательно надо было вести себя везде, как чертова Жанна д’Арк, и...

— Замолчи, Веста, — тихо прервал ее он. Иногда, когда он возвращался домой по вечерам, Веста ждала его и встречала вопросом:

— Нашел что-нибудь? И когда он отвечал:

— Нет, — она обнимала его и заверяла в том, что он обязательно найдет. Но втайне, бессознательно, ненавидя себя за это, она радовалась неудачам Рорка: это подтверждало правдивость невысказанных мыслей о новом облике мира, который предстал перед ней, о безопасности, которой он угрожал, о примирении, против которого он выступал. Пусть он даже ничего и не сказал, а может, ничего и не увидел. Она не хотела признаваться себе в этих мыслях, ведь в нем она по-прежнему нуждалась и не хотела разлучаться. Она не знала, догадывается ли он. Знала лишь то, что он по-прежнему наблюдал за ней, но не говорил ни слова.

Веста ворвалась в комнату без стука и внезапно остановилась, ее платью понадобилось немного больше времени, чтобы успокоиться. Она стояла, приоткрыв рот, откинув назад волосы, как и всегда — будто подхваченная потоком ветра, напряженная, с широко раскрытыми глазами, нетерпеливыми и мерцающими странными огоньками.

— Говард, я хочу тебе кое-что сообщить! Ты где пропадал, черт возьми? Я приходила трижды за вечер. Ты же не искал в такое время работу, не правда ли? Просто не мог.

— Я... — начал было он, но Веста его прервала:

— Случилось нечто потрясающее! Завтра я подписываю контракт. Я еду в Голливуд!

Он тихо сел и сложил руки на стол, смотря на нее.

— Я уезжаю, как только закончит идти наша постановка! — воскликнула она и вскинула руки над головой, сделав небольшой пируэт, ее юбка встрепенулась и завертелась, как балетная пачка. — Я тебе не рассказывала, но неделю назад они протестировали мои способности — я поняла, что они делают именно это! — и сказали, что хоть я и не очень хорошенькая, это все поправимо. Главное, что у меня есть личность и они дадут мне шанс проявить себя. И я подпишу контракт!

— На какой срок? — спросил он.

— Какой срок? Да пустяки. Всего на пять лет, но это лишь формальность, мне не придется оставаться там надолго.

Продолжив молчать, он ткнул пальцем в край газеты и щелчком отправил ее на противоположную сторону стола, со звуком, напоминающим глухо порвавшуюся струну.

— Конечно нет! — чересчур яро воскликнула она. — Я не собираюсь уходить из театра. Все это лишь для того, чтобы заработать немного денег.

— Тебе это не нужно. Ты сказала, что в следующем году сможешь получить любую роль, какую только пожелаешь.

— Разумеется, это право останется за мной, я просто буду некоторое время отсутствовать.

— В следующем году ты могла бы заняться всем, чем только хочешь.

— Но я и сейчас этим занимаюсь! — Да уж, вижу.

— Ну, а почему нет? Ведь это такой замечательный шанс!

— Шанс на что?

— Ох, на... на... Проклятье, я не понимаю, почему тебе надо обязательно относиться к этому с таким неодобрением!

— Я ничего такого не сказал.

— Ох, не сказал он! Ты вечно ничего не говоришь. Что тут плохого?

— Ничего. Лишь то, что ты лжешь.

— Это почему?

— Ты туда не за деньгами направилась.

— Да ну? А за чем же тогда? И разве это не лучше, то, ради чего я туда еду, помимо денег? Ведь я как раз не ждала того, что ты поддержишь мою затею с деньгами.

— Нет, Веста, ты думала, что я, возможно, поддержу ее. Потому и сказала.

— Так что, все в порядке, если это из-за денег?

— Возможно. Но ты туда не за ними едешь.

— Так за чем же, тогда?

— За людьми.

— Какими людьми?

— За миллионами людей. Тоннами. Целым выводком. Чтобы они любовались тобой. Восхищались. Не важно, чем именно в тебе.

— Ты несешь вздор. Я не понимаю, к чему ты клонишь. И, кроме того, если я покажу себя с хорошей стороны, то мне не придется играть в глупых фильмах. Я буду сама выбирать для себя роли. Смогу играть столько же, сколько на сцене театра. И даже больше. Ведь столько людей сможет это увидеть и... — Тут Рорк рассмеялся. — Ну хватит, нечего корчить из себя умника! Вот увидишь. На экране я тоже смогу играть то, что захочу. Просто дай мне время. И я сыграю все, что захочу. —Жанну д’Арк?

— А почему бы и нет? К тому же это мне и поможет. Я создам себе репутацию, а затем вернусь в театр и сыграю Жанну д’Арк! А уж после этого...

— Послушай, Веста, я ведь с тобой не пререкаюсь. Ты собралась ехать. Замечательно. Ни к чему столько объяснений.

— Может, перестанешь вести себя, как судья, оглашающий пожизненный приговор? И мне все равно, поддерживаешь ты меня или нет!

— Я не говорил, что не поддерживаю.

— Я думала, ты будешь рад за меня. Все остальные были. Но тебе надо взять и все испортить.

— Каким образом?

— Ты еще спрашиваешь! А как тебе вечно удается все испортить? А я ведь так волновалась перед тем, как по ведать это тебе! Не могла дождаться этого момента. Где ты пропадал весь вечер, кстати?

— На работе.

— Что? Где?

— В офисе.

— В каком офисе? Ты что, нашел работу? —Две недели назад.

— Ничего себе! Ну, здорово... И чем ты там занимаешься?

— А ты как думаешь?

— А, так настоящую работу? Архитекторскую? То есть ты наконец отыскал компанию, которая все-таки была готова тебя взять!

— Ага.

— Что ж... это чудесно... Я ужасно рада... Ох, так ужасно рада... — Она слышала, как ее голос выцветает и теряет выразительность, а вместо этого в нем откуда-то возникает странная нотка беспричинной злости; она забеспокоилась, не чувствовал ли Рорк того же самого, и быстро добавила: — Надеюсь, в этот раз ты вольешься в коллектив. Надеюсь, когда-нибудь и успешным станешь — как все остальные.

Он откинулся назад, не отрывая от нее взгляда. Она с отрешенным выражением лица стояла, не моргая, и молчала, пытаясь для себя выяснить, что может значить его безмолвие.

— Ты ведь не рада, что меня приняли, — сказал он, — и ты надеешься, что долго я там не протяну. Вот на что ты надеешься сразу после кое-чего другого — что однажды я стану таким же успешным, как и все остальные.

— Перестань молоть чепуху. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он по-прежнему лишь молча сидел и смотрел на нее. Она пожала плечами и отвернулась, подняла газету и стала бешено листать страницы, как будто их громкий шорох мог заглушить то чувство, порождаемое его взглядом.

— Да хватит уже, — медленно произнес он, — скажи это вслух.

— Что? — резко дернулась она, повернувшись к нему лицом.

— То, что ты уже давно хотела мне сказать. Она откинула газету в сторону и отрезала:

— Понятия не имею, о чем ты.

— Скажи это. Веста.

— Это просто невероятно! Ты... — И тут ее голос дрогнул, и она вдруг заговорила мягко, почти умоляюще: — Говард, я люблю тебя. Я не знаю, что это за любовь и почему все должно быть, как есть. Я люблю тебя и не могу выносить. А еще, я бы тебя не любила, если бы была в состоянии выносить, если бы ты был иным. Но ты, такой, какой есть, — пугаешь меня, Говард. Я не знаю почему. Это пугает меня, потому что оно есть во мне, а я его не хочу. Нет. Потому что я хочу это что-то во мне. но желала бы не хотеть, и... Ох, да ты же все равного ни слова не понимаешь! —-Продолжай.

—Да нет, черт тебя дери, понимаешь!.. Ох, только не смотри на меня так!.. Говард, Говард, пожалуйста, послушай. Все дело в том, что ты желаешь невозможного. Ты сам невозможен и ждешь невозможного. С тобой я не чувствую себя человеком. Не чувствую себя обычной, естественной, спокойной. А нужно иногда чувствовать себя так! Все это выглядит так, словно... словно в твоей жизни не существует будних дней, только вечное воскресенье, и ты от меня тоже ждешь, что я всегда буду вести себя, как в воскресенье. Для тебя все имеет значение, все важно и, так или иначе, преисполнено смыслом, в каждую минуту, даже когда ты спокоен. Боже, Говард, вот этого я не могу вынести! С этим невозможно жить... если бы... если только я могла объяснить это словами.

— Ты сделала это. И вполне понятно.

— Пожалуйста, Говард, не смотри на меня так! Я же не.... Я не критикую тебя. Наоборот, стараюсь понять. Я знаю, чего ты хочешь от жизни. Мне хочется того же. Потому я и люблю тебя Но, Говард! Нельзя же постоянно быть таким! Более, не все же время! Порой надо оставаться человеком.

— Что?

— Человеком! Надо уметь расслабляться. От героизма устаешь.

— Что во мне может быть героического?

— Ничего. И все!.. Нет, ты ничего не делаешь. Ничего не говоришь. Я не знаю. Все это сводится лишь к тому, как люди чувствуют себя в твоем окружении.

— И как же?

— Ненормально. Сверхнормально. Словно шагая по струне. Когда я с тобой — всегда приходится делать выбор. Выбор между тобой и всем остальным миром. А я не хочу выбирать. Мне страшно, потому что я слишком страстно желаю тебя, но при этом не хочу ставить крест на всех остальных, на всем остальном. Я хочу быть частью этого мира. Я им нравлюсь, они теперь узнают меня, и я больше не хочу быть для них чужой. В мире столько всего прекрасного, веселого и приятного. В нем необязательно постоянно с чем-то бороться и от чего-то отрекаться. Так вовсе не обязательно жить. А с тобой — иного выбора нет.

— И от чего я когда-либо отрекался?

— О, да ты никогда не станешь этого делать. Ты пойдешь по трупам в погоне за тем, чего хочешь. Но ты отрекаешься от чего-то, попросту не желая этого. От того, что твои глаза попросту не видят, от того, чего ты сроду видеть не мог.

— А тебе не приходило в голову, что невозможно вобрать в себя два настолько разных видения мира?

— Все могут, но не ты. Ты так стар, так серьезен... Есть в тебе и еще кое-что. То, что ты сказал о моем общении с людьми. Послушай, Говард, разве другие люди вообще ничего не значат для тебя? Я знаю, некоторые тебе нравятся, некоторых ты не переносишь, но между этими двумя чувствами для тебя почти нет разницы. И это просто ужасает. Все вокруг для тебя — как чистые листы бумаги. Они существуют, но тебя не заботят абсолютно ничем. Ты настолько замкнут в себе, настолько полон собой же. Это невыносимо. Все мы как-то реагируем друг на друга, и я не ратую за то, чтобы мы становились рабами общения, поддавались влиянию или менялись под напором других людей, совсем нет. Но мы должны хотя бы реагировать на них. А ты не делаешь и этого. Нас волнуют другие люди. Тебя нет. Ты не относишься к людям с ненавистью — вот вся горькая ирония этого. Если бы ненавидел, то это было бы легко принять. Но ты поступаешь хуже. Ты дьявол во плоти. Ты настоящий враг всего человечества — ведь твоему оружию нечего противопоставить — ты и твое невыразимое, омерзительное, бесчеловечное равнодушие!

Она стояла и ждала, словно отвесив ему пощечину и торжественно ожидая ответного действия. Он взглянул на нее. Она заметила, как приоткрылся его рот, как на мгновение лицо его стало снова молодым и непосредственным, и первое время даже не могла поверить, что он смеется. Не поверила она и тому, что он сказал следующее:

— Мне жаль, Веста.

Затем она испугалась. И он сказал очень мягко: — Я не хотел, чтобы мы пришли к этому. Думаю, я также знал и то, что все же придем, с самого начала. Мне жаль. Есть шансы, которыми мне следует использовать. Пойми, я слаб, как и все. Я и не замкнут в должной мере, и недостаточно уверен. Порой я вижу надежду, хотя мне не следовало бы. А теперь забудь меня. Это будет легче сделать, чем тебе кажется сейчас.

— Ты... ты же не имеешь в виду, что хочешь... чтобы я ушла от тебя?

— Имею.

— Нет. Говард! Только не так! Не сейчас!

— Именно так и не иначе, Веста. Сейчас же.

— Но почему?

— Ты знаешь почему.

— Говард...

— Думаю, ты знаешь и то, что позже будешь этому рада. Может, даже завтра. Просто забудь меня. Но если ты надеешься, что меня кто-то еще сможет увлечь... Что ж, вынужден сказать тебе, что мне жаль.

— Нет, тебе не жаль. Не терять меня.

— Нет, больше не жаль. Но видеть, что с тобой случится... нет. Этого тоже не хочу. Возможно, хочу видеть лишь то, чего никогда уже не случится с тобой.

— Чего же?

— Именно этого тебе не стоит знать. А потому забудь.

— Ох, Говард! Говард...

Ее голос надломился, словно одним стремительным ударом на нее наконец обрушилось осознание того, что произошло. Она стояла, опустив плечи и бессильно двигая руками, будто все ее сознание перетекло в них. а она не знала, куда их деть, не чувствуя опустевшего тела. Она смотрела на него ясными, слишком ярко блестящими глазами, рот ее скривился, и Веста медленно, с заметным усилием сглотнула, словно вкладывая в это движение весь остаток сил, пытаясь убедить себя в том, что хотя бы ее горло еще способно двигаться. Она была вне себя от беспомощности и потрясения, словно раненое животное, не понимающее, что произошло, и почему же ему должно быть больно, и откуда пришла эта боль.

— Говард... — прошептала она мягко, безо всяких эмоций, без ненужного пояснения, будто обращаясь к себе, а не к нему. — Забавно... что происходит? Это не могло произойти просто так... но ведь произошло... Кажется, мне больно, Говард... ужасно больно... Мне хочется заплакать или еще что-нибудь... но я не могу... Что происходит?.. Перед тобой я не могу ничего этого сделать... Мне хочется сказать что-нибудь... Мне следовало бы... ведь так не бывает... но я не могу... Забавно... не правда ли?.. Понимаешь?

— Да, — так же мягко ответил он.

— Тебе тоже больно? — спросила она, слегка оживившись, как будто нашла во всем этом извращенную пользу. — Больно? Должно ведь быть больно!

— Да, Веста.

— Нет, неправда! Это звучит не так, как если бы тебе.. Ты не чувствуешь боли. Никогда не чувствуешь!

— Похоже, что нет.

— Почему, Говард? Зачем так поступать? Когда ты мне так нужен!

— Чтобы положить этому конец, пока мы не возненавидели друг друга. Ты уже переступила эту черту.

— Нет, Говард! Нет! Я не делала этого! Только не сейчас! Неужели ты мне не веришь?

— Верю. Просто не сейчас. Поверю, когда ты выйдешь из этой комнаты. И во все остальное время.

— Говард, я попытаюсь...

— Нет, Веста. С этим нельзя пытаться, лишь смириться. Тебе лучше уйти, сейчас же.

— Говард, тебе... не жалко меня? Я знаю, это звучит ужасно. И я бы не хотела слышать это от кого-либо еще. Но... это все, что у меня может быть от тебя... Говард? Ты можешь сделать хоть это?

— Нет, Веста.

Она в безнадежности развела руками, по-прежнему сбитая с толку, и в глазах ее стоял немой вопрос. Она было приоткрыла рот, чтобы его озвучить, но губы отказались повиноваться. Веста развернулась и вышла из комнаты, ничтожная, неуклюжая, подавленная.

Она медленно спускалась по лестнице, зная о том, что проплачет в своей комнате многие часы. Но одна фраза напомнила ей о ценности произошедшего, сверкнув в беспросветной тьме ее разума: «Ты знаешь и то, что позже будешь этому рада. Может, даже завтра». И она знала, что уже счастлива. Это ужасало ее еще больше, обострив боль в тысячи раз. Но она была счастлива.

Он больше не видел Весту до тех пор, пока она не уехала в Калифорнию. Она ему не писала, и он уже давно забыл о ней сам. Только время от времени удивлялся, проходя мимо плакатов рядом с кинотеатрами, что ни па одной афише не заявлено ее имени. Казалось, Голливуд о ней тоже забыл, и ролей ей не предлагали.

Но как-то весной он увидел ее фотографию в газете: она была одета в купальный костюм в горошек и с напускной скромностью держала в руках неправдоподобно большой надувной меч для игры на пляже. Ее выдавала разве что поза, характерная для ток Весты, которую он знал, — волосы взлохмачены, лицо нетерпеливое, грациозные изгибы стройного тела, как всегда подчеркивающие ее свободолюбие и стремление к простоте. Но стоило приглядеться, как становилось ясно, что основное внимание фотограф уделил ее длинным оголенным ножкам, как и всего его собратья, публиковавшие свои снимки в этом разделе газеты. Подпись гласила: «Перед вами милая малышка Сатиш Энн Блэйии, восходящая звезда экрана, работающая в „Люкс студио“. Мисс Блэйии достигла определенного успеха в постановках на Бродвее, где она выступала под именем Весты Данинг. Главы киностудии тем не менее решили дать ей более звучное имя». В подписи не было указано, когда она примется за работу.

Фильм «Дитя развода» вышел на экраны в январе 1927 года и снискал немало славы. Сама по себе картина была ничем не примечательна, а исполнитель главной роли явно не блистал актерским мастерством, но именно в этом фильме у Салли Энн Блэйни появилась первая роль. «Люкс студио» не ожидали от нее ничего выдающегося и не стали даже упоминать в рекламе к фильму, а спустя неделю после окончания съемок и вовсе разорвали с ней контракт. Но уже на следующий день после выхода картины в прокат ее позвали обратно и уже на совсем иных условиях. Вскоре имя Салли Энн Блэйни уже сияло электрическими лампочками на афишах знаменитых кинотеатров по всей стране.

Рорк как-то сходил в кино на фильм с ее участием. Это была все та же Веста, какой он видел ее в последний раз в живую. Она ничего не потеряла и ничему не научилась. Она позировала камерам под неправильными ракурсами, не умела как следует накладывать грим перед съемками; у нее были слишком длинные губы, худые щеки, неухоженные волосы, и двигалась она все так же резко и криво. Она являлась воплощением всего того, что в фильме не должно появляться, прямым противоречием всем мыслимым и немыслимым стандартам красоты, она была дикой, необузданной, поражающей, как сильный порыв свежего ветра. В киностудии полагали, что ее просто на дух не будут переносить, но вместо этого зрители внезапно стали поклоняться ей. Она не была даже симпатичной, как не была утонченной, спокойной и милой; в характерах ее экранных героинь блестела холодная сталь кинжала, в них не оставалось ничего из предписываемого сценарием образа чахлого цветочка. Один из рецензентов подметил, что ее персонажи — будто нечто среднее между средневековым пажом и напарницей гангстера. Она добилась невозможного — стала первой женщиной, которая осмелилась так красиво подчеркнуть свою силу на экране.

В первые минуты после того похода в кинотеатр Говард Рорк почти хотел вернуть ее. Но к тому времени, как добрался домой, уже практически забыл об этом. Впоследствии он иногда вспоминал об этом изумительном зрелище. Ему все еще было интересно, ошибался ли он и выиграет ли в конце концов Веста свою битву. Но он больше не чувствовал, чтобы для него это имело значение.

1938 г.

РОРК И КЭМЕРОН

Днем Кэмерон никак не проявлял свои чувства, разве что крайне редко обращался к Рорку по имени. «Эй, мистер Бесстрастность, — говорил он, — займись этим, да в темпе!» «Послушай, рыжий, какого черта это значит? Ты что, совсем стыд потерял?» «Отлично. Просто великолепно. Теперь бросай это в мусорное ведро и делай заново, треклятая сосулька». Лумиса это забавляло, а Симпсон в удивлении чесал макушку: за сорок лет работы с Кэмероном он редко видел, чтобы тот так фамильярно вел себя с работником.

К ночи, когда рабочий день был окончен, а все сотрудники уже ушли, Кэмерон с Рорком порой задерживались. Они часами сидели в полумраке его офиса, и Кэмерон говорил. Обычно радиаторы в здании выходили из строя, и Кэмерон привозил старый обогреватель времен Рузвельта. Он подсаживался на стуле поближе к нему, а Рорк садился на пол, обхватив руками колени и наблюдая за тем, как на костяшках пальцев отсвечивает голубоватое пламя, горевшее внутри обогревателя. Когда Кэмерон заговаривал, он переставал быть оголодавшим человеком, присевшим погреться, переставал быть великим архитектором, критикующим работы своих бестолковых соперников; он становился единственным живым зодчим мира, перекраивающим облик Америки. Его слова придавливали собой всю окружающую действительность, словно ударник взрывного устройства, который одним махом повергал в руины сотни миль вместе с домами, грехи чьих владельцев были намертво выщерблены в потрескавшейся штукатурке; с домами, зеркально отражающими напоказ для всей округи уродливость и неприкрытость этих прегрешений; всю ту суетность, покрытую адской копотью с цветочных клумб, и бахвальство, разбухшее, как зоб, на тех раздутых балконах; весь страх, весь тот овечий страх, таящийся под тенью заборов, которые воткнуты вокруг каждого дома, и всю насмешливую тупость, витавшую в зловонном воздухе под фронтонами и мансардами. После взрыва его голос был плавен, а руки двигались медленно, словно абстрактные плоскости, выстраивающиеся в незримые стены, возводящие широкие чистые улицы и дома в соответствии с каким-то внутренним его представлением о том, как это должно быть и какими они должны были стать: прямыми, простыми и честными, умными и очевидными по своему назначению, без заимствований, отвечающими необходимостям только тех, кто живет в них. И пусть живущие в них люди не завидуют домам своих соседей! Чтобы дать им то, говорил Кэмерон, чего они желают, но сперва научить их желать — собственными глазами, углами и сердцами. Чтобы научить их мечтать, а затем отлить мечту в строительном растворе и стали и позволить им следовать этим мечтам во плоти и крови. Чтобы сотворить их верными, Говард, верными самим себе, и тогда предоставить им самих себя, убив раба внутри них, Говард, Говард, разве ты не видишь? — рабы рабов, которым прислуживают рабы во имя рабов!

И пока он говорил, то был единственным зодчим мира, хотя в действительности его дух отсутствовал здесь, в этой комнате, где у его ног сидел тихий и напряженный мальчишка; лишь то ощущение истины, дрожащее в сильном голосе, по-прежнему витало вокруг них. Он один говорил об этом, и слова его будто становились осязаемыми в темноте комнаты, оживляли его самого и того мальчишку. Обогреватель шипел и слегка пыхтел, как от маленьких взрывов. Две линии проступали сквозь лицо Кэмерона, словно черные надрезы на освещенных участках щек, те два светлых пятнышка, которые окутывала тьма, скрадывавшая его лоб, глаза и подбородок. Из этой темноты клином сиял мягкий свет из золотистой прорези, прикрытой бахромой длинных ресниц, а над ней снова черным камнем нависала тьма, подчеркивая светящуюся золотую жилу и длинный рот со всполохом пламени, дрожащем на нижней губе.

Он никогда слова не говорил ни о своем прошлом, ни о будущем Рорка. Он никогда не объяснял, почему рассказывал все это долгими зимними вечерами, не отвечая на вопросы, но и ничему не удивляясь. Не говорил он ни о том, что побуждает его так раскрываться, ни о том, что дает право Рорку слышать все это. Он ни разу не признался, важно ли было для него внимание Рорка или хотя бы его присутствие. Лишь однажды он внезапно добавил следующее после долгой речи: «...и хоть может показаться странной готовность посвятить жизнь стальным каркасам и окнам — твою жизнь в том числе, мой дорогой, — но так оно необходимо...» И он продолжил говорить об окнах, а эту фразу больше никогда не повторял.

Но по утрам, когда Кэмерон ровно в девять входил в офис, он первым делом останавливался у двери в чертежную, долго и пристально оглядывал всех присутствующих и лишь после этого со стуком захлопывал ее за собой. Лумис как-то пошутил, не представляя, сколь близок был к истине, что взгляд у Кэмерона такой, будто он узрел чудо и хотел удостовериться, что оно не исчезнет.

Затем настало утро, когда Кэмерон впервые опаздывал на работу. Стрелка часов на стене чертежной уже перевалила за десять, и тогда Рорк заметил, что Лумис и Симпсон переглядываются, молча и многозначительно, словно оба знают о какой-то тайне, которая была неведома ему. Один раз Лумис даже несуразно и с горечью цокнул языком, снова взглянув на часы. Симпсон лишь тяжело вздохнул и согнулся над столом, время от времени поднимая свою старческую голову и снова опуская, словно пытаясь смириться с чем-то безнадежным.

В половине одиннадцатого раздались шаркающие шаги, и на пороге чертежной появился Трейгер, окинув всех невидящим взором.

— Звонил мистер Дэрроу, — обратился он ни к кому конкретно, голосом, напряженным и выверенным, как движения танцующей пары, — сказал, там проблемы с домом на Хьюстон-стрит и что он сам направляется туда, а мистер Кэмерон должен немедленно отправиться с ним. Полагаю, придется поехать одному из вас, господа.

Дэрроу был строительным инженером-консультантом и работал на Хьюстон-стрит, и подобная весть от него была сродни порыву холодного ветра, ворвавшегося в комнату. Но именно в слове «полагаю», сорвавшемся с уст Трейгера, и скрывался некий скрытый смысл того, почему он именно полагал и ожидал, что им это будет известно. Лумис кашлянул, и они с Симпсоном беспомощно переглянулись. И Рорк отрывисто бросил, не понимая, откуда в его голосе взялась злость:

— Мистер Кэмерон вчера сообщил о том, что собирается проинспектировать дом на Хьюстон-стрит. Вероятно, потому он и опаздывает. Скажите Дэрроу, что он должно быть, в пути

Лумис присвистнул сквозь зубы, и Рорку этот звук по казался насмешливым, словно откуда-то из глубин вы рвалось томительно сдерживавшееся облачко пара Трейгер не шелохнулся и даже не удостоил Рорка взглядом, но быстро переглянулся с остальными. Остальные предпочли промолчать.

—Хорошо, — равнодушно ответил наконец Трейгер Рорку, растягивая звуки в коротком слове, словно давая понять, что он подчинится, так как это, черт возьми, не его забота. Хоть он и не верит ни единому слова Рорка, который был осведомлен лучше или, по крайней мере, должен был быть. Трейгер развернулся и шаркающими шагами направился обратно к телефону.

Спустя полчаса он вернулся.

— Звонит мистер Дэрроу с Хьюстон-стрит, — объявил он ровным, тусклым и сонным голосом, словно докладывал о том, сколько было заказано карандашей, — и очень любезно просит прислать к ним кого-нибудь, чтобы вытащить оттуда мистера Кэмерона, а заодно и обсудить предстоящую работу.

Рейсшина Рорка с громким звуком упала на пол. Все трое посмотрели на него, и Лумис со злобным торжеством улыбнулся. Но на лице Рорка не отразилось ни единой эмоции. Он медленно повернулся к Трейгеру.

— Я поеду к ним, — заявил Рорк.

— Нет, полагаю, не стоит, — пробормотал Симпсон. — Полагаю, стоит поехать мне.

—Что ты там вообще сможешь сделать? — накинулся Лумис на Рорка с еще большим пренебрежением, чем на то осмеливался раньше. — Ты же ни черта не знаешь о строительстве. Пусть едет Симпсон.

—Поеду я, — отрезал Рорк.

Он надел пальто и шляпу и вышел до того, как другие смогли что-либо вымолвить; они знали также, что лучше им помалкивать.

Рорк прыгнул в такси и сказал водителю:

— В темпе! Полный вперед, не тормозите на светофорах! — В кармане у него лежали пять долларов и сорок пять центов, бережливо накопленные за семь месяцев работы. И он надеялся, что этого будет достаточно для того, чтобы рассчитаться за проезд.

Проект на Хьюстон-стрит в действительности был двадцатиэтажным офисным зданием, находившимся среди целого квартала старых построек, занятых лофтами. Этот заказ для Кэмерона был одним из самых важных за достаточно длительное время. Он не распространялся на эту тему, но Рорк знал, что для пожилого мастера это здание было сродни новорожденному младенцу, сродни первому сыну. Кэмерон с гордостью думал, что ему снова выпал шанс продемонстрировать всему этому безразличному городу, на что он способен, за сколь большую сумму он возведет это здание и при этом столь качественно. Хоть Кэмерон и был горьким насквозь циником и мизантропом, ему никогда не было чуждо предвосхищение чуда. Он не переставал ждать, всякий раз питая себя успокаивающей фразой «в следующий раз». Да, в следующий раз кто-нибудь поймет, в следующий раз люди, тратившие целые состояния на бакалейные витрины из чудных овощей под окнами своих домов и проклинавшие убогость несовершенного пространства, оценят наконец по достоинству ту простоту, экономичность и мудрость, которую будет вмещать в себя одно из его новых творений. И такая возможность заняться этим творением ему представилась. И Кэмерон, проклинавший всех на свете строителей домов вместе с их владельцами, смеявшийся им в лица, сейчас молился только о том, чтобы на Хьюстон-стрит все прошло без сучка и без задоринки. Но все пошло не так, как того ожидалось, с самого начала.

Владели сооружением двое братьев. Младший из них настоял на том, чтобы нанять архитектором Кэмерона. Он видел прошлые творения пожилого мэтра, и упрямый голос разума настойчиво подталкивал его симпатии в эту сторону. Но старший брат не разделял его мнения и хоть и сдался под напором младшего, все равно подвергал сомнениям целесообразность его выбора. В качестве подрядчика он протолкнул своего старого друга, чья репутация оставляла желать лучшего и который при этом отличался презрительным отношением к архитекторам. С самого начала это противостояние превратилось в ожесточенную безмолвную войну, в которой подрядчик выражал открытое недовольство решениями Кэмерона, перевирал указания, игнорировал специфику, а затем мчался жаловаться владельцам на заносчивого архитектора, которому он всего лишь намеревался преподать пару уроков. Владельцы всегда принимали сторону подрядчика, который, как они были уверены, просто защищает их интересы перед опасными незнакомцами. Строительство не раз откладывали. Рабочие устраивали забастовки из-за бесчестной, бесцельной политики управления, не имея на руках даже четкого плана. Задержки обходились в круглые суммы. То не была вина Кэмерона, но разве кто мог подтвердить это. Судили его за глаза лишь шепчущиеся повсюду люди: «О да, этот Кэмерон. Он начинает с бюджетом в четыреста тысяч, а к моменту возведения здания его аппетиты вырастают уже до шестисот. Вы слышали, во сколько обошлось строительство того здания на Хьюстон-стрит?»

Рорк размышлял обо всем этом внутри мчащейся на Хьюстон-стрит машины такси. Затем он на мгновение забыл об этом, забыл о Кэмероне и обо всем другом. Он смотрел на стальную клетку между кирпичных стен. Такими они выглядели, стальные опоры, устремлявшиеся своими острыми концами в небеса, серые арки этажей, возвышавшихся друг на друге, словно книжные полки, опутанные проводами, веревками и кабелями; а по бокам к ним кренились строительные леса, в которых по огромному кишечнику прорывали себе путь создания в серой спецодежде; подъемные краны, словно железные фонтаны пульсирующей крови, двигались вниз и вверх.

Для тех прохожих на улице это было лишь первозданным хаосом, переплетением балок и перекладин, отображающих лишь кости, в то время как он сам видел все тело целиком, покрытое живое плотью, его стены, углы и окна. Он никогда не мог оценивать структуру здания, которую видел рожденной из линий, точек и квадратов на листе бумаге, без чувства, от которого пересыхало в горле, от которого весь воздух разом выходил из легких, и без глупого желания, смутного, но такого осознанного, снять перед этим шляпу. Он сильнее сжал пальцами край автомобильного окна. Когда такси остановилось, он с легкостью выскочил из него и быстрым, уверенным шагом пошел к зданию, высоко подняв голову, словно направлялся домой, как будто стальной каркас вбирал в себя его уверенность, а он сам черпал ее из незримых лучей, являющихся абстрактной основой. Затем он остановился.

Кэмерон стоял неподалеку, прислонившись к стене кабинки подрядчика. Он выглядел словно изваяние, и вокруг него явственно витал дух одержимости, смешавшейся с маской ужасающего достоинства на лице. Лишь расфокусированный взгляд плавал по фигуре Рорка с гнетущей решительной настойчивостью.

— Кто вы? — спросил Кэмерон, часто моргая.

Таким грубым и смятенным его голос Рорку еще не доводилось слышать.

Кэмерон пошатнулся в его сторону, качнулся и выставил вперед руку, уперев ее в стену, и неустойчиво встал на отяжелевшие ноги, перенеся вес всего тела на руку, на распластавшуюся пятерню пальцев, которые, словно личинки, вонзались в дерево.

— А, это ты, — мягко сказал Кэмерон, указывая пальцем в лицо Рорку, — я тебе кое-что расскажу. У меня есть, что рассказать тебе. Это насчет дрели. Знаешь, той самой дрели. Она сверлит маленькое отверстие, так осторожно, жужжит, как пчела по весне, сверлит сквозь твое горло, сквозь желудок, вонзается в землю, под которой нет ни конца ни края, никакой остановки. В этой земле отверстие, вечно расширяющееся, в котором вращаются по спирали самые разные чувства. И от этого так больно,.. Я знаю того, кому так больно, я слышу, как он постоянно вопит. Но я знаю его недостаточно хорошо... Вот почему я хочу кое-что сказать тебе. Если ты смотришь на эту штуку позади нас, иди же и от души посмейся. Это просто чудно, то, что они с ней сделали. Но ступай осторожно, ведь в земле расширяются эти спирали... видишь?..

— Мистер Кэмерон, — тихо сказал Рорк, — присядьте. — Его сильные руки взяли пожилого мужчину за предплечья и мягко, но уверенно помогли сесть. Кэмерон не сопротивлялся, лишь сидел, смотрел куда-то наверх и безостановочно бормотал:

— Это так забавно... очень забавно... Я знаю одного человека, который выглядит прямо как ты...

Затем Рорк заметил с любопытством наблюдающих за ним людей. Среди них он увидел Дэрроу, рослого, широкоплечего пожилого великана с бесстрастным лицом, а также уже знакомого ему главного оценщика, мускулистого детину, стоявшего с засунутыми в карманы руками, с одутловатым бледным лицом и огромными усами, расползшимися между носом и губами. Он знал этого помощника, Кэмерон вышвырнул его из офиса двумя неделями ранее, объявив, что этот визит зачастившего к нему гостя станет для него последним.

— Что здесь стряслось? — спросил Рорк.

— Да какого черта! — ответил главный оценщик. — Дэрроу все утро вам названивал, и вдруг этот появляется тут ни с того ни с сего! — Он ткнул большим пальцем в Кэмерона

— И по какому поводу вы звонили, в чем проблема?

— Ну, Рорк, уж не знаю, можешь ли ты тут как-то помочь... — начал Дэрроу, но оценщик его прервал:

— Да какого черта! У нас не так много времени, чтобы тратить его на объяснения для таких трутней!

Рорк смотрел на Дэрроу.

— Так что? — переспросил Рорк, и его вопрос прозвучал как приказ.

— Все дело в бетоне, — бесстрастно сказал Дэрроу. — На уровне надстройки и шахты лифта. Он проваливает тесты, не выдержит нагрузку. Я велел этим придуркам не заливать его в такую погоду. Но они и глазом не моргнули. А теперь уже что есть, то есть. И дела плохи. Что же ты с этим можешь поделать?

Рорк стоял, запрокинув голову, и смотрел на серую тень надстройки на фоне далеких серых облаков. Затем он повернулся к оценщику.

— Ну? — спросил Рорк.

— Что ну?— огрызнулся тот и добавил скулящим тоном: — Мы пропали!

— Говори скорее, — отрезал Рорк.

— Да какого черта! Мы отставали от графика, начальник нам спины буравил взглядом, а этот старик все жаловался на то, каких сил ему все это стоит. Вот мы и решили, что сэкономим время, какого черта, раньше ничего подобного не случалось, а ты сам знаешь, сколько с этим бетоном мороки, сущий ад, никогда не знаешь, ляжет ли он как следует. Это не наша вина, такое может случиться с каждым, мы ничего не могли поделать... В любом случае, если ваши треклятые чертежи не были бы всеми такими из себя вычурными, то мы бы... Хороший архитектор знает, как исправить это, даже если... — И его голос просто умолк под буравящим его взглядом.

—Да впрочем, что тут причитать уже, — ощерился помощник, когда Рорк не сказал ни слова. — Говорю, забудьте. Все будет в порядке. Если бы только Дэрроу не был столь въедливым... В любом случае, самое время, чтобы на нас свалились все неприятности мира! Чего еще молено ожидать с таким архитектором, как у нас?

— Послушай, Рорк, — тихо сказал Дэрроу, — работа задерживается. Кто-то должен принять решение.

Кэмерон позади них вдруг зашелся в высоком, монотонном, бессмысленном и болезненном смехе. Он все еще сидел и смотрел наверх с искривившимся лицом, хотя на нем не шелохнулась ни единая мышцы:

— Что ты тут делаешь? — внезапно спросил он, уставившись на Рорка, настойчиво и обеспокоенно. — Вот чего я хочу узнать: чего ты тут делаешь? Ты выглядишь нелепо. Чертовски нелепо. Мне нравится выражение твоего лица, понимаешь? Да, нравится. Послушай, убирайся отсюда. Тебе следует быть дома. Дома и в постели. Тебе нехорошо. Послушай, не беспокойся из-за того, что видишь тут, из-за этого... — Он пространно махнул рукой в сторону здания. — Бесполезно. Абсолютно бесполезно. Это все не имеет значения. У них тут и дрель есть, они ее спрятали. Зачем тебе чувствовать эту боль? Все равно это не имеет значения.

— Вот! — торжествующе воскликнул оценщик. — Видите?

Кэмерон сидел и тяжело дышал, из его приоткрытого рта в морозный воздух вылетали дрожащие облачка пара, его непослушные холодные пальцы судорожно ухватились за край блока, и он посмотрел на окружавших его людей.

— Вы думаете, я пьян, не так ли? — спросил он, сузив глаза. — Чертовы глупцы! Все вы, особенно рыжеволосый! Думаете, я пьян! Вот тут вы ошибаетесь. Сейчас я трезв, как никогда. Только в такое время. А затем я могу снова обрести мир. Ведь все остальное время я пьян. Вижу вещи, которые не существуют. Я пью, чтобы покончить с белой горячкой. Пью, чтобы однажды узреть четко. Узнать, что все это не имеет значения... Ничего... Совсем ничего... Это так просто. Пить, чтобы научиться ненавидеть вещи. Мне никогда в своей жизни не было лучше.

— Очаровательно, правда? — сказал оценщик.

— Заткнитесь, — ответил Дэрроу.

— Пропади вы все пропадом! — внезапно воскликнул помощник. — У нас бы не было таких проблем, найми мы настоящего архитектора! Вот что случается с людьми, которые по доброте душевной вытаскивают из грязи всяких никчемных лодырей, которые сроду ни на что хорошее не были способны, старого алкаша, который...

Рорк повернулся к нему, внезапно отвел руку назад и вниз, а затем медленно двинул ею вперед, словно вбирая в сгиб локтя всю силу воздуха. Это было лишь мгновенной вспышкой, которая, казалось, растянулась на долгие минуты. Движение закончилось, напряженный кулак руки ударил мужчину в челюсть, и через пару мгновений помощник уже был на земле, его колени согнуты, а рука прижата к щеке. Рорк стоял, широко расставив ноги, безжизненно опустив руки вдоль боков.

— Давайте поднимемся наверх, — как ни в чем не бывало предложил Рорк, поворачиваясь к Дэрроу. — Позовите прораба. Я расскажу ему, что предстоит сделать.

Они вошли в здание, позади них шагали Кэмерон, глуповато смотря куда-то вперед, и помощник, прихрамывая и отряхиваясь, бормоча в никуда:

— Да какого черта, я не хотел никого задеть. Какого черта, ты не можешь со мной так обращаться, сукин ты сын, я тебя живьем зажарю, я же не хотел никого задеть...

Прораб последовал за Рорком и Дэрроу к лифту, молча и неохотно, с сомнением поглядывая на Рорка. Лифт, который в действительности представлял собой несколько скрепленных между собой досок с неустойчивыми перилами, висел у стены здания, раскачиваясь и дрожа, его тросы скрипели на ветру. Под ними раскинулись далекие тротуары, вдоль которых по узким улицам ровной чередой проплывали маленькие крыши автомобилей, постепенно удалявшиеся в бездну города, исчезавшие из виду. Со всех этажей близлежащих домов на них молча глазели большие окна, перемежавшиеся плоскими крышами, которые нарушали общий монотонный вид и будто тугим прессом придавливали дома к земле. Прораб задумчиво ковырялся у себя в зубах; Дэрроу держался за деревянные перила; Рорк ухватился рукой за канат и стоял с широко расставленными ногами, глядя на простиравшиеся под ним этажи здания.

Поднявшись на двадцать этажей над землей, они вышли из лифта и ступили на серую плиту из бетона в открытую кабину, которая должна была стать надстройкой над домом.

— Сам видишь, — подтвердил Дэрроу, — все выглядит даже хуже, чем оно было на словах.

Рорк сразу все понял по болезненно-серому цвету бетона, не нормальному серому, как на остальных этажах; он мог слышать это собственными глазами, предостерегающий крик, тревожный звонок, раздававшийся из холодного, плотного и плоского слоя пола под его ногами. Словно кожа создания, которое он любил, вобрала в себя страшную болезнь. Теперь вдруг это существо передали ему на попечение, и Рорк, словно доктор, прислушивался к стенаниям, слишком уверенный в симптомах, но страшащийся поведать об этом больному. Он пробежался пальцами по холодному краю колонны, окрашенному в предательский серый цвет; мягко, рассеянно, будто сочувственно прикасаясь к руке любимого пациента, с пониманием, с утешением, пытаясь подбодрить и услышать благодарность в ответ.

— Ну, мистер Рорк? — поинтересовался прораб. — Что может произойти?"

— Например, следующее, — ответил Рорк. — Когда вы поднимете сюда оборудование для лифта, оно вместе с полом провалится вниз и улетит к самому основанию.

— О боже! Но что же нам тогда сейчас делать?

Рорк отошел от наблюдающих за ним людей, медленно обошел каждую колонну, оглядывая каждую перекладину, каждый метр поверхности. Звуки его шагов часто и глухо отражались от неприкрытого бетона. Затем он остановился, засунул руки в карманы и молча стоял с поднятым воротником, возвышаясь на фоне пустого серого неба. Из-под его старой кепки шапки выбивалась одна-единственная прядь рыжих волос. Теперь все дело за ним, подумалось ему, и каждый потерянный час на вес золота, каждый час приближал их к неминуемому. Переделать бы все, убрать бетонный слой — это было бы равно двум неделям кропотливой работы в попытке исправить огрех, на совершение которого хватило одного дня. Более того, такой подход мог создать еще больше хлопот, если здание не выдержало бы его без деформаций. Ему придется оставить бетон таким, какой он есть сейчас, а вместо этого изобрести какие-нибудь опоры для поддержки этажа. И все это, когда свободного места и так практически не было, когда каждый метр здания был тщательным образом распланирован согласно задумке Кэмерона. Изобрести что-нибудь такое, подумал Рорк, и при этом ни на йоту не изменить ничего в уже существующем, оставив неизменным силуэт здания, его крышу и гордый профиль — все в соответствии с тем, как того хотел Кэмерон, как того требовала каждая изящная, ясная и могучая линия на его грандиозном чертеже. Чтобы решить, подумал он, взять в надежные руки работу мастера, спасти ее, безошибочно воплотить его мечты сталью и строительным раствором. И Рорк не был к такому готов, он не мог быть готов. Но так думала лишь одна его часть, смутно и абстрактно, без четких слов и логики в них, словно собранная в один скрученный комок, давящий на него в глубине желудка, в комок, который разорвался бы всеми этими словами, остановись и реши он раскрутить его. Этот комок пытался свести с угла его вторую половину, а та была спокойна, расчетлива и аккуратна.

Он долго стоял неподвижно. Затем он взял кусок доски с земли, достал карандаш из кармана. Он водрузил доску на согнутое колено той ноги, что стояла на куче планок, и стал стремительно чертить прямые отрывистые линии, выстраивая на жестком дереве наброски тех опор, о которых мучительно долго думал. Это продолжалось достаточно долго, и все это время двое мужчин подходили к нему, заглядывали через плечо и снова в задумчивости разбредались по сторонам. Затем, когда чертеж наконец приобрел осознанное очертание, первым отреагировал именно прораб, с воодушевлением вздохнув и воскликнув:

— Господи боже! Да это же сработает! Так вот, к чему вы вели! — На что Рорк лишь кивнул головой и продолжил работу.

Закончив, он протянул доску прораб}’, кратко пояснив и так понятное по грубым линиям, в спешке нарисованным на ней:

— Возьмите колонны, которые вы приготовили внизу... поставьте их в качестве опор сюда... видите?., и сюда... выгружаете шахты лифта сюда, понятно?., и сюда... изоляционные трубки проводите здесь... вот и все в общих чертах.

— Господи! — испуганно и одновременно радостно воскликнул прораб. — Так ведь никогда еще не делали!

— А вот вы — сделаете.

— Они выдержат, — сказал Дэрроу, изучая чертеж, — возможно, нам придется дополнительно проверить и укрепить некоторые балки... например, здесь... но в целом опоры выдержат.

— Владельцам это придется не по душе, — с запоздалым сожалением выразил свое опасение прораб.

— Они смирятся с этим и будут держать свои чертовы рты на замке, — отрезал Рорк. — Дайте мне еще одну доску. Теперь смотрите. Вот что вы сделаете с двумя этажами ниже этого. — И он снова долго чертил, время от времени скупо поясняя детали для присутствующих.

— Да, — прошептал прораб. — Но что мне ответить, если кто-нибудь спросит...

— Скажите, что это я отдал такие распоряжения. Теперь возьмите чертежи, и за работу! — Он повернулся к Дэрроу. — Я начерчу остальное к полудню и отдам вам на проверку, а вы постарайтесь передать их ему как можно скорее. — Он повернулся к прорабу. — Приступайте.

— Да, сэр, — ответил прораб. В его голосе теперь явно звучало уважение.

Они в тишине спустились вниз на лифте. Прораб изучал чертежи, Дэрроу изучал Рорка, а Рорк просто оглядывал здание.

Когда они наконец добрались до земли, Рорк поспешил к Кэмерону. Он осторожно подхватил его под локти и помог подняться на ноги. Оценщика уже и след простыл.

— Я провожу вас до дому, мистер Кэмерон, — тихо сказал ему Рорк.

— А? — встрепенулся Кэмерон. — Да... а, да, конечно... — и неопределенно кивнул, соглашаясь с чем-то, что, похоже, так и не понял.

Рорк повел его прочь из здания. Затем Кэмерон вдруг стряхнул с себя его руки, пошатнулся и повернулся в обратную сторону. Он стоял и смотрел на стальной каркас, запрокинув голову. Он широко раскинул руки и стоял изваянием, лишь слабо и беспомощно шевеля пальцами, словно в попытке дотронуться до чего-то руками. Губы его беззвучно двигались, он хотел заговорить, но не мог вымолвить ни слова.

— Послушай... — прошептал он наконец. — Послушай... — у него был тихий, задыхающийся голос, умоляющий о том, чтобы ему явились те слова, которые он так и не мог отыскать. — Послушай... — он ведь о многом хотел сказать. — Послушай... — безнадежно бормотал он.

Когда Рорк снова взял его под руку, Кэмерон не сопротивлялся. Рорк подвел его к такси, они вместе сели в автомобиль и уехали домой к Кэмерону. Рорк знал адрес его дома, но никогда не был в этой душной и неопрятной квартирке, заставленной мебелью, где единственной особенностью были многочисленные фотографии в рамках, развешанные по стенам. Кровать была нетронутой, на ней в эту ночь никто не спал. Кэмерон покорно поднялся по лестнице. Но при взгляде на свою комнату в его голове будто всплыли какие-то воспоминания. Он вдруг резко высвободился из рук Рорка и накинулся на него с побелевшим от ярости лицом.

— Что ты тут делаешь? — закричал он, по-прежнему задыхаясь, давясь звуками собственного голоса. —Почему ты меня преследуешь? Я ненавижу тебя, кем бы ты ни был. Я знаю, что со мной. Это все потому, что я не выношу одного твоего вида. Стоишь тут и упрекаешь меня!

— Не упрекаю, — прошептал Рорк.

— Да будь ты проклят! Вот что меня преследовало. Это ты делал меня таким несчастным. Все остальное в норме, но лишь один ты заставлял меня испытывать адские муки. Ты всеми силами стремишься меня погубить, ты... — И далее последовал такой поток богохульной брани, какого Рорк в жизни не слышал ни на одном берегу и ни в одной строительской команде. Рорк молча стоял и ждал.

— Убирайся! — заорал Кэмерон, накренившись к нему. — Убирайся отсюда! С глаз моих долой! Убирайся!

Рорк и не думал двигаться. Кэмерон занес над ним руку и ударил с размаху по рту.

Рорк упал к прикроватному столику, но поймал баланс и быстро встал на ноги, прижавшись к нему и опустив на него руки. Он посмотрел на Кэмерона. Звук удара привел Кэмерона в сознание, и он с приоткрытым ртом уставился на Рорка своим опустошенным и напуганным взглядом, который тем не менее с каждым мигом прояснялся.

— Говард... — невнятно сказал он. — Говард, что"ты тут делаешь?

Он прижал руку к вспотевшему лбу, тщетно пытаясь вспомнить.

— Говард, что это было? Что случилось?

— Ничего, мистер Кэмерон, — прошептал Рорк, спрятав в руке прижатый ко рту носовой платок и быстро вытирая кровь. — Ничего.

— Что-то случилось. Ты в порядке, Говард?

— Я в порядке, мистер Кэмерон. Но вам лучше прилечь, давайте я помогу.

Пожилой мужчина не возражал, его ноги сдали, а глаза снова помутнели, пока Рорк раздевал его и укладывал в постель, накрывая одеялом.

— Говард, — прошептал он с белым лицом, закрыв глаза, — я никогда не хотел, чтобы ты это видел. Но теперь ты видел. Теперь ты знаешь.

— Постарайтесь заснуть, мистер Кэмерон.

— Честь... — прошептал Кэмерон, не открывая глаз, — честь, которую я не мог бы заслужить... Чьи это слова?

— Засыпайте, мистер Кэмерон. Завтра с вами все будет в порядке.

— Ты теперь меня ненавидишь, — сказал Кэмерон, приподнимая голову и глядя на Рорка тихими глазами, в которых бродила неожиданная потерянная улыбка, — не правда ли?

— Нет, — сказал Рорк. — Но я ненавижу всех остальных в этом мире.

Кэмерон уронил голову обратно на подушку. Он лежал спокойно, а руки его, небольшие старческие руки, были желтыми на фоне белого одеяла. Вскоре он уснул.

Позвать было некого. Рорк попросил сонную и безразличную домовладелицу присмотреть за Кэмероном и вернулся в офис.

Он пошел прямиком к рабочему столу, не обращая внимания ни на кого. Он вытащил чистый лист бумаги и в тишине продолжил работу.

— Ну, как? — поинтересовался Лумис.

— Что там стряслось? — добавил Симпсон.

— Своды верхнего этажа с надстройкой на крыше, — ответил Рорк, не поднимая головы.

— Господи! — сглотнул Симпсон. — И что на этот раз?

— Все будет в порядке, — заверил Рорк. — Вы отвезете это на Хьюстон-стрит, когда я закончу, Лумис.

— Хорошо, — сказал Лумис, слегка приоткрыв рот от удивления.

В обед в чертежную зашел Трейгер и взглянул куда-то в пространство так, словно там находился кто-то конкретный.

— Снаружи ожидает какой-то мистер Мид, — сообщил он. — У него была назначена встреча с мистером Кэмероном по поводу того отеля в Коннектикуте. Что мне передать ему, мистер Рорк?

Рорк большим пальцем указал на входную дверь в офис Кэмерона.

— Пусть войдет, — сказал он. — Я приму его.

В день перед сдачей дома [Геллера] Рорк еще по дороге заметил сгорбленную фигуру старика, стоявшего у подножья холма, одного на каменистом побережье, не обращавшего внимания на пролетавшие мимо машины и на шумную деятельность рабочих на здании. Он узнал эту широкую согнутую спину, но само то, что он увидел ее здесь, было невообразимым. Он резко ударил по тормозам, выскочил из машины и в страхе со всех ног кинулся к человеку. Он увидел тяжело уткнувшуюся в землю палку и то, как судорожно в нее вцепились дрожащие руки пожилого мужчины, чье тело с невыразимым усилием подпирало ее, вонзая еще глубже в землю.

Раскрыв рот, Рорк стоял перед ним и не молвил ни слова.

— Ну и? — спросил Кэмерон. — На что мы уставились?

Рорк не мог дать ответа.

— А ты ничего и не собираешься говорить. — Кэмерон щелкнул языком. — Зачем, скажи на милость, тебе понадобилось сегодня являться? Я не хотел, чтобы ты об этом узнал.

— Как... как миссис Кэмерон могла позволить вам...

— Она мне не позволяла, — победоносно ответил Кэмерон. — Я сбежал. — И его глаза хитро сверкнули, словно у юного мальчишки, хвастающегося тем, что он играет в хоккей. — Я просто выбрался из дома, когда она пошла в церковь. Я могу вызывать такси и садиться на трамваи, как и все остальные люди. Я отвешу тебе пощечину прямо тут, если ты не перестанешь пялиться на меня, всем своим глупым видом пытаясь выразить негодование тем, что это столь необычно с моей стороны, карабкаться из могилы. Правда, ты еще больший дурак, чем я о тебе думал. Тебе следовало бы ожидать, что в один прекрасный день я тут объявлюсь. — Палка зашаталась, и Кэмерону пришлось опереться о руку Рорка. Он мягко добавил. — Ты слышал фразу Виктора Гюго? Он как-то сказал, что в мире могут существовать равнодушные отцы, но нет на свете безразличных дедов. Помоги мне подняться на гору.

— Нет! — вскричал Рорк. — Вам нельзя!

— Я сказал, помоги взобраться на холм, — медленно проговорил Кэмерон ледяным тоном, словно обращаясь к дерзкому чертежнику.

Рорку пришлось повиноваться. Они стали медленно подниматься в гору, Рорк крепко ухватился за локти Кэмерона и бережно подталкивал его вперед, не отпуская от себя ни на шаг. Ноги Кэмерона шагали с нарочитой, выверенной точностью, в каждом шаге словно воплощалась вся целеустремленность, которой обладал он, разум его осознанно концентрировался на каждом движении ноги. Позади них на земле оставались ровные отметины от палки, то прочерчивавшие ровные дорожки, то вившиеся зигзагами. Кэмерон едва чувствовал, как Рорк давит на его локти, но все же руки молодого человека вели его, удерживая в целости и сохранности, будто через эти руки в его старческое тело струилась какая-то текучая энергия движения, как будто Кэмерон шел не при помощи своих ног, а благодаря рукам Рорка. Они часто останавливались, на каждом уступе, до которого дошли, и отдыхали в тишине, Кэмерон пытался скрыть свое тяжело дыхание, и они вновь продолжали путь.

Дойдя до самого верха, они присели на ступеньках у входа и долго переводили дух. Затем они неспешно прошли по всем комнатам здания. Рабочие с равнодушным любопытством взирали на старого калеку, которого архитектору доставляло удовольствие тащить по всем помещениям. Никто не знал, кто такой Кэмерон. А сам он никак не реагировал на происходившее, лишь изредка вставлял комментарии:

— Тут придется дьявольски потрудиться, чтобы все оштукатурить. Не позволяй им отлынивать тут. Пусть сделают все, как надо... Внимательнее с воздушными потоками в этом зале. Наладь тут вентиляцию... А у этой лестницы надо будет поставить еще одну розетку.

Затем они снова выходили на улицу, и Кэмерон стоял без помощи, опершись на трость, повернувшись спиной к дому и долго оглядывая простиравшуюся перед ним округу. Когда он поворачивал голову к Рорку, то ничего не говорил, лишь молча кивал в немом подтверждении чего-то великого.

Спустя некоторое время Рорк сказал:

— Я отвезу вас домой.

— Нет, — ответил Кэмерон, -—Раз уж я здесь, то останусь до вечера. Ты иди по своим делам, если у тебя они есть, а я просто посижу тут. Не разводи такой суеты из-за меня.

Рорк принес кожаные сиденья из машины и разложил их на земле в тени дерева, а затем помог Кэмерону с удобством устроиться на них. Затем он ушел обратно в дом и продолжил работать там. А Кэмерон сидел и смотрел на море и на стены перед ним. Вяло вытянутая в его руках палка с мягким звуком стучала по камню, дважды за определенный промежуток времени, затем снова два раза, словно отмеряя течение его мыслей.

В полдень они пообедали сухим пайком, который Рорк захватил с собой, и порассуждали на тему различных интересных свойств гранита из Коннектикута в сравнении с камнями из других карьеров. А позже, когда для Рорка уже не осталось на тот день работы, он растянулся на сиденье рядом с Кэмероном, и они молча просидели так часы напролет, даже не задумываясь о том, почему молчали, и о том, сколько смысла в тех кратких фразах, которыми они порой перебрасывались. Рассеянные, незавершенные предложения были их единственными спутниками в то время, которое они бессознательно провели вместе, сидя подле друг друга.

Через значительное время после того, как все рабочие ушли со стройки, море заиграло мягким розоватым оттенком, а окна пустующего безмолвного дома озарились неподвижными желтоватыми огоньками. И тогда Рорк сказал:

— А вот теперь нам пора. — И Кэмерон тихо кивнул.

Когда они дошли до стоявшей у подножья холма машины, Кэмерон вдруг прислонился к дверце, с белым от изнеможения лицом, которое он даже не пытался скрывать. Он оттолкнул руки Рорка.

— Один момент... — смущенно прошептал он. — Все в порядке, просто дай мне один момент... — Затем он поднял голову и сказал: — Все в порядке.

Рорк помог ему сесть в автомобиль. Они проехали уже полмили, когда Рорк все-таки спросил:

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Со мной не все в порядке, — ответил Кэмерон. — Ну и черт с этим. Мне придется вернуться в инвалидное кресло на месяцок, полагаю... Только не шуми. Ты знаешь, лучше, чем сожалеть об этом.

1938 г.

ПРОЩЕ НЕ БЫВАЕТ

Предисловие издателя исправленного и дополненного английского издания книги The early Ayn Rand

Этот рассказ о некоем талантливом писателе датируется 1940 годом, он перепечатан из Романтического манифеста вместе с небольшой вступительной заметкой самой Айн Рэнд.

В то время она как раз занималась написанием романа «Источник», который уже отвергло около двенадцати издателей.

Ричард И. Рэлстон

Этот рассказ был написан в 1940-м году. Но впервые он был опубликован только в ноябре 1967-го года в журнале «Объективист».

Рассказ раскрывает природу творческого процесса— путь, на котором субъективное ощущение художником жизни сочетается с контролем разума

Айн Рэнд

Генри Дорн сидел за столом и смотрел на чистый лист бумаги. Пытаясь преодолеть овладевавшее им чувство паники, он убеждал себя: это будет самым простым, что тебе когда-либо приходилось делать.

Просто старайся быть поглупее, сказал он себе. Вот и все. Расслабься и будь настолько глупым, насколько только можешь. Это ведь легко, не так ли? Чего же ты боишься, чертов дурак? Думаешь, не сможешь быть глупым, что ли? Да ты адски тщеславен. Говоришь, не можешь быть глупым все так же? Так сейчас ты как раз тем и занимаешься. При мысли об этом ты всю свою жизнь ведешь себя глупо. Так почему бы тебе не быть глупым по своему же приказу?

Я начну через минуту, сказал он. Всего одну минуту, и я начну. Правда, самое время. Отдохну лишь еще минуту, и хватит, пора начинать. На сей раз наверняка. Отдохну лишь минуту, хорошо? Я очень устал. Но ты ничего сегодня не делал, сказал он. Ты месяцами ничего не делал. От чего ты устал? Как раз от этого — что ничего не делал. Жаль... Я бы все отдал за то, чтобы это изменить... Прекрати. Немедля. Есть только одно, о чем ты должен думать. Ты пообещал начать через минуту и уже почти решился сам. Ты не решишься, если будешь думать о таком.

Не смотри на него. Не смотри на него. Не смотри на него... Он отвернулся и стал смотреть на толстую книжку в истрепанной синей обложке, которая лежала на полке под стопкой старых журналов. Он видел очертания букв на корешке, с которых слетела блестка: Триумф, Генри Дорн.

Он встал и спустил пару журналов со стопки, чтобы прикрыть книгу. Лучше такое не рассматривать, когда занимаешься делом. Нет, даже не так. Лучше, чтобы она тебя не видела занимающимся этим. Ты сентиментальный дурак, сказал он сам себе.

Книжка не была хорошей. Откуда ты знаешь? Нет, так не пойдет. Ну хорошо, это была хорошая книга. Просто отличная. С этим тебе ничего не поделать. А стоило бы, если б мог. Ведь было бы гораздо проще убедить себя в том, что это дрянная книжонка, заслужившая своей участи. Тогда бы можно было смотреть людям в глаза и просто написать лучше. Но ты же не поверил в это. Хотя сильно пытался. И все же не поверил.

Все, сказал он. Хватит на этом. Ты обдумываешь это снова и снова, уже два года. Поэтому хватит. Не сейчас... Я не возражал против критичных рецензий. Скорее наоборот, против положительных. Особенно против той, за авторством Флерет Люмм, которая назвала эту книгу лучшей из тех. что ей когда-либо доводилось читать, — из-за такой трогательной любовной истории.

А он даже и не знал, что в его книге есть таковая, как не мог знать и того, в чем она может быть трогательной. А обо всех тех других вещах, о которых он столько думал за те пять лет, что вдумчиво и увлеченно писал книгу, Флерет Люм не сказала ни слова. В первый раз после прочтения книги ему подумалось, что этих вещей и вовсе нет в его книге, что он только воображал их себе... а может, они не пропечатались. Вот только книга оказалась порядочного объема, и если этих вещей в ней не было, то что же тогда вообще находилось на этих страницах? А может, он не на английском написал эту книгу? Ведь не могло же столько умных людей не знать английский, а сам он не мог сойти с ума. А потому он внимательно перечитал книгу заново и каждый раз радовался, находя в ней неудачное предложение, слабый абзац Или неясно сформулированную мысль. И он говорил себе: они ведь правы, в книге нет такого, это все совсем не ясно для них, и потому, естественно, они это упустили. Ведь человеку свойственно ошибаться. Но, дочитав всю книгу до конца, он уже понял, что оно было здесь и что это было очевидно, прекрасно и очень важно. Что он все сочинил лучшим образом, так что сам никогда не поймет ответа. Что лучше ему даже не пытаться, если он хочет остаться в живых.

Ну все, сказал он. Хватит с тебя, не правда ли? Ты уже давно в этом состоянии, дольше минуты. А сказал, что начнешь.

Дверь в спальню была открыта, и он посмотрел туда. Китти сидела за столом и играла в «Солитер». У нее было лицо человека, сильно преуспевшего в том, чтобы делать вид, что все хорошо. У нее были красиво очерченные губы. А по рту о человеке всегда можно сказать многое. Она же выглядела так, будто хотела улыбнуться всему миру, а если бы не стала, то сама была бы виноватой, и потому все же улыбнулась на мгновение, ведь с ней все было в порядке, как и с миром. Он видел, как ее шея, тонкая и белая в полумраке слабо горящей лампы, напряженно нагнулась к картам. В «Солитер» можно было играть бесплатно. Он слышал, как с медленным тихим шлепком опускаются на стол карты и как где-то в углу посвистывает чайник.

Раздался звонок, и Китти тут же сорвалась и пошла к двери, не глядя на него, облаченная в пестрое, широкополое, немного детское, Но прекрасное платье, которое, правда, было куплено ей на лето еще два года назад. Он мог открыть дверь сам, но знал, почему это хочет сделать она сама.

Он стоял, замерев и уперев ноги в пол, не смотря в сторону двери, но слушая. Он услышал чей-то голос, а потом — как Китти отвечает:

— Нет, простите, но нам и правда не нужен «Электролюкс».

Голос ее был песней, словно ока прилагала все усилия для того, чтобы не звучать глупо, словно она любила мужчину из службы доставки «Электролюкс» и жалела о том, что не может пригласить его на свидание. Он знал, почему голос Китти зазвучал так: она было уже подумала, что это арендатор.

Китти закрыла дверь и по пути назад взглянула на него и улыбнулась, словно извиняясь — скромно и счастливо — за само свое существование, а потом сказала:

— Не хочу прерывать тебя, дорогой, — и пошла обратно к своему «Солитеру».

Все, что тебе надо сделать, сказал он самому себе, это подумать о Флерет Люмм, представить, что ей нравится, и начать писать об этом. Просто представить и начать писать. Все, что от тебя требуется. И у тебя получится замечательная коммерческая история, которая быстро будет распродана и принесет тебе уйму денег. Проще не бывает.

Не может быть так, что ты один прав, а все остальные ошибаются, сказал он. Все говорят тебе, что это именно то, что тебе стоит сделать. Ты просил о работе, но никто тебе ее просто так не даст. Никто и не поможет ее найти. Никто даже не заинтересовался и не озаботился этим. Вон, сказали они, замечательный молодой человек, похожий на тебя! Посмотри на Пола Паттинсона, сказали они. Получает восемьдесят тысяч в год, а у него и половины твоего ума нет. Но Пол знает, что нравится читателю, и пишет именно об этом. Если бы ты только перестал упрямиться, говорили мне они. Совсем необязательно быть интеллектуалом постоянно. Почему бы некоторое время не побыть практичным человеком, а потом, когда ты уже заработаешь свои первые пятьдесят тысяч долларов, уже сесть и посвятить себя какой-нибудь высокой литературе, которая никогда не станет продаваться так бойко. Зачем тратить на работе время попусту, говорили они. Чего ты так добьешься? От силы будешь получать двадцать пять долларов за неделю. Глупо так себя вести при твоем таланте к словосложению, а он у тебя есть, тебе лишь стоит разумнее его использовать. Это должно быть просто для тебя. Если ты можешь писать о том, что в моде, что не всем дается, то проще простого выпустить пару серий таких книг. Любой дурак сможет провернуть. И перестань корчить из себя трагическую персону, говорили они. Тебе нравится быть мучеником? Говорили, у тебя жена. Говорили, что вот Пол Паттисон может, почему же ты не можешь?

Думай о Флерет Люмм, приказал он себе, садясь за стол. Тебе кажется, что ты ее не понимаешь, но ведь это не так, стоит лишь захотеть. Не стремись все лишь усложнять. Будь проще. Ее просто понять. Вот и все. Относись проще ко всему. Напиши простую историю. Самую простую и не значимую, какую только можешь вообразить. Боже, неужели ты не можешь подумать о чем-то не важном, о не имеющем ни намека на важность? Не можешь? Вот настолько ты хорош, самодовольный глупец? Что не можешь заняться ничем без пафоса, отбросив свою манию величия? Тебе так нужно постоянно спасать этот мир? Проклятье, нужно быть Жанной д’Арк?

Хватит себя дурачить, сказал он. Ты все можешь. Ты не лучше остальных. Он ухмыльнулся. Вот какая в тебе гниль сидит. Люди говорят, что они не хуже остальных, когда хотят, чтобы их поддержали. А ты говоришь себе, что ты не лучше остальных. Хотел бы я знать, откуда у тебя такое дьявольски завышенное самомнение. Да, дело лишь в нем. Ни таланта, ни острого ума — лишь самомнение. Ты не благородный мученик от искусства. Ты беспардонный эгоист, который получает как раз то, что заслуживает.

Хорош, ты хорош? Да что тебя побуждает так думать? Какое право ты имеешь презирать то, что собираешься делать? Ты месяцами ничего не писал. Не мог. Ты вообще больше не можешь писать. И никогда не сможешь. А если ты не можешь писать то, что хочешь, как можешь ты ненавидеть то, что люди от тебя хотят, чтобы ты написал? Это ведь, в любом случае, единственное, на что ты годишься, ни на какие иные великие свершения и бессмертные послания народам, так что тебе радоваться надо тому, что имеешь, и попытаться хоть что-то предпринять, а не сидеть с видом осужденного в тюремной камере, ожидающего, когда его придут снимать фотографы для первой полосы в газете.

Вот, уже лучше. Теперь, думаю, ты уже ближе к нужному расположению духа. Теперь можно начинать.

Как вообще начинаются подобные опусы?.. Ну-ка, попробуем... Это ведь должна быть простая, человеческая история. Попробуй подумать о чем-нибудь таком человеческом... Как вообще происходит мыслительная работа в таком случае? Как сочиняется сюжет? Как люди вообще становятся писателями? Ну же, ты-то уже этим занимался. Как же ты начинал тогда? Нет, не думай об этом. Не об этом. Если станешь, то снова опустеешь или даже хуже. Вот, уже новый лист! То-то же! Уже хорошо. Если ты можешь думать даже при таком потоке мыслей,, то у тебя все получится. Начинает получаться...

Думай о чем-нибудь человеческом... Давай же, сильнее думай... Знаешь, попробуй следующим образом: думай о том, что для тебя значит слово «человек», и мысль сама найдет тебя... Человек... Что ему свойственно более всего? Какое качество есть у всех окружающих тебя людей, самое потрясающее качество во всех них? Мотивация? Страх. Не страх чего-то особенного, просто страх. Лишь великая слепая сила без направленности. Угрожающий страх. Такой, который заставляет их следить за твоими страданиями. Потому что они знают, что им тоже придется страдать, и им так легче, когда они знают, что не одни. Такой, который заставляет их относиться к тебе как к маленькому забавному смутьяну. Ведь незначимые люди в безопасности. Так что это даже не страх, нечто большее. Как, например, у мистера Крофорда, адвоката, который радуется, когда проигрывает дело клиента. Он рад, несмотря на то, что это отражается на его репутации, а сам он теряет деньги. Он рад, но сам даже не знает, что рад. Боже, ну и история с этим мистером Крофордом! Если бы только можно было описать его на бумаге таким, какой он есть в действительности, и объяснить, почему он все же такой и...

Да, сказал он себе. В трех томах, которые в жизни никто не опубликует, ведь это же ложь, а я просто человеконенавистник. Прекрати же. Прекрати немедля. Это совсем не то, что они имеют в виду под человеческой историей. Но она человеческая. Но они не это имеют в виду. Тогда что же? Тебе не понять. Да нет же. еще как понять. Ты знаешь это. И знаешь хорошо, хоть и не осознаешь этого. Ох, да перестань же!..

Почему тебе вечно нужно знать смысл всего на свете! Вот она, твоя первая ошибка — прямо в этом. Делай это не думая. У этого не должно быть смысла. Оно должно быть написано так, будто ты никогда ни в чем и не пытался отыскать смысл, ни разу за всю жизнь. Все это должно выглядеть, будто ты просто такого типа человек. А почему люди отворачиваются от тех, кто ищет смысл? Какова истинная причина этому.....

ПРЕКРАТИ!..

Хорошо. Давай попробуем пойти совсем другим путем. Не начинай с общих представлений. Подумай о чем-нибудь определенном. О чем угодно.

Ну, хорошо. Давай подойдем к вопросу с совершенно иной точки зрения. Не начинай с отвлеченных понятий, лучше с чего-нибудь конкретного. Начни писать о чем-нибудь очевидном и безвкусном. Таком безвкусном, что тебе это будет просто безразлично, так или иначе. Вырази первую же пришедшую в голову мысль.

Например, можно написать историю о миллионере средних лет, который пытается соблазнить бедную юную девушку-работницу. Вот это оно. Это хорошая мысль. Развивай ее. Быстро. Не задумывайся. Просто продолжай в подобном духе.

Что ж, ему около пятидесяти. Он человек невероятно богатый, но безжалостный. Ей всего двадцать два, она очень красива и привлекательна, работает в магазине приятных мелочей. Да, именно в нем. А он владелец заведения. Вот кто он — крупный магнат, владеющий целой сетью магазинов приятных мелочей. Так-то лучше.

Однажды он встречается с этой девушкой у одного из своих магазинов и влюбляется в нее. Чего она ему сдалась? Вообще-то он одинок, ужасно одинок. У него нет ни единого друга во всем мире. Люди его недолюбливают. Они всегда не любят тех, кто добился всего самостоятельно. К тому же он черствый, как сухарь. Нельзя достичь успеха, не стремясь к цели, сметая всех на своем пути. Когда ты неумолимо идешь к своей цели, люди называют тебя безжалостным. А когда ты работаешь не покладая рук, в то время как остальные относятся к этому проще, и переигрываешь их, то они жалуются, что это подло. Еще одна человеческая черта.

Ты не работаешь так только ради денег. За этим кроется нечто большее. Это сумасшедшая энергия — энергия созидания? — нет, принцип, по которому ты создаешь самого себя. Это тот же принцип, по которому строится все в нашем мире. Дамбы, небоскребы, нефтепроводы. Все, что у нас есть. Все это благодаря таким людям. Когда он стал заниматься судостроением — ох, то есть индустрией забегаловок! — ну уж нет, к черту забегаловки! — так вот, когда он стал заниматься судостроением, с помощью которого и сколотил состояние, у него не было ничего, кроме пары лодчонок и кучи ракушек. Он возвел город на берегу океана, построил порт, устроил на работу сотни людей, которые так бы без него и охотились за ракушками. А теперь они ненавидели его. Но он об этом не горевал, уже давно смирился. Просто никак не мог понять причины. Ему было уже пятьдесят, и обстоятельства заставили его отойти от дел. У него было многомиллионное состояние, но он был самым несчастным человеком в мире. Потому что он хотел работать не за деньги, а ради самой работы, чтобы сражаться и использовать любые шансы, — такую энергию не укротишь.

И теперь он встретился с этой девушкой — а что за девушка? — а, та самая, которая в сети забегаловок... Да черт с ней! Зачем она нужна? Он давно женат, и не в том суть истории вовсе. Он встречает бедного, борющегося за выживание молодого парня. И начинает ему завидовать, ведь все его сражения и победы еще впереди. Но этот парень — и вот в чем суть! — совсем не хочет сражаться. Он способный, привлекательный малый, но у него нет ни к чему такого сильного влечения. Он устраивался в семь разных мест, но отовсюду вскоре уходил. У него нет страсти к работе, как нет и цели в жизни. Все, чего он хочет, это безопасности. Его не заботит, кто и что велит ему делать. Он никогда ничего не делал собственными руками. Он ничего миру не подарил и не подарит. Но от мира он хочет безопасности. И всем он нравится, все ему сочувствуют. И вот они, два человека. Кто из них прав, кто хороший, чья правда? Что произойдет, когда жизнь столкнет их лицом к лицу?

Вот тебе история! Разве не видишь? Это не просто о них двоих? Это история о куда большем. Настоящая трагедия современного мира. Наша величайшая проблема. Самая важная...

Боже мой!

Думаешь, тебе удастся? Думаешь, сможешь выкрутиться, умный ты мой, если скроешь что-то? Что их заинтересуют невнятная история про какого-то старика? Да я не против, чтоб они прошли мимо нее, надеюсь, что пройдут, пусть подумают, что читают какой-то мусор, просто дайте мне написать что-нибудь! Мне не нужно подчеркивать этого, там ничего такого нет, а что есть, все скрою. И могу загладить свою вину всякими деталями про лодки, женщин и бассейны. Они не узнают. Они мне простят.

Нет, сказал он, даже близко не допустят к публикации. Не дури себя. Они не хуже тебя. Они знают, какие истории им нужны, так же, как и ты — какие нужны тебе. Может, они даже не в состоянии это объяснить точно, но они знают наверняка. К тому же это спорный вопрос. Левонаправленным это не понравится. Это противопоставление слишком большого количества людей. Зачем тебе поднимать спорный вопрос — ради интересной статьи в популярном журнале!

Вернись туда, откуда начал, где он еще был владельцем сети магазинчиков... Нет, не могу. Не могу пожертвовать такой историей, я должен ее использовать. И я ее напишу. Но не сейчас. Я напишу ее после этой, которая будет чисто проходной, коммерческой. Вот чем я займусь первым делом после того, как получу деньги. Ради этого стоит ждать.

Теперь давай заново. Ну или придумай что-нибудь еще. Ну же, все уже не так плохо, правда? Видишь, тебе не пришлось даже думать, все пришло само. Просто начни с чего-нибудь другого.

С какого-нибудь увлекательного момента, захватывающего и оптимистичного, даже если ты не совсем понимаешь, откуда взялась мысль о нем и куда она тебя приведет. Например, о девушке, которая живет на крыше склада, в одном из его верхних помещений. И вот она сидит там одна как-то прекрасным летним вечером, и вдруг в соседнем здании раздается оглушительный треск, и из разбитого окна прямо на крышу склада прыгает какой-то человек.

Да! Казалось, что может пойти не так! Это звучит настолько абсурдно, что в это с охотой верится.

Да что ты говоришь... А зачем девушке жить на складе? Так дешево. Да, но в приюте «Молодежной женской христианской организации» было бы еще дешевле. Или она могла бы, к примеру, жить в одной квартире с какой-нибудь подружкой. Так девушки и поступают. Да, но не эта. Ей тяжело с людьми, и она не знает почему. Она привыкла жить одна. Работает она в огромном офисе, вечно шумном, гудящем, как улей. А с крыши склада по вечерам она любит рассматривать город и мечтает о. том, каким бы он мог быть, а не видит таким, какой он есть. Вот в чем ее беда — она всегда пытается воспринимать мир через розовые очки. Она смотрит на мерцающий и переливающийся всеми цветами город, а потом, поднимает глаза к небу и любуется огоньками звезд. Ей нет дела до коктейльных вечеринок, попоек в банях и женщин с собачками.

А совсем рядом со складом возвышается модный отель, и одно из его окон находится прямо на том уровне, где она живет. Окно словно покрыто изморозью, оно уродливо искажает даже те неясные силуэты, которые девушка порой видит внутри отеля. И вот она видит там этого человека — высокого и стройного. Он ведет себя так, будто отдает приказы всему миру и двигаясь так, словно это для него нисколько не сложно. И она влюбляется в него. В его тень. Она никогда не видела его, да и не хочет. Она ничего не знает о нем, да никогда и не пытается узнать. Ей все равно. Ведь это не тот, кто он есть, а тот, каким она хочет его себе представлять. Это любовь без надежды на будущее, даже без необходимости в этой надежде. Любовь, которая настолько необъятна, что находит счастье в собственном величии, в неприхотливости, невыразимости и несбыточности. Это чувство живее всего того, что окружает ее. И...

Генри Дорн сидел за столом и видел то, что людям не дано видеть, разве что только в таких ситуациях, когда они сами не знают, что видят это. В этот момент мыслями он стал воспринимать окружающую действительность более четко, чем зрением или слухом. Он пустился по этому иллюзорному миру в путь, оставаясь лишь сторонним наблюдателем, но внимательно изучая все вокруг; за каждым новым уголком фантастической вселенной его поджидали удивительные открытия, от которого у него захватывало дух. Он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, и это был сродни воздаянию за все те мучения, которые ему когда-либо приходилось переносить.

И чувство это могло продолжаться лишь до тех пор, пока ты не начинал отдавать себе отчет в том, что его ощущаешь...

Так вот, тем вечером девушка сидела одна на крыше, и вдруг в соседнем здании раздался оглушительный треск, а из разбитого окна прямо на крышу склада прыгнул какой-то человек. Она увидела его впервые, и это был настоящее чудо: впервые в жизни он был именно таким, каким ей представлялся. Но он только что совершил преступление. Полагаю, это деяние окажется чем-нибудь оправданным... Нет! Нет! Нет! Нет даже речи об оправдании! Мы даже не знаем, что это за преступление, как не знает и девушка. Но перед ней — воплощенная мечта, идеальная, вопреки всем законам мира. Ее собственная истина — против всего человечества. Но она должна...

Ох, ну хватит, хватит!

Что такое?..

Приди в себя, быстро!

И для кого, по-твоему, сойдет такая история? Для «Лучшего друга домохозяйки»?

Нет, ты не устал. С тобой все нормально. Все нормально. Напишешь об этом позже, после того, как получишь деньги. Все хорошо Никто у тебя ее не отнимет. Теперь сядь и успокойся, сосчитай до десяти.

Нет! Говорю же, у тебя получится! Получится. Просто надо стараться усерднее, а не сдаваться без боя. Ты начинаешь думать. Но можешь ли ты думать, не размышляя?

Послушай же, неужто ты не можешь подойти к этому с другого конца? Не накручивай всякой фантастики, необычных сюжетов, просто не думай так, как ни за что не будет думать другой человек! Пусть все будет легко и очевидно. А для кого легко-то? Понимаешь, вся проблема в том, что ты начинаешь задаваться вопросами «что, если...?». Вот что ты делаешь, хотя не должен. Ты не должен думать о том, что было бы интересным. Но как же я могу творить что-то, что не будет вызывать интерес? У них — будет. Как раз потому для них и будет, так как для тебя таким не является. Вот в чем вся тайна. Но как же это понять?

Послушай, может, ты хоть ненадолго остановишься? Выключишь свои мозги, а? Можешь позволить им работать, не осознавая этого? Побыть глупым? Осознанно и хладнокровно глупым. Это вообще как-то можно устроить? Ведь все же мы попадаем в глупые ситуации, даже самые гениальные люди. Говорят, у всех есть какие-то пробелы в познаниях. Ты не можешь сделать так, чтобы эта ситуация стала одной из таких?

Боже, прошу тебя, позволь мне побыть глупым! Позволь побыть бесчестным! Позволь побыть презренным! Ну, хоть раз. Иначе — никак.

Пойми же, это все проблема одной неудачи. Допусти же хоть одну неудачу вместо того, чтобы все время пытаться быть умным, оригинальным, честным, дерзким, а также вытягивать из себя все соки в попытках выйти за границы собственных возможностей. Поверь, что нужно быть скучным, банальным, милым, бесчестным и не представляющим опасности. Вот и весь секрет! А другие люди тоже так притворяются? Что-то я так не думаю. Иначе бы менее чем через полгода они бы уже оказались в психиатрической лечебнице. Тогда как же они это делают? Не знаю. Не так, но все же чем-то похоже. Может быть, если бы нам с самого начала говорили о том, что стоит допускать промахи... Но нам не говорили. Правда, некоторые доходили до этого своими мозгами, и достаточно рано — вот с ними-то все в порядке. А почему я должен быть таким? Почему мы...

Брось. Ты тут не решением мировых проблем занимаешься, а пишешь коммерческую историю.

Так, теперь спокойно и быстро. Сдерживай себя и не позволяй плыть по течению дальше, как и своей истории.

Давай напишем детектив. Об убийстве. Не бывает такого, чтобы детектив с убийством был серьезным. Давай. Быстро, спокойно и просто.

В детективном романе должны быть двое — убийца и жертва, но такие, чтобы читатель не сочувствовал никому из них. Так всегда эти истории и пишутся. Можно, конечно, слегка склонить свою симпатию к убитому, но убийца совершенно точно должен быть мерзавцем... Еще у мерзавцев должен быть мотив. Такой, чтобы к нему чувствовали только презрение... Ну-ка... Придумал! Убийца — это шантажист, который держит за горло своими ультиматумами многих людей, но один из них слишком близко подобрался к тому, чтобы раскрыть его личность. Этого-то смышленого парня и убьют. Самый примитивный мотив, который только можно было Придумать. Такой не может ничто извинить... Или может? А если... Что, если удалось оправдать убийцу?

Что, если целями шантажа становились волки в овечьих шкурах? Люди такого типа, которые творили ужасные Вещи, но при этом всегда исхитрялись оставаться в рамках закона, а потому от них нельзя было защититься. И вот этот человек решил начать их шантажировать. ОН раздобыл информацию о них всех и решил вершить правосудие. Многие люди выстраивают свою карьеру по трупам. А этот человек как раз такие «трупы» и выкапывал. Вот только он не использует эти преимущества в личных целях, а пытается устранить нанесенный «волками» вред. Настоящий Робин Руд среди шантажистов! Он требует от них сделать только то, что позволит простым людям из-за них больше не трястись по ночам. Например, одному коррумпированному политику герой — нет, злодей! — нет, герой подкидывает наркотики и заставляет проголосовать верно за определенный закон.

Другого, продюсера из Голливуда, погубившего множество судеб, герой заставляет порвать роман с талантливой актрисой, которую он бы вскоре подчинил своей власти. Есть среди них еще и жуликоватый бизнесмен, которого наш герой заставляет играть по правилам. А самый страшный противник, один из них—кто же он? Лицемерный реформатор? Да нет, слишком щекотливая тема, слишком противоречивая... А хотя к черту толерантность! Когда этот реформатор почти раскрывает личность героя, тот его убивает. А почему бы нет? Самое интересное во всей истории то, что все описываемые люди предстают такими же, как в жизни. Столпы общества, обожаемые и уважаемые — такими они всем кажутся. А герой — просто одиночка с тяжелым характером.

Шикарная история! Пусть кто попробует сказать, что не так! Что некоторые из наших известных людей не являются такими, как будет описано в книге! Снимем маски с общества’ Покажем им, чего это стоит! Докажем, что одинокий волк—вовсе не всегда волк! Докажем превосходство честности, отваги, силы и целеустремленности! И все это—руками убийцы и шантажиста! У меня будет история о герое, который был убийцей, и это сошло ему с рук! Великолепная история! Очень важная история, которая...

Генри Дорн вдруг очень спокойно уселся обратно в кресло, скрестив перед собой руки и сгорбившись. Он ничего не видел, не слышал и ни о чем не думал.

А затем отодвинул девственно чистый лист бумаги в сторону, взял газету «Тайме» и открыл страницу с объявлениями «Необходима помощь»...

1940 г.

Content

Айн Рэнд - Подумай дважды (Think Twice)

ИДЕАЛ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Пролог

Акт 1. Сцена 1

Акт 1. Сцена 2

Акт 1. Сцена 3

Акт 2. Сцена 1

Акт 2. Сцена 2

Акт 2. Сцена 3

Акт 2. Сцена 4

ПОДУМАЙ ДВАЖДЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Акт 1. Сцена 1

Акт 1. Сцена 2

Акт 2. Сцена 1

Акт 2. Сцена 2

ИСТОЧНИК*

ВЕСТА ДАНИНГ

РОРК И КЭМЕРОН

ПРОЩЕ НЕ БЫВАЕТ