Сергей Иванов

Противо Речия

© С. В. Иванов, 2016

© Л. П. Вировец, художественное оформление, 2016

* * *

Вероника

Темнота иссякает катастрофически быстро. Сначала все вокруг наполняется сдержанным гулом неумолимо надвигающегося рассвета. Наполненная водянисто-молочным маревом, редеет и сворачивается ночь. Столбик термометра, словно очнувшись после очередной летаргии, бездумно тянется вверх. Неслышный, но четко ощутимый гул нарастает, и спустя мгновение наступает кульминация. Солнечный диск, еще более безжалостный и раскаленный, чем накануне, стремглав возносится в зенит, и город тотчас покрывается огромными рваными стигматами, сквозь которые сочится киселистое, бесноватое лето.

Медленно, как в рапидной съемке, улицы заполняются невыспавшимися, отрешенными людьми. Ты без труда вклиниваешься в пыльный человеческий поток, увязаешь в нем, целиком подчиняешься его воле. Дальше – механика: приветствия, улыбки, рукопожатия. Большего от тебя и не требуется.

И вот, пока твой персональный голем прочно держит связь с другими пустотелыми исчадьями гражданственности, ты вдумчиво и неспешно перебираешь ворох обрывочных воспоминаний, неразрешенных вопросов и непреодоленных противоречий.

* * *

Вероника – моя одноклассница, и она выглядит старше своей матери.

Если учесть, что ее мать приблизительно одного возраста с моими родителями, то в свои тридцать шесть Вероника давно перешагнула стереотипические шестьдесят. Я не знаю точно, что именно помогло ей так ускорить свою жизнь: водка, «винт» или регулярный стресс, однако, судя по ее основательно развороченному фасаду, без первых двух факторов дело точно не обошлось.

Мать Вероники живет в соседнем дворе, и я часто вижу ее. Она мало изменилась с тех пор, когда приводила свою неизменно опрятную, наглаженную и музыкально одаренную дочь-отличницу в школу, – все такая же осанистая, крупная женщина нордического типа. Она словно застыла во времени, и однажды я подумал, что некая компенсаторная взаимосвязь между родителями и детьми мало того что существует, но и работает в обоих направлениях. Поэтому если кто-то из них решает умереть – от блажи или по веской причине, кто-то обязательно должен жить вопреки времени, логике и необратимым процессам в организме.

Где живет Вероника, я не знаю. В любом случае, непохоже, чтобы она по-прежнему жила с матерью. Я делаю ставку на теплотрассу – это достаточно популярное место среди людей ее стиля, классика.

Долгое время, завидев ее перекошенный, словно раскачиваемый невидимым внутренним маятником силуэт, надсадно тянувшийся от одного мусорного бака к другому, я нарочно пытался выбрать направление движения, не пересекающееся с ее траекторией, тем более, что Вероника редко выходила на промысел в одиночестве, а перспектива публичного обмена приветствиями с коллективом похмельных бичей откровенно угнетала меня, и даже не спрашивайте почему.

Но однажды нам все-таки пришлось пообщаться. Я битый час вежливо и безучастно выслушивал от местной ЖКХ-активистки очередную порцию бреда, не без удовольствия рисуя в воображении картины ее механического удушения, с последующим расчленением трупа и ритуальным развеиванием праха над канализационным колодцем. И когда, перехватив инициативу в секундной передышке между тирадами и сжато попрощавшись, я уже почти скрылся за массивной металлической дверью подъезда, меня позвали. Я обернулся и увидел Веронику. В сумерках она казалась утопленницей – те же глаза с неестественным выкатом, набрякшие, словно разорванные губы – одутловатая, синюшная, испитая.

– Привет, Сереж.

– Привет, Вика.

– А ты здесь живешь?

– Давно.

– Понятно.

Я не уходил, и она, видимо, не ожидая этого, на мгновение зависла. Я ждал. Наконец она, будто стряхнув с себя оцепенение, тихо спросила:

– У тебя случайно нет сигарет?

– Случайно есть, – я вынул пачку и протянул ей. – Бери всю.

– Спасибо.

– Да не за что.

Она выцарапала из пачки сигарету и начала шарить по бессчетным складкам своей куртки-хламиды. Я вынул зажигалку, дал прикурить. Она несколько раз нервно, глубоко затянулась, затем на выдохе атонально бросила:

– Как дела?

– По-разному.

– Дети есть?

– Сын.

– Сын – это хорошо.

– Это лучше, чем хорошо.

– Ну да.

– Ты как?

– Ты же видишь.

– Вижу. Деньги нужны?

– Ну… – она замялась, – займи. Сейчас период такой, сам по…

– Понимаю, – оборвал я ее, – и если честно, мне, в общем-то, похуй, какой у тебя сейчас период, – как и последние двадцать лет, что мы не виделись. Я все понимаю. На вот, возьми полтинник – больше не могу.

Мы замолчали. Каждый сверлил взглядом свою собственную пустоту, чтобы не поднимать глаз. У меня не было ни единой причины продолжать разговор, у нее – и того меньше. Активистка, застыв с открытым ртом, стояла в паре метров от нас, наблюдая сцену столь длительного общения вечно занятого и, в принципе, благополучного жильца с местной синявкой.

– Спасибо, Сереж.

– Да брось. На «системе»?

– Нет. Давно.

– Значит, синька?

– Бывает. Да.

– У всех бывает.

– А ты? Работаешь?

– Приходится.

– Кем?

– Долго объяснять. Если по сути, то проституткой.

– Это как?

– Ты не знаешь, как работают проститутки? Приезжаю, делаю дело, забираю деньги, отваливаю.

– Все шутишь.

– Хотелось бы.

– Платят хорошо?

– Не очень. Но я и не целуюсь.

– Понятно.

– Чего уж тут непонятного. Я твою маму часто вижу здесь, – до сих пор не знаю, зачем сказал это.

Она медленно подняла голову и впервые за всю беседу посмотрела мне в глаза.

– Я тоже.

– Вы общаетесь?

– Нет. Давно. Просто вижу. Часто.

– А она?

– Не знаю.

– Понятно. Ну а ты не пыталась…

– Пыталась. А как?..

– Вопрос.

– Вопрос.

– Ну тогда держись. Некоторые вещи имеют свойство разрешаться сами собой, – соврал я и взялся за дверную ручку-скобу, потому что этот внезапно ставший чересчур личным разговор совершенно меня вымотал.

– Держусь пока.

– Я вижу. Все будет хорошо.

Так, порцией нейтральной, но от этого не ставшей менее лицемерной лжи и завершилась наша беседа. Спустя несколько месяцев я снова увидел Веронику. Все еще помятая и отекшая, но на удивление трезвая и даже немного посветлевшая лицом, она шествовала куда-то с таким же куртуазным и вопиюще трезвым кавалером. Я как раз садился в автомобиль. Она улыбнулась и махнула мне рукой, я кивнул, а кавалер, не понимая, что происходит, ошалелыми глазами засвидетельствовал рвущий все его шаблоны обмен любезностями.

Вот бы на подобной светлой ноте и закончить эту историю. Однако, хэппи-энд в наше время – товар штучный, а сама жизнь все больше напоминает мне неосвещенное ночное шоссе. Всегда найдется тот, кто моргнет тебе «дальним», предупреждая об опасности, а ты непременно подумаешь, что этот урод слепит тебя нарочно. Ясность, конечно, наступит, только уже навряд ли от нее будет какой-то прок.

В общем, еще через несколько месяцев я снова увидел ее. Все в том же дворе. Облепив скамейку, гортанно, неразборчиво переговариваясь, бичи с аппетитом поглощали добытую из стоящего неподалеку мусорника еду.

Вероника, стиснутая со всех сторон рычащей, рвущей объедки сворой, сидела в самом центре, низко свесив взлохмаченную старушечью голову. Даже не удивившись, я прошел мимо и здесь же едва не столкнулся с ее матерью. Все такая же осанистая, крупная и противоестественно не стареющая, она гордо и надменно, не дрогнув ни единым мускулом, прошествовала мимо скамейки, на которой, зажатая внутри чумазого зловонного конгломерата, подыхала ее единственная дочь.

Потому что, как бы кощунственно это ни звучало, если кто-то решает умереть, кто-то должен жить. Вопреки времени, логике и боли. Вопреки самой жизни.

Деструкция

– …и в этот замечательный день, сынок, мы желаем тебе здоровья, потому что это – самое главное, ведь, как говорится, будет здоровье – к нему все приложится. Мы хотим…

Стоп-кадр.

Ты видишь гостиную стандартной трехкомнатной квартиры в многоэтажном кирпичном доме. Западногерманский серийный гарнитур-«стенка», пара велюровых кресел, точно такой же диван, персиковые виниловые обои «под покраску». Посреди гостиной стоит лакированный деревянный стол строгой прямоугольной формы. Вообще-то обычное место этого стола – в углу твоей комнаты, у окна, чтобы свет падал справа, когда ты занимаешься. Однако по особенным случаям он выносится в гостиную, раздвигается и накрывается белой клеенчатой скатертью. Сегодня именно такой случай – твой день рождения.

Тебе – восемнадцать. Ну, плюс-минус… Самое время начать говорить с тобой как со взрослым. Не как с равным, а как со взрослым. Право быть равным нужно еще заслужить, правда, я до сих пор так и не понял, что конкретно для этого нужно сделать.

В основном, «взрослый» разговор ничем не отличается от обычного. Немного выше градус пафоса и какая-то особая проникновенная грусть в интонациях. Навряд ли она напрямую связана как с поводом, так и с тобой лично. Просто люди, подводя даже самые незначительные итоги, имеют свойство несколько увязать во времени. Каждому слову предшествует флешбэк, который необходимо переварить заново, и любой спич, таким образом, превращается в лаконичную ретроспективу пережитого лично с неизбежной констатацией возмутительной скоротечности времени в финале. Порой мне кажется, что каждое предложение, каждое слово, когда-либо сказанное человеком, – это фрагмент бесконечного послания самому себе, даже если при этом оно адресуется совершенно другим людям, даже если не адресуется никому.

Ты сидишь в торце стола, загроможденного тарелками, блюдами, салатницами и прочей утварью, полной домашней еды, ловишь фразы, с трудом прорывающиеся сквозь какофонию из рюмочных камертонов, лязга столовой стали и глухого шума беспрерывно перемещаемой по периметру стола посуды. Определенно, в застольях есть что-то варварское, первобытное, сохранившееся с тех пор, когда люди охотились стаями и каждый раз, убив мамонта, всем племенем рвали его на части. Иллюзия цивилизации привнесла в этот процесс иллюзию цивилизованности, однако суть осталась прежней – банальное рефлекторное употребление приматами жиров, белков и углеводов в неограниченных количествах, пусть и под благовидным предлогом.

Тем временем, по мере развития торжества ты начинаешь улавливать в какофонии ритм и даже мелодию, а само действо постепенно теряет хаотичность и приобретает почти симфоническую форму.

– …чтоб ты был удачлив во всех своих начинаниях…

Снова стоп.

Почему «мы»? Почему всегда «мы»? Откуда эта уверенность, что все остальные думают так же? Не знаю почему, но меня всегда бесила эта церемониальная унификация пожеланий. Хуже этого – только чтение вслух глупых поздравительных стихотворений из числа тех, что обычно печатают броскими шрифтами на разворотах глянцевых открыток:

«Без лишних слов, без лишних фраз,

С глубоким чувством уважения

Позволь поздравить с Днем Рождения!

В день светлый твоего рожденья!»

Боже, какая чушь. Кстати, если я все-таки не выдержу и расплачусь от рифмы «рождения – рожденья» (а я действительно могу), то существует почти стопроцентная вероятность, что окружающими это будет расценено как «слезы счастья».

Вообще, это довольно распространенное заблуждение. Никаких слез счастья не существует да и быть не может. Счастливый человек не станет плакать ни при каких обстоятельствах, как не станет танцевать, хлопать в ладоши или хохотать. Счастливые люди больше похожи на блаженных: их взгляды бездонно пусты, лица словно подсвечены изнутри, а в уголках губ пульсирует отрешенный намек на улыбку. Нечто подобное я наблюдал, когда первый раз своими глазами увидел человека, вводящего себе в вену морфин: те же стремительно ниспадающие шоры пустоты, то же фосфорное свечение, та же пульсация в уголках губ. Тогда я и сделал один из главных выводов в своей жизни: вне зависимости от способа его достижения, счастье – это бегство, сиюминутная бесплотная эмиграция в иную реальность, потому что эта – не лучшее место для счастливых.

– …быть востребованным и успешным…

Ну вот. Успешность. Краеугольный камень современного общества, пик чаяний, надежд и устремлений почти каждого его соучастника, высококачественный суррогат персонального счастья. Высококачественный, но, разумеется, не идеальный. Что-то вроде фаллоимитатора анатомически безупречной формы или мегаэластичной сайберскиновой вагины. Разработан специально для достижения чувства самореализации у людей с четко определенной прикладной целью и поэтапно спланированным механизмом ее достижения. Проще говоря, для уебков.

Да-да, именно так, ведь на текущем этапе данности успешный человек – это прежде всего перфектный, выкристаллизованный уебок, уебок высшей пробы. Особь с намертво пришитой улыбкой, безукоризненным пробором в монументально уложенной прическе, о которую при желании можно вскрыть вены, и непобедимым флером конструктива, скрыться от которого решительно невозможно. Смертельно уставший задолго до начала старости, ежедневно миксующий антидепресанты с тяжелым алкоголем, системный, плановый – регламентированный – человек.

Такие люди обычно помнят все мало-мальски торжественные даты, у них всегда имеется в наличии несколько анекдотов и присказок для наиболее типовых жизненных ситуаций, даже сексу или мастурбации в их персональном графике отведено строго определенное количество времени по нечетным дням, потому что по четным вместо этого у них фитнес.

Из каждого отпуска они привозят коллекционные вина боссу, конфеты – его секретарю и сувенирные магнитики – коллегам. И все это продолжается до тех пор, пока в один из стандартно успешных дней, без видимых, казалось бы, причин, вместо дежурных сувениров они приносят в офис обрез и все с той же нестираемой печатью конструктива на лице вышибают мозги всем вышеперечисленным прекрасным людям, не забыв в финале этого эффектного корпоративного перформанса еще раз проделать ту же самую процедуру, но уже с собой. В любой системе имеется риск сбоя – с этим ничего не поделаешь.

Разумеется, в стройном ряду успешных бывают и исключения, но ими, в большей степени, мы обязаны различного рода диссоциативным расстройствам личностной идентичности, нежели пресловутым человеческим качествам.

К слову, я давно взял за правило не обращать внимания на человеческие качества. Для меня куда важнее качество человека. Вы ведь не купите куртку только ради красивых пуговиц? То-то же.

– …словом, дай тебе Бог всего самого лучшего!

Бог.

С течением жизни к Богу накапливается так много вопросов, что поневоле начинаешь в него верить.

Согласитесь, это логично. Ведь если есть вопросы, то должен быть и тот, кому их можно задать. Даже если все они – риторические. Например, почему забота о будущем лишает тебя настоящего. Почему ты до дрожи любишь людей, которые причиняют тебе столько боли, сколько не удалось причинить всем твоим врагам вместе взятым. И главное: почему жизнь – это растянутый во времени суицид, а каждый прожитый день – очередное тому доказательство.

Вместе с верой приходит безотчетная вязкая тревога: нужен ли ты Ему, есть ли у него на тебя планы, не оставил ли он тебя на призволяще. Оставил ли тебя Бог – тот еще вопрос. Судя по тому, что ты все еще жив, – нет. Судя по тому, как живешь, – да, давно. Судя по тому, что ты до сих пор в относительно здравом уме и рассудке, – снова нет, однако, с учетом содержимого твоего персонального шкафа, который ломится от скелетов, с большинства которых еще даже не успела сойти плоть, то…

Эта игра в аргументы и контраргументы длится до бесконечности и, скорее всего, лишена всякого смысла, но, однажды приняв ее правила, ты уже не можешь остановиться. И, знаете, наверное, это нормально: здравая доля сомнения должна присутствовать в любом человеке. Как и здравая доля надежды.

– …С днем рождения!

На комнату с новой силой обрушивается скерцо гастрономической симфонии, без остатка растворяя в себе смысл только что произнесенных слов. Торжество традиционно набирает обороты.

Ты сидишь в торце огромного дубового стола овальной формы.

В просторной, светлой, красиво обставленной комнате.

Тебе – тридцать пять. Ну, плюс-минус… Самое время начать ощущать себя взрослым.

Правда, ты так до сих пор и не понял, что конкретно для этого нужно сделать.

Реверс

– …в общем, я туда-сюда, смотрю, а времени уже ебать-ебать, короче я ее хватаю и в халдея, а ехать-то куда – четыре утра, короче, забираю тачку, заезжаю в частный сектор и там, прямо в тачке, рою, а оно, сам знаешь, как оно – кидали водяного всю ночь, стояк безумный, а толку – такое ощущение, что чопик забили, короче, проелозил, смотрю – почти семь утра, ебать-ебать, через час на работу, короче, я эту собаку кидаю в первого попавшегося проходимца, вручаю ему пандыш, а сам домой – костюм, гастук, рубашка, вся хуйня. Побриться, правда, не успел. Приезжаю за три минуты до совещания – глаза шо у быка, полный рот жвачки, падаю в кресло, и тут начинается така-а-а-я ебля…

Тоха берет паузу и по очереди окидывает каждого из нас искрящимся интригующим взглядом. Он медленно, очень медленно поднимает пивной бокал, делает несколько глубоких глотков и артистично откидывается на спинку плетеного ресторанного кресла. Кадык несколько раз взлетает-опускается, поршнем проталкивая внутрь золотистую жидкость, лицо искажется гримасой мучительного экстаза, а искры в глазах заволакивает мутная слезливая пелена. Некоторое время Тоха молчит, уставившись невидящим взглядом в столешницу. Заметно, что он изо всех сил пытается удержать рвущуюся наружу тошноту, в конце концов ему это удается, он делает еще один глубокий глоток и накалывает на вилку прозрачный, почти невесомый кусок красной рыбы. Еще несколько секунд Тоха сидит неподвижно, будто решая, есть или нет. Затем он аккуратно кладет вилку с наколотой на нее рыбой в свою пустую тарелку, берет белую тканевую салфетку и тщательно вытирает губы. Он снова окидывает взглядом каждого из нас, и его глаза начинают искрить. Перерождение произошло. Наш Феникс в строю.

– …короче, всех подняли, кроме меня, прикиньте. Четко всех. Порвали на куски. Я уже сижу – пиз-з-да, думаю… Но пронесло. Господь управил, не иначе.

– Аминь, – я закрываю тему и поднимаю бокал, – ну, со вторым рождением тебя.

Полдень, и мы сидим в ресторане в центре города – Тоха позвонил и настоятельно рекомендовал «подтянуться», чтобы «поправить» его здоровье, подорванное накануне зажигательным алкогольным рейдом, ну и заодно поделиться его подробностями. За столом нас четверо: я, Тоха и два его друга, чьи имена я не могу запомнить, несмотря на то, что видимся мы довольно часто. По утверждению самого Тохи, они с ним «работают», а попросту говоря, принимают самое непосредственное участие в хитроумных коррупционных схемах, порожденных гуттаперчевым разумом моего приятеля. Один из них – похожий на импозантного гепарда зверек, то ли даг, то ли осетин, – разница, как по мне, невелика. Второй – полная противоположность первому: белесый, рыхлый, как манка, увалень с лицом пьющей женщины неопределенного возраста. Вместе с тем они очень похожи: говорят мало и, преимущественно, междометиями – то ли чтоб не сболтнуть лишнего, то ли чтоб не выказать дремучую и беспросветную, как полярная ночь, тупость. Оба вроде бы из отставных гангстеров-недобитков. Я называю их «Милли Ванилли» – был когда-то такой же бездарный дуэт – плохо закончили, между прочим.

Тоха старше меня на полгода, но выглядит моложе. Когда-то он основательно сидел на стакане, но затем остепенился: женился, вполовину похудел, занялся спортом и удачно интегрировался во властную веркаль. Теперь он носит деловые костюмы, дорогие туфли, рубашки кричащих расцветок, пестрые галстуки и, что самое странное, сочетается со всем этим буйством роскоши вполне органично, не производя при этом впечатление внезапно пришедшего к успеху цыгана. Скорее, он напоминает любого из героев сериала Sopranos с той лишь разницей, что Тоха никого не убивал, хотя, признаюсь, порой моя уверенность в этом куда-то исчезает – особенно, когда речь идет о деньгах, единственно значимой для него вещи. Тоха – атеист, жесточайший циник и на две трети еврей, что всегда вызывало у меня ощущение не до конца осознанного превосходства над ним, ибо, как известно, латентный шовинизм хуже триппера. Он едко, по-еврейски остроумен, и это позволяет ему казаться куда умнее и эрудированнее, чем он есть на самом деле.

Так уж сложилось, что людей, благодаря которым он зарабатывает деньги, я искренне презираю. Он знает об этом, и поэтому, избегая нечаянного скандала, мы стараемся не упоминать в разговорах ряд хорошо известных в городе имен. Кроме того, мы стараемся вообще не говорить о работе, политике и, так сказать, персональной гражданской позиции. Нужно сказать, что сохранить нейтралитет и выполнить все предписания негласно заключенного между нами пакта о ненападении бывает довольно сложно. Вот и сейчас заметно оживший Тоха, утомившись, видимо, обсасывать «вчерашнюю» тему, «огородами» вторгается на запретную территорию:

– Вот так вот ебашишь-ебашишь, а благодарности ноль. Еще и хуйню пишут всякие.

Понимая, куда Тоха клонит, я пропускаю мимо ушей «всяких» и пытаюсь перевести разговор в шутку.

– Да не похож ты на человека, который ебашит за благодарность. За благодарность такие шузы сложно купить.

Тоха некоторое время сосредоточенно изучает глянец на своих идеальных туфлях. «Милли Ванилли» все так же безучастно и бесшумно работают челюстями. Тоха резко вскидывает голову и бросает на меня язвительный смеющийся взгляд.

– Ну а ты – все пишешь?

– Пишу.

– В интернете?

– Преимущественно.

– И откуда только у тебя время.

– У меня всегда есть время на то, что я люблю.

Тоха хмыкает и трусит тазом, имитируя возвратно-поступательные движения.

– У меня, по ходу, тоже… Так ты у нас, значится, блогер.

– Не люблю это слово.

– Ну а как тогда?..

Что ж, видит Бог, не я это начал. Включаю «надменный» режим, зная, как его это бесит.

– Ты все еще можешь обращаться ко мне по имени.

Сарказм мгновенно достигает цели.

– Ну спаси-и-и-бо, – привстав со стула, Тоха имитирует глубокий шутовской поклон и оглядывает непрерывно читающих немые монологи «Милли Ванилли», – нам разрешили.

– На здоровье. Нам действительно нужно об этом говорить?

– Ну а почему нет?

– Ок, слушаю.

Тоха закидывает ногу за ногу и прикуривает сигарету.

– Я, если честно, тебя не понимаю. Ладно еще все эти интернетовские пиз-до-бо-лы, – Тохе нарочито смакует это слово, – чушь написали, на пандыша заработали, впаяли, и в красоте. Звезды, блядь, можно идти дальше собакам хвосты крутить. Но тебе это зачем? Куда лезешь? У меня уже сам знаешь, кто интересовался, мол, у Сереги там все порядке с головой – на ровном месте поливает всех…

– На ровном месте проще всего упасть, друг мой, – перестаешь следить за обстановкой и, как следствие, теряешь контроль.

– А давай без вот этой всей… философии – базарь серьезно, пожалуйста. Я тебе конкретно вопрос задал.

– Ну, если конкретно, то мне похер, например.

– Что похер?

– Не что, а сам знаешь кто. В моем представлении он вообще не человек. И свора его махровая тоже.

– А кто?

– Да никто. Саранча. Вредители полей.

– Вот это ты взлетел! Обо мне, наверное, так же думаешь?

– Мне сложно ответить на этот вопрос.

– Нормально, пацаны? – Тоха оглядывает своих жующих спутников, – Ну-ну, подъебал.

– Ну а что ты хотел услышать, братан? В современных реалиях люди делятся на два основных типа: тех, кто жрет говно, и тех, кто уже наелся. Так вот я – наелся.

– А я, выходит, нет?

– Это и не важно. Главное, что я уважаю твое право его жрать, – а я действительно уважаю, но с не меньшим пиететом я отношусь к своему – личному – праву однажды подойти к тебе и сказать: «Эй, чувак, да ты весь в говне». А каким способом я это сделаю, вопрос десятый. Все просто.

– Да, но, в отличие от некоторых, я сам всего добился!

– А я сам все похерил, бро, и что?

С минуту Тоха переваривает сказанное. Подходит официант.

– Молодые люди, вам еще что-нибудь нужно?

Тоха переключается на него и рассматривает прикрепленный к рубашке официанта бейдж.

– Василий, правильно?

– Да.

– Послушай, Василий. Тебе хуй не заносили?

– Прошу прощения…

– В смысле, если нам вдруг что-то понадобится, мы тебя позовем. Хотя, постой, мишки водяного принеси – триста.

– Прошу прощения, «Мишки» – что?..

– Водки принеси, ебана вода, «стандарта» триста грамм. И «парламент» – самый крепкий. Свободен.

Официант молча уходит. «Милли Ванилли», растянувшие свои набитые жратвой рты в одобрительной улыбке, продолжают жевать. Такое ощущение, что они еще и с собой принесли – мы столько не заказывали. Тоха вонзает в себя остатки пива и поворачивается ко мне.

– Ты меня прости, друг мой, но ты рассуждаешь как псих. Большинство людей так не думает.

– И что? Приличный человек никогда не станет гордиться своей принадлежностью к большинству, потому что большинство людей – пидарасы, лицемеры и рабы. Псих, говоришь? Ок. Если на то пошло, то, как ты говоришь, психи и социопаты – это лучшая часть человечества, потому что они честны, они предельно конкретны в своей ненависти, своем безумии, и, что самое главное, они не принадлежат к вашему обществу.

– А ты не раб, да?

– Да. Я просто использую таких, как ты, чтобы выжить. Учитывая то, что вы меня тоже время от времени используете, все достаточно справедливо.

– Мне вот интересно, когда ты, блядь, таким умным стал.

– Да я и особо тупым никогда не был.

– Я о другом. Ты вспомни себя лет десять назад.

– Ну, знаешь, как говорят в таких случаях… я был молод и нуждался в деньгах. Тогда выбора особо не было. Но все меняется – почти все.

– А у меня был выбор? Либо сосать, либо как-то встраиваться в движение.

– Ты прости, но, по-моему, тебя немного не в той позе встроили. И не только тебя, кстати. Матрица системы отлита таким образом, что находиться внутри нее можно исключительно в коленно-локтевой позе.

– Ты это к чему?

– А к тому, что если тебя ебут, то это далеко не всегда повод для гордости, друг мой. Особенно если ты мужчина, понимаешь? Это не делает тебя выше других – скорее, наоборот.

– А я и не говорю, что я выше.

– Блядь! Вспомни, что ты только что сказал официанту! А утром ты кого – собаку или все-таки человека – рыл?! А пиз-до-бо-лы!.. Ты и тебе подобные в своем поганом пафосе, надменности и пренебрежении к людям уже далеко за линией горизонта, очень далеко.

Тохин взгляд вдруг становится пронзительно трезвым, на скулах резко очерчиваются нервные бугры. В это время к нашему столику подходит другой официант, ставит на стол графин, рюмки, кладет сигареты и фирменную ресторанную зажигалку. Тоха молча наливает себе, залпом выпивает и буквально выдирает сигарету из туго набитой пачки.

– Все у тебя через жопу, Серега. А ты не боишься, что тебе когда-нибудь все это вспомнят?

– А ты не боишься, что тебя когда-нибудь вот тот самый официант привселюдно на фонаре повесит?

– Но за что?

– За пафос, друг мой. Если за что и нужно вешать, то только за пафос.

– Вы, пацаны, дохуя здесь наговорили, – один из спутников Тохи, тот, что с бабьим лицом, вдруг поднимается и начинает куда-то тянуться через весь стол, – посрались на ровном месте…

Наконец я вижу, куда именно он тянется – к своей миниатюрной сумке с густо размалеванным логотипами какого-то бренда ремешком через плечо, которая лежит на пустующем кресле в торце стола. Я называю такие сумки «пидорскими» – может, в силу каких-то пустых стереотипов, а может, потому, что действительно не встречал среди обладателей подобных аксессуаров приличных людей.

– …а я вам еще проще скажу. Я, если кто не знает, в Грузии служил, еще при Союзе. Точнее, Союз уже вовсю канал. Нас практически не кормили, а если и кормили, то реально, как скот. Все два года. Знаете, что такое – два года постоянно хотеть жрать? Это пиздец, пацаны. Ни спать, ни двигаться… Дрочить – и то сил нет. Конченые, словом. Иногда к нашему комбату приходили местные звери, давали ему лаве, и он натурально продавал нас в рабство – копать котлованы под фундамент, разгружать вагоны и тому подобное. Так вот в это рабство у нас очередь стояла. Да что там очередь – дембеля за рабство дрались, представляешь? Потому что там два раза в день давали настоящую еду. Еду, которой можно было наесться до отвала, и похуй те Родины рубежи.

– О, таких прикурок я миллион слышал, – я обрываю нашего спонтанного рассказчика, так как в принципе не выношу армейские, охотничьи и рыбацкие байки, особенно в исполнении дилетантов, – мораль в чем?

– Мораль? У конченых нет морали, Серый. У конченых есть заебись и есть наоборот. Заебись – это когда приехал в кабак, взлохматил котлету, – он вынимает из планшета пачку «пятисоток» и выразительно трясет ею в воздухе, – нажрался, пандыша потянул, затем жало кому-то запилил – вот это заебись. Но чтоб понять эту простую истину, нужно обязательно какое-то время побыть в шкуре конченого. А весь этот ваш чес – это от жира, чуваки, от лукавого. Как там говорят?.. У семи нянек дитя без присмотра?

Меня рефлекторно передергивает.

– Без глаза.

– Что без глаза?

– Правильно «дитя без глаза».

– Да?.. – Он, словно что-то уточняя, смотрит на своего коллегу, безмолвно и сокрушенно созерцающего пустую наконец-то тарелку. – Официант!

Все тот же другой официант приносит книжицу со счетом, мы молча по очереди изучаем его, затем так же по очереди кидаем на общак купюры совершенно идентичного номинала. Я, не прощаясь, поднимаюсь из-за стола и иду к машине. Сажусь в салон, включаю зажигание, нахожу в телефонной книжке номер Тохи, твердо решив удалить его к чертовой матери и больше не трепать себе нервы. Сгиньте, провалитесь под землю, суки, – без остатка, без следа, без памяти…

Так проходит несколько секунд. Ярость отступает и незаметно замещается бесцветной прагматичной апатией. Я швыряю телефон на пассажирское сиденье и, включив реверс, выезжаю с паркинга. По пути домой набираю Тоху – занято. Спустя секунду он перезванивает сам.

– А я тебе звоню, – отвечаю.

– А я тебе. Ну ты дал.

– Сам начал.

– Мы решили продолжить – присоединишься?

– Друг, я бы рад, но не могу. Без обид.

– Ну хорошо, если передумаешь – на связи.

– А что по поводу завтра? Помнишь, мы договаривались по делам перетереть?

– Помню-помню… Только ты утром не звони, ок? – Тоха заговорщицки смеется.

– Я же не фашист.

– Ну давай тогда.

– Пока, дружище.

Так вот. Иногда между людьми просто из ниоткуда вырастают стены, каждая из которых выше, шире и крепче предыдущей. И ты можешь либо пробить эту стену, либо разбиться об нее. Но только если для тебя это действительно важно.

А для всех остальных случаев существует реверс.

Сфера

Я называю это Сферой.

У каждого человека есть особая личная территория, забредая на которую – умышленно или невольно – он неминуемо попадает в свои же капканы, заблаговременно и скрупулезно расставленные на случай гипотетического вторжения чужаков. Самое интересное, что, устанавливая капканы, минируя подступы и окружая эту территорию непроходимыми брустверами, человек прекрасно осознает, что никаких чужаков, желающих посягнуть на нее, не существует в природе, а единственный враг, рискующий сполна ощутить на себе совокупную убийственную мощь всех механизмов личностной фортификации, – он сам.

Проще говоря, эти меры предосторожности не имеют никакого смысла и по степени эффективности сопоставимы разве что со знаменитыми камбоджийскими минными полями, убившими куда больше своих граждан, нежели неприятелей, или с одеялом, в которое с головой укутываются маленькие дети, спасаясь таким образом от иллюзорных ночных монстров.

Именно сюда, в Сферу, человек тащит самый неприглядный, тяжкий и напрочь запретный для всех остальных груз ничтожных поступков, неосмотрительных грехопадений и откровенных злодейств, пытаясь навсегда похоронить его и в который начать жизнь заново, не догадываясь при этом о принципиально главном свойстве Сферы: она настроена исключительно на поглощение – опция возврата из нее отсутствует по умолчанию.

Поэтому, единожды попав в Сферу, человек, как правило, застревает в ней навсегда. Поначалу ему хорошо – он чувствует себя надежно защищенным, недосягаемым, а все прочее не кажется сколь-нибудь существенным. Но уже очень скоро на горизонте проступает едва заметный контур тоски, постепенно разрастаясь и трансформируясь в сумрачный непроницаемый монолит обреченности. Человек понимает, что это навсегда, и начинает хаотично метаться по периметру Сферы в поисках выхода – от одной ловушки к другой, теряя при этом остатки сил, рассудка, начисто лишаясь самой человеческой сущности. Однако Сфера автономна, супермассивна и лишена изъянов. Почти лишена, потому что способ выбраться из нее все же есть.

Но перед тем, как я расскажу о нем подробнее, вам нужно обо мне кое-что знать. Я убил человека.

…Прозвище «Почтеннейший» приклеилось к нему как-то само собой. Уж очень он любил это слово, постоянно адресуя его совершенно разным людям – от подконвойного «мокрушника» до нашего шефа – районного прокурора, пожалуй, последнего честного и умного прокурора на моей памяти. Да-да, бывали и такие. Бывали…

– Доброе утро, почтеннейшие!

– Утро доброе, Почтеннейший!

С этого шутливо-витиеватого приветствия, как правило, и стартовал наш рабочий день. Мы – это троица юных клерков, получивших место приписки в одной из райпрокуратур города, ставшей нам своеобразной «альма-матер»: я, Саня и Володя. С Сашкой мы дружили еще со студенческих времен, а с Володей познакомились в хрестоматийном месте встреч людей нашей профессии – следственном изоляторе. Какое-то время мы работали порознь, но затем, благодаря ряду судьбоносных случайностей, а также приобретшему форму стихийного бедствия характера общения между мной и моим первым шефом, собрались под одной вечно протекающей казенной крышей. Работали мы много, увлеченно и результативно. Главным образом, это было обусловлено непререкаемым авторитетом прокурора и его исключительными человеческими качествами, хотя, стоит признать, возможность отвесить неофиту теплую ламповую пиздюлину он упускал крайне редко. И вообще, это был самый сплоченный и эффективный коллектив из всех, где мне приходилось работать. Выпадал из него лишь Почтеннейший. Выпадал не часто, но весьма основательно.

Дело в том, что Почтеннейший был алкоголиком. Вопиюще пьющим. Даже по меркам конторы, сотрудники которой всегда умели и любили нарезаться до кондиции покемона по любому более или менее подходящему поводу.

Здесь, видимо, следует уточнить, что срывы Почтеннейшего всегда носили спонтанный характер, и каждый из них продолжался минимум две недели, по истечении которых следовал примерно такой же протяженности период полупринудительного рехаба в ведомственной клинике.

В этот сложный период его типовой «рабочий» день выглядел следующим образом: сначала в служебное помещение проникало тяжелое этаноловое амбре, и лишь за ним внутрь вплывало тело самого Почтеннейшего, будто ведомое кем-то на незримом поводке. Почтеннейший входил в кабинет, плотно закрывал за собой дверь, и через мгновение из-за нее слышался звук отпираемого сейфа, где помимо надзорных производств и прочих документов всегда лежало, как он говорил, «лекарство». Подлечившись, Почтеннейший какое-то время имитировал оживленную трудовую деятельность, каждые полчаса наведываясь в сейф, однако, как правило, к обеду его не становилось. Мы аккуратно грузили его остов на заднее сиденье «служебки» и отвозили домой, куда на период срывов переезжала его престарелая мать, так как жена с сыном давно жили отдельно. После дежурного рехаба Почтеннейший снова возвращался в трудовые пенаты, получал, наверное, сотое китайское предупреждение от нашего строгого, но справедливого шефа и продолжал работать. А работать, к слову, он умел. И каждое новое утро начиналось так же, как раньше:

– Доброе утро, почтеннейшие.

– Утро доброе, Почтеннейший.

Спустя несколько месяцев все повторялось точь-в-точь, но все настолько привыкли к этому порочному свойству его личности, что уже не обращали на него внимание. Более того, мы жалели Почтеннейшего и всячески его поддерживали в период неизбежной посталкогольной депрессии, так как человеком он был хорошим, всегда помогал дельными советами и постоянно подкармливал наши активно растущие, но малоимущие организмы продуктами питания, а также горячительным содержимым его поистине бездонного сейфа.

Тем временем, нашу некогда монолитную троицу разметала судьба, принявшая обличье начальника отдела кадров конторы. Сначала Сашку, потом Вову, а затем и меня забрали в облпрокуратуру, распределив в разные отделы и управления. Там мы провели несколько бесполезных лет, попутно взрослея, матерея, а также осваивая азы аппаратных игрищ и прочих бюрократических забобонов.

Отношений с Почтеннейшим мы практически не поддерживали, случайно пересекаясь лишь по работе или во время учебных семинаров, которые на государственной службе выполняют функцию своего рода мессы – одни и те же люди говорят об одном и том же (именно поэтому на каждый семинар я брал с собой «Маятник Фуко», искусно маскируя книжку под ежедневник).

Иногда, правда, из «альма-матер» до нас докатывались слухи, что, дескать, Почтеннейший – «опять», но мы по привычке воспринимали их спокойно, так как уже знали, что существуют механизмы, обратить вспять которые не стоит и пытаться.

Несколько бесполезных лет прошло быстро. Мы чуть повзрослели, обрели некое подобие лоска, оснастились полезными и не очень связями, положительными реноме и непоколебимой верой в собственную правоту во всем. Не знаю, имеет ли последний пункт какое-то специальное медицинское определение, однако, поверьте, это болезнь. Ты не просто отождествляешь себя с законом – ты отождествляешь закон исключительно с собой. Это сродни стойкому ощущению богоизбранности, объективно лишенному малейших оснований. В такой вот эгоцентричной кондиции мы и вступили в по-настоящему взрослую жизнь. Сначала Сашку, потом Володю, а затем и меня перевели на так называемую «самостоятельную» работу, и после короткой, но довольно неприятной процедуры назначения у тогдашнего Генпрокурора я снова встретился с Почтеннейшим уже в качестве его непосредственного руководителя. Он почти не изменился внешне, разве что немного постарел, но в его глазах все так же таилась лукавая усмешка, а каждое новое утро начиналось с традиционного обмена тем самым приветствием:

– Доброе утро, почтеннейший.

– Утро доброе, Почтеннейший.

Первую «скачуху» я простил ему по инерции. Даже не простил, а, скорее, просто не обратил на нее внимания, пребывая в твердой уверенности, что ближайшие полгода в этом плане нам ничего не грозит. К тому же сам я вел образ жизни, весьма далекий от идеального, с головой окунувшись в головокружительный мир легитимной власти, сопутствующих ей пороков и, каюсь, нахуевертил с лихвой. Двадцать семь лет – это всегда двадцать семь лет. Как бы ты ни изгалялся, в какие бы рамки себя ни загонял, зверь внутри тебя задремлет очень нескоро. Впрочем, на результатах работы это не отражалось, а результаты тогда ценились куда выше идеального пробора и неоднозначных особенностей организации личного досуга. Не знаю, правильно это или нет – наверное, истина, как обычно, кроется где-то посередине. Как-то жили.

Второй срыв произошел гораздо быстрее, чем случалось раньше, – через месяц или два от силы. Сначала Почтеннейший, будучи в коматозе, устроил куртуазное шоу прямо на судебном процессе, начиная каждое свое обращение к подсудимому исключительно со слов «ты, хуйло», в результате чего процесс пришлось экстренно прервать, а затем долго убеждать его участников, что «прокурор болен». Весь следующий день он провел в компании сейфа, оставшись ночевать в служебном кабинете, а наутро, видимо, исчерпав запасы «лекарства», убыл в близлежащий магазин, венцом посещения которого стал безмятежный сон на бетонных плитах прямо перед торговой точкой. И только после того, как Почтеннейшего, обблеванного, в беспамятстве и с жесточайшей тахикардией, принесли прямо в прокуратуру на руках местные маргиналы, божась, что при нем «кроме ксивы ничего не было» (ну да-ну да), я сделал вывод, что пора брать ситуацию под личный контроль.

Первым делом я скорректировал маршрут транспортировки Почтеннейшего, и вместо дома мои подопечные отвезли его прямиком в клинику УМВД на детокс. Врачи долго мялись, явно не желая принимать такого пациента, но в то время спорить с представителями главного надзорного органа было еще не принято (а жаль). Дня три Почтеннейший провел в прострации, получая питание, жидкость и лекарства исключительно внутривенно, затем вдруг резко ожил, о чем мне сразу же доложили, и я, переговорив с ним по телефону – «давайте, лечитесь, потом поговорим», – расслабился.

А зря, так как сразу после нашей беседы набравшийся сил, здоровья и оптимизма Почтеннейший в одиночку выдул неизвестно откуда взявшуюся бутылку коньяку и оперативно спровоцировал спарринг с лечащим врачом, причинив последнему телесные повреждения в области лица, за что был изолирован в спецпомещение, где и пребывал до того момента, пока мои сотрудники не извлекли его оттуда, лишь на несколько минут опередив вызванную потерпевшим эскулапом милицейскую «дежурку». Однако сам факт «кумитэ» все равно прошел по «02», прокурорское руководство города и области было немедленно оповещено избирательно-принципиальными милиционерами, и над горизонтом нависла тень огромного темно-лилового пиздеца, грозившего не столько Почтеннейшему, сколько мне, как руководителю, допустившему серию «ганебних вчинків з боку підлеглого». И как только я порами кожи ощутил его приближение, то сразу же поехал на дом к виновнику торжества, все еще пребывающему в амплуа «zero», и отобрал у него рапорт об увольнении по собственному желанию, пообещав всячески способствовать его восстановлению в органах после прохождения тотального рехаба и последующей за ним кодировки. Сам рапорт он писал часа два, так как тремор и перманентные обмороки чрезвычайно затрудняли процесс, но в итоге справился. Я забрал листок с прыгающими каракулями, отвез его в кадры, и уже через неделю на месте Почтеннейшего сидел кто-то из мажорных выпускников Национальной юридической академии им. Ярослава Мудрого. «Свято место» – сами понимаете… О самом Почтеннейшем я начисто забыл.

Когда он пришел восстанавливаться, я его не узнал. Вместо привычного расслабленного сибарита в кабинете стоял надломленный, осунувшийся человек с блуждающим взглядом и непрерывно дрожащими руками. Я подошел к нему, обнял, сказал что-то из серии «рад, что вы снова с нами», хотя нутром чувствовал, что в этот раз его механизм дал серьезный сбой. Так и вышло: «с нами» Почтеннейший пробыл совсем недолго – буквально несколько недель. Однажды он просто вошел ко мне в кабинет, устало положил на стол стопку уголовных дел, рапорт об увольнении и, бросив одну лишь фразу – «не тяну», даже не присовокупил к ней свое фирменное обращение. Впрочем, в тот момент я его точно не заслуживал – ни по одному из принятых человечеством критериев. После этих слов Почтеннейший тихо вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. И, судя по всему, именно в этот момент маятник его фатума качнулся в мою сторону. Но я, точнее, то, что я представлял из себя, не могло – попросту было не способно почувствовать это.

Наступила смута 2005-го. По совокупности факторов (личностные издержки + аппаратные «доброжелатели» + статус сына «врага народа») я мгновенно попал в какие-то очень черные списки и, наскоро передав дела своему преемнику, вылетел с должности с существенным понижением, в одночасье потеряв все, чем дорожил тогда больше всего: статус, право посещения «высоких» кабинетов и свободу в выборе ролевой модели поведения. В итоге я сорвался, едва не потеряв семью, похоронив репутацию в крайне сжатые сроки и за малым не наложив кальку судьбы Почтеннейшего на свою собственную.

А еще через год Саня сказал мне, что Почтеннейший покончил с собой. Мол, снова запил, сошел с ума и повесился. Хотя, признаться, насчет второго я до сих пор не уверен, так как, возможно, в его ситуации это был самый взвешенный, единственно верный и смелый поступок. По крайней мере, я в свое время так и не смог нажать на курок, хотя очень даже планировал. Видимо, моя масса безысходности оказалась не столь критична, как у него.

На похороны я не поехал. Вместо этого наскоро стянул все, что было связанно с Почтеннейшим, в свою Сферу, прикопал и уничтожил, как мне казалось, мельчайшие улики преступления, которое я не совершал, но вину в совершении которого сейчас признаю полностью и безоговорочно, ведь не бывает случайных поступков, а тем более – случайных поступков без последствий.

…Наступает тот самый момент, когда Сфера начинает вселять ужас. Человек не ощущает запаха неба, не слышит ветра, ему кажется, что пространство неумолимо сжимается. На самом деле все по-прежнему. Просто он адски перегрузил ее – настолько, что для него самого в ней места толком-то не осталось. И здесь у него появляется четкое осознание простого факта, что вариантов дальнейшего развития событий всего два: либо как-то разгрузить Сферу, либо она просто разорвет его на части изнутри. То есть один вариант – из приемлемых. И человек начинает понемногу освобождать пространство, выбрасывая за пределы Сферы сперва незначительную мелочевку, а затем и куда более громоздкие конструкции, становясь при этом легче, чище, целостнее.

Мне как-то подумалось, что рай и ад существуют только для тех, кто в них верит. Для всех остальных существует особое пространство – небытие. Так вот, небытие и есть та самая Сфера, территория полного и всепоглощающего забвения. Твоего личного забвения, в том числе. Ведь нельзя омертветь наполовину – ты либо жив, либо мертв.

И пусть прошлое вонзает в тебя свои стальные когти, срывая лоскутами кожу, пусть вгрызается в сердце гигантским алмазным буром, пусть Сфера что есть мочи семафорит тебе, мол, давай, возвращайся – здесь тихо, спокойно и надежно…

Ты просто идешь вперед. Не вверх, не вниз, а по прямой. Расслабленно и уверенно. Совсем иного порядка вещи становятся для тебя действительно важными: то, чем ты живешь, то, как ты дышишь, то, кем ты себя ощущаешь.

И вот манящие, призывно пульсирующие огоньки Сферы растворяются в плотной, непроницаемой темноте.

Что дальше? Никто не знает. Но в любом случае ты сюда не вернешься.

Родина

Субъективное ощущение родины невозможно формализовать.

Невозможно объяснить, почему именно здесь, именно в этом месте твоя беспокойная, вечно рвущаяся куда-то душа вдруг смолкает, а сосуды заполняются теплой убаюкивающей безмятежностью.

Краски и звуки сразу теряют свою кричащую, агрессивную конкретность, становятся какими-то предельно аналоговыми, настоящими.

Ты не замечаешь, что ветхий допотопный диван, казавшийся таким огромным и удобным в детстве, на самом деле узок, скрипуч и горбат, не обращаешь внимания, что практически упираешься головой в еще недавно представлявшийся Эверестом потолок, а в некогда похожей на огромную поляну комнате в реальности едва ли разойдутся два взрослых человека. Пропорции здесь не играют решительно никакой роли, как и любые иные, имеющие значение лишь во внешнем мире факторы – все идеально синхронизировано с твоим мировосприятием, безупречно персонализировано.

Это – пространство твоего личного покоя и умиротворения. Это – твоя родина.

С каждой секундой скорость времени растет. Ты перестаешь, точнее, лишаешься возможности вести летопись собственной жизни.

Сначала выпадают отдельные дни, затем недели, годы.

В конце концов ты теряешь уверенность в том, что действительно прожил все это время, а не сжег его напрасно в топке безотчетного механического слалома.

Память заспамлена под завязку. Воспоминания раздражают – они отрывисты, эмоционально выхолощены, словно рекламные ролики. Факты, цифры, лица – ничего лишнего. И по сути – ничего.

Иногда, правда, откуда-то всплывают окрашенные сепией детские мемории, округлые и невесомые, как гелиевые воздушные шары…

Знаете, я бы многое отдал за возможность буквально на минуту задержать в сознании хотя бы одну из них. Не выходит.

А может, и не было никакого детства? Может, так было всегда?

Однако родина помнит все. Она бережно и надежно хранит артефакты твоего личного, экзистенциального, само-достаточного счастья – неожиданные и нелепые, на первый взгляд, предметы, однако именно в них спрятан код, активирующий те самые вожделенные детские воспоминания, в которых, если разобраться, и заключается большая часть смысла твоего существования.

…Прошло два с половиной года со дня смерти деда, а я, приезжая на родину, никак не могу свыкнуться с этим. Кажется, что он здесь. Нет, честно. Никакой метафизики, соплей и миндальничанья.

Я физически не могу привыкнуть к его отсутствию. Все его вещи здесь, на тех же местах, что и всегда.

Кажется, с минуты на минуту он приедет с работы, заботливо поставит «под навес» свою «веломашину», войдет в кухню и скомандует усталым, чуть поскрипывающим голосом: «Ну что, матушка, давай исть». Он всегда так смешно говорит: «исть» вместо «есть». А бабушка начнет греметь тертой алюминиевой посудой и звать всех к столу.

Я, как это сейчас делает мой сын, буду до последнего саботировать ужин, но ровно до тех пор, пока дед демонстративно не оближет свою персональную ложку с треугольным черенком и выгравированными на нем двумя косыми линиями и многозначительно не посмотрит на меня.

Но если и это не поможет, то фраза «Ща получишь этой ложкой в лоб», которая за всю историю осечек ни разу не давала, сработает и в этот раз. Затем бабушка начнет мыть посуду в большой эмалированной миске, а я полезу на подоконник – рассматривать единственную семейную реликвию – настоящую староверческую икону…

Для этого и существует родина.

Для памяти.

Здесь нет живых и нет мертвых.

Только свои.

Все вместе.

Раскол

Раньше я любил возвращаться в город.

Было время, когда не имело никакого значения, как долго ты отсутствовал и где все это время находился – некая непостижимая сила влекла тебя домой. Влекла настолько сильно, что тебе было плевать решительно на все дорожные знаки, разметку и предупредительные вспышки фар несущихся навстречу машин. Ты летел домой, и в то мгновение, когда надежно укрытая небосводом равнина с невозмутимо распластавшимся на ней твоим городом вдруг возникала перед тобой, сердце что есть силы подпрыгивало куда-то вверх и ты каждой клеткой своего усталого, затекшего тела ощущал его счастливую барабанную дробь.

Буквально за несколько сот метров от въезда ты все же сбрасывал скорость, с облегчением отстегивал опостылевший ремень безопасности и поднимал телефон: «Алло, мам. Ну я на месте. Да, добрался, нормально». Город тотчас проглатывал тебя, плотно окутывал смогом и шумом, по-хозяйски сопровождал тебя сквозь хитросплетения собственных улиц и перекрестков вплоть до самого пункта назначения. Дома ты еще долго сидел на балконе и вглядывался в до мельчайших подробностей изученный, замыленный пейзаж, словно пытаясь наконец постичь, чего именно тебе не хватало там, вдалеке. Засыпал ты по-детски быстро, и даже сны в эту ночь не смели тревожить тебя.

Я так и не смог вспомнить, когда именно все это закончилось, в какой момент наступил раскол. Просто однажды поймал себя на мысли, что мне больше не нужен этот город, и сила, которая раньше влекла меня сюда, полностью себя исчерпала. Безвольно растекшаяся по равнине, рыхлая, окутанная свинцовой дымкой лепешка больше не порождает ни единой положительной эмоции. Возможно, в этом виноват я сам, возможно – люди, но скорее всего никто. Все проходит.

Говорят, твой дом там, где сердце. Неправда. Мое сердце и мой дом находятся в совершенно разных точках. И, что самое печальное, между ними нет сообщения.

Метеочувствительность

Все как обычно. Омерзительно серый теплый декабрь со всеми своими погодными и атмосферными репризами. А я так плохо переношу смену погоды.

Буквально вчера черное, намертво сросшееся с землей небо словно гигантское пресс-папье вжимало тебя в асфальт, ветер швырял в лицо грязный, перемешанный со льдом дождь, а люди на улицах обреченно сбивались в хмурые, непривычно тихие стаи, время от времени адресуя друг другу отрывистые, лишенные смысла и эмоций слова.

А вот сегодня неба не видно. Ощущение неба исчезло напрочь. От этого очень неуютно – белесый фон вверху и какая-то предельная прозрачность вокруг. Штатный понедельник: карусель осунувшихся, измятых лиц, наспех приклеенные улыбки, угловатые, нервные телодвижения. Ты словно застыл в гигантской сфере, заполненной вакуумом. Ты неподвижен – бесшумно и медленно сфера вращается вокруг тебя. Во всем этом есть какая-то цикличность, особая логика, не требующая специального подтверждения либо опровержения. Тем не менее, ты ее чувствуешь, ты пульсируешь в ее ритме и твердо знаешь, что произойдет с тобой через минуту или через час.

Любой понедельник – своего рода день сурка, механический балет привычек, флешбэков и дежурных фраз. Усталость. Вселенская, бесконечная, топкая усталость. Как будто и не отдыхал вовсе. Никогда.

И здесь в твое усталое созерцание вторгаются пышущие жизнью и струящиеся энергией существа, на которых понедельник почему-то не оказывает столь магнетического воздействия. Кажется, они решили во что бы то ни стало сойти с ума, причем, именно сегодня – это принципиально. Мало того, они изо всех сил попытаются приобщить тебя к собственному безумию.

Внезапно взрывается мобильник. Друг. Лучший.

– Привет, друг, мы тут собрались Прохора кастрировать…

– Прошу прощения…

– Прохора, кота нашего.

– Это прекрасно.

– Что прекрасно?

– Я люблю котов. Пусть даже евнухов.

– Слушай, у тебя же был знакомый ветеринар?

– Твой кот настаивает, чтобы именно я рекомендовал ему ветеринара?

– А что с настроением?

– Саша, не дохуя ли динамики привнесли в мою жизнь яйца твоего кота?

Сознаю, что веду себя как полный задрот. Более того, сам презираю людей настроения, но ничего не могу с собой поделать. К счастью, друг не обидчив.

– Ясно все с вами. Понедельник? Понимаю. Так ты позвонишь?

– Конечно, позвоню, живодер. Мы же друзья.

Участь кота предрешена. Звоню ветеринару, говорю, что один знакомый кот решил оскопиться именно у него, заранее благодарю. Откладываю телефон в сторону и некоторое время внимательно смотрю на него. Уж поверьте, если ты начинаешь свой день со звонка ветеринару, то это явно не последний сюрприз на сегодня. Телефон долго, до неприличия долго молчит, затем сердито выплевывает смс-ку «друг займи срочно 200–300$ очень нужно больше не к кому обратиться». Номер не определен. Интересно, почему люди пренебрегают знаками препинания в сообщениях? Лично меня это бесит – равно как и всевозможные «преведы», «имхо» и прочее новоязовское говно. Входят коллеги, я долго и доброжелательно что-то обсуждаю с ними. Провожаю, присаживаюсь в кресло, аккуратно набираю сообщение: «Вы кто, о анонимный лишенец?» Снова откладываю телефон, прикидываю: 3 минуты максимум. Время пошло. А, черт! 2.37: «миша друг аркадия». Это, конечно, в корне меняет дело, особенно, если учесть, что единственный Аркадий, которого я знаю, сейчас в розыске. Отмечаю незначительное улучшение настроения. Неторопливо выщелкиваю по дисплею: «Михаил, а разве вам Аркадий не сообщил…» Умышленно обрываю предложение, тем самым повышая тонус интриги. 24 секунды – «что???» Отлично, купился. Получайте, Майкл: «Что я не кредитую анонимных лишенцев». И смайлик – «;)» – в конце предложения. Здесь бы и финальные титры, но Миша не так прост. 43 секунды: «ты че бухой???))» Твою мать. Ну что можно ответить на подобный вопрос в понедельник утром? Вот для этого и существуют смайлы. Подойдет, в принципе, любой, но потехи ради я выбираю так называемую «смущенную улыбку».

Ой, как нехорошо мне. Голова трещит. Дышать тяжело.

Выхожу на улицу. Коллеги курят и травят идиотские анекдоты, за которые лично я заливал бы в гортань расплавленный свинец.

– …а медведь и говорит: «Слушай, мужик, так ты сюда охотиться или ебаться пришел?» ахахахаха…

– ахахахаха…

Подхожу. Угощаюсь сигаретой, хотя курю редко, отсекая очередного юзера ресурса «Анекдот.ру».

– А хотите, я расскажу вам смешную историю?

Масса коллег считает меня хорошим рассказчиком, поэтому их внимание я собираю без особого труда.

– Так вот, году в девяносто четвертом мы репетировали в университетском клубе. После репетиций выходили на улицу и продолжали тусоваться на скамейках возле библиотеки. Был у нас такой Леша, Алексей, вокалист группы, в которой я тогда играл. Тот еще проходимец… Сейчас милиционер, к слову. И не беда, что у Леши не было ни слуха, ни голоса. Главной проблемой было то, что Леша не выговаривал половину согласных. Из-за этого недуга мы политкорректно звали его «Лефа».

Как-то к нам повадилась ходить одна безумная и вечно пьяная старуха. Может, и не старуха, но выглядела она кое-как, скажем прямо. Эта старуха имела обыкновение подбегать к нам, выхватывать из рук бутылки с недопитым пивом и орать, ни к кому конкретно не обращаясь: «Ты ебал мою дочку?!!» Других слов мы от нее никогда не слышали. Это было так психоделично, так необычно и, чего греха таить, весело. Как правило, мы понимающе посмеивались, шутя отгоняли ее, но однажды, когда, крича свою коронную фразу, она попыталась выхватить бутылку у Лефы, он вдруг поймал ее за рукав грязно-бурой заплеванной кофты и, глядя прямо в глаза, произнес: «Да, я. Я ебаув твою дофку. Это я. Ебу и тгггепещу».

Затягиваюсь, выбрасываю сигарету в урну. Молчу.

– И что?

– И все.

Кто-то пытается срочно улыбнуться, дескать, не всем дано понять всю глубину настоящего черного юмора, остальные даже не пытаются.

Ухожу. Погода все еще давит. Возвращаюсь в кабинет, принимаю болеутоляющее, аккуратно, чтоб не обрызгать костюм и сорочку, чищу мандарин – обожаю. Вспоминаю, как в детстве объелся их до совершенно эксклюзивного диатеза, после чего меня мазали синькой – да, интересно, есть еще такое лекарство?

Откидываюсь на спинку кресла, включаю музыку – Coil «Goin’ up». Прикрываю глаза, до искр натираю веки.

– И что это, – спрашиваю у себя, – было сегодня?

– А черт его знает. Может, погода?

– Погода? А может, погода ни при чем? Может, ты такой и есть на самом деле?

– Да нет, ты же знаешь, я хороший человек. Добрый. Просто метеочувствительный. Прости.

Монолог обрывает звонок. Друг. Лучший.

– Братец, ну все сделали, спасибо. Забрал. Он, бедолага, под шкаф залез и со мной не разговаривает.

– Да что ты…

– Ага, прикинь. Обоссался в корзине, представляешь? Боюсь, теперь ему крышу сорвет.

– У меня нет знакомых кошачьих психологов.

– Иди ты…

Смеемся.

– А тебя как – попустило?

– Конечно, брат. Какие проблемы у меня могут быть. Да еще по сравнению с Прохором. Так, ничего особенного. Метеочувствительность. Заезжай. С тебя причитается. Кстати.

Дышать становится легче.

Червоточина

Есть вещи, которые не забываются. Как бы ты ни старался выбросить их из головы, навсегда затереть соответствующий фрагмент памяти, подстелив на это место что-то более удобное и беззаботное, некоторые воспоминания испещряют твою душу неизгладимыми шрамами, время от времени напоминающими о себе щемящей фантомной болью. И нет такого целителя, кто бы мог их свести или отшлифовать. Они всегда возвращаются, вспарывая сон и явь выщербленным лезвием допотопного ржавого ланцета, и ты понимаешь, что это, по-видимому, навсегда.

После окончания юридического я определился следователем-стажером в районную прокуратуру. Так хотели мои родители, к тому же в девяносто седьмом было не так много мест для потенциального трудоустройства, где платили бы зарплату деньгами, а не кировской водкой и пластиковыми ведрами. Признаться, я с трудом представлял себя в новой роли: не так уж просто из убежденного анархиста, с четырнадцати лет штудирующего Штирнера и Прудона, трансформироваться в блюстителя закона, но привык достаточно быстро, так как работа была необычная и многое дала мне. Отняла, правда, не меньше.

Нагрузили новоиспеченного следователя «висяками» преимущественно из числа нераскрытых убийств друзей и врагов ОПГ имени В. Ю. Доброславского. Днями и ночами напролет я, выбивая рваные синкопы на старой «Листвице» с западающим пробелом, допрашивал напуганных свидетелей, назначал-забирал экспертизы и систематически получал так называемые пиздюлины от прокурора района и наставников. Пиздюлина в прокуратуре – это нечто большее, чем просто пиздюлина. Их выдают с каким-то особым отрешенно-жертвенным видом, дескать, для тебя, дурак, стараюсь, расслабься и получай удовольствие от процесса. Расслабиться, впрочем, у меня ни разу не получилось. С детства не люблю кричащих взрослых людей. Не понимаю.

Стоит ли говорить, насколько гнетущее впечатление эта работа производила на меня. Я проклинал калеку-«Листвицу», я ненавидел людей, сидевших по ту сторону стола и оставлявших отпечатки потных рук на бланках протоколов, я видеть не мог свисавшие с потолка пузырящиеся обои, прорехи которых бесконечно чихали на одежду древней дореволюционной известью.

Время от времени, конечно, случались просветы – нас, молодежь, включали в различные следственно-оперативные группы, и мы в сопровождении тяжело вооруженных милиционеров сутками шмонали места боевой славы различных банд – чрезвычайно популярной в девяностые формы проведения коллективного досуга, – изымая у «мирных» крестьян оружие и просто все, что теоретически могло бы кого-то убить, но это бывало не так часто. В основном мы дедуктировали в кабинетах, глотая известковую пыль по будням и кировскую водку по субботам.

Старшие опытные товарищи тем временем, как мне казалось, жили умопомрачительно разнообразной и увлекательной жизнью – выезжали на убийства, кого-то арестовывали и бесконечно строго вершили на своих новеньких монументальных электромашинках «Ятрань» чужие судьбы. Если разобраться, дела-то у нас были фактически одинаковые, только в моих томах не было реальных жертв и преступников – не было людей. Они как бы существовали, но лишь в виде протоколов, картонных черно-белых таблиц и примитивных фотороботов, каждый из которых непременно напоминал твоего знакомого.

Я часами мог наблюдать за убийцами, насильниками, которых конвой привозил на санкцию или на допрос, пытаясь выглядеть в них ту самую червоточину, ту самую пресловутую достоевщину, которая, казалось бы, непременно должна сквозить в каждом их взгляде, каждом телодвижении, но, увы, не находил ничего. Большинство из них были мертвецки пьяны и, скорее всего, даже не подозревали о совершенном, остальные были обработаны борзыми розыскниками и напоминали комки слизи. Наконец, окончательно выбившись из сил от бесконечных фрустраций и нереализованных амбиций, я набрался смелости и потребовал у прокурора дать мне настоящее «живое» дело. К моему удивлению, он и не думал возражать, и уже через день, ночью, меня забрала «дежурка». Наскоро одевшись и пафосно сказав маме «не переживай – просто вызвали на убийство», я спустился в лифте к подъезду и нырнул в забитую людьми прокуренную милицейскую «корову».

После получасового рафтинга по Большой Вергунке мы подъехали к лесопосадке. Я вынул протокол осмотра, прикрепил его большими скрепками к планшету и вслед за криминалистами вошел в посадку, тускло освещенную матовым светом автомобильных фар. Метров через сто я впервые в своей жизни увидел труп человека, убитого другим человеком.

В любой смерти есть некая нелогичность. В смерти насильственной она особенно заметна. Все человеческое естество до последнего сопротивляется смерти, и это отражается во всем – в предсмертной гримасе, в позе, в какой-то особой общей незавершенности. Кем бы ни был человек, как бы ни устал, до последнего своего вздоха он ползет к жизни, срывает ногти, цепляясь за ускользающую реальность. Человек не способен постичь собственную смерть. Он физически не способен принять этот неотвратимый факт, и осознать это можно, только увидев, как он борется за жизнь. Нелепо, безрассудно, напрасно, но никогда человек не бывает столь силен и величествен, как в моменты противостояния смерти.

Это был труп женщины. Желтый, застывший в неестественной, кукольной позе. Как позже выяснилось, ее задушил сожитель в ходе пьяной ссоры, а после оттащил тело в посадку. Вскоре его задержали. И вновь я тщетно смотрел ему в глаза, пытаясь отыскать ту самую «убийственную» червоточину. Бесполезно. Любой из нас способен на это. Вопрос лишь в стечении обстоятельств.

Инструкция по выживанию

Ни в коем случае нельзя постоянно быть хорошим человеком. Это чрезвычайно вредно.

Общество не приемлет хороших людей в принципе и давно выработало в их отношении иммунитет. Вы не замечали, что за словами «хороший он человек…» всегда следует союз «но»? Собственно, я уже и забыл, когда последний раз слышал только первую часть фразы – без этого блядского «но».

«Но» бухает – трезвенник, «но» бабник – наоборот – не бабник, что тоже подозрительно, «но» слишком чистоплотный – «как пидор», наоборот – нечистоплотный – «колхозник» и так далее.

Объясняется это просто. Единственный доступный обывателю метод повышения самооценки – унижение другого обывателя. Осознание ущербности других людей, пусть даже незначительной, – наркотик для эго, эффективнейший из методов отпущения собственных грехов и оправдания недостатков – своего рода индульгенция.

Типичный пример:

– Вчера Серегу видел, пообщались. Вопрос задал ему – пообещал помочь. Хороший он мужик…

В этот самый момент прижизненной канонизации «Серого» и включается описанный выше защитный механизм.

…НО бухает часто.

И ничего, что автор сам еле стоит на ногах после вчерашнего, до белых костяшек сжимая в руке спасительницу – бутылку. Так легче.

Или такой пассаж:

– Слышал, Антон жене машину купил? Молодец, да. НО в кредит.

Успешность и благополучие такого хорошего и положительного во всех отношениях Антона в одночасье множатся на ноль, и он из разряда небожителей благополучно возвращается в ряды простых нормальных (ненавижу это слово) людей.

Если брать по-крупному, то в этом смысле люди делятся на два типа: те, кто является хорошими людьми сам по себе, и те, кто делают все, чтоб ими казаться. Первым жить значительно сложнее, так как они патологически не обеспечены защитным механизмом от внимания окружающего мира. Чтобы хоть как-то выживать, им необходимо время от времени извлекать из себя мразь или, в крайнем случае, отвлекать условного противника серией непредсказуемых поступков, не поддающихся анализу и логике. Впрочем, все это приходит со временем, а полученный до выработки защитных рефлексов урон компенсировать невозможно.

Хорошие люди – самые несчастные люди в мире. Они меньше живут, хуже выглядят и постоянно недовольны собой. Хорошие люди – это, наверное, единственный в природе и, чего уж там, вымирающий вид, который в процессе жизнедеятельности наносит больше вреда себе, нежели другим, даже без всякого физического вмешательства. Их даже не жалко. Они здесь случайно. Именно поэтому хорошие люди, как правило, считаются плохими.

Второй тип людей всю свою сознательную жизнь посвящает совершенствованию своего образа. Образа умного, воспитанного, приличного человека. Если человек после трехсот граммов виски не расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и не ослабил галстук – это определенно второй тип. Такие люди ходят на работу вовремя, аккуратно причесаны, у них всегда в наличии носовой платок в тон сорочки и внимательный с комсомольским прищуром взгляд.

У меня много таких знакомых и даже приятелей. Я видел, как одного из них два водителя выносили из ресторана в семь утра в горизонтальном положении, а в восемь он уже заваривал кофе у себя в кабинете все в том же туго затянутом галстуке. Их ценит начальство, боятся и презирают подчиненные. Но они никогда не подают нищим и всегда говорят официантам и автомойщикам «ты». Они верят, что путь в Царствие Небесное пролегает через Доску почета, а само Царствие представляет собой просторный кабинет с персональным санузлом, приемной и видом на свежепостроенный собор. В их представлении жизнь длится вечно – просто время от времени их переводят с одной ответственной должности на другую с тем же уровнем статуса, востребованности и достатка. А звания, награды и прочие почести призваны служить овеществленным доказательством в этой теории глобального самообмана.

Благообразные и благочестивые големы, плотно нафаршированные шаблонными морально-этическими суррогатами. Это они довлеют над всей этой макабрической хуйней, что творится вокруг, придают ей форму, подкладывают под нее одним им понятные смыслы, точно так же, как провинциальные мачо подкладывают в брюки теннисные мячики. Они цепки, непотопляемы и неуязвимы, ходят в клубы по интересам, а своим фаянсовым однояйцевым близнецам дают пафосные идиотские имена а-ля Жан-Поль, Марфа или Челубей и при самой малейшей возможности выпячивают наружу свой дутый, дезинфицированный, отпидорашенный полиролью внутренний мирок.

Их души выскоблены, словно матка после аборта, гладки, как эмаль, без единого заусенца, рубца или трещинки. Их сердца бьются ровно, как метрономы, не сбиваясь с такта ни при каких обстоятельствах. Потому что они «выше обстоятельств». Выше всей той нерациональной, саднящей и кровоточащей сущности, которая, тем не менее, позволяет людям ощущать себя живыми.

Единственное, что действительно пугает их, это забвение. Беззвучная и бесконечно монотонная пустота, ни внутри, ни снаружи которой нет и никогда не было ничего из перечисленного выше. Вот от нее-то они и бегут изо всех сил, любыми доступными способами набирая запас прочности, который позволил бы им как можно дольше оставаться на виду. И уж, поверьте, никто из них даже в мыслях не допускает, что забвение – далеко не худшее из того, что может предложить история.

По сути дела, всю свою жизнь они остаются полированными, глянцевыми, бессмысленными пустотами, способными лишь на бесконечное воспроизводство таких же пустот. Зато в отношении них никогда не услышишь того самого «но». Их статус предельно ясен и не предполагает какой-либо неоднозначности. Их жизнь легка, потому что спорить с собой им не о чем. Спорить с пустотой бессмысленно.

Поэтому если вас все-таки угораздило родиться хорошим человеком, постарайтесь сделать так, чтоб об этом знало как можно меньшее количество окружающих, и, возможно, это спасет вам жизнь. Подходите к процессу творчески – созидайте сами своих собственных демонов, пусть страшных, уродливых и противных вам. Но сами. В противном случае за вас это все равно сделают другие.

Лепра

Государственная служба – это что-то вроде лепрозория, администрация и персонал которого больны куда серьезнее, чем основная масса пациентов. Нет, определенная свобода маневра позволяется и здесь, но только строго в пределах отведенного тебе периметра и только при условии наличия специального бубенца, который должен информировать санитаров о твоих перемещениях. Иногда тебе удается избавиться от него, выскользнуть за периметр и добраться до ближайшей лесополосы. Петляя и запутывая следы, ты выходишь к ближайшему шоссе, набираешь полные легкие свежего воздуха и бежишь до тех пор, пока стены лепрозория не сливаются с линией горизонта. Ты голосуешь проносящимся мимо автомобилям и грузовикам – безуспешно. Никому не нужны случайные попутчики, да еще и в таких стремных местах. Наконец, полностью обезвоженный и смертельно уставший, ты добредаешь до ближайшей автозаправки, неуловимой тенью просачиваешься в туалет и жадно лакаешь прямо из крана смердящую хлоркой жидкость. Затем долго, тщательно умываешься и только после этого смотришь на себя в зеркало. И что ты видишь? Перед тобой стоит неопределенного возраста человек с серым, иссеченным некрозом лицом и зияющей дырой вместо носа. Ну и куда ты собрался, красавчик. Рано тебе к людям. Давай-давай, обратно. Домой – в лепрозорий.

И вот опять – те же стены, тот же сигнальный бубенец. Казалось бы, все то же. Однако теперь ты твердо знаешь, что за периметром есть шоссе, есть свежий воздух и есть горизонт. Есть жизнь вне лепрозория. И это осознание начинает необратимо тебя менять.

«…Іванову Сергію Володимировичу за порушення ст. 5 Закону України від 16 грудня 1993 року № 3723-XXII «Про державну службу», ст. 6 Закону України від 17 травня 2012 року № 4722-VI «Про правила етичної поведінки», п.п. 6.1.1, п. 6.1.4 п. 6.1 розділу VI Правил поведінки посадових осіб Міністерства доходів і зборів України та його територіальних органів, що затверджені наказом Міністерства доходів і сборів України від 15.08.2013 № 357, оголосити догану».

Вообще-то слово «госслужащий» мне не нравится – звучит как диагноз. Воображение мгновенно рисует помещение с низким потолком, давно не крашенными мышиными стенами и расставленными по кругу стульями, на которых угрюмо восседает пара десятков таких же неудачников, как я сам. Группа поддержки, коллективная терапия или как это называется…

– Здравствуйте, меня зовут Сергей, и я госслужащий.

– Привет, Сергей, – понуро гудит круг.

После этих слов воображение сразу переносит меня в финал ивента, где все обнимаются, плачут и сопливят друг другу лацканы пиджаков. Вот такие, блядь, игры разума. Поэтому на вопрос о моем роде занятий я предпочитаю отвечать: «Работаю на государство». Да, изрядная доля лукавства во всей этой казуистике присутствует. Работать на наше государство нельзя, ему можно только отдаться и ждать, пока оно с тобой не закончит. Но восемь часов ежедневной ебли с часовым перерывом на обед, плюс соцпакет и теплый офис, за который не нужно платить, – не такая уж плохая перспектива для Луганска, забытого всеми богами бастиона падших комсомольцев и людей, не умеющих улыбаться.

Как я туда попал? Сам до сих пор не пойму. Однажды, в феврале года 98-го, я, пятикурсник-правовед, чудом воскреснув после недельного шабаша, официально именуемого «Фестиваль команд КВН в г. Сочи», отправился на стажировку в районную прокуратуру, да так и застрял там на десять лет, прыгая по ступенькам карьерной лестницы то вверх, то вниз. После этого случился полуторагодичный период «гражданской» передышки, но, как оказалось, у лепрозория все еще имелись планы на мой счет. И однажды, в очередной раз не сумев произнести, пожалуй, самое сложное для меня слово: «нет» – я оказался в налоговой. Действительно хороший и уважаемый мною человек, возглавлявший в то время местных фискалов, предложил не ахти какую модную, но все же должность, и отказывать ему я не стал, ибо, как уже говорилось, получить оплачиваемую живыми деньгами работу в городе, где я живу последние 27 лет, не связываясь с криминалом, очень и очень сложно. Есть, конечно, вариант пойти по «партийной» линии, однако с учетом персоналий тех, кто возглавляет местную ПР, это то же самое, если не хуже.

После кромешного прокурорского ада налоговая произвела на меня, в целом, положительное впечатление: приемлемые условия труда, неплохой оклад и отсутствие запредельной бюрократии. Тем более, мое управление подчинялось напрямую Киеву, и с местным офисом мы не имели практически никаких сношений. Плюс, ко всему прочему, рабочий день был нормированным, и у меня гарантированно оставалось время на литераторство и прочие механизмы удовлетворения извечного творческого зуда.

Единственным очевидным минусом всего этого видимого благолепия являлся начальник моего управления по кличке Стафилококк, олдовый троглодит из числа советского угольного истеблишмента, не сумевший спиздить достаточно во времена первичного накопления капитала, а посему вынужденный работать до пенсии. Стафилококк был опытным номенклатурным бездарем, говорил всем без исключения «ты», а на фюзеляже его ауры красовалось немало звезд, символизирующих угробленные судьбы, смыслы и годы. Меня он опасался, так первый же наш «серьезный» разговор, в ходе которого он пытался было хохмы ради меня «построить», увенчался моим торжественным обещанием сломать ему челюсть или руку – на выбор. С того самого момента в моем присутствии Стафилококк вел себя более или менее прилично, что, впрочем, не мешало ему регулярно заниматься сексотством, генерированием различной степени фэнтезийности сплетен и прочей ерундой, которую так любит оплачивать наше щедрое государство. Бывало, придирался к мелочам, но больше по инерции, чем умышленно. В качестве примера приведу наш типовой рабочий диалог. Сижу-работаю, заходит.

– У тебя, – спрашивает, – что: компьютер сломался?

– Нет.

– А что это шумит?

– «Мирцбау». Музыка.

– Подъебываешь?

– Нет вовсе. Джапан нойз.

– А нахуя ты ее слушаешь?

– Нравится.

– Как такое может нравиться?

– Я же не спрашиваю, как вы «Ретро-FM» слушаете. У каждого свои аддикции.

– Но там хотя бы песни, а не это.

– Вот и я о том же.

Выходит и, не успев закрыть двери, возвращается обратно:

– Как, говоришь, называется?

– «Мирцбау».

– Немцы, что ли?

– Союзники.

– Чьи?

– Немцев.

…Пришло время «донецкой» реформы. Я, продолжая неспешно скользить по накатанной колее, выпустил свой первый печатный сборник, что вызвало негативный резонанс внутри конторы ввиду предельно откровенных, зачастую изобилующих обсценной лексикой текстов. Наше управление переподчинили местному филиалу Минсдоха, и в тот же день пред нами открылись врата бессмысленного бюрократического ада. Я понял это, когда в один из первых дней после старта реформы орготдел потребовал у меня – внимание – «проект предполагаемого разговора начальника управления с министром». Я долго и тщетно пытался выяснить, о чем обычно предположительно разговаривают начальник и министр, на что получил ответ, едва не вызвавший у меня паническую атаку:

– Ну, это вы сами должны знать.

– (?!)

Или, допустим, еще один замечательный пример хаоса, царящего в умах так называемых «орговиков». Звонок по внутреннему IP-телефону:

– Добрый день, это орготдел. Мы готовим материалы на совещание при губернаторе. У вас есть что-то?

– Что именно?

– Ну, вопросы, которые мы могли бы поднять при губернаторе.

– Да, есть. Я хотел бы предложить ему ввести запрет на продажу спиртного после 22.00 в области. Как во Львове.

– Это может быть интересно. Готовьте слайды.

– Простите – что?

– Слайды.

– А зачем губернатору слайды? Мне кажется, человек его положения должен уметь читать. Или хотя бы слушать. Давайте я подготовлю тезисный доклад…

– Давайте без «давайте». К губернатору на совещание нельзя без слайдов – порядок такой. Так что писать?

– Пишите, что вопросов нет.

Впрочем, это было лишь начало. Настоящая беда в очередной раз явилась не одна, привнеся в мою жизнь и жизнь моих коллег замечательного во всех отношениях человека. Назовем его Виталий Михайлович. Немцев. Почему бы и нет, тем более, что это и есть его настоящее имя.

Виталий Михайлович – заместитель начальника областного Минсдоха. Редкой, даже по донбасским меркам, некомпетентности человек. Не знаю, как удалось ему добиться столь высокого положения, учитывая, что уровень его интеллектуального развития до сих пор варьируется между пятнадцатью и шестнадцатью человеческими годами. Думаю, ответ на этот вопрос следует искать в комсомольской юности нашего героя или в прибыли, извлекаемой его семьей из недвижимости, расположенной в самом центре пусть захудалого, но все же областного центра. Кроме того, семья Виталия Михайловича является давним монополистом в сфере флористики, имея крутой салон и сдавая цветочные киоски в аренду местным барыгам, его зять-адвокат, мой хороший знакомый, перманентно подвизается в вопросах банкротства предприятий, которые по линии Минсдоха курирует его тесть. А это, по утверждению одного знающего человека, «неслабый такой кусок». В бизнесе, если верить официальной биографии, он не работал ни дня, однако как-то умудрился не просто выжить на зарплату госслужащего, а еще и обрасти всем перечисленным выше добром. Чудны дела твои, Господи.

По гороскопу Виталий Михайлович – Лабух. Говорят, в 70-е он был драммером в каком-то ВИА и не оставил это увлечение по сей день. В качестве доказательства принадлежности к той великой эпохе наш герой бережно сохранил аутентичный семидесятнический хаер – короткую челку в сочетании с ниспадающими на плечи кудрями. Он носит укороченные пиджаки, узкие брюки и пестрые шарфы, повязанные на пидорский манер (спасибо писателю Терехову за дефиницию). В общем, при случае обратите внимание на афишу, извещающую об очередном прощальном туре группы «Самоцветы», «Цветы» etc. – на ней вы наверняка сможете обнаружить двойника Лабуха. Велосипедист-бегун, бывший мент, тайком покуривает. Речь сбивчивая, экспрессивная, косноязычная. Аргументации предпочитает истерику. И вот, вся эта шестидесятилетняя совокупность прекрасного однажды становится моим непосредственным куратором.

…То утро началось точно так же, как и тысячи до него. Проснулся, умылся, повязал галстук и поехал на работу. Весь день накануне я работал в преисподней, именуемой Красный Луч, визит в которую стоил мне разбитой противотуманки, а также оцарапанного до грунтовки бампера. В переводе на кэш – порядка 300€. Не сказать, что я сильно расстроился, так как, работая на государство, привыкаешь относиться к подобного рода издержкам как к неизбежному злу, однако осадок, что называется, остался, к тому же 300€ – моя месячная зарплата.

В такой несколько расхристанной психосоматической кондиции я и прибыл к своему куратору, чтобы доложить о результатах выполненной накануне работы. До сих пор достоверно не известно, что именно явилось тому причиной: передозировка стимуляторами либидо или их неэффективность, – однако куратор тоже был не в настроении. Он метался по коридору и оглашал пространство короткими утробными криками. Заметив это, я внутренне мобилизовался и приготовился к сложному разговору, так как до этого у нас уже случались прения на почве его неготовности принять факт, что лихие 90-е давно закончились, как непреложный. Он по-прежнему считал, что налоговая проверка без «маски-шоу» и выбитых дверей – плохая проверка, но еще больше его бесило мое либеральное отношение к налогоплательщикам, которых он, в силу внушительного милицейского бэкграунда, воспринимал исключительно как закоренелых преступников, а не как клиентов государства. Мои предположения по поводу настроя Лабуха подтвердились, когда вместо стандартного приветствия прозвучал странный вопрос:

– Ты чего как на парад явился?

Я не понял, что именно в моем облике позволило сделать подобный вывод, поэтому осторожно поинтересовался:

– А что не так, Виталий Михайлович?

– Что не так? Ты почему с пустыми руками?

– Извините, а что в них должно быть?

Я действительно не понимал, о чем идет речь, но пытался объяснить, что прибыл сообщить о результатах давешних проверок, а кроме этого, мне ничего не поручалось.

– Слушай, не корчи из себя ебнутого.

– Виталий Михайлович, вы меня ни с кем не путаете? – на всякий случай спросил я, почти физически ощущая, как моя «планка» сорвалась с креплений и полетела куда-то вниз.

– Я тебе повторяю, не веди себя как дурак.

– Послушайте, может, вы все-таки будете как-то фильтровать…

– Что фильтровать?

– Базар, Виталий Михайлович. Риторику.

– Что?! – Лабух взвился в кресле.

– То. Тише будьте.

– Ты как со мной разговариваешь?! У вас все управление такое ебнутое?!

В этот самый момент «планка» наконец гулко ухнула на самое дно моего терпения, однако я мысленно сжал собственные яйца и сумел упреждающе прошипеть:

– Вы из меня мразь не доставайте. Ок?

После этого я развернулся и громко вышел, основательно приложившись к двери с обратной стороны. Буквально через секунду дверь распахнулась и в проеме появился Лабух-куратор с перекошенной пунцовой рожей и развивающимся хаером:

– Ты охуел?!

– А ты?!

Дальше в мой адрес понеслось что-то несуразно-угрожающее. Наверное, именно тогда можно было уйти, написать официальный рапорт о превышении Лабухом власти и минимизировать, таким образом, негативные последствия для себя, однако я предпочел вернуться и прочесть ему краткую лекцию о том, что – цитирую – ебнутыми он будет называть собственных детей, что охуел здесь не я, а конкретно он, что свою мусорскую феню он может сунуть себе в прямую кишку и что я не позволю каждой тупой пизде, вне зависимости от гендерного признака, разговаривать со мной в подобном тоне. После того как он попытался подойти ко мне ближе, я предостерег его от этого шага, ведь знал из собственного опыта, как долго и болезненно заживает сломанная переносица. Здесь нас разняли, и я, на людях послав его нахуй в качестве прощального салюта, уехал делать платную наркологическую экспертизу, так как знал, что нетрезвость оппонента, пусть даже надуманная, – любимый довод каждого номенклатурного мерзавца.

Вскоре началось разбирательство. Лабух написал слезливую докладную на имя Главного. Мне было велено писать объяснение, что я и сделал, от души простебав кадровиков сложносочиненными и сложноподчиненными предложениями, зевгмами, метафорами, синекдохами и прочими филологическими ништяками общим объемом 17 тысяч знаков, в устной форме добавив, что еще полтора столетия назад хамов убивали за меньшее. После этого мне оставалось лишь ожидать окончательного вердикта, хотя кадровик намекнул сразу: если кто и пострадает в итоге, то никак не Лабух.

Так и случилось. Я получил выговор за нарушение правил поведения государственного служащего, Лабух получил возможность и дальше их не соблюдать. В этом и состоит одна из главных особенностей лепрозория: санитар всегда прав. Я знал это всегда, всегда об этом помнил и именно поэтому ни о чем не сожалею.

Хотя нет, кое-что есть. Переносицу можно было все-таки сломать.

Затем начался Майдан, и меня уволили. Как и за что, расскажу в следующий раз, так как эфирное время подошло к концу, а срок действия моих витаминов истек.

Статус: понедельник

Понедельник. Хотя и последний день зимы, но все же понедельник. День так себе. Диванный уют, перманентная осада холодильника и обволакивающая домашняя неспешность сменились жестким офисным креслом, пакетированным чаем в картонных стаканчиках и натурально иезуитской активностью предпенсионного начальника. Начальник. Ох…

Я отношусь к нему терпимо – честное слово. С пониманием. Я сам по себе человек не злой. К сожалению. Даже ксенофобию в себе развить не удалось – поднять, ее на должный уровень. Индусу зажигалку вчера подарил. Он прикурить попросил, а я ему – зажигалку. «Кури, – говорю, – Митхун, на здоровье». Он улыбнулся так хорошо. Может, имя угадал.

О попрошайках вообще молчу. Подаю всегда, всем и щедро. Некоторые люмпены, традиционно пребывающие в образе прошедших горячие точки инвалидов, едва завидев меня, подобно Форресту Гампу, на ходу теряют костыли.

– Помоги, пожалуйста, друг!

Морщусь от такого панибратства. Не люблю, когда «тыкают». Хотя чем я лучше их? Занимаемся-то одним и тем же – улыбаемся, лижем задницы и упорно желаем себе иной судьбы. Выживаем.

– Держи. Коллега.

– Дай тебе Бог…

– За ним не заржавеет. Даст.

Итак, начальник. Летит.

– Доброе утро!

– Зиг хайль.

– Ты чего кислый такой?

– Не знаю. Не выспался, или, может, давление скачет. Я на погоду…

– Какое давление в твои годы! У меня двести двадцать! И нормально!

– Ух ты, нарядно. У меня на спидометре и то меньше.

Может, я чего-то не понимаю, но даже мои скудные познания в медицине позволяют сделать вывод, что «220» и «нормально» в данном контексте – оксюморон. «220» и «03» – вот здесь связь очевидна. Но логика совков и латентных коммунистов не поддается человеческому пониманию в принципе.

– …я служил еще в демократической Германии.

– Какая же демократия, если там советские танки 40 лет стояли?

– Именно потому, что стояли, – и была демократия.

Молчу. А что можно ответить? С такой сборкой мозга можно и не пить.

Звонок. Кум.

– Привет, знаешь, куда я еду?

– За пивом? – Сознание сразу выплескивает наружу наиболее ожидаемый, логичный и приятный ответ.

– Не-а. У нас в области совещание по «ганебним вчинкам».

– Что?

– Ну, типа, по вопросам коррупции и пьянки в конторе.

– В смысле вашему обычному поведению наконец придали официальный статус? Круто.

– Тебе смешно, а нам затянули уже так, что тени собственной боишься. Присягу заставили принимать.

– Ну, хорошо, святой отец, поезжайте на совещание, а вечером, может, накатим? Хотя вы же присяглись…

– Иди ты.

– Сам иди. Ганебник.

Большая часть моих друзей работает в различных «органах». У них сейчас период так называемой борьбы с коррупцией. Это означает, что пакт ненападения, негласно заключенный много лет назад между ментами, чекистами и прокурорскими, расторгнут. Отныне взятки можно брать только у порядочных людей. А потенциальным стукачам и предателям – демонстрировать мощь закона во всей его беспощадной красоте.

Все, конечно, понимают, что с коррупцией необходимо бороться. Но что происходит сейчас? Матерые коррупционеры сражаются с коррупционерами рангом помельче.

Сегодня враг государства номер один – обычный мелкий чиновник, имеющий пару сотен долларов зарплаты, кучу долгов и присягу госслужащего в личном деле. Тот самый, который за бутылку дешевого алкоголя – коробку конфет – конверт обеспечивает красивую государственную антикоррупционную статистику.

Звонок. Опять кум.

– Ну как прошло?

– Пиздец. Короче, теперь за пьянку увольняют. Пару человек, которых в кабаках срисовали, до совещания доехать не успели: приказы уже готовы были.

– Уволили? За то, что гуляли в кабаке?

– Ага. В нерабочее.

– Блядь, не в библиотеке же.

– Тем не менее.

– Тогда бросайте. Как сказал один мой товарищ, пьянство – слишком увлекательное занятие: ему нужно либо посвятить всю жизнь, либо не стоит и браться. Или увольняйтесь.

– Ладно, поживем – увидим. Хоть «зверей» подзачистят, а то у нас в конторе от каждой шашлычной по представителю. Ритейлеры, блядь.

– Вот видишь. Не все так плохо.

Между нами говоря, написать хотелось совсем о другом. О чем-то более светлом и оптимистичном. Не получилось. Отвлекся. Понедельник. Все кувырком.

Вега

Горемычно скитался по кварталу, пытаясь найти свободное такси, которое смогло бы максимально оперативно и бюджетно доставить меня на рабочее место.

Первый же встреченный властелин Daewoo Lanos традиционного для автомобилей этой марки цвета аквамарин со старта огорошил меня ценой:

– Куда? В район Городка? Сорок.

– Сколько-сколько? – переспросил недоверчивый я, привыкший платить по тридцатнику за тот же вояж. – Давайте хоть за тридцать пять. Дело не в пятерке – просто вы реально дохера просите. Зачем вам столько денег?

– У меня машина на бензине.

– И?.. – Я ожидал дополнительной мотивации.

– Что «и»? На бензине, говорю. Дорогой бензин.

– Тогда, следуя вашей логике, для обеспечения рентабельности нужно по сотне брать.

– Как хочешь.

В это время я заметил еще одно такси – древний «опель-универсал». Подошел. Боковые окна были плотно закрыты. Таксист вдумчиво и немного отрешенно потреблял музыку. Я постучал в окно.

– Сколько до Городка?

– Сорок.

– Много. Давайте за тридцать пять.

Таксист заметно колебался.

– А куда до Городка?

– Ну как куда… До Городка.

– Ну до Городка, так до Городка. – Таксист глубоко вздохнул и включил зажигание.

Я опустился на переднее сиденье «опеля», механически вынул из кармана наушники, выбрал в плейлисте музыку, более или менее соответствующую утреннему настроению, и сделал громче, чтобы заглушить скрежет опелевской обшивки.

В таком режиме мы проехали пару километров. Я все глубже погружался в дебри шугейза, таксист соредоточенно слушал свою музыку, а дышащий на ладан «опелек» совершал свой ежедневный маленький подвиг. Затем мне понадобилось позвонить, и я нажал на паузу. Переговорив, я было собрался вновь одеть наушники, однако звучащая в салоне музыка показалась мне знакомой. Таксист, увидев, что я вслушиваюсь, добавил звука. Понадобилось всего несколько секунд, чтоб я вспомнил:

– Пинк Флойд, что ли?

Благоговеющий водитель радостно кивнул.

– Shine On You Crazy Diamond?

Снова торжествующий кивок.

– Сделайте громче, пожалуйста.

Больше до самого пункта назначения мы не сказали друг другу ни слова. Я думал о том, что последний раз слушал эту песню почти четверть века назад на нашей стереофонической вертушке марки «Вега». О чем думал таксист, не знаю, но, думаю, и в его случае без флешбэков не обошлось. В конце концов я практически задремал.

В своем коротком полусне я увидел ослепительно светлую комнату. В центре комнаты стоял круглый стол на высоких, потрескавшихся, видимо, от времени ножках, над которым возвышалась новая блестящая «Вега» с вращающимся зеркально-серебристым винилом «Пинк Флойда».

Мерно вспарывая тонкую, невесомую паутину струнных, звучал гилморовский риф из Shine On You Crazy Diamond, а зеркально-серебристый винил пригорошнями расшвыривал по стенам и потолку умопомрачительной красоты солнечных зайчиков. На душе было тепло и празднично. Когда мы добрались до Городка, я молча положил на торпедо полтинник и вышел.

Не имеет значения, сколько ты платишь за бесценные вещи. Доступнее от этого они не становятся.

Спираль

Это был самый скучный конец света из всех, что когда-либо случались. Астероиды послушно проносились мимо, теряясь в бездонных складках темной материи, вялотекущая последняя мировая никак не могла перейти в свою завершающую терминальную стадию, а мертвые упорно не желали восставать из могил, не понаслышке зная о гостеприимстве живых. Таким образом, ни одна из наиболее остросюжетных и зрелищных эсхатологических доктрин не сработала, что еще больше укрепило уверенность людей в собственной исключительности и непотопляемости.

Как бы то ни было, неудержимая, суматошная жизнь безостановочно наматывала новые витки своей спирали, и никому даже в голову не могло прийти, что один из таких витков станет последним. Поэтому когда за пару дней до календарного апокалипсиса небо вдруг залило необычное пульсирующее свечение перламутрово-лилового оттенка, никто не придал этому особого значения, списав происходящее на счет богатого арсенала атмосферных явлений. Почти никто.

Несколько тысяч особенно бдительных фанатиков, сектантов и психопатов всех мастей в разных уголках планеты, узрев в этом знак, все-таки успели умертвить себя различной степени изящности способами, послав таким образом прощальный салют всему человечеству в лице исполнительного комитета премии Дарвина. Впрочем, и этот, казалось бы, вопиющий эпизод человеческой глупости, по большому счету, так и остался никем не замеченным. Почти.

Он проснулся ночью. Несколько минут он лежал на спине, вглядываясь в темноту широко открытыми глазами. Еще с детства он знал, что таким образом можно быстро привыкнуть к темноте. Наконец глаза свыклись, и сквозь непроницаемый полог ночи проступили контуры предметов. Все еще лежа, он по привычке повернул туловище сначала влево, затем вправо, разминая одеревеневший во время сна позвоночник, затем сел и, похрустывая шейными позвонками, медленно повращал головой. Сон окончательно улетучился, в голову массивной лавиной хлынули мысли, тотчас разбудив затихшую было мигрень.

– Вот блядь, – хриплым, будто чужим голосом произнес он, – как всегда. Ну ничего.

Он дотянулся до прикроватной тумбы, открыл выдвижной ящик, нашарил упаковку таблеток, неторопливо выковырял одну из конвалюты, аккуратно положил ее на язык и, не запивая, глотнул. Таблетка, оцарапав стенки пищевода, скатилась в желудок. Он поднялся, подошел к стоявшему в углу комнаты письменному столу и включил настольную лампу.

На столе царил идеальный порядок: книги и тетради были аккуратно сложены в стопку, письменные принадлежности выстроены шеренгой в специальной подставке. Он выдвинул стул, присел, вынул из середины стопки тетрадь и, пролистав, открыл ее на чистой странице. Взял ручку и мелким убористым почерком с затейливыми невротическими завитушками вывел заголовок: «На случай, если я все же ошибался». Этот заголовок он придумал давно и бережно хранил его для подходящего случая. Сегодня случай был именно такой. На мгновение зависнув над новой строкой, он продолжил.

«Прежде всего хочу сказать, что во всем этом нет никакого подвоха или несправедливости. Ведь жизнь по своей сути напоминает работу в борделе: удовольствие – лишь в самом начале. Дальше тебя просто ебут. До последнего вздоха. Она изначально устроена именно таким образом. Лично я был уверен в этом всегда, поэтому не вижу никакой трагедии в том, что уже произошло либо вот-вот должно произойти».

Остановившись, он несколько секунд задумчиво пожевал губами, словно подыскивая подходящие слова, и опять склонился над тетрадью.

«Есть такая игра – «Каменное лицо». Вы, наверное, слышали. Суть ее сводится к тому, что несколько мужчин, спустив брюки, садятся за большой стол. Под столом уже находится специально приглашенная проститутка, которая по сигналу начинает поочередно отсасывать у игроков. Каждый участник в это время тщательно наблюдает за выражением лиц своих визави, пытаясь угадать, у кого конкретно сосут. Задача игрока – не выдать себя. Победитель забирает банк. Современный мир работает по тем же правилам: либо у тебя сосут, либо под столом – ты. Когда количество людей под столом начинает превышать количество игроков, происходит коллапс – игра вначале теряет ритм, затем смысл, и в итоге она просто прекращается. В таком случае нужно поменять участников и еще раз напомнить правила. Мне кажется, сейчас именно та ситуация. Именно поэтому в данном случае апокалипсис – это больше техническая процедура, перезагрузка, нежели «грандиозный факап» или «ах какой пиздец», как принято считать».

Он отложил ручку, снова откинулся на спинку стула и уперся взглядом в стену напротив, напряженно перебирая четки мыслей.

– Интересно… Столько мыслей, а сказать толком нечего. Ну все, тогда нужно заканчивать.

«Со временем отношение к смерти коренным образом меняется. Сначала ты просто боишься умереть – немотивированно, иррационально. Через какое-то время у тебя появляются интересы, дела и увлечения, и ты уже боишься лишиться всего этого, просто не понимаешь, как эта яркая, бьющая ключом жизнь может вдруг закончиться. На следующем этапе ты более всего переживаешь за дальнейшую судьбу своих близких, которую ты уже не сможешь контролировать и оказывать на нее влияние, хотя, конечно, далеко не факт, что их новая жизнь, не отягощенная твоими химерами, не станет проще. Ну и, наконец, последняя стадия: ты перестаешь бояться смерти. Ты уважаешь ее, признаешь ее стиль, силу и авторитет. Но уже не боишься. Ты готов».

Он поставил точку, пробежал взглядом по тексту и выключил лампу. Не одевшись, вышел на балкон, вытащил из лежащей на подоконнике пачки сигарету, прикурил, заботливо укрыв ладонями пламя от ветра. Несколько раз глубоко, с наслаждением затянулся и щелчком вышвырнул окурок. Мигрень отступила. В голове было удивительно светло и чисто. Он снова повращал головой, похрустывая шейными позвонками, затем вдруг улыбнулся и, перемахнув через балконные перила, рухнул в темноту.

Ровно через два часа рассвело. Небо было своего обычного серо-голубого цвета. Еще через тридцать минут автоматически включился музыкальный центр, служивший ему будильником. Энергичный женский голос произнес:

– Доброе утро, сегодня двадцать первое декабря, семь часов утра. В эфире новости. Ученые так и не нашли объяснения уникальному природному феномену, ставшему наиболее вероятной причиной изменений в атмосфере. В настоящее время исследования продолжаются, однако уже сейчас можно со всей ответственностью заявить, что населению планеты ничего не угрожает. К другим новостям…

В этот момент раздался громкий треск взламываемой двери, и спустя мгновение комната наводнилась голосами.

– …понятых взял?.. Давай, заводи. Так, заходим, становимся здесь, смотрим…

– Ну что там?..

– Да ничего, все нормально, на мокруху не похоже. Хуй его знает. Может, псих.

– Кто псих?

– Жмур, блядь, кто еще.

– Ну да, ну да. Есть!

– Что есть?

– Записка.

– Ааа, ну тогда ясно все. Так, понятые, не мерзните, идите к себе пока, потом протокол подпишете… Что там в записке?..

– Да хуйня всякая. Типа жизнь говно, акапали… тьфу, блядь, конец света, короче. По ходу, точно псих.

– Отлично. Звони в дежурку… и чтоб труповозку сразу вызвали, скажи. Псих так псих. Как же вы заебали. Писатели… Философы, блядь.

Еще через час голоса удалились, наспех приладив выбитый замок и прилепив на дверное полотно бумажный прямоугольник со словом «опечатано» и угловатой каракулей подписи. Сквозь серо-голубое небо пробились два солнечных луча и влетели в комнату, сплясав на стене замысловатый варварский танец. Из колонок жизнерадостный мужчина с голосом молодого Майкла Стайпа бодро сообщал:

It’s the end of the world as we know it

And I feel fine

Жизнь, не сбавляя оборотов, продолжала скользить по виткам своей спирали.

Down In A Hole

Однажды, лет десять назад, поехали мы компанией в сауну. «Поехали» – это, конечно, громко сказано, потому что лично я успел ушататься бронебойной смесью из пива и виски еще до того, как, собственно, возникла сама идея. Поэтому, когда меня, толстого, тяжелого и в костюме, втиснули в обшитое сосной, пахнущее блядством и эвкалиптом помещение предбанника, я, смыв остатки сознания контрольным бокалом пива, уснул на массажной кушетке.

Не знаю, как долго длился мой сон, да и сон ли это был. Неважно. Очнулся я от неистового сушняка и сразу же стал метаться по периметру spa в поисках питьевой жидкости. В конце концов заветная бутылка «Боржоми» была обнаружена и откупорена судорожными рывками. Я почти полностью выпил ее одним глотком и, подождав, пока жидкость слегка разбавит загустевший внутри черепной коробки кровяной кисель, огляделся.

Интерьер spa был оформлен в лучших традициях луганского неоклассицизма: глубокие дерматиновые диваны, безмятежные пасторали в окрашенных золотянкой рамах, змеящиеся по стенам пыльные гирлянды искусственных цветов.

Датчик внутренней геолокации молчал, все попытки найти мобильник в ворохе вперемешку сваленной на диван одежды приносили больше мучений, чем надежд его отыскать. В общем, нужно было идти искать людей или хотя бы то, что от них к тому времени осталось.

Вылив в шипящую, словно сковорода, глотку последние капли воды, я направился к запотевшей стеклянной двери парилки. Изрешеченный токсинами мозг тотчас породил и зациклил в сознании изображение вываливающихся из парной красных, набухших, сваренных заживо тел моих компаньонов, которые, как мне казалось, обязательно должны были навсегда уснуть при редко совместимой с жизнью температуре +100 градусов по Цельсию.

Осторожно взявшись за ручку двери и задержав на всякий случай дыхание, я приоткрыл ее и заглянул внутрь. Парилка была пуста. Я облегченно выдохнул. Справа от парилки обнаружилась еще одна дверь – деревянная с гнутой бронзовой ручкой. Я открыл ее и очутился в темной комнате, освещенной лишь по периметру потолка глухим красным светом. Посреди комнаты стояла кровать, на которой вдоль и поперек лежало три или четыре обнаженных разнополых человека. О соотношении полов и соблюдении принципа гендерного равенства конкретно в этом эпизоде свального греха судить не берусь, однако искренне хочется верить, что паритет имел место. Признаки жизни были легко идентифицированы по округлому храпу, доносившемуся откуда-то изнутри этого нагромождения плоти. Я закрыл дверь и начал искать путь, ведущий домой.

Кое-как обувшись, я осмотрелся в поисках выхода из сауны, который, по всем канонам феншуя, должен был находиться в направлении, противоположном парилке.

Лавируя между диванами, столами и еще каким-то банным хламом, я неспешно продвигался к гипотетическому выходу, но по пути в поле моего зрения попала еще одна стеклянная дверь, из-за которой доносились что-то наподобие кваканья и легких шлепков. Воодушевившись перспективой встретить кого-то из здравых и выяснить, где, в конце концов, мы находимся, я шагнул за угол и увидел тогдашнего своего приятеля, который с ритмичностью метронома стоя ебал блюющую девушку. Ее силуэт был Г-образно надломлен, и каждые несколько секунд она извергала прямо себе под ноги пеструю массу непереваренной пищи. Впрочем, ее партнера это не смущало – крепко схватив за ягодицы, он просто ее ебал.

Меня сложно назвать впечатлительным человеком – людей мне приходилось видеть в самых различных ипостасях, в том числе и разобранными на части, однако эта сцена меня просто выключила. Тем временем приятель, по всей видимости, кончил, поскольку оттолкнул девчонку от себя и включил душ. Наскоро обмывшись, он вышел из душевой, по ходу дела одарив меня прокуренной коричневой улыбкой победителя. Девушка, шатаясь, уселась на кафель и под мощной струей воды руками начала смывать со своих ног и пола остатки рвоты. Я вышел из душевой, быстро нашел выход и, поймав типового луганского ночного таксиста с внешностью Рашпиля из фильма «Чужая», приехал домой. Уснуть сразу не вышло, поэтому пришлось до самого рассвета пялиться в телевизор, пытаясь хоть как-то избавиться от чугунным монолитом осевшей в памяти картинкой сидящей на кафеле девчонки, руками сгребающей собственную рвоту к душевому стоку.

Эта история – одна из тех, которые я не смогу забыть никогда. Хотя с тех пор изменилось все – не сразу, но изменилось.

Чуть позже мой тогда еще приятель получил свое место у рыговской (символично, да) кормушки, разбогател, постарел, вставил белоснежную переднюю челюсть и оснастил себя легкой метросексуальной небритостью, приводящей в гормональное неистовство немногочисленную, но весьма активную группу аутентичных блокадниц-климактеричек. А еще чуть позже он и вовсе законтачился, продавшись русским за «колоссальный бесценок», но это, как говорится, совсем другая история. В общем он стал серьезным человеком, в отличие от меня – распиздяя, пишущего эту противную историю в четыре часа утра на кухне съемной киевской квартиры.

Мне подумалось, что Донбасс – это и есть та самая девушка, которую сначала поят до блевоты, а затем до изнеможения ебут такие люди, как мой бывший приятель. И тот факт, что я рассказал вам об этом лишь спустя десять лет, в немалой мере тому поспособствовал.

Простите меня. Вы должны понимать: мне есть, что наверстывать. Тем более, я не знаю наверняка, сколько времени на все это у меня осталось. Но я знаю, что должен.

Американка

Полжизни назад, когда все вокруг казалось таким простым, понятным и легкодостижимым, а сама жизнь была педантично разбита на сорокапятиминутные вечности терпения и пятнадцатиминутные вспышки безумства, я числился учеником девятого «Е» класса средней школы № 20 города Ворошиловграда.

Представители моего поколения наверняка должны хорошо помнить классический школьный антураж начала девяностых годов прошлого столетия: «варенки», «бойзы», дубовые дерматиновые кроссовки «Simod» и такие же регланы, куртки-«жатки», лосины и невероятных конфигураций проволочные начесы, зацементированные на головах записных школьных красавиц с помощью лака сильной фиксации – пожалуй, самой сильной фиксации из когда-либо произведенных трудящимися прибалтийской косметической промышленности.

И цвета. Неистовые, сжигающие сетчатки глаз цвета всех без исключения предметов гардероба, благодаря которым постановочные классные фотографии были похожи на пестрые авангардистские полотна. Условия, как обычно, диктовала эстетика идиотской эпохи и, при всем желании, противопоставить ей нам было нечего.

Наш класс был довольно дружным. К девятому классу мы уже успели пережить период неизбежной влюбленности в одноклассниц – собственно, даже не пережить, а, скорее всего, элементарно перерасти. И тогда на смену неуравновешенным и зыбким внутриклассным романам пришла дружба, спокойная и прочная, которая, как оказалось, случается между разнополыми подростками ничуть не реже, чем любовь.

Словом, отныне одноклассницы не рассматривались нами в качестве объектов сексуального вожделения, и они вели себя симметрично, так как подобный status quo устраивал всех куда больше, нежели царившая годами «Санта-Барбара» с ревностью, слезами, секретными листами в личных анкетах и бесконечными сепаратными переговорами кто, с кем и против кого сегодня дружит.

Наши будущие невесты еще корпели над прописями в младших классах, а быстро взрослеющие одноклассницы уже очень скоро обрели счастье в пылких объятиях свободных, как ветер, бурсаков из различного рода профтехучилищ, которыми изобиловал Ворошиловград.

Преимущества новой, лишенной гормональной компоненты системы взаимоотношений были налицо. Во-первых, теперь у одноклассниц в любой момент можно было попросить сигарету или десять копеек на фотографию группы KISS. Можно было вслух рассказать анекдот о «трипиздоблядском уебище», не боясь потерять репутацию респектабельного и воспитанного джентльмена. Можно было даже поделиться душераздирающей историей о неразделенной любви из соседнего подъезда, не опасаясь огласки и предлагающегося к ней статуса втрескавшегося неудачника.

Взамен мы, парни, приняли на себя обязательство вести себя более или менее в рамках устоявшихся представлений о межполовых приличиях и время от времени коллективно оборонять девчонок от навязчивого харрасмента со стороны старшеклассников – по крайней мере, до прибытия в школьные пенаты карающей десницы ордена ворошиловградских бурсаков, очень крупного проходимца с погонялом Бон, которому бурсацким конклавом были делегированы самые широкие репрессивные полномочия для защиты чести несовершеннолетних дам горячих пролетарских сердец.

Идиллия длилась больше года и наверняка продлилась бы еще дольше, если бы ни один мерзкий случай, шрапнельным осколком впившийся в мою память.

Однажды наш класс пригласили на встречу с семьей американских миссионеров. Какую именно миссию или секту они представляли, сейчас не скажу, однако саму встречу помню в деталях. Поскольку до этого момента я лично с иностранцами не встречался, если, конечно, не считать таковыми блондинистых распиздяев-прибалтов из волейбольной сборной города Вильнюса, с которыми у нас как-то случился крутой замес на турнире в Ирпене, то к мероприятию готовился очень тщательно: на всякий случай повторил неправильные глаголы, пролистал гидеоновскую Библию карманного формата и подготовил умный вопрос наподобие “what if God was one of us”. В назначенное время стройной пестрой колонной мы прибыли к юношеской библиотеке, тайком перекурили за елями, высаженными перед входом, ими же зажевали ядерный выхлоп болгарской «стервы» и вошли в холл, упорно именуемый сотрудниками библиотеки «рекреацией».

Через пять минут шумного елозящего усаживания на специально расставленные скамейки нам представили семью миссионеров.

Семья состояла из папы, полного улыбчивого пастора в клетчатой рубахе и бежевых слаксах, мамы-воблы, похожей на Барбару Буш и Дастина Хоффмана в роли Тутси одновременно, и их разнополых детей – сильно уменьшенного в размерах клона папы-миссионера – лет семи и девочки нашего возраста.

Американка. Я решил называть ее «американка».

Вроде бы и не было в ней ничего особенного – щуплая девчонка-подросток с длинными прямыми волосами, без макияжа кричащих элементов гардероба, немного похожая на юную Кристину Риччи. С точки зрения среднестатистической ворошиловградской модницы образца 91-го года, выглядела она откровенно затрапезно, даже убого. Серая блуза навыпуск, черная юбка до колен и высокие черные сапоги с широким голенищем.

На фоне наших разукрашенных и экипированных как на лав-парад красоток, налитых кровью и молоком в равных пропорциях, она казалась тенью. Тем не менее, весь мужской контингент аудитории не спускал с нее глаз. Никто не мог объяснить себе почему, однако таки было, поверьте. Видимо, дело было в той самой разящей, рвущей шаблон скромности, открывшей для нас новую ипостась женской натуры – ненавязчивую, неброскую, непонятную, но от всего этого еще более загадочную и влекущую.

Наше внимание настолько явно витало в воздухе, что одноклассницы сразу же все просекли. И то, что они просекли, им не понравилось.

Началась проповедь. В качестве переводчика из школы была рекрутирована наша англичанка, которая жутко волновалась, боясь ударить в грязь лицом при учениках. Перед встречей она постоянно повторяла: ведь это же АМЕРИКАНСКИЙ АНГЛИЙСКИЙ!, но, в целом, с синхроном справилась неплохо.

В начале ивента пастор произнес продолжительный эмоциональный спич, время от времени вскрикивая на словах Jesus и heaven. Его супруга, мечтательно прикрыв глаза, ритмично покачивала головой. Сын деликатно и безучастно ожидал, когда все это закончится, и его наконец покормят. Моя американка, целомудренно скрестив ноги, смотрела куда-то в пустоту прямо перед собой. Струящиеся безжизненным светом, периодически потрескиващие галогенные лампы делали ее и без того бледное лицо практически прозрачным, из-за чего она еще больше была похожа на призрак. Я смотрел только на нее. Несколько раз она фиксировала мой взгляд, отводила глаза и прятала неуловимую улыбку в складках вызывающе не накрашенных губ.

Через какое-то время в первом ряду, куда учитель усадил девчонок, начали раздаваться смешки и громкий шепот. Пастор на секунду замолчал, однако, увидев радостные нарумяненные лица пятнадцатилетних донбасских фемин, видимо, счел, что дети таки прониклись его патетикой. Еще больше воодушевившись, он продолжил проповедь. Однако шум нарастал.

Учительница поднялась со своего стула и, окидывая аудиторию фирменным страшным взглядом, сделала девчонкам замечание, пригрозив безлимитной отработкой во внеурочное время или пожизненным дежурством без права переписки. Через минуту напряженного молчания в зале на фоне округлого, словно звук тубы, голоса миссионера снова послышались ядовитые девчоночьи хихиканья. Я продолжал рассматривать американку, и окружающее меня особо не беспокоило. Наконец пастор, оборвав фразу на половине, замолчал во второй раз, а зрачки учительницы английского окончательно налились сталью. Американцы недоуменно переглянулись между собой, и пастор предложил задать вопросы по теме, так сказать, лекции. Два-три человека проблеяли что-то из заблаговременно приготовленных шпаргалок, он кратко и сухо ответил, после чего наша англичанка скомканно поблагодарила их, попрощалась, и мы направились в раздевалку. Выходя, я увидел, что американка поднялась из кресла и так же тихо, не отрывая взгляд от видимой только ей одной точки, вышла из холла вслед за своей семьей.

Одевшись, я вышел на улицу. Класс почти в полном составе совершал перекур все за теми же елями, попутно обсуждая, какие именно санкции могут быть применены к ним за отвратительное поведение на встрече. Парни никак не могли раздерибанить пачку «стервы», а девчонки уже вовсю пыхтели комиссионным ментоловым «More», который практически в неограниченных количествах поставляли им их состоятельные кавалеры, освоившие гоп-стоп куда раньше профессий автомехаников и газосварщиков в своих профессионально-технических оксфордах.

Я подошел к толпе, попросил своего лучшего друга Леху не бычковать, а оставить добить, и повернулся к одноклассницам.

– Вы чего ржали все время?

– Хааа, а ты не видел?! Ты не видел?! У этой, блядь, дочки американской, дырка в колготках!

– И что?

– Ну как что! Дырка, блядь. Припиздила, блядь, в колготах рваных. Ну это вообще…

– А смешного что?

– Ну как! Дырка! А вы все воткнули, чуваки! Влюбились, да? В эту мокрощелку бледную?

– А если и так, вас ебет?

– Блядь, девки, это пиздец! Влюбился! В американку! Драную!

Девки дружно заржали. Я вернулся к Лехе, забрал окурок, затянулся, затем, не поворачиваясь, произнес:

– Дуры вы, блядь, конченые. Все.

– Да что вы говорите, – кто-то попытался перевести все в шутку.

– Это не у нее дырка, это у вас… В башке.

– Слушаэээй. – Дама сердца того самого кошмарного палача Бона, с которой по известным причинам спорить было не принято, совершенно определенно решила урезонить меня: – Ты за базаром сл…

– Иди нахуй, Юля, – оборвал я ее, – стой кури молча. Пошли, пацаны. Строиться, блядь. Училка вышла…

В школе я еще долго ловил на себе недоуменные взгляды одноклассников. Да, признаться, я и сам не был в восторге от произошедшего, хотя понимал, что, по большому счету, поступил если не правильно, то хотя бы честно.

Тогда я еще не предполагал, сколько неприятностей различного калибра принесет мне моя несдержанность в будущем и в какие экзотические дебри она меня заведет, однако именно в тот момент я твердо осознал, что такова моя натура, и принял это.

В общем, через пару дней все обо всем забыли. Все – кроме меня. С выпускного девяносто третьего года на встрече одноклассников я не был ни разу.

И, как вы понимаете, американка здесь ни при чем.

Брюзжание ягнят

Я хорошо помню свой выпускной. Было это в июне 1993-го. Я надел специально сшитый в ателье «Дома быта» серый двубортный костюм, отец повязал мне чудовищно пестрый галстук, привезенный из Франции кем-то из его друзей, обул лаковые взрослые туфли и подошел к школе, где уже нервно курили мои одноклассницы и одноклассницы с намертво «поставленными» польским лаком челками.

Отгремело «торжественное». Мне со своей группой пришлось сыграть несколько песен, после чего все перебрались в школьную столовую, где были накрыты столы с номинальным шампанским. Основная часть тяжелой алкогольной артиллерии была заблаговременно спрятана во всевозможных «нычках» – от раздевалки до девчоночьих сумок, доступ к которым был строго воспрещен даже бдительным физруку и военруку.

Ушатались мы достаточно быстро. Особенно девушки, которые в принципе были у нас «не дуры» в плане выпить. После достижения просветления начался самый заурядный тинейджерский хардкор со всеми сопутствующими ему элементами – раздеванием, французскими поцелуями, танцами на столах, обблевыванием фасада школы, драками, ментами и, само собой, фонтанами.

Что я могу сказать… Это было великолепно. Да. Первый в жизни заслуженный и официальный отжиг, инъекция стопроцентной, чистой свободы. С того момента прошло уже почти двадцать лет, но ни разу в жизни я не сожалел о том дне, как и не осуждал каждое новое поколение беснующихся выпускников. Нет, а как вы хотели? Смена жизненных вех – дело серьезное.

И сегодня, когда я слышу, как брюзжат мои необратимо повзрослевшие ровесники, я не могу и не желаю их поддержать. У них либо память коротка, либо они учились в классе с углубленным изучением математики, где, как известно, все как один агнцы божьи.

И вот что.

Возможно, я не объективен или чересчур либерален. Возможно, я уже докатился до первой стадии трансформации в Гумберта Гумберта, но поверьте мне: в этом блядском мире есть мало вещей круче, чем юная, слегка нетрезвая афродита в насквозь мокром школьном платье, являющаяся свету из мириад фонтанных брызг.

Вперед в прошлое

В детстве я занимался волейболом и весьма преуспел в этом виде спорта. Во всяком случае, в юниорскую сборную УССР, дислоцирующуюся в то время в городе-герое Полтава, я попал и даже отыграл на последнем в истории человечества первенстве СССР. Особых лавров наша сборная, правда, не снискала, проиграв в полуфинале «клятым москалям», зато именно в этом злополучном полуфинале меня удалили за ненормативную лексику, адресованную судье, и я впервые понял, что плохим парнем быть, в общем-то, не так уж и плохо. Да, есть определенные издержки административного толка – предупреждение, дисквалификация и тому подобное – зато моральное удовлетворение от первого в жизни хейтспича, адресованного незнакомому взрослому человеку, на порядок глубже.

Благодаря советскому волейболу в общем и некоторым инструкторам-изуверам в частности я до сих пор могу пробежать семь километров, знаю не менее десятка сравнительно честных способов приготовления первого, второго, третьего и компота из пачки галет и банки яблочного повидла, а также могу больно ударить рукой в голову. Для настоящего волейболиста не так уж и важно, по чем бить – лишь бы предмет был правильной округлой формы. Ассоциативный ряд, ничего не попишешь.

К слову, первой выкуренной сигаретой и первым глотком алкоголя я тоже обязан советскому спорту. До сих не могу без улыбки вспоминать, как вдрабадан пьяные тренеры не смогли настичь и предать суду Линча побратавшиеся сборные Луганска и Днепропетровска, которые, приобретя вскладчину бутылку водки «Столичная» неустановленного производителя, вылакали ее и решили глянуть шочего на местной дискотеке, нарушив тем самым пакт о ненападении, заключенный при заезде с местными гопниками. Дело было все в том же воспетом великим Гоголем городе Полтава. Так вот, дабы избежать внеплановой дискуссии с тренерским корпусом, нам пришлось форсировать реку Ворсклу вплавь при полной амуниции, то бишь в спортивных костюмах и кедах, а затем проникать на третий этаж гостиницы, руководствуясь методой Спайдермена, о котором мы тогда, понятно, даже не слышали.

Советские тренеры – отдельный разговор. По числу анекдотических ситуаций эта профессия, несомненно, одна из первых в мире. Никогда не забуду тренера из стольного града Антрацит по прозвищу Костолом. Свой титул он честно заслужил, когда, будучи на соревнованиях в Львовской области и изрядно подшофе, решил сыграть с юными волейболистами, то есть с нами, в футбол.

Что, помимо водки, заставило почтенного мэтра перепутать виды спорта, достоверно неизвестно, тем не менее, матч состоялся в любую погоду, в результате чего несколько человек из основного состава, включая автора этого рассказа, на следующий день оказались на скамейке запасных ввиду полученных накануне травм различной степени тяжести.

Помню, как несколько местных пацанов, присоседившихся было к нам поиграть, после особенно кровавого первого тайма спешно ретировались с поля со словами «хлопці, ми пішли, бо він у вас їбанутий». Воодушевленный свободными радикалами Костолом решил во что бы то ни стало продемонстрировать «этим сосункам» самый что ни на есть тотальный футбол и продемонстрировал-таки уже известной вам ценой.

Другой наш тренер крупно облажался на соревнованиях в городе Тула. После игры команда высказала пожелание посетить кинотеатр в надежде узреть, как Чак Норрис выбивает дерьмо из очередного врага Соединенных Штатов. Тренер оказался категорическим антипатиком как Чака, так и Соединенных Штатов, мотивируя это тем, что американские фильмы пропагандируют насилие и чуждые советским людям ценности в виде денег, секса и глэм-рокеров. Поэтому пришлось искать компромисс. После непродолжительной дискуссии вместо вожделенного боевика категории «Б» мы приобрели билеты на фильм, по поводу которого тренер сказал: «Наверное, что-то наподобие “Анжелики”».

На деле «Анжелика» оказалась японской хардкор-эротикой «Империя чувств» режиссера Нагиси Осимы, и уже через восемь с половиной минут после начала сеанса ни одна сила в мире не смогла бы нас извлечь из кинозала. Поэтому уйти пришлось тренеру, так как смотреть в компании четырнадцатилетних акселератов фильм, на 95 процентов состоящий из затейливой японской ебли в средневековых декорациях, по меньшей мере неприлично, если не преступно. По окончании сеанса, когда мы, застенчиво прикрывая паховые области спортивными сумками, вышли из кинотеатра, предсказуемо пунцово-красный тренер объявил, что отныне кино является для нас табуированной территорией, и рекомендовал «больше читать» или, в крайнем случае, играть в карты.

Подобных казусов было много, и, разумеется, вспомнить каждый уже невозможно, но вот что я хотел бы сказать в завершении этого праздного текста.

Главный плюс, равно как и минус, человеческой жизни – в ее необратимости. Именно потому, что мы не в силах ничего вернуть либо изменить в прошлом, мы облагодетельствованы величайшим даром природы – памятью. Память – это и есть та самая машина времени, о которой грезит человечество в течение всей своей истории. Совершенный, созданный природой способ не увязнуть в реальности.

4,58

Каждый из нас знал, что эта запись станет последней.

Никто не говорил об этом вслух, однако все понимали, что вакуум, сгустившийся внутри группы до состояния вязкой, тактильно осязаемой массы, вряд ли можно отнести к числу добрых предзнаменований.

Я уже тогда интересовался людьми придуманными больше, нежели живыми. Рома Коротин, затянутый на самое дно водоворотом неистовой юношеской влюбленности, тоже был не в ладах с реальностью. Заяц рассыпался на молекулы в своем последнем первитиновом вираже, а драммеру Максу, открывшему для себя радужный мир безаддиктивных психоделиков, в тот момент было плевать на все, за исключением «калеюхи», ежедневных трипов и творчества группы Scorn. Единственным нормальным человеком среди нас был Боба, басист и обладатель, пожалуй, лучшего слэпа в городе. Боба был молчалив, трудоустроен и счастливо влюблен в несчастную замужнюю женщину.

Шел 1996 год, июль месяц, если мне не изменяет память. Строго говоря, не шел, а тянулся расплавленной вязкой жвачкой – обычное дело для людей моего склада характера.

К слову, я никогда не ощущал нормального, размеренного хода времени. Так, чтоб можно было вовремя лечь, вовремя проснуться выспавшимся, сделать все заранее запланированное и ровно в два часа пополудни, аппетитно шурша фольгой, развернуть свой регламентный бутерброд. Всю мою жизнь время либо пролетало мимо со скоростью спортивного болида, либо ползло старой апатичной черепахой, для которой, в принципе, не имело значения, сдохнуть или все же ползти дальше.

Наша группа, перманентно меняя названия с припанкованного «The Crazy Apples» на более техногенное «Apple Crisis», модифицированное впоследствии в нарочито непереводимое, но претенциозное «Applecrysis», чередовала локальные сейшны с аматорскими рекорд-сессиями в подвале студенческого клуба «Современник», то распадаясь на бесчисленные сайд-проекты, то собираясь вновь.

В таком малоустойчивом состоянии мы умудрились выиграть какой-то локальный конкурс, за что местными альтруистами, чьи имена забыты столь же прочно, как и название того самого конкурса, нам было даровано право записать сингл в студии Юрия Дерского, единственной звукозаписывающей студии в городе, оборудованной настоящим компьютером.

Признаться, поначалу это вознаграждение не вызвало особой радости внутри нашего разобщенного коллектива: репутация Дерского как человека, сочиняющего и воспроизводящего феноменальную хуйню, в те годы была даже прочнее, чем сейчас. Кроме того, Дерский обладал устойчивым реноме сертифицированного пидораса, поэтому связываться с ним было, так сказать, не comme il faut. Кроме того, любое сотрудничество с ним приравнивалось к предательству идеалов андеграунда и автоматической передислокации в отстойник музыкального мейнстрима, а это был приговор.

Тем не менее, после ряда продолжительных и нервных обсуждений мы приняли решение записываться. Главным образом потому, что предыдущие изматывающие любительские рекординги, осуществляемые с помощью профсоюзного оборудования, жеманного звукооператора Дзея и архаичных бобинных магнитофонов в репетиционном помещении глэм-группы «Активная Зона», солист которой – Рома Рыкалов – был похож на Джона Бон Джови больше, чем, собственно, сам Джон, окончательно себя дискредитировали.

Наступил день записи. Собрав свой нехитрый скарб, состоящий из гитар, дисторшнов и лучезарного Макса, экипированного в футболку с самодельным принтом «me killed Kurt Cobain», мы приехали в «Центр Д» – так называлась студия Дерского.

Центр располагался в ветхом строении неподалеку от железнодорожного вокзала. Сам Дерский нас своим присутствием не почтил, сочиняя в это время очередной альбом, а то и несколько сразу, так как ему, по его же утверждению, вскоре предстояло собирать стадионы в Казахстане и Монголии. Вместо хедлайнера знаменитых монгольских оупенэйров с нами работал звукооператор по имени Славик – взрослый хмурый блондин с неброской внешностью апологета олдскульного харда.

Для записи мы выбрали трек «Snakes», который был сочинен Коротиным и мною в ходе дичайшего туристического трипа и стал результатом удачной коллаборации разбавленного речной водою спирта и дикорастущей марихуаны. Выбор песни был обусловлен в основном ее популярностью в среде наших немногочисленных почитателей, а также шикарным бэк-вокалом девушки Наташи, которая, собственно, и стала причиной выпадения Ромы из реальности. Кроме того, этот трек получил хорошую прессу, если, конечно, таковой можно назвать благосклонную заметку журналиста Махно в местной молодежной газете.

В самом начале сессии Славик прямо сказал, что все свои примочки и дисторшны мы можем засунуть себе в задницу, так как они фонят, звук их уебищен (чего, к слову, мы все время и добивались), а «живые» барабаны «Центр Д» записывает исключительно для самого «Д». Последний тезис несказанно удивил меня, ведь до этого я совершенно искренне полагал, что все нетленки кумира постордынских тинейджеров записываются исключительно при помощи «расчески» – синтезатора марки Yamaha. Помимо всего прочего, мне, как вокалисту, было официально объявлено о невозможности записи дисторшированного вокала.

– Еботни много – пой так, – срезал Славик первую же попытку что-то рассказать ему о лирике, драматургии трека и атмосфере леденящего ужаса.

Выслушав ретроградские ремарки, мы с Коротиным упали духом: вожделенный образ сырого и тяжелого хита таял в холодных лучах индифферентности и утилитарности звукорежиссера. Пока мы в отчаянии заламывали руки, Славик познакомил накуренного, широко улыбающегося Макса с драм-машиной, и они уселись забивать партии ударных. Мы в это время быстро дунули, раздавили пару бутылок пива и перекурили. Буквально через час полностью готовый бит из «Snakes» гремел из студийных колонок, а невозмутимый Боба в наушниках, разминаясь, гонял по кругу басовый рифф из праймусовского трека «Too Many Puppies». В течение последующих пятнадцати минут он в очередной раз подтвердил звание лучшего басиста города, с точностью робота воспроизведя свою партию под запись и завершив запись ритм-секции. Точно так же быстро отстрелялся Рома, в два присеста записав ритм- и соло-гитару, а также девушка Наташа, для которой после ежедневных оперных тренингов под чутким патронатом народной артистки УССР Джульетты Якубович не составило ни малейшего труда вывести своим безупречным сопрано несколько нот бэка. После них в распоряжение Славика перешел я, спев и драматически проорав текст в нужных местах. То, что спелось и прооралось плохо, было перепето, переорано и после вклеено куда положено с помощью всемогущего компьютера. На этом запись была завершена, и Славик, предварительно удалив нас из помещения, безмолвно завис над своим чудом техники.

Мы стояли во дворе студии, курили и обменивались нарочито снисходительными комментариями, хотя каждый из нас с ужасом ожидал презентации конечного, полностью сведенного продукта. Я знал, что налажал в припеве, Коротин знал, что гитара звучит слишком легко, помрачневший Макс сокрушенно вздыхал, мол, сюда бы «кухню». Спустя примерно час Славик выглянул и позвал Макса – уточнить детали ударных сбивок в рефренах. Мы замерли под дверью студии, сквозь которую время от времени прорывались обрывочные упругие звуки нашей песни. Макс появился буквально через пять минут, подошел к нам и выдохнул:

– По-моему, охуенно.

Следующие полчаса мы практически не разговаривали. Вскоре все такой же туманный, словно Альбион, Славик позвал нас, чтоб послушать сведенный материал. Мы вошли, уселись, и он включил «Snakes».

Мне несложно описать эмоции, которые каждый из нас испытал во время прослушивания, только вряд ли в этом есть нужда. Главное, что когда песня завершилась, каждый из нас был твердо уверен, что мы – одно целое и буквально только что сделали нечто по-настоящему важное – вместе. И пусть до окончательного распада группы оставалось всего несколько месяцев, в тот момент никто из нас об этом не думал. Именно тогда я и ощутил, как на самом деле – плавно и ритмично – движется время. Неумолимой теплой лавиной оно проходит сквозь тебя, наполняя каким-то особым, подлинным смыслом каждое пережитое мгновение. Спустя шесть лет я пережил то же самое чувство, когда впервые увидел своего новорожденного сына.

С тех пор мало что изменилось. Я до сих пор уделяю людям – выдуманным и реальным – больше внимания, нежели они того заслуживают. Рома живет в Нью-Йорке, все так же не имея ничего общего с нашей реальностью. То, что когда-то было Зайцем, рассыпается на молекулы в предгорном черноземе Южного Крыма, а Макс преподает в университете и все так же любит Scorn. Правда, его чуть не убили недавно, но после пятнадцатидневной комы он все же выжил, а это главное. Единственный нормальный человек среди нас – Боба – все так же молчалив, трудоустроен программистом и, по слухам, счастливо женат на счастливой замужней женщине.

А трек пропал. Куда-то исчезла мастер-копия и многочисленные дубликаты, в бездонных загашниках местного радио его тоже не оказалось. Однако спустя шестнадцать лет, уже в Штатах, Коротин отыскал старую замызганную аудиокассету, на которой и была обнаружена та самая «Snakes» – один трек ужасного качества общей длительностью 3 минуты 20 секунд и емкостью 4,58 Мб. Неимоверно важный артефакт моей памяти, моего самого, как оказалось, счастливого и беззаботного периода жизни.

Не в моих правилах давать советы, однако по возможности старайтесь хранить такие вещи. Просто на тот случай, чтобы снова ощутить себя живым. Даже если, на самом деле, это давно не так.

Не знаю, почему именно сейчас я вспомнил эту историю и зачем рассказываю ее вам, учитывая, что ни с одним из известных вам актуальных событий она в прямой связи не состоит. Видимо, погода навеяла, да и какая, черт возьми, разница. Ведь раньше нам никогда не были нужны специальные поводы для душевного разговора, правда?..

Стоял промозглый ноябрь года милостию Божию 1993-го. Безумное, но замечательное время, когда в высших учебных заведениях еще существовали легальные курилки, политика никого не интересовала, а в библиотеке в любой день недели можно было добыть прекрасную свежую первокурсницу.

Минуло почти три месяца с того момента, как я стал студентом новоучрежденного Восточноукраинского университета. Учился я хорошо, поскольку обретенный за школьные годы гуманитарный багаж вполне позволял держаться на плаву без особых интеллектуальных и материальных затрат, тем более, что последние не были предусмотрены и без того скромным семейным бюджетом, а собственным в то время я еще не располагал. Кроме того, я совмещал должности старосты группы и потока, что в известной мере упрощало мои взаимоотношения с администрацией факультета и преподавательским составом.

При всем этом я активно музицировал в Crazy Apples и еще нескольких супербэндах локального масштаба, посвящая творчеству все свободное от учебы время. Хотя, скорее, наоборот – учеба воспринималась как досадная неизбежность и была призвана время от времени заполнять пустотелые ниши реальности между репетициями, поэтическими изысками и «движняками».

Моя студенческая группа состояла преимущественно из так называемых «мажоров», большинство из которых были либо детьми различного ранга начальства, как я, либо детьми барыг, успешно переживших капризные перестроечные годы и к началу 90-х крепко ставших на ноги. Что характерно, начальничьи дети всегда отличались куда более развитым интеллектом и общеобразовательным уровнем, в то время как не успевшие достигнуть совершеннолетия, но уже приезжавшие на пары в собственных автомобилях барыжьи дети на лекциях отдавали предпочтение карточным играм, так как необходимая для успешной сдачи сессии сумма уже ждала своего часа в верхнем ящике папиного секретера. Один из моих одногруппников, внук заслуженного юриста Украины, к примеру, просто не умел читать. Честное слово. Человек в семнадцать лет не умел складывать буквы в слоги, слоги в слова и т. д.

Рок-н-ролльная среда тоже не отличалась однородностью и точно так же состояла из противоположностей, которые, тем не менее, каким-то непостижимым образом умудрялись находить общий язык. К примеру, в одной группе могли играть дети партийной номенклатуры, преподавателей, зэков, инженеров, поваров и торгующих опиатами частных предпринимателей. По большому счету, рок-н-ролл и существует для того, чтобы стирать границы всевозможных социальных различий и табу, очищая подлинную человеческую сущность от всей этой наносной шелухи.

Я метался между двумя не пересекающимися сферами, и, нужно признаться, подобное положение вещей меня вполне устраивало, хотя, признаю, со стороны все это могло казаться проявлением раздвоения личности. Впрочем, последний факт меня тоже особо не угнетал, так как личностей внутри меня с самого детства скопилось очень много, и я всегда об этом знал. В конце концов, у каждого из вас есть соседи, которые вам не нравятся, но это не значит, что вам нужно пойти и убить их. Любая жизнь целиком состоит из компромиссов, а где и кем они достигаются – несущественно.

Итак, стоял промозглый ноябрь года милостию Божию 1993-го. Если точнее, 18 число. Среда. Ранним утром, задолго до начала первой пары, я прибыл ко второму корпусу университета, в одной из аудиторий которого должна была состояться лекция по истории чего-то-там в исполнении Рафаэля Константиновича Попова. Не помню, что именно побудило меня заявиться на учебу в такую рань. Скорее всего, это был аномально оперативно прибывший автобус 107-го маршрута. Территория перед корпусом, обычно заполненная до отказа, пустовала. Я присел на скамейку, закурил и продолжил рифмовать в уме строчки будущей песни.

Через несколько минут перед корпусом притормозила новенькая серая «девятка». Естественно, беспроглядно тонированная. В колонках хрипло надрывался какой-то туберкулезник.

Из «девятины» вышли два человека, в которых я узнал Кешу и Кабака, моих знакомых. Кеша учился на моем факультете на курс старше, а с Кабаком мы и вовсе учились в одной школе. Спустя несколько лет его объявят в розык за изнасилование, в результате чего ему придется несколько лет скрываться от правосудия на пляжах Израиля, а еще через несколько лет он начнет постить в «Одноклассники» фотографии из Владивостока, который, как известно, беглых каторжников не выдает и вообще не факт, что существует.

Оба они происходили из состоятельных семей, оба были одеты в коричневые длинные дубленки, сам факт обладания которой в те годы говорил о статусе человека больше, чем все его метрики и характеристики вместе взятые. Кеша и Кабак были известными травокурами, и значительные суммы карманных денег позволяли им отовариваться у самых лучших и самых дорогих в городе поставщиков дури. Курили они много и практически непрерывно. Известен факт, что однажды Кешу убило настолько наглухо, что когда преподаватель поднял его и спросил что-то по теме, Кеша, с трудом разлепив пересохшие губы, дословно ответил следующее: «Спецу-наводчику, налейте водочки», чем вызвал у профессора сильнейший фобический невроз, длившийся до самого звонка. Так-то.

Первым меня заметил Кабак:

– О, привет, Серега, как дела?

Он быстро подошел и неуловимым жестом ткнул мне свою острую ладонь. Я пожал ее.

– Нормально. Привет. У тебя как?

Подтянулся пухлый Кеша, похожий на медвежонка Тедди в своей обильно отороченной мехом дубленке. Кеша уже успел приобрести характерную для людей его сферы увлечений напряженную осанку, а также вороватый, постоянно мечущийся по пространству взгляд. Вот и в тот момент Кеша, смотря куда-то в сторону, негромко, но очень членораздельно произнес:

– Короче, Кабак, мы рвем или не рвем?

Переминающийся с ноги на ногу Кабак, обутый в легкие не по сезону остроносые лакированные туфли, посмотрел на меня и скорчил вопросительную гримасу, словно переадресовывая Кешин вопрос. Я мялся.

– Чуваки, да я и не прочь, но первая пара.

– Лекция? – поинтересовался Кеша.

– Ага.

– Лекция – хуйня. Не спалят. А кто?

– История. Рафик.

– Ну тогда тем более. Короче, смотри сам, а мы идем. Да, Кабак?

Тот быстро кивнул.

– Короче, подтягивайся, мы за вторым рванем по-быстрому. Пока толпы нет.

Кеша в это время уже тянул его за рукав.

– Кабак, не заебывай человека. Не хочет – не надо. Тем более, сегодня продукт особый.

Стоит сказать, что мои взаимоотношения со шмалью никогда не были слишком близкими. Нет, конечно, время от времени я покуривал ее в компаниях, пару раз выезжал со своими друзьями из музыкальной тусовки собирать «мацанку» за город. Но даже сейчас, спустя много лет, я не могу сказать, что мне это нравилось. Видимо, просто не мой сорт кайфа – такое бывает. Однако в тот раз внутри меня щелкнул какой-то тумблер, и я, заинтригованный как бы невзначай брошенным Кешей словом «особый», затушил окурок, набросил на плечо рюкзак и направился за корпус. Когда я повернул за угол, Кеша уже «взорвал» и делал первую глубокую тягу. Затянувшись и задержав дыхание, он передал косяк Кабаку, который, сделав три-четыре быстрых «напаса», передал его мне. Я затянулся – шмаль себе шмаль, ничего особенного. Кеша шумно выдохнул остатки дыма и сказал:

– Давайте лучше распаровозим, а то что-то никак.

Распаровозили. Эффекта – ноль. От «пятки» мы с Кабаком отказались, поэтому Кеша педантично добил ее один, после чего глубоко втоптал папиросную гильзу в грязь, тем самым финализировав наш импровизированный утренний моцион.

Не прощаясь, мы разошлись по разным корпусам – учиться. Я предусмотрительно достал жевательную резинку, а с «нафтизином» я и так не расставался со школы, поскольку травмированный в глубоком детстве нос – моя ахиллесова пята, но вам все эти подробности знать ни к чему.

Я зашел в аудиторию, поздоровался с друзьями и сел на самый верхний ряд. Достал конспект, ручку, блокнот, куда записывал тексты песен. Трава оказалась никакой – «бутером», как мы тогда говорили.

…В своем заблуждении относительно качества шмали я смог убедиться уже на пятнадцатой минуте лекции, когда голова Рафаэля Константиновича, стоявшего внизу возле доски метрах в двадцати от меня, вдруг отделилось от его туловища и подлетела ко мне, напрочь закрыв обзор. Я попытался отодвинуть ее в сторону, однако мои ладони провалились в пустоту. Тем временем голова стремительно увеличивалась в размерах. Я мог рассмотреть ее мельчайших деталях: пористая, угреватая кожа сероватого оттенка, слегка крючковатый нос, редкий седой «ежик» на голове, длинные косые бакенбарды, массивные квадратные очки. Голова все время что-то говорила мне, однако я не мог разобрать ни слова, так как голос реверберировал со страшной силой, и слова, переплетаясь между собой, сливались в кошмарный монотонный грохот. Складывалось ощущение, что ты находишься внутри металлической цистерны, а несколько человек изо всех сил колотят по ней железными прутами.

Перед тем, как время исчезло, я успел съесть свой бутерброд, так как пробившийся сквозь застилавшую сознание пелену слабый, едва различимый сигнал разума велел мне употребить пищу. Также я съел бутерброды всех своих соседей по ряду в амфитеатре-аудитории и выпил всю их воду. А затем время исчезло, и я понял, что мне пора домой.

Уж если где и есть время, то дома.

Я молча поднялся, прошел прямо сквозь говорящую голову Рафаэля Константиновича и вышел на улицу.

Все семь с лишним километров пути от университета до своего дома-«гармошки» я преодолел пешком, забегая по пути во встречные «комки» за жидкостью, пугая продавщиц невнятными требованиями и судорожными телодвижениями. Автомобильный траффик, и так не особо напряженный в то время, проплывал мимо меня словно в рапиде, солнце казалось белым, безжизненным и холодным.

Кое-как добрел до дома, сбросил одежду и наполнил ванну холодной водой. Не знаю, сколько я просидел в ней. В реальность меня вернул телефонный звонок. Я вылез из ванной, насухо вытерся и поднял трубку:

– Ну что, тебя попустило?

Я узнал голос Сани, моего одногруппника.

– Да вроде бы, – неуверенно ответил я, на всякий случай оглядевшись по сторонам, – точно, да.

– Вот и отлично. Ты же не забыл, что сегодня День студента? Короче, в шесть мы в общаге. Собираемся – либо лаве, либо бухло. Ты будешь?

– А который час?

– Два.

– Блядь. Вот это меня накрыло. Конечно, буду. Но чуть позже.

Ближе к семи вечера, сидя в автобусе все того же 107-го маршрута, я мчался в общагу. Когда я приехал, выяснилось, что за два часа моего отсутствия праздник успел трансформироваться в оргию.

По коридорам, пружиня от стены к стене, слонялись потухшие тени моих однокурсников, рафинированная до невозможности в обычной жизни девушка Лена размазывала по плитке картофельное пюре и энергично слизывала его, изображая, вероятно, кого-то из персонажей хардкор-порно, которое тогда только становилось мейнстримом, а очень пьяный друг Саня под зубодробительный рифф из Just One Fix уже битый час сексуально истязал одногруппницу Анжелу, о чем свидетельствовали ее утробные крики, доносящиеся из-за незапертой в спешке хлипкой общажной двери.

В итоге, собрав по одиночке небольшой коллектив относительно адекватных людей, с которыми еще можно было выпить и членораздельно пообщаться, я с головой нырнул в свой первый в жизни профессиональный праздник – День студента.

И был мне сон

Почему-то Бразилия. Предсказуемый пляж с развернутым на нем гигантским оупен-эйром. Наша группа – в числе хедлайнеров, но выступать еще не скоро, поэтому все занимаются своими завсегдашними делами в бэкстэйдже.

Коротин в художественно разорванной клетчатой рубахе сосредоточенно тискает дежурную мамзель из числа группиз. Боба по-отечески понимающе смотрит на него, одновременно отщелкивая месседжи на дисплее айфона. Макс и по-настоящему живой Заяц (признаться, я никогда до конца не верил в его смерть) взрывают невероятных размеров косяк, больше напоминающий разноцветный конус клоунского колпака. Я, как обычно, созерцаю происходящее, одновременно заклиная себя ни во что не влипнуть.

Пляж заполонен неимоверным количеством людей, среди которых уверенно доминируют пышные, тугозадые бразильянки, по периметру расставлены, видимо, специально приглашенные по такому поводу бойцы «Беркута». Над всем этим великолепием реют темные сочные облака, проносясь по небу с невиданной скоростью. По-киношному пурпурный раскаленный солнечный диск наполовину вонзился в горизонт.

На сцену выходит мой приятель Саня Кутько со своей бандой, которая без драммерского счета, судорожно быстро принимается жарить что-то неимоверно фанковое. Мы снисходительно переглядываемся, дескать, понимаем – «сварились» пацаны. Санин гитарист, Леха Бычков, вечно насупленный толстяк-комсомолец в гавайской рубахе, широченных спортивных трусах наподобие тех, что продавались в советских магазинах «Спорттовары», и очках «Police», внимательно, но уверенно оперирует своим высоко подвешенным едко-золотистым «Лид Старом», швыряя в толпу пентатонику за пентатоникой. Движение толпы то ли из-за стробоскопов, то ли из-за чрезвычайной прерывистости мелькающих над нами облаков почти не улавливается. Ощущается лишь жар, исходящий от нее, и какой-то монотонный гул, как будто нас разделяет увесистая герметичная каховская дверь.

Внезапно все смолкает. Я возношусь вверх и парю над сбившейся дымной толпой, фиксируя происходящее в режиме замедленной съемки. Тяжело дыша, надвигается тьма, впрочем, она еще далеко. А пока мы завороженно наблюдаем, как невыносимо прекрасный, до судорог вожделенный бразильский закат томно умирает в складках канонически ситцевых спортивных трусов застывшего Лехи Бычкова.

Наш выход.

Я оборачиваюсь: Коротин, разминаясь, дребезжит неподключеной гитарой, Заяц и Макс карикатурно серьезно переглядываются, безуспешно маскируя истерику, а Боба по-отечески понимающе смотрит на всех насквозь дегрессию толстых затемненных линз. Весь финальный отрезок сна я слышу песню. Просыпаюсь бодрым. Чуваки, я скучаю по вам. Слышите?..

Болт в овечьей шкуре

Поучительная история из жизни моего приятеля, хронического сексоголика Андрея Д., которая в этот раз неизбежно увенчается хэппи-эндом, – я прослежу за этим, обещаю.

С главным героем этого рассказа мы были знакомы с детства. Жили неподалеку, учились в одной школе, подвизались приблизительно в одних и тех же дворовых компаниях. Нельзя сказать, что мы были друзьями, однако ввиду перманентного пересечения наших интересов – сначала к футболу, затем к панк-року, а еще позже – ко всевозможным компьютерным примочкам – общались достаточно часто и поэтому прекрасно знали, кто чем дышит. Словом, среди своих коллег по возрасту и полу ничем исключительным наш герой не выделялся. До определенного момента, разумеется.

Навряд ли кто-то сможет достоверно сказать, когда с Андреем произошла эта метаморфоза и что именно стало ее причиной, но факт остается фактом – примерно на шестнадцатом году жизни Андрей превратился в законченного, хронического сексоголика со всем причитающимся этому причудливому диагнозу ворохом симптомов.

Большинство людей не мыслят жизнь без секса, и это нормально – такова человеческая природа. Но нашего героя буйство гормонов завело куда дальше – он не мыслил жизнь вне секса.

История также умалчивает, кто и при каких обстоятельствах выписал Андрею проездной в большую половую жизнь, однако с этого момента он забросил все прежние увлечения и покой навеки оставил его.

Непрекращающийся половой голод зачастую толкал его на действительно неординарные, а то и вовсе героические поступки.

Так, в 30-градусный мороз Андрей совершал коитус сразу с двумя идейными локальными давалками, скрывающимися под универсальным никнеймом «крашеные», прямо в кабине грузового лифта, застопоренного между 12-м и 13-м этажами нашей многоэтажки. Битых два часа он терзал одногруппницу на верхней полке парилки в профсоюзной сауне при 90-градусной температуре.

Он даже умудрился ввергнуть в грех продавщицу круглосуточного ночного ларька, причем прямо в ларьке, при свете свечей, так как рачительный владелец торговой точки из числа «бригадных» не видел смысла в электрификации этого объекта. Важный факт: в процессе ебли продавщица продолжала добросовестно исполнять служебные обязанности и, одаривая своим естеством Андрея, одновременно отоваривала тетрапаками «славика» и сигаретами поштучно местных ханыг.

Народная молва также приписывала ему непродолжительный «роман» с дамой неопределенного возраста и без определенного места жительства, занимавшей роскошные апартаменты в полуподвальных помещениях его дома, а также с дамой – действительным членом украинского общества глухих, коммуникация с которой во время коитуса осуществлялась при помощи записок.

Когда на первом курсе у Андрея появилась первая более или менее постоянная девушка, первым делом он заперся с ней в комнате общежития и закатил непостижимый уму 72-часовой секс-марафон. На четвертые сутки мы попытались извлечь его из вагинального сумрака, пригласив на пиво, но он, осунувшийся и серый, приоткрыл дверь, обреченно покачал головой и отправился обратно выполнять свой маленький репродуктивный подвиг. К слову, подобные марафоны Андрей практиковал с завидным постоянством, и это в конце концов сослужило ему плохую службу, но об этом позже.

Несмотря на род занятий, Андрей был начисто лишен мачизма, свойственного людям его рода заболевания. Он был сутул, тщедушен и носил жидкое романтическое каре, что делало его похожим на юного Артюра Рембо, хотя, конечно, это было иллюзией, так как, кроме неуемной страсти к перепиху, он не имел иных культурных аддикций. По сути своей он относился к достаточно широко распространенному психотипу «пиздострадальцев» – кроткий, незаметный, добродушный человек. Но, завидев жертву, он превращался в коварного, безжалостного и неумолимого зверя. Не исключаю, он впрыскивал в атмосферу некий неосязаемый эфир или издавал какой-то особый ультразвук, превращавший девушек в послушных и раскрепощенных кукол. Поэтому первый курс института стал для Андрея, по его собственному скромному признанию, очень, очень урожайным.

Однако достаточно скоро и без того хрупкий баланс между запросами и возможностями Андрея оказался нарушен из-за банальной нехватки материала, так как молва о задротистом сексуальном марафонце начала опережать его самого. Все меньше и меньше юных фемин изъявляли желание «послушать музыку» или «позаниматься сопроматом» в компании Андрея, вычеркнув несколько дней жизни, и поэтому он был вынужден, так как сказать, вернуться к истокам, и это не могло закончиться добром. Механизмы кары небесной были уже давно были приведены в действие – оставалось лишь ждать их пуска.

Своим орудием провидение избрало общажную минетчицу с лирическим именем то ли Альбина, то ли Маргарита, которая ввиду катастрофически неустроенной личной жизни и полного отсутствия малейших матримониальных перспектив отважно сражалась с серой повседневностью, отсасывая вечно озабоченным студентам за символическое вознаграждение. Андрей к этому времени уже практически прошел точку невозврата, отчаявшись восстановить былое половое благополучие.

И вот однажды один из сердобольных друзей пригласил его на групповой сеанс оральной терапии в исполнении уже упомянутой здесь то ли Альбины, то ли Маргариты, который она регулярно проводила в одной из комнат студенческого общежития. Изначально скептически настроенный к столь непродолжительным и ничтожным забавам, Андрей приглашение, тем не менее, принял и, скромно дождавшись своей очереди в коридоре, вошел в комнату, где происходил сеанс. В дальнейшем между нашим героем и то ли Маргаритой, то ли Альбиной, помимо физической, возникла также некая метафизическая связь. Как сказал бы Сартр, они сразу же поняли, что они будут спать вместе.

В общем, на какое-то время Андрей нашел себе отдушину, и все было бы хорошо, если бы через несколько недель эйфории у него не диагностировали столь экзотический букет венерических заболеваний, что следующую пару месяцев ему пришлось провести в невыездном стационаре кожно-венерологического диспансера в компании антибиотиков и таких же неудачливых пиздострадальцев.

Выйдя на свободу, Андрей ушел в запой, переплюнувший по продолжительности пресловутые секс-марафоны. Именно там, в запое, он встретил девушку и женился на ней. Впоследствии она родила ему ребенка. После этого я потерял его из виду, как минимум, лет на десять.

С полгода назад я случайно встретил его на улице, с трудом узнав «Артюра Рембо» в улыбчивом упругом толстяке. После взаимных приветствий мы без особого интереса поинтересовались делами друг друга и, обменявшись «на всякий случай – мало ли что» номерами мобильников, уже собрались было разбежаться, но в этот момент мимо нас проплыла фактурная, статная, сочащаяся молодостью фемина.

…Когда я, прощаясь, посигналил Андрею, он даже не обернулся. Словно зависнув, он стоял посреди улицы и пожирал глазами растворяющуюся в людском потоке девушку. Постаревший, огрузший, стремительно лысеющий.

Все тот же.

Поединок

Мне довелось взрослеть в сложное и странное время. Быть может, когда-нибудь я напишу о нем книгу, ну а пока этого не случилось, я, пожалуй, развлеку себя и вас, мои драгоценные читатели, коротким нон-фикшном, сюжет которого столь же реален, как и я сам, пишущий это бессодержательное вступление.

Наверняка каждый из героев этой истории заслуживает отдельного жизнеописания, однако, к большому сожалению, я успел зафиксировать в памяти лишь один эпизод, которым и намереваюсь с вами поделиться.

Это история о поединке рецидивиста Николая Полторацкого по кличке Залупа и милиционера, имя которого я запамятовал, поэтому, дабы не смущать вас безымянностью главного героя, я назову его Усач.

Возможно, масштаб этого противостояния и не соотносим со своими именитыми аналогами. Возможно, Залупа настолько же не Мориарти, насколько Усач – не Холмс, однако накал, страсть и драматизм этой схватки практически тождественны.

Конец прошлого века, весна.

Никто из нас, следователей-неофитов, не любил выезжать на изнасилования. Понимаю, насколько курьезно это звучит, но по-другому здесь и не скажешь.

Вне зависимости от сезона и лунной фазы время от времени раздавался тот самый звонок, и дежурный пришибеев из дежурной части районного отделения милиции торжественно объявлял: «У нас изнасилование. Группа уже выехала, собирайтесь».

Для следователя с не до конца атрофировавшейся психикой дела данной категории имели статус «охбля» по целому ряду причин.

Во-первых, это неприятно чисто психологически, так как общение с потерпевшей, имевшей несчастье познакомиться с провинциальными калигулами, – достаточно тяжелая штука.

Во-вторых, сами по себе процессуальные процедуры – такие как подробный допрос потерпевшей, призванный в мельчайших деталях восстановить процесс генитального, а зачастую и орально-генитального бесчинства, изъятие предметов личной гигиены, белья, контрацептивов (если таковые были задействованы) с последующим хранением их в служебном помещении, всегда вызывали легко объяснимый эстетический дискомфорт.

Ну и в-третьих, расследование уголовных дел данной категории было и остается штукой крайне непростой по причине заскорузлого человеческого субъективизма, ибо все вы прекрасно понимаете, насколько порой тонка грань между изнасилованием и сексом, за который не заплатили.

…Когда «дежурка», надсадно газуя и вибрируя всем своим напрочь проржавевшим нутром, подъехала к трущобам Иванищева Яра, откровенно благодушное вследствие совпадения целого ряда факторов – весны, субботнего дня и двадцатитрехлетнего возраста автора этого рассказа – настроение как будто смыло.

Здесь я вынужден сделать небольшую ремарку: чтобы понять, что представляет из себя Иванищев Яр, вам необходимо зайти в любой поисковик и написать «фублять». Любая из появившихся в разделе «изображения» картинок будет с точностью до 99,9 % соответствовать типовой иванищевской панораме.

Несколько минут судорожного лавирования между лужами, ямами в пояс и кучами экскрементов довольно крупного рогатого скота – и мы прибыли. Место преступления представляло собой типичную для данной географической точки хибару – прямоугольной формы строение в вынужденно-гаудианском стиле, заполненное изнутри грязными бутылками, жалкими предметами быта и жильцами, которые сразу же были удалены из помещения бдительным участковым при помощи магического «так, нахуй пошли».

Я неслучайно начал описание интерьера именно с бутылок – предметы быта и жильцы в данном помещении занимали куда меньше места.

Посреди «прихожей» стояла тахта – обычный старый диван в разложенном виде, но мне нравится слово «тахта», небрежно застланная драным буро-цветастым одеялом. На тахте печально восседала потерпевшая.

Она представляла собой типичную ворошиловградскую синявку в возрасте «далеко за». Это было заметно, хотя обычно определить возраст синявок на глаз практически невозможно.

Для представителя своей благородной профессии она явно была долгожительницей – что-то около пятидесяти. Терпила покорно и печально восседала на не успевшей остыть от порока тахте – как обелиск, как овеществленная ода упадку и саморазрушению.

Из беглого опроса мы узнали, что вчера вечером к ней зашел некто Коля по кличке Залупа, с которым она была не то чтобы знакома, однако и против его присутствия в своих пенатах против ничего не имела. К слову, столь философский подход к селекции гостей – явление чрезвычайно распространенное и свойственное не только маргинесу. Думаю, любой из нас хоть раз, но задавал человеку, уже три дня живущему у тебя в квартире, сакраментальный вопрос: «Ты кто?»

Как оказалось, с собой Залупа принес емкость со спиртосодержащей жидкостью неустановленного наименования и состава. Когда емкость была совместно опустошена, между фигурантами случился непродолжительный разговор, в ходе которого Николай сформулировал ряд тезисов о матримониальных намерениях в отношении потерпевшей.

На этом месте синявка впала в непродолжительную кому, а мы вышли покурить – по сравнению с воздухом внутри хибары табачный дым казался чистым кислородом. Вернувшись с перекура и кое-как синхронизировав реальность с потерпевшей, мы выяснили, что интервал между риторикой и активными действиями со стороны Залупы занял не более двух минут.

Последующее описание внезапно воспрянувшей духом потерпевшей произошедшего между нею и ее демоническим любовником акта я опущу, пощадив тем самым психику читателя.

Скажу только, что Полторацкий оказался тем еще выдумщиком, так как даже видавший виды судмедэксперт во время этой импровизированной исповеди несколько раз, удивленно хмыкая, снимал и протирал свои очки.

В итоге выяснилось, что потерпевшая еще не окончательно сформировала свое отношение к произошедшему, а милицию и прокуратуру, похоже, вызвала в качестве бесплатных ушей.

Усач и Залупа в моей жизни появились вместе.

Точнее, Усач – новый опер, которого я до этого ни разу в жизни не видел, – принес из райотдела ксерокопию паспорта и требование о судимости на Николая Полторацкого, гражданина СССР (поскольку метрику он не менял еще со времен совка), тридцати с лишним лет от роду, без определенного места жительства, ранее судимого за совершение хулиганства пять раз.

Пять раз.

За хулиганство.

Не понимаете? Сейчас объясню.

Видите ли, мои законопослушные друзья, добыть пять судимостей подряд за «бакланку» может только эталонный баклан, граф Дракула в мире бакланов, белая кость, идеальный, перфектный, сертифицированный долбоеб.

Я все еще не верил своим ушам, когда на всеобщее обозрение была предъявлена ксерокопия паспорта Залупы, фотография на которой и развеяла остатки сомнений в том, что в этот раз в наши сети, заброшенные в океан человеческой ничтожности, попал Моби Дик, не меньше.

К тому же сами собой отпали вопросы о происхождении прозвища Николая. Внешне Полторацкий был похож как на свой псевдоним, так и на всю таблицу Ломброзо одновременно. Ни до ни после – до самой войны – я не видел более глупого и бесчеловечного человеческого лица.

Принесший благую весть об установлении личности подозреваемого Усач заметно отличался от своих коллег по сыску, больше похожих на мелких гангстеров или сутенеров. Он был холоден, немногословен и даже аутичен.

Внешне он был похож на типового советского дембеля периода 80-х – крепкий коренастый блондин ростом метр восемьдесят с прической, как у парня на этикетке советского одеколона «Саша». Найдите дембельский альбом своего отца, отыщите на фотографиях его сослуживцев любого блондина с усами – это и будет Усач. А еще он носил свитер заправленным в брюки, подпоясанные широким солдатским ремнем с квадратной форменной бляхой.

Опера сразу шепнули, что он якобы «из военных», «упоротый на всю башку», «за два месяца работы задержанным трижды руки ломал». Словом, Усач был серьезным человеком – гремучей смесью Митхуна Чакроборти, Гарри Калахана и судьи Дредда. Ему-то и был поручен розыск начинающего сексуального маньяка Полторацкого, который, по ряду оперативных данных, должных выводов не сделал, на путь исправления не стал, а продолжил растлевать местных синявок различной степени изощренности способами. На том все и затихло.

Прошло несколько недель. Протокол аккуратно вшился в дело, очень скоро упавшее в несгораемую бездну служебного сейфа, шмотки, так и не обретшие статус вещдоков, сгорели в мусорнике, весна набрала обороты.

Спустя полгода я перевелся в другой район и, возможно, так ничего и не узнал бы о дальнейшей судьбе наших героев, если бы не случай. Однажды в следственном изоляторе я встретил знакомого мента из моего прежнего района. И пока мы ожидали вывода наших подопечных, я таки смог услышать, чем все же завершился баттл между Усачем и Залупой.

С момента так называемого изнасилования минул почти месяц.

Полторацкому-Залупе удавалось оставаться неуловимым, за что руководство райотдела время от времени ставило Усача примерно в те же позы, в которые изобретательный Залупа ставил своих жертв. Стоит ли говорить, как это напрягало нашего демилитаризированного костолома.

Над улицами города витали традиционные слухи о новом весеннем маньяке, впрочем, к нашей ситуации они не имели никакого отношения.

И вот однажды Усач, проведя практически бессчетное количество ночей в засадах, все-таки получил шанс поквитаться с девиантом. Один из периодических, как таблица Менделеева, собутыльников Залупы слил Усачу координаты следующей цели. Жертва проживала в трехэтажном доме барачного типа и отвечала всем основным требованиям Полторацкого – жила одна, работала сутки через трое, то есть имела доход, часто и много пила.

Податливый и конструктивный ввиду данного Усачом обещания «не пиздить» источник сообщил даже предположительное время преступного визита. Упустить такую удачу было бы преступлением, и Усач залег в засаду.

В районе полуночи вдрызг пьяный и раскрепощенный, как Рон Джереми, Залупа вошел в подъезд, чтобы никогда оттуда не выйти.

А еще через несколько минут проблесковые маячки «скорой» и «дежурки» синхронно гоняли по стенам бараков округлые голубоватые отблески.

Никто так и не смог толком объяснить, каким образом Полторацкий умудрился выпасть из чердачного помещения трехэтажного барака, сломав себе при этом практически все, что можно сломать в человеке, да никто особо и не интересовался. Зло было наказано.

Все такой же хмурый, курил Усач.

Все такой же пьяный, Залупа отбывал в больницу под конвоем.

Все таким же добрым людям было похуй.

Все так же было так же.

Симфония

А я продолжаю вести летопись собственных бесчинств и неблаговидных поступков. Не стоит искать в них никакой нравственной или, в данном случае, безнравственной подоплеки. Не стоит также чрезмерно увлекаться поиском смыслов, так как весь опыт моей бестолковой жизни подсказывает, что вероятность найти хоть какой-то смысл наиболее высока там, где его нет. Вам, наверное, интересно, зачем мне нужно? Все очень просто. Природа не знает создания более эгоистичного и себялюбивого, нежели человек. Разве что кошки могут составить homo sapiens в этом смысле здоровую конкуренцию, но у них для этого хотя бы есть основания.

Так вот, вся ерунда, что творится с человечеством на протяжении нескольких последних тысячелетий, обусловлена, главным образом, критически завышенным уровнем упомянутых выше свойств у каждого отдельно взятого «сокровенного» человека. Очень важно понимать это и время от времени ставить самому себе ментальную клизму. В то же время, как показывает практика, большинству из нас ороговевшая уверенность в собственной пиздатости куда ближе. Впрочем, и этот сладостный анабиоз не отменяет необходимости контактировать с подобными тебе существами, которым искренне плевать на взлелеянную тобой самоисключительность. Тем более, что каждый божий день жизнь подбрасывает тебе достаточное количество материала для анализа в самых тривиальных ситуациях. Допустим…

…вы никогда не обращали внимания, насколько порочно и самоуверенно ведут себя на дороге водители так называемых «паркетников»? Не все, понятно, но тем не менее. Мне кажется, что мужчинам, особенно глупым, нельзя покупать «паркетники», ибо управление этим автомобилем наносит им еще более серьезную психологическую травму, нежели врожденный недуг.

Посудите сами: мачо, вынужденный управлять этим недоджипом, несомненно ощущает свое превосходство над водителями седанов, но в то же время в глубине души осознает свою ущербность в сравнении с владельцами джипов настоящих. Он не ощущает той самой la force tranquille, которая, по идее, должна быть присуща как ему, так и его автомобилю. Именно этот постоянный диссонанс – необходимость, с одной стороны, придерживаться хамоватых поведенческих канонов водителей внедорожников, а с другой стороны, осознание некой корпоративной ущербности, является причиной поистине комических казусов.

Вечер. Еду. В салоне громко играет музыка. Очень громко. Иначе слушать музыку, которую я привык слушать, смысла не имеет. Пятница, конец рабочего дня. Планов никаких. Как и у массы других водителей, заполнивших все три полосы, включая полосу, изначально предназначенную для движения общественного транспорта.

Взглянув в зеркало заднего вида, замечаю, что едущий за мной «паркетник» омерзительного цвета «ментол» энергично семафорит ксенонами. Физической возможности пропустить его нет, так как, напоминаю, обе соседние полосы забиты машинами с не менее напряженными ввиду предвкушения традиционного пятничного алкоброска водителями.

Бросаю взгляд на спидометр – шестьдесят, как и предписывает закон.

«Иди ты нахер», – думаю. Тем временем светомузыка не прекращается. То есть таким образом он мне приказывает ехать быстрее. Повторяю про себя те же слова и, увидев впереди затор, сбрасываю скорость. Наряду с морганием ксеноном «паркетник» начинает издавать нервные отрывистые гудки.

Таким нескучным образом мы доезжаем до рынка, где я наконец получаю возможность нырнуть в правую полосу. Притормаживаю на красный. «Ментол» резко тормозит рядом со мной. Боковые стекла опущены. В салоне – коротко стриженный водитель, чем-то похожий на любого коротко стриженного водителя, и подержанная брюнетка лет двадцати пяти – сорока с желчным выражением лица и сигаретой. Оба смотрят на меня плотоядно. Я понимаю, что пиздорез уже принял характер неизбежности. Вопрос лишь в том, кто из них начнет. Глушу музыку.

Все-таки водитель. Взвивается.

– Ты, блядь, дебил?!! Ты конченый, да?!!

Вот интересно, если скажу, что да, они заткнутся? Вряд ли. Поэтому смиренно выбрасываю аккуратный «фак» в приоткрытое окно.

– Тышоэтосука! – Парень начинает биться в конвульсиях, – ящабля!..

– Леша, успокойся. Успокойся! – Желчная брюнетка неожиданно начинает утихомиривать своего рыцаря, и я начинаю думать, что, возможно, все обойдется.

Леша в это время трясется столь экзотически, что напоминает приговоренного к казни на электрическом стуле в момент ее исполнения. Надо же, как человек умеет завестись. И всего-то за тридцать секунд чистого времени.

– Успокойся, Леша. Ну успокойся. Блядь!!! – Брюнетка вдруг срывается на визг. – Ты что, блядь, не видишь, что он, блядь, дебил?!!

При этом девушка чуть ли не наполовину вылазит из окна. Интересно, какой длины у нее маникюр – машину мне не поцарапает?

– Хуле ты смотришь?! Тебе, блядь, сигналят люди, хуле ты тормозишь?!

Пытаюсь держать себя в руках, хотя отдаю себе отчет, что спокойный и тупой ответ заведет ее еще сильнее. Тем не менее.

– А я НЕ ТОРОПЛЮСЬ.

– Нет, ну он конченый, Леша, ты же видишь, о чем с ним можно…

Лешу даже не трясет – он вибрирует. Как камертон. Истерящая брюнетка уже заплевала перекресток и его окрестности, поэтому, чтобы как-то разрядить обстановку, я показываю фак и ей, на что она выдает такую омерзительно-витиеватую тираду, что даже я, человек, знающий толк в обсценной лексике, впадаю в легкий ступор. Даже Леша на какое-то время перестает вибрировать.

Вы знаете, это нечто. Это даже не ругань, не матерщина. Это симфония! Так виртуозно умела ругаться разве что моя одноклассница Света Гапотченко, но она хотя бы была красива!..

Красный свет светофора, прощально мигнув, превращается в желтый. Выоравшись, брюнетка прикуривает новую сигарету. Леша молчит. Ждем, когда автомобили перед нами тронутся с места. Нет, друзья, так не пойдет. В этот раз последнее слово будет за мной. Опускаю стекло.

– Слушай, бро, – зову Лешу, – ты ей сосать, на всякий случай, в гандоне давай. Ебать, она у тебя черноротая. Еще зацепишь чего.

После этих слов в салоне «паркетника» разыгрываются традиционные в таких случаях мизансцены «дай-выйду-я-его-порву» и «милый-не-надо». Впрочем, никто никуда не выходит и никого не рвет. Ну, как скажете.

Газую, добавляю звук. «Паркетник» вместе с визгом и вибрациями остается далеко позади.

– Но мог ведь промолчать?

– Мог, конечно.

– Ну а зачем это все было?

– Не знаю, адреналин, наверное.

– Ты не прав, бро. Снова не прав.

Вдруг откуда-то с улицы в открытое окно вламывается осенний дымчатый ветер, мгновенно выдувая из моего пространства осадки матерной симфонии, блики ксеноновых вспышек и тягучее гадливое послевкусие конфликта.

Еду дальше. Пятница. Планов – никаких.

Кукла

Страшная и, одновременно, странная история случилась со мной на пресс-конференции президента.

В самом начале слово предоставили российской тележурналистке, которая хорошо поставленным монотонным голосом электрической вагины задала венценосному главнокомандующему украинских карателей вопрос о нашумевшей в свое время одесской BBQ-party. Невозмутимость, с которой москвичка артикулировала подготовленную провокацию, а также индифферентность, с которой она затем выслушала обоснованно саркастичный ответ президента, существенно усилили во мне подозрения, что в качестве штатных журналистов Первого российского телеканала ведомство Пауля Йозефовича Эрнста присылает в Украину какой-то очень специальный контингент.

Собственно, там все слегка подохуели. Один из заслуженных журналистов, строго грозя мне пальцем, чтобы я случайно не швырнул в москвичку штатив стоящей рядом со мной видеокамеры, произнес что-то среднее между «это какой-то ебаный пиздец» и «о, бог мой, куда катится российская журналистика». Другой ветеран телевизионной журналистики, повидавший на своем не одну сотню российских спецкорров женского пола, деланно безучастно спрятал гримасу обреченности в фирменных усах. Даже рафинированный, как углевод, пресс-секретарь президента – и тот вдруг заиграл желваками, наверняка лелея в воображении сцены из фильма «Необратимость».

По завершении пресс-конференции я решил немедленно отыскать москвичку и умышленно схватить за какую-нибудь нетривиальную часть тела – левую грудь или копчик, чтобы замерить уровень ее отмороженности по десятибалльной шкале. Однако, пробежавшись по залам Арсенала, я нигде ее не обнаружил и пошел в туалет по внезапно давшей знать о себе нужде.

Едва свернув за угол, я увидел ее. Она стояла в едва заметной темной нише недалеко от точки «М», ее силуэт был неестественно неподвижен, глаза полуприкрыты, а в уголках губ застыла косая джокеровская полуухмылка. Я приготовился реализовать свой научно-сексистский план-эксперимент, но в этот момент понял, что мы здесь не одни. Прямо за ней я заметил густо заросшего гика в крупных роговых очках, безразмерном худлоне и таких же брюках с бесчисленным количеством забитых до отказа карманов. Гик сосредоточенно сопел и ковырялся у нее в затылке. Подойдя чуть ближе, я с ужасом обнаружил, что крышка черепной коробки москвички чуть сдвинута, а гик натурально копается в содержимом ее черепа. В этот момент он сфокусировал взгляд на мне и, как-то чуть виновато улыбнувшись, произнес:

– Транзистор, блядь. Экономят, суки. Допотопная модель – еще совковая. Парик-шмотье сменили – вот и весь апгрейд.

– Простите… А вы о чем сейчас говорите?

– О чем? О кукле, конечно.

– Постойте, она что – не человек?

Гик бросил на меня недоверчивый взгляд:

– Первый раз здесь? А ты думал, они к вам на Украину людей присылают?

– Нет, не думал. У вас с людьми, я так понимаю, пиздец какие проблемы. Во всяком случае, лично я последние полгода в качестве туристов из России только приматов в георгиевских шевронах наблюдаю. Может, и они тоже?..

– «Тоже» – что? Куклы? Ну нет – с этим добром у нас дефицита нет и, похоже, не намечается. Кого-кого, а долбоебов КБ «Российская Федерация» научилось штамповать в неограниченных количествах.

– С этим невозможно спорить.

– Да уж. Кстати, – гик быстро подошел ко мне и, прикрывая рот ладонью, вкрадчивым голосом драгдилера продолжил: – Есть тема. Я недавно поработал с этой куклой на досуге и немного, так сказать… ну, расширил функционал.

– В смысле?

– В смысле, если хочешь, можешь дать ей за щеку. Пять минут – транзистор сменю по-быстрому и можно. Сосет, как пылесос. «Ракета», бгг. Двадцать баксов, и ты на Эвересте, бро. Гарантирую.

– Спасибо, но я, скорее всего, не готов. Вот если бы ты мне такую же, но с головой Путина подогнал…

– Итс импоссибл. У нас за такое сразу «пятнашка», без вариантов.

– Жаль. Ну что ж – придется тогда самого Путина в рот ебать – наживо, как у нас говорят.

– Скорее бы, – гик хитро подмигнул, – либеральная Россия вас поддержит.

– Не сомневаюсь. Либеральная Россия всю жизнь вторяками догоняется.

– Ну почему – мы вас поддерживаем…

– Да мы в курсе, спасибо. Окей, пойду. Удачи.

– Бывай.

Гик снова погрузился в черепную коробку куклы, а я пошел в туалет. Уже взявшись за ручку двери, я услышал за спиной громкий щелчок и уже знакомый электровагинальный голос:

– Президент Порошенко категорически опроверг факт причастности членов украинских неонацистских организаций к убийству участников антифашистского митинга в Одессе. Напомню телезрителям, что 2 мая мирные демонстранты, вышедшие на улицы Одессы в знак протеста против эскалации неаонацизма на Украине были зверски убиты. По разным оценкам, число погибших, среди которых были старики, женщины и дети, колеблется между десятью и пятнадцатью тысячами…

Семейные ценности

Итак, вот уже полтора часа мы пытаемся приехать домой. Я, сын, моя мама, моя сестра и двухлетняя племянница, оставшаяся без положенного в ее возрасте дневного сна, а заодно и без обеда. Те, у кого есть малолетние дети, легко могут представить себе масштаб всех связанных с этим неприятностей. Мой отец в это время температурит в больнице после операции, а мы просто не можем попасть домой для того, чтобы собрать ему еду и смену белья. Как не можем и просто приехать в больницу, которая оцеплена плотным кольцом одуревших от столь беспрецедентных мер безопасности правоохранителей.

В город прибыл Хам.

Я уже испробовал все возможные пути и способы объезда – все впустую. Черные от злости гаишники остервенело машут жезлами, гоняя нескончаемую вереницу автомобилей по замкнутому кругу дворов, тупиков, переулков и отсекая поток от основных магистралей, залитых сырым, брызжущим смолой асфальтом. Светофоры переведены в десятисекундный «зеленый» режим, а чаще – просто отключены. Паркинг вдоль дороги запрещен, сама дорога утыкана микроавтобусами-«глушилками», тротуары наводнены равнодушно потеющими милиционерами.

Попытка прорваться домой в объезд терпит фиаско. Коренастый, закопченный на солнце лейтенант тормозит меня, подходит к машине и тихо произносит:

– Вы здесь не проедете.

– Офицер, у меня в машине двое маленьких детей, мне необходимо проехать.

– Вам куда?

– Нам домой.

– В каком районе дом?

– В центре.

– Точно не проедете. Президент…

– Ну и что, теперь из-за вашего президента дети должны до вечера в машине сидеть?

– Перекрыто все направление.

– Надолго?

– Не знаю.

В этот момент наступает стадия, когда я могу сказать что угодно кому угодно. Подобная кондиция в свое время была неоднократно апробирована мной на людях различной степени высокопоставленности, и, поверьте, ничего хорошего она мне не принесла.

– Честно, – вдруг очень спокойно и как-то человечно добавляет милиционер, и моя ненависть к нему тотчас гаснет. Уж чьей-чьей, а его вины во всем этом кошмаре точно нет. Поэтому я выразительно артикулирую фразу «Как же ОН заебал!», включаю сигнал поворота и начинаю разворачиваться. Милиционер, уловив суть моей беззвучной тирады, улыбается и едва заметно одобрительно кивает головой. Я киваю ему в ответ.

Тем временем, ехать по-прежнему некуда. Мама заметно переживает, сестра нервничает, племянница попугайничает, выкрикивая вслед за мной «ну это вааасе капец». Мы вообще с ней очень похожи, говорят. Сын воспитанно, по-взрослому терпит, хотя заметно: сказать ему тоже есть что.

Еще через полчаса бесконечных виражей мне наконец удается припарковать автомобиль в районе железнодорожной эстакады, мы выгружаемся и идем в ближайшее кафе, потому что все устали, всем нужно в туалет, и все хотят есть. Летняя площадка перед входом забита счастливыми и, большей частью, пьяными людьми. Внезапно возникает жесточайшее желание как можно быстрее достичь их состояния и забить на все. Нет, не вариант.

Мы входим в кафе, присаживаемся за столик и, учитывая, что это заведение нам не знакомо, делаем осторожный заказ – бульон и овощные салаты. Пока еда готовится, по очереди звоним отцу, смеясь, рассказываем о наших злоключениях, подбадриваем. Говорит, ему лучше.

Спустя час сестра выглядывает на улицу и сообщает, что движение, вроде бы, открыли. Двадцать минут, и мы, скользя по уложенной в ночь перед визитом «потемкинской» дороге, приезжаем домой. Мама гремит посудой с «нормальной» – домашней – едой, сестра укладывает бушующую племянницу, сын терзает скейт. А я прямо сейчас собираюсь сказать вам очень важную вещь.

Так вот, все мы (я имею в виду членов своей семьи) – очень непростые люди, и отношения между нами зачастую складываются тоже непростые. Бывает, не понимаем друг друга, бывает, шумим, ссоримся. Всякое бывает, чего греха таить. Однако сегодня, сидя за столом в затрапезном кафе, каждый из нас, как мне кажется, заново переосмыслил смысл понятия «семья».

Дело в том, что семья – это не просто коллектив людей с общим генотипом, фамилией и правом наследования нажитого. Это не совместные ужины, подарки и общий бизнес. Это даже не бездонная золотая мошна, охраняемая личной армией и полицией.

Семья – это не столько способность безмятежно жить вместе, сколько умение вместе переживать. Переживать и идти дальше. Это и есть главная семейная ценность.

Аномалия

Едва мы успели увидеть огромные литеры, образующие слово «ЕНАКИЕВО», когда нашу машину ленивым махом жезла остановил мент.

Медленно, глядя куда-то в сторону, словно и нет ему до нас никакого дела, подошел, нехотя взял протянутые мною карточки техпаспорта и водительских прав, снова как-то безучастно огляделся по сторонам и вполголоса бросил быстрое:

– Откуда.

– Из Луганска.

Мент в который раз осмотрелся. Я попытался проследить за его взглядом, но увидел лишь серую ленту дороги, по которой аккуратно проезжали наглядно пристегнутые водители. Мне заблаговременно «моргнули», поэтому я ехал строго шестьдесят, был пристегнут и радушен.

– Куда.

– В Донецк.

– Зачем.

– Это имеет значение?..

Снова стремительный осмотр периферии и почти шепотом:

– Выйдите из машины.

– Что?

– Из машины выйдите.

Я отстегнул ремень и вышел из автомобиля. Дорога отозвалась пылью и смрадом плавленого битума. Признаться, я не знаю, как именно пахнет битум, но оборот мне понравился. Подошли к «шкоде» с включенными маячками, старлей кивнул мне на пассажирское сиденье. Сам упал в водительское, снял фуражку, устало утер носовым платком потную лысину. Я молча смотрел на него. Взгляд мента метался по внутренностям машины. Это слишком явно диссонировало с нарочитой вальяжностью и карикатурной изможденностью. Наконец он, как будто бы щелкнув каким-то невидимым тумблером, швырнул мои документы на торпедо и первый раз посмотрел мне в глаза:

– Почему с перегаром едем?

Я мог и должен был предположить, что вопрос будет задан непростой, но здесь остолбенел.

– Кто?

– Вы. Что пили вчера?

– Не пил.

– Вообще?

– Святой крест… А вы думаете, что я повез бы свою семью за сто пятьдесят километров с похмелья?

– Слушай, ты вопросы не задавай, здесь, блядьнахуй, каждый день такое видишь – волосы дыбом встают.

Я с уважением посмотрел на его бритый череп: не знаю-не знаю…

– Ну, так что?

– Что «что»? Говорю вам…

– Где работаете? – мент так же резко перешел обратно на «вы».

Я ответил.

– Неплохо.

– Не жалуюсь.

– Страховка есть?

– Конечно.

Меня начинала разбирать злость, тупая, как мигрень.

– Послушайте, что я нарушил?

– В смысле?

– В прямом – едем с семьей, говорю в который раз, в Донецк, к друзьям, трезвые и пристегнутые. Если хотите – я могу пройти тест, но учтите…

Внутри мента что-то выключилось. Он смел с торпедо мои документы, несколько секунд внимательно поглядел на них, после чего небрежно бросил мне на колени и пружинисто выпрыгнул на улицу.

– Счастливого пути.

Я вернулся в автомобиль, успокоил своих, неспешно сложил документы в специальную сумочку. Пристегнулся, включил зажигание, левый поворот и выехал на дорогу. В зеркало заднего вида я увидел, как похожий мент ленивым махом жезла остановил следующего водителя, которому я немедленно и очень искренне посочувствовал. Я продолжал следить за старлеем до тех пор, пока нас надежно не спрятал от него дорожный изгиб.

Мы приближались к гигантскому, вырубленному из бетона слову «ЕНАКИЕВО».

«Нет, ну а хули ты хотел, – подумал я – место такое. Аномалия».

Шмара

Патруль ГАИ остановил меня за циничный разворот в неположенном месте без пересечения сплошной. У меня теперь такая машин(к)а, что можно в кухне развернуться – тоже без пересечения. Действительно нарушил, но без создания аварийной ситуации и прочих опасных штук – присягаюсь. Поэтому когда юный лейтенант подошел к моему малолитражному Боливару, я уже вышел, вынул документы и покорно склонил голову, демонстрируя истовое раскаяние и смирение всем своим двухметровым естеством. Лейтенант пробурчал фирменную гаишную мантру «нарушаем» и попросил меня присесть в салон служебного «Приуса».

Открыв дверь, я увидел на переднем пассажирском сиденье ментомобиля девушку, которая тотчас принялась с пристрастием меня рассматривать. Его напарник тихо сидел рядом со мной на заднем сиденье. Лейтенант устало плюхнулся на водительское место и уткнулся в мои документы. Я решил взять инициативу на себя:

– Офицер, я все понимаю – нарушил. Свою вину не отрицаю. Просто ступил, простите.

Лейтенант повернулся:

– Да уж, такое ощущение, правила не для вас писали.

– Виноват.

– Ну раз виноваты, то сейчас мы составим протокол и выпишем вам минимальный штраф. Четыреста. Двадцать. Пять. Гривен.

Последние четыре слова лейтенант произнес нарочито раздельно и четко, вербализовав прозрачный намек на взятку. Я решил сделать вид, что ничего не понял:

– Ого. Но, знаете, я был бы вам весьма признателен, если бы вы, с учетом раскаяния и признания вины, ограничились административным предупреждением в этот раз. Ведь это возможно, насколько мне известно.

– То есть я разворачивался, останавливал вас только для того, чтобы предупредить?

– Ну да, конечно. Закон ведь разрешает. Нарушение не грубое. И не рецидив.

Лейтенант снова повернулся, посмотрел мне в лицо, застывшее в неестественно дружелюбной гримасе, и, тыча пальцем в карточку водительского удостоверения, спросил:

– У вас в Луганске все такие наглые?

– Поверьте, есть куда наглее.

– Так вы все-таки оттуда?

– Какая разница, откуда я. Я законопослушно живу в Киеве, работаю…

– Кем?

– Журналистом.

– В газете «Факты»?

– С чего вы взяли? Или я как-то ассоциируюсь с контентом?

– Ну, есть газета такая. Популярная.

– Это, безусловно, аргумент. Нет, я не работаю в газете «Факты». Я сотрудничаю с другими изданиями.

– Ну если так, тогда быстро составляем протокол, вы его подписываете и едете дальше.

– Хорошо, как скажете. Полагаю у вас есть материалы видеофиксации правонарушения?

Я специально задал этот вопрос, так как не увидел в «Приусе» видеорегистратора. Лейтенант снова обернулся.

– Это зачем?

– Для суда.

– Для какого суда?

– Для самого гуманного в мире – украинского.

– А вы что – собираетесь обжаловать протокол?

– Конечно.

– Но ведь вы только что все признали.

– Я и сейчас признаю.

– Тогда зачем вам видеофиксация?

– Я же сказал – для суда.

– Но вы же виноваты!

– Безусловно.

– Так а суд зачем?

– Судиться чтоб. Мое право. Вы же собираетесь выписать мне штраф, который я не хочу платить.

Лейтенант явно застрял в семантическом капкане и тщетно пытался оттуда выкарабкаться.

– Но ведь вы только что сказали, что нарушили.

– Я и сейчас не отрицаю…

– Ну вот!

– …но в суде буду.

– Почему?

– Потому что если вы меня просто предупредите, никакого суда не будет, но если впаяете штраф, то я буду требовать доказательств правонарушения, которых у вас нет – видео или свидетелей.

– Ха, свидетелей мы найдем.

– Например, каких?

В этот момент блондинка обернулась ко мне и хриплым, рабочим голосом произнесла:

– Например, я свидетель.

Одновременно с ее словами по салону «Приуса» разлился тяжелый пивной «свежак».

– А вы, простите, кто? И что вы делаете в салоне служебного автомобиля?

– Я – юрист. Практикующий. Так что не умничайте здесь.

– Рад встретить коллегу, но вы не ответили на вопрос. Я не пойму: сейчас все экипажи оснащают практикующими блонд… простите, юристами подшофе? Я вас сфотографирую, леди.

Лейтенант, видимо, поняв, что разговор переходит в неудобное для них русло, быстро сунул мне мои документы и попытался закрыть обзор:

– Не нужно ее фотографировать. Она против.

– Офицер, у нас свободная страна, я нахожусь в автомобиле, который милиция купила, в том числе и за мои деньги. Поэтому я буду фотографировать, снимать на видео и вообще делать все, что не запрещено законом.

– Вы со мной говорите так, будто вы мой начальник.

– Погодите, я еще вашим министром стану, – бухая ментовская блондинка меня взбесила, и я решил немного поизмываться, – если захочу.

– Министром чего?

– Внутренних дел.

– Ха! Я в тот же день уволюсь.

– Я вам это гарантирую.

– Может, хватить умничать?

– Может, хватит швыряться друг в друга гипотетикой?

– Что?

– Всего доброго, спасибо за предупреждение.

Я открыл дверь и вышел.

– Ты, клоун, в следующий раз тише будь, – тихо сказал мне вслед лейтенант.

– А ты реже шмар вози в служебке, – парировал я и направился к своему автомобилю.

Уже подходя, я услышал, как за спиной хлопнула дверь и раздался истошный крик:

– Ктооооо шмара?! Ты кого, сука, шмарой назвал!

Блондинка, цокая по брусчатке каблуками и виляя треугольной задницей, обогнала меня и преградила путь.

– Ты, пидор, кого шмарой назвал?

– Вас.

– Я похожа на шмару?

– Мне кажется, да. Хотя я давно их не видел.

– Похожа?!

– Да.

– Пидор! Докажи!

– Доказать что?

– Что я шмара!

– Разве существуют какие-то официальные критерии?

Она ткнула меня в грудь кулаком.

– Ты не умничай, сука! Докажи, что я шмара!

– Как?

– Заплати мне!

– Послушайте, леди. Вы определенно пьяны. Я даже ментам не плачу, не говоря уже о женщинах.

– Пидор ебаный!

– Мне кажется, вы чересчур подвержены гомофобии. Практикующему юристу не к лицу…

В этом месте шмара извергла из своих недр истошный рев, вокруг нас начали скапливаться зеваки. Лейтенант, увидев, что его нетрезвый ручной юрист сейчас наверняка соберет аншлаг в центре Киева, подбежал, схватил ее за руку и силой усадил в «Приус».

Я наконец вернулся в свою машину, пристегнулся и уже было собирался тронуться с места, как в открытом окне появилась голова изрядно заебавшего меня лейтенанта.

– Тебе, блядь, повезло. Я мог бы забрать тебя в райотдел и оформить.

– За что?

– За оскорбление.

– Кого?

– Девушки, которую ты назвал шмарой.

– Это разве преступление – назвать пьяного человека шмарой?

– Да.

– Простите, вам уголовное право и процесс преподавали, офицер?

– Ты не умничай, умник, бля. Вышел и извинился перед девушкой.

– Не стану. Вызывай опергруппу. УВБ не забудь тоже. А я пока в прокуратуру позвоню, на горячую линию.

– В прокуратуру, значит?

– Да. Нехуй катать пьяных жаб в служебных машинах и позволять им строить граждан. Башку убери, мачо.

С этими словами я включил драйв и уехал. Преследовать меня никто не стал.

Я бы не сказал, что описанный мною инцидент произвел на меня какое-то негативное впечатление. Все нормально. Все, как обычно. У людей – выходной, у ментов – работа. У шмар – субботник.

Некоторые вещи имеют свойство не меняться никогда.

Гога

Мой бывший приятель и одногруппник Гога, в миру Александр Филиппский, будучи восемнадцати лет от роду, на спор 6 (шесть) граненых стаканов коньяку в себя вливал, после чего мирно опадал на руки друзей и засыпал сном мертвецки пьяного младенца.

Поглощение алкоголя в парадоксальных, с точки зрения токсикологии, дозах – национальный спорт Донбасса. В свое время я тоже был неоднократным соискателем пояса интерконтинентального чемпиона в этой сфере и очень хорошо представляю, каково это – выпить пять литров пива и только после этой интродукции ехать бухать.

Гога был сыном директрисы местного вещевого рынка, поэтому мог позволить себе и коньяк, и карточные игры на деньги. Кроме того, он постоянно репрезентовал нам новинки турецкого легпрома, а с октября по апрель носил шикарное кашемировое пальто цвета «бордо» в сочетании с высокой норковой шапкой.

Шапка была несколько великовата для Гоги, физически ограничивая ему и без того скудный кругозор, поэтому бабушка связала широкую полосу из белых шерстяных ниток и пришила ее по внутреннему диаметру шапки, чтобы та не сползала. Но поскольку в процессе интенсивной носки этого культового предмета гардероба шерстяной уплотнитель подвергался постоянному трению о Гогин череп, то очень скоро из него «выстрепалась» нитка, похожая на длинную седую прядь, в связи с чем Гоге было временно присвоено погоняло Седой.

О борьбе Гоги с нитью можно снять сериал. Трезвым он снимал шапку и аккуратно прятал непослушную нить в ее шерстяных внутренностях. Но в состоянии «гофре» эта манипуляция была ему не по силам, поэтому он просто сдувал нитку с лица, словно назойливую муху.

Однажды после утренней лекции мы с одногруппниками зашли в буфет третьего корпуса и обнаружили Гогу в компании пары десятков пивных бутылок, добрая половина из которых была пуста. К нашему приходу Гога уже успел стать Седым – оттопырив нижнюю губу, он дул себе на лицо и предлагал редким посетителям буфета «покатать в секу».

Узрев нас, Гога-Седой, «ф-фыкая», предложил присоединиться к нему. Мы присели, оперативно помогли ему окончательно решить пивной вопрос и начали думать, чем заняться дальше. И здесь моего друга, чей отец работал главврачом одной из городских поликлиник, посетила дерзкая идея – поехать в сауну с бассейном, которыми был оснащен оздоровительный комплекс при поликлинике. Он быстро позвонил отцу, и тот быстро дал разрешение на оздоровительные процедуры для респектабельных студентов юрфака.

Быстро поймав такси, уже через пятнадцать минут, как можно более незаметно для окружающих придерживая расслабленного донельзя Гогу за локти, мы топтались в холле поликлиники, наполненном страждущими. Докупленное пиво было надежно спрятано в сумки, рюкзаки и переложено конспектами – чтобы тара не звенела.

Путь к заветному оздоровительному комплексу преграждал всего один форпост – регистратура. Думаю, всем вам хорошо знаком стандартный типаж сотрудницы регистратуры. По сути, это обычная вахтерша со всем присущим ей ворохом психических недугов, сильно усугубленных правом ношения белого халата.

Приготовив студенческие билеты и предъявив их дежурной горгоне, мы по одному прошли через турникет. По другую сторону редута остался только покачивающийся, как будто плывущий по волнам Гога. Мы несколько раз махнули ему – дескать, давай, проходи уже. Наконец Гога снялся с невидимого ручника и решительно направился к окошку регистратуры.

Седая нить то и дело ниспадала на его лицо, он нервно сдувал ее утробным ячменным перегаром, полы кашемирового пальто, разлетаясь в стороны, реяли шелковыми алыми парусами подкладки.

Подойдя к окошку, Гога глубоко погрузил руку во внутренний карман пальто и вынул оттуда карту «король червей» – единственный документ, которым он располагал. Именно его он гордо предъявил оторопевшей сотруднице регистратуры, после чего, с трудом преодолев турникет, воссоединился с коллективом.

Воссоединившись, Гога первым делом поинтересовался, куда это мы приехали, а когда узнал, что в сауну, то прокомментировал этот факт одним-единственным предложением:

– А нахуя, там же жарко.

Словом, париться и плавать нам пришлось без Гоги, который, вонзив в себя еще литр пива, мирно уснул в предбаннике прямо в пальто и шапке. Время от времени, ворочаясь во сне, он рефлекторно сдувал с лица непослушную седую нить.

Через 20 лет в нашем городе началась война. Гога, как и полагается дипломированному сыну директора вещевого рынка, поступил на службу в прокуратуру т. н. «ЛНР», одно из самых прибыльных рыночных предприятий юной «республики». Отжимает с коллегами квартиры, дома и деньги. В том числе у бывших одногруппников и сослуживцев. Работает предателем, в общем. Такое случается.

Высшая несправедливость летнего периода

– это когда у твоего сына каникулы, а у тебя нет. Особенно в тот волшебный временной промежуток, когда с вами обоими происходит удивительная метаморфоза, и вы из просто папы и просто сына превращаетесь в лучших друзей.

Надеюсь, вы знаете, как это бывает: у вас пропасть общих тем и увлечений, вы понимаете друг друга даже не с полуслова – с полувзгляда, вам чертовски интересно друг с другом, и плевать, что стать плечом к плечу в буквальном смысле этого выражения вы сможете еще очень нескоро. Вы вместе составляете плей-листы, вместе выбираете mustreed-книги, обсуждаете кинопремьеры. У вас даже есть свое тайное рукопожатие.

Вы – друзья. Во всей перфектной чистоте значения этого слова. Именно с этого момента вы начинаете ощущать нехватку времени, которое можно было бы с удовольствием потратить на общение, пусть даже кажущееся всем окружающим бессодержательным и легкомысленным.

Сегодня, ближе к полудню, волевым усилием приостановив работу (а ее можно приостановить только так), вытащил младшего на обед. Собственно, «вытаскивать» никого не пришлось, так как через три минуты после звонка – «Сына, а не перекусить ли нам?» – мое чадо, волевым усилием приостановив «Майнкрафт» (а его можно приостановить только так), стояло возле подъезда, умытое, одетое и в бейсболке. Приехали в кафе, заказали суп, салат и пиццу, начали общаться. В кафе было прохладно и практически пусто. Обсудив все организационные вопросы, накопившиеся за четыре с половиной часа вынужденной разлуки, переключились на обсуждение музыкальных видео, транслировавшихся на телевизионной панели.

Обстебали какого-то томного попсовика, придумав ему, наверное, тысячное оскорбительное и неполиткорректное прозвище. С недоумением просмотрели видео, авторы которого решили «креативно» освежить нетленную No Good тех самых The Prodigy, что папа отслушал еще в 97-м, а сын – пятнадцатью годами позже. Немного побрюзжали, мол, современное ТВ – дрянь, музыка не true и как же плохо, что концерт Motorhead отменили. Плавно и нелогично перешли к Black Books, после чего еще минут пятнадцать смеялись в голос, вспоминая самые удачные гэги, затем переключились на «Автостопом по галактике», немного поспорив, что лучше – фильм или книга, вернулись к «Майнкрафту» и аффилированным с ним проблемам, доели свой обед и попросили официанта принести счет.

И в этот момент произошло нечто совершенно невероятное.

Когда мы, рассчитавшись, встали и уже собрались уходить, из-за соседнего столика, где заседала юная хипстерская компания, поднялся парень лет восемнадцати, подошел к нам и сказал дословно следующее:

– Респект. Вы – хороший отец. Я бы хотел, чтоб и у меня такой был.

Я растерялся и не нашелся, что ответить. Впечатление такое, как будто тебя одновременно ударили по макушке кувалдой и вручили Нобелевскую премию. Меня, конечно, не били кувалдой, да и Нобелевка мне, по всей видимости, не грозит, однако ощущение примерно такого порядка. Покраснев и скомкано поблагодарив его, я зашел в туалет и плеснул в лицо холодной водой. Через минуту кровь немного отлила, и вот о чем я подумал.

Весь накопленный в течение моей жизни опыт свидетельствует лишь об одном: все продаются и все предают. Все, кроме родных. Если тебя не продали, значит, ты просто оказался важным активом, чей номинал выше цены, которую могли бы предложить за твою голову. Если всегда помнить об этом, то можно и нужно выстраивать коммуникацию с окружающими с позиции собственной правоты и только. Немудрено, что в свете подобного отношения к людям ты наверняка прослывешь мизантропом, негодяем и сволочью. Но это ерунда. Можно слыть каким угодно человеком, можно быть каким угодно человеком…

Но отцом нужно быть хорошим.

Оголтелый оптимизм

Два дня изо всех сил сдерживал себя, пытаясь не выносить на люди банальное бахвальство своим чадом. Это свойство присуще всем без исключения отцам в равной мере, а тех, кому оно не присуще, таковыми вряд ли можно назвать.

Знаю я нескольких парней с чистой совестью и стабильным пульсом, которые там врага вручную свежевали, но после вопроса «как малой?» начинали плыть и нести милую эмоциональную сентиментальщину.

Главное счастье отцовства, видимо, и заключается в самой возможности подобных метаморфоз. Всем нам порой нужно побыть просто людьми, со всеми неудобствами и преимуществами данной кондиции. Вот и я решил.

Позавчера, в пятницу, я забрал джуниора из школы, и мы поехали на «круглый стол» на Хрещатик. Младшему, в силу специфики деятельности отца повидавшему практически все телестудии столицы, была вручена банкнота и официальная пропозиция развлечь себя чем-нибудь легальным. Наши пути на время разошлись.

После ивента я со своим другом Денисом вышел на улицу и увидел моего малыша в холмсовском пальто-разлетайке, прогуливающегося перед Украинским домом.

Здесь нужно рассказать, что представляет из себя мой, так сказать, наследник, все наследство которого отжали смердящие псиной представители русского мира, к которым он относится со спокойной брезгливостью – как к мухам.

Влад – 12-летний юноша, примерно 170 см роста, худощавого, но не субтильного телосложения. До переезда в столицу 6 лет занимался единоборствами. Официальный участник Евромайдана в Луганске – помогал нам пытаться убедить конченых не предавать Родину, иначе с неба польется раскаленный металл. Не услышали нас конченые, и металл излился, унеся с собой жизни многих конченых, а также глухих и невнимательных людей.

Эстет, англофил, ценитель качественной музыки, литературы и британских ситкомов. В характере доминируют черты мамы, то есть положительные: сдержанность, дипломатичность, вежливость и умение избежать конфликта.

Когда мы подошли к автомобилю, Влад радостно поприветствовал Дениса, мы немного поболтали, после чего Денис ушел в метро, а мы уселись в автомобиль. И только тогда джуниор сказал мне:

– Пап, я подрался в переходе.

У меня «упало».

– Кто тебя побил?! Куда ударили, покажи. Что-то отобрали?

Младший виновато посмотрел на меня и показал мне правый кулак. Костяшки были красными.

– Не понял.

– Меня никуда не ударили и ничего не отобрали. Посмотри, пожалуйста, пальто не в крови?

Я оглядел его.

– Да нет, вроде. Так, рассказывай.

Выяснилось следующее. Пользуясь вынужденным одиночеством и папиной банкнотой, джуниор отправился побродить по «Глобусу» и съесть «БигМак»-меню.

Так уж совпало, что в тот самый момент, когда он спускался в подземный переход, там проходило выездное заседание клуба поклонников творчества им. Владимира Асмолова. Упоротые всем, чем только можно упороться, члены клуба, чинно восседая на кортах, воодушевленно мычали друг другу о вечном.

Увидев Влада, один из «членов» наметанным глазом безошибочно цинканул в нем малолетку и исполнил ритуал, который в Донбассе называется «доебаться ни с хуя». Прихватив младшего за рукав, он попытался затянуть его в менее людное место и отобрать ценные вещи, на что тот, вынув из ушей наушники, вежливо спросил: «Простите, в чем дело?» Асмоловец не счел нужным ответить на данный вопрос и продолжил реализовывать свой преступный умысел, направленный на совершение хулиганства, а возможно, и грабежа.

Младший попытался убедить хулигана не нарушать его приватность, но тот не реагировал и уже очень скоро совершил роковую ошибку, пообещав, используя грубую нецензурную брань, совершить сексуальное насилие над родителями Влада, то есть над мамой и мной. В данный момент, по свидетельству джуниора, у него «резко испортилось настроение», и с двух ударов он потушил агрессора, разбив последнему нос в кровь и усадив его на пятую точку. Конфликт привлек внимание окружающих, кто-то позвал охрану, которая после непродолжительного разбирательства забрала с собой пускающего кровавые сопли лузера, а младшего отпустила восвояси.

Когда сын закончил рассказывать, на несколько секунд в салоне воцарилась тишина. Младший взволнованно прикоснулся ко мне:

– Пап, ты не злишься? Прости.

– Нет, сына. Я не злюсь. Я горжусь тобой.

– Правда?

– Ну, конечно. Ты все правильно сделал. Давай «пять».

Я протянул ему ладонь, джуниор увесисто хлопнул по ней.

И в этот момент я четко осознал, что тыл у нас гораздо крепче и надежнее, чем казалось. С каждым новым днем он будет становиться все крепче, надежнее, и однажды наступит день, когда все поменяется местами: тыл станет авангардом – спокойным, сдержанным, но беспощадным к врагам.

В общем, так или иначе мы обречены на победу, друзья. Вы уж простите меня за столь оголтелый оптимизм.

Psycho

Статистика утверждает, что каждый пятый человек в мире страдает каким-либо психическим расстройством.

Это примерно 450 миллионов. Вдумайтесь, 450 миллионов натуральных психов бродят по грешной земле, и, что самое печальное, нет никакой гарантии, что ты – не один из них. Потому что, как известно, чрезмерная уверенность в твердости и здравости собственного рассудка свидетельствует, скорее, об обратном. Этим небесспорным, но, безусловно, изящным выводом я и увенчаю преамбулу своего нового поста.

У меня, как и у многих из вас, есть соседи. Разные люди. Очень разные.

Допустим, прямо напротив нашей квартиры, в однокомнатной, живет бабушка. Она не так давно обосновалась у нас. Наверное, дети перевезли ее поближе к себе, в город, купив здесь жилье. Сейчас так многие делают.

Раньше в этой квартире жил очень рельефный молодой человек – бодибилдер. Каждое утро и вечер, груженный невероятных размеров сумкой, он уходил в зал. Необъятный, спокойный и вежливый, как синий кит. Затем к бодибилдеру пришла жить девушка с чудным голосом, в чем мы убедились во время их затянувшегося брачного сезона, когда от ее утробных воплей из нашего кухонного гарнитура время от времени выпадала посуда. Порой складывалось ощущение, что он использовал ее не только как самку, но и как тренажер. Это нормально, ведь во время секса задействуются десятки мышц. Зачем же упускать возможность лишний раз что-либо прокачать? Любовь и спорт в жизни качка всегда идут рука об руку, и кто знает, где та призрачная грань, что разделяет их.

Мы зовем ее «Анатолий!» – бабушку. Именно так – с восклицательным знаком. Почему? Все просто. Официально представиться при въезде она нужным не сочла, поэтому мы решили называть ее по первому услышанному от нее слову. Этим словом и оказалось имя «Анатолий», которое бабушка благим матом орала с балкона бог весть кому в течение получаса. Да и был ли кто, до сих пор точно не известно. В конце концов, если ты хочешь просто поорать с балкона, столь насыщенное гласными звуками «Ана-ааато-ооо-ли-ииий» подходит как нельзя лучше. Это да.

Живем мы с ней мирно. В основном. Время от времени «Анатолий» приносит счета и рекламные флаера, а также имеет привычку выбрасывать наши мусорные пакеты, которые мы, бывает, выставляем за дверь вечером, чтобы утром отнести в контейнер. Мусоропроводом мы не пользуемся из эстетических соображений. Однажды эта прекрасная соседкина привычка стоила мне практически новых замшевых ботинок, которые я обрабатывал жутко вонючей водоотталкивающей пропиткой на лестничной площадке. Закончив, я оставил их на коврике возле двери на пару минут, чтобы стойкое амбре химикалий немного выветрилось. Этой пары минут «Анатолию» оказалось более чем достаточно, чтобы обнаружить ботинки, идентифицировать их как мусор и уволочь в неизвестном направлении. А еще несколько раз «Анатолий» порывался несанкционированно проникнуть в нашу квартиру: «ну дайте хоч подивитися, шо за ремонт у вас», однако я тактично отказывал, сетуя на некую незавершенность работ и намекая на гипотетические – официальные – «входини», которых, естественно, никогда не случится.

В соседней с «Анатолием» квартире проживает молодая семья с ребенком и родителями. Общение с этой ячейкой общества мы также минимизировали по умолчанию ввиду отсутствия сколь-нибудь общих тем для оного. Единственное исключение – их гиперактивный дедушка неопределенного рода занятий и возраста. По моей версии – что-то около шестидесяти. Очень, блядь, радушный и настырный человек – как щенок. Периодически требует отвезти его на дачу собрать виноград. На намеки, что нам это виноград незачем, не реагирует. Когда мы случайно сталкиваемся на площадке, он постоянно что-то советует, предлагает или настоятельно рекомендует: купить картошку, помидоры и баклажаны, которые якобы буквально только что привезли из колхоза его знакомые азербайджанцы, пойти прогуляться – «погода такая хорошая – сходите прогуляйтесь», ну или просто несет откровенно бессвязную ерунду.

Мы зовем его «Маньяк».

Недавно утром он, стандартно для этого времени суток облаченный в банный халат, носки и туфли, ожидал лифт. Похоже, азербайджанцы снова привезли что-то очень необходимое. В этот момент я вышел из квартиры, и нарочито медленно, чтобы избежать совместного вояжа, закрывал дверь. Увидев меня, он улыбнулся так, будто я когда-то спас ему жизнь:

– Доброе утро.

– Доброе.

– А я за картошкой. Картошку такую хорошую привезли во двор. Не знаю, правда, чья, но очень хорошая. Кстати, вы не будете возражать, если мы как-то оформим наш подъезд?

Я, наверное, уже давно должен был привыкнуть к его вербальным эскападам, однако до сих пор не смог. Да и как обычный человек может в восемь, мать его, утра связать в единую логическую цепочку картошку и оформление подъезда?!

– Прошу прощения, что?

– Оформим. У меня есть знакомый художник. Он может разрисовать стены. Красиво было. Чтоб. Наверное, придется сброситься деньгами – ну, на краску там, на прочие принадлежности, но зато красиво будет. Цветы или пейзаж. А!..

Какое-то время я не могу здраво оценить свое отношение к происходящему. Что вообще происходит? «Маньяк» не умолкает.

– А картошку возьмите – хорошая!

– Мы практически не едим ее.

Похоже, эта фраза его еще сильнее раззадоривает.

– Ха! Мои тоже на макаронах, а внучка – на гречке. Ничего, кроме гречки, не ест. Давай гречу и все тут! Шесть лет, метр тридцать уже. А английский как знает! Болтает свободно…

В этот самый момент Бог вспоминает обо мне и присылает лифт. «Маньяк» забегает в кабину.

– Вы едете?

– Спасибо. Я пешком. Так полезнее.

– Здоровье, конечно. Полезно. Это нам, старикам, уже… В общем, вы подумайте насчет цветов, красиво же…

В этот самый момент Бог закрывает двери лифта, и энергичный речитатив «Маньяка» сливается с его удаляющимся гулом. Я слышу, как он останавливается на первом этаже, двери открываются и через несколько секунд закрываются. Нажимаю кнопку вызова.

Итак, статистика утверждает, каждый пятый человек в мире страдает каким-либо психическим расстройством. Это примерно 450 миллионов. Вдумайтесь, 450 миллионов натуральных психов бродят по грешной земле, и, что самое печальное, нет никакой гарантии, что эта цифра основательно не занижена.

Цыбы

Некогда друг мой Саня Заварзин, недавно отбывший на ПМЖ в Москву, чтоб посвятить остаток жизни служению в фармацевтической компании своего зятя-индуса, вырос в Каменном Броде в семье коренных луганчан – архитектора и учительницы.

Жили они в частном доме напротив бывшего кинотеатра «Родина» и жили по совковым меркам неплохо – свой дом, автомобиль. Однако Сашкин отец рано умер, поэтому вскоре им пришлось научиться выживать на скудную материну зарплату и случайные заработки Сани, который, учась на музпеде, периодически шабашил лабухом в местных кабаках. Я любил бывать у них дома – меняться книгами, слушать Роберта Фриппа и пить душистое, шибающее прямо в центр мозга домашнее вино. На фоне посконно-пролетарского Камброда Заварзины выглядели белыми воронами: были вежливы, интеллигентны, сдержанно, но со вкусом одеты.

Их соседи, тоже коренные луганчане по фамилии Цыба, были на порядок зажиточнее. Однажды Цыбы пригласили Заварзиных на празднование дня рождения кого-то из членов семьи – уже не помню кого именно. Те, тщательно помозговав, приготовили подарок, отвечающий их собственным представлениям о вкусе и правилах хорошего тона. Так вот, в качестве подарка в арт-галерее на Московской была приобретена репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом бору» в массивной резной раме. Праздник отшумел, и вот как-то Саша, будучи в гостях у младшего из Цыб – Виктора, – отправился по нужде в туалет, располагающийся, как и водится, на отшибе огорода. Собственно там, внутри, над самым «сральником» мой друг и обнаружил свой подарок – шикарную репродукцию картины Шишкина «Утро в сосновом бору». Все бы ничего, в сортире так в сортире, можно и переморгать, но коренной луганчанин, сын и внук коренных луганчан Витя Цыба таки дожал Саню, когда, смеясь и попердывая, продемонстрировал, для чего именно в отхожем месте была устроена экспозиция нетленки знаменитого русского художник.

Все оказалось очень просто. Каждый раз, справляя малую нужду, мужская половина семьи Цыб состязалась в том, «кто выше ссыт». Победителем, соответственно, считался тот, кто струей попадал в верхнего медведя или выше.

…В общем, Саня уехал. Сначала в Киев, затем в Москву, так и не обретя в достаточном количестве тепла и спокойствия в городе антиподов.

Ночлег

…а вчера вечером вышел перекурить.

В подъезд. У нас там что-то вроде курительной лаунж-зоны оборудовано. Большая жестяная банка из-под «Нескафе Голд», наполненная окурками таких же жертв этой нездоровой аддикиции, ну и форточка открыта в качестве отдушины.

Подошел, прикурил. Затянулся, выдохнул дым в отдушину. Хорошо.

И здесь слышу чье-то сопение. Гляжу, а прямо в лестничном пролете, на ступеньках, спит человек. Беспокойно так спит, сопит тяжело.

– Эй, – интересуюсь, – дружище, у тебя все в порядке? «Скорую», может?

– Не нужно, – отвечает человек, – я просто на автобус опоздал. На рабочий.

– А. Это все меняет. Как говорится, «рабочий автобус уехал без нас». Что ж ты на ступеньках прямо? Может, что-то более горизонтальное поищешь?

– Да мне нормально.

Тоже верно – у каждого своя планка комфорта.

– Ну ок. Ты прости, сам понимаешь, по объективным причинам предоставить ночлег не могу. Тебе, может, нужно что?

– Нет, спасибо, – человек перевернулся на другой бок и снова шумно засопел.

Я докурил, затушил окурок в банке.

– Дружище, – говорю, – прости, что снова бужу, но у меня к тебе одна просьба. Ты только не насри здесь, если можно. Договорились?

Он молча и торжественно поднял руку, дескать, «присягаюсь, сэр».

– Вот и ладно. Доброй ночи.

– Угу.

На том и расстались. Утром незнакомца уже не было. Видать, ушел ждать свой призрачный рабочий автобус. Но главное – слово, данное мне накануне, он сдержал, я на всякий случай проверил.

Боже, храни бичей, ибо даже среди них случаются поистине приличные и респектабельные люди. И еще грибников храни. Сейчас осень – у них самый цимес.

Яма

Мы переехали в Ворошиловград в марте 1987-го.

На следующий после переезда день родители разрешили прогуляться во дворе, предупредив, что в областном центре нужно быть особенно благоразумным и осторожным, потому что такова специфика большого города.

Благоразумие и осторожность никогда не входили в перечень моих добродетелей, поэтому, едва выйдя из подъезда недостроенной тогда еще тринадцатиэтажки, которая заселялась людьми по мере сдачи в эксплуатацию новых секций, я провалился в яму. По плечи. Думал, просто лужа. В Сватово, где мы жили до Ворошиловграда, лужи существовали отдельно от ям.

Вернулся домой, сдался властям, мгновенно получив от мамы строгий выговор, и пошел читать.

На следующий день я оделся в выстиранную, высушенную на батарее одежду и предпринял еще одну попытку прогуляться во дворе. Обойдя вчерашнюю яму, я немедленно угодил в другую – еще более глубокую, грязную и тоже замаскированную коварными строителями под лужу.

Вернулся домой, сдался властям, получил от мамы еще один строгач в связи с необходимостью внеплановой повторной стирки и пошел читать. Уснул.

Проснувшись и позавтракав, я снова хотел было выйти во двор, но, поглядев в окно и убедившись, что тепло и благодать внезапно не наступили, сразу взял книгу и пошел читать.

Временами окружающий упадок направляет твою жизнь в правильное русло. Главное – вовремя это понять.

Транзит

Меня никогда не покидало ощущение, что в этом мире все может быть гораздо проще, нежели есть на самом деле. Ведь, если разобраться, в сущности своей жизнь – это аркада, восьмибитная, незамысловатая и чрезвычайно простая в обращении, если, конечно, ты не имеешь привычки все усложнять, настойчиво выбирая условный hard level в ее меню. Однако именно в этом и состоит ее высшее лукавство – простые и легкопроходимые уровни никому не интересны. Я, между прочим, сам не исключение.

Так и живем – изо дня в день продираясь сквозь буреломы собственного высокомерия, тщеславия и чванства, срывая ногти об иллюзорные преграды, оставляя на их шипах лоскуты плоти и расплачиваясь за свой несуразный выбор единственной валютой, которую признает бесконечность, – временем.

На каком-то этапе жизни ты понимаешь, что львиную долю отданного непонятно кому и зачем времени ты с легкостью мог бы и не отдавать, аккумулировав его таким образом для тех, кто действительно в нем нуждается. Безусловно, ты бы не стал столь коммуникабелен, податлив и популярен в своем кругу, твой список контактов был бы, как минимум, вполовину короче, а телефон не взрывался бы ежеминутно требовательными, настырными позывными. Зато ты наверняка успевал бы следить за тем, как растет твой ребенок, а жена из неуверенной инфантильной девчонки превращается во взрослую самостоятельную женщину, ты отчетливо видел бы бездну между словами «друг» и «знакомый», в конце концов, ты бы в деталях помнил каждый прожитый с по-настоящему близкими тебе людьми день. Слишком много, невообразимо много «бы» могло «бы» стать не просто промотанным хронометражем, а наследием, осязаемой частью твоей жизни, которая, тем не менее, как известно, никаких сослагательных наклонений не приемлет.

Каждый новый день расстилает перед тобой новые горизонты, и все, к чему ты стремился еще вчера, ради чего вгрызался в гранитную породу судьбы, на деле оказывается лишь транзитной точкой, одной-единственной точкой из почти бесконечного числа подобных ей. Да, пожалуй, именно так.

Однако один из горизонтов неизбежно станет последним, и твой личный транзит из прошлого, которого уже нет, в будущее, которого уже не будет, завершится. Очень важно понять это как можно раньше.

Поэтому когда это случится и кто-то из невидимых небесных клерков вычеркнет мое имя из своего тертого гроссбуха, единственное, по чем я действительно буду скучать, – это по своей семье.

Ну, и еще, может быть, по клубнике.

Любовь

…и вот именно в тот момент, когда ты уже почти ощущаешь себя в безопасности, значительная часть твоих личных точек расставлена окончательно и бесповоротно, а жизнь, вырулив наконец из затейливо переплетенных между собой узкоколеек, стелется безупречной манящей магистралью, в этот новый, восхитительный и еще толком не обжитый мир врывается любовь.

Она атакует молниеносно и безжалостно – сразу по всем фронтам и направлениям, густо накрывает огнем, обволакивает дымом и, словно не замечая, сметает казавшиеся такими несокрушимыми редуты.

С ней невозможно заключить перемирие или вымолить хотя бы секундную ничтожность передышки. Она не признает белых флагов, контрибуций и не берет пленных.

Она – совершенное, непревзойденное, поистине божественной силы оружие индивидуального поражения, коктейль из гнева и благодати Господних, смешанный в только ему одному известных пропорциях.

И ей плевать, ждал ли ты, готовился ли ко всему этому – любовь не нуждается в инвайтах.

Она просто входит, насаживает твое сердце на острие своего штыка, и вот ты лежишь посреди испещренной тлеющими воронками магистрали и смотришь в ставшее каким-то совершенно иным – близким и необыкновенно сочным – небо.

Растерзанный.

Угасающий.

Счастливый.

Непостижимая простота

Изувеченные и обескровленные. Опустошенные бесконечным ноябрем – бездомным псом, жадно обглодавшим бо́льшую часть осени и без остатка растворившим зиму в своей ненасытной утробе – наши капсулы-души, привычно обманутые первыми солнечными днями-уловками, слегка приоткрываются, стараясь впитать в себя максимальное количество тепла, которого заведомо будет мало, и любви, которая изначально обречена.

Похоже, именно эта осознанно иррациональная, безнадежная тяга к непостижимо простым вещам – например любви – и наполняет каким-то содержанием этот безотчетный, но обязательный к исполнению цикличный, как и вся наша жизнь, ритуал, больше похожий на нагромождение разновеликих ломтей безумия. Еще одно изобретение Бога – его изощренный стиль сложно не узнать.

Бог – крупье. Его единственная задача – вовлечь тебя в игру, ведь вне зависимости от твоего персонального результата казино всегда в выигрыше. Здесь нет никакого особого механизма, а тем более мошенничества – просто у Бога несоизмеримо больше времени и ресурсов, чем у кого бы то ни было. Поэтому он дает нам шанс насладиться самим фактом вовлеченности в процесс, сделать персональную зарубку на шкале вечности.

Ты подходишь к столу. Медленно и аккуратно – пытаясь не расплескать атмосферу – усаживаешься в кресло. Элегантным жестом, словно фортепианный клап, отбрасываешь верхнюю крышку лэптопа. Несколько мгновений – и в пространстве загорается видимая только тебе одному бледно-зеленая лампочка интеркома. Ты готов к приему, вербализации и ретрансляции – ты в игре.

И здесь реальность выплевывает прямо в центр твоей стерильной безукоризненности увесистую порцию дряни – об автоматчиках в центре столицы, о нефти, о дивидендах учителей, врачей и газосварщиков, а также о жизненно важном выборе, который ты должен немедленно сделать между непонятными тебе людьми с еще более непонятными планами и перспективами. Бледно-зеленая лампочка, глумливо мерцая, гаснет.

Бог не терпит конкурентов. Бог оффлайн.

Ты остаешься один. Тепло неумолимо ускользает. Любовь, еще секунду назад имевшая все шансы стать осязаемой, понятной и неотъемлемой частью тебя, прямо на глазах покрывается некротическими пятнами неопределенности.

Реальность – зло. Она убивает главное: непостижимо простые вещи.

В людях

…и на шестой день недуга я наконец вышел в люди. Много прекрасного открылось моему взору, еще больше – воображению.

Видел людей я, опавшие листья гребущих. Линялые оранжевые жилеты, пергидроль, роба, хна. Цепкие руки в грязных коммунальных перчатках, целлофан, мешки – весь инвентарь.

– Зачем гребете? – спрашиваю. – Ведь это чем-то там воспрещается.

– А ты кто такой? – отвечают.

– Я? Я жилец.

– Жилец. Так и живи себе спокойно.

– Но ведь если вы их сейчас сгребете, у нас газонов не будет.

– А что – до этого были?

– Нет, но…

– Иди похмелись, молодой человек, лица на тебе нет.

– Я болел.

– Тогда иди лечись. Не мешай людям работать.

Ушел. Думал, было, биту взять да положить всех штабелями прямо возле результатов их труда – за несбывшиеся газоны, за попранную родину, за веру в людей. Но не стал – ослаб. Запишите меня в штрейкбрехеры.

Видел мужчину я шумного. В парке, на лавочке. В правой руке емкость с кофе дымится, в левой – сигарета. Голова совсем по-птичьему набок – телефон к плечу прижимает. Громко говорит, слышно, фрикативно. Смеется. Увлечен беседой. Нога за ногу закинута, брючина высоко поддернута вверх. Носок сполз на туфлю, открыв на обозренье фрагмент ноги, покрытый светлым мехом. Его невидимый собеседник наверняка об этом не знает, хотя обязательно должен. Ведь образы первичны. Они информативнее слов. Как жаль, но это так.

Видел я женщину, странно скорбящую. Высока, стройна, не молода. Стопы перпендикулярны асфальту – каблук, лосины – все в стразах и золото-золото-золото. Кофта, короткая юбка, сумка, пальто – сплошь «леопард». Черная траурная косынка на голове. Здесь и добавить-то нечего.

Видел я шиномонтажника ебнутого. Отдельный разговор во-оо-обще. Машину забрал, почти неделю на приколе стоявшую, гляжу – колесо подспустило. Заехал к специалистам. Специалисты пьют пиво и воблу строгают.

– Простите, а можно давление в шинах проверить?

– Можно. Когда доедим.

– А сколько по времени?

– Ну, не знаю… Минут десять.

– У меня нет столько времени.

– Ну возьми сам подкачай – там, на улице, есть все.

– А не могли бы вы сами? У вас ведь написано «Без перерывов и выходных». Я же специально приехал.

– Ну а ты что – не понимаешь, как колесо накачать?

– Я многое понимаю, но не делаю. Допустим, гомосексуализм. Понимаю и даже представляю себе, так сказать, механизм процесса. Но не делаю. Не мое.

– Ну, тогда подожди, – склабится.

– Сколько?

– Тебе же сказали – минут пятнадцать.

Уехал. Тот случай, когда даже бита бессильна. К тому же ослаб.

Видел парк, не успевший убраться. Все силы сейчас на газонах. Которых не было, нет и не будет. Хотя так даже лучше, пожалуй. Определенно, так лучше.

Солнце калейдоскопом, жухлой листвы подушка.

«Все не так плохо, Серега».

Сияние

I.

Погожее летнее утро…

«Погожее»… Господи, какое гадкое слово, словно специально придуманное для того, чтобы испохабить все, что последует за ним. Воображение рисует стоящего у распахнутого окна человека с блаженной полуулыбкой и мечтательным прищуром. Человек одет в потрепанный домашний халат, в его правой руке – наполовину истлевшая сигарета, в левой – большая керамическая кружка в крупный фиолетовый цветок: ровно одна ложка кофе, ровно полторы – сахара, кипяток – точно по золоченый ободок. Комната тоже озарена наполовину: из мрака в сияние – четко два шага. Дерзкие рассветные блики гарцуют по рельефным граням чешского хрусталя, кучкующегося за стеклами вечного серванта из гарнитура Wohnzimmer Zeiteling производства некогда братской некогда страны ГДР. На стенах – пасторали, портрет бородача Хэма, африканская маска в форме идеального овала. В правом дальнем углу – гантели и акустическая гитара. Последней глубокой затяжкой человек сжигает сигарету до фильтра и долго, пачкая пеплом пальцы, тушит окурок в жестяной кофейной банке. Все так же мечтательно щурясь, он садится за накрытый солнечно-желтой скатертью стол, заправляет в печатную машинку пару переложенных копиркой листов серой типографской бумаги и, «зззипнув» кареткой, чеканит:

«Погожее летнее утро…».

Солнечные люди, вы такие аналоговые.

II.

Ты стоишь перед зеркалом в ванной комнате. Не успел проснуться – уже устал. Утро – как плаха. Постель – как апофеоз мечты. Мечта – как Эверест. Лето, безумное и безжалостное пресс-папье, распластавшее тебя на асфальтистой, пышущей жаром плоскости. Выжигающее глазницы своим беспроглядным сиянием, заебавшее вусмерть лето-соковыжималка. Ты пытаешься взвинтить себя ежечасными инъекциями кофеина, дефибриллируешь сознание максимально громкой, рвущей перепонки музыкой, горстями глотаешь витамины – не работает. Теряя остатки сил, ты беспрестанно перемещаешься, снуешь – из тени в тень, из мрака в мрак, зашориваясь, занавешиваясь, законопачиваясь от сияния всеми возможными и невозможными способами, ведь только так можно ощутить себя подлинным, материальным целым. Ты мимикрируешь к среде, плавишься, растекаясь по реальности вязкой студенистой субстанцией, которую топчут упругими подошвами улыбчивые солнечные люди, вереницей идущие за очередной дозой своего простого аналогового счастья.

И только твой обезвоженный разум, мерцая, непрерывно транслирует в эфир одну-единственную мантру:

«Лето, отъебись».

Химеры

Домой он вернулся поздно. Охрана слышала, как он, простуженно сопя, карабкался по лестнице, затем минут пять топтался на лестничной площадке, пытаясь что-то найти в карманах. Наконец вошел, не включая свет, тяжело опустился на стул в прихожей. Стены окончательно поглотили отблески проносящихся где-то внизу огней. На комнату рухнула идеальная оглушающая тишина. Он поднялся со стула и, не разуваясь, прошел через гостиную в кабинет. Присел за стол, щелкнул настольной лампой и поднял крышку ноутбука. Включил беззвучный режим в мобильнике. Помолчав минуту, сипло откашлялся, затем глубоко вздохнул и, глядя прямо в глазок веб-камеры, слегка присвистывая на согласных звуках, низким уверенным голосом произнес:

– Тридцать первое декабря две тысячи одиннадцатого года. Видеоблог. Хронос.

Он еще раз глубоко вздохнул, кликом свернул окошко веб-камеры, чтоб не видеть своего изображения, и неторопливо продолжил:

– Вы задумывались когда-нибудь о том, что являет собой время? Люди полагают, что время – это хронология, определенная системная последовательность событий, совершенно различных событий – хороших, плохих, даже незамеченных. Отсюда и берутся категории «хорошие времена», «плохие времена». Вы, наверное, слышали об этом. Если попытаться вывести усредненное значение «хорошего», на взгляд обычного человека, времени, то получается, таковым является некий непрерывный цикл потребления различных благ, материальных и нематериальных. Соответственно, «плохое» время – это результат либо отсутствия таких благ, либо обладание ими в меньшем от ожидаемого количестве. В этом мире принято полагать, что человек в итоге имеет ровно то, что он заслужил, не больше и не меньше, или же столько, сколько заслужил, если речь идет о чем-то, что, условно говоря, можно потрогать. Соответственно, исходя из этой доктрины, на подсознательном уровне человек самостоятельно делает выбор, в каком времени ему жить – хорошем или плохом.

Существует еще один достаточно забавный феномен – «безвременье», своего рода интервал между вехами. Его придумала самая аморфная часть человечества – так называемая интеллигенция, преимущественно творческая, для оправдания лени, пьянства, наркомании и прочих атрибутов столь почитаемой ею антисоциальной манеры бытия. Очень удобная, кстати, штука. «Ничего не поделаешь, старичок… Безвременье». Или: «На нас – безвременья печать – так наливай…» Ни в коем случае даже не стоит пытаться привнести какую-либо полярность в констатацию безвременья, иначе вожделенный эсхатологический эффект в данном случае так и не будет достигнут. Безвременье – это как схима, как кастрация – если ты выбрал эту стезю, то обратной дороги не будет.

Впрочем, нам эта интеллигенция… эээ… что шла, что ехала. Как говорил один хороший сумасшедший человек, «мир состоит из йолок и инстинктов; с йолками мы дружим, а инстинкты – дело наживное». Так-то. Ну да бог с ним…

Он привстал, трижды перекрестился на икону, висевшую в правильном – восточном – углу комнаты, затем снова сел.

– Человечество уверовало, что управляет временем, разбило его на удобные отрезки – от йоктосекунд до тысячелетий – своеобразные емкости для фасовки «хорошего» и «плохого» времени. Люди привыкли «освобождать», «уделять», «находить» время, хотя на самом-то деле от них ничего не зависит. И это притом, что любой мало-мальски адекватный человек осознает факт необратимости чего бы то ни было, что не мешает ему делать вид, что именно он самостоятельно модерирует свою собственную временную ось…

В этот момент мобильник вздрогнул. Он на секунду перевел на него взгляд – смс. А черт с ним – подождут.

– А время… Что это? Отрезок, замкнутый круг или точка, являющаяся одновременно началом и концом, альфой и омегой? Почему разные люди по-разному воспринимают время? Почему один и тот же временной интервал, скажем, минута, пролетает с разной скоростью для человека, предающегося плотским утехам, и для висельника, стоящего с петлей на шее? Согласитесь: завтра – это завтра – в любое время и при любых обстоятельствах. Но почему же разные люди достигают этого завтра с разной скоростью? Ведь совершенно не принципиально, когда ты родишься, лишишься невинности или сломаешь ногу – через 24 часа или через 1440 минут. Время просто проходит сквозь, причем даже не как через фильтр, а как через пустоту, словно и не было тебя вовсе. А если не было, то какой прок от всего, чем мы так дорожим, чего так вожделеем – богатства, славы, влияния? Какой прок от мести, как бы сладка она ни была, – какой прок от пустоты?

Мобильник еще раз сердито вздрогнул.

– Ну что же, мне пора. Завершить этот пост я решил строфой из великой «Теогонии» Гесиода:

Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса.

Ночь же Эфир родила и сияющий День, иль Гемеру:

Их зачала она в чреве, с Эребом в любви сочетавшись.

Он закрыл программу, отыскал на десктопе файл записи, пересмотрел его, удовлетворенно хмыкнул и нажал кнопку Del.

– Удалииицць, – низко пропел он, – хотя жаль, конечно.

В этот момент открылась дверь кабинета, он резко повернулся:

– Какого хуя?!

Но, увидев человека в освещенном дверном проеме, смолк и вопросительно вздернул голову:

– И?..

– Сссидитсссука, – человек не выговорил – прошипел фразу.

– Все?

– Нет. – Человек на носочках прокрался по ковру к журнальному столику, вынул продолговатый золотистый предмет и аккуратно положил его на столешницу. – Теперь все.

Он на секунду задержал взгляд на золотистом предмете, широко улыбнулся, резко поднялся со стула:

– Там все готово?

– Конечно.

Он бодро вышел из кабинета и подошел к стоящему перед натянутым зеленым экраном микрофону. Помолчав минуту, сипло откашлялся, затем глубоко вздохнул и, глядя прямо в глазок камеры, наплывшей на него откуда-то сверху, слегка присвистывая на согласных звуках, низким уверенным голосом произнес:

– Дорогий український народе, дорогі співвітчизники, завершується 2011 рік. Це був непростий рік…

Лоск

Вся проблема в лоске.

Нет времени желаннее и одновременно опаснее, чем время, когда к тебе возвращается лоск. Ты кожей ощущаешь его уверенную маскулиную поступь. Мир становится предельно прост и понятен, и ты уже не просто украдкой выглядываешь наружу из резервуара своей беспричинной тихой паники, а гордо и неспешно сканируешь его взглядом хищника, фиксируя исключительно то, что кажется существенным и достойным твоего внимания. Дни, когда ты, беспомощно барахтаясь в дистилляте вины и мнимого одиночества, мелкими глотками жадно хватал кислород, кажутся несуразными и пустыми, а мысли тех дней – наивными и инфантильными.

Ты – машина. Упрямая, своенравная, лощеная машина. Бог создал тебя таким, и, видимо, у него на то был какой-то резон – аргумент, с которым сложно спорить. Да и нужно ли?

С таким исходником вряд ли имеет значение, чем или кем ты на самом деле являешься.

Жизнь, по сути, это два не сообщающихся сосуда, один из которых слишком полон, а другой слишком пуст. Для тебя.

Петля

В одной из своих бесчисленных ипостасей Бог выступает в роли петли, которая обрывается в тот самый момент, когда ты уже больше мертв, чем жив.

Некоторое время ты лежишь неподвижно, рефлекторно хватая кислород гигантскими глотками. Размытые поллоковские полотна почти угасшего сознания постепенно трансформируются в тщательно детализированную графику Дюрера.

Еще через какое-то время ты встаешь. Земля все еще убегает из-под ног, однако ты уже ощущаешь ее незыблемую, надежную твердь.

– Спасибо, Господи, – хрипишь, потирая змеящийся вокруг шеи ярко-пунцовый рубец.

– В следующий раз за яйца подвешу, – мрачно шутит Бог.

– Я Вас услышал.

– В следующий раз не только услышишь, но и увидишь. Лично.

– Понял.

Земля наконец останавливается. Наспех замаскировав рубец поднятым воротником, ты продолжаешь жить. Точнее, начинаешь заново.

Спецсвязь

Не помню, делился ли с вами мыслью о том, что творчество – это нечто сродни спецсвязи с Богом. Проводят ее далеко не всем, с высочайшей санкции Самого и факт обладания доступом к ней накладывает на тебя куда больше обязательств и ограничений, чем человеческий разум позволяет в силу ограниченности своего ресурса и емкости.

Попытки как-то дозировать, дробить или ограничивать поступающую по спецсвязи информацию неэффективны заведомо. По сути, ты круглосуточно, без перерывов, выходных и бюллетеней работаешь ретранслятором неких смыслов и затем сам же бьешься над их осознанием и адаптацией.

Но самое паскудное во всем этом процессе – это одиночество. Бог – еще тот тихарь. Он не терпит лишних людей, третьих лиц и соглядатаев. Ему не нужны свидетели, так как далеко не все из его директив можно назвать гумаными, а он привык заботиться о своем реноме.

И что в итоге? В итоге – либо ты счастлив, лощен и социален. Либо у тебя спецсвязь.

Противоречия

Кто бы что ни говорил, Бог создал нас из противоречий. Это самый податливый и одновременно самый прочный материал.

Противоречия – наша плоть, наша кровь, наш коллективный разум. Единственное, что мы можем дать миру. Единственное, что миру нужно от нас.

Мы рождаемся, производим свою, индивидуальную, норму противоречий и умираем – просто сходим с дистанции, освобождая путь следующим поколениям людей. Так все работает. В этом заключается высший смысл процесса, именуемого жизнью. Здесь же кроется его главный абсурд.

Парадоксально само наше существование. Мы рождаемся, чтобы жить, а живем – чтобы умереть. Мы считаем свободу высшим благом, но огораживаем ее такими частоколами, что и сами-то преодолеть не в силах. Мы показушно, потемкински, иллюстративно моральны, однако внутри каждого из нас живет безобразный монстр, и чем ты моральнее, тем он гаже.

А между тем, мораль противоречива сама по себе. Не исключаю, так было не всегда. Время выхолостило этот феномен, выскребло все содержимое, оставив лишь оболочку, импровизированный камуфляж для чудовищ всех мастей.

Вот нас дохуя здесь – моральных. Гораздо больше, чем необходимо, и уж куда больше, чем позволяет здравый смысл. Разнополых взрослых лицемеров с разными взглядами на жизнь, принципами и перспективами. Утверждающихся в собственной исключительности и непогрешимости, фонтанирующих добродетелями с истекшими сроками годности. Мы манипулируем моральными нормами с той же легкостью, с которой опытный адвокат манипулирует юридическими. И в девяноста девяти случаях из ста мы делаем это в угоду собственным порокам – зависти, тщеславию и высокомерию.

Все это похоже на ловлю собственного хвоста, на бой с тенью, на беспричинную перестрелку с врагом, которого не было в помине.

Все это не имеет никакого смысла, невзирая на все усилия, что мы тратим, пытаясь не быть теми, кем на самом деле являемся. И в этом состоит одно из самых досадных противоречий нашей жизни. Но именно к нему Бог не имеет никакого отношения.

Content

Сергей Иванов
Противо Речия

Вероника

Деструкция

Реверс

Сфера

Родина

Раскол

Метеочувствительность

Червоточина

Инструкция по выживанию

Лепра

Статус: понедельник

Вега

Спираль

Down In A Hole

Американка

Брюзжание ягнят

Вперед в прошлое

4,58

И был мне сон

Болт в овечьей шкуре

Поединок

Симфония

Кукла

Семейные ценности

Аномалия

Шмара

Гога

Высшая несправедливость летнего периода

Оголтелый оптимизм

Psycho

Цыбы

Ночлег

Яма

Транзит

Любовь

Непостижимая простота

В людях

Сияние

Химеры

Лоск

Петля

Спецсвязь

Противоречия