Георгий Васильевич Краснов

Треснутая трубка

Кольцо, найденное в море

1

Одно из сообщений Московского радио, прозвучавшее в эфире в первые дни после суровой зимы 197… года, всполошило весь мир. Чуть позже Академия наук СССР созвала для советских и зарубежных журналистов специальную пресс-конференцию. А на другое утро почти все газеты земного шара вышли с фотографиями биофилолога Виталия Синичкина и его друзей — дельфинов.

На самых видных местах броские заголовочные шрифты газет провозглашали:

«Ученый беседует с дельфином». («Советская Россия»).

«Коммунисты собираются захватить в свои руки мировой океан. Их дельфины готовы уже сегодня окружить американский континент». («Уоллстрит джорнэл», Нью-Йорк).

«Дельфины нашего земляка знакомятся с летчиками-космонавтами». («Волжское знамя», Чебоксары).

«Когда же англичане начнут понимать дельфинов?» («Дейли телеграф», Лондон).

«Виталий Синичкин со своими дельфинами прибыл в наш город. Молодой биофилолог интересуется затонувшим фашистским кораблем, на котором были архивные документы гестапо». («Вечерняя Одесса»).

«Пусть народы всех стран узнают тайны минувшей войны». («Народна трибуна», София).

«Могут ли дельфины обитать в Суре?» («Путь победы», Ядрин).

2

— Меня никто не спрашивал?

— Нет.

Осторожно перешагнув через магнитную ленту, разложенную на полу молодой лаборанткой, биофилолог Виталий Синичкин направился во внутреннюю комнату. Там он подошел к одному из трех окон, выходящих в уютненький садик перед домом, и широко распахнул его. В комнату хлынула волна пьянящих запахов лета, сквозь ветви деревьев снизу донесся ласковый шум моря, тихо плескавшегося под горой.

Синичкин нагнул к себе ветку черешни и, о чем-то задумавшись, тут же отпустил ее обратно. Он смотрел в сторону моря, но мысли его были заняты иным. Через какое-то время, будто вспомнив о чем-то неотложном, он быстро подошел к письменному столу, достал из ящика объемистую папку, вынул из нее голубой конверт и устроился поудобнее в кресле. Развернув сложенный вчетверо лист, Виталий пробежал глазами по размашистым строчкам.

«Товарищ Синичкин!

На прошлой неделе, когда мы возвращались с уловом в свой совхоз, на берегу моря случайно нашли серебряный портсигар… Узнав из газет о Ваших опытах с дельфинами, решили его показать Вам… 29 июня я приеду на районное совещание рыбаков и прихвачу тот портсигар с собой.

Суббота, 26 июня.

Бригадир рыболовов совхоза «Ереван»

Самед Эксузьян».

Приписку в конце письма — «Рыбаков особенно удивила ваша фамилия на серебряном портсигаре» — биофилолог прочел несколько раз.

Синичкин взглянул на часы — было двадцать минут десятого. Какое-то мгновенье он сидел неподвижно, не отрывая взгляда от письма, и механически постукивал тупым концом карандаша по поверхности стола. Затем поднял телефонную трубку и попросил соединить его с райкомом профсоюза рыбаков. Ему ответили, что совещание начнется в одиннадцать. Работник райкома, с которым он разговаривал, оказывается, хорошо знает Самеда Эксузьяна, но катер из совхоза «Ереван» еще не прибыл.

Синичкин плеснул из графина немного холодной воды на ладонь и провел влажной рукой по лбу. Минувшую ночь он совсем не спал и утро встретил с тяжелой, уставшей головой. До завтрака искупался в море, но не помогло и это — боль в висках не проходила. Да и дело осталось не законченным. Если постараться, он сможет, конечно, завершить его сегодня днем и к вечеру выехать в далекое родное село на берегу Суры.

Но успеет ли?.. Телеграмма, которую ему принесли вчера, звала спешно собираться в Вагаш…

«Виталий! Мамино здоровье вдруг резко ухудшилось. Как-нибудь найди время и постарайся приехать. Бабушке твоей очень нужно в последний раз поговорить с тобой…

Тетя Лизук».

Может, и не стоило ему дожидаться встречи с Эксузьяном? Аспиранты уже проинструктированы и детально знают, какую работу проводить с дельфинами, пока он будет в отъезде. Не напрасно ли вернул он билет в кассу?.. Ведь фамилия на портсигаре, если рассуждать серьезно, ничего не значит. Мало ли среди матросов Черноморского флота или рыбаков может быть Синичкиных! Да и какой-нибудь курящий курортник мог уронить этот портсигар на берегу.

Синичкин… Синичкин… Биофилолог несколько раз подряд, чисто механически, вывел на листе бумаги свою фамилию. Подобранный рыбаками портсигар, разумеется, не мог принадлежать Виталию — ему хотя и перевалило за тридцать, но он почти не курил, только изредка в компании с друзьями втягивал в себя табачный дым. Но в душе у него искрилась пусть маленькая, но надежда: не таит ли этот портсигар хоть какую-либо весточку о его пропавшем без вести отце? Ведь накануне нападения фашистской Германии на Советский Союз офицер Военно-Морского Флота Сергей Петрович Синичкин как раз охранял рубежи Родины на Черном море. Куда только не обращался Виталий с запросами — все было тщетно; вера его, что когда-нибудь он все-таки сумеет обнаружить след отца, стала иссякать. И вот вдруг — серебряный портсигар…

Золотистые щупальцы-лучи ослепительно оранжевого солнца, поднявшегося уже высоко над морем, пробившись сквозь листву деревьев, заиграли на отполированной поверхности стола. Похоже, день и сегодня выдастся знойный, печет уже с утра. Под окном, на цветах, жужжали пчелы. От бассейна доносился визгливый говор проснувшихся дельфинов.

В дверях показалась кудрявая головка лаборантки Рены.

— К вам, Виталий Сергеевич, из совхоза…

Синичкин, пожимая мускулистую руку рыбака, попросил его пройти к столу и указал на кресло. Но прежде чем сесть, Самед Эксузьян положил перед Виталием портсигар.

— Вещица, видать, долго лежала в море, пока течением не вынесло ее на берег, — проговорил рыбак с легким кавказским акцентом.

Синичкин почувствовал на себе пристальный взгляд Эксузьяна и, сдерживая внутреннее волнение, начал рассматривать портсигар. Он и в самом деле был из серебра, на потемневшей его крышке виднелись какие-то непонятные, вероятно, нацарапанные острием ножа, знаки. Но никакой фамилии на поверхности портсигара Синичкин не обнаружил.

Виталий нажал на пружину портсигара, и тот бесшумно раскрылся. Затаив дыхание, Синичкин впился глазами в надпись на внутренней стороне крышки. Она, вероятно, была сделана старым немецким гравером: слова выведены не латинскими, а крупными каллиграфическими буквами готического шрифта.

— Штуку эту ее хозяин, видимо, получил в подарок на день рождения, — сказал Эксузьян и, словно в чем-то оправдываясь, добавил: — Мы ее в совхозе учителю немецкого языка показывали…

— Пожалуй, так, — кивнул Виталий. — Портсигар подарен какому-то механику.

— Который работал на фашистов… — уточнил рыбак.

— Если верить надписи, его хозяин и в самом деле был механиком на одном из немецких кораблей или катеров, — согласился Синичкин, подумав, что ему незачем что-то скрывать от этого большеглазого молодого армянина. — Я очень благодарен вам, Самед, что показали мне свою находку. Вчера мне нужно было срочно вылететь на родину, но тут подоспело ваше письмо, и я на два дня отложил поездку.

— Виталий Сергеевич, ведь ваш отец…

— Догадываюсь, что вы хотите сказать… Да, он служил на Черноморском флоте и в 1942 году пропал без вести. Когда вы написали, что найден портсигар какого-то Синичкина, у меня возникла надежда: а вдруг узнаю что-то об отце?.. К сожалению, она не оправдалась. Моего отца звали не Готлибом, а Сергеем, и механиком он никогда не был. К тому же, как можно поверить, чтобы советский офицер, с первых дней войны проявивший доблесть и отвагу, за что он награжден был орденом, согласился бы пойти в услужение фашистам?..

От последних слов Синичкина лицо Эксузьяна покрылось румянцем.

— Простите, Виталий Сергеевич, я… я не хотел вас расстраивать, — смущенно пробормотал он. — Мне нужно было рассказать вам… Если позволите…

Синичкин лишь теперь заметил, что Самед чем-то подавлен. Эксузьян хотел возобновить неловко прервавшийся разговор, но не мог найти нужных слов и, чтобы как-то преодолеть скованность, вынул из кармана платок и начал вытирать вспотевший лоб.

— Говорите, говорите, Самед, — подбодрил его биофилолог. — Так о чем вы собирались поведать мне?

— Мой отец, Вургун Эксузьян, после войны вернулся домой с сильно расшатанным здоровьем и много лет проболел. Он был в числе защитников Одессы. Перед уходом наших моряков из города его тяжело ранило. Прятала отца одна пожилая женщина. Потом он связался с партизанами, с их помощью устроился работать в порту, чтобы легче было выводить из строя немецкие катера… Ну, одним словом, отец часто вспоминал механика Синичкина… Говорил, что он спас его, когда группу подпольщиков схватили фашисты, от верной смерти.

— Каким же образом?

— После ареста их бросили в тюрьму и несколько дней пытали. А однажды вечером гестаповцы отобрали десять человек и, посадив на катер, вывезли в море. Допрос продолжался и там. Фашисты грозились утопить арестованных в море, если они не скажут, где укрываются партизаны. Но из патриотов не струсил ни один. От девяти арестованных гестаповцы не добились ни слова, а десятый плюнул офицеру в лицо. Тогда по приказу разъяренного фашиста солдаты поволокли его на палубу и прикончили из пистолетов.

Умолкнув, Эксузьян вновь вытер чистым платком лицо и, отпив из стакана глоток воды, стал рассказывать дальше.

— Для остальных арестованных, которые были заперты в темной каюте рядом с машинным отделением, неожиданно пришло избавление. Вдруг распахнулась дверь каюты, и все услышали голос механика катера: «Товарищи, бегите! Прыгайте в море и плывите к берегу!» Когда отец ринулся к двери, он едва не споткнулся о труп гестаповца: механик каким-то чудом сумел бесшумно прикончить обоих часовых.

— И кто был тот механик?

— О нем отец узнал только потом. До берега он добрался благополучно. Оказывается, спас их от смерти механик немецкого катера Готлиб Синичкин. Но сам он погиб: когда отец плыл к берегу, он слышал звуки выстрелов, а потом катер взлетел в воздух… Тот механик, говорил отец, был, вероятно, советским разведчиком или бойцом подпольной антифашистской группы.

Помолчав секунду, рыбак как-то по-детски доверчиво и сердечно посмотрел Синичкину в глаза.

— Я понятно рассказываю?

Синичкин, догадываясь, что Самед собирается заговорить теперь о главном, утвердительно кивнул головой.

— Я очень хорошо запомнил день, когда отец в газетах прочел, как вы изучаете язык дельфинов. Он был сильно взволнован, а ваша фотокарточка в газете просто потрясла его. «Самед! — позвал он меня, показав жестом, чтобы я присел к нему на кровать. А в глазах у самого радостные искорки, словно и не больной он вовсе. — Ты знаешь, знаешь, кто этот молодой ученый, который учит дельфинов людскому говору? Этот человек точь-в-точь похож на того Синичкина, что вытащил нас тогда из ада!» Мне трудно было сразу поверить в это, я говорил отцу, что он, может быть, толком и не запомнил своего спасителя, но отец, не отрывая взгляда от снимка в газете, твердил свое: «Зачем ты говоришь такое? Я его запомнил на всю жизнь! Провалиться мне в пучину, коль это не сын или близкий родственник механика с немецкого катера». Прочитав газетный очерк, я и сам подумал, что Готлиб Синичкин и в самом деле может быть вашим родственником.

— Но ведь отец мой был в семье единственным сыном, — задумчиво проговорил Виталий, удивленный услышанным от рыбака.

— Все-таки скажите: вы лицом похожи на отца?

— Дома сохранилась только одна его фотография. Судя по ней, мне кажется, сходство в какой-то мере есть… Бабушка же, когда я во время отпуска приезжаю к ней в деревню, обычно уверяет, что я копия отца.

— Вот, вот! — оживился Самед. — И я так думаю. Прямо вылитый отец!

— А ваш отец и сейчас живет в совхозе?

По лицу Самеда вновь пробежала тусклая тень.

— Скончался он, похоронили два месяца назад. Пытали ведь их фашисты на допросах, словно звери, потому и ушел из жизни раньше времени… Все собирался послать вам письмо, да не успел. А мне написать вам, казалось, вроде неловко. Потом вдруг эта случайная находка — портсигар. Опять вспомнились рассказы отца. И не вытерпел, написал.

— Странно, — сказал Синичкин. — С каких пор мы пытаемся хоть что-нибудь разузнать об отце, но кроме того, что он пропал без вести, ничего не удается выяснить. А теперь вот… сразу столько всего… Но… если Готлиб Синичкин действительно мой отец, то как очутился он на немецком катере?

— Может, он и в самом деле был нашим разведчиком…

— Ах, если бы я успел повидаться с вашим отцом… Постойте, постойте, возможно, жив еще кто-нибудь из тех, кто вместе с ним был на катере?

— Четверых они пристрелили, еще один умер от ран уже в партизанском госпитале. Трое из оставшихся в живых после освобождения города ушли с нашими войсками на Запад. С одним из них отец встретился после войны. Я слышал, что приехал он к нам в совхоз из Одессы, но имени и фамилии его не запомнил.

Встав из-за стола, Синичкин неторопливо прошелся по комнате. Самед Эксузьян, повертев в руках портсигар, вновь протянул его биофилологу.

— Виталий Сергеевич, вы еще не посмотрели, что там внутри.

— На вещичку в тонкой пленочке?

— Да, да. Взгляните на нее.

Синичкин начал разворачивать пленочный сверток, и из него вдруг выпало и покатилось по паркету небольшое кольцо. Виталий тут же поднял его и, положив на ладонь, застыл на месте. Кольцо, в которое впился глазами, он явно когда-то видел. У Синичкина даже мелькнула догадка: не на руке ли матери, давным-давно, в детстве?

От напряжения у Виталия на лбу появились тонкие морщинки. Он пытался представить рядом с матерью отца, но воспоминания о нем были какие-то безжизненные, расплывчатые, как полузабытый сон.

— Самед, — тихо промолвил Виталий, приблизившись к рыбаку. — В июне сорок первого, когда мы с матерью расстались с отцом, я был крохотным младенцем…

— Понимаю…

— И все-таки… Сходство моей фотографии с Готлибом Синичкиным, да еще это колечко… Чудится мне какая-то связь между ними.

— Вот, вот…

— Завтра я выезжаю к бабушке, которая вырастила меня. Поэтому хочу попросить у вас на время этот портсигар и колечко…

— Я же, Виталий Сергеевич, затем и приехал, чтобы совсем отдать их вам.

— Благодарю, Самед. Попробую показать их бабушке. Она, конечно, должна помнить, было ли у отца такое кольцо.

Расстались Синичкин и Самед Эксузьян как давние добрые друзья. Рыбак заверил, что как только биофилолог вернется из поездки на родину, он зайдет к нему еще раз. А Виталий пообещал ему показать своих дельфинов.

3

Попрощавшись с рыбаком, Синичкин вновь позвонил в кассу аэропорта и, попросив у дежурной извинения, что вынужден беспокоить ее сегодня вторично, справился насчет билета на ближайший самолет. Голос девушки звучал в трубке по-прежнему приветливо: да, да, один билет на вечерний московский рейс еще имеется, если биофилолог к десяти часам прибудет на аэродром, место в лайнере для него будет сохранено. Виталий, поблагодарив девушку, вышел из комнаты, заглянул в лабораторию, потом, спустившись к морю, поприветствовал своих дельфинов и сообщил им, что на неделю уезжает в чувашское село на берегу Суры.

Морские друзья сразу уловили, что в его настроении произошли какие-то перемены. Старший из дельфинов — сотрудники единодушно прозвали его Гермесом — приготовился было задать биофилологу вопрос, но ученый, отключив переговорное устройство, принялся уточнять недельную программу своих питомцев. Гермес перевернулся на спину и стал следить за каждым движением Синичкина; ушел он в воду лишь тогда, когда биофилолог направился в небольшой белокаменный особняк, расположенный почти у самого моря.

…На исходе ночи Синичкин был уже в столице. Решив, что кое с кем из московских друзей он повидается на обратном пути, Виталий, перебравшись на другой аэродром, первым же рейсом вылетел в Чебоксары. В полдень, сидя в автобусе, следовавшем в сторону Ядрина, он уже любовался картинами родных, любимых с детства пейзажей. Не доезжая до Сурского моста, шофер по его просьбе остановил в лесу автобус, и Виталий, попрощавшись с попутчиками, перекинул через плечо светло-серый пиджак, взял в руку свой небольшой дорожный чемодан и, свернув от шоссе влево, легко зашагал по тропинке через березняк.

Так и не сумев успокоиться после встречи с Эксузьяном, очутившись в родных просторах, он разволновался еще сильнее. Со всех сторон раздавались знакомые птичьи трели, из-за березняка доносился ласковый протяжный голос кукушки, на желтых цветках вдоль тропы жужжали пчелы. Идя по лесу, Синичкин как бы заново переживал свое босоногое детство: как он вместе с другими деревенскими мальчишками собирал здесь землянику, как в жаркие дни, спустившись с крутой горы, нырял в прозрачную чистую воду Суры, как пугали они девочек, когда те приходили сюда пасти коров, желтоголовыми ужами… Разве мечтал он, когда учился в здешней начальной школе, стать биофилологом? И слова такого тогда он еще не слыхал, о дельфинах даже не задумывался, ему хотелось стать шофером или комбайнером. А теперь вот приезжает в родное селение с берегов Черного моря, прервав на время интереснейшую работу в лаборатории-пансионате. Разве не удивительна жизнь человека? Каких только сюрпризов не бывает в ней! Взять хотя бы эту удивительную, необычную находку — портсигар и кольцо.

Виталий пересек поляну и, остановившись в тени старого разлапистого дуба, поставил на землю чемодан, пиджак бросил на куст орешника и — в который уже раз! — извлек из подаренного Эксузьяном портсигара кольцо в пленочной обертке. Заметив на одном из нависших над головой дубовых листьев зеленоватый круглый нарост, он сорвал его и, надавив пальцами, капнул темную жидкость на кольцо. От сока дубового ореха золото и вделанный в него драгоценный камень заискрились и заиграли ярче. Но тут же, будто увидев в их отражении лицо своей старой бабушки, Виталий заспешил в путь. Каково-то теперь ее состояние, не ухудшилось ли оно после полученного им в Одессе письма? Еще третьего дня отправил он в деревню телеграмму, там и ждать его, пожалуй, уже устали. Ускорив шаг, Синичкин вышел на лесную опушку и увидел впереди за оврагом родную деревню. А вон сквозь ветви деревьев виднеется и крыша бабушкиного дома. Виталий направился туда не по улице, а напрямик, по картофельному полю, и вышел к огородам. Он перелез через невысокую изгородь и увидел тетю Лизук, которая косила траву под яблонями.

— О-о, Виталий приехал! — обрадовалась она и, отложив косу, заспешила к нему.

«Дома, судя по ее виду, должно быть, все в порядке. Бабушка, вероятно, поправилась», — с облегчением подумал Синичкин, войдя вместе с тетей через калитку во двор, но все же не удержался и спросил:

— Как чувствует себя бабушка?

— Сейчас уже нормально. А неделю назад стало ей совсем плохо. Только и разговоров было, как бы тебя повидать перед смертью. Сам ведь знаешь, семьдесят седьмой пошел ей нынче…

— Что с ней было?

— Дышать стало ей трудно. Ладно хоть председатель позвонил в районную больницу. В тот же день главный врач сам приехал. Подлечили ее. Тебя с тех пор ждем каждый день. Всем колхозным шоферам, кто в город едет, наказывали заглянуть на автостанцию…

— А я сошел с автобуса у Вазанарской горки, захотелось пешком пройтись по лесу, — сказал Виталий.

— Как уж мать обрадуется тебе!

И верно, старенькая бабушка была безмерно рада приезду внука. Она в это время готовила на летней кухне ужин и, как увидела Виталия, так и припала к его груди седой головой.

— Ах, внучек ты мой родненький! — запричитала она сквозь слезы. — Сиротой ведь вырос, а человеком каким стал! Живы были б мать с отцом — не нахвалиться бы им тобой…

Хоть и вошел он домой огородами и никого в пути вроде не встретил, но молва о приезде земляка-ученого вмиг распространилась по деревне. Когда он немного успокоил бабушку и тетя Лизук налила ему только что принесенное из погреба холодное и ароматное домашнее пиво, одни за другим начали появляться соседи. Затем пришли два пожилых учителя — Николай Егорович и Пелагея Максимовна, которые преподавали в школе язык и литературу. Ближе к вечеру заглянул председатель колхоза, добродушный и словоохотливый ровесник Виталия, Алексей Смирнов. И все интересовались дельфинами, охали да ахали — это же надо, животные понимают человеческий язык! — расспрашивали ученого, как он разговаривает с ними.

Разошлись гости лишь после полуночи.

— Сношенька, ты уж постели Виталию в сенях, — попросила бабушка. Он ведь с детства любил спать там.

Виталий давно уже чувствовал усталость, но спать ему не хотелось. Он сидел у открытого окна, выпуская на улицу струйки сигаретного дыма.

— Бабушка, — ласково позвал он, когда она кончила мыть посуду на кухне, — иди к столу, посиди со мной… Я хотел спросить тебя…

— О чем же, Виталий?

— Ты не помнишь, бабушка, было ли у отца кольцо, золотое?

— Зачем ты, внучек, спрашиваешь об этом? — заволновалась старая женщина.

— Ты, бабушка, не подумай чего-то плохого, — успокоил он ее. — Но мне очень нужно узнать об этом.

И Виталий поведал ей со всеми подробностями о встрече с армянином-рыбаком, о том, что рассказал этому рыбаку его отец о механике Синичкине. Потом вынул из кармана портсигар и положил его на стол перед бабушкой.

— Твой отец никогда не курил, — сказала та, отодвинув от себя портсигар. — Такой вещи у него я не видела ни разу.

— А эту? — он раскрыл портсигар и, развернув пленку, подал бабушке золотое кольцо.

Старая женщина неторопливо надела поданные невесткой очки и долго рассматривала маленькое кольцо. Виталий и тетя терпеливо ждали, что она скажет. Но она молчала, лицо ее застыло в напряжении, затем вдруг задрожало, и из глаз побежали слезы.

— Бабушка, бабушка! Зачем ты опять?..

— Вспомнила я, внучек, вспомнила… Лучше уж и не надо бы. Больно тяжело ворошить прошлое… В тот самый день, когда началась война, день рождения матери твоей справляли. И отец подарил ей золотое кольцо. «Вера, — сказал он тогда, — к свадьбе я не мог купить тебе кольцо, так прими его сегодня». Она вроде малость даже упрекнула отца, что напрасно потратился на такую дорогую вещь, а сама подарку очень радовалась…

Со слов бабушки Виталию было известно, что отец его, будучи курсантом военно-морского училища, женился на девушке-сиротке, которую воспитала чужая семья. Приглянулись они друг другу еще в школе. Когда он уехал учиться на командира флота, она поступила в педтехникум и чуть ли не каждый день получала от него письма. Потом он приехал в отпуск, и они расписались…

— Бабушка, а мама носила это кольцо?

— Носила, а то как же. Кольцо-то, сам видишь, женское. Отцу оно только на мизинец и влезало.

— Что было дальше бабушка?

— В тот год мы жили у твоего отца в Одессе. Я и прежде рассказывала тебе, как он проводил нас после начала войны. Про кольцо вот только запамятовала. Мать отдала его отцу на вокзале: пусть, говорит, оно сбережет тебя от опасностей. Он не хотел его брать, да поезд тронулся…

Виталию кажется, что он и сам помнит, как сидел в поезде на коленях бабушки, а мать держала в руках семимесячную Верочку. Что было потом — в памяти не сохранилось, ведь шел ему тогда лишь третий год. По словам бабушки, в пути их эшелон не раз бомбили фашистские самолеты. На каком-то полустанке поезд простоял несколько часов, говорили, что впереди повреждена дорога. Дни тогда выдались знойные, в вагоне было душно, изнывающие от жажды дети плакали, просили пить. Водокачка на станции была разрушена, и женщины в поисках воды бегали по поселку. Вдруг на полустанок, как черные коршуны, налетели вражеские самолеты и, кружа на низкой высоте, начали обстреливать из пулеметов безоружных пассажиров. Вблизи вокзала загорелось какое-то здание, оттуда клубами поднимался густой дым.

Когда фашистские стервятники, сделав свое черное дело, улетели на запад, к вагону, где находилась бабушка с оставленным ей снохою внуком (сама она вместе с Верочкой еще до налета вражеских самолетов отправилась на поиски воды), с истошным криком подбежала растрепанная женщина:

— Ой, бабоньки, горе нам, горе! Уйму наших баб перебили ироды проклятые!

Бабушка не могла больше усидеть в вагоне. Попросив соседку присмотреть за внуком, она поспешила вдоль путей, с ужасом вглядываясь в лежащие вокруг трупы женщин. Потом она забежала в небольшой переулок и, никого там не заметив, повернула обратно. И совсем близко, в конце переулка, увидела невестку: она с запрокинутой головой лежала возле водоразборной колонки. Бабушка, как подкошенная, повалилась рядом с ней. Гладкий красивый лоб невестки был залит кровью, фашистская пуля угодила ей в голову. В лежавшей рядом молодой женщине бабушка узнала жену товарища Сергея по службе. Но Верочки возле них не оказалось. Бабушка была словно в кошмарном сне, не знала как быть, что делать, ее сотрясали судорожные рыдания. Лицо от груди невестки она оторвала, лишь услышав чей-то настойчивый голос:

— Бабушка! Бабушка, вставайте! Ваш поезд сейчас уедет. Вас уже искали.

И, собрав последние силы, бабушка поднялась. От безутешного горя она все еще соображала с трудом, но в голове ее билась тревожная мысль: если отстанет от поезда, что станет с внуком?

Боясь повторения налета, начальник полустанка торопился быстрее отправить составы. Едва бабушка вернулась в вагон, как поезд сразу же тронулся с места… Виталию кажется, — может, оттого, что бабушка часто рассказывала ему об этом в детстве, — что он помнит, как она рыдала в вагоне, прижимая его к себе.

…Встрепенувшись, будто припомнив что-то еще, бабушка рывком протянула внуку кольцо.

— Глянь-ка, нет ли там чего внутри?

— Что, что? — не понял Виталий.

— Глаза-то мои слабо видят. Отец ведь, когда купил кольцо, заказал, чтоб на стенке изнутри записали день свадьбы. Шибко любой была ему мама твоя. И сестренку твою потому назвали ее именем.

— Помню, перед жатвой поженились они, в конце нюня, — добавила тетя Виталия.

— Верно, записались точь-в-точь за два года до твоего рождения, — уточнила бабушка, ласково глядя на внука.

— Выходит, было это в тридцать шестом году…

Раньше Виталию и в голову не приходило взглянуть на кольцо с внутренней стороны. Но вот он поднес его вплотную к электрической лампе и замер. Бабушка и тетя видели, как вспыхнули его глаза, а лицо то бледнело, то покрывалось румянцем, но спросить его не решались.

— Почему ты молчишь? — первой нарушила напряженную тишину бабушка. — Или ничего там нету?

— Есть, бабушка… Посмотри, тетя, и ты.

— На-а-в-е-ч-н-о, — растягивая буквы, читала та. — О, тут и число есть. Двадцать седьмое нюня, тридцать шестой год…

— Он, он, отец твой записал эти слова, — вновь заволновалась бабушка. — Его эта вещь.

И маленькое кольцо опять пошло по рукам. Всем троим оно напомнило о людях, самых дорогих и близких. Бабушка, как живых, видела перед глазами сына и невестку, тетя Лизук думала о муже, погибшем на войне, и подруге девичьих лет Вере. Тридцать с лишним лет назад Вера с радостью носила это золотое кольцо, а потом бережно хранил его у сердца ее муж…

Ночь прошла для них без сна, вот уж и рассвет за окнами заголубел, а они, возбужденные, взволнованные, все говорили и говорили, вспоминая события давних трагических лет. Напоследок бабушка сказала:

— О-хо-хо, чего только в жизни не бывает. И надеяться давно ведь перестали услыхать хоть что-нибудь о нем, и вдруг — его кольцо. Авось, коль посчастливится, и о Верочке получим весточку?

— Были бы хоть следы какие, а то… — вздохнула тетя.

— Семь месяцев качала я ее, кровинушку, встретиться бы, если жива, поговорить всласть, а там и умереть не тяжко.

— Может, и увидимся. Только ты вот береги себя, — промолвил тихо Виталий, поглаживая бабушкину сморщенную руку. — И об отце узнаем побольше, да и сестру постараемся разыскать.

— Сердце, говорят, вещун. Жива она, внучек, жива. Ах, как хочется верить…

4

«Из-за войны все планы мои полетели вверх тормашками. Ты же знаешь, не могу я смотреть равнодушно на дельфинов. Но теперь, конечно, не до них. Страшное чудовище обрушилось на нас. Уверен, враг за все жестоко поплатится. И как только кончится война, я начну изучать жизнь дельфинов. Если понадобится, оставлю службу во флоте, закончу институт и сделаю все, чтобы разгадать тайну этих удивительных морских животных».

Эти строки из сохраненного бабушкой отцовского письма, единственного, которое пришло от него в Вагаш со дня начала войны, Виталий прочел, будучи шестиклассником. Записи о дельфинах обнаружил он тогда и в дневнике отца. И мечту моряка-командира удалось осуществить его сыну. Поступив в университет, он своей страстной привязанностью к литературе о загадочных обитателях моря сразу же привлек внимание автора книги «Тайна дельфинов» — доктора биологических наук Кайненберга. Позже Виталием заинтересовался и пригласил его на работу директор Института морфологии дельфинов Сарпович, который тогда только что закончил перевод книги американского ученого Джона Хилла «Человек и дельфин». Синичкин старался не пропускать ни одной статьи о дельфинах, которые часто печатались в научных журналах и в нашей стране, и за рубежом. Несколько раз он выезжал, возглавляя научные экспедиции, на Северный ледовитый океан и Дальний Восток. Потом, по предложению Института мозга, отправился с группой сотрудников на Черное море. В тот период среди ученых высказывалось немало догадок и предположений о сходстве мозгового устройства дельфина и человека. Наблюдения за загадочным поведением самих животных подогревали эти страсти. Почему, например, самка дельфина легко различает своих детенышей в любом их возрасте даже через много лет, хотя ежегодно у нее появляются новые. И плавают они в море группами, всем семейством. Ученые решили, что связывают их, вероятно, родственные чувства. Притом, во главе каждой группы стоит родоначальница семейства, самая пожилая самка-дельфин.

Дельфины, как уверяли многие ученые, способны осваивать и человеческий язык. Но Виталий Синичкин полагал, что произойдет это не скоро, лишь после того, когда наука решит ряд трудных проблем. И Синичкин выбрал для исследования тему общения необычных морских существ — особенности и систему «разговора» дельфинов между собой. Иные коллеги Синичкина скептически относились к выбору только что начавшего подавать голос ученого-биофилолога, полагая, что задачу он взял себе явно не по силам. Но Виталий чувствовал, что он на верном пути. Первые неудачи не расстраивали его, а наоборот, побуждали работать еще упорней и старательней. И в ассистенты себе он подобрал таких же настырных молодых специалистов, беззаветно преданных биофилологии и твердо убежденных в том, что человек должен найти средство общения с дельфинами.

Направление научных поисков определилось у Синичкина со случайного и будничного события. Однажды на отгороженной от моря металлической сеткой водной площадке бассейна что-то случилось с одним из его обитателей — годовалым дельфиненком. Без каких-либо заметных причин ему вдруг стало трудно дышать. Легкие у дельфина не соединены, как у человека, со ртом, а связаны с дыхалом, то есть со щелью на темени животного. Синичкин с тревогой наблюдал, как судорожно сжимается и разжимается дыхало детеныша. Дыхательная щель у дельфина не защищена ничем, она всегда открыта, но вода не попадает туда, животное выталкивает ее отработанным воздухом. Но если дыхание нарушено, то водой может залить и дыхало, и легкие, тогда дельфин задыхается.

— Что же нам делать, как помочь ему? — с надеждой посмотрела на Синичкина лаборантка Рена Хорькова.

Виталий провел ладонью по темной спине детеныша, погладил его по белоснежному животу. Кстати, у черноморских дельфинов такого же белого цвета и бока, потому ученые прозвали их «белобочками». Кожа у дельфина была гладкой и прохладной. Из полураскрытого рта выглядывало множество небольших зубов. Заметив наклонившегося над ним ученого, дельфиненок прикрыл глаза и, словно прося помощи, протяжно и глубоко вздохнул. Синичкин, не выдержав страданий животного, резко поднялся и, повернувшись к лаборантке, сказал:

— Попробуем выпустить его в море.

Быстро скинув с себя одежду, Виталий бережно взял дельфиненка за плавники и повел его по воде подальше от берега. Хотя спасти его так и не удалось (когда разрезали, выяснилось, что он болел желтухой), но тот случай помог Виталию увидеть нечто такое, что он вряд ли когда-либо позабудет. Когда больной дельфиненок начал тонуть, возле него вдруг появилась целая ватага белобочек и они, поддерживая его своими телами, вывели на поверхность. Одна из белобочек, отделившись от группы, подплыла было к Синичкину почти вплотную, но тут же, услышав душераздирающий вибрирующий крик дельфиненка, стрелою ринулась обратно.

Дельфины, как и люди, не могут жить без воздуха. Время от времени, высунув голову из воды, они вбирают в легкие чистый воздух и лишь затем, быстро переговариваясь друг с другом, ныряют обратно. Когда задохнувшийся дельфиненок, несмотря на поддержку белобочек, пошел ко дну, их голосов в воде стало намного больше. Одни излучали какие-то тоненькие, прерывистые звуки, другие — поглуше, как бормотанье, а третьи — напоминающие тихий протяжный свист. Печальными и в то же время нежными казались эти звуки биофилологу. Среди таинственных для человека существ, которые, переживая гибель дельфиненка, вероятно, оживленно обменивались по этому поводу между собой мнениями, Синичкин чувствовал себя словно на неведомой ему планете.

Долго размышлял ученый после того случая о мыслительном центре в мозгу дельфинов. И вдруг, уже поздно ночью, в голове биофилолога сверкнула идея. Несколько дней не давала она покоя Синичкину и, наконец, развиваясь и обрастая плотью, захватила, словно волшебная сила, все помыслы ученого.

Через четыре дня после неудачной попытки помочь дельфиненку Синичкин собрал всех ассистентов в своем кабинете. Его новую программу дальнейших исследований они приняли с одобрением.

Затем ученый отбил телеграмму в Москву, и спустя неделю в его распоряжение откомандировали из института двух инженеров-конструкторов.

Теперь Виталий и его друзья, загоревшиеся новой идеей, трудились чуть ли не без сна и отдыха. Они еще и еще раз перепроверяли результаты прежних опытов, проводили новые, но большую часть времени тратили на разработку схемы и конструкции биофота — сложного аппарата, способного переводить человеческий язык на дельфиний говор.

Первая же проба биофота в Черноморском научном пансионате доказала, что в биофилологии открыта новая яркая страница. Аппарат был разработан и собран за короткий срок. В один из июльских вечеров ученые полностью подготовили его для разговора с дельфинами, но первое испытание все же решили провести лишь на следующий день.

— Сейчас отдыхать, все до чертиков устали, надо хорошенько выспаться, — распорядился Синичкин.

В то памятное утро Виталий поднялся с постели вместе с зарей. Прохладный воздух лениво шевелил листики акаций перед раскрытыми окнами белого дома, в котором вчера конструкторы и установили биофот. Выглянув из окна в сторону моря, Синичкин обратил внимание на густой клуб белого тумана, приютившийся в узком ущелье на берегу недалеко от пансионата. От дома вниз на вбитых в землю колышках тянулись тоненькие провода, соединенные в воде с биодинамиками. Они были предназначены для передачи дельфинам преобразованного биофотом человеческого голоса. Слова, произнесенные учеными в микрофон, переводились электронным мозгом аппарата на доступные дельфинам сигналы и усиливались под водой динамиками.

Как воспримут их морские животные — ответ на этот вопрос и должны были получить сегодня сотрудники пансионата. Собравшись вокруг Синичкина, они с нетерпением ожидали начала первого в мире научного эксперимента общения человека с дельфинами.

Но вот дежурная по пансионату Рена Хорькова сообщила с берега:

— Дельфины проснулись и делают утреннюю гимнастику.

На своем отгороженном от моря металлической сеткой участке дельфины по утрам начинали резвиться, играть друг с другом, причем, обычно в одно и то же время. Это и называли сотрудники пансионата «гимнастикой».

— Тогда приступаем, — скомандовал Синичкин. — Прошу подключить аппаратуру.

Один из конструкторов, инженер Сафронов, щелкнул регулятором напряжения, и экран биофота засветился сотнями мелькающих лучей. Виталий, вызвав по переговорному устройству дежурившую у моря Хорькову, попросил ее регулярно сообщать о поведении дельфинов во время эксперимента. Затем он поднес к губам микрофон и взволнованным голосом произнес:

— Доброго здоровья вам, наши морские друзья!

В комнате воцарилась напряженная тишина. Все замерли в ожидании: будет ли ответ на приветствие биофилолога, поймут ли дельфины адресованные им слова, поможет ли биофот человеку войти в разговорный контакт с морскими животными?

— Кто там бормочет? Пусть подойдет сюда…

Хотя этот почти неразборчивый подводный возглас репродуктор донес с сильным искажением звука, в домике на берегу встретили его громким и радостным «ура!». Биофот оправдывал возлагаемые на него надежды! Да еще как оправдывал!

— Минуточку, — сказал Синичкин, когда ликующие сотрудники один за другим стали пожимать ему руку. — Надо бы немного подрегулировать преобразователь звука.

Инженер Сафронов, поняв его с полуслова, отключил аппарат от электросети и открыл боковой щиток биофота.

— Рена, как ведут себя дельфины? — вновь обратился ученый к дежурившей на берегу Хорьковой.

— В бассейне спокойно, — послышалось в ответ.

— Сейчас направим новые сигналы, следи повнимательнее. Как с аппаратом?

— У меня все готово, — доложил инженер.

Синичкин вновь произнес в микрофон:

— Мы приветствуем вас, друзья-дельфины!

На какой-то миг в комнате вновь воцарилась непривычная тишина, а затем, как налетевший порыв ветра, из репродуктора вырвался многоголосый возбужденный шум. Биофот, казалось, едва поспевает переводить оживленный дельфиний говор.

— Кто там такое говорит?

— Второй раз слышу одно и то же.

— Подойдите все ко мне, не этот ли кусок железа заговорил?

— Повтори, кто это сказал…

Репродуктор испускал то степенно глуховатые, то пронзительно тонкие звуки, то спокойные, то тревожные выкрики.

— Виталий Сергеевич, дельфины столпились вокруг биодинамика, — сообщила Рена. — Некоторые высунули головы и смотрят в вашу сторону, на домик. А Гермес и вовсе места себе не находит, глаза вытаращил…

— Друзья мои! — вновь заговорил Синичкин в микрофон, стараясь унять волнение в голосе. — Меня зовут Синичкиным. Мы, ученые страны, которая называется Советским Союзом, освоили ваш язык и изготовили специальный аппарат, который делает его доступным для человека. Поняли ли вы мои слова? Я жду ответа…

Дельфины оживленно зашумели:

— Это тот, который живет в белом доме на горе…

— Гермес, скажи ему что-нибудь.

Ученые изумленно переглянулись: выходит, кличка, которую они присвоили одному из старейших обитателей бассейна, известна и самим дельфинам! Оправдалось и предположение, что Гермес — один из вожаков стада.

— Обитатели моря слышат вас, живущие на земле, — донесся басовитый голос Гермеса. — Но многие ваши слова нам непонятны…

Свыше получаса длился этот необычный разговор. Потом, выключив аппарат, сотрудники пансионата гурьбой высыпали на улицу и побежали вниз, к бассейну. Кто-то торопливо сбрасывал с себя одежду, а иные, кто в чем был, так и бросились в воду, к подплывшим к самому берегу дельфинам.

Через неделю биофилолог Синичкин и инженер-конструктор Сафронов, бережно упаковав магнитофонные ленты с записями своих разговоров с дельфинами, выехали в Москву.

В столице они выступили с краткими сообщениями на заседании отделения языка Академии наук. Обратно из Москвы вместе с ними вылетел известный академик. В Черноморском научном пансионате он подробно ознакомился с работой группы Синичкина, подолгу беседовал с сотрудниками, инженерами-конструкторами, потом ему показали очередной сеанс связи с Гермесом.

— Коллега, — сказал он Синичкину перед отъездом, крепко пожимая обе руки биофилолога, — от всей души поздравляю вас, ученика Кайненберга и Сарповича, с потрясающей победой. Сознаюсь, моя теория более ускоренного и упрощенного обучения дельфинов имеет существенные изъяны. Желаю вам новых дерзаний.

Утром, угостив академика поджаренной им самим свежей рыбой, Виталий проводил его в Москву. Прошло дней десять, и в столицу вызвали Синичкина — в этот раз для проведения пресс-конференции для зарубежных и советских журналистов.

…Все эти недавние события припоминались Виталию по пути из родной деревни на Черное море.

5

Синичкину показалось, что он проснулся в ту самую минуту, когда багряное солнце, высунувшись из-за горного утеса, протянуло к растущим возле дома кустам акаций свои бесчисленные, ослепляюще яркие нитки. Выбежав из комнаты в одних плавках, он сделал утреннюю зарядку и, прихватив полотенце, спустился по узкой тропинке к бассейну. Дельфины, видимо, еще спали: море, спокойное и ласковое, было покрыто мелкой золотистой рябью. Виталий тихо, чтобы не нарушить утреннего покоя моря, вошел в прозрачную воду и, наслаждаясь охватившей его легкостью, поплыл по сверкающей на глади моря солнечной дорожке.

Вскоре он услышал сзади легкий скользящий шорох и, оглянувшись, увидел своего любимца Гермеса. Это умное животное вечерами засыпало позже, а утром тем не менее просыпалось раньше других дельфинов. Да и воспринимал Гермес намерения ученых быстрее, смотрел им обычно прямо в глаза, а порой, будто намереваясь заговорить с ними, ласково подмигивал своими большими продолговатыми глазами. Виталий чаще всего говорил с помощью биофота именно с ним.

Изящно скользя по воде, Гермес подплыл к Синичкину и нежно коснулся его загорелой спины. Ученый приветливо похлопал дельфина по гладким бокам. Гермес, перевернувшись, вильнул хвостом и, приподняв голову над водой, посмотрел в сторону белого дома. И тут же из горла дельфина вырвался звонкий, протяжный, как вечерний крик филина, возглас. «Он же напоминает мне про биофот, — догадался Синичкин. — Предлагает скорее начать с ним сеанс связи. Видимо, соскучился. Так ведь я и сам соскучился не меньше».

— Гермес! — сказал ученый, гладя дельфина по спине и четко, громко выговаривая каждое слово. — На днях мы приступим к делу. — И, показывая рукой на горизонт, добавил: — Понимаешь, скоро переедем отсюда поближе к Одессе.

Дельфин задержал взгляд на ученом, стоявшем по грудь в воде, и умиротворенно вытянулся рядом с ним.

— Ну, а теперь иди к своим друзьям, — сказал Виталий, слегка подтолкнув дельфина в бок. — Как только все проснутся, включим биофот.

Гермес понял его и, разрезая воду, поплыл в противоположную сторону бассейна. Синичкин, осторожно ступая по мелким камням, вышел на берег и начал обтираться полотенцем.

Поднявшись к дому, Виталий остановился у разросшихся вблизи калитки кустов сирени. Отсюда далеко просматривалась извивающаяся по побережью асфальтовая лента дороги. Но внимание Синичкина привлекла не сама дорога, а приближающийся по ней голубой автобус. Сотрудники экспедиции проживали не в пансионате, а в деревне, расположенной от него в трех-четырех километрах на небольшой прибрежной равнине, и на работу приезжали в маршрутном автобусе. Из той же деревин была родом лаборантка Рена Хорькова. Весной, когда она пригласила членов экспедиции на свой день рождения, в небольшом, но уютном, утопающем в тени деревьев доме ее родителей побывал и Синичкин. И отец ее — сельский учитель, и мать — работница виноградарского совхоза, показались ему людьми приветливыми, отзывчивыми и добрыми. А о дочери и говорить нечего: начав работать после окончания института в экспедиции, она своей душевностью, серьезностью и привязанностью к дельфинам сразу же обратила на себя внимание Синичкина. Вчера вечером, когда он ехал из аэропорта, Виталий намеревался попросить водителя остановиться возле ее дома и сойти с автобуса. Для этого был повод — хотелось расспросить Рену о поведении дельфинов за время его отсутствия. Но по мере приближения автобуса к деревне от решимости Синичкина почти ничего не осталось, он так и не осмелился повидаться с девушкой, только проводил взглядом быстро удаляющиеся освещенные окна ее дома.

Рена Хорькова обычно приезжала в пансионат раньше других сотрудников. Потому и теперь, заметив девушку, вышедшую из остановившегося на шоссе голубого автобуса, Виталий ничуть не удивился. Он быстро забежал к себе в комнату и через минуту уже зашагал ей навстречу по узкой дороге, ведущей к шоссе.

Виталий в последнее время часто ловил себя на мысли, что эта девушка со светлыми волосами незаметно стала для него близкой. Рядом с ней у него все получалось легко, в работе появлялось какое-то изящество, вдохновение. Даже голос у него при разговоре с ней — хотя он пытался не показывать этого — становился другим, более душевным. Биофилолог не раз замечал в такие минуты в темных, как спелая смородина, глазах девушки то ли удивление, то ли радостные искорки.

Рена, увидев идущего навстречу Синичкина, приветственно помахала ему рукой.

— С приездом вас, Виталий Сергеевич, — не скрывая радости, сказала Рена и протянула ему свою маленькую руку.

Рука была мягкой и горячей. Виталий задержал ее в своей ладони, видимо, несколько дольше, чем это принято, — Рена зарделась, как маков цвет. Пытаясь скрыть смущение, наклонилась к поставленной у ног круглой сумке и вынула из нее кисть винограда. Теперь чувство неловкости охватило Виталия.

— Я… Мне следовало бы самому угостить вас дарами моей родной Суры.

— Успеете еще, — засмеялась она, оправившись от смущения. — А раньше вот попробуйте папин виноград. Этот сорт он вывел сам.

— Согласен, если так, — улыбнулся и Виталий. — Но с условием: позже вы отведаете чувашский шыртан. Знаете, что это такое? Ну, тогда тем более. Бабушка мне насильно сунула его в дорогу. Возьми, говорит, друзей угостишь…

— Как ее здоровье? — Виталию послышалось в голосе девушки скрытое волнение и искреннее участие.

— Виталий Сергеевич, вам надо привезти свою бабушку сюда, на море, — сказала девушка, выслушав его ответ. — Могла бы пожить у моих родителей. Добрый климат, сад, фрукты…

— Э-э, куда там! Она и слышать не желает об отъезде из деревни, не может забыть войну, которая и началась-то для нее в здешних местах. — И, переводя разговор на другое, Синичкин спросил: — Ну, а как у нас выполняется спецпрограмма? Оправдывают ли дельфины наши предположения?

— Мне кажется, оправдывают. Я еще вчера хотела ознакомить вас с некоторыми наблюдениями, часа три прождала после работы в пансионате, но вы, видимо, приехали поздно.

— И у меня было желание вчера же повидать вас, даже собрался было по пути из аэропорта заехать к вам домой, да не решился… Выходит, гипотеза наша верна?

— В целом, Виталий Сергеевич, последние наблюдения подтверждают ваши предположения. Но вот Гермес…

— Что с ним? А-а, вы имеете в виду, вероятно, его несколько повышенную реакцию? — догадался Синичкин. — И сегодня утром прямо-таки удивил он меня.

— Чем же это, интересно?

— Когда я купался, он сразу же подплыл ко мне. Вероятно, проснулся раньше всех. Ласкается, головой указывает в сторону биофота. По-моему, он и без перевода правильно воспринимает отдельные слова. Удивительный умница!

— Верно, верно…

— Думаю, в Одессе не будет другого такого работяги. Кстати, никаких вестей оттуда не было?

— На второй день после вашего отъезда звонили из пароходства. Сказали, направят к нам для уточнения всех деталей операции специального человека. По-моему, он уже приехал, вчера из города по телефону справлялись, когда вы будете в пансионате.

Когда биофилолог обошел не очень-то обширное хозяйство пансионата и побеседовал с сотрудниками, ему передали, что приехал работник пароходства и хочет поговорить с начальником экспедиции.

— Инженер-капитан Быков, — поднялся навстречу Синичкину ожидавший его в приемной человек в морской форме.

Макар Данилович Быков оказался заместителем начальника отряда, который вел на Черном море работы по поднятию затонувших кораблей.

Синичкин заметил, что черные волосы у гостя слегка припудрены сединой, глаза смотрят на собеседника спокойно и прямо, говорит он неторопливо, будто взвешивая каждое слово. Широкие плечи моряка плотно облегал черный китель с блестящими латунными пуговицами. «Должно быть, ему лет пятьдесят», — прикинул Синичкин, невольно подумав о том, как бы выглядел теперь, останься он жив, его отец. Виталий поинтересовался особенностями работы отряда.

— Если в двух словах, то наша задача — обнаружить и поднять со дна моря затонувшие в разное время корабли, — объяснил инженер-капитан. — Работа весьма интересная: чего только не доводится повидать. Находим останки судов времен и первой мировой, и гражданской воин. А сколько подняли кораблей, пострадавших в Великую Отечественную!

— Чем же могут помочь в вашем деле дельфины?

— О-о, очень многим! — воскликнул моряк, подходя к висевшей на стене карте Черного моря. — Посмотрите, какое огромное пространство занимает оно! И каких только событий, каких только сражений не происходило здесь на протяжении веков! Каких только бедствий не терпели тут мореплаватели! Обнаруженные нами на дне моря парусные шхуны, торговые суда, военные корабли, пассажирские теплоходы — это ведь только малая часть того, что скрывает море. Если бы ваши дельфины помогли нам в поисках, то результаты наших усилий возросли бы неизмеримо. Это, скажу я вам, в нашем деле стало бы подлинной революцией. Потому еще весной, как только мы прочли в газетах о ваших экспериментах, сразу и позвонили вам. Вы тогда в принципе обещали помочь, но просили подождать месяца два-три…

— Помню я тот разговор, Макар Данилович, помню. Теперь наши дельфины, пожалуй, смогут оказать вам услугу. Мы их готовили к этому по специально разработанной программе. Получено и согласие Академии наук. В Одессу мы доставим восемь-девять дельфинов. На какой срок они вам понадобятся?

— Полагаю… месяца на два. Нам нужно найти место затопления фашистского корабля с архивом гестапо.

— С архивом гестапо в Одессе?

— Вот именно. Когда фашисты погрузили этот архив на «Фатерланд» и он, выйдя из Одессы, взял курс к берегам Румынии, на нем, видимо, произошел взрыв. Предполагаем, что это случилось, — Быков вновь потянулся к карте, — примерно в этом вот районе.

— Не наши ли потопили его?

— Доказательств тому никаких, — развел руками моряк. — Причина взрыва до сих пор остается загадкой. В войну об исчезновении «Фатерланда» в немецких газетах не появилось ни строчки. А вот в одной книге, вышедшей много лет спустя, бывший шеф гестапо одного из румынских портов уверяет, что корабль потонул в результате попадания советского торпедного снаряда. Но поверить в это трудно. Сдается мне, что шеф умышленно искажает факты, чтобы вызвать у читателя какое-то сочувствие к гестаповцам. В действительности в этот период советские торпедные катера не могли еще появляться вблизи Одессы. Отпадает и версия, что «Фатерланд» атакован нашей подводной лодкой. В архивах Военно-Морского флота на этот счет нет никаких документов. Какой-либо несчастный случай? Тоже маловероятно, тогда радисты успели бы сообщить об этом, а сигнал бедствия «Sos» «Фатерланда» не зафиксирован ни одной радиостанцией мира. Так что остается предположить одно: корабль был разрушен неожиданным мощным взрывом, и все, кто был на нем, погибли сразу.

— Да, случай в самом деле загадочный…

— И тут невольно думаешь: не портовые ли рабочие, члены подпольной группы, организовали этот взрыв? Могло же быть такое?

— Но тогда хоть кто-нибудь да должен знать о нем, — задумчиво проговорил Синичкин, сам не замечая того, что он открыл ящик стола и извлек оттуда серебряный портсигар.

— Могло случиться так, что подпольщики и сами погибли от взрыва. К сожалению, известно нам слишком мало. Разгадка, возможно, похоронена в море с обломками корабля. Потому и просим вас, Виталий Сергеевич, о помощи.

— Скажите, Макар Данилович, вы и сами участвовали в минувшей войне?

— Да, довелось, — сказал Быков, раскуривая небольшую, причудливо изогнутую трубку. — А эта штука вот осталась как память тех дней. Еще в шестнадцать лет, скрываясь в одесских катакомбах, привык к ней и до сих пор не могу расстаться.

Заметив лежащий на столе портсигар, Быков вдруг спохватился и, словно провинившийся школьник, добавил:

— О-о, извините за бесцеремонность. У меня это как болезнь: разговор едва заходит о войне, рука сама тянется к трубке. А у вас тут, кажется, и не курят.

— Курите, курите. Сотрудники наши дымят тут вовсю. Сам я, правда, почти не курящий, а портсигар держу на всякий случай…

И Виталию захотелось рассказать, — может, потому, что удивительно ясные голубые глаза собеседника излучали доброжелательность и располагали к откровенности — о недавнем визите Эксузьяна, найденных в море золотом кольце и серебряном портсигаре, поездке к бабушке на родину.

— Говорите, Готлиб Синичкин? — переспросил инженер-капитан, взяв со стола портсигар и рассматривая его. — Готлиб… Готлиб… Не могу вспомнить, но мне кажется, что я уже слышал это имя. Возможно, как раз в те годы, в молодости. Самого, конечно, не встречал, а имя… мог услышать от друзей.

— Ах, как бы хотелось узнать правду о нем! — загорелся ученый. Вы понимаете, конечно, как нелегко думать, что отец твой сотрудничал с немцами.

— Напрасно вы так переживаете, Виталий Сергеевич, — попытался Быков успокоить биофилолога. — Скорей всего, правда именно в том, что рассказал отец рыбака-армянина. У меня сохранились адреса нескольких друзей по катакомбам. Я постараюсь быстрее связаться с ними. А потом… вы, вероятно, и сами приедете в Одессу?

— Непременно. Дельфины хотя и обучены, но надо еще проверить, как они поведут себя в деле. А в общем-то неожиданностей не должно быть. С помощью Гермеса, надеюсь, вы легко найдете место, где затонул «Фатерланд».

— Гермес, вероятно, сотрудник вашей экспедиции?

Виталий не удержался от улыбки.

— Не совсем. Так прозвали мы нашего самого сообразительного дельфина.

Немного позже Синичкин повел инженер-капитана на берег моря, к бассейну дельфинов. Когда они вернулись обратно в белый домик, ученый включил биофот и, вызвав Гермеса, обменялся с ним несколькими короткими фразами. Потрясенный увиденным и услышанным, Быков пообещал немедленно начать вблизи Одессы строительство бассейна для группы дельфинов во главе с Гермесом, которые будут участвовать в поисках «Фатерланда», а также прислать быстроходный катер для оборудования плавучей лаборатории.

6

Солнце уже садилось за причудливые многоярусные очертания виднеющегося вдали города, когда белоснежный катер, выделенный в распоряжение Синичкина, пристал к небольшому дощатому причалу в узеньком заливе. Виталий выглянул из каюты в сторону возвышающихся над водой сетчатых металлических ограждений бассейна и придвинул к себе микрофон.

— Спокойной ночи, Гермес! — произнес он немного усталым голосом. — Желаю доброго отдыха.

Через открытый иллюминатор послышались шумные всплески воды, — это дельфины направлялись в дальний конец бассейна. Вскоре, громко переговариваясь и весело подтрунивая друг над другом, покинули катер матросы во главе со своим капитаном. Они еще днем говорили Виталию, что собираются сегодня в соседний совхоз на вечер молодежи. Совхозные девчата, небось, уже заждались их.

В заливе наступила обычная для вечера тишина. Только мелкие волны, лениво выплескиваясь на берег, перекатывали с места на место камушки. На восточной стороне бухты засветились огни морского порта, откуда-то издалека донесся басовитый гудок теплохода.

Синичкин, повернувшись к лаборантке, которая застыла в проеме двери каюты, зачарованно глядя в морскую даль, спросил:

— Рена, может быть, и у вас было желание сходить в совхоз?

— Да нет, Виталий Сергеевич… В такой тихий вечер иногда хочется побыть в одиночестве. Задумалась вот…

— О чем же, если не секрет?

— О разном. Но больше, пожалуй, о дельфинах. Вот вы уже сколько времени изучаете их, были у вас и неудачи, да и жизнь всегда беспокойная — сегодня тут, завтра там, а дело свое все равно любите, всего себя отдаете ему. Конечно, вы уже многого достигли в биофилологии. Но я все больше задумываюсь о разнице между Гермесом и остальными дельфинами. Почему же они трудно осваивают человеческий язык?

— А-а, вот вы о чем, — подошел Синичкин к девушке. — Во-первых, для особого беспокойства нет серьезного повода. Утверждать или даже усомниться, что остальные дельфины никогда не станут разговаривать, явно преждевременно. Ведь слова наши, преобразованные биофотом, они уже воспринимают. Это во-вторых. А в-третьих…

— В-третьих, — подхватила девушка, подражая синички некой манере все раскладывать по полочкам, — они так и не научились мыслить. Только Гермес чуть-чуть отличается от других.

— Об этом я собирался сказать позже. Но коль вы затронули… Верно, не все тут просто. И по некоторым моим соображениям…

— Интересно, каким?

— Процесс исторического развития этих морских существ мне, как и другим ученым, еще далеко не ясен. Тут имеются разные гипотезы. Отдельные мысли, предположения — кое-кому они, возможно, покажутся просто фантастичными — не дают покоя и мне… Если в двух словах… Я частенько спрашиваю себя: не было ли на земле уже до зарождения человечества какой-то иной цивилизации? Скажем, миллионы лет назад. Осмеливаюсь даже ставить вопрос так: почему наидалекие предки нынешних дельфинов не могли быть разумными, трудоспособными существами? Допустим, на них обрушилась какая-то катастрофа космического характера, в результате которой резко изменились климатические условия нашей планеты, и они погибли. Но не все, часть из них спаслась в морях и океанах. Постепенно менялось и телосложение сохранившихся существ, потому что большую часть времени проводили они теперь в воде, хотя по привычке, унаследованной от предков, выходили еще и на сушу. Все, что требовалось для существования, им с лихвой предоставляла вода, и со временем они полностью расстались с сушей. В море им не надо было заботиться о пище, жилье. Не было здесь и силы, способной угрожать жизни разумных существ. Так проходили столетия за столетиями, на смену поколениям приходили новые поколения, и в условиях спокойной, всем обеспеченной жизни дельфины изменились до неузнаваемости. Так как им не надо было заботиться об облегчении процессов труда, мыслительный центр головного мозга дельфинов как бы рассасывался и убывал, и они становились обычными морскими животными…

— Выходит, наши подшефные — последние представители дочеловеческой цивилизации?

— Сегодня наука довольно четко представляет картину изменения туловища дельфина в ходе его приспособления к водному миру. Но сохранились и признаки, напоминающие о связях дельфина со своими цивилизованными предками. Например, как и люди, дельфины дышат кислородом, сохраняют инстинкт родства. Исключительно сильно развит у них и инстинкт коллективизма, взаимопомощи. Думается, ультразвуковые свойства речевых органов дельфинов также подтверждают правомерность моих предположений. Разве не удивительно, что эти морские обитатели поразительно легко ориентируются в океанах, а знакомые без труда разыскивают друг друга на расстоянии десятков тысяч километров? В то же время теперь мы знаем и об убывании, постепенном обеднении арсенала ультразвуковых сигналов дельфинов. Разница между Гермесом и другими нашими подопечными как раз о том и свидетельствует.

— А как все это совмещается с особенностями головного мозга?

— Верно, такого развитого мозга, как у дельфина, на земном шаре нет ни у одного другого животного. Мне кажется, если люди сумеют найти пути тесного общения с дельфинами, то они смогут приостановить и процесс их перехода в разряд животных. Но и это не все: в случае удачи человек, вполне возможно, попытается также «приподнять» своих морских друзей до уровня их прежней цивилизации. Представляете, Рена, какие огромные перемены ожидают человечество, сумей оно договориться с дельфинами о совместных действиях в море?

— Вы, Виталий Сергеевич, нафантазировали столько, что трудно все это сразу и вообразить, — откликнулась девушка. — И вместе с тем аргументы ваши так интересны…

Какое-то время они помолчали.

— Постойте, кажется, подходит моторная лодка?

— Кто же это надумал приехать так поздно?

С переездом экспедиции поближе к Одессе посетители появлялись в заливе ежедневно. Посмотреть на «ученых дельфинов», поговорить «с самим начальником» экспедиции или хотя бы с его «душевной помощницей» приезжали школьники и пенсионеры, жители ближайших станиц, солдаты и моряки. Но в такой поздний час сюда обычно никто не заглядывал. «Вероятно, кто-то едет из города по неотложному делу, не Быков ли? — подумал Синичкин. — Или вздумал завернуть «на огонек» запоздалый рыбак?»

Лодка пересекла полоску света, протянувшуюся по воде от прожекторного фонаря, и, погасив скорость, остановилась вблизи катера.

— Э-ге-гей, капитан! — послышался снизу хрипловатый возглас. Не дождавшись ответа, человек на лодке выключил рокотавший на малых оборотах мотор и выкрикнул снова: — Кто-нибудь на катере есть?!

— А кого бы вам хотелось видеть? — подала голос Рена, выйдя на палубу.

Поздний гость, видимо, обрадовался девушке.

— Да я это… Выехал вот рыбачить, да вдруг вспомнил, что забыл спички взять. А без них рыбаку не дело в море. Вот и подумал: попрошу у матросов на катере.

— Они ушли, но коробку спичек я вам найду, — сказала Рена, посмеиваясь.

Поблагодарив девушку, рыбак поднялся на причал и с некоторой нерешительностью остановился у трапа.

— Проходите сюда, — пригласила Рена гостя, направляясь в каюту.

Вслед за ней в каюту-лабораторию вошел уже немолодой мужчина невысокого роста. Судя по виду, он не отличался крепким здоровьем, лоб его изрезали морщины, виски покрывала густая седина. На загорелом и худощавом лице под одним глазом выделялось темное пятно родинки, на лбу виднелась впадинка, вероятно, след давней рапы. А глаза, словно буравчики, смотрели цепко, в упор.

— В какой район направляетесь рыбачить? — спросил Синичкин, немного удивленный тем, что поздний посетитель своей одеждой вовсе не походит на рыбака. — Вы, наверное, хорошо знаете берег?

— Как не знать! — согласился странный гость, пряча в нагрудный карман поданную Реной спичечную коробку. — Здесь мы знаем, можно сказать, каждую береговую морщину. А хочу сейчас махнуть во-о-н в ту сторону. Там, за скалой, вчера чудненько брала рыба.

Незнакомец, дополнив последние свои слова жестом руки, внимательно посмотрел на девушку и, ничего не сказав, перевел взгляд на сидящего за столом Синичкина, который что-то записывал в толстую тетрадь. Рена ясно заметила, как удивленно приподнялись выцветшие брови гостя и сузились грядки морщин на лбу. И он тут же — лаборантке подумалось, что делается это нарочно, чтобы никто не успел уловить его удивления, — оживленно заговорил:

— Вот так да! Вы, вроде, тот самый ученый, который учит дельфинов людской речи? Или ошибся я, а?

— Да, это я и есть, — оторвался Синичкин от бумаг и повернул голову к позднему гостю, пытаясь понять, чем же он мог заинтересовать этого человека.

Рыбак приложил ладонь правой руки к сердцу и, слегка поклонившись, поздравил ученого с большой удачей.

— В Одессе сейчас о вас только и толкуют. Расскажу вот завтра соседям, что видел главного хозяина ученых дельфинов, не поверят.

— Значит, вы одессит? — поинтересовался Синичкин. — Не страшно на ночь глядя выходить в море? Ведь от города расстояние сюда не близкое. Да и лодка у вас небольшая.

— Лодка? — переспросил рыбак. — Что ей сделается? Она крепкая. И места кругом тут знакомые, море спокойное… Ну, спасибо вам за спички. И то сказать, слава богу, что забыл их дома, иначе когда удалось бы повидать такого человека… — Сказав это, он шагнул к выходу, но в дверях, словно что-то притягивало его в каюте, остановился и спросил: — Оно, как я понимаю, газеты пишут правильно?

— Что вы имеете в виду?

— В «Вечерней Одессе» говорилось, якобы дельфины ваши ищут потонувший в войну фашистский корабль.

— Верно, ищут…

— Думаете, найдут они этот «Фатерланд»?

— Надеюсь.

— М-м… — Гость вновь задвигал морщинами на лбу, пошарил руками в карманах черного пиджака и, заметив на столе ученого портсигар, сказал: — Вот те на, папиросы-то у меня промокли! Не угостите ли, товарищ Синичкин, куревом?

— Закуривайте, — Виталий протянул незнакомцу портсигар. — Возьмите побольше, а то ночь покажется долгой и утомительной.

Вынув папиросу, рыбак начал рассматривать портсигар, задержал взгляд на надписи на внутренней стороне крышки и, поблагодарив, положил его на край стола.

— Хорошая вещичка. И красивая, и прочная, — сказал он, прикуривая, и тут же, будто внезапно испугавшись чего-то, заспешил обратно. — Благодарствую за папиросу, коль повезет, отплачу вам за нее самой вкусной черноморской рыбой.

Через минуту-другую, как закрылось за ним дверь, за бортом катера зафыркал, зарокотал мотор, и лодка вскоре нырнула в темноту.

— Виталий Сергеевич, вы ничего странного не заметили? — спросила взволнованно девушка биофилолога, вновь уткнувшегося в дневник.

— Нет, не заметил.

— Ведь рыбак-то наш прямым ходом направился в Одессу.

— Ну и что? Ему лучше знать, куда ехать.

— Тогда для чего же просил он у нас спички? Говорил, будто едет рыбачить.

Теперь удивился и Виталий:

— А ведь верно.

— И голос у него был другой, когда спрашивал про «Фатерланд».

— Ну и что?

— И в лице сразу изменился, как увидел вас…

— Этого я не заметил.

— Да вы же писали в это время и не наблюдали за ним. А я все смотрела, вел он себя как-то странно…

— Ну, Рена, порой чего только не приходит в голову! Если это так важно, в следующий раз выпытаем, кто он такой. Обещался ведь доставить рыбу.

— Нет, Виталий Сергеевич, едва ли он еще приедет к нам. Очень уж пристально рассматривал он ваш серебряный портсигар…

— Постойте, Рена, что вы хотите сказать?

— По-моему, и папиросу попросил с умыслом, да и спички, наверное, лежали у самого же в кармане…

— Гм-м, — отозвался Синичкин после короткой паузы. — Вообще-то у меня тоже осталось от его визита какое-то… смутное, что ли, впечатление.

— Ах, если бы вы все видели! — с досадой сказала Рена, задвинув открытое окно. — Я прямо молила вас глазами, чтобы вы оторвались от писанины, но безуспешно…

7

Утром катер Виталия Синичкина, пройдя вдоль заполненных десятками судов причалов городского порта, направился привычным маршрутом в район Черного моря в тридцати километрах от Одессы, где велись поиски затонувшего «Фатерланда». Там его встретил, приветствуя протяжным гудком, флагман поискового отряда «Морской охотник». На море был штиль, и катер с ходу пристал к борту стоявшего на якоре корабля. С «Морского охотника» быстро спустили трап, и оттуда целая группа людей — командир поискового отряда капитан Сатломов, его заместитель Макар Данилович Быков и несколько матросов — перебралась на катер.

— Где же наши помощники? — спросил Сатломов, поднося к глазам бинокль, когда они прошли на корму катера. — Что-то не вижу я их.

— Действительно, где же они? Я тоже не замечаю ни одного дельфина.

— Не беспокойтесь, найдутся, — засмеялся Синичкин. — Всю дорогу шли рядом с катером. Лишь недавно отослал я их прогуляться до берега и обратно. Пусть немного порезвятся перед работой. Вот-вот должны уже подойти.

И верно, через минуту-другую восторженные возгласы матросов с палубы «Морского охотника» возвестили о появлении стремительно несущихся по воде дельфинов. И тут же, вынырнув прямо из-под носа корабля, они вихрем закружили у катера. А Гермес, — он и по размерам был самый крупный из них, — приметив среди одетых в морскую форму людей знакомую фигуру Синичкина, сбавил скорость, подплыл поближе к катеру и, повернувшись на бок, вытянулся на воде.

— Ну и ну! — негромко произнес один из матросов, незаметно толкнув стоявшего рядом товарища в бок. — Ты погляди, какие умные у него глаза!

— Да-а! Смотрит прямо как человек, — согласился его приятель, пораженный не меньше.

Синичкин, перегнувшись через борт, что-то показал дельфину рукой, и тот, вильнув хвостовым плавником, повернулся другим боком и скользнул поближе к катеру.

— Передай, пусть все соберутся сюда! — сказал Синичкин громким голосом, сложив ладони рупором у рта. — Сейчас расскажем вам о предстоящей на сегодня работе.

Гермес, окунувшись с головой, выплеснул из дыхала фонтанчик воды, изогнулся полукругом и нырнул в глубину моря.

— Он же все понимает, что ему говорят! — восхищались моряки.

— Не совсем, — уточнил Синичкин. — Без биофота он пока правильно воспринимает лишь отдельные выражения. А с остальными без помощи аппарата вообще не получается никакого объяснения.

Синичкин пригласил гостей в каюту-лабораторию. В светлой и чистой комнате у стола сидела девушка в белоснежном халате, следя по телеэкрану за плавающими вблизи катера дельфинами. Из стоявшего рядом усилителя время от времени слышались их голоса.

— Дельфины в сборе, — сказала девушка, обращаясь к ученому.

Синичкин прошел к другому столу, на котором также был смонтирован видеоэкран, и, устроившись поудобнее на стуле, придвинул к себе микрофон. Щелкнул выключатель, и на щитке управления биофота, подключенного к системе электровакуумного питания, загорелись разноцветные сигнальные лампочки.

— Друзья мои! — неторопливо проговорил Синичкин в микрофон. — Вам уже известно, что сегодня мы начинаем поиск корабля, потопленного десятки лет назад. Подробнее вам сейчас расскажет о нем командир поискового отряда капитан Сатломов. Слушайте его внимательно.

Повернувшись к капитану, Синичкин жестом показал ему на стул рядом с собой. О том, что ему придется изложить обитателям моря их задачу, Сатломов был предупрежден биофилологом еще вчера. Казалось, была продумана каждая фраза, но теперь, оказавшись перед микрофоном, капитан никак не мог найти нужных слов.

— Слу-ша-ем капи-тана Сат-ло-мова! — донес усилитель спокойный, но хрипловатый, как у сильно простуженного человека, голос.

— Начинайте, товарищ капитан, — сказал Синичкин. — Это Гермес говорит с вами.

— Он что же, знает наш язык!? — прошептал, чтобы его не услышали в море, потрясенный капитан.

— Нет, конечно, у дельфинов свой, особый язык. Нам же переводит его вот этот специальный аппарат. Ну, не тушуйтесь, начинайте. Они поймут вас.

Сатломов, сам того не замечая, негромко откашлялся и, подмигнув Быкову — а, мол, будь что будет, — начал объяснять, где примерно следует искать затонувший корабль. Волнение его постепенно улеглось, голос зазвучал четко и звонко. Но и Быков, и матросы, слушая капитана, думали об одном и том же: понимают ли его дельфины? Только у Синичкина и лаборантки не было заметно признаков беспокойства. Как только Сатломов произнес последние слова, усилитель наполнился голосами:

— Помо-о-жем!

— Найде-е-м!

— Искать! Искать!

Затем раздался голос, требующий тишины, и дельфины умолкли. Синичкин вновь включил микрофон.

— Гермес, — сказал он, — ты о чем-то собираешься спросить капитана?

— Два слова были непонятные.

— Какие же? Повтори их.

— Что означает «сто седьмой квадрат»? И… кто такие «водолазы»?

Синичкин передал микрофон Сатломову, и капитан не спеша, обстоятельно стал объяснять значение не понятых Гермесом слов.

— Спасибо, — сказал дельфин, выслушав начальника экспедиции. — Теперь все ясно.

— Ох, и умницы же ваши ученики! — не удержался капитан от похвалы, видя, что Синичкин выключил биофот. — Много удивительного приходилось мне слышать про дельфинов, но такого… не мог себе представить. Вы достойны благодарности всего человечества. И за разгадку тайны дельфиньего языка, и за этот чудо-аппарат…

— Благодарности принимаются после обнаружения «Фатерланда», — перевел ученый слова капитана в шутку. — А сейчас, по-моему, пора подать дельфинам команду на поиск.

Когда Гермес повел свою группу на восток, в лаборатории стало тихо. Звукоусилитель молчал, на телеэкране временами виднелись лишь проплывающие стайки мелких рыбок. Каждый в каюте нашел себе какое-то занятие. Рена Хорькова стала заполнять журнал научных наблюдений. Синичкин, примостившись у окна, углубился в книгу. Капитан Сатломов, решив, что наверху быстрее увидит возвращающихся дельфинов, поднялся в свою рубку на «Морском охотнике». Быков, выйдя на палубу, задымил трубкой.

Прошло минут десять, двадцать… Лаборантка, убрав журнал в ящик стола, нетерпеливо поглядывала на биофот, но видя, что Синичкин не отрывается от книги, молчала. Быкову, вероятно, тоже надоело дымить в одиночестве, он вернулся в каюту и заговорил с Синичкиным.

— Виталий Сергеевич, помните, я обещал вам связаться со своими друзьями-партизанами?

— Насчет Готлиба Синичкина?

— Да. От троих получил уже ответы. Двое, к сожалению, никогда не слыхали о нем. А вот третий сообщает, что ему, вроде, припоминается человек с такой фамилией, работавший в порту механиком. По его словам, с одного из рейсов он и в самом деле не вернулся в Одессу. Но состоял ли тот механик в группе подпольщиков — это ему неизвестно. Не знает он и о взрыве на фашистском катере.

— И даже не слышал о нем от кого-либо?

— Видимо, нет. Но тут удивляться нечему, ведь в порту в сорок третьем году действовала не одна диверсионная группа, и каждая вредила врагу как могла. Иногда двое работали рядом и не доверялись друг другу, боялись предателей, а ночами, могло случиться, оба участвовали в разных районах города в налетах на фашистов или расклеивали листовки…

Биофилолог, задумчиво глядя в море, сказал:

— Вы извините меня, Макар Данилович, за беспокойство.

— Вот это уж ни к чему. Какое там беспокойство? Готов помочь вам всегда и от души. Друг мой хочет написать еще одному своему товарищу. Может, он что-то знает о вашем отце…

Синичкин собрался было рассказать Быкову о вчерашнем неожиданном посетителе, но теперь, узнав, сколько времени потратил инженер-капитан на безрезультатную переписку, посчитал неудобным и дальше обременять его своими заботами и сомнениями.

Рена, слышавшая весь разговор ученого с Быковым, тоже надеялась, что Синичкин сообщит ему о странном рыбаке. И девушке вовсе не понравилось, как биофилолог, весь уйдя в себя, молча глядел из окна на тающий в далекой дымке горизонт. По ее мнению, Быкову следовало знать о подозрительном поведении вчерашнего нежданного гостя. Рена уже решила про себя, что она сама, если это даже вызовет неодобрение Виталия, обо всем расскажет Макару Даниловичу. Но она не успела осуществить задуманное — прозвенел сигнальный звонок биофота, предупреждая о просьбе дельфинов начать сеанс связи. Синичкин заторопился к биофоту, Быков, собравшийся было опять закурить, тут же спрятал трубку в карман, капитан Сатломов, также услышавший сигнал, почти бегом спустился по трапу на катер.

Синичкин включил биофот, и вскоре в усилителе послышались голоса дельфинов:

— Вблизи «Морского охотника» потонувшего корабля не видно.

— Ничего не обнаружили мы и южнее от него.

— Восточнее катера на дне моря нет ничего интересного.

— Но поиск продолжаем.

Командир отряда и Быков, склонившись над расстеленной на столе картой, обводили синими кружками участки, обследованные дельфинами, и тут же намечали новые районы для дальнейших поисков. Синичкин по-прежнему сидел у аппарата, прислушиваясь к каждому шороху со дна моря.

— Не случилось ли что с Гермесом, почему он так долго молчит? — забеспокоилась Рена Хорькова.

— Видимо, ушел подальше, — успокоил ученый лаборантку. — Не хочет отзываться, пока «Фатерланд» не обнаружит. Сами ведь знаете, каков он…

— Может, связаться с ним?

— Подождем малость.

Наконец заговорил и Гермес. Голос его был приглушенный, видимо, доносился с весьма далекого расстояния.

— Виталий Сергеевич, вы меня слышите?

— Слышу, Гермес, слышу. Докладывай, что у тебя.

— Нашел я этот корабль. Но не там, где нам велено было искать, а намного дальше. На его борту нарисован большой черный крест. Всюду лежат какие-то ящики, некоторые уже занесло илом.

— Как выглядит корабль?

— Он расколот пополам, разрушена также носовая часть.

— Ты там один, Гермес?

— Я всех позвал сюда. Одного сейчас отправлю к «Морскому охотнику», он покажет вам дорогу.

— Ты правильно решил, Гермес!

Обрадованные новой вестью, моряки еще издали заметили несущегося к ним на большой скорости дельфина. Через несколько минут и катер, и «Морской охотник» направились вслед за ним на запад. На палубе корабля все пришло в движение: водолазы стали готовиться к погружению в море, остальные проверяли подъемные механизмы, воздушные насосы и все другое, что может понадобиться при извлечении груза с затонувшего «Фатерланда».

8

На другой день жители города, развернув вечернюю газету, с увлечением читали обстоятельный репортаж с борта «Морского охотника». Материал, озаглавленный «Помогли дельфины», сопровождался снимками: на одном из них Синичкин при помощи биофота вел разговор со своими морскими друзьями, на другом был изображен улыбающийся, только что поднятый со дна моря водолаз, на третьем был запечатлен инженер-капитан Быков, наблюдающий за дельфинами.

Через два дня газета сообщила о том, что команда «Морского охотника» полностью извлекла обломки фашистского корабля и ящики с секретными архивными документами. В номере был помещен также записанный корреспондентом рассказ командира поискового отряда капитана Сатломова. Специалисты, тщательно исследовав части разрушенного корабля, пришли к выводу, что «Фатерланд» мог затонуть только в результате мощного взрыва.

Но кто они, бесстрашные герои, организовавшие взрыв, как им удалось осуществить его? Эти вопросы все еще оставались без ответа.

9

Прошла неделя.

Сотрудники архивных учреждений начали знакомиться с документами, вывезенными гестаповцами на «Фатерланде». Тем временем экспедиция Сатломова при помощи дельфинов обнаружила еще два корабля, которые были потоплены в гражданскую войну.

Синичкин уже намеревался отправить Гермеса во главе группы дельфинов на постоянную базу, в пансионат. Но возникшие внезапно обстоятельства вынудили его задержаться под Одессой еще на некоторое время.

В последние дни Синичкин выглядел утомленным, хмурым — не давала покоя мысль об отце. Рена, пытаясь развеять мрачное настроение биофилолога, часто заводила разговор об удачных находках дельфинов, разных потешных случаях, которые происходили с ними чуть ли не ежедневно, или вслух размышляла о том, как изменились бы в морях и океанах условия судоходства, если б снабдить корабли биофотами и научить моряков общаться с добрыми морскими животными.

Утром Синичкин долго разговаривал с Гермесом, потом уединился в свою каюту и пробыл там до самого обеда. Когда солнце спустилось, он предложил Рене пойти искупаться.

Она согласилась.

Вдоволь порезвившись вместе с дельфинами, они вышли на берег и растянулись на горячем песке.

— Знаете, что я сегодня сочинял? — спросил Виталий, глядя девушке в глаза.

— Откуда же мне знать. Вы каждый день что-нибудь записываете…

Рена зачерпывала ладонью искрящийся на солнце песок и пропускала его тонкими струйками между пальцев. Виталий поймал себя на мысли, что в последние дни он мало говорил с Реной, и поругал себя за это. Но ее присутствие он ощущал постоянно.

Он знал, как она дорога ему, видел, что девушка и сама догадывается о его чувствах к ней, и всячески убеждал себя, что надо отбросить скорее эту никому не нужную душевную робость и сказать ей все, ничего не утаивая.

— Вы опять о чем-то задумались, Виталий Сергеевич? И чему-то улыбаетесь…

— Да вот, вспомнил… — уже вслух засмеялся Виталий. — Удружил мне работенку капитан Сатломов. Ездил он по вызову своего начальства в Москву и расхвалил там сверх меры наших дельфинов. Теперь Академия наук требует обстоятельного отчета об их участии в поисках «Фатерланда». Почти весь день потратил сегодня на отчет. А заодно решил обосновать встречное предложение.

— Можно ли узнать, о чем оно?

— Почему же нет? Собственно, я как раз и собирался посоветоваться о нем с вами… Набросал я идею создания при Академии исследовательского центра «Дельфин», который направлял бы усилия десятков ученых. В этой области открывается обширное поле деятельности, но двум-трем энтузиастам это дело не осилить. Нужно создать пансионаты, подобные нашему, и на Севере, и на Дальнем Востоке, и в других местах, выработать для них программу научных исследований, дать им направление, перспективу…

— По-моему, это очень дельное предложение! И письмо надо отправить без промедления.

Когда они оделись и направились к причалу, послышался нарастающий шум мотора. Со стороны Одессы к берегу подходил прогулочный катер. Виталий и Рена разглядели на нем двух мужчин: один сидел у руля, второй, загорелый и обветренный, стоял рядом. Он помахал ученому рукой:

— Виталий Сергеевич!

Синичкин узнал его в ту же минуту: это был Самед Эксузьян, месяц с лишним назад принесший ему портсигар отца. «Как же он очутился тут? — подумал Виталий. — Что его заставило примчаться сюда на катере? Может быть, разузнал что-то новое о Готлибе Синичкине…» Не успел катер коснуться носом берега, как рыбак лихо спрыгнул на песок и крепко пожал руку подошедшему Виталию.

— Очень рад вас видеть, Самед! — приветствовал его биофилолог. — Как говорится, добро пожаловать в наши владения.

— Далековато вы забрались, сразу и не разыщешь, — улыбнулся Самед, показывая ровные белоснежные зубы. — Письмо ваше, Виталий Сергеевич, что послали мне после поездки на родину, я прочел давно. Через недельку приехал к вам в пансионат, а там говорят, что вы в Одессе. И надо же: только вернулся обратно в совхоз, мне кладут на стол путевку в дом отдыха. И куда бы вы думали? Как раз близ Одессы. Мигом собрал чемодан и на пароход. Приезжаю в дом отдыха, а в газете материал, что дельфины ваши «Фатерланд» нашли. Тут же у киоска сел на скамейку и начал читать, а рядом, гляжу, пристроился какой-то пожилой человек с инвалидной палочкой. «Ну и ну, — говорит он мне, — чудеса, да и только». «Ага, — соглашаюсь. — Не будь тех ученых дельфинов, сколько еще пришлось бы искать этот фашистский корабль». А он что-то так удивленно смотрит на меня и вдруг спрашивает: «Не сын ли Вургуна Эксузьяна вы будете?» Тут я тоже сообразил: он же после войны однажды приезжал к моему отцу! Ну, и начали вспоминать, с отцом-то ведь они вместе были тогда на фашистском катере. Это же надо, приехал человек на две недели в дом отдыха, и вдруг такая встреча… «А вы знаете, — говорю ему, — сын того механика, который спас вас тогда от смерти, как раз и есть главный учитель дельфинов». Ни в какую не верит. Пришлось поведать ему обо всем, что рассказывал мне отец перед смертью о Готлибе Синичкине, о нашей встрече в пансионате, о вашем письме. Невтерпеж стало нам наслаждаться отдыхом, выпросили у директора катер и махнули в город, в пароходство, а оттуда прямиком к вам.

Все это Самед выложил без остановки, скороговоркой, то и дело оборачиваясь к седому человеку, пытавшемуся пришвартовать катер к временному деревянному причалу рядом с бассейном дельфинов. Видя, что старику приходится трудновато, рыбак поторопился к нему на помощь и, привязав катер, помог своему спутнику сойти на берег.

Друга отца Самеда звали Иваном Ивановичем. Подошел он к Синичкину, прихрамывая на одну йогу и опираясь на трость, по-стариковски неспешно, несколько робея, протянул ученому руку и вдруг не по-мужски мягким, нежным голосом проговорил:

— Вместо отца доводится вот благодарить за избавление от смерти его сына. Сколько лет мечтали мы с Вургуном Эксузьяном разыскать хотя бы кого-нибудь из родственников Синичкина… Не зря, выходит, сказано в народе, что герои без вести не пропадают…

Когда старый партизан начал рассказывать о том, как гестаповцы погрузили их на корабль и под веселую музыку стали всех жестоко пытать, голос у него задрожал, стал прерывистым и тихим. Потом, помолчав несколько секунд, он вынул из кармана белый платок и поднес его к глазам.

— В тот момент, когда твой отец внезапно ворвался к нам в каюту, я лежал, обессиленный, на полу. В лицо я его не видел, запомнил только рослую, коренастую фигуру. А его звучный окрик: «Товарищи, немедленно прыгайте в море и плывите к берегу!» — будто и сегодня стоит у меня в ушах. Конечно, если бы не Вургун, мне бы не доплыть до берега, он чуть ли не силой столкнул меня с палубы, да и в воде поддерживал потом…

Прервав рассказ и сняв с белой, словно одуванчик, головы соломенную шляпу, Иван Иванович как-то виновато посмотрел Виталию в глаза.

— Простите, Виталий Сергеевич, — сказал он тихо, почти шепотом. — На катере нам и подумать было некогда, что ваш отец подвергает себя ради нас смертельной опасности. Только по автоматным очередям, уже плывя к берегу, мы поняли, что его одного оставили фашистам на растерзание. Мы еще не выбрались из воды, когда на катере раздался сильный взрыв. Позже один знакомый подпольщик, тоже работавший в порту, сообщил нам, что механиком на том корабле был Готлиб Синичкин — смелый и отважный человек, успевший уже немало насолить фашистам.

— А теперь вы не встречаетесь с тем товарищем?

— Это невозможно, Виталий Сергеевич. Осенью сорок третьего гестаповцы арестовали и замучили его в тюрьме. Больше никого, кто бы знал Синичкина, встретить мне так и не довелось, хотя после войны я только ради этого и переехал жить в Одессу.

Виталий пригласил Самеда и Ивана Ивановича в каюту-лабораторию, включил по их просьбе биофот, и гости с изумлением, забыв о заваренном Реной ароматном чае, слушали разговор ученого с дельфинами.

После их отъезда Виталий долго не мог успокоиться. Сам не зная зачем, он достал из ящика стола серебряный портсигар, минуту-другую, задумавшись, подержал его в руке и положил обратно. Затем, сойдя на берег, решил подняться на гору, которая почти вплотную примыкала своим основанием к причалу. Море уже погрузилось в сумерки, и силуэты кораблей, стоявших против города на рейде, казались Виталию таинственными игрушечными фигурками. И его отец, вероятно, не раз отправлялся отсюда в плавание для охраны морских рубежей и где-то здесь же сражался с фашистами в подполье… Но действительно ли тот механик, который спас группу обреченных на смерть патриотов и взорвал немецкий катер, был его отцом? Может быть, это разные люди, просто однофамильцы, а отец так и останется навсегда пропавшим без вести на войне?

Невеселые размышления Синичкина прервал голос Рены. Размахивая руками, она звала его на катер.

— Торопитесь! Вы для чего-то понадобились Быкову.

«Только в обед ведь распрощался с инженер-капитаном, что же могло за это время случиться?» — подумал Виталий, чуть ли не бегом спускаясь вниз по тропинке.

— Зайдите в радиорубку, вас Одесса вызывает, — сообщила Рена, встретив его у трапа.

— Я говорю из пароходства, — раздался в приемнике взволнованный голос Быкова. — Извините, что беспокою так поздно, но вы завтра собирались уезжать… Дело вот в чем, Виталий Сергеевич, я получил еще одно письмо от своего товарища…

— Говорите помедленней, слышу вас не очень хорошо.

— Так вот, он сообщает, что повидался с давним своим знакомым, который в годы войны многое слышал о Готлибе Синичкине. Правда, самому ему не доводилось с ним встречаться, но недалеко от Одессы, по его словам, живет человек, лично знавший Синичкина. Мой товарищ послал ему письмо, чтобы он как можно скорее приехал в Одессу.

— О-о, преогромная вам благодарность, Макар Данилович!

— Право же, неловко мне слышать от вас такое, — несколько смутившись, ответил Быков. — Если кто и заслуживает благодарности, то это вы сами и ваши дельфины… Да, Виталий Сергеевич, хочу посоветовать вам пару дней подождать с отъездом. Как только знакомый моего товарища появится в пароходстве, я его немедленно доставлю к вам. А приехать он должен обязательно!

Сообщение Быкова не просто обрадовало, а окрылило Синичкина. Цепь долгих раздумий и поисков приближалась к последнему звену. Но что оно принесет Виталию: радость оправдавшихся надежд или горечь разочарования?

Биофилологу не терпелось поделиться новостью с лаборанткой.

— Рена, я говорил с Быковым…

— Я все слышала — дверь в радиорубку была открыта. А я что вам говорила? Не надо терять надежды. Теперь и бабушке напишите…

— Сразу же, как поговорю с тем человеком. Она, чувствуется, извелась совсем, в каждом письме спрашивает: нет ли чего нового?

— Завтра, разумеется, мы никуда не уедем, не так ли?

— Да, день-другой останемся в Одессе. Но приедет ли он?

10

Эта ночь — то ли от нетерпеливого ожидания утра, то ли от напавшей вдруг бессонницы — показалась Виталию как никогда длинной и утомительной. Едва солнце рассыпало свои лучи по хрустальной глади моря, ученый по биофоту известил дельфинов, что в пансионат они переберутся не сегодня, а через пару дней. Гермесу, судя по всему, новость понравилась, он тут же несколько раз подряд проделал свои столь восхищающие людей вертикальные прыжки. Биофилологу было понятно это состояние Гермеса: ему нравится доставлять людям радость, носиться в морских просторах в поисках затонувших кораблей. Вот и сейчас поведет он стайку молодых дельфинов в далекий от берега район моря.

Стрелки часов показывали девять утра. Беспокойно шагая взад-вперед по палубе, Синичкин то и дело посматривал в сторону Одессы, но оттуда никто не ехал. Вдали прошел следующий из Херсона в Болгарию теплоход, скрылись из виду рыбацкие шхуны, вышедшие на промысел из ближайшего прибрежного совхоза, и снова на горизонте пусто.

Время медленно приближалось к десяти. Из радиорубки слышалась мелодия любимой моряками популярной эстрадной песни. Но вдруг она прервалась, и в иллюминаторе показалось лицо радиста.

— Виталий Сергеевич, вас просят к микрофону.

— Наконец-то! — вырвалось у Виталия. Выслушав приветствие Быкова, он нетерпеливо спросил: — Что нового, Макар Данилович? Говорите, не томите душу…

— Не волнуйтесь, Виталий Сергеевич. Все в порядке, — поспешил успокоить ученого инженер-капитан.

— Он приехал?

— Приехал.

— И находится у вас?

— Нет, он только что ушел.

— Не понимаю вас, Макар Данилович…

— Он пробыл у меня не больше десяти минут. Сказал, что ему нужно по какому-то неотложному делу куда-то зайти, и поспешно ушел.

— Возможно, он вовсе и не тот, кого мы ждем?

— Именно тот, Виталий Сергеевич. Вспоминал он тут и отца вашего, и про вас самих расспрашивал у меня. Мы договорились с ним сегодня встретиться вновь. И тогда без промедления едем к вам.

— Во сколько?

— Этого не знаю, он предупредил, что не от него зависит, сколько времени там задержится.

— Не ко мне ли сюда он направился?

— Вряд ли. Мы условились с ним ехать к вам вместе. Он просил подождать его.

— Макар Данилович, а если я сам сейчас приеду к вам?.. Понимаете, сил нет ждать больше.

— Собственно, и я собирался предложить вам то же самое. Приезжайте. Немедленно направлю к вам глиссер.

— Хорошо, я уже в полной готовности.

Попросив Рену в случае неожиданного приезда старого партизана сразу позвонить ему в пароходство, Синичкин вскоре выехал в Одессу. Через полчаса, сидя в кабинете инженер-капитана, Виталий слушал подробный рассказ Быкова о встрече с человеком, знавшим его отца. Когда по просьбе биофилолога Быков начал перечислять бросающиеся в глаза приметы бывшего подпольщика, в памяти у Виталия замаячил облик где-то виденного им прежде человека. Но где, когда?

— Макар Данилович, вы не заметили у него под правым глазом родимое пятно? — вдруг вспомнил Виталий, осененный внезапной догадкой. — Верно ведь, заметили?

— Кажется, на лице у него и в самом деле имеется какое-то пятно, — удивленно ответил инженер-капитан.

— А на лбу рубец от раны?

— Точно… Я даже хотел спросить, где он был ранен, но такой вопрос для первой встречи показался несколько бестактным.

— При разговоре правую руку держит у пояса, а левая рука у него почти все время трясется.

— Убежден, вы уже встречались с Павлом Ефимовичем!

— Верно. Неделю назад он нанес мне визит на катере.

И Синичкин во всех деталях поведал инженер-капитану о приезде незнакомца на причал научной экспедиции и его непонятном поведении.

— Странно, почему же он не назвал себя?

— Может быть, и сюда он больше не заглянет, — усомнился Виталий.

— Я этого не думаю. Он пробыл здесь недолго, но впечатление о нем сложилось у меня доброе, — сказал Быков, постукивая погасшей трубкой о массивную пепельницу. — Да и фамилию, адрес свой назвал сразу…

Синичкин, заинтересовавшись висевшей во всю стену картой черноморского бассейна, стал рассматривать нанесенные на ней обозначения затонувших кораблей.

— Эти вот красные кружочки появились на карте недавно благодаря вашим дельфинам, — объяснил инженер-капитан. Но настойчивый звонок телефона тут же вернул его к письменному столу. — Слушаю, Быков. Кто, кто? А-а, здравствуйте, здравствуйте, Александр Александрович! Как же, хорошо с ним знаком, больше недели работали вместе. Да, целое открытие в науке. Верно, молод… Немногим за тридцать ему. Да, приходилось мне тогда слышать эту фамилию… Нет, самого не встречал. Письма? Как же, послал всем своим знакомым…

Из отрывочных фраз и ответов Быкова Синичкину стало ясно, что разговор по телефону идет о нем. Но кому и зачем еще мог он в Одессе понадобиться?

— Ответ? Получил третьего дня, — продолжал Быков. — Верно, намеревался сегодня уехать, но я посоветовал ему немного задержаться… Как разыскать? Легче легкого, он сейчас как раз у меня. Ну что вы, не стоит… Так что передаю трубку ему самому.

Взяв протянутую Быковым трубку, Виталий ответил на приветствие незнакомого человека, назвавшегося майором Дубенко.

— Виталий Сергеевич, мне хотелось бы повидаться с вами. Не могли бы вы, если располагаете временем, заехать на улицу Малиновскую, дом номер девять?

— Сегодня я свободен, могу хоть сейчас, — согласился Синичкин, забыв спросить, в какое учреждение его приглашают.

— Проспите за любопытство, Виталий Сергеевич. У вас сохранился портсигар Готлиба Синичкина?

— Для меня он — единственная вещественная память об отце…

— Извините и за второй вопрос. Вы думаете… что он действительно принадлежал вашему отцу?

— Вначале я сомневался, но потом…

— Я слушаю вас, Виталий Сергеевич.

— …В портсигаре было еще золотое кольцо. Бабушка до сих пор точно помнит содержание надписи на его внутренней грани.

— Вы не могли бы, Виталий Сергеевич, привезти их с собой? — спросил майор.

— Могу, разумеется. Но только…

— Не беспокойтесь, они останутся у вас. Мне хотелось бы просто посмотреть на них… Ну, значит, договорились, жду вас, Виталий Сергеевич.

Недоуменно пожав плечами, биофилолог положил трубку на аппарат, и они обменялись с Быковым удивленными взглядами.

— Не догадываетесь, куда вас пригласили? — спросил инженер-капитан, опять набивая свою необычную трубку табаком. — В доме девять на Малиновке сейчас разбирают архив «Фатерланда». Майор Дубенко как раз и возглавляет эту группу.

— Откуда же им известно про кольцо?

— Видимо, они нащупали след вашего отца. Мне и раньше приходилось по делам сталкиваться с ними, способные и энергичные люди работают там. Не одно доброе имя восстановлено ими, раскрыта не одна тайна подвигов безымянных героев.

Предчувствуя близость ответов на волновавшие его вопросы, Синичкин пообещал Быкову заехать к нему попозже и поспешил на указанную майором улицу.

Здесь его, оказывается, уже ждали. Предупредительный и корректный майор Дубенко, высокий и стройный человек лет сорока, встретил Виталия в вестибюле и, позвав в свой кабинет, поздравил его с блестящими результатами научных исследований.

— Я должен просить извинения, что пригласил вас сюда. Наши сотрудники позавчера не застали вас в заливе, вы были в море. И сам я собирался побывать на вашем катере, очень хотелось встретиться и поговорить, да никак не удавалось, все мешали неотложные дела… Так что вынужден был удовлетвориться тем, что рассказывали о вас другие. Мне известно о страстном интересе вашего отца, офицера Черноморского флота Сергея Петровича Синичкина, к дельфинам. Потому особенно приятно было узнать, что сын его стал крупным ученым в области биофилологии.

— Вы… вы что-то знаете об отце? — невольно вырвалось у Виталия. — Прошу вас, расскажите, что о нем известно.

— Обязательно, Виталий Сергеевич, только потерпите несколько минут, — сказал майор, раскрывая переданный ему ученым портсигар. Бережно вынув из него пленочный сверток и аккуратно развернув его, он прочел надпись на внутренней стороне кольца, потом нажал острым концом пинцета на пластинку, придерживающую бриллиант, и драгоценный камень выпал на ладонь майора. Рассматривая сквозь увеличительное стекло гнездо для бриллианта, Дубенко удовлетворенно хмыкнул, потом извлек из него, зацепив пинцетом, скомканный клочок тонкой бумаги.

— Видели, какой сейф носили вы в кармане? — засмеялся майор, неторопливо развертывая бумагу. — А теперь попробуем прочесть, что тут написано…

Виталий, не отрывая глаз от пальцев майора, следил за его движениями. Наконец он разгладил бумажную ленточку и, разобрав выведенные на ней миниатюрными буквами слова, поднял голову.

— Слушайте, Виталий Сергеевич, что оставил ваш отец после себя… «Родине, советским людям. Мы уничтожили 270 фашистов, потопили 3 катера. Николай Удяков с Павлом Тарасовым взорвали «Фатерланд». Меня выследили фашисты, в порт вернуться не могу. Попытаюсь напоследок спасти десяток партизан, вывезенных гестаповцами на катере «Шнеллер», и взорву катер. Прощай, Отчизна!

С. Синичкин. 20.IV.43 г. Одесса».

Виталий вскочил на ноги, но майор усадил его обратно и придвинул к нему записку отца. Прижав дрожащими пальцами лупу, он несколько раз перечитал ее и прижал к груди.

— Отец… отец… — беззвучно шептал Виталий, не замечая стекающих по щекам слезинок и не в силах проглотить застрявший в горле твердый комок. — Спасибо вам, Александр Александрович… От меня, от бабушки… Вы помогли нам узнать правду об отце…

— Вашему отцу, Сергею Петровичу Синичкину, удалось создать сильно законспирированную подпольную группу. Таких групп в оккупированной Одессе, разумеется, было немало. Мы располагаем подробными сведениями об их действиях против оккупантов. А вот сбор материалов о делах отряда, который возглавлял ваш отец, завершаем только сейчас. Конечно, людей, помнивших механика Готлиба Синичкина, встречали мы и раньше, но никто из них не знал, что он же был и командиром отряда партизан. Лишь недавно стало нам известно, что самые близкие соратники Сергея Петровича, через которых он осуществлял руководство действиями группы, вскоре после его гибели были арестованы и казнены. Потому так долго и не удавалось раскрыть истину. Верный след мы нащупали лишь с получением письма Вургуна Эксузьяна, он сообщил нам о случае на катере «Шнеллер». Но ниточка быстро оборвалась, мы не успели поговорить с Эксузьяном, он умер. Позже поступило другое, притом весьма любопытное, письмо. Только встретившись с его автором, жителем приморского поселка Тарасовым, узнали мы тайну Готлиба Синичкина. Оказывается, перед поступлением на работу в порт Сергею Петровичу удалось оформить поддельный паспорт с новым именем, и знали о том лишь трое или четверо его верных друзей. Рассказал нам Тарасов также о серебряном портсигаре: он был подарен вашему отцу начальством порта, которое считало его весьма преданным работником. От Тарасова же узнали мы о тайном «сейфе» в остове золотого кольца, которое носил ваш отец.

— Он, вероятно, и сам был в отряде?

— Тарасов? Ну, конечно. Про него, Павла Ефимовича Тарасова, и говорится в этой записке. К счастью, он остался жив, а Удяков погиб при взрыве «Фатерланда»…

— Вы сказали — «Павел Ефимович»?..

— Да, именно он назван в записке. Кстати, он ведь побывал у вас на катере. Говорит, захотелось удостовериться, не сын ли вы Сергея Петровича. Но раскрыть себя, чудной он человек, не осмелился, неудобно, видите ли, показалось ему навязываться большому ученому в приятели его отца. Идемте, я вас познакомлю с ним, он и сам теперь жаждет с вами встречи…

Дубенко и Синичкин направились к дверям, но майор, будто что-то вспомнив, вдруг остановился и сказал:

— Минуточку, Виталий Сергеевич! Что касается Тарасова, я должен вас предупредить вот о чем… О предстоящем аресте вашего отца его друзья каким-то образом узнали заранее. Но времени, чтобы известить его об этом, у них не оставалось, только перед самым отходом катера от причала смогли они предупредить его об опасности. Близкие Синичкину товарищи были уверены, что выдал его врагу провокатор. И заподозрили в этом Тарасова. Подпольщики решили вынести ему высшую меру наказания, но осуществить задуманное не успели, — были и сами схвачены фашистами. Арестовало гестапо и Тарасова. Трижды бежал он из лагеря, перенес всяческие истязания и мучения, но чести советского человека не ронял ни разу. После освобождения юга страны он поселился в приморском поселке, там работает и поныне. В общем, не позавидуешь ему: все эти годы носил он на сердце тяжелейший груз — подозрение, обвинение друзей в измене и предательстве. Постоянно беспокоила и мысль, что он на свете единственный человек, кому известна тайна Готлиба Синичкина и что он обязан раскрыть ее людям. Но Тарасов и боялся, и переживал, что ему могут не поверить. Только прочитав газетное сообщение об извлечении архива «Фатерланда» решился он обратиться к нам. И первое, о чем попросил, искать в только что полученных нами от моряков архивных материалах гестапо имя провокатора, выдавшего механика Синичкина и его друзей. И действительно, теперь мы знаем и подлинное имя предателя, и его гестаповскую кличку «Зубастый». Думаю, разыскать его не представит большого труда… А вот относительно Павла Ефимовича… тут никаких сомнений, он действительно был одним из верных боевых друзей вашего отца, и я уверен, что он многое помнит и расскажет вам.

С каждым словам майора Виталий проникался все большим уважением к бывшему бойцу подполья со столь трудной и необычной судьбой.

Когда Дубенко привел биофилолога в просторную, заставленную цветами комнату в конце длинного коридора, навстречу ему поднялся сидевший у окна пожилой мужчина. Виталий с первого же взгляда — по шраму на лбу, глубоко прорезавшимся морщинам на лице, коротко подстриженным седым волосам — признал в нем странного посетителя, вызвавшего у Рены, а потом — что греха таить! — и у него тоже какое-то смутное подозрение.

— Простите меня, Виталий Сергеевич, что в тот раз… Э-э, да что теперь оправдываться, виновен перед вами, ругайте меня, заслужил.

Старый подпольщик и молодой ученый обнялись, словно близкие родственники, встретившиеся после бесконечно долгой разлуки. У Виталия было такое ощущение, будто он чувствует на спине теплые, добрые ладони отца. Бережно поддержав старика, он усадил его на стул рядом с растущей в комнате высокой пальмой.

— Вы точь-в-точь удались в отца, — сказал Тарасов, ласково рассматривая Виталия. — Такой же статный крепыш, те же черты лица. Вижу будто живого Сергея Петровича… Не однажды слышал я от него про Суру и Волгу, про вас, самых близких ему людей — сына и дочь, жену и мать. О-о, сколько мне нужно рассказать вам, Виталий Сергеевич! Сколько развязать в памяти узелков…

Зазвонил стоявший на краю большого круглого, заваленного подшивками газет и журналов стола телефон. По немногословным лаконичным ответам майора на чьи-то вопросы Виталий понял, что его разыскивает инженер-капитан Быков.

— Виталий Сергеевич, вас ждут в пароходстве, — сказал Дубенко. — Там с вами желает повидаться врач торгового теплохода Коваленко. Макар Данилович говорит, что по делу очень важному и неотложному.

Проводив Тарасова и Синичкина до подъезда, майор посмотрел им вслед с задумчивой улыбкой. Молодой ученый и старый партизан, поддерживаемый спутником под руку, направлялись по улице в сторону порта, к морю.

11

Дверь в кабинет Быкова, видимо, была прикрыта неплотно, оттуда отчетливо доносился женский голос. Услышав его, Виталий внезапно замедлил шаги. Рядом, вопросительно глядя на него, остановился и Павел Ефимович.

— Он будет здесь с минуты на минуту, — говорил кому-то инженер-капитан. — А на улице вы можете разминуться.

— Расскажите мне, Макар Данилович, как он выглядит, — просила женщина. — Нет ли между нами сходства?

Голос у нее был душевный, нежный, и в нем угадывалось сильное волнение. Виталий, растерянный и встревоженный, уловил в этой нежности и душевности какие-то давно знакомые ему нотки. Усиленно напрягая память, Синичкин, сам того не замечая, стиснул Тарасову локоть: в его сознании промелькнули картины детства и вспомнились такие же ласковые, как у женщины в кабинете, оттенки бабушкиного голоса…

Виталий, распахнув дверь, шагнул в комнату. Сидевшая напротив Быкова молодая женщина, увидев его, рывком поднялась с кресла и застыла в напряжении. В ее пушистых и светлых, как лен, волосах, тонкой и стройной фигуре, широко раскрытых васильковых глазах — во всем облике женщины Синичкину почудилось что-то до боли близкое и родное. Сердце-вещун, вероятно, редко ошибается в таких ситуациях, и оно, радостно стуча, подсказывало Виталию: да, да, перед тобой она, встречи с которой ты жаждал много лет и в глубине души не терял надежды прижать ее к своей груди.

Быков перевел взгляд с замершей женщины на ворвавшегося вихрем Синичкина и поспешно вышел из-за стола.

— Невероятно! — воскликнул инженер. — Как две капли воды! Ошибка тут исключена. Вы… вы!..

Комната озарилась ярким солнцем, выплывшим вдруг из-за туч. В бездонных синих глазах женщины сверкнули бусинки счастливых слезинок. Виталий, вытянув вперед руки, бросился к ней. Через мгновение, чувствуя себя как во сне, он прижимал ее голову к своей груди.

— Виталий!..

— Сестренка!

Они стояли, словно зачарованные, еще и сами до конца не веря в реальность происшедшего, боясь спугнуть его лишним движением и ненужными словами. Первой, немного успокоившись, заговорила женщина.

— Я работаю врачом в торговом флоте. Только вчера вернулась из длительного рейса, прихожу домой, и вот мне говорят…

Быков и Павел Ефимович молча слушали ее торопливый, сбивчивый рассказ. Виталий усадил сестру рядом с собой и, не в силах оторвать от нее глаз, все гладил и гладил своей шершавой, загрубевшей от морской воды ладонью ее теплые мягкие руки. Нежный голос сестры звучал в его ушах то взволнованно и радостно, то грустно и печально. И перед глазами, как в кадрах киноленты, вырисовывалась ее жизнь.

…Когда фашистские летчики начали бомбить и обстреливать с бреющего полета железнодорожный полустанок, где на путях стояли только что прибывшие составы, стрелочница Олеся Михайловна Ильченко возвращалась домой с дежурства. Услышав грохот взрывов и треск пулеметных очередей, она забежала в подъезд какого-то каменного здания, чтобы переждать там налет. Выйдя на улицу, она сразу же свернула в переулок и вдруг услышала плач ребенка. Недалеко от нее, у водопроводной колонки, неподвижно лежали две молодые женщины. Возле одной копошилась грудная девочка. Когда стрелочница, решив, что мать ее мертва, подняла ребенка на руки, она вдруг увидела, что женщина открыла глаза.

— Прошу вас, — умоляла она слабым, затухающим голосом. — Не дайте моей девочке пропасть… Зовут ее Верочкой… Вера Сергеевна Синичкина. Отец ее морской офицер, остался в Одессе… Брат Виталий…

И больше умирающая не успела сообщить ничего.

Несмотря на трудности и лишения, Олеся Михайловна оставила семимесячную девочку у себя. После получения похоронной на мужа, погибшего при освобождении Будапешта, маленькая Верочка стала для нее самым близким существом на свете. Работы Олеся Михайловна не боялась никакой и делала все, чтобы Вера окончила институт. Сейчас она на пенсии, и, когда дочь с мужем уходят в рейс, двое внуков остаются на ее попечении.

Вере и в голову не приходило, что она не родная дочь Олеси Михайловны. И она очень удивилась, когда вчера, сразу же по возвращении домой, мать положила перед ней ворох газет и попросила прочесть все опубликованные в них материалы о Виталии Синичкине.

— Это о том, как дельфины разыскали немецкий корабль? — переспросила дочь. — Я уже в курсе этих событий, мама. Мы же на корабле регулярно слушаем радио.

— Но ты все равно прочти, да и фотографии рассмотри получше, — настаивала Олеся Михайловна.

— Мамочка, ты, кажется, чем-то обеспокоена. Случилось что-нибудь?

— Взгляни-ка вот на этот портрет, — развернула мать один из номеров вечерней газеты. — Может, только мне он показался сильно похожим на тебя?

Вера посмотрела на фотографию, потом на себя в зеркало и, ни о чем еще не догадываясь, весело рассмеялась:

— Ой, а ведь и вправду есть между нами что-то общее.

— Вера, по-моему, он твой брат…

— Что ты выдумала, мама? — изумилась она. — У меня же не было никакого брата. Откуда ему вдруг взяться? И фамилия у нас с тобой совсем другая — Ильченко?

— А имя отца?

— Ты всегда говорила, что его звали Сергеем. И имен таких в одной Одессе тысячи.

— Доченька, послушай ты меня. Весь месяц ждала я твоего приезда. Сдается мне, он и есть твой брат… Я ведь думала… что все родственники твои погибли в войну, пропали. Сейчас вот, когда ты выросла и стала человеком, матерью, взяло меня сомнение… Однажды, было это в самом начале июля сорок первого года, шла я с работы домой, и тут началась бомбежка…

Все это и поведала теперь Вера брату.

— Бабушка разыскала тогда маму, но тебя возле нее уже не было. А поезд, в котором мы ехали, должен был вот-вот отправиться. Так ты и потерялась для нас. Куда только после войны мы ни писали, но разузнать ничего не удалось. Эх, как она теперь обрадуется тебе! — говорил Виталий сестре, доверчиво склонившейся к нему на плечо.

— И бабушка еще жива?! — засветились счастьем Верины глаза.

— Разменяла восьмой десяток, но пока держится. Только месяц назад побывал я у нее. Да ты же и не знаешь, что отец и мать наши приехали в Одессу из чувашской деревни на Суре. И бабушка перед войной с нами была. Все эти годы она о тебе только и запоминает…

Потом Виталий рассказал сестре о судьбе отца и познакомил ее с Павлом Ефимовичем Тарасовым. Опять пошли расспросы и ответы, воспоминания. Возбужденные, взволнованные, они не замечали, как бежит время. Когда массивные часы над столом инженер-капитана ударили трижды, Вера, спохватившись, стала всех приглашать к себе домой.

— Мама, наверное, заждалась там и, конечно, не находит себе места. Андрей тоже, так зовут моего мужа, — улыбнулась Вера Виталию, — уходя утром в порт, наказал: «Без брата не возвращайся!». А дети еще даже не подозревают, что у них появился такой знаменитый дядя…

— Одну минутку, Вера. Я созвонюсь с лаборанткой экспедиции, скажу ей, что нашел сестру и друга отца.

Синичкин, связавшись по телефону с Реной, сообщил ей, что сегодня привезет на базу самых дорогих своих гостей, а заодно попросил ее отозвать ушедших в море дельфинов в бассейн и записать их доклады в журнал.

Прислушиваясь к заботливо-предупредительному тону брата, который минут десять назад как бы полушутя назвал себя «старым холостяком, с головой ушедшим в биофилологию», Вера догадалась, что та девушка на катере занимает в сердце Виталия далеко не второстепенное место.

Вскоре они все четверо, выйдя из здания пароходства, направились к просторной набережной. Впереди, взявшись за руки, шли Вера и Виталий; немного поотстав и оживленно переговариваясь, шагали Быков и Тарасов.

— До следующего рейса мы с Андреем возьмем отпуск, и ты повезешь нас на родину отца и матери, — говорила Вера, сжимая руку брата. — Боже мой, раньше даже в мыслях не бывала я в том далеком и теперь вот самом близком и родном краю!

— Не оставим и Олесю Михайловну, — добавил Виталий. — И Павла Ефимовича. А племянников? Без них нельзя ни в коем случае! Бабушка ни за что не примирится с этим. Пошлю-ка я ей сейчас же телеграмму!

— А может, возьмем и Рену? Мне показалось… — лукаво улыбнулась Вера, но, заметив, что брат не принял ее шутки, быстро заговорила о другом: — Ах, сколько мне еще хочется рассказать тебе! Не знать друг друга тридцать лет и вдруг…

— И мне, сестренка, есть что рассказать. Теперь у нас времени для этого будет достаточно… Если задуматься, помог ведь нам встретиться отец, его увлечение дельфинами. Не стань я биофилологом, не оказался бы и в Одессе. И где бы тогда нашел тебя?.. А Рена… надеюсь, она понравится и тебе, и бабушке…

Они шли по широкому тротуару. И солнце в небе, и выстроившиеся ровными рядами деревья, и цветы на газонах, и многолюдная улица — все, что было вокруг, казалось, излучает добрую улыбку и приветствует их, разлученных в лихую военную годину и встретившихся вновь в этот счастливый час.

Тайна Сараматских гор

Шел сентябрь 1939 года.

Ранним субботним утром по набережной столицы одного из скандинавских государств шагал человек в надвинутой на лоб старой шляпе. Город уже просыпался: пожилые мужчины в широких фартуках лениво сгоняли метелками с тротуаров мокрые листья. Со стороны пирса доносился монотонный гул моря. Было тихо. Покойно.

Ничто не говорило о том, что в заморских странах земля охвачена пожаром войны, которая грозит разрастись до невиданных в истории человечества масштабов. И какое было дело портовому механику, возвращающемуся с ночной смены, до того, что идущий навстречу человек, увидев его, торопливо натянул шляпу на самые глаза. А приглядись портовой механик повнимательнее, то наверняка заметил бы, что мужчина этот и лицом, и телосложением немножко отличается от истинного скандинава, что и одет-то он чуточку по-иному, что и шляпа у него сшита по старой немецкой моде и что направляется он прямо в сторону английского посольства…

Но человек не задержался перед зданием посольства. Он пошел мимо него, чуть сбавив шаг, дошел до кафе на перекрестке, обшарил улицы лихорадочно блестевшими глазами и, прикрыв лицо воротником полупальто, повернул обратно. Вот та же чугунная ограда, вот примеченная дверь… Но человек вытащил из нагрудного кармана плоский сверток, быстро опустил его в почтовый ящик и, не оглядываясь, уже спокойными размеренными шагами направился в сторону порта…

Помощник секретаря посольства, начав разбирать утреннюю почту, сразу обратил внимание на толстый голубой пакет, выпавший из кипы газет.

«Что такое? — насторожился он, взяв пакет в руки. — Почему на конверте нет адреса и никаких почтовых штемпелей?»

И письмо, написанное на чужом языке, уже через несколько минут легло на стол военно-морского атташе. Седоволосый контр-адмирал бросил взгляд на первую страницу и тут же приказал принести немецко-английский словарь. Но словарь не помог — письмо было переполнено научно-техническими терминами.

— Срочно приведите переводчика! — прохрипел взволнованный пока еще неясным предчувствием адмирал.

Переводчик, прочитав не подписанное никем письмо, начал нервно подправлять задрожавшими пальцами безукоризненно подвязанный галстук.

— Что в письме? Кто автор? — нетерпеливо спросил атташе.

— Фамилии автора нет, но… — Всегда стерильно-спокойный голос переводчика дрогнул, и он провел рукой перед глазами, словно отгоняя какое-то кошмарное видение.

После того, как он все же перевел текст письма.

Даже у перевидевшего виды адмирала дыбом встали волосы. Залпом выпив стакан холодной воды, он попросил переводчика еще раз прочитать то место в письме, где говорилось о Голубой радуге. А выслушав, жестко приказал:

— Сейчас же позвоните на аэродром. Чтобы через час… нет, через сорок минут самолет был готов к вылету в Лондон!

Удивительное письмо в тот же день было доставлено в Лондон на специальном самолете помощником военно-морского атташе майором Дином Маккойлом. В английском разведывательном штабе письмо пытливо изучали известные инженеры и профессора, специалисты по баллистике и астрономии. Маршалы авиации и адмиралы, военные специалисты и поседевшие за время работы в штабе разведки чиновники лишь качали головами да разводили руками, удивляясь необычному посланию.

Его автор сообщал, что научный авиационный центр фашистов приступил к изготовлению ракетных снарядов, что база по изготовлению этих ракет и другого сверхсекретного оружия находится на полуострове Варнемюнде. Сообщал он и о том, что ненавидит гитлеровских фашистов и всех их приспешников и что в дальнейшем будет прилагать все силы для срыва их человеконенавистнических планов. К письму были приложены разные карты и схемы, чертежи и таблицы. Так, благодаря мужеству неизвестного ученого (англичане приняли его за физика или химика), в руки английской разведки попали документы, которые, надо полагать, пуще глаза хранились фашистской контрразведкой и агентурной сетью СС. Но… Но англичане не поверили в возможность проникновения одиночки — пусть и героя — в святая святых германской контрразведки. Да и научные выкладки неизвестного были столь невероятны, что даже лучшие английские ученые лишь разводили руками, давая понять: их автор либо гений, либо… И английский разведштаб решил, что письмо это опущено в ящик их посольства немецкой разведкой. С тем, чтобы запутать их, англичан, планы…

«Самое интересное в письме, на мой взгляд, были сложные формулы, занимавшие десятки страниц, — писал майор Дин Маккойл в своих воспоминаниях после второй мировой войны.

Автор письма предлагал, исходя из этих формул, поднять с одного из скандинавских мысов Голубую радугу…»

Конечно, майор-разведчик не мог удержать в памяти все формулы целиком, но в воспоминаниях своих он все же привел начало одной из них:

По мысли автора письма, Голубую радугу, созданную по его формулам, надо было зажечь на одном из мысов скандинавского полуострова так, чтобы другой ее конец, перекинувшись через все Балтийское море, упал на полуостров Варнемюнде. И от этого должны были моментально взлететь в воздух все лаборатории и испытательные полигоны фашистских ракетчиков.

Кто знает, отнесись английские ученые и военспецы к таинственному посланию посерьезнее, вникни в суть формул и проекта неизвестного немецкого героя — возможно, и не столь страшно пострадали бы народы в годы второй мировой войны… Но ни один профессор, ни один инженер-конструктор не задумался всерьез над проектом Голубой радуги. А в разведштабе ее приняли за насмешку немецкой разведки над ними и решили: все эти документы, пока о них не узнала пресса, сжечь и нигде о них не упоминать. Один лишь Дин Маккойл, в молодости увлекавшийся физикой, запомнил начало одной из сложнейших формул.

После того, как вторая мировая война закончилась сокрушительным поражением фашистской Германии и ее союзников, некоторые ученые, прочитав воспоминания Дина Маккойла, заинтересовались формулами немецкого ученого и начали разыскивать автора воспоминаний. Но Дин Маккойл, выехав по служебным делам из Манчестера в Сингапур, в пути вдруг тяжело заболел и скончался, не добравшись до ближайшего порта…

1

Когда дорога богата все новыми и новыми впечатлениями, время летит незаметно. Так было в эту поездку и у инженер-физика Сергея Саржова и геолога Гурьяна Степанова. Который уже день с самого раннего утра до глубокой ночи они проводят на палубе. Мимо корабля проплывают то непроходимые чащи джунглей, в которые до сих пор не ступала нога человека, то заросшие кудрявыми рощами острова в широком разливе реки, то зеркально спокойные заливы. Путешественники впивались глазами в бесконечно длинные ленты лиан, в невиданные цветы, в птиц с чудовищным размахом крыльев.

Но человек привыкает ко всему. И Сергей с Гурьяном вскоре тоже привыкли и к неожиданным взрывам джунглей тысячами разных голосов, и к нападениям на корабль туч москитов или мохнатых разномастных бабочек. Привычным стал для них и ливень, каждый вечер стеной падающий на корабль, на реку и ее окрестности.

Два месяца длится в здешних местах время дождей. К вечеру небо обычно начинает покрываться коричнево-оранжевой дымкой, потом на солнце со всех сторон набегают свинцовой тяжести и цвета тучи, весь видимый небосвод прорезает ослепительная молния, и вместе с первым же мощным раскатом грома на землю, как из ведра, проливается теплый дождь. Благодаря частым ливням, уровень воды в реке нисколько не убавляется, так что абсолютно нет угрозы, что корабль может сесть на мель или напороться на затонувший когда-то островок.

До наступления ливня матросы успевают завести корабль в один из частых спокойных заливов и поставить его на якорь. После этого в каютах долго слышатся напеваемые вполголоса негритянские мелодии, оживленные разговоры и взрывы веселого смеха. Полюбились неграм и песни их друзей из большой страны Советов.

Вот и сегодня в одной из кают свободные от вахты матросы поют «Подмосковные вечера»:

Пэснэ слошэтся и нэ слошэтся

В этэ тэхеэ вэчера…

Слова они, конечно, произносят не ахти четко, но мелодию выводят довольно-таки верно. И эта песня любимого композитора, звучащая в далекой Африке из уст ее гостеприимных хозяев, у Сергея и Гурьяна невольно вызывает теплые воспоминания. Гурьян, сидящий за круглым столом с цветным карандашом в руке, перестает писать, поднимает голову и смотрит на друга.

— Ну, не раскаялся еще, что выехал к Сараматским горам, а?

Сергей отрицательно качает головой:

— Нет, ты же знаешь, как я добивался, чтобы меня включили в экспедицию…

— Но, может, нынешний отпуск тебе все же надо было провести на родине? Не то возьмет твоя чебоксарочка да выйдет замуж, так и не дождавшись суженого! — Гурьян откидывает коротко остриженную голову на спинку сиденья и щурит глаза на Сергея.

— Я же до выезда получил от Ирины письмо, — улыбается тот. — Она только что начала работать в научно-исследовательском институте, не до замужества ей сейчас. Она ведь понимает, как интересуют меня эти горы Сараматы!.. Да и вообще — Ирина есть Ирина! К тому же, если бы я и в этот раз отстал от тебя, вряд ли когда и попал бы к этим горам. Ученые и инженеры Зимбамве уже полностью освоили эксплуатацию атомного реактора, так что меня тут едва ли оставят больше, чем на год.

Гурьян, слушая друга, задумчиво склонился над столом.

— А у меня тут и конца-края не видать работе, — сказал он, то ли довольный этим, то ли заранее предчувствуя, как еще долго ему скучать по родине. — Знаешь ведь, сколько еще неиспользованных богатств в дебрях джунглей Зимбамве! Конечно, я и не мечтаю прошарить все эта дебри, но Сараматские горы должен и хочу проверить сам. Чувствую — такое там кроется!

— До хребта Абуламу мы, конечно, доберемся нормально. А вот дальше как?

— Не волнуйся, Сережа. И до Сараматских гор доберемся.

— Но все же…

— У прошлогодней экспедиции не было цели обследовать Сараматские горы. Но я еще тогда несколько раз наблюдал за ними. Мне кажется, что вершины их — не что иное, как вулканические образования. Геологи Зимбамве тоже так считают.

— Почему?

— К западу от Сараматских гор виднеется целая гряда холмов явно вулканического образования. Видимо, когда зев основного вулкана закрылся, газы, ища выход, взбугрили землю и просочились далеко в стороне. Но напор газов был уже не настолько силен, чтобы выкинуть землю и камни вместе с лавой. Снега на этих холмах нет — видимо, газы из них идут еще до сих пор, тогда как все вершины Сарамат сплошь в белых шапках.

— Гурьян, а что ты думаешь про озеро Сатлэ?

— В прошлом году мы много расспрашивали про Сатлэ у племени, что живет в предгорьях Абуламу. Но никто не смог открыть нам тайну Сатлэ, а многие боятся даже произносить название озера. Сатлэ лежит глубоко в Сараматских горах. В народе ходит молва, что даже самый отчаянный смельчак, поднявшийся к озеру Сатлэ, не сможет спуститься обратно. Его даже называют озером смерти, и уже давным-давно никто не наберется храбрости отправиться к нему на охоту.

— Выходит, Каро обманывает?

— Наш радист?

— Он все старается убедить, что при соответствующей осторожности Сатлэ для людей нисколько не опасно. И многие члены экспедиции верят ему.

— Каро — смелый негр и хороший геолог, Сережа. Родные его живут как раз у хребта Абуламу. К тому же, Каро спит и видит клады Сараматских гор, он прямо бредит ими. По его словам, его дед знает тропу, которая ведет через джунгли к Сараматским горам. Только Каро все еще побаивается своего деда — ведь он ушел из своего племени в город Зликэ тайком. И прошло с тех пор довольно-таки много времени.

— Это я слышал…

Гурьян расстелил на столе широкий лист ватмана и повернулся к другу. Сергей подошел к нему.

— Уже готово? Где же мы теперь проплываем?

— Примерно вот здесь, — ответил Гурьян, ткнув карандашом в один из кружочков на извилистой линии, обозначающей реку. Потом его карандаш скользнул вниз по течению. — Тут предгорья Абуламу. А это — сам хребет. Высадиться же нам придется вот здесь. Пробираться дальше будем пешком через джунгли.

Сергей заметил густую сеть линий на краю карты.

— Ага, цель нашего похода — горы, значит, вот эти. И прямо за ними — Атлантический океан…

— Эх, насколько короче был бы туда путь по океану! — с досадой махнул рукой Гурьян. — Но мешает бурное течение Вольстаф. В старину столько кораблей нашло здесь гибель, напоровшись на рифы! Вот и пролегли все морские пути как можно дальше от страшного течения и рифов…

Сергей, оторвавшись от карты, взглянул на небольшой фотопортрет, стоящий на краю стола. Девушка с короной светлых волос вокруг лица смотрит на парней задумчиво и даже чуточку печально. Так и кажется, что вот-вот разомкнет она свои полные губы и скажет задумчиво и нежно: «Какие вы ни пишите мне утешительные и бодрые письма, я все равно всегда волнуюсь за вас…» Но молчит девушка, молчат и парни, поглядывая на нее. Они все знают о невестах друг друга — разве можно скрыть такое от земляка, с которым кочуешь по бесконечным дебрям Африки в далекой дали от милой Родины!..

На портрете — невеста Гурьяна. Она работает в центральной поликлинике одного из поволжских городов. По настоятельным просьбам Гурьяна, ей, молодому врачу, уже выдали было разрешение на поездку в Зимбамве, но когда геолог узнал, что ему предстоит возглавить длительную экспедицию к Сараматским горам, он срочно послал невесте телеграмму, извещая, что ее приезд придется отложить еще на год. Лиза в ответ прислала ему письмо, в котором не было ни одного слова, но зато в конверте лежали засушенные лепестки первых весенних цветков его родины — лепестки подснежника…

Вдруг каюту, как огненным ножом, прорезала ослепительная молния. Потом загрохотало так, словно кони галопом провезли по палубе тяжелые орудия, и гром, ударившись о ближнюю стену джунглей, умолк так же внезапно, как и грянул. И тучи уже не выдержали собственной тяжести: на корабль, тихо покачивающийся на якорях, на широколистые прибрежные деревья грузно ударил частый и крупный дождь.

— Началось, — недовольно сказал Сергей.

Он растянулся на кровати и стал задумчиво наблюдать за жучком, старательно ползущим по стене к потолку. Гурьян, давно привыкший к здешним внезапным переменам погоды, спокойно продолжал наносить на свою каргу новые кружки и квадратики. Но вот он что-то вспомнил, поднял голову и взглянул на друга, уставившегося в потолок.

— Сергей, — сказал тихо, словно извиняясь за то, что прерывает его мысли.

Тот не ответил.

— Сережа!

— А? Что?

— Ты, я вижу, опять думаешь про ту же Голубую радугу. Я угадал?

— Да.

— Ну и что? Пришел к чему-нибудь?

Сергей присел. В каюте было душно, и он скинул с себя тонкую сорочку.

Нет пока… Ничего определенного… Загадка-то такая, что не очень быстро подступишься. Но вот вернусь на родину — начну проводить кое-какие опыты. Сдается мне, что разгадка тайны этой радуги будет целым переворотом в науке. По крайней мере, в некоторых ее областях.

— Возможно. Каро познакомил меня с воспоминаниями Маккойла лишь в общих чертах. Трудно даже поверить, что такое можно было сотворить еще в сороковых годах. Жаль, очень жаль, что не сохранились расчеты ученого. И как англичане могли додуматься сжечь такие бумаги!

— И Маккойл умер так неожиданно… Конечно же, он знал про этот проект гораздо больше, чем написал в воспоминаниях. Вероятно, ничего не известно и про автора проекта Голубой радуга? Кем он был? Куда исчез совершенно бесследно?

— Да, это самое интересное: в фашистских архивах до сих пор не обнаружено ни единой строчки, касающейся проекта! Предполагают, что его автор или погиб в какой-либо катастрофе, или же документы, которые могут раскрыть тайну его смерти, находятся в архивах, затопленных фашистами в озерах на австрийских горах. А их еще не отыскали… Но ясно одно: ученый этот при любых обстоятельствах не стал работать на фашистов. Не то они уж постарались бы применить разрушительную силу Голубой радуги…

Гурьян, прислушиваясь к словам друга, четко воссоздал в послушной памяти воспоминания английского разведчика. Помогая ученым молодой республики Зимбамве в нелегком деле поисков земных кладов и всегда полный забот, он не очень заинтересовался рассказом Дина Маккойла. По то, что Сергей Саржов, молодой и уже известный физик, персонально приглашенный правительством Зимбамве для организации в столице республики научно-исследовательского центра, относится к воспоминаниям английского разведчика так серьезно, взволновало его и почему-то насторожило.

Друзья просидели долго, переговариваясь все о той же Голубой радуге и о возможностях, которые она могла бы открыть в науке и жизни. И даже когда легли спать, Сергей не погрузился, как обычно, в быстрый и глубокий сон привыкшего к дорогам человека, а долго ворочался с боку на бок, покряхтывая и вздыхая. Отгудел и ливень, и гром ворчал уже далеко и глухо, и в соседних каютах давно установилась тишина, но сон все не приходил.

— Гурьян…

— Ты еще не спишь?

— Да вот все думаю… Уже которую ночь. Чем ближе мы к Сараматским горам, тем тревожнее почему-то на душе… Знаешь, не дает мне покоя одна мысль, гипотеза одна…

— Это ты о чем?

— Как-то сидел я в Зликэ в читальном зале и перебирал здешние научные журналы. И знаешь — натолкнулся на одно интересное сообщение… Ты меня слушаешь?

— Говори, Сережа, слушаю.

— Сообщение было вот какое. Два года назад над негритянскими поселениями в предгорьях Сарамат полыхнул яркий огонь, описал громадную дугу, как огненный змей, и упал в озеро глубоко в джунглях. И там, где он упал, встал огненный столб почти до неба. Потом с той стороны выкатились тучи и пошел невиданный до сих пор горячий дождь. И еще негры видели, что вокруг озера несколько дней кряду горели леса… Автор сообщения предлагал снарядить к месту таинственного происшествия экспедицию, но власти Зимбамве, занятые переустройством народного хозяйства, предложили повременить с экспедицией за отсутствием свободных средств.

— Постой-ка, мы с тобой говорили о Голубой радуге? При чем же здесь какой-то огненный змей?

— Послушай меня, Гурьян, послушай… Кажется мне, что между проектом радуги сороковых годов и этим огненным змеем есть какая-то связь!.. Это меня и мучает…

— Ну, ты даешь…

— Нет ты постой, погоди возражать, — горячо зашептал Саржов. И слова его, произнесенные этим горячим шалотом, прозвучали в темноте и тишине каюты особенно убедительно. — Двадцать с лишним лет прошло после окончания войны, а мировую прессу все еще то и дело будоражат сообщения…

— Во-он как! — только и сказал Гурьян, дослушав друга до конца, совершенно пораженный его словами. — Значит, ты думаешь, что в Сараматских горах?..

— Я не думаю, пока я просто предполагаю. По крайней мере, для всего этого места лучше, чем Сараматские горы, и придумать трудно: с одной стороны — непроходимые джунгли, с другой — течение Вольстаф…

Два друга, забыв про сон, проговорили до тех пор, пока в каюте не начала хозяйничать первая волна света прорезающейся из-за Сараматских гор утренней зари.

Разбудил друзей стук в дверь и взволнованный голос:

— Ыхо! Откройте, эй!

По голосу узнав Каро, Гурьян соскочил с кровати и торопливо пошел открывать. Мельком взглянул на часы: оказывается, прошел всего час, как они уснули.

— Простите, что разбудил до колокола. Не мог выдержать! — возбужденно заговорил он.

— Что случилось? — спросил Гурьян, прикрывая за радистом дверь.

Но Каро, обычно обращавшийся к Гурьяну, а не к Сергею, теперь сразу уставил свои большие глаза на инженера.

— Ты, — вскочил с кровати Сергей, почувствовав, что ночью на корабле произошло нечто непредвиденное, — что-то хочешь сказать мне?..

— Сергэ, вы — физик, поэтому я и пришел к вам, — произнося его имя по-своему, сказал Каро. И протянул листки бумаги. — Посмотрите вот…

— Ну-ну, давай посмотрим…

Инженер-физик моментально водрузил на глаза очки с толстыми стеклами и суетливо зашуршал бумажками Каро. При виде стройного ряда формул лицо его сначала посветлело, потом он отчего-то нахмурился и, недосмотрев листки до конца, поднял глаза на радиста.

— Что-то я тут не все понял. Что за формулы ты тут понаписал, Каро?

— Вы посмотрите в конец, Сергэ… Ничего вам не напоминает конец формулы, э?..

Сергей снова уткнулся в бумаги. На этот раз особенно пытливо изучил самую последнюю часть формул, покачал головой, мучительно припоминая что-то, и вдруг взглянул на радиста явно изумленно. По тому, как на лбу его быстро выступили бисеринки пота и глаза замигали часто-часто, Гурьян понял, что друг его очень взволнован.

— Ну, чего молчишь? — спросил он, не в силах больше терпеть затянувшееся молчание.

— Слушай, — глухо ответил Саржов, пытаясь справиться с волнением. — Слушай вот…

— Читай, чего замолчал? — заторопил Гурьян замолкшего Сергея.

— Все, это окончание… Соображаешь, что это такое?

Еще бы Гурьян не сообразил, если они всю ночь проговорили об этой формуле!

— Да это же часть формулы из воспоминаний Дина Маккойла! Формула Голубой радуги!.. Но, кажется, у него заканчивалось чуточку по-другому? Там, вроде, было еще несколько цифр…

— Правильно, — ответил Саржов. — Но и у него формула не была закончена:

Помнишь, дальше и Дин Маккойл поставил многоточие.

Потрясенные, друзья враз повернулись к Каро. Негр смотрел на них хитровато и скалил свои белые зубы.

— Ой, Каро!

— Это настоящая формула Голубой радуги?

— Как ты смог, Каро?

Каро виновато посмотрел на советских друзей:

— Нет, я же учусь на геолога и вообще не понимаю эту формулу. Но конец формулы из книги английского разведчика помню…

— Так где же ты взял все это?!

— В эфире поймал…

— В эфире?! По радио?!

— Аха…

— Когда? Каким образом?

— Это позавчера было… Я только закончил сеанс связи с нашим управлением в Зликэ, хотел уже выключить радиостанцию — вдруг в эфире прозвучал слабый голос. Говорили на русском языке…

— На русском?!

— Аха. Я бы и слушать не стал на другом языке, много их там говорят… Так этот слабый голос прямо умолял всех взять в руки карандаш и записать формулы, которые он продиктует. Я хотел за вами бежать, да вспомнил, что вы как раз с корабля сошли и джунгли ушли смотреть. Так и пришлось самому писать. Но тогда голос прочитал только начало формулы и сказал, что выйдет в эфир ровно через сутки. А в эту ночь голос прочитал формулу до этого места. Мне показалось, что она похожа на формулу Маккойла. Вот я и прибежал…

— Молодец, Каро! — Саржов сжал руку негра. — Ты все сделал правильно!

— Но конец? — спросил Гурьян, тоже заражаясь их волнением.

— Э-э, конец мы теперь найдем! — радостно замахал руками Саржов. — Не зря же я целый год ломал над этим голову. Сейчас же начну сопоставлять эти формулы со своими…

Каро опять показал друзьям белые зубы и улыбнулся.

— Конец тоже будет. Следующий сеанс…

— Когда?

— Через шесть часов. Но мне кажется, что у них очень мало времени для выхода в эфир. Очень торопливо читали оба раза. А сегодня и второй голос в эфире слышал…

— Тоже по-русски?

— Нет. Когда первый начал читать формулы второй раз, он несколько слов сказал на другом языке. Я понимаю по-английски, но он говорил на другом…

— Ну, хотя бы одно слово ты запомнил?

— Он несколько раз сказал «шнэллер, шнэллер»…

Саржов с Гурьяном переглянулись.

— Ну, что я тебе говорил ночью?..

— На каком же языке он говорил? — спросил радист.

— Каро, «шнеллер» в немецком языке обозначает «быстрее»…

Между тем утро совсем вступило в свои права. Уже проснулся весь корабль. Застучали шаги на палубе, загудели двигатели. И вот по обеим берегам реки снова потекли бесконечные джунгли.

Саржов основательно уселся за стол и начал пытливо изучать записанные радистом формулы. Потом долго писал на подвернувшемся листке, скомкал его и швырнул в корзину. Заполнил новый листок длинными рядами формул и, обхватив голову руками, долго сидел, мучительно шевеля губами. Гурьян с Каро, чтобы не мешать ему, ушли в радиорубку, настроили приемник и стали ждать очередного сеанса неизвестного ученого, хотя и знали, что до него еще целых пять часов.

Корабль уже приближался к подножью хребта Абуламу. В дымчатой дали все четче проявлялись янтарные вершины Сараматских гор. Течение реки заметно убыстрялось. Берега отходили все дальше от корабля.

За час до полудня Саржов вышел из каюты, поднялся на капитанский мостик и, приставив к глазам бинокль, долго смотрел на Сараматские горы. Капитан, старый негр с обветренным морскими ветрами лицом, по-дружески дотронулся до его плеча:

— Какие гордые горы, а Сергэ? Как дворцы самого Богэ!

И капитаны, и экипаж корабля, и все члены экспедиции знают, что Саржов уже третий год работает в научном центре в Зликэ вместе с учеными Зимбамве и что он сам попросился в эту экспедицию. Саржов привык к тому, что зовут его Сергэ, и это любовное дружеское обращение часто трогает его до глубины души. Вот и сейчас он тепло улыбнулся словам капитана и тихо ответил:

— Дворцов Богэ я, правда, не видел, но горы эти действительно великолепны.

Капитан лишь покачал головой и поднял вверх указательный палец:

— Охэ! Дворцы эти не только Сергэ, даже я не видел. Они — только в легендах моего народа…

— Скажи-ка тогда, Богэ, скоро мы доберемся до Абуламу?

Старый негр, польщенный тем, что его назвали именем бога, еще раз ласково ткнул Сергея в плечо:

— С такой скоростью к вечеру будем на месте!

Сергей попрощался с ним, спустился с мостика и постучал в дверь радиорубки. Гурьян и Каро с первого взгляда заметили, что инженер-физик чем-то очень озабочен.

— Ну? — выжидательно взглянул он на друга.

— Формулы, принятые Каро, совсем не то, что мы думаем, — ответил Саржов. — Это я могу заявить твердо. Правда, они тоже формулы какой-то радуги, но взрыва от них не последует. Это что-то другое…

— А что же это такое?

— Ту радугу, что была предложена для взрыва фашистского полигона, автор называл Голубой. Значит, в ней полностью должен преобладать голубой цвет. А создать радугу по этим формулам, — он положил перед рацией бумаги Каро, — по-моему, не так уж и сложно. Проверку можно произвести даже здесь, в научном центре Зликэ…

Стрелки часов медленно приближались к двенадцати. Каро и два его друга тщательно насадили на головы наушники, положили перед собой чистые листы бумаги и взяли в руки карандаши.

И вот наступил долгожданный срок.

Голос, зазвучавший в эфире, кажется совсем близким, но доносится еле-еле. Неизвестный говорил по-русски, но Гурьян с Саржовым с первых же его слов поняли, что он не их соотечественник — выдавал резкий акцент. Он сразу передал конец формулы, а потом медленно, тщательно подбирая слова, продолжил:

— Я передал вам формулы Розовой радуги. Кроме меня их не знает ни один человек на земле… В Сараматских горах — научная колония фашистов… Через месяц они переселяются в одно из южноафриканских государств… 31-го июля за ними к берегу с океана подойдет подводная лодка… И в этот же день… фашисты собираются поднять с озера в Сараматских горах Голубую радугу и, опустив ее на Зликэ, взорвать весь город. Для того, чтобы предотвратить это страшное дело, надо с какой-либо реки поднять Розовую радугу и опустить ее в озеро Сатлэ. Я назвал ее «Сараматской радугой»… Запомните: 31-го и-ю-ля…

Вдруг вместо привычного уже голоса в эфире прозвучал необычный треск, и в уши тут же ворвался злобный крик на немецком языке:

— А-а, зи зинд хир![1]

— Хэндэ хох![2]

Голос, только что звучавший на русском языке, прозвенел теперь по-немецки:

— Эс лебэ ди републик![3]

— Эс лебэ… Фатерланд![4] — подхватил его другой голос.

И — тишина. В эфире уже звучали обычные писк и треск. Трое в радиорубке долго сидели, надеясь услышать хотя бы еще что-нибудь, но напрасно — эфир молчал.

— Да, Сергей, ты почти угадал… В Сараматских горах — фашистская научная колония! Трудно даже поверить…

— Взорвать нашу столицу! Ах, вы, проклятые! — Каро прямо трясло от гнева, он вскочил на ноги и забегал по радиорубке.

— Ну, это теперь зависит от нас, — пытаясь, как всегда, держать себя спокойно, проговорил Саржов. — Посмотрим, кто кого поднимет в воздух!.. Немедленно все идем к капитану.

— Но почему же он решил передавать именно на русском, а не на немецком или английском? — недоумевал Гурьян.

— Все ясно, — ответил Саржов. — Он не забыл, что двадцать лет назад англичане не поверили ему. Или его учителю… Тогда ведь англичане и не подумали о том, чтобы ликвидировать по его проекту полигон на Варнемюнде!

Корабль все заметнее убыстрял ход. По мере приближения к хребту Абуламу на нем становилось все оживленнее: громче и веселее звучали разговоры, матросы и геологи не ходили по палубе, а носились суетливо и шумно.

Прошло всего несколько минут, как Степанов, Саржов и Каро вошли в капитанскую каюту. За ними туда торопливо вошли геолог Могого и лейтенант Пасиэ.

2

На другой день весь корабль проснулся необычно рано. Под непосредственным руководством капитана и Могого матросы начали выносить на берег снаряжение экспедиции и складывать на берегу под пальмой. Им помогали негры, подошедшие из ближнего селения.

Степанов с Саржовым носили ящики с продовольствием наравне со всеми. Местные негры, оказывается, тоже были наслышаны о бескорыстном труде советских ученых в их республике, потому каждый из них старался подойти к ним поближе, улыбнуться белозубо и пожать им руки. Один из них, весь увешанный бусами, крепко обнял Гурьяна, осмотрел со всех сторон и одобрительно похлопал по плечу.

— Ыхо, кэрсэплэ мок сэрлэ![5] — весь сияя, воскликнул он.

— Маклэ![6] — ответил тоже обрадованный Гурьян.

Негр выпустил геолога из тугого объятия и, шагнув к Саржову, вопросительно взглянул на Степанова.

— Мо ситлэ туэ — Сергэ[7], — сказал геолог на языке племени Абуламу. И объяснил Сергею: — Это очень хороший человек. Много он нам помог в прошлогодней экспедиции. Крэ его зовут. — И, увидев, как смутился негр перед незнакомым человеком, добавил: — Хрисэ ларо сэ мо ситлэ туэ[8]…

— Сергэ! — опять весь засиял негр. — Ыхо, кэт макло пя![9].

Инженер-физик и сбитый из одних мускулов негр крепко пожали друг другу руки. Открытый лицом и, видимо, душой, Крэ понравился Сергею. Негр тут же сбегал в подвал, вырытый под пальмой, принес темно-коричневый кувшин и налил в деревянные кружки напиток зеленоватого цвета. Крэ с Гурьяном быстро опорожнили свои кружки, Сергей заколебался.

— Пей, пей! Очень полезный напиток, — засмеялся Гурьян.

Густой и сладковатый напиток действительно быстро освежил и взбодрил организм. И Сергею невольно вспомнилось детство: он с дружками по веснам часто цедил и пил в ближней роще березовый сок. Показалось, что напиток Крэ даже отдает тем далеким, из прекрасного детства, соком. Тело как будто пропиталось живительным нектаром, стало почти невесомым, и, хотя африканское солнце палило нещадно, ему показалось, что стало намного прохладнее.

Сергей с Каро рука об руку, как дети, сбежали с пригорка и вошли на корабль за новой партией ящиков с продовольствием и тюками походного снаряжения.

Через два часа по приказу Могого все выстроились на ровной площадке под раскидистой пальмой. По лицу начальника экспедиции было видно, что он собирается сказать нечто очень важное, и строй замер в напряженном ожидании.

— Товарищи! — сказал Могого, стараясь не выдавать волнения. — Многие из вас еще в прошлом году участвовали в экспедиции по разведке богатств, скрытых в недрах восточных районов нашей республики. В прошлом году мы исследовали всего лишь хребет Абуламу. Нынешняя же цель нашей экспедиции — Сараматские горы. Они скрывают в себе несметные богатства, так необходимые для развития народного хозяйства. Но буквально на днях выявились чрезвычайные обстоятельства, которые грозят сорвать экспедицию. А возможно, они таят в себе угрозу и для жизни всех участников нашего похода…

Могого скупо, но откровенно рассказал о трудностях перехода через джунгли к Сараматским горам, о передаче, записанной Каро, о таинственных Голубой и Розовой радугах, о том, что фашисты, спрятавшиеся в их горах от возмездия, хотят взорвать их столицу Зликэ. Потом он тихим, но от этого еще более впечатляющим голосом попросил выйти из строя тех, кто не желает встречаться в Сараматских горах с вооруженным, надо полагать, до зубов врагом.

Строй даже не шелохнулся. Да это так и должно было быть. Слабые духом никогда бы не попросились в экспедицию к Сараматским горам.

Могого объявил, что в помощь геологам капитан выделил десять членов из экипажа корабля. Члены экспедиции встретили вооруженных матросов рукоплесканиями.

Вперед выступил Гурьян Степанов. Объяснив подробнее сложившуюся ситуацию, он заявил:

— Мой отец, борясь за свободу, погиб в фашистском Берлине. Поэтому сочту за честь идти вместе с вами в горы, где угнездились эти убийцы.

Не скрыл он от собравшихся и того, что инженер-физик Саржов уже много лет пытался разгадать тайну Голубой радуги.

— Теперь у него в руках формула другой, Розовой радуги, которая спасет город Зликэ от беды. Физик Саржов вернется на корабле обратно в Зликэ и начнет строить вместе с вашими учеными аппарат Розовой радуги. Верю, что и эта наша экспедиция завершится успешно, — закончил Гурьян под одобрительный гул строя.

И вот наступило время прощаться.

— Смотри, поосторожнее будь там, в горах, — сказал Сергей, когда они с Гурьяном подошли к трапу. — Ясно, что вам не миновать встречи с фашистами.

— Мы, конечно, постараемся добраться до Сараматских гор как можно быстрее, — ответил Гурьян. — Но наша удача зависит от того, как быстро вы сумеете подготовить и поднять от Зликэ Розовую радугу.

— Это я понимаю, Гурьян. Знаешь, почему я не спал все ночи? Замучила меня эта формула. Но теперь, кажется, я распознал все ее составные части…

— А сколько вам понадобится времени?

Сергей задумался.

— Если будем работать по-настоящему, то недели за три должны справиться…

— Да, Сергей, да. Вы обязательно должны справиться за три недели… Но ведь на обратный путь вам понадобится еще дней десять? Тогда…

— Нет! Во-первых, мы нигде не будем останавливаться. По словам капитана, мы доберемся до Зликэ суток за восемь. Во-вторых, там начнут готовить химические препараты еще до нашего приезда. Указом правительства Зимбамве уже организована комиссия по организации спасения Зликэ. Возглавляет ее директор научного центра Колмиэ. У нас с ним назначен час сеанса связи. Я сегодня же передам ему все формулы, а сам засяду за чертежи мощной прожекторной установки. Без меня они вряд ли сумеют ее собрать, но примемся за нее сразу же, как приеду в Зликэ. Как видишь, работа форсируется.

С корабля им махали руками — матросы готовились убрать трап. Друзья обнялись.

— Ну, будь здоров, — смущенно пробормотал Сергей. — Счастливый ты — опять идешь на самое острие. А мне — опять сидеть в тылу…

— Но фронт-то у нас один! — возразил Гурьян. — И участок твой, между прочим, важнее… Ну, счастливо!

Корабль дал два протяжных гудка и отошел от берега. Его густой бас ударился о грудь хребта и укатился вверх по реке. Несколько больших птиц испуганно взлетели из прибрежных кустов и скрылись за ближними пальмами.

Гурьян стоял на берегу до тех пор, пока корабль с капитаном и Саржовым на верхнем мостике не скрылся за дальним поворотом реки…

А через час — солнце уже склонилось к закату — полог походного шалашика раздвинули чьи-то большие руки и в проеме сверкнули радостные глаза Каро. Значит, он помирился со своим дедушкой! Сразу после того, как закончилось совещание у капитана и корабль причалил к берегу, Каро побежал в родное селение, расположенное у подножия Абуламу. Позвал он с собой и Гурьяна с Саржовым, но, хотя тем и хотелось познакомиться с жизнью этого дальнего племени, ему пришлось одному пробежать через солидный участок джунглей. Инженер-физик сразу же сел за чертежи, а Гурьян не мог последнюю перед расставанием ночь провести без друга. И вот Каро уже вернулся.

— Входи, Каро, входи! Что стоишь у порога? — позвал его Гурьян. — Расскажи, как там поживают твои родные?

Каро смущенно затоптался у входа.

— Я… не один — с дедушкой. Аристэ, ним киртлэ!..[10]

Услышав это, Гурьян проворно выбрался из палатки и поклонился старому негру, стоявшему рядом с Каро.

— Ко чиэлмин[11], — ласково сказал Каро дедушке.

Через минуту они все трое сидели в палатке. Старик, постепенно осмелев, начал с любопытством рассматривать и ощупывать теодолит.

— Всю ночь рассказывал дедушке и сестренкам про советскую страну, про Москву и Кремль. Особенно их удивило, что в Москве идет снег и что все люди ходят тепло одетые. Ни за что не хотят верить. Так и пришлось достать из альбома фото, на котором я снят зимой на Ленинских горах… А утром все племя — от мала до велика — сбежалось к нам. Пришлось еще раз пересказывать, где я был и что делал за четырнадцать лет после ухода из племени…

Старый негр сидел и восхищенно слушал, как свободно разговаривает его внук с белым начальником. На лице его ясно можно было прочитать гордость и довольство тем, что его внук тоже стал большим человеком и что он умело говорит на незнакомом языке.

— Ты сказал дедушке, куда держит путь экспедиция?

— Об этом я сказал только ему одному, — ответил Каро. — Узнав, что мы идем к Сараматским горам, он сначала перепугался. Начал уверять, что в ту сторону нельзя ходить ни одному негру. Потом, поняв, что Могого не отступит от цели, стал умолять меня отстать от экспедиции. Тогда я рассказал ему о трудностях нашего государства, о помощи той страны, где я учился, про вас. Под конец дедушка сдался: я, говорит, старый человек, а вы, молодые, вон теперь о чем думаете, но ты все же должен знать то, что знаю я… Знаешь, Сергэ, теперь я никогда не забуду его рассказ. Потому что про своего отца и мать, по правде, я узнал только теперь…

Каро тяжело вздохнул и продолжал свой рассказ дальше. Гурьян слушал его с волнением и все возрастающим интересом…

Двенадцать лет назад пятеро лучших охотников племени Абуламу — среди них были дедушка и отец Каро — по звериным тропам отправились в сторону Сараматских гор. Влекла их туда не только охота, но и желание проверить правдивость преданий и легенд, живущих в пароде. По ним выходило, что по ту сторону гор, на берегу океана, люди находили невиданные богатства. Были также легенды о необычайно целебных цветах, что растут на берегу бездонной чистоты озера, раскинувшегося среди гор. Путь был опасный, это охотники знали и сами: и до них находились смельчаки, решившиеся идти на поиски богатств Сараматских гор, но ни один из них не вернулся обратно…

Охотники удачно прошли через дремучие джунгли и вышли к горам. Но вместо того, чтобы напасть на след несметных кладов, они наткнулись на каменную стену, сложенную поперек двух скал. Удивились охотники, решили обойти ее. Но вдруг неведомо откуда выскочили вооруженные люди, окружили их и начали теснить в проем стены. Охотники не поддались их напору, завязалась схватка. Разъяренный отец Каро схватил одного белого и начал его душить, не обращая внимания на предостережение старшего своей группы… Тогда вооруженные люди открыли огонь, перестреляли всех негров и сбросили трупы со скалы в пропасть.

Один дедушка Каро остался в живых. Но лишь потому, что упал на труп своего сына, зацепившегося за небольшой выступ на скале. После схватки, которая мелькнула перед глазами как дурной сои, он долгое время лежал без сознания. Придя в себя, весь израненный, оттащил своего сына, отца Каро, от края пропасти, завалил труп камнями и начал спускаться вниз, к озеру Сатлэ. У воды он опять увидел вооруженных людей и еле успел укрыться от них за камнями.

— Вернувшись в свое поселение — один из пятерых, — он хотел сразу же сообщить обо всем происшедшем комиссару колониального округа, но, поговорив со старейшинами племенами, оставил эту мысль. Ведь все сошлись во мнении, что колонизаторы и вооруженные люди с горной крепости могут оказаться заодно.

После этого и было наложено в племени табу на охоту в Сараматских горах…

— Весть о страшной смерти отца погубила и мою мать. Она и без того, оказывается, лежала больной… — тяжело вздохнул Каро. — Знаешь, Гурьян, как в моем племени ненавидят людей, живущих в скалах на берегу океана?!

— А твой дедушка?

— Сначала он, как я говорил, даже меня ни за что не хотел отпускать с экспедицией. Но когда узнал, зачем мы идем и что намереваемся делать, и сам согласился провести нас прямо до цели. Возьмет его Могого в экспедицию, а?

— Ой, да ты представляешь, что будет значить для нас такой человек! — вскинулся Гурьян. — Пошли сейчас же к начальнику экспедиции.

— Аристэ, Гурьинэ пек макритэт!..[12]

Старый негр сложил руки на груди.

Могого, склонившийся было над картой, которую он раскинул на широком пне, встретил их радушно и тоже очень обрадовался такому проводнику…

На другое утро, едва забрезжил рассвет, отряд снялся с места высадки и скрылся в джунглях. По еле приметной дорожке впереди всех шагали дедушка Каро и охотник Крэ. За ними — группа вооруженных матросов. В колонне, растянувшейся почти на полкилометра, резко выделялась мощная фигура Могого. Советский геолог и радист Каро шли во главе колонны, сразу же после группы матросов.

3

Еле заметную тропинку хозяева джунглей называют дорогой. Тропинки эти обычно бывают с полметра шириной, не больше, потому что образуются они не столько от человеческих ног, сколько от шустрых речушек, рождаемых частыми ливнями. Эти речушки быстро находят хотя бы чуточку утоптанное место и журчат по ним, размывая травы и корни. В других экспедициях геологи не раз ходили по очень узеньким тропинкам, и сейчас они были бы рады и такой, но восточнее хребта Абуламу дожди, оказывается, бывают реже, чем западнее. Значит, нет здесь и таких тропинок, намытых дождями.

Идущим впереди приходилось то и дело прорубать топориками непролазные чащи кустарников и тростников, перекидывать через речки временные мостики. Места были столь дикие, что путешественники опасались устраиваться на ночлег на открытом месте — рубили молодые побеги и устраивали круговой частокол. А утром — снова в дорогу. Передние прорубают сквозь джунгли проход, как туннель, а идущие следом делают отметки на больших деревьях: их тропинка зарастет через неделю, а джунгли шутить не любят, они могут впустить и не выпустить обратно.

— Теперь куда? А теперь? — то и дело обращаются матросы к старому негру.

Уже давно и непререкаемо он признан вожатым. Да и сам он держится теперь посвободнее, зыркает по сторонам колюче-острыми глазами из-под травяной шапки и показывает рукой вперед.

— Все туда же — туда, где солнце поднимается на работу!

— Сегодня опять придется переходить через овраг?

— Это знает только сам Богэ.

— А когда ты был в этих местах последний раз?

— Двадцать лет прошло с тех пор…

Старик отвечает на вопросы и одобрительно смотрит на матросов, проворно прорубающих просеку.

Часто разговаривает с ним и сам начальник экспедиции Могого. Он досконально выспросил обо всем увиденном им двенадцать лет назад в Сараматских горах. Хотя с Каро и советским геологом он обычно говорит только об исследовании гор, но чувствует Гурьян: известный ученый в последние дни больше думает не о природных богатствах Сарамат, а о людях, обитающих в таинственной горной крепости. Конечно, не на месте душа у Могого. Да и в самом деле — что ждет их в горах?..

…Девять дней прошло с того часа, когда геологи сошли у хребта Абуламу с корабля и нырнули в зеленую бездну джунглей. Были за это время и грозы, и ливни, и непроходимые на глаз чащобы и завалы, но отряд упрямо пробивался вперед, в сторону океана. Уже с любого взгорья четко стали видны величественные контуры Сарамат. Дедушка Каро повел отряд с небольшим отклонением от намеченного маршрута, и идти сразу стало легче — здесь к морю ходили буйволы и зебры.

Нелегок был пройденный путь, но на лицах геологов не видно и тени усталости. И чем ближе подступали Сараматские горы, тем бодрее становился их шаг, строже смотрели глаза. Лейтенант, командир отряда матросов, удвоил ночные караулы, да и все члены экспедиции постоянно были настороже, ни на минуту не выпускали из рук оружия. Могого, которого сначала можно было увидеть в любом месте колонны, теперь с утра до вечера шагал только впереди, рядом с дедушкой Каро.

— Ну, что? — спросил Гурьян у радиста как-то под вечер, когда тот переговорил с геологическим управлением.

Каро снял наушники.

— Корабль еще не дошел. В Зликэ его очень ждут. По формулам, что сообщил Сергэ, в научном центре уже подготовили состав Розовой радуги. Лучшие инженеры и техники ждут Сергэ для сборки аппарата.

— А когда в Зликэ прибудет корабль?

— Должен быть завтра. Они каждый день связываются и говорят с Сергэ. По его указаниям уже подготовлены громадные линзы…

— Вот это хорошо!

— Правительственная комиссия постоянно уточняет и наши координаты. Сейчас предупредили, что завтра сам председатель комиссии будет говорить с Могого.

— Мы тоже должны добраться до крепости в срок! По крайней мере, до часа, когда они поднимут Голубую радугу.

— А то как же!

В последнее время Каро изменился на глазах. И началось это с того дня, когда он узнал, что отец его убит чужестранцами, спрятавшимися в Сараматских горах. Молчаливее стал с того дня радист, даже во сне бредил местью.

— А на той волне больше ничего не слышно?

— Нет, — ответил Каро. — Крепость молчит. Ни на каком языке не говорят больше на той волне…

4

К полудню начал накрапывать крупный дождь. Отряд, не обращая на него внимания, продолжал двигаться сквозь поредевший лес. Но когда с северной стороны небосклона выкатились громоздкие темно-синие тучи, шагавший впереди всех Каро показал старому охотнику рукой на вершины деревьев. Дедушка Каро внимательно посмотрел сначала на них, потом на тонкие жердеобразные деревца, вставшие вдоль берега оврага живой оградой, и согласию кивнул головой. Потом свернул с горной троны и повел отряд под защиту разлапистых деревьев, а Крэ, услышав голос Могого, побежал к начальнику экспедиции. Темнота упала сверху зримо, как настоящий предмет. Геологи еле успели натянуть имеющиеся палатки и соорудить кое-что наподобие шалашей.

Каро снова принялся налаживать связь со столицей. Гурьян, как всегда, помог ему в приготовлениях и тут услышал голос Крэ. Тот стоял перед своим шалашом, внимательно рассматривал ветви ближнего дерева и махал Гурьяну рукой, подзывая к себе. Степанов понял, что тот хочет показать нечто интересное, и подбежал к молодому охотнику. И тут, первый раз за всю долгую дорогу от Зликэ до Сараматских гор, он близко увидел обезьян. Старые обезьяны, видимо, мать с отцом, помогают детенышам перебираться с ветки на ветку, ободряя их, пожимая за ручки и ножки, облизывая личики и глазки. Только когда ветер завыл совсем уже свирепо, дружная семейка скрылась в чащобе, — наверное, спряталась в своем доме, искусно скрытом среди ветвей.

Между небом и джунглями встала частая ослепительная сеть. Молнии легко отсекали вершины деревьев, распарывали их гигантские стволы до самых корней, играючи обжигали ветки. Казалось, ничто не может остановить эту бешено разгулявшуюся стихию, что вот-вот вся земля, не выдержав беспрерывного обстрела живым огнем, вспучится, вспыхнет, взорвется… Но низверглась с высоты лавина воды, загудела настоящим водопадом, и ничему другому не осталось места на свете — одна вода, кругом вода, вода… Ливень перестал лишь к утру, оборвался, словно там, в небе, наконец-то догадались завернуть гигантский кран.

Многие в экспедиции не спали почти всю ночь. В том числе и Гурьян: сначала он все ждал, что ураганный ветер, пробившийся даже сквозь дебри джунглей, вот-вот снесет палатку, как былинку, потом к нему вполз на четвереньках Крэ и принялся угощать диковинными ягодами. Они чуточку горчили, напоминая вкусом переспелую русскую рябину, но сок их прямо физически ощутимо вливался в кровь, и сразу слетела вся усталость, нашедшая было после долгого и нелегкого дня.

С рассветом опять надвинулась духота. Густо запарила переполненная влагой земля. Геологи и матросы, выжав мокрую насквозь одежду, развесили ее на кольях и сучках в открытых для солнца местах.

— Гуринэ! Тебя Каро зовет! — крикнул Крэ, уже успевший обежать весь лагерь. — Он связался со Зликэ, тебя просят!..

Гурьян быстро накинул на себя еще не высохшую рубашку и заспешил к гигантскому дереву, под которым примостился радист.

— Сейчас Могого разговаривает с председателем правительственной комиссии, — встретил его Каро у входа в палатку. — Но ты не уходи, Саржов про тебя в самом начале сеанса спросил…

Оказывается, вечером Каро порядком переполошился, когда Гурьян вдруг куда-то пропал. Мало ли что может случиться в джунглях с человеком, который не знает ее тайн! Но и оставить радиостанцию в разобранном виде Каро не мог. Искать Гурьяна пошел его дед. Только узнав, что советский геолог вместе с Крэ, они облегченно вздохнули.

А причины для опасений действительно были. Заплутаться в джунглях можно моментально, тем более — в такую бурю. Нет никакой гарантии, что не получишь смертельного укуса какой-либо ядовитой змеи или растения, что не свалишься в скрытую зарослями яму…

Полог палатки раздвинулся, оттуда вышел Могого и сообщил, что на проводе Саржов. Ждет Гурьяна.

Друзья радостно поприветствовали друг друга.

— Ну, как с радугой? — сразу же спросил Гурьян. — Успеете?

— Стараемся, дружище! Основные элементы уже заготовлены, заканчиваем выточку частей главного прожектора… Знаешь, Гурьян, только теперь выяснилось по-настоящему, сколь страшную вещь придумали засевшие в Сараматских горах. Изверги… Радуга от озера Сатлэ мгновенно может поднять в воздух Зликэ со всеми пригородами…

— Как это вы установили?

— Провели в научном центре опытный взрыв.

— Слушай, Сергей, а что ты думаешь насчет того, как поведут себя эти подонки из крепости?

— На заседании правительственной комиссии обсуждали и этот вопрос, — ответил горячо Саржов. — Если враги — недобитые или еще какие они там — успеют сбежать в Южную Африку, то под большой угрозой окажутся не только молодые африканские государства… Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу!

— Поэтому решено во что бы то ни стало помешать их бегству…

— Каким образом? Пока сюда доберутся воинские части… Пожалуй, ликвидировать их придется нам, отряду Могого, да?

— Нет. Правительственная комиссия против того, чтобы геологическая экспедиция подвергла себя такой опасности. Ведь еще не ясно, какими силами они располагают, может получиться так, что напрасно погибнут лучшие кадры молодой республики. Поэтому вам предложено изменить маршрут: обойти озеро Сатлэ с севера и выйти к берегу океана с противоположной стороны, откуда вас не ждут.

— Но ведь с нами вооруженные матросы! Зачем же нам менять маршрут?

— Говорю же: цель экспедиции — не ликвидация вооруженной банды…

— Ну, знаю, знаю я об этом… Но кто же тогда помешает им сесть на подводную лодку?

— Правительство решило послать в одно из северных государств специальную делегацию — просить выделить десантные самолеты…

— Все понял. А скажи, Сережа, о судьбе ученого, автора тех формул, ничего нового не известно?

— Не знаю, дружище. Я и сам о нем все время думаю. Если фашисты его не расстреляли, то надо бы сделать все возможное, чтобы спасти… Конечно, если бы ваша экспедиция вышла прямо к крепости…

— А что — двинемся по старому маршруту!

— Постой, Гурьян… Спешишь ты как всегда. Ведь мы еще не знаем, какие указания даны Могого председателем правительственной комиссии Колмиэ. Возможно, вооруженным матросам и прикажут подступить непосредственно к крепости…

— Ну, раз так…

— Но ты все же будь поосторожнее, друг мой. А то два этих письма из Чебоксар, которые я держу в руке, уже соскучились по тебе…

— От кого? Из дома?

— Знакомый почерк… Да и сам, поди, чувствуешь, от кого.

— Ну, все, кончаем разговор. Значит, ждем вашу Розовую радугу! — заспешил Гурьян, увидев в проеме двери нетерпеливое лицо Каро. — До встречи! Счастливо!

— Могого проводит совещание, — сказал Каро, принимаясь свертывать рацию.

Когда друзья подошли к палатке Могого, там уже собрались все участники экспедиции. Матросы пришли при полном вооружении.

Начальник экспедиции выглядел озабоченным как никогда. Его высокий лоб то и дело прорезали глубокие морщины. Могого о чем-то напряженно думал.

Вот лицо его прояснилось, он поднялся на ноги и кратко доложил собравшимся о работе, проделанной правительственной комиссией по спасению столицы республики. Рассказал о том, что под руководством советского инженера-физика уже почти подготовлен прожектор, который, подняв Розовую радугу от Зликэ до озера Сатлэ, подавит Голубую радугу засевших в Сараматских горах фашистов.

После этих слов все повернулись в сторону Степанова, и в глазах участников экспедиции Гурьян прочел благодарность.

— Но если враги сумеют бежать к расистам Южной Африки, — продолжал Могого, — то они и потом станут вредить нашей республике. Вы все знаете, как ненавидят расисты негров, вставших на борьбу за свободу и национальную независимость. Наше правительство обратилось к правительству дружеского государства северной Африки с просьбой предоставить несколько самолетов, с помощью которых между фашистской крепостью и берегом океана будет высажен десант…

Его слушали при полном молчании. Но когда он сообщил, что правительственная комиссия предлагает экспедиции изменить маршрут, все заволновались, зашумели. Матросы даже оружие сорвали с плеч, а радист, спрыгнув со ствола дерева, на котором они сидели с Гурьяном, начал что-то горячо доказывать Могого.

Степанов почувствовал, что сам начальник экспедиции тоже не совсем доволен предложением комиссии об изменении маршрута. Могого несколько минут слушал нестройный гул толпы, потом поднял руку. Нёгры, еле успокоившись, уселись на свои места.

— Нет толку, когда говорят все разом, — сказал он, нахмурившись, и повернулся к Каро, который один остался стоять на ногах. — Давайте послушаем сначала нашего радиста.

Тот выступил вперед.

— Можем ли мы обойти Сараматские горы стороной, когда оттуда всей нашей стране грозит невиданная опасность? — быстро заговорил Каро, оглядывая возбужденных товарищей. — Нет! За это нам никто спасибо не скажет… И еще вот о чем нельзя нам забывать, товарищи! Кто нам первым сообщил о грозящей опасности? Кто сообщил формулы радуги, которая может одолеть страшную вражескую радугу? Кем бы он ни был — он наш друг. И вас должна заботить его судьба.

Ну и молодец же, этот Каро! Да он говорит точно те слова, которые так и просились с языка Гурьяна!.. И геолог, не выдержав, подбежал к радисту и крепко пожал ему руку. Одобрительно загудели и все члены экспедиции.

— И еще вот что, товарищи! — так же горячо продолжал Каро. — Ведь вполне может случиться так, что парашютисты запоздают. Они же не знают точных координат крепости. А среди нас есть человек, который побывал около нее сам… — Тут вперед выступил дедушка Каро, хотя и без того все знали, что он — единственный человек, вернувшийся живым с охоты у берегов Сатлэ. — Враг не должен уйти. Сделаем так, чтобы он никогда больше не смог творить черное дело! Давайте попросим комиссию, чтобы она разрешила всем желающим из нас идти наперехват врага. Матросы у нас вооружены хорошо, у остальных тоже имеются винтовки и ружья, а желания защитить свой народ нам не занимать. Я все сказал!

Могого медленно поднялся на ноги и так же медленно оглядел всех членов экспедиции. И по решительным лицам и сверкающим глазам понял, что выстраивать их в шеренгу и просить желающих идти на врага выступить вперед совершенно ни к чему. И просветлел лицом.

— Каро, рацию!..

5

Экспедиции разрешили выйти к озеру Сатлэ, к вражеской крепости. И вот геологи, ведомые дедушкой Каро, уже третий день пробираются сквозь джунгли к намеченной цели.

Временами их путь пересекают старые широкие просеки. Но идти по ним, заваленным гигантскими деревьями, еще труднее. Заберешься на ствол, как на громадную трубу, сделаешь по нему шагов пятьдесят-шестьдесят и наткнешься на другой, еще толще этого, лежащий поперек. Переползешь через него на карачках, доберешься наконец до комля и обнаруживаешь себя метра на три-четыре над землей. Отстранишь от лица густую сеть корней, отыщешь глазами какой-либо сучок упавшего вблизи дерева, соскользнешь по нему вниз и оказываешься на другом стволе. Взбираешься по нему вверх, готом опять вниз…

А ширина просеки — на несколько часов ходьбы. В полдень наступает такая духота, что невозможно дышать, пот ручьям струится по всему телу. Но и у прохладных часов раннего утра имеются свои трудности: стволы деревьев щедро покрываются росой, идущие впереди растаптывают подхваченную на влажной земле грязь, и ноги скользят на каждом шагу. Однажды Гурьян едва не сорвался вниз на ощетинившиеся сучья с четырехметровой высоты, а в другой раз больно ударился об острый край пня коленом. И, по совету негров, в росные и послегрозовые часы Гурьян начал ходить босиком: меньше скользишь, да к тому же собственной кожей всегда чувствуешь опасность раньше, чем резиной ботинка.

Экспедицию, денно и нощно пробивающуюся к озеру Сатлэ, Могого разбил на два отряда.

Первый отряд: 10 матросов — 6 автоматов, 4 карабина, 3 пистолета. Каро и его дедушка — 1 рация, 1 карабин, 1 винтовка. Гурьян и еще 11 геологов — 3 винтовки. 2 карабина, 1 пистолет, Крэ — 1 винтовка. Всего: 25 человек, 6 автоматов, 7 карабинов, 5 винтовок, одна рация, 12 пистолетов (в том числе 8 запасных). Командир отряда — лейтенант Пасиэ, заместитель командира — Каро.

Второй отряд: 14 геологов — 4 карабина, 3 пистолета, 8 винтовок. Могого — 1 пистолет. Всего: 15 человек, 9 винтовок, 3 карабина, 4 пистолета. Командир отряда — Могого. Заместитель командира — геолог Марго.

Хотя экспедиция теперь и останавливалась всего на короткие минуты передышки, Гурьян не переставал любоваться и восхищаться окрестностями. Однажды ночью он проснулся еще затемно и так и не смог уснуть. Восток только еще заголубел несмело, через некоторое время проснется вся природа, джунгли заполнятся немыслимым многообразием красок и звуков. Но пока вокруг — только сероватая полутемь и покойная тишина. И Гурьян невольно подумал, что Африка похожа на спящую красавицу из сказки: спит она долгие-долгие годы и остается вечно молодою. И стара она, потому что спит уже многие века, и в то же время совсем молода, потому как жизнь ее еще и не началась по-настоящему. Вот проснется однажды, и сразу же начнут исполняться все ее крылатые мечты… Не зря же он, Гурьян Степанов, посланец далекой великой страны, приехал сюда за тридевять земель помочь маленькой стране со звучным названием Зимбамве строить новую свободную жизнь…

Эти мысли на минутку забивают постоянное холодящее предчувствие опасности, но тут же глухую тишину взрывает тревожное чириканье онори, ей откликается с десяток незнакомых птиц. Из соседней палатки выходит лейтенант Пасиэ, в других палатках и шалашах тоже начинают звучать гортанные голоса негров. Вот и Каро, выбирающий любую свободную минуту, чтобы прощупать эфир, — он все еще надеется хотя бы еще раз услышать голос неизвестного ученого, — зашуршал листьями, вскочил на ноги и протянул Гурьяну руку: во время учебы в Советском Союзе он так полюбил этот дружелюбный обычай — рукопожатие, что и теперь каждое утро всем пожимает руки. Даже Гурьяну, с которым всегда спит рядом. Вот и дедушка Каро уже песет им связку бананов на завтрак.

Через полчаса снова в дорогу.

К вечеру экспедиция вошла в редколесье, за которым вздымался небольшой хребет. На него поднялись в одно дыханье и остановились. К дедушке Каро подошли Могого и лейтенант Пасиэ. Проводник протянул руку в сторону ближней гряды хребтов: за нею, в низине, раскинулось озеро Сатлэ. Крепость, около которой погибли отец Каро и другие негры, расположена чуть восточнее озера, оттуда уже виднеется океан. Между крепостью и океаном всего лишь одно небольшое плато, восточная сторона которого круто обрывается в воду. Вот это плато и надо занять, чтобы враг не смог уйти на подводную лодку.

Обсудив обстановку, командиры решили, что двигаться вперед, не разведав предстоящего пути, опасно. Разбили лагерь, тщательно его замаскировали, проверили и почистили все имеющееся оружие и выставили посты. Труднее оказалось подобрать состав разведгруппы: желающих было много. Остановились на кандидатурах Пасиэ, Гурьяна, дедушки Каро и двух матросов. Услышав об этом, Крэ тоже заявил, что ни за что не останется в лагере. Его просьбу удовлетворили без возражений. Гурьян почувствовал: молодого охотника приставляют специально к нему — оберегать от опасностей.

Группа выйдет в путь утром затемно. Ее задача: разведать место установки аппаратуры Голубой радуги и, по возможности, выявить численность затаившихся в крепости врагов. Что бы ни случилось — встречи и схватки с противником избегать. Затем, чтобы не настораживать его раньше срока, иначе он может форсировать события: поспешить уничтожить Зликэ своей страшной радугой и убраться побыстрее на подводную лодку…

6

Ночью прогрохотала очередная шальная гроза, гулким тамтамом протопал по земле бойкий ливень, и разведчикам пришлось несколько часов шагать сквозь густой туман. Шли почти вслепую, стараясь не терять из виду спину идущего впереди. С рассветом по-над зыбким одеялом тумана выявились хмурые хребты Сарамат. Временами они притягивали к себе проплывающие мимо облака, закутывались в них и скрывались из глаз. Исчезли и снежные вершины, которые так четко виднелись еще с хребта Абуламу, — они спрятались за спину ближней сопки. Собственно, она и не похожа на сопку, выступает из тумана как-то одним боком, напоминая половинку луны, выглядывающей из-за облака…

— Гуринэ, — тихо сказал Крэ, внимательно всматриваясь в лежавшую впереди впадину. — Тебе не кажется, что там — еще одно озеро?

Степанов поднял висевший на груди бинокль.

— Никакого озера там нет, — ответил чуть погодя. В бинокль виднелись лишь желтовато-коричневая трава и редкий кустарник.

Во впадине, на которую показал Крэ, когда-то действительно было озеро: земля местами сплошь покрыта раковинами. На дне высохшего озера теперь щетинится лишь редкая, жесткая и низкорослая, всего до щиколоток, трава. Но чем дальше продвигались разведчики, тем гуще она становилась, а через час ходьбы появились и первые кусты акации, затем они перешли в сплошные рощи. Разведгруппа углубилась в них и совсем неожиданно оказалась на обрывистом берегу реки. Ширины она была не ахти какой, всего шагов в пятьдесят, но текла довольно-таки быстро: там, где вода натыкалась на валуны, пенились буруны. Течение во многих местах сильно разъело берег, прямо на глазах у разведчиков в воду ухнул еще один порядочный кусок земли.

Дедушка Каро повел группу вдоль берега. Через час, отыскав мелководье, перебрались на другую сторону реки и начали взбираться в гору. Перевалив через нее, оказались в бамбуковом лесу и сразу почувствовали, насколько чище и прохладнее, чем в низине, стал воздух. Ноги сами зашагали быстрее.

Когда солнце покатилось с полуденного зенита, разведчики выбрались из бамбукового леса и, отыскав травянистую поляну, сели перекусить. Недалеко, прямо на их пути, опять вздымалась сопка.

— Когда же доберемся до Сатлэ? — нетерпеливо опросил Крэ. — Еще утром оно было рядом, шли весь день, а его все нет.

Дедушка Каро отложил в сторону уже поднесенный было ко рту кусок хлеба, зашлепал губами, что-то припоминая, и поднял голову.

— Перейдем вот эту сопку… Потом будет еще одна речка, ущелье, а там уже — Сатлэ. Что поделаешь — горы, — сказал, усмехнувшись чему-то своему.

— Значит, далеко еще?

— До ночи доберемся.

На сопку геологи взбирались по мягкому и чистому, как настоящий ковер, темно-синего цвета мху. Даже стволы деревьев были сплошь покрыты мхом. Воздух заметно повлажнел; похолодало; ноги начали скользить в самых неожиданных местах. Влагу эту оставлял туман, выползающий из ущелий. Разведчики, одетые легко, невольно ускорили шаги. По камням перешли через прозрачный, как стекло, ручеек, нырнули в холодную и темную пасть ущелья и, когда вышли на его другой конец, дедушка Каро указал пальцем в сторону открывшейся внизу долины.

— Вон, смотрите…

Сквозь редкие проемы застилавшего долину тумана свинцово поблескивала гладь озера Сатлэ. Разведчики опять вошли в джунгли. Громадные пальмы, гигантский папоротник и бесконечные лианы… И несмотря на близкую ночь, очень тепло, даже душно. Причина духоты открылась быстро — Крэ, убежавший чуть вперед, сунул руку в небольшой парящий ручеек и вскрикнул:

— Горячая вода!

Оказывается, со дна небольшого овражка било сразу несколько горячих источников. Измерили температуру — почти сорок три градуса.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал дедушка Каро. — Идти вперед ночью опасно.

Все согласились со старым охотником и принялись устраивать ночлег. Гурьян тоже снял из-за плеча небольшую котомку, поставил ее у ног и сладко потянулся. Перед его глазами все еще стояли яркие картины пройденного пути, невообразимые дремные богатства неразбуженной земли.

— Какое же большое будущее ждет вашу страну! Даже предсказать трудно, — проговорил негромко. Но его услышали все.

7

Проснулся Гурьян от внезапного предчувствия опасности, хотя кругом была абсолютная тишина. Откуда же взялось это предчувствие?.. Но стоп! Не стон ли доносится из оврага чуть пониже ночлега разведгруппы?

Гурьян сел, внимательно осмотрел окрестность. Ничего не видно; все утонуло в тумане молочной густоты. Только в восточной стороне, где наметился желтый восход, темнеют деревья и кусты.

Геолог успокоился и снова закрыл глаза. Но заснуть не успел — стон, явно человеческий, повторился опять. Сомненьям не осталось места: недалеко от разведчиков — раненый человек. Геолог проворно встал и выхватил пистолет.

— Гуринэ, ты что?..

Это проснулся Каро. Но Гурьян не дал ему договорить.

— Тс-с… Что это? Слышишь?

Из глубины оврага опять донесся протяжный стон.

— Эриме![13] — потрясенно прошептал радист и, вскочив на ноги, схватил автомат. — Откуда он здесь взялся? Разбудить лейтенанта и матросов?

— Нет, пусть спят, — ответил Гурьян. — Мы сами посмотрим…

И они на цыпочках — как бы не хрустнула под ногой ветка! — двинулись вдоль оврага. Туман постепенно расступался, уже стали различимы ветви деревьев.

— А вдруг это фашисты? — шепнул Каро, приблизившись губами вплотную к уху Гурьяна. — И если их много?..

— Фашисты?

— Ага. Потому что стонал он совсем не как африканец. Это я хорошо расслышал.

— Не бросайся сразу в панику, Каро, — сказал Гурьян спокойно. — Мне показалось, что стон-то был очень жалобный. Вероятней всего, просил о помощи…

Пройдя от ночлега метров сто, разведчики остановились, прислушались. И тут как раз из-под ног, из глубины оврага, явственно прозвучало протяжное:

— Хель-фе-ен…[14]

— Каро! — выдохнул Гурьян, схватив друга за руку. — Знаешь, на каком это языке?

— Нет.

— На немецком! Айда, посмотрим скорее!

Но Каро решительно преградил Гурьяну дорогу.

— Нет, Гуринэ, так нельзя. На немецком? Говорю же…

— Да ты не понял — он просит помощи…

— Ну-у?

Но спускаться в овраг, по настоянию Каро, они начали все же осторожно, как шли раньше. И через минуту сквозь кружевные листья папоротника увидели двух человек, лежавших около горячего источника. У одного голова свесилась к самой воде: видимо, он потянулся попить, да не хватило сил.

— Смотри, Гуринэ! — приглушенно вскрикнул Каро, заметив вьющиеся на воде красные пятна. — Кровь…

Весь затылок лежащего был в полузапекшейся крови, временами он скрипел зубами и издавал протяжные стоны. На левом плече у него из-под разорванной рубахи выглядывали синие кровоподтеки. На лице второго, который лежал чуть поодаль, крови не видно, но взглянув на его руки и ноги, разведчики вздрогнули: они были сплошное кровавое место. Проверили пульс — бьется еле-еле.

— Ах, черт возьми! И чего мы не захватили с собой санитарных пакетов?!

— Постой! Я сейчас! Я быстро…

Каро убежал к разведчикам. Принявшись оказывать раненым первую помощь, Гурьян внимательно рассматривал их. Раненный в затылок — рыжеволос, рубаха превращена в клочья, сам босиком, но на вид ему при всем этом можно дать лет тридцать, не больше.

Когда Гурьян перекладывал его на сухой мох, веки у него дрогнули, но глаза так и не открылись. Второй же гораздо старше, нет, он совсем стар, на глаз трудно даже примерно определить его возраст: длинные редкие волосы совершенно седые, кожа на лице одрябла, подбородок заострился клинышком, а на высоком лбу — сплошная сеть старческих морщин.

Не успел Гурьян протереть водой лицо и виски молодого, как в овраг скатились Каро, лейтенант Пасиэ, Крэ и матросы. Радист быстро размотал бинт, сунул одни его конец другу и присел к голове раненого.

— Постойте-ка, дети мои, — остановил их дедушка Каро, торопливо выбираясь из-за колючих кустарников. — Постойте-ка. Сначала мы промоем ему раны соком вот этой травы.

— Для чего? — не понял Гурьян.

— Э-э, для этого надо знать, чем живут и лечатся негры, — ответил старик, выжимая сок из травы, похожей на гигантский подорожник. — Пекле этой целебной травы заживают любые раны…

Промыв раны, незнакомцев запеленали в бинты почти с ног до головы, но старому охотнику и этого показалось мало. Он подошел к невысокому деревцу, пристроившемуся вплотную к источнику, нарезал на его стволе аккуратные стоки и, собрав сок в свернутый стаканчиком листок, поднес его к губам седого:

— А теперь попробуем напоить еще вот этим…

После всего этого Пасиэ, командир разведгруппы, распорядился так: он, дедушка Каро и матросы выйдут к озеру, осторожно осмотрят близлежащие участки берега до самой крепости и вернутся обратно, а Гурьян, как знающий немецкий язык, останется около раненых. В помощники ему определяется Крэ. По возвращении группы Пасиэ все вместе они как-нибудь доставят раненых в лагерь, к Могого.

Оставшись одни, геолог и негр не стали терять время даром. Первым делом они набрали в дуплах деревьев сухого мха для мягкой постели и перенесли на нее раненых. Потом Крэ взял флягу и побежал в джунгли искать холодной воды…

Природа между тем выходила из ночного сна. Незаметно растворился в потеплевшем воздухе туман. По невидимым вершинам деревьев начал прогуливаться ветер, отчего джунгли сразу заполнились мерным гулом. В десятки, а потом в сотни голосов начали щебетать птицы, со стороны озера донесся печальный рев неведомого зверя, и, как бы в ответ ему, недалеко грохнулось на землю отжившее свой век дерево.

— Гуринэ… — Заслушавшийся Гурьян вздрогнул: оказывается, рядом стоит Крэ. — Смотри, Гуринэ… На того смотри!

Бледно-серое лицо молодого раненого на глазах наливалось румянцем, — выходит, действительно чудодейственным было лекарство старого охотника! И через минуту раненый зашевелился, попытался поднять руку и застонал.

— Вас-сер[15]… — еле прошептали его губы.

— Ага, пить просит, — обрадовался Гурьян и присел к раненому. — Дай сюда флягу, Крэ. Знаешь ли, дружок, это самый настоящий немец! И пить он захотел тоже по-настоящему…

Напившись, раненый облизнул пересохшие губы и уже довольно четко произнес:

— Данке шен[16]…

— Благодарит нас с тобой, — объяснил Гурьян молодому охотнику, который сидел рядом, скрестив ноги, и следил за всем происходящим, затаив дыханье. Обрадованный, тот вихрем сбегал за водой еще раз, но пожилой раненый почему-то не захотел пить: сделал всего пару глотков и намертво сжал губы.

Зато молодой, видимо, совсем начал приходить в себя: веки у него дрогнули, он открыл глаза и с минуту бессмысленно смотрел перед собой. Но вот его глаза удивленно уставились на Гурьяна, потом на Крэ, он дернулся всем телом, и взгляд его сразу же налился злостью. Или отчаянием?

— Не бойтесь нас, товарищ, — как можно теплее сказал ему Гурьян. — И вообще — ничего не бойтесь. Теперь вы в безопасности.

Раненый наконец заметил, что раны у него тщательно забинтованы, что товарищ его, тоже перебинтованный, заботливо уложен на мягкий сухой мох, и в глазах его мелькнул живой интерес. Гурьян с Крэ заулыбались.

— Кто вы?.. — почти уже в голос спросил раненый.

Гурьян торопливо присел к нему.

— Геологи мы, — сказал по-немецки, стараясь произносить каждое слово отчетливо. — Ге-о-ло-ги. Понимаете? Вон в ту сторону держим путь, — махнув рукой в сторону Сатлэ, объяснил Гурьян.

Раненый, услышав его слова, вдруг заволновался, несколько раз отрицательно покачал головой, попытался даже присесть, но тут же повалился обратно.

— Не надо туда идти! Слышите, нельзя подходить к этим горам близко! — с жаром прошептал он и опять потерял сознание.

Пришел он в себя лишь после того, как Гурьян протер его горячий лоб и виски холодной водой. Открыв глаза, снова хотел было что-то сказать, но Гурьян не дал ему заговорить, спросил:

— Скажите, а кто вы?

— Карл Мюллер, — ответил тот. — Меня зовут Карл Мюллер… Только позавчера удалось нам вырваться из этих гор. Там — ад, уверяю вас. Нельзя вам идти туда!..

— От кого вы бежали?

— От страшных людей!

— Товарищ, — тихо спросил Гурьян, — скажите: не вы ли посылали в эфир формулу Сараматской радуги?

Услышав про формулу, раненый насторожился, в упор взглянул на геолога и, встретившись с его глазами, видимо, все понял — на потрескавшихся его губах появилась теплая улыбка.

— Друзья… — прошептал он. — Друзья, значит, вы слушали наши радиопередачи?..

— Да, слушали.

— Каждый день?

— Да.

— И — что же?

— Делаем все, что надо.

— В Зликэ тоже знают?

— Разумеется.

— А смогут там поднять радугу?

— Смогут.

— Успеют ли в срок?..

— Наверное. Прилагают все силы.

— А кто вы сами? — по глазам Карла Мюллера, горящим любопытством, недоуменным, Гурьян понял, что ему хочется узнать, откуда здесь он, белокожий, лично?

— Геолог. Советский геолог.

— Откуда, откуда?..

— Из Советского Союза. Приехал обучать кадры республики Зимбамве.

Услышав последние Гурьяновы слова, Карл Мюллер радостно блеснул глазами, снова попытался подняться, присесть, но опять не смог и, повернув голову в сторону старика, лежащего рядом, горячо заговорил:

— Отто Ойслендер! Господин Отто Ойслендер!.. Они слышали наши передачи! Профессор, они записали вашу формулу!..

Гурьян взглянул на неподвижного старика и поднес палец к губам:

— Карл, ваш товарищ еще без сознания…

— Вы… вы должны его спасти. Во что бы то ни стало… Я два дня тащил его по джунглям, хотел как можно подальше от крепости… Отто Ойслендер — великий ученый… помогите ему, пожалуйста…

— Хватит, Карл!..

Это был голос ученого. Он, оказывается, тоже открыл глаза и пристально смотрит на советского геолога. Гурьян придвинулся к нему.

— С кем имею честь говорить? — Голос у профессора жесткий, полный достоинства.

— С советским геологом. Вас слушает консультант геологической экспедиции республики Зимбамве.

— Вы приняли формулу Розовой радуги?

— Да, приняли.

— У Зимбамве хватит сил поднять ее от Зликэ до Сатлэ?

— Хватит, профессор.

— Но у республики совсем еще слабые научные кадры…

— Им помогут.

— Кто?

— Физик Саржов. Под его руководством в Зликэ уже закончили сборы мощного прожектора для поднятия Сараматской радуги.

— Саржов? — переспросил Отто Ойслендер и вдруг заговорил по-русски. — Не слышал. Курчатова, Иоффе я знал…

— Саржов — молодой физик.

Гурьян хотел добавить, что Саржов сам нашел решение формулы Голубой радуги, но заметил: ученый хочет сказать еще что-то. Однако силы профессора, видимо, были на исходе. Гурьяну пришлось низко склониться к нему, чтобы расслышать его слова.

— Спасибо вам, советские люди… — прошептал Ойслендер. — Теперь я спокоен, наконец-то исправил свою ошибку: мои формулы в надежных руках…

— О какой ошибке вы говорите, профессор? — спросил Гурьян.

— Если бы я когда-то передал свои формулы не английскому посольству, вторая мировая война, возможно, не была бы столь жестокой и долгой… Простите, не доверял я вам тогда… Благодарю вас…

Обессилев окончательно, профессор закрыл глаза. Его губы, только что принявшие было цвет жизни, опять посинели. Степанов проверил его пульс: он был очень слабый, с перебоями.

— У него мозговая опухоль, — объяснил Карл Мюллер, увидев, что ученый опять потерял сознание. — Временами у него совсем теряется память. Ах, знали бы вы, как мучил его этот палач, фон Бранхаус…

Вспомнив, вероятно, столь ненавистное имя, Мюллер сильно заволновался и успокоился только после нескольких глотков студеной воды.

— Карл, — сказал ему Гурьян, — вы здесь в безопасности, так что попытайтесь-ка успокоиться и уснуть хотя бы на несколько часов. А подойдут наши остальные товарищи — мы вас доставим в лагерь экспедиции. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Мюллер проснулся лишь к вечеру. Сразу попытался встать, но Гурьян уговорил его не спешить. Сам же присел к нему ближе и, не прерывая, внимательно выслушал рассказ узника, чудом вырвавшегося из горной крепости.

…Отец Карла, как и многие другие инженеры, во время войны работал на испытательном полигоне, укрытом в подземельях полуострова Варнемюнде. Мать погибла под английской бомбой, когда Карлу было всего четыре года. Поняв, что судьба Гитлера и его приспешников решена, что под ударами Советской Армии вот-вот падет Берлин, фашистские ученые-ракетчики заволновались за свою собственную судьбу. И тогда их главарь фон Бранхаус, забрав с собой ближайших сотрудников, нужных ученых и основные научные разработки, сел в подводную лодку и вышел в открытый океан.

«Я знал, какой страшный человек фон Бранхаус, знал, что живых свидетелей на полигоне он все равно не оставит, и потому попросил его разрешить взять тебя с собой, — рассказывал мне потом отец. — Сначала он не разрешил, а потом вдруг расхохотался, как сумасшедший, и сказал: «Что ж, берите. Руководить будущими поколениями тоже должны настоящие арийцы!»

Подводная лодка, избегая встреч с кем бы то ни было, несколько месяцев бороздила океан, выискивая что-то нужное фон Бранхаусу, и наконец подошла к берегу Африки в том месте, которого избегали даже маленькие суда, не то, чтобы океанские пароходы. Это был берег Сараматских гор. Здесь и обосновал фон Бранхаус свою страшную колонию.

Узнав из сообщений радиостанций мира о Нюрнбергском процессе, фон Бранхаус поклялся отомстить глупому человечеству, которое не захотело понять благородства арийцев, взявших на себя тяжкую миссию править миром. Но зато уж в своей крепости-колонии фон Бранхаус правил по-настоящему! Он собственноручно пристрелил двух своих помощников, рискнувших высказаться в том духе, что, это, мол, тоже не жизнь — обитать годами в такой дыре. Третий, слова богу, сам сообразил броситься со скалы на камни… Что же до простых ученых и инженеров — их доля делать то, что надобно ему, фон Бранхаусу. Черновую же работу по строительству крепости выполняли рабочие и негры, выловленные солдатами близ Сараматских гор. И ни один из них после завершения работ не ушел живым…

Особенным «вниманием» Бранхауса в крепости пользовался Отто Ойслендер. Тайные агенты дальновидного главаря фашистских ракетчиков еще на Варнемюнде сфотографировали бумаги со сложными формулами, которые ученый всегда хранил в личном сейфе. Фон Бранхаус быстро сообразил, что открытие Ойслендера — совершенно новое слово в науке, и установил за профессором бдительное наблюдение. Но ученый почему-то совсем перестал интересоваться своими формулами, а однажды взял да и бросил все бумаги из сейфа в печь… Потеряв надежду получить открытие в готовом виде, фон Бранхаус спрятал Ойслендера в один из своих тайников и лично сам начал выведывать у физика данные о практическом применении изобретения. Один допрос следовал за другим, перемежаясь с жестокими и изощренными пытками, но профессор молчал. Лишь однажды, когда английские самолеты совершили очередной налет на Варнемюнде, он, глядя нацисту прямо в глаза, сказал:

— Фашизму конец, уважаемый «фон». Жалею только об одном: не удалось мне с оружием в руках сражаться против вас. А насчет моего изобретения вы правы, Бранхаус: уже в те дни, когда солдаты Гитлера победоносно шествовали по Европе, я изобрел оружие чудовищной силы. Но, побоявшись, что им завладеют такие, как вы, я сжег все окончательные расчеты. То же, что удалось сфотографировать вашим агентам, всего лишь третья часть формулы. Да и то это был ошибочный вариант. Так что вам и вашим тупоголовым помощникам никогда не создать того оружия!

Другой нацист, услышав это, сразу же переправил бы профессора в Берлин. Но не таков был фон Бранхаус. Уж очень ему хотелось завладеть тайной Отто Ойслендера и поднести Гитлеру новое оружие как собственное изобретение. Вот почему он продолжал держать ученого у себя и, скрипя зубами, истязать его каждую ночь. Когда же фашистская Германия потерпела окончательный крах, фон Брамхаус забрал с собой в подводную лодку и физика.

И все же неудачливому фашистскому ракетчику удалось выведать у Отто Ойслендера его тайну…

Карл Мюллер взял из рук Гурьяна флягу, отпил из нее несколько глотков и продолжил рассказ:

— Возможно, главарь нацистского лагеря в Сараматских горах так бы и умер, не узнав тайны профессора, но лагерный врач — он любит называть себя Богом Смерти — приготовил в своей лаборатории какое-то новое лекарство, сделал им укол Отто Ойслендеру, и после этого профессор, не помня себя, на первом же допросе ответил на все интересующие Бранхауса вопросы. А дальше… Дальше он быстро понял случившееся, сам пришел к начальнику лагеря и попросил создать ему условия для работы. После этого ученого окружили заботой и вниманием (насколько это можно принять, когда следят за каждым твоим шагом). Между фон Бранхаусом и Отто Ойслендером установилось как бы невольное согласие: первый, не по своей вине, но все же выдав тайну, как бы примирился со своей судьбой и решил дожить свой век спокойно, а второй, хотя и не верил профессору, делал вид, что простил ему многолетнее упрямство, так как понимал: без автора трудно будет воплотить в жизнь его изобретение.

Первым помощником Ойслендера и соглядатаем за ним Бранхаус назначил отца Мюллера. Тот, конечно, был помощником слабым, а доносчиком — тем более. С профессором он любил разговаривать не о работе, а о послевоенной судьбе Германии, о международном положении, о будущем подрастающего в африканской глуши сына и при первом же удобном случае убегал к нему… Как ни странно, отеческой любовью к Карлу, самому молодому из всех узников крепости, воспылал и сам фон Бранхаус. Он часто и подолгу разговаривал с ним, водил с собой на охоту, но Карла нисколько не занимали его высокопарные речи о великом назначении арийцев на земле, об их праве распоряжаться жизнями как отдельных людей, так и целых народов. Гораздо больше влекли парня рассказы отца об одной тихой деревушке на берегу Эльбы, о родной матери…

Заболел отец Карла внезапно и через три дня умер. Перед смертью сказал сыну:

— В лагере, Карл, всего одни человек, которому я могу доверить тебя: это — профессор. Слушайся его во всем и, чем можешь, помогай ему. А если посчастливится тебе когда-нибудь попасть на родину, поклонись за меня голубой Эльбе…

Вскоре Отто Ойслендер вместе с инженерами закончил монтировку прожектора, который мог поднять смертоносную радугу на двадцать километров в радиусе. Испытания прошли успешно. Начальник лагеря довольно потирал руки и мечтал о таком устройстве, которое могло бы сжигать цель на расстоянии многих десятков, сотен километров. И в это время Карл, работавший уже помощником начальника радиостанции, узнал, что Бранхаус тайно связывается по эфиру с расистами Южной Африки. Однажды молодой радист спрятался в потайном люке и подслушал весь разговор начальника лагеря с расистами. Бранхаус сообщил, что испытания нового мощного оружия прошли успешно, и просил вывезти его и некоторых верных ему людей на подводной лодке в Южную Африку. Те, наслышанные про Бранхауса еще со времен второй мировой войны, соглашались с радостью, но в качестве подтверждения о наличии нового оружия просили взорвать столицу ненавистной молодой республики Зимбамве.

— Поможете нам — всю республику поднимем на воздух! — самодовольно заверил их Бранхаус.

Сделка состоялась.

Об этом разговоре Карл рассказал профессору. Тот сразу страшно заволновался, забегал по комнате, бормоча: «Яд, яд!.. Но ведь на каждый яд должно быть противоядие!..» После этого профессор стал подолгу запираться в своей комнате, просиживая напролет все ночи, и никому, даже Карлу, не было к нему доступа. Впрочем, иногда Ойслендер приходил к Карлу на радиостанцию и подолгу слушал разноязыкий эфир. И вот однажды, услышав передачу радиостанции Зликэ о том, что в столице республики Зимбамве с помощью советских ученых организуется научный центр, он опять сильно взволновался:

— Вот кто сможет нам помочь!.. Помоги мне, Карл!

— Каким образом, профессор?

— Сообщи в эфир о нашей проклятой колонии и прочитай формулы моей новой радуги, которая может погасить радугу смерти…

— Так вы, профессор…

— Да, в последние дни я только и делал, что искал формулы новой, Розовой радуги. И нашел! И ничего удивительного в этом нет: жизнь, брат, всегда сильнее смерти!.. И кажется мне, что советские ученые смогут разгадать значение моих формул и понять всю меру опасности, нависшей над Зликэ…

Карл Мюллер помолчал, переводя дыхание, и продолжал спокойнее:

— Ну, а дальнейшее вы, видимо, представляете и сами, раз принимали наши передачи… Во время последнего сеанса в радиостанцию ворвались солдаты во главе с самим фон Бранхаусом. Но узнать, что мы передали, им не удалось, потому что последнюю часть формулы, профессор читал по памяти. Видимо он чувствовал, что за ним следят, и сжег все бумаги с расчетами… Ну, «допросы» Бранхауса вы тоже можете представить, стоит лишь посмотреть на нас… Как нам удалось убежать? Удалось из-за самонадеянности фон Бранхауса. Он, видите ли, думал, что во всем лагере мыслящим остался один только профессор и, бросая нас после допросов в яму, оставлял караулить одного лишь старого техника Шульца. Вот он и сообщил нам однажды, что утром нас ждет укол врача Бога Смерти, после чего мы выболтаем все и будем сброшены со скалы в океан… Он же помог нам выбраться из ямы и посоветовал бежать в джунгли.

— А вы? — опросил я. — Так вас же…

Шульц только махнул рукой:

«Стар я, друзья мои… Да и никого на свете не осталось у меня после этой проклятой войны. Хоть одно доброе дело сделаю в жизни. Спаси профессора, Карл! Его жизнь нужна людям. А я… через час-другой…»

Умолять его бежать с нами не было времени. Взвалил я профессора на спину, и мы стали пробираться в джунгли… Вот и вся наша история…

8

Осталось двое суток до часа, назначенного Бранхаусом для уничтожения Зликэ. Выслушав подробное донесение разведгруппы, побывавшей у озера Сатлэ, начальник экспедиции Могого собрал расширенное совещание. В нем участвовали и все разведчики, и благополучно доставленные в лагерь Отто Ойслендер и Карл Мюллер. Теперь они чувствовали себя гораздо лучше.

Мюллер пересказал собравшимся тайный разговор Бранхауса с южноафриканскими расистами в мельчайших подробностях. Оказывается, главарь нацистов и сам не знал тачного времени приведения в действие прожектора Голубой радуги: он должен заработать в тот момент, когда у берега всплывет подводная лодка. Для пуска аппаратуры у озера Сатлэ останутся всего трое инженеров, остальные в это время уже будут на берегу океана. Как только появится лодка, фон Бранхаус подаст сигнал для пуска аппаратуры — это будет зеленая ракета…

Исходя из того, что у аппаратуры радуги смерти будет всего три инженера, решили устроить вблизи установки засаду. В эту группу войдут лейтенант Пасиэ, охотник Крэ и три геолога. Если зеленая ракета Бранхауса вдруг поднимется в воздух раньше назначенного часа, сидящие в засаде должны будут уничтожить или аппаратуру, или тех, кто начнет приводить ее в действие.

Один отряд во главе с Каро займет позицию в роще рядом с дорогой, ведущей из крепости к океану. Второй — во главе с Могого — среди камней на горе, что с правой стороны дороги. В случае, если парашютисты не успеют приземлиться до подхода подводной лодки, экспедиция сама завяжет сражение. Мнение было общим: стоять до последнего, но не дать врагу, знающему секрет чудовищной силы оружия, уйти в океан.

Могого хотел было оставить Степанова, Ойслендера и Мюллера в основном лагере, но из этого ничего не вышло: все трое решительно заявили, что их место — в отряде.

Намеченные позиции заняли глубокой ночью. Замаскировались. Днем группа фашистов спустилась к озеру Сатлэ, потом несколько человек прошли к берегу океана и, долго стояли, глядя на его бескрайний простор. Гурьян узнал фон Бранхауса еще до того, как на него указал Карл: высокий, поджарый, с острым хищным носом, он сразу выделялся среди окружающих властными жестами и чопорными манерами. Было видно, что держит он всех в ежовых рукавицах: на ходу никто не смел даже поравняться с ним, не то, чтобы обогнать, да и вообще с разговорами к нему подходил лишь один из сопровождающих — низкорослый плотный мужчина с блестящей на солнце лысиной. «Бог Смерти», — прошептал с ненавистью Карл Мюллер, лежавший рядом с Гурьяном. Степанов взглянул на Могого. Лицо старого геолога, обычно спокойное при любых обстоятельствах, изменилось до неузнаваемости. Глаза начальника экспедиции запылали огнем, по скулам заходили крутые желваки.

Наступила ночь. Сумеют ли завтра в Зликэ поднять Розовую радугу? Успеет ли высадиться парашютный десант к часу решающей схватки? Никто в обоих отрядах не сомкнул глаз. Ждали молча. Лишь птичья братия в джунглях, не подозревающая о страшном завтрашнем дне, перекликалась во все голоса. После полуночи утихли и птицы, лишь за спиной грузно вздыхал океан.

Не опали в эту ночь и в каменной крепости. Из прогала меж двумя скалами то и дело поднимался отсвет большого пламени.

— Жгут. Ничего не хотят оставить после себя, — сказал Отто Ойслендер. — Жаль бумаги… В них было много интересного.

— Профессор, — обратился к нему Карл. — Что-то не заметно было, чтобы они хватились нас, а?

— Бранхаусу не до нас. Теперь он знает секрет радуги, а ее автор для него только обуза. По всему, он даже рад, что мы сами ушли в джунгли. Раненым, мол, далеко не уйти, на сотни верст кругом нет ни одного селения…

— Жгите, жгите! Все равно вам не уйти от расплаты! — не сдержался Могого, вслушиваясь в гортанные выкрики из крепости.

Тут к нему обратились два геолога с просьбой разрешить им пойти в разведку, проследить, чем занимаются враги. Но командир отряда, подумав, решил отказаться от их предложения. Допусти разведчики малейшую неосторожность — это может грозить отряду непредвиденными осложнениями. Бранхаус возьмет и прикажет пустить в ход аппаратуру радуги раньше назначенного срока, да и свой отряд вооружит еще сильнее…

Наконец забрезжил рассвет.

С его наступлением Гурьян совсем потерял покой. Успел ли Саржов окончательно собрать аппаратуру Сараматской радуги? Прибудет ли к берегу океана десант? Как там чувствуют себя лейтенант Пасиэ и Крэ? Сумеют ли они задержать пуск аппаратуры, если вдруг комендант крепости решит послать туда не троих, а больше?

А время, время тянется как нестерпимо долго!

Ну вот наконец-то появилось солнце. Но постой… Почему оно сегодня такое розовое? И почему лучи его падают на хребты с западной стороны?.. Гурьян взглянул на Могого. Начальник экспедиции тоже не отрываясь смотрел на розовые горы и вдруг, весь просияв лицом, выдохнул:

— Зликэ! — указал он пальцем в сторону озера. — Саржов!

И Гурьян тоже догадался.

— Сараматская радуга! Розовая радуга!..

Они повернулись к Ойслендеру и замолчали. По лицу профессора текли слезы.

— Дайке шен, — бормотал старый ученый, не отводя глаз от розового потока света, беспрерывно спадавшего из-под облаков на озеро Сатлэ. — Молодцы!..

— Товарищи, ракета! — вскрикнул вдруг один из матросов. Все подняли головы вверх.

После того, как без тучи и дождя в небе нависла яркая радуга, в крепости, видимо, начался переполох. И Бранхаус, не дожидаясь появления подводной лодки, подал сигнал к взрыву Зликэ прямо из крепости. Но суждено ли было исполниться его приказу? Одолеет ли Розовая радуга жизни страшную радугу смерти?

Исхода этого грандиозного поединка все ждали, затаив дыхание. Вот уже целый час прошел с той минуты, как в небо взвилась зеленая ракета, и все еще нет и намека на Голубую радугу с озера. В небе по-прежнему царствует лишь яркая Розовая радуга! Значит, больше ничто не угрожает столице республики…

— Лодка!

Это сообщил матрос, которому было поручено следить за прибрежной поверхностью океана.

И тут же прозвучал голос негра, следившего за дорогой от крепости:

— Идут!

Все разом присели за камни, заняли свои места. Из щели между скалами торопливо выползала целая колонна фашистов! Впереди, рядом с комендантом крепости, держа в руках флаг с черной свастикой, шагал высокий, атлетического телосложения мужчина в гитлеровской военной форме.

— Ганс! — скрипнув зубами, прошептал Карл. — Правая рука фон Бранхауса… Палач!

Главарь фашистских ракетчиков сегодня держался совсем не так уверенно, как вчера: он настороженно посматривал по сторонам, движения у него были резкие, нервные. Наверное, он и сам спустился на озеро к отказавшей вдруг аппаратуре… Интересно, что он подумал? И как там группа лейтенанта?

Вот немцы остановились. Ганс широко замахал флагом, фон Бранхаус напыщенно вытянул руку вперед в фашистском приветствии.

«Конечно, и до этого расисты не раз подплывали к Сараматским горам, — подумал Гурьян, внимательно следя за тем, как уверенно направляется к берегу подводная лодка. — Ясно: подвозили материал для аппаратуры Голубой радуги…»

Бранхаус, намереваясь спуститься к воде первым, перешагнул через камень, лежавший на дороге. За ним тронулись и остальные. «Уходят ведь, на глазах уходят враги!» — Гурьян нетерпеливо посмотрел на Могого: десант все равно не успел, пора начинать самим! И Могого уже поднял было руку, чтобы дать сигнал к бою, но вдруг удивленно повернул голову налево…

Оттуда, из рощи, где прятался отряд Каро, к фашистам с нечленораздельным криком бежал с ружьем в руках негр. Его узнали сразу: это был дедушка Каро. На минуту все словно онемели. Растерялись и фашисты, вдруг увидев бегущего к ним негра; не могли стрелять и сидевшие в засаде — можно было угодить в старого охотника.

Вот дедушка Каро, видимо, и сам сообразил, что сгоряча поспешил выбежать из леса: он вдруг остановился и, подняв ружье, начал целиться в стоящего впереди Бранхауса. Но его опередили. Наступившую тишину прорезал нестройный залп, и старый охотник, надломившись, упал на камни, а фашисты, выстрелив, на всякий случай, быстро позалегли за камни.

Началась беспорядочная перестрелка.

— Из крепости выходит еще один отряд! — сообщил один из матросов.

И точно: сзади раздался стрекот автоматов, скоро к нему присоединился клекот пулемета. Пули зацокали по камням, но никого из членов экспедиции пока не задели. Это, насколько понял Гурьян, было результатом умелого выбора места командиром. А Могого все беспокоился за своих.

— Осторожнее! Будьте внимательнее! — крикнул он Гурьяну, короткими очередями обстреливая то место, где упал флаг с черной свастикой.

Гурьян же все пытался получше разглядеть упавшего у дороги дедушку Каро. Неужели фашисты убили старого охотника?

Через полчаса берег океана на минуту утих. Воспользовавшись этим, Карл Мюллер зычным голосов обратился к залегшим за камнями немцам, что они окружены большими вооруженными отрядами негров, что сопротивление бесполезно, и предложил им не проливать крови напрасно и добровольно сложить оружие. Фашисты открыли ураганный огонь. Отряды Могого и Каро отвечали редкими и меткими выстрелами. Гурьян тоже тщательно прицелился из пистолета в голову, приподнявшуюся из-за круглого камня, и нажал на курок. Голова больше не появилась…

Геологи и матросы уже давно поняли, что вооружением противник намного превосходит их. С карабинами и винтовками трудненько придется против автоматов и пулеметов. К тому же, патроны в экспедиции считанные… И Могого шепнул советскому геологу, что придется изменить тактику: только рукопашная схватка может решить исход боя в нашу пользу. Основная надежда на ножи, которыми негры владеют мастерски. Оказывается, команда уже передана по отряду: негры, перебегая от камня к камню, начали пробираться к месту, где залегли фашисты. Отряд Каро заходил им в тыл с другой стороны. Гурьян перезарядил пистолет и бросился догонять ушедших вперед.

— На лодке выставили пулемет! — крикнул матрос, по-прежнему следивший за действиями лодки. — Собираются высадиться на берег!

Жестокая схватка приближалась неотвратимо. Матросы и геологи уже не думали о том, что подкрепление с лодки делает противника еще сильнее, — их теперь не остановило бы даже десятикратное численное превосходство врага. Сжав кинжалы в зубах, они упрямо ползли между камнями навстречу выстрелам отряда Бранхауса.

Но им не пришлось схватиться ни с нацистами на берегу океана, ни с расистами с подводной лодки. С запада вдруг донесся гул мощных моторов, и тут же над бескрайним простором джунглей появились самолеты.

Несколькими ракетами геологи показали место своего расположения, и вскоре над открытым плато рядом с рощей повисли черные точки. Не прошло и пяти минут, как все небо расцвело пестрыми куполами парашютов. А экспедиция, защищая десантников, открыла по фашистам бешеный огонь из всех имеющихся оружий — жалеть патроны теперь было ни к чему.

— Лодка тронулась в сторону океана! — радостно крикнул матрос.

Со стороны фашистов теперь уже никто не стрелял. Среди камней вдруг поднялась поджарая фигура, и тут же в наступившей тишине хлопнул пистолетный выстрел. Фигура грузно опустилась обратно. Это покончил с собой военный преступник, гитлеровский ракетчик фон Бранхаус, более двадцати лет скрывавшийся от людей в Сараматских горах и тешивший себя наивными надеждами о власти с помощью радуги Отто Ойслендера.

Оставшимся в живых его приспешникам после этого ничего не оставалось делать, как выбраться из-за камней с поднятыми руками…

Страничка вместо послесловия

В городе африканское солнце печет еще сильнее. Но люди, уместившиеся под широколистной пальмой, словно и не чувствуют жары: пожимают друг другу руки, а то вдруг, радостно возбужденные, начинают даже обниматься. Они, оказывается, только что вышли с приема, устроенного в их честь руководителями республики Зимбамве. Старый негр, то и дело поглаживающий свою редкую бородку, не выдержал, прослезился:

— Как ведь тепло говорили со мной, все о ране расспрашивали, — пробормотал он, не скрывая радостных слез. — Рана-то она что — заживет. Только жаль вот — не смог я прикончить этого Бранхауса…

— Не горюй, дедушка! Он ведь все равно получил то, что заслужил.

Это, конечно, радист Каро и его дедушка. Рядом с ними — Гурьян и Саржов, они внимательно слушают Отто Ойслендера.

— Вы совершенно правильно поняли часть формулы, приведенной в воспоминаниях майора Дина Маккойла, — говорит профессор. — Но как вы могли восстановить все остальные части так быстро — просто диву даюсь. Я ведь искал эти формулы всю жизнь.

— Значит, вы согласны работать в научном центре Зликэ? — спросил молчавший до сих пор Могого.

— Да. Очень меня заинтересовал атомный реактор, построенный с помощью этого молодого человека. Мне хочется поработать с вами, Саржов! Ну, а потом… Потом нам с Карлом хочется побывать на родине, на нашей Эльбе… Правда, я не знаю…

— А вы не сомневайтесь, профессор! — горячо ответил ему Саржов. — Такого ученого, как вы, немцы примут с великой радостью. В Германской Демократической Республике теперь великолепные научные центры.

— А мы, — задумчиво заговорил Могого, — опять пойдем в джунгли. И к Сараматским горам тоже… Ведь мы открыли только одну их тайну. Наземную, так сказать… А сколько в них кроется еще природных тайн! Крэ, тебе хочется стать геологом?

— Ой, еще как! — вскинулся молодой негр.

— В экспедицию ты опять пойдешь со Степановым. А вернешься — поедешь учиться в Советский Союз, в Москву. Тогда твой друг как раз возвратится к себе на родину…

— Ой, Гуринэ! — закричал Крэ, вскочив на ноги. — Так я могу увидеть и Кремль?

— Хоть каждый день, — засмеялся Гурьян.

…В городе африканское солнце печет еще сильнее. Но люди, уместившиеся под широколистной пальмой, словно и не чувствуют жары: пожимают друг другу руки, а то вдруг, радостно возбужденные, начинают даже обниматься.

Треснутая трубка

1

— Один! Два! Три!.. — старательно считает мальчик, честно засунувший всю голову в дупло старого дуба.

Когда он досчитал до шестидесяти, даже девчонки успели попрятаться: кто за кусты орешника, кто в густую траву в дальнем конце поляны. Только один из подростков, — видимо, уверенный, что все равно успеет спрятаться лучше других, — нарочито неторопливо вышагивал в сторону рослых деревьев. Из-за пенька, густо обросшего стрелками молодняка, выглянула черноволосая голова:

— Саш, сюда, сюда! Тут Ромашка нас ни за что не отыщет!..

— А-а! Все равно он сначала девчонок найдет, — макнул рукой Саша. Но сам на всякий случай прибавил шагу и вскоре исчез за деревьями — только желтая майка мелькнула в прогале между темными стволами.

— Семьдесят шесть! Семьдесят семь!.. — упрямо долбил сзади голос Ромашки.

Саша, завернув за первое же дерево, увидел впереди низко осевший в землю сарай с почерневшими бревнами. Вокруг него стеной толпился малинник.

— Девяносто девять!.. Сто!

Саша улыбнулся облегченному выдоху товарища и, опустившись на четвереньки, ужом прополз сквозь малинник к углу сарая. Потом пробрался вдоль него к забору, заглянул от нечего делать в щель и застыл, заинтересованный.

На крыльцо дома лесника выпорхнула девочка в коротеньком платьице с чашкой в руках и тоненьким голоском начала подзывать к себе кур: «Цып-цып-цып-цып!» Куры, ковырявшиеся около ворот, с кудахтаньем понеслись на зов. Только петух, важно восседавший на заборе, укоризненно покачал головой, словно не одобряя их спешку, издал победное «кукареку» и вдруг лётом кинулся догонять подруг.

Саша удивленно смотрел на девочку. Он хорошо знал, что лесник и его тихонькая жена живут одни, что детей у них нет. Так откуда же вдруг взялась здесь эта звонкоголосая девчонка? В поселке для Саши тоже нет незнакомых ребят. Ну, может, и не всех он знает по имени, но в лицо-то уж точно узнает каждого. Наверное, эта девочка на летние каникулы сюда приехала… Чтобы разглядеть ее получше, Саша присел и отыскал в заборе щель побольше. Синенькое платьице на девчонке совсем коротенькое, не достает даже до колен, но оно очень идет ей. Не девочка, а прямо бабочка синяя — вон как машет ручками. Вот спорхнула со ступенек и вприпрыжку по двору, прямо к сараю! Саша отшатнулся от щели, но успел разглядеть, что глаза у девочки черные-пречерные, а на чуточку вздернутом носике и на щеках часто рассыпаны желтенькие горошинки веснушек. Она сразу напомнила ему Лидку, которая там, на полянке, спряталась сейчас в траве от Ромки-Ромашки. Ту самую Лидку-разбойницу, что вечно ходит с ободранными коленками, потому что ни в чем не хочет отставать от мальчишек и вправду ни в чем им не уступает. Бесстрашная она, Лидка, хотя моложе Саши на целых два года… Этой девчонке, так весело кормящей кур, тоже примерно столько же — лет двенадцать.

Представив, что она может подумать и сказать, обнаружив его здесь, Саша даже поежился. Разве поверит, что это получилось совсем случайно, когда вон уже сколько минут торчишь за забором, словно собираешься своровать что-нибудь! Нехорошо все вышло… А вон из-под крыльца, позевывая, вылезла здоровущая собака. Лесник не станет разбираться, что к чему, возьмет да спустит ее с цепи. Накинется такой зверь — бр-р…. Саша хотел было уж нырнуть в орешник, начинающийся всего в пяти-шести шагах от забора, но как раз в это время из распахнутого окна прозвучал женский голос:

— Римма-а!

— Чего, тетенька? — подбежала девочка к окну.

— На-кось, вывали за сарай ведро мусора…

— Сейчас, тетенька!

Саша обрадовался, что не успел убежать со своего места в орешник: ведь теперь он знает, как зовут незнакомую девчонку. «Так и есть, откуда-то приехала сюда на лето, — удовлетворенно подумал он. Эта курносая веснушчатая Римма чем-то ему очень понравилась. — Ишь ты, как она ласково разговаривает со своей тетей!..»

И опять только было шагнул он от сарая, как почти рядом с ним скрипнула калитка, — пришлось вжаться в угол между сараем и забором. За сеткой малинника мелькнули загорелые девчоночьи руки, поднявшие ведро, у ног Саши рассыпался мусор, и Римма уже убежала обратно, вполголоса напевая песенку:

Вышла я на берег Волги

Песню волн послушать…

Что-то твердое коснулось ног Саши. Трубка!.. Он хотел было выскочить из своего полутемного угла, позвать девчонку, сказать, чтобы она забрала выкинутую с мусором дядину трубку, но тут же разглядел, что трубка уже старая и, к тому же, треснута сбоку, и промолчал. За забором часто застучали шаги по ступенькам, стукнула дверь, и все смолкло.

Саша посмотрел на треснутую трубку повнимательнее, и что-то почудилось ему в ней странное. Он поднял ее с земли, поднес ближе к глазам и начал разглядывать со всех сторон. Удивительно! Трубка была совсем старая, но было ясно, что из нее ни разу не курили. Дырочка гнутого мундштука была чистой, в нее наверняка ни разу не попадал дым. Саша знает, что при частом курении мундштук иногда забивается совсем, поэтому дедушка, который приезжает к ним из деревни, перед тем, как закурить, долго чистит его проволочкой или стучит по нему пальцем. А у трубки лесника, оказывается, нет и крышечки. Трубка треснула как раз в том месте, где она кропилась. Саша провел по этому месту пальцем: оно было гладкое, словно бы даже отшлифованное. Неужели крышка могла отлететь, а трубка треснуть так гладко от случайного падения? Нет, похоже, что все это сделано нарочно и, притом, очень тщательно…

В это время со стороны полянки донесся девчачий визг. Саша понял: Ромаш отыскал девчонок. Значит, сейчас он пошел искать мальчишек. Пора тоже подойти поближе, а то тут можно просидеть целый день и никто не найдет. Да и хватит играть, когда в руках такая вещь!

С этой мыслью Саша пронырнул под малинником и только успел добежать до куста орешника, как громко хлопнула дворовая калитка кордона и прозвучал хрипловатый голос лесника:

— Агафья, ты дома?

Похоже, что он вернулся из города под хмельком: утром, когда ребята шли в лес, лесник прошел в сторону станции с каким-то нездешним мужчиной в надвинутой почти на самый нос шляпе. Только Саша успел заметить, каким колючим взглядом осмотрел их приезжий из-под полей шляпы…

В избе лесника прозвучала брань хозяина, потом кто-то резко захлопнул раскрытые настежь створки окна. Саша, тронувшийся было в сторону полянки, услышал скрип двери и прыгнул обратно за кусты. Он раздвинул ветки орешника и увидел, что девочка в синем платьице опять бежит по двору к сараю. Вот Римма прошла через калитку за сарай и внимательно осмотрела место, куда недавно вывалила мусор. На лице ее промелькнуло удивление, она подняла с земли палочку и начала разгребать мусорную кучу. Снова скрипнула сенная дверь, к ней подошла лесничиха.

— Не нашла? — спросила обеспокоенно.

— Вот сюда я мусор вывалила, но ее тут нет…

На полянке теперь раздались возбужденные голоса мальчишек. Значит, Ромашка отыскал и их и теперь очередь за ним. «Ладно бы мальчишки не сказали, куда я побежал», — подумал Саша. Уж очень его заинтересовал разговор девочки и лесничихи. Ведь они говорили о той самой трубке, которая сейчас лежала у него в кармане.

— Зачем она ему так нужна, тетенька? — спрашивала Римма, продолжая расшвыривать мусор.

— Разве не найдет он, к чему прицепиться, когда пьяный? — отвечала лесничиха. — Не знай уж, зачем она нужна ему, треснутая. Да и не курит ведь сам-то… Я подумала, что забыл ее у нас кто-нибудь…

— Ну, куда она могла подеваться? Ничего не понимаю…

— Да в ведро же я ее бросила, помню…

Саше стало не по себе. Мало того, что стоит да подслушивает чужой разговор, он еще присвоил чужую вещь, которая, оказывается, так нужна хозяину. Но решиться на что-либо он не успел — с крыльца прозвучал властный голос лесника:

— Ну, нашли, что ли?!

— Сейчас! — ответила ему жена. — Ищем вот…

Услышав за спиной шорох, Саша повернул голову и увидел Ромаша, выходящего из-за деревьев. Вот и он увидел Сашу, но по прижатому к губам пальцу и отмашкам друга понял, что тот просит его не шуметь, и на цыпочках подошел к нему.

— Смотри, тихо стой! — предупредил его Саша, не опуская глаз с фигуры лесника, вставшего в проеме калитки.

— Ну! — промычал лесник угрожающе. — Дайте сюда трубку!

— Не нашли еще…

— Что-о? — взревел лесник, сверкнув глазами. — Ищите! Слышишь, жена, ищите! Не то!..

— Да не ори-ка ты — найдется. Знать бы — пальцем к ней не притронулась! Просто показалось мне, что твой ночной гость посматривает на нее с усмешкой, и сунула ее в ведро, как только вы ушли. И человек твой не понравился мне — брезгливый какой-то…

— Не болтай, чего не надо! Ищи, говорю! — угрожающе двинулся к ней лесник.

Но, видимо, и у Римминой тёти лопнуло терпение. Она тоже решительно выпрямилась.

— Ищи сам, если она тебе так нужна! Чего прицепился из-за какой-то лопнувшей трубки?! Девочка за сорок километров приехала погостить, нет, чтобы в город ее свозить, показать что-нибудь хорошее, а мы ее в навозе заставляем ковыряться — стыд!..

Тут лесник не нашелся, что ответить. Он опустил голову, а потом обхватил ее руками и глухо пробормотал:

— Эх, не зря же я тебе говорю, Агафья… Поверь: вся наша жизнь в дальнейшем от этой трубки зависит…

Лесник не только перестал кричать, но и сам присел на корточки и принялся шарить рукой под кустами малины. Еще когда он ругался, глаза Риммы наполнились слезами, а теперь, при виде его переживаний, она уже не сумела сдержать их — заплакала навзрыд.

— Да вот сюда же я вывалила ведро… — всхлипывала она, продолжая разгребать палкой мусор. — Как же я могла ее потерять?..

Уж чего-чего, а слез девчачьих Саша никогда не мог переносить спокойно. Видно, и Ромашу стало жалко Римму — завздыхал и завозился за спиной друга.

— Ладно тогда, пошли, — сказал Саша, решительно раздвинув кусты, и шагнул к сараю. — Вы чего ищете — не эту трубку?

Римма и ее тётя, увидев возникших как из-под земли ребят, вздрогнули и удивленно уставились на них, а лесник, сразу признав свою трубку, резко шагнул навстречу и вырвал ее из Сашиной руки.

— Где взял?

Голос лесника был злой, но Саша уловил в нем и облегчение, и какую-то новую настороженность. Он честно рассказал, как было дело, и тихо добавил:

— Простите. Я подумал, что она вам больше не нужна…

— Ладно… А больше ничего? — буркнул лесник и перевел свои недоверчивые глаза с Саши на Ромаша. — А ты что скажешь?

Ромаш дернул плечами и растерянно бормотнул:

— Сашу я нашел после всех… Он всегда лучше всех прячется…

Жена лесника, смотревшая на ребят теплым взглядом, повернулась к мужу и недовольно сказала:

— Не кричать бы тебе надо на них, Фрол, а поблагодарить по-человечески.

Лесник вроде бы опомнился, показал в кривой улыбке крупные большие зубы, велел Римме принести из кармана куртки шоколадку, но, когда она скрылась за калиткой, снова уставился на ребят подозрительным взглядом.

— Вы откуда? С поселку?

Этот его взгляд Саше почему-то сразу напомнил того, утреннего незнакомца, шедшего вместе с лесником к станции, и он неожиданно даже для себя ответил:

— Нет, мы из города. По ягоды приехали.

В это время до них со стороны старого дуба донеслось:

— Саша-а! Ро-маш! Идите сюда — пора домой!

Мальчишки, услышав голоса ребят, не стали дожидаться Риммы с шоколадом, а быстро помчались в сторону полянки. Ромаш догнал друга и, поравнявшись с ним, на бегу спросил:

— Саш, а зачем ты… обманул, что мы городские?

Тот остановился и посмотрел ему прямо в глаза:

— Так надо, Ромаш! Веришь? Правда, я еще и сам… И еще вот что, Ромаш: ты пока никому ни слова не говори об этой треснутой трубке. Ладно?

— Ладно. Мне-то что, — удивленно, но твердо пообещал Ромаш.

2

Почему лесник прямо-таки вырвал из рук эту старую треснутую трубку?

Саша разогрел на плите суп, но, налив его в тарелку, не съел и половины — взялся за чай. Потом быстренько вымыл посуду теплой водой и поставил в буфет. Мать эту неделю работает во вторую смену. Отец, инженер-конструктор на том же заводе, позавчера уехал на целых три недели в командировку куда-то на Урал. А сестрёнка, на два года моложе Саши, в пионерском лагере за Волгой. Вот он и хозяйничает дома один. Хотел было до прихода Ромаша почитать приключенческую книгу, на которую еле дождался очереди в библиотеке, но и ее сегодня читать не хотелось. Даже есть не хотелось, хотя и набегались они с утра по лесу досыта. Вот до чего заинтересовала его вся эта история с треснутой трубкой…

Сколько помнит себя Саша, на кордоне всегда жил этот лесник. Правда, сначала только усы у него на лице были, бороду уж потом отрастил. Поселковские зовут его в глаза Фролом, а за глаза — «хромым белорусом». Фамилия у него — Садков. До войны он жил в Западной Белоруссии. Когда Садков узнал, что в числе заложников фашисты расстреляли всю его семью, не смог остаться в родных местах, подался в Россию.

Попав в здешние края, устроился лесником ближнего к городу обхода и женился на тихонькой поселковской вдове. Был лесник неразговорчив, откровенно избегал жителей поселка и, если что было нужно, посылал в лавку жену. Сам же в поселок приходил только раз в месяц — получать зарплату. Из конторы лесничества обычно сразу же топал в ближнюю столовую, брал несколько кружек пива и устраивался где-либо в уголке один. Если же к нему подходил с разговором какой-либо подвыпивший мужик, он вставал и уходил, не допив свое пиво. Уходил прямиком в лес, на кордон. И жил он так из года в год, ни разу не изменив своим привычкам и ни разу ни с кем не сойдясь близко. Те, кто слышал о прошлом Фрола-лесника, объясняли его странное поведение испытанным в войну горем и не только прощали ему бирючество, но и сочувствовали.

Все это Саша слышал от взрослых. Знает он также, что лесник не курит и никогда не курил. Вот почему из головы Саши не выходила та треснутая трубка, из-за которой хромой белорус устроил сегодня целый скандал. Почему он так ругал из-за нее жену и Римму? Как это от какой-то трубки может зависеть вся дальнейшая жизнь человека? Нет, не зря дрожал его голос, когда он говорил о трубке! А когда Саша вернул ее, лесник и не скрывал, что очень обрадовался…

Вот такие дела…

В комнате тишина. В раскрытое окно доносится лишь шепот ветра с листьями тополя. С Верхней улицы, по которой проходит шоссе, изредка доносятся гудки машин. Но вот хлопнула сенная дверь и затопали торопливые шаги.

— Сашка! — позвал Ромаш, не сразу увидев друга в предвечерней полутьме комнаты.

— Наконец-то, — недовольно отозвался Саша. — Жди-жди тебя…

— Да вот сестренку заставляли укладывать. А она никак не закрывает глаза — то объясни, это расскажи. Замучился прямо, — виновато ответил Ромаш, проходя вперед. — Свет включить?

Саша решил, что о таком деле лучше говорить в темноте.

— А я так и не понимаю, почему ты обманул лесника, — сказал Ромаш, усаживаясь на стул рядом с книжной полкой.

Саша снова вспомнил, как неторопливо ждал лесник ответа на свои вопрос: откуда они — из города или из поселка? Что-то очень недоброе почудилось Саше в глазах Садкова. Поэтому-то он и обманул лесника… И остальными своими мыслями Саша поделился с другом. Но Ромаш не любит раздумывать о чем-либо долго. Вот и сейчас не успел еще и дослушать, а уже слетел со стула и решительно заявил:

— Все ясно. Надо скорей сообщить в милицию.

— Что ясно? Чего ты мелешь?

— Ничего не мелю, — голос его зазвучал еще тверже. — Ясно, что треснутая трубка — это какой-то пароль. Увидят эту трубку воры, и для них ясно, что лесник — свой человек, у него можно и ворованное прятать, и самим спрятаться. Так ведь?

— Ну, ты уж слишком…

Ромаш, видя несогласие друга, разгорячился совсем.

— Ты же сам сказал, что у трубки нет крышки! — Он с грохотом придвинул стул ближе к Саше, сел на него, но тут же спрыгнул обратно. — И еще сказал, будто она специально вырезана ножом вкось. Чего же у нее нет крышки? Чего ж из нее ни разу не курили, если не пароль? Скажи, а чего ж ее так бережно хранит некурящий человек, а? Завтра же надо сообщить в милицию — и делу конец. Они быстро вызнают ее секрет…

Саша уже готов был согласиться с ним, но вспомнил о Римме, приехавшей издалека посмотреть город, и заколебался, недоверчиво покачал головой. В поселке никто никогда не говорил о Садкове плохого, и чужих людей у него никто не видел. Но Ромаш упрямо гнул свое.

— Воры вполне могут навещать его по ночам, — начал он и вдруг, вспомнив что-то, вскинулся: — А помнишь, когда мы шли в лес, он шел с человеком в коричневом плаще? Я его в поселке ни разу не видел. Скажи, а почему он напялил свою шляпу на самые глаза?

Так, значит, незнакомец показался подозрительным не только Саше, но и Ромашу! Хотя Ромаш и выпаливает слова почти не думая, но гляди-ка, оказывается, внимательный. И все же не стоит сразу бежать в милицию, сначала надо самим последить — вдруг да выяснят чего-нибудь? Не то — что скажут в милиции, если они ошибаются?..

С этим предложением согласился и Ромаш. Друзья очень пожалели, что их классный руководитель 6-го «А» позавчера выехал с туристами за границу. Он бы сразу подсказал, что надо делать. Как нарочно, и пионервожатый уехал с младшеклассниками на экскурсию по Волге… И Саша с Ромашем решили: о трубке и о своих подозрениях пока никому ни слова. Не то нарвешься на какого-нибудь болтуна, и все дело может пойти насмарку.

— Значит, завтра же начинаем операцию «Треструб»! — заявил под конец Ромаш.

— Какую операцию?

— «Треструб»! Это будет зашифрованное — «Треснутая трубка»! — засмеялся Ромаш. — Как в настоящей приключенческой повести, да? Есть за кем следить, есть за чем следить, а сыщики — мы сами. Осталось только дать клятву, что никому не выдадим тайну операции…

Через минуту сурового молчания в сгустившейся темноте прозвучал жаркий шепот, скрепленный крепким рукопожатием: «Клянусь, что никому не выдам тайну операции «Треструб»! Возбужденные, друзья молча посидели некоторое время, но Саша вдруг резко вскочил.

— Ромаш, а тебя дома не ждут?

— Я сплю в сенях. Сестра и знать не будет, когда я пришел, — ответил Ромаш, почувствовав, что товарища осенила какая-то новая идея.

— Давай начнем сегодня же!

— Как… сегодня же?

— Давай сходим к кордону сейчас же. Подкрадемся по кустам поближе и затаимся. А вдруг обнаружим чего-нибудь еще!..

Через полчаса ребята уже перешли вброд речку, тихо, не забираясь в глубь леса, прошли вдоль опушки и осторожно стали приближаться к кордону. В лесу щелкают, свистят, рассыпают разные трели птицы. За спиной, на севере, тысячами огней переливается город. Впереди, сквозь частокол деревьев, тускло мелькают слабо освещенные окна кордона. Но когда ребята обошли уголок опушки, их уже не было видно.

— Потушили… — шепнул Ромаш разочарованно: выходит, напрасно они притащились сюда на ночь глядя.

Они уже было дошли до свободного пространства между лесом и кордоном. Ромаш свернул в сторону тропинки, ведущей отсюда назад к поселку, как вдруг сзади в его рукав вцепился Саша.

— Ромаш! — тихо выдохнул он.

— А?

— Посмотри-ка вон на то окно…

— Ну? Нет же там ничего.

— Ты получше посмотри. Встань вот сюда, на мое место. — Наконец и Ромаш разглядел в левом из трех окон кордона яркую щёлку. Значит, свет-то в избе не потушили, а просто занавесили изнутри. И занавесили чем-то таким плотным, сквозь которое не проходит свет!

— Давай подкрадемся к окну… — не совсем уверенно предложил Саша. — Только смотри — тихо! Почует собака — несдобровать нам…

Они почти на цыпочках дошли до забора и осторожно начали ощупывать доски. Повезло Саше: одна из подгнивших досок легко отошла в сторону. Саша пролез в дыру, раздвинул кусты малины и оказался прямо у цели — под окном. Через несколько секунд и Ромаш прижался к стене рядом с ним. Створки окна, оказывается, были прикрыты неплотно — вполне можно разобрать слова, доносящиеся изнутри.

— Нет, он ничего не забыл из того, что ты творил лет тридцать назад, — сказал чей-то жёсткий и властный голос.

— А ежели сам-то я забыл?.. — прозвучал явно взволнованный хрипловатый голос лесника.

— Но в Гродно тебя еще до сих пор хорошо помнят. И очень многие помнят! — отрезал неизвестный.

— А ежели я… ежели не хочу… оставлять у себя эту трубку?..

Услышав эти слова, ребята даже дышать перестали.

— Аль вышвырну ее, как только вы уедете?..

— Нет. — Голос неизвестного был уже спокоен, но от этого стал как будто еще тверже. — Никуда ты ее не выкинешь. Ты будешь хранить ее как зеницу ока.

В избе надолго замолчали. Мальчики удивленно поглядывали друг на друга. Кто же это разговаривает с лесником так властно? И почему лесник ничего не ответил на его последние слова?.. У Саши лопнуло терпение — он, забыв про осторожность, ухватился за наличник обеими руками и, подтянувшись, заглянул в щель. У самого окна, почти загородив его широкой единой, сидит Садков. Напротив него… тот самый незнакомец, которого ребята встретили утром! Шляпа его, так запомнившаяся обоим, висит на гвозде прямо над головой. На столе стоят бутылки с водкой и пивом, сковородка с жареными грибами…

— Ну, ладно играть в молчанку. Все будет в порядке. Айда, поехали — выпьем за здоровье товарища Садкова, — сказал незнакомец и стал разливать в стаканы водку.

Лесник поднял голову.

— Значица, до приезда Марка Апполоныча надо дочь свояченицы проводить домой, — сказал, беря свой стакан, лесник.

— Нет, надо ее оставить здесь, — возразил тот. — Апполонычу будет очень удобно походить с ней по городу. Понял?

Вдруг во дворе яростно залаяла собака, послышался звон натянутой цепи, и тут же из глубины леса донесся вроде бы гул машины.

— Чёрт! — вскочил на ноги лесник. — Что там еще? Посмотреть надо.

— Идем! — Незнакомец тоже быстро поставил на стол недопитый стакан и сунул руку во внутренний карман пиджака.

Саша отпустил наличник, спрыгнул на землю и жарко дохнул в лицо друга:

— Скорее! Бежим!

Не обращая внимания на колючки малины и укусы крапивы, они в одно мгновенье проскочили сквозь дыру в заборе и изо всех сил припустили по тропинке в сторону поселка. Но как ни опешили, как ни холодела спина в ожидании чего-то страшного сзади, Саша все же не забыл приткнуть на место отодранную доску ограды.

Уже подходя к поселку, ребята оглянулись и увидели на дороге, проходящей мимо кордона, прожекторный свет фар. Видно, какой-то городской шофер, ездивший зачем-нибудь в колхоз, решил вернуться домой напрямик через лес. Ромаш крепко отругал его: надо же было ему подъехать к кордону как раз в это время!

— Не помешай нам эта машина — сколько бы узнали еще! — сокрушался он, присев на землю и почесывая ошпаренные крапивой ноги. — Ай! Не уснешь теперь! Весь в пупырышках…

У Саши тоже горели и ноги, и руки. Особенно сильно его обожгла крапива, когда он устанавливал отодранную доску. Но Саша ничего не сказал про это Ромашу, а наоборот, начал успокаивать его:

— Не переживай, и так сегодня узнали немало. Правда ведь?

И они тут же решили, что с завтрашнего дня не будут спускать глаз с Садкова и его властного гостя.

— Ну, что ж, будем считать, что операция началась успешно, — сказал Саша.

3

Утром они встретились на автобусной остановке. Еще ночью, дождавшись мать с работы, Саша предупредил ее, что они с ребятами собрались пораньше пойти на рыбалку. Мать, увидев чисто вымытую посуду и приготовленный для нее ужин, улыбнулась и не стала возражать, только попросила быть на реке поосторожнее и вернуться домой до ее ухода на работу. А за Ромашку Саша и не беспокоился. Знал, что тот, если нужно куда-нибудь идти, выложит сестре сто причин.

Свежий утренний воздух заставляет поеживаться. Ребята понимающе крепко пожали друг другу руки и сразу же зашагали к улице, стрелой пролегающей в сторону леса. Выйдя за околицу, перешли через ту же речку, названную непонятно почему Репкой, и поднялись на ее высокий берег. Огляделись.

— Самое хорошее место, — сказал Ромаш. — Кордон отсюда как на ладони…

Сзади, по-над крышами поселка, сквозь дымку вдали проступают желто-розовые трубы заводов. Там город. Слева, чуть в сторонке от поселка, вокзал. Около него полным-полно людей. Копошатся, как разноцветные муравьи. Все спешат в город, на работу. Только Саше и Ромашу некуда спешить: они поочередно, не сводя глаз, следят за дорогой, проходящей мимо кордона. Но там пока все спокойно, не видно ни души.

Солнце между тем поднималось все выше. Утренняя свежесть растворилась под его пронизывающими лучами, быстро выпарилась роса. Мальчишки повалились в траву и принялись гадать, почему так интересно названа протекающая внизу речка. Ромаш вспомнил, что об этом говорил их сосед — дед, и только было начал рассказывать, как вдруг Саша всем телом дёрнулся в сторону леса. Наконец-то!..

Из кордона вышли двое и направились к вокзалу. Узнать в них лесника и вчерашнего незнакомца было нетрудно: один из них, низенький, широкоплечий, шагал, заметно прихрамывая, а второй, высокий, худощавый, был в плаще и шляпе.

— Разрази меня гром, если они не идут на вокзал! — блеснул глазами Ромаш. При появлении лесника и незнакомца в нем снова вспыхнула сыщицкая страсть.

— Точно! Давай, бежим скорее на автобус!

Но как они ни спешили, автобус, как нарочно, тронулся с остановки прямо перед носом.

— Эх, десять минут придется ждать следующего!.. — с досадой пробормотал Ромаш, переводя дыхание.

— Если они всю дорогу пойдут пешком, мы их еще и перегоним, — успокоил его Саша. — Только вот… если их какая-нибудь машина подберёт…

Десять минут тянулись как целый час. Но не успокоились ребята и в автобусе. Казалось, что водитель назло им едет сегодня очень медленно. А на развилке дороги прямо перед автобусом выскочил газик. Впившись в машину глазами, ребята старались разглядеть сидящих в ней, но мешала пыль, фонтанами бьющая из-под колёс. Неужели операция «Треструб» сорвётся в самом начале?! Так оно и будет, если они уже упустили из виду хромого лесника и его властного гостя в шляпе…

Оказалось, что они и вправду волновались не напрасно. Выйдя у вокзала из автобуса, мальчишки посмотрели на дорогу, петляющую от леса через поле, и увидели, что по ней в их сторону шагает только лесник. Человек в шляпе как сквозь землю провалился. Видно, так и есть: его подвёз обогнавший их газик. Саша послал Ромаша посмотреть внутри вокзала — не туда ли зашел незнакомец? — а сам встал под деревом и начал следить за лесником, не спуская глаз. Прибежал Ромаш.

— Нет его там! — выдохнул расстроенно.

— Ну, тогда будем следить за этим. Весь день!

Фрол, как всегда, шагает не спеша. Ясно, что он идет не в городскую контору лесничества: для этого слишком рано, сейчас он там никого, кроме уборщицы, не застал бы.

Из автобусов и троллейбусов, останавливающихся перед вокзалом, выходили и выходили люди с чемоданами, сетками, сумками. Станционный диспетчер громким приятным голосом сообщила, что до отхода поезда на Москву осталось полчаса, и попросила пассажиров войти в вагоны и занять свои места. Услышав диспетчера, Садков заторопился, перешел через дорогу и направился прямо к дверям вокзала. Мальчишки вышли из-под дерева и побежали следом: как бы не потерять его из виду!

Вот он вошел в здание вокзала и пошел прямо к железнодорожной кассе. Саша и Ромаш, скрываясь за спинами людей, подошли поближе. Значит, Садков хочет выехать куда-то на поезде? Уж не в Москву ли? Но почему же он тогда совсем не похож на человека, собравшегося в дальнюю дорогу: на нем тот же пиджак, в котором он ходит по лесу, да и в руке нет ни чемодана, ни даже сумки?

— До Москвы, — сказал лесник, вынимая из кармана деньги. — Один билет в мягкий вагон.

Ого! Ну и удивляет сегодня лесник: в рабочей одежде, без ничего в руках и вдруг — в Москву! По какому срочному делу? Или — по чьему приказу?

Нет, определённо не везёт сегодня Саше с Ромашем: видно, и Садкова придется им выпустить из глаз на несколько дней… Но все же они хоть до отхода поезда да последят за лесником, узнают на всякий случай, в котором вагоне он уедет.

Фрол сначала покружил по залам, потом вышел на перрон, прошел из конца в конец вдоль состава, стоявшего на первом пути, посмотрел на большие станционные часы и, увидев, что до отхода поезда остается десять минут, заспешил… вон с вокзала. Вот он направился к стоянке такси. Но садиться в машину не стал, круто свернул в сторону и зашагал к автобусной остановке. Подошел автобус — лесник и в него не заторопился, остался стоять на месте. Вдруг из толпы людей, ожидающих автобуса по своему рейсу, отделился человек и двинулся прямо к Фролу. Мальчишки чуть рты не разинули от удивления и радости. Тот самый, в шляпе! Тот, который словно сквозь землю провалился по дороге на станцию!.. Садков и человек в плаще постояли вместе всего несколько секунд, лесник что-то сказал своему гостю, подал ему руку и встал на его место в очередь на автобус, а тот почти бегом заспешил на перрон.

— Беги за ним! — шепнул Саша другу, показав глазами на незнакомца. — А я останусь следить за лесником!..

— Так билет-то ведь Садков купил!

— А-а, отдать его — момент. Видел же — руки друг другу пожали…

Вновь прозвучал голос диспетчера — просит провожающих выйти из вагонов. И в это же время к остановке подкатил голубой автобус. Фрол без колебаний вошел в него вместе с другими. Саша, стоявший позади всех, еле успел втиснуться, он почти повис на площадке. Да это было и кстати — лесник, оказывается, тоже не прошел далеко, стоял от него всего через несколько человек. Приметь он, что в автобусе с ним едет тот самый мальчик, который вчера подобрал выброшенную Риммой трубку, наверняка что-нибудь бы заподозрил.

Садков сошел с автобуса на остановке у набережной Волги, пересел на другой автобус и доехал до конторы лесхоза. Там он пробыл что-то около получаса, потом снова сел в автобус и доехал до центральной площади.

Саша и сегодня не успел вернуться домой до ухода матери. Разморённый скорой и долгой ходьбой по душным городским улицам, он почти упал на диван, еле-еле отдышался, потом накинулся на еду. В это время в избу вбежал Ромаш.

— Ой, сколько раз я уже прибегал к тебе!

— Ну, уехал он? — вскинулся Саша.

— Да!

Ромашу все казалось, что друг, поехавший за Садковым, напал на какой-нибудь новый след, и о своей слежке за незнакомцем рассказал коротко. Человек в шляпе сначала постоял у двери, покуривая и посматривая на поезд, и только когда состав уже тронулся, подбежал к шестому вагону, показал кондуктору билет и исчез внутри. Ромаш не спускал с поезда глаз до самого дальнего поворота, а потом побежал к остановке автобуса, но ни лесника, ни Саши там уже не было. Почти час проторчал около вокзала и, решив, что никого там не дождется, вернулся в поселок…

— А ты чего так долго ходил? — спросил Ромаш, горя нетерпением скорее узнать, где был и что делал лесник. — Заметил чего-нибудь?

Саша подробно рассказал обо всем увиденном. И добавил:

— А знаешь, куда направился Садков, выйдя из конторы лесничества?

— Куда?!

— К большому красному дому.

— Куда-куда?

— Да к большому красному дому, что на центральной площади. Знаешь, кто там работают? Чекисты…

— И что? — наконец-то дошло до Ромаша.

— Несколько раз он прошелся около этого дома. Разок даже остановился у двери, но… так и не зашел.

— Ага, значит…

— Ты подожди, ты слушай дальше!..

— Ну!..

От красного дома Садков зашагал вниз по улице, опустив голову. Потом зашел в кафе и попросил чего-нибудь выпить. После этого лесник явно приободрился и затопал по улице уверенным шагом.

Саша помолчал и, сам чему-то удивляясь, сказал:

— А что было потом — ты ни за что не угадаешь! Ну и ну-у!..

— Какая-нибудь тайная встреча?

— Не-ет! — ответил Саша. — Не видел бы своими глазами, ни за что бы не поверил…

Зайдя в комиссионный магазин, Фрол купил приличный суконный костюм и лакированные туфли. В ларьке, около базара, прибавил к своим покупкам соломенную шляпу и походный вещмешок. Но и этого мало — в другом магазине он попросил дать двуствольное охотничье ружье, патронташ и большущие болотные резиновые сапоги.

— Проводил я его до самого кордона, целый час простоял в орешнике, но сегодня лесник, кажется, больше никуда не собирается…

Ребята не успели поговорить-погадать, что бы это все значило. Прибежала сестренка Ромаша и сказала, что сестра велела ему сейчас же идти домой.

— К вечеру приду, — шепнул Ромаш другу и побежал за сестренкой.

Мать Ромаша лежит в больнице, старшая сестра в доме за хозяйку. И теперь Ромаш, раньше не очень-то слушавшийся сестру, подчиняется ей, как матери. Но сейчас Ромаша задержала Лидка, соседка Саши. Ее слов Саша не расслышал, но голос товарища, нарочито громкий, сразу же привлек его внимание.

— Чего ты болтаешь?! — сердито крикнул на нее Ромаш.

— А вот скрываете! — смело ответила Лидка, и не думая уступать. — Сашина мать сказала, что вы с утра пошли на рыбалку, а вы без удочек прохаживались на горке за речкой.

— Врешь! — Ромаш начал сердиться по-настоящему.

— Нет, не вру! — ответила девочка. — Я видела, как вы потом вдруг помчались на автобус и покатили в город…

— У-у, чертова девчонка! — только и нашелся сказать Ромаш.

— Ты, ты… ты выбирай-ка слова, Ромашка несчастная! — возмутилась Лидка. — Не то я всем расскажу, как вы ночью ходили к леснику!

— Куда-куда?..

— А к кордону — вот куда. Ты что, думаешь, я не видела? До самого брода кралась за вами!

— Ну, это уже слишком! — выкрикнул Ромаш, уже вовсю стараясь, чтобы их услышал Саша. — Шпионка!

Сообразив, что на это Лидка ответит еще хлеще, Саша высунулся из окна. Ромаш стоит, сжав кулаки, готовый ринуться на Лидку. Та тоже растопырила пальцы, чтобы исцарапать его.

— Роман! — крикнул Саша. — Ты иди, тебя дома ждут, только помни, о чем договорились!

— Ладно, — что-то чересчур уж быстро согласился тот, опуская кулаки. Но, пятясь, все же прошипел: — Пока, ш-ш…

Но он не успел выпалить давешнее слово — снова прозвучал властный голос Саши:

— А ты, Лидок, подожди меня, я сейчас выйду…

4

Никто не слышал, о чем говорил Саша с соседской девчонкой, но к концу разговора Лидка-«разбойница» была просто неузнаваемой: притихшая, она смотрела широко открытыми глазами и только кивала головой. Лишь на прощанье она снова недоверчиво взглянула на Сашу:

— А ты правду говоришь?

— Честное пионерское!

— Ровно в одиннадцать?

— Да. Ровно в одиннадцать.

Проводив Лидку, Саша взбежал на крыльцо, хотел было войти в избу, но тут же раздумал.

Он прошел через сени во двор и сел на бревно под навесом, в тени. Он еще днем, таскаясь за лесником по городу, вспомнил было про Лидку. Ему пришла в голову мысль, что вдвоем с Ромашем им будет трудно провести операцию «Треструб» как надо. Ведь через несколько дней к леснику должен приехать какой-то Марк Апполоныч. Вместе с ним может вернуться и этот, в шляпе. И еще они, вполне может быть, возьмут да поручат какое-либо дело Садкову или его жене с Риммой. Разойдутся они в одно время в разные стороны — попробуй тогда, уследи за всеми вдвоем. Для этого нужно самое малое еще три-четыре помощника.

Теперь Саша уже нисколько не сомневался, что за лесником и его предстоящими «гостями» надо следить и следить очень внимательно. Подслушанный вчера разговор между Садковым и незнакомцем в шляпе, сегодняшние его проводы, организованные с такими предосторожностями, окончательно убедили, что здесь не только что-то нечисто, но и что-то готовится. Почему в далеком городе Гродно еще с войны помнят Садкова? И почему лесник не может выкинуть эту треснутую трубку? Нет, что ни говори, а какая-то тайна живет в доме лесника!

Саша начал раздумывать, кто еще, кроме Ромаша и, выходит теперь, Лидки, может ему помочь в раскрытии тайны. Большинство одноклассников разъехалось на летние каникулы кто куда, но кое-кто еще остался в поселке.

Для успеха операции первым делом надо приручить собаку лесника, потому что она будет все время мешать. Свирепая, как волк, она и днем-то никого не подпускает к кордону без разрешения хозяина, а уж о том, чтобы спрятаться где-либо во дворе — вот бы здорово можно было тогда подследить! — даже и не думай. Да, собаку надо обязательно приручить. И сделает это… конечно, лучше всех сделает это Захарка! Этот грубоватый и неторопливый Захарка на всю школу славится как заядлый собачник. Его и прозвали-то так — «Захарка-собачник». На лето он обычно уезжает к родным в деревню и каждый раз привозит оттуда новую собаку. Во дворе у них целая собачья пасека: одна конура за другой. И ругали его дома, и конуры ломали и выбрасывали, а он все равно свое: отремонтирует или заново их сколотит. Родители со временем махнули рукой: пусть его возится, не ахти уж какое озорство. И собаки липнут к нему, все поселковские дворняги — его друзья. Так что если кто и сможет найти общий язык с лесниковой овчаркой, так это — Захарка. Ладно еще нынче он что-то задержался с поездкой в деревню… Ко всему, Захарка, поди, самый надежный из всех мальчишек. Ему смело можно доверить любую тайну. Не зря же шутят, что со своими собаками он разговаривает больше, чем с ребятами.

К исполнению операции «Треструб» Саша решил привлечь еще близнецов Гену и Геру, живущих в конце улицы. Оба быстрые, ловкие, бегают лучше всех в поселке. Когда они одеты одинаково, их просто отличить невозможно друг от друга: у них и волосы одного цвета, и глаза — всё-всё.

И без Лидки теперь уж ничего не сделаешь: таки будет она ходить да выслеживать самих выслеживающих. А станешь ее избегать — еще напортит чего-нибудь от обиды. Да и дело ей можно найти подходящее; пусть она попытается подружиться с Риммой и будет потом через нее узнавать, что происходит в доме лесника. Девчонки, они быстро сдруживаются. Здорово было бы — иметь свои глаза и уши прямо под боком у Садкова! Может, с помощью Лидки удастся еще раз подержать в руках ту треснутую трубку, изучить ее получше. И вообще, может, и ребятам не мешает заиметь точно такую же? Если она так важна для Садкова, так однажды может понадобиться и им? Конечно, даже при везении Лидка не сможет дать им трубку надолго, поэтому ее сразу надо показать Мите Карачкарову. Да Саша и подумал-то о копии трубки, перебирая в уме всех оставшихся в поселке одноклассников и вспомнив о Мите. Единственный в классе очкарик, но прозванный по-другому — «Скульптором», настоящий мастер резьбы по дереву. Его деревянные изделия в прошлом году были даже представлены на республиканской выставке детского творчества, которую они посетили всем классом. Любуясь всякими диковинными зверями и человечками, вырезанными Митей, ребята страшно гордились тем, что в их классе учится такой талантливый мальчик. Сам же Митя вернулся с выставки с Почетной грамотой.

Напоследок Саша задумался еще об одном из своих одноклассников. Он долго колебался, брать или не брать его в свой оперативный отряд, но наконец соображения, что этот Никон-Ника очень может им пригодиться, взяли верх. Правда, Саша никогда не дружил с ним по-настоящему, но не раз заступался, когда ребята начинали обижать его, хиленького и несмелого.

А мог он очень пригодиться потому, что мать Никона часто ходит к жене лесника, о чем Саша хорошо знает. Да и тетя Агафья, бывая в поселке, всегда заходит к матери Никона. Так что Никон запросто сможет узнавать что-нибудь о происходящем на кордоне. Это им могло бы здорово помочь! Ведь взрослые часто разговаривают между собой о том, что, по их мнению, совершенно не интересует детей…

Перебрав в уме все кандидатуры, Саша обрадовался. Восемь человек — это уже сила! С такой силой можно решать любые задачи. А тайна треснутой трубки, что ни говори, посложнее даже любой алгебраической задачи.

Саша облегченно вздохнул, вышел из-под навеса и, поднявшись снова на крыльцо, сел на перильца. Теперь ему не терпелось дождаться Ромаша.

…В овраге, что между поселком и лесом, чуть повыше дощатого перехода, любимое место купания ребят. В одиннадцать часов к речке спустилась группа ребят, но эти не поспешили скинуть с себя одежду и нырнуть в воду, а медленно перешли через овраг, поднялись на противоположный берег и расселись на лужайке. Проходящий мимо них наверняка обратил бы внимание, что ребята эти и одеты-то совсем не по-купальному, что на шее у них алеют галстуки. А приглядевшись повнимательнее, он наверняка заметил бы, что все они, в том числе и девчонка, перевязавшая косички широким синим бантом, не сводят глаз с мальчика, стоящего на коленях в середине круга. Кончик носа у этого мальчишки совсем обгорел на солнце и облупился, и кажется, что сам он вот-вот вскочит на ноги и, опередив других, бросится в воду, но он не двигается с места, а его большие чёрные глаза смотрят на товарищей серьезно и внимательно.

— Ну, зачем ты, Саша, притащил нас сюда, чтобы помолчать, что ли? — не выдержал, наконец, один из братьев-близнецов, кажется, Гена.

— И то — стоит и смотрит! — поддержал его второй, — выходит, Гера, если первый был Гена.

Саша почесал свой облупленный нос, поправил галстук и взглянул на Никона. «Нет, зря его не любят ребята — смотри, какие у него глаза умные», — мелькнула в голове мысль. И порывисто выдохнул:

— Я вас не шутки ради собрал сюда, ребята. С галстуком не шутят… Мы с Ромашем хотим попросить вас помочь нам в одном деле…

Ребята насторожились. А когда Саша попросил всех вспомнить содержание книг Аркадия Гайдара «На графских развалинах», «Тимур я его команда», «Судьба барабанщика» и других, когда он заговорил, что рядом с ними тоже вполне может действовать враг и что пионеры всегда должны быть начеку, все навострили уши и затаили дыхание.

— Мы назвали свою операцию «Треструб»…

— Как, как? — переспросил кто-то из ребят.

— Потом все поймете, не мешай… Так вот, если мы сможем ее провести успешно, то сделаем большое дело. Кто хочет принять в ней участие, пусть поднимет руку…

Руки подняли все.

— Но это еще не все, — продолжил Саша. — Для того, чтобы в наш отряд не попали трусы, все желающие вступить в него должны пройти испытание. Ну, показать свою смелость. Что должен сделать каждый, я скажу, если вы согласны.

— Согласны!

— Конечно!

После этого все поднялись и вслед за Сашей спустились по склону к переходу через речку.

— Первая проверка — перейти по настилу, не держась за перила, прыгая на одной ноге! — объявил Ромаш. — Сейчас Саша покажет, как это делается.

Саша подошел к переходу, поднял правую ногу, попрыгал на левой, пробуя свою устойчивость, и запрыгнул на доску мостика. До половины он допрыгал хорошо, но тут взглянул вниз и покачнулся… Но тут же, сжав зубы, удержал равновесие, двинулся вперед и уверенно доскакал до конца настила.

Вторым через мостик пропрыгал Ромаш.

За ним ступил на мостик один из близнецов — кажется, Гена, — но, видно, и тут поторопился, заспешил, как всегда, и, чуть не сорвавшись в воду, обеими руками вцепился в перильца. Лидка, увидев это, засмеялась.

— Эх, еще в разведчики хочет! Гляди, как это делается!

Гена, покраснев от стыда и злости на себя, как рак, сошел с настила. А Лидка проскакала по доске так легко, будто играла в классики на асфальте.

— Ну, не злишься теперь? — подошла она к Ромашу, поблескивая глазами.

— Ладно уж, — буркнул тот, не смея смотреть в ее озорные глаза. — Злился бы — и в отряд бы тебя не позвал.

Саша, услышав его слова, про себя улыбнулся: еще вчера вечером Ромаш даже слышать не хотел о том, чтобы принять в отряд Лидку и Никона, и еще утром сегодня возражал так горячо, а сейчас — смотри-ка…

— Ого! Что я вижу! — прервал его мысль голос Ромаша.

По мостику скакал Никон. Вот он добрался до середины, покачнулся и как ни в чем не бывало двинулся вперед.

— Молодец! — не удержался от похвалы Саша, почему-то очень уж обрадовавшись тому, что Никон так уверенно выдержал испытание.

Во второй раз Гена пропрыгал осторожно, но не покачнувшись ни разу. Не отстал от него и Гера. А вот за скульптора пришлось поволноваться и попереживать всем: ведь он плохо видел без очков, а во время прыжков они могли запросто слететь. Начали кричать, чтобы он перешел мост просто так, не прыгая, но он, не обращая ни на что внимания, прыгнул на доску и через полминуты был уже около ребят.

Вслед за скульптором подошла очередь Захарки. Он пропрыгал по настилу так же неторопливо и уверенно, как и ходил. А самым последним через мостик перебежал любимец Захарки, лохматый Васька. На самой середине он вдруг остановился и сделал «стойку», чем очень развеселил ребят.

После этого состоялось второе испытание. Раздевшись, по очереди сидели под водой, пока стоявшие на берегу считали до двадцати. Только Лидка здесь сначала оконфузилась, просидев под водой всего до восемнадцати, но потом нырнула так решительно, что просидела там аж до двадцати трех.

На этом проверка закончилась. Все восемь человек были включены в отряд. Командиром единодушно выбрали Сашу, его помощником — Ромаша. И только после этого Саша рассказал о сути операции «Треснутая трубка» и принял от всех клятву о сохранении тайны.

5

За один день Никон изменился неузнаваемо. На лице его нет-нет да появится улыбка, он весь как-то подтянулся и, вроде бы, даже ростом стал повыше. Еще бы! Ведь его приняли в свой отряд самые храбрые в поселке ребята. Со вчерашнего дня Никон — равный среди них. Больше он не будет сторониться их, потому что проскакал по доскам, висящим высоко над водой, лучше, чем сами Генка и Гера. Даже Ромаш, который всегда подсмеивался над ним, ничего не смог сказать против того, чтобы принять Никона в отряд. И вообще, теперь он накрепко связан с ребятами. Связан общей тайной.

«Ты, Никон, — сказал ему Саша, — берешь на себя жену Садкова. Крепко запоминай все, о чем будет говорить лесничиха с твоей матерью…» Запомнить-то он запомнит, но вдруг тетя Агафья не будет говорить ничего о том, что интересует их отряд?.. «Особенно нас интересует человек, которого зовут Марком Апполонычем. Так что держи уши востро!»

Никон знает жену лесника с прошлого года. Узнав, что его мать — хорошая портниха, она частенько стала заходить к ним: то рубашку для мужа попросит сшить, то платье для себя раскроить. Но тогда Никона нисколько не занимали разговоры женщин. Теперь он изо всех сил пытался припомнить что-нибудь важное и не мог. Не мог он знать и того, что уже сегодня ему крепко повезет, хотя мать, уходя на работу, предупредила его:

— Ты, сынок, постарайся к вечеру быть дома — тетя Агафья хотела к нам прийти. Пусть подождет меня, если задержусь. Ладно?

Вот Никон и сидит на скамейке у дома с самого обеда, ждет. Только что забегал в избу, посмотрел на часы — четвертый час уже, а лесничихи все нет и нет. Никон встал на скамью ногами, посмотрел в конец улицы — не видать. Хотел сбегать за околицу, взглянуть на дорогу от поселка к лесу, но раздумал: вдруг тетя Агафья придет с другой стороны, увидит, что дом заперт, и уйдет. Лучше уж не уходить никуда, сидеть здесь и ждать. И правильно сделал, потому что тетя Агафья пришла и не со стороны леса, и не от города, а вышла из переулочка, что через дом от дома Никона.

— Мать дома? — ласково спросила своим всегда тихим голосом.

— Сейчас придет с работы, — Никон соскочил со скамейки и увидел, что лесничиха посмотрела на дорогу, будто раздумывая, ждать или не ждать. Торопливо распахнул калитку. — Она просила вас подождать, заходите в избу, там прохладнее…

Агафья расспросила Никона, как у него проходят каникулы, сказала, что у них гостит дочь ее сестры, которая живет в деревне.

— Ты приходи к нам, — пригласила его. — С Риммой познакомишься, по ягоды сходите…

— Я… что… — растерялся Никон от неожиданного приглашения. — По ягоды я люблю ходить… — А у самого в голове: «Вот обрадуется Саша, как узнает, что меня позвали на кордон!»

Совсем было разговорился Никон с лесничихой, но тут увидел в окно возвращающуюся с работы мать и выбежал навстречу. Он хотел попросить ее, чтобы она осторожно выведала у тети Агафьи, не приехал ли на кордой кто-нибудь чужой, но увидел, какие у матери усталые глаза, и сказал совсем другое:

— Ждет она тебя там. Но ты сначала покушай, я суп сварил.

Мать улыбнулась, благодарно погладила его по голове и, сняв туфли, прошла в переднюю. Никон, чтобы была причина остаться в избе, взял с полки первую попавшуюся книгу и с деловитым видом прошел с ней на кухню. Сначала нарочно громко полистал ее, потом заткнул одно ухо пальцем, а другое приложил к дощатой перегородке. Так хорошо, внятно слышно, о чем говорят в передней.

Оказывается, сегодня тетя Агафья не собирается сидеть у них долго.

— Я на минутку только к тебе, — говорит она. — Забот у меня теперь по горло стало…

— А что случилось, Агафья? — встревоженно спросила мать Никона. «Молодчина ты, мама, — подумал мальчик. — Очень хороший вопрос задала!»

— Ах, то ли радоваться, то ли… Родня у Фрола отыскалась.

— Кто-кто?

— Двоюродный брат… Чуть постарше Фрола будто бы. Сам нас отыскал. После войны Фрол, слышь, искал его, да никак не мог напасть на след и примирился… Оно, конечно, — что может быть лучше родной души? Вон ведь через сколько лет все же отыскали друг друга.

— Ой, обрадовался, поди, Фрол Сидорыч!

— Дня через три, слышь, должен приехать. Поэтому и поспешила к тебе.

— Что-нибудь понадобилось?

— Ну да. Позавчера Фрол купил в городе костюм, а примерил дома и оказалось: пиджак — широковат, брюки — длинны. Вот я и хотела узнать: может, выберешь время, заглянешь к нам ради прогулки. Пиджак-то уж ладно — поносит и так, а вот брюки подкоротить бы надо… Чай, и Фрол знает, какая ты хорошая портниха…

— Ладно, Агафья, ладно. Завтра мне как раз на работу во вторую смену, целый день буду свободна. И пиджак ушью. Да и обязана я Фрол Сидорчу. Спасибо ему — и заботушки не знаю о дровах, как он лесником стал…

— Эй, всегда ты сразу об этих дровах! — отмахнулась тетя Агафья. — Он тебе их и нынче привезет, сколько надо.

С работы мать всегда приходит усталая, но и дома частенько сидит за машинкой: шьет кому-нибудь платье, рубашку, брюки. В такое время Никон старается сам сделать все домашние дела, просит мать поменьше работать. Мать в ответ лишь гладит его по голове и приговаривает: «Вот вырастешь, сынок, начнешь работать, сразу же перестану брать шитьё на дом». В последнее время она все чаще жалуется, что начинают побаливать глаза. Поэтому Никон, может быть, и не пустил бы ее завтра к леснику, но в этот раз он не станет ее задерживать. Потому что и самому ему не найти повода попасть на кордон лучше этого. Да и дрова на зиму тоже будут нужны — и это хорошо понимает Никон. Ведь в поселковских домах нет газа и тепла, как в городских. Только еще будущим летом, говорят, будут на ихней улице копать траншею для газопровода.

За перегородкой замолчали. А Никону хочется узнать о двоюродном брате лесника больше и подробнее. Как его звать-величать? Где он живет? Когда точно приедет? Выйти и спросить самому — нельзя. Тогда будет сразу ясно, что он сидел на кухне и подслушивал. Никон решил, что перед уходом тети Агафьи на всякий случай все же выйдет в комнату, но там опять заговорили.

— А знаешь, — сказала лесничиха, — я и вправду не знаю: то ли радоваться тому, что нашелся брат Фрола, то ли…

— Ну как же не радоваться, Агафья! Человек нашелся через столько лет…

— Да я и сама так же думаю, но вот… Пусть это будет между нами… Только вот Фрола я что-то не понимаю: все кажется, что сам он совсем не рад тому, что отыскался его брат. Целыми днями ходит хмурый такой, задумчивый. И по ночам плохо стал спать… А сказала ему вчерась, что, мол, надо будет позвать кое-кого из знакомых по приезду брата, вечеринку устроить, так он накричал на меня ни за что, ни про что. Никого, говорит, не только звать не будем, но даже говорить о нем никому не надо, он, говорит, очень этого не любит. Пусть, говорит, никто не знает, что он был и пожил у нас на кордоне. Подумай-ка сама, разве можно так встречать брата, которого не видел столько лет?

— Ну и ну-у, — не зная, видимо, что ответить, протянула мать Никона.

Вдруг голос тети Агафьи изменился:

— Ах, сказала, что не надолго, и вот — засиделась! Значит, придешь завтра?

— Хорошо, Агафья. Позавтракаю и сразу к вам.

Никон оторвался от перегородки, громко хлопнул книгой и, раздвинув руками дверную занавеску, вышел из кухни.

— Марья, ты и Никона возьми с собой, — сказала тетя Агафья, увидев его. — Пусть побегают там по лесу, ягоды соберут. Может, и Марк Апполоныч тоже любит ягоды.

Услышав это имя, Никон не удержался, спросил:

— А кто он… этот Марк Апполоныч?

— Брат Фрола Сидорча, Никон. Двоюродный брат.

То, что он подслушивал разговор, Никон не открыл и матери. Когда тетя Агафья ушла, он не стал и чай пить, а отпросился у матери и что есть духу помчался к Саше.

6

Лида, выйдя из поселка, торопливо зашагала в сторону леса. Ромаш хотел было, чтобы они пошли вдвоем с Захаркой, но Саша решил, что одной ей легче будет познакомиться с Риммой. Да и сам Захарка тоже не проявил особого желания приступить к выполнению задания вместе с ней, а только попросил узнать кличку собаки лесника.

— Я подойду к кордону под вечер, — сказал он. — На закате собаки, обычно, не такие злые, как в дневную жару.

Ребята смотрели вслед Лиде до тех пор, пока она не скрылась за скатом оврага.

— Ну, наконец-то можем поговорить, — сказал Саша. — Теперь не услышит…

— Наверно, уже через мостик бежит, — подтвердил и Захарка, поглаживая растянувшегося у ног Ваську.

— Я вот о чем, ребята. Все-таки опасно девчонку одну посылать в лес. Да и собака у лесника, что тебе волк. Возьмет, да и накинется на Лидку — что тогда?

— Ты же сам не хотел пускать с ней Захарку? — не понял его Ромаш.

— Я же сказал, что просто не надо идти вместе. — Саша тоже присел к Ваське и потрепал его за шею. — Вы же знаете Лидку: она страшно разобидится, если узнает, что кого-то послали специально оберегать ее. Так ведь?

— У-у… я бы тоже, если так… — пробормотал Захарка, еле раздвигая толстые губы.

— И все равно опасно посылать в лес Лидку одну. Могут еще встретиться незнакомые мальчишки и испортить все дело…

— Что же ты предлагаешь? — спросил Ромаш.

— Кому-то придется идти за Лидой следом. Чтобы защитить ее, в случае чего.

— Тогда пусть Захарка идет, — предложил Ромаш. — и помощник у него вон какой, и сам он не из трусливых.

— Согласен? — спросил Саша.

— А чего, — ответил Захарка. — Мне же так и так идти к кордону. Эй, Васька, давай вставай!

Собака мигом вскочила, села на задние лапы и вопросительно уставилась на хозяина.

— Ну и умница же твой Васька! — засмеялся Саша. — Только вы там поосторожнее будьте. Пусть Лидка ничего не заметит. Понял?

— Ладно…

А Лида в это время и вправду вприпрыжку шла по мостику. «Ха, — думала про себя, — прямо уж незнай кем воображают себя эти мальчишки! Особенно Ромаш… А вот увидите — еще как познакомлюсь и подружусь с кордовской девчонкой!»

Честно говоря, Лида до сих пор не верит ребятам. Тайну Саши и Ромаша она приняла просто за их очередную выдумку, но решила включиться в игру, чтобы доказать, что она ни в чем не уступает им. «Так, значит, я стала разведчицей! — посмеивалась потихоньку. — Ну уж и нашли они название операции: «Треснутая трубка»! «Треструб»!.. Интересно, кто из них первым выпалил эти смешные слова?»

Лида подняла голову и увидела, что чуть впереди нее в сторону кордона шагает какой-то мужчина. Он, видимо, тоже заметил девочку: взобравшись на берег, повернулся к ней и стал поджидать. На лице его играла улыбка.

— Оказывается, не я один держу путь на кордон, — сказал он, когда Лида приблизилась. — Ты ведь тоже идешь туда? Не ошибаюсь?

Незнакомец был молод, Лиде он показался примерно одногодком старшего брата, который в позапрошлом году закончил институт. Одет был молодой человек в прозрачную голубую тенниску, на голове — широкополая соломенная шляпа, в руке — жёлтый кожаный портфель. Смотрит он как-то смешно прищурившись. Особенно приятен был его голое — ровный, дружелюбный.

— Верно, — сказала Лидка. — Туда иду.

— К той девочке, что приехала на кордон из деревни?

Лида удивленно захлопала глазами.

— Откуда Вы ее знаете?

— Да вот знакомые люди сказали…

— А может, Вы имя ее знаете?

— Не-ет, — засмеялся человек в шляпе. — Откуда мне все знать? Я ведь первый раз, вообще, даже в вашем породе, не то, чтобы в поселке. Сам я работаю в лесном институте в соседней области. Приехал сюда в командировку и вот дай, думаю, познакомлюсь с хозяином леса. Слышала, наверное: тут у вас, говорят, очень уже старые дубы имеются…

— Знаю, — сказала Лида, начиная все больше интересоваться незнакомцем. — В прошлом году к одному дубу всем классом ходили. Говорят, отряд Пугачева, опасаясь от царских войск, ночевал под ним.

— Вот, вот. Как раз и хочу попросить лесника показать эти вековые деревья. Сама-то ты живешь в поселке? Значит, хорошо знаешь тех, кто живет на кордоне?

— Хорошо — не хорошо, но знаю…

— Чужих людей не замечала там на этой неделе?

— Не знаю. Я ведь туда только по ягоды иногда хожу, — ответила Лида, пожав плечами. И, заметив, как пытливо осматривает незнакомец околокордонные места, торопливо добавила: — Ну, Вы не горюйте, лесник и Вам покажет дуб Пугачева.

— Я тоже так думаю…

Тут в голове у Лиды мелькнула новая мысль, и чем ближе они подходили к кордону, тем решительнее она настраивалась на нее. Поэтому и не стала сворачивать на узенькую тропинку, ведущую к ягодной полянке, а смело пошла вместе с незнакомцем прямо к воротам кордона.

— Что-то сегодня с утра все время пить хочется, — сказала, будто виноватясь. А сама просто почувствовала, что пора приступать к исполнению своего нового решения.

— Тогда пойдем со мной, зайдем на кордон вместе, — тотчас же предложил ей попутчик.

— А дадут ли они воды-то? — Лида сделала вид, что колеблется.

— Ну вот еще! Айда! Айда! — Командированный взял ее за руку, и они, не обращая внимания на залаявшую собаку, вместе вбежали на крыльцо.

Постучали. В сенях стукнула дверь, кто-то цыкнул на собаку и крикнул:

— Эй, кто там? Входите!

Человек с портфелем открыл дверь, и в полутемном коридоре Лида увидела выходящего им навстречу хромого лесника.

— Вы будете Фрол Сидорович Садков? — спросил парень, приподняв соломенную шляпу.

— Он самый. Проходите в избу, — неуверенно пригласил лесник, обшарив его встревоженными глазами.

Незнакомец спокойно сказал, что он приехал в здешний лесхоз в командировку из исследовательского института и что ему рекомендовали побывать в хозяйстве Садкова. Потом подтолкнул Лиду вперед:

— А с этой девочкой я познакомился по дороге. Она пить хочет…

— Римма! — крикнул Садков в глубину коридора. — Принеси девочке попить! А Вы заходите, заходите в избу…

Лида с любопытством взглянула на девочку, вышедшую с пустым ведром, и пошла было за ней во двор, к колодцу, но, вспомнив про собаку, остановилась на ступеньках. Римма ей сразу понравилась всем. И как она ходит все время вприпрыжку, и как весело показала язык собаке, настороженно посматривающей на Лиду, и как проворно вытаскивает из колодца воду. И ей даже идут частые веснушки на кругленьком лице и остренькие косички с голубенькими бантиками.

Лида до дна выпила кружку холодной — аж зубы ломит! — воды и шепотом спросила:

— Ты здесь ягодные места знаешь?

— Знаю. А ты что — по ягоды?

— Да.

— Одна? — удивилась Римма.

— Ребята тоже хотели было, но полезли купаться и раздумали, — сказала Лида и почувствовала, как загорелось лицо. Потом, словно извиняясь за обман, тихо добавила: — Я вон там, в поселке живу…

— И не боишься одна в лесу?

— А чего бояться? — облегченно заулыбалась Лида. — Волков в этом лесу нет. Говорят, только лисы встречаются.

— Ну, они сами людей боятся! — Было видно, что Римма обрадовалась встрече с ровесницей. — Я тоже пошла бы с тобой…

— Ой, как было бы хорошо!

Но Римма только рукой махнула и горячо зашептала ей прямо в ухо:

— Тетя меня пустила бы, но ее дома нет. А дядя не пустит одну… Ну, ты не расстраивайся, сейчас что-нибудь придумаем!.. Ты постой вон там, за сараем, я сейчас…

Римма вприпрыжку побежала в избу. Прошло всего несколько минут, как кусты орешника зашуршали, и она уже прибежала обратно.

— К дяде пришел какой-то ученый, — торопливо сообщила она. — Они собираются идти на делянку старого дубняка. Тогда я буду свободна. Ты меня подожди немного — я тебя поведу к такому ягоднику, что ахнешь!

7

Как и было договорено, перед закатом солнца отряд собрался на берегу речки недалеко от мостика. Лида подошла к ребятам важная, с сияющим лицом и, испытывая их терпение, не спешила заговорить. Гена и Гера, у которых сегодня не было никакого задания, вели себя особенно беспокойно, им не терпелось узнать что-нибудь новое. И Карачкаров тоже выжидательно посматривает на нее из-под очков.

— Иди, садись сюда, Лида. Устала, наверное, — сказал Саша, уступая ей свое место на пеньке.

Лида села на пень, сняла с ног башмачки и принялась вытряхивать из них соринки. У Ромашки наконец лопнуло терпение:

— Ну, долго ты будешь нас мучить? — ткнул он ей в бок.

— Что, думаешь, не выполнила задание?

— Чего же молчишь, если выполнила?

— Ваше приказание выполнено! — сказала Лида, повернувшись к Саше. — Но посмеяться надо мной вам не удастся — я хоть ягод наелась досыта, вот.

— Постой-ка, — оборвал ее Саша, — чего это ты городишь?

— А то, что дом лесника нисколько не похож на место, где прячутся враги. И в поселке полно таких домов. И во дворе у них я ничего не заметила…

— А ты что — ждала, что враг выставит во дворе пулемет? — съехидничал Ромаш, обрадовавшись, что нашелся повод осадить заважничавшую девчонку.

— Ага, пушку мечтала увидеть! — передразнила его Лида. — У-у, Ромашка!..

— Ты расскажи все по порядку: познакомилась с ней? — спросил Саша, сделав вид, что не замечает их перебранки.

— Познакомилась, — посерьезнела вдруг Лида. — Римма — очень хорошая девчонка. Она меня повела на такой ягодник, что глаза разбегаются. Целый день ходили вместе. И для Захарки узнала, как зовут собаку. Трезором. Он вот такой высоты, чужих за километр чует…

Услышав имя Захарки, Саша с Ромашем переглянулись, но ничего не сказали. Действительно, оказывается, молодец этот неторопыжка: Лида даже не заметила, что за ней все время следили.

— Римма меня и назавтра пригласила к себе. И ребят, говорит, приведи — вместе по ягоды сходим, — продолжала Лида. — Я ей сказала, что товарищи у меня одни мальчишки и что, наверно, неудобно их приводить. Она удивилась, но разрешила и вам прийти.

— Ты сказала, что живешь в поселке?! — вдруг встревоженно вскинулся Саша.

— Ну да. Где же еще?..

— Эх! — с досадой махнул рукой Саша. — Мы же позавчера наврали Садкову, что живем не в поселке, а в городе!

— Стоп, — сказал Ромаш, спрыгнув с сучка, который оседлал было ногами. — Но ведь тогда, когда мы говорили это Садкову, Риммы не было! Ведь как раз в то время лесник послал ее в избу… Так что Римма не слышала, что ты сказал Садкову!

— И верно! Как это я забыл совсем! — вспомнил и Саша.

— Значит, идем все вместе! — сказала Лида. И повернулась к Карачкарову: — Смотри, Митя, ты сегодня же наточи свой кривой нож!

Тут Лида увидела, как впились в нее глазами Гена и Гера. Завидуют, что ей первой выпало задание.

— А про того… ну, Марка Апполоновича, ничего не слышала? — спросил Саша, не скрывая радости, что Лида так хорошо справилась с заданием.

— Про него Римма ни разу не упомянула. Сама спросить не решилась. Мне показалось, что она даже не слышала ни про какого Марка Апполоновича. Если бы такой человек должен был приехать на днях, она бы все равно проговорилась.

— И о треснутой трубке ничего не говорила?

— Нет.

Ребята загалдели, начали спорить — у каждого было свое предложение. Лида не спеша надела свои башмачки, посидела, с улыбкой следя за разгорячившимися мальчишками, и вдруг слетела с пенька: — Ой! Чуть не забыла!.. Знаете, кто мне помог зайти прямо на кордон?

— Кто? — Ребята мигом успокоились и снова окружили ее.

— Один человек с желтым портфелем!

И Лида подробно рассказала, как по дороге на кордон догнала незнакомца, о чем с ним говорила и как тот помог ей.

— Как зовут — не узнала?

— А вдруг он тот самый Марк Апполонович?!.

Ребята снова возбужденно загалдели. Лида виновато развела руками:

— Я и не спросила…

— Эх, разведчица, тоже мне! — выдохнул Ромаш и презрительно скривил губы. — С Риммой-то ты познакомилась, это хорошо, но если дядька с портфелем как раз тот, кого мы ждем?..

Встревожились и остальные.

— Ха, значит, говорит, из научного института?!

— Ну и надул он тебя!

Лида, не зная, что ответить мальчишкам, еще раз во всех подробностях вспомнила встречу с человеком в соломенной шляпе. Нет, пусть что хотят думают ребята, а этот приезжий из соседней области никак не может быть врагом: он так тепло разговаривал с ней, так смотрел ласково… Человек, приезжающий тайно, так издалека, ни за что не станет даже заговаривать с незнакомой девчонкой, не то, чтобы тащить ее в дом, в котором должен спрятаться. Но Лида не стала все это доказывать мальчишкам — просмеют еще. Вон Митя чуток только хотел заступиться за нее — Гена с Герой тут же оборвали его. И неизвестно, чем бы закончился спор, если бы Саша, повернувшийся ко всем спиной, не сказал:

— Обождите. Кажется, Никон сюда опешит.

Теперь все заметили приближающуюся знакомую фигуру.

— Что-то случилось, — уверенно заявил Ромаш. — Никогда не видел, чтобы Никон так торопился… Может, хоть этот выполнил свое задание как следует?

Никон взбежал к ним на горку. Все сразу заметили; что его несмелые обычно глаза прямо-таки горят. Но Никон не стал сразу всем сообщать причину своей возбужденности — он отозвал Сашу в сторону и что-то быстро зашептал ему на ухо, показывая рукой в сторону кордона. Там по тропинке от поселка к лесу шла женщина.

— Наверно, все ее знаете? — спросил Саша. — Это жена Садкова. Она недавно была у Никона дома. Давайте все вместе послушаем Никона и подумаем: может ли быть одним и тем же лицом Марк Апполонович и человек с желтым портфелем?

Никон со всеми подробностями пересказал подслушанный разговор между матерью и лесничихой, внимательно выслушал рассказ Лиды и решительно отрубил:

— Нет. Марк Апполонович должен быть старше лесника. А этот — совсем молодой.

Командир отряда задумался. Но, видно, ничего не придумал и неуверенно сказал:

— Что ж, подождем Захарку. Там посмотрим…

Но ребята не дождались Захарку. Тот не пришел из разведки, даже когда стемнело. Саша распустил отряд по домам, а сам, усевшись у окна так, чтобы его было видно издалека, решил дождаться Захарку во что бы то ни стало. Но ни он, ни спрятавшаяся за кустом сирени, сгорающая от любопытства Лида в тот день не дождались своего товарища.

8

Захарка видел все: и то, как на берегу Лиду дождался человек в шляпе, и то, как они дошли до кордона и вошли в избу. После этого он приказал Ваське лечь у ног, осторожно раздвинул кусты орешника и принялся терпеливо ждать. Прошло немного времени, и Лида появилась на дворовом крылечке вместе с длинноногой девчонкой ее лет. Потом Лида встала под дубом, недалеко от того места, где спрятались Захарка с Васькой. Захарка еле успел успокоить собаку, которая вскочила и ощетинилась, услышав треск сучьев под ногами Лиды. Давеча, получив задание сопровождать и охранять свою чересчур уж языкастую одноклассницу, он очень обрадовался, но встречаться с ней здесь не полагалось. И вообще… стеснялся ее Захарка.

Он до последнего слова слышал разговор девочек, которые сошлись под дубом. «Гм, спросила, как зовут собаку, — одобрил Лиду. — Для меня старается… Значит, Трезором зовут. Ладно…» Но позже, когда Лида сама уговорила племянницу лесника пойти за ягодами, он укорил ее. Разве можно идти за какими-то ягодами, когда к леснику вдруг заявился чужой человек? Но что с ней поделаешь — девчонка и есть девчонка: не сообразит сама, раз в отряде не наказали. А с другой стороны, пусть ее ходит, может, еще чего вызнает у Риммы. За этим же, в шляпе, он сам последит. За это его никто не поругает. Лида в поселок и сама хорошо дойдет, а последить за незнакомцем наверняка будет полезнее.

Вот почему Захарка даже с места не сдвинулся, когда Лида с Риммой пошли по тропинке к лесу и скрылись в чаще. Наоборот, он устроился в кустах поудобнее и начал следить за кордоном, не спуская глаз. «Посмотрим, что ты за ученый, — подумал, усмехнувшись. — Одним своим желтым портфелем меня не проведешь…»

Из слов Риммы он понял, что хромой Фрол и приезжий «ученый» собираются идти на делянку старого дубняка. Места тамошние Захарка знает, так что проследить за ними будет нетрудно. Только бы Трезора не взял с собой Садков. Тогда собака быстро почует, что за ними крадутся. Да и Ваську труднее будет сдержать.

Увидев, что лесник и человек в шляпе вышли из кордона одни, Захарка вздохнул облегченно. Теперь все должно быть нормально!..

От радости ему захотелось приласкать недвижно лежащего у ног Ваську — он пригнулся к нему, потрепал за уши и чуть не переступил с ноги на ногу. Еле перевел дыхание — лесник и его «гость» как раз проходили почти рядом! Но вот они завернули за ближние к кордону деревья, Захарка дернул Ваську за ухо и сказал вполголоса:

— Ну, пора и нам с тобой двигаться в путь… Только уж давай как можно осторожнее, ладно?

В лесах, полукольцом окружающих поселок, несколько делянок дубняка. Пройдя вслед за лесником и молодым «ученым» с километр, Захарка понял, что те направляются «делянке у оврага с пугающим названием Бездонный. Он уже не раз бывал около громадных дубов, стоящих на берегу оврага. А к самому большому из них, который называют «дубом Пугачева», они в прошлом году ходили всем классом. Он такой толщины, что еле-еле обхватили его семеро…

Солнце поднялось в самый зенит. В дневной жаре все меньше голосов — птицы, зверье и всякая другая живность попряталась под листья, в норки, траву, как можно дальше от палящих лучей.

Вот и Захарка добрался до Бездонного оврага. Лесник водит человека с желтыми портфелем от одного дуба к другому, что-то показывает и объясняет, размахивая руками. Приезжий, то и дело снимая шляпу, задирает голову и восхищенно цокает языком; тыча пальцем, пересчитывает зачем-то самые крупные сучья на стволах; вытаскивает из портфеля рулетку и измеряет окружность деревьев; присаживается на пенек, вынимает из кармана блокнот и торопливо что-то записывает.

Все это Захарка наблюдал, лежа вместе со своим четвероногим другом под стволом старой липы, сваленной молнией. Как раз здесь, под стволом, будто специально для них, была небольшая яма, и было мудрено даже с десяти-пятнадцати метров заметить одетого во все темное мальчика и дымчатого цвета собаку.

Следя за уверенными действиями молодого ученого, Захарка в одно время даже засомневался: может, он действительно приехал к Садкову из научного института? Уж больно он не походил на человека, тайно приехавшего для темных дел! Да и с лесником он, по-видимому, и вправду говорит только о дубах.

Но сомнения эти продлились недолго. Увидев, что Садков и приезжий направились в их сторону, Захарка торопливо накрылся и Ваську прикрыл широкими листьями папоротника. Он просто не предусмотрел, что те, надумав возвращаться, могут пройти прямо около них.

Вот уже стал слышен и разговор приближающихся мужчин. Приезжий, дойдя до упавшей липы, вдруг остановился, заглянул в овраг и отшатнулся.

— Ой, ну и глубина! — прозвучал его удивленный голос.

— Потому его и назвали Бездонным, — ответил лесник. — Свались в него спьяну аль ночью — и не мечтай остаться в живых. Легенда тут ходит, будто местные чуваши, воевавшие вместе с Пугачевым, потом в этом овраге прятались…

— Во-он как! — опять удивился приезжий.

Они с минуту помолчали, и вдруг молодой ученый предложил:

— Закурим, Фрол Сидорч?

— Спасибо. Десять лет, как бросил баловаться.

— А я хотел угостить вас табачком из Гродно…

— Ка-а… каким табачком? — вдруг охрипшим голосом переспросил лесник.

— Не надо так волноваться, Садков, — спокойно сказал «ученый». — Я же внятно сказал: табаком из Гродно. Или ты уже забыл его вкус?

— Не забыл, только у меня… трубка треснула, — тяжело дыша, ответил Садков.

Услышав, что разговор перешел на треснутую трубку, Захарка весь насторожился. Сердце застучало в груди быстро-быстро. Нет, не ошибся он, выходит, оставив Лиду и взявшись следить за этим приезжим!.. А через минуту он сообразил, что разговор о куреве и трубке не что иное, как пароль связи с хромым Фролом.

— Интересно, и у меня тоже трубка треснутая, — пробормотал «ученый» как бы самому себе.

Вжавшемуся в землю Захарке нельзя было даже пошевелиться, не то, чтобы поднять голову и посмотреть, что делают разговаривающие, и поэтому он не видел, как приезжий вертит в руках две совершенно одинаковые трубки.

— Когда приедет Марк Апполоныч? — спросил Садков.

— Через неделю.

— А я его ждал через два дня.

— Он ненадолго задержится в Москве…

— Вон что… Ну, товарищ ученый, — совсем уже успокоенно сказал лесник, — давайте топать поближе к дому. Не то, сами знаете, поле видит, а лес слышит.

— Ну и трус же ты, оказывается, лесник. Какой черт может услышать нас в такой дыре!

Их голоса стали удаляться. Захарка приподнял голову и не поверил глазам, увидев, что творилось между лесником и его «гостем» на тропинке. Он невольно вскочил на ноги. Лесник, несмотря на свои годы и хромоту, вдруг проворно прыгнул на приезжего, идущего чуть впереди, и обеими руками схватил его за шею. Они вместе упали на землю и покатились одним клубком к самому краю обрыва — вот-вот сорвутся в Бездонный…

От волнения Захарка задел ногой Ваську. Тот принял это за команду и прыжком с места кинулся к сцепившимся мужчинам. А Садков и «научный сотрудник» в это время уже были у куста черемухи, растущей на самом краю обрыва… Поняв, что им грозит, разжали руки, вскочили на ноги. И тут же увидели, что на них, оскалив пасть, летит здоровенный лохматый пес. На их счастье, сверху донесся громкий мальчишеский голос:

— Васька-а! Назад!

Нет, не зря ребята прозвали Захарку «собачьим другом». Услышав его слова, Васька застопорил так, словно его придержали на бечевке, захрипел и, сев на задние лапы, уставился на растерявшихся мужчин.

— Ну и собака же у тебя! — сказал молодой, поднимая с земли шляпу. — Как слушается тебя, а?!

— Ладно еще перестали драться, — буркнул Захарка, подходя ближе. — Мой Васька терпеть не может драчунов.

— Оно и видать, — пробормотал Садков, со страхом и ненавистью поглядывая на своего знакомого. — Чуток осталось, чтобы разорвать нас…

Человек в шляпе сунул руку в карман и неожиданно весело засмеялся.

— Значит, твой Васька принял нас за драчунов? Это вон Фрол Сидорч вдруг споткнулся, я хотел его придержать, да упали оба. Ладно еще на куст этот наткнулись, не то бы… Видал, какая там глубина? Иди сюда, мальчик, посмотри сам…

— Я этот Бездонный весь облазил, знаю, — как можно спокойнее ответил Захарка. — Да и некогда мне, меня вон там ребята ждут…

— Ступай, мальчик, ступай. Большое спасибо тебе — спас ты нас от беды, — хрипло выдавил из себя Садков, не сводя глаз с молодого человека.

— Пошли, Васька!

Захарка повернулся и зашагал по тропинке, изо всех сил стараясь не оглянуться. Потом припустился бегом, нырнул в чащу и затаился, прижавшись лицом к шее верного своего друга. «Ни за что не спущу с вас сегодня глаз, будь что будет», — решил он про себя.

9

Утром весь отряд снова был в сборе. Ребята в мертвой тишине выслушали рассказ Захарки. Только Лида сначала беспокойно возилась, а услышав, что Захарка следил за ней, покраснела, как мак, но дальнейший его рассказ захватил и ее, она тоже сидела, не шевелясь.

— Вот, видала? — повернулся к ней Ромаш, — а ты вчера вон как старалась защищать своего «ученого»!

Лида не нашлась, что ответить, только виновато заглянула в глаза Захарки. Тому показалось, что ее большие синие глаза просят: «Ну, помоги хоть ты, уж очень непохож был тот «ученый» на плохого человека». Но он ничего не сказал ей, а повернулся к Ромашу и заговорил торопливее, чем обычно:

— Тут, наверно, нет ее вины, Ромаш. Не заговори он у Бездонного оврага о треснутой трубке, я бы тоже принял его за ученого. Не стану скрывать: до этого я совсем было начал думать, что зря потратил время, выслеживая их…

— Захарка, — заговорил Саша, — а ты не ошибся, что лесник сам напал на него?

— Своими глазами видел. Поэтому и пришлось до полночи просидеть около кордона…

Оказывается, человек с желтым портфелем ушел от Садкова только под вечер. Ушел в сторону станции. А потом мимо куста, в который залезли Захарка с Васькой, прошла Римма. Захарка надумал было даже выйти к ней, — возможно, Римма что-нибудь да слышала из дальнейшего разговора лесника и приезжего, — но побоялся, что Римма, увидев его с собакой, перепугается и поднимет шум-гам.

— По-моему, — сказал Захарка, оглядев товарищей, — нам надо лучше организовать слежку за кордоном.

— Правильно, — осмелилась наконец заговорить и Лида. — Надо обязательно узнать, кто он такой, этот «ученый» с желтым портфелем… Простите меня, ребята, не сообразила я вчера…

— Они с Садковым вечером выходили во двор, — вспомнил Захарка еще. — Зашли в сарай, открыли там крышку погреба, что-то смотрели…

— А собака лесника тебя не почуяла? — спросил Ромаш.

— Как же иначе? — блеснул Захарка глазами и нежно погладил Ваську. — Собака она и есть собака. Но при мне она больше и не подумает залаять на вас.

— Неужто и познакомиться успел?! — раскрыли рты ребята.

— Ага, — усмехнулся Захарка. — Только о секрете не расспрашивайте, все равно не открою. А Трезор больше для нас не опасен.

— Ну и молодец же ты! — восхищенно хлопнул его по спине Скульптор. — А я вот… ничего до сих пор не сделал. Никак не удается увидеть эту их треснутую трубку.

— Ладно уж, Митя, — успокоил его Саша. — Мы же так знаем, что ты мог бы сделать точную копию трубки. Не ты же виноват, что операция «Треструб» идет кувырком. Давайте-ка лучше, пока все здесь, обсудим план дальнейших действий.

Ребята вспомнили все, что было на кордоне за последние дни, сравнили услышанное Никоном от жены лесника и рассказы Лиды с Захаркой, не забыли и подробности проводов лесником неизвестного в плаще.

Горячее обсуждение оборвал Гена-или-Гера, выставленный в дозор с биноклем, который им подарил приехавший в отпуск дядя, офицер Черноморского Флота.

— Ребята! — выдохнул дозорный, подбегая к ним. — В сторону кордона идут люди с чемоданами!

— Откуда?

— От станции!

В одно мгновение весь отряд оказался на вершине горы. Гена-или-Гера отнял от глаз бинокль и отдал Саше.

— Во-он они, недавно отошли от станции, — указал в сторону вокзала.

Саша разглядел их сразу — сквозь бинокль казалось, что они почти рядом. В одном из них Саша узнал того мужчину с колючими глазами, которого Садков с такими предосторожностями посадил на московский поезд. Чемодан в его руках, видимо, довольно-таки тяжелый — хозяин несет его, заметно согнувшись. А другой, высокий и худущий, как жердь, идет чуть впереди, посматривая по сторонам. В руке у него туго набитая чем-то сумка. «Что же это за люди? С какой целью идут они к Садкову? — одна за другой понеслись мысли в голове Саши. — Почему Садков проводил тогда этого, с чемоданом, с такими предосторожностями? А кто был вчерашний гость и почему Садков напал на него в безлюдном месте у Бездонного оврага? Не прав ли был Ромаш, предлагая сразу же позвонить в милицию? Что, если они в самом деле настоящие враги, а не просто воры?..»

Наконец Саша пожалел нетерпеливо топчущихся вокруг него ребят — передал им бинокль. Все по очереди посмотрели на мужчин, идущих от станции к лесу. Из разговора между лесником и «ученым», подслушанного Захаркой, ребята знали, что хромой Фрол сегодня не ждет гостей. Поэтому приезжих никто не встречал на станции.

Командира отряда вдруг озарило. Он рывком взял из рук Никона бинокль и еще раз посмотрел на дальнюю дорогу.

— Вот что, — сказал, повернувшись к притихшим ребятам. — До кордона им шагать еще самое малое три километра. За это время нам надо успеть кое-что сделать…

Скоро отряд разделился на три части. Одна группа во главе с Ромашем бросилась к мостику, перебежала его и скрылась за ближними деревьями. Саша с Захаркой — и, конечно, его неразлучный Васька прямиком направились к кордону. В дозоре на горе по-прежнему остались Гена и Гера с биноклем.

А из трубы кордона вдруг поднялся густой черный дым.

10

Саша своими глазами увидел, как действительно быстро может сдружиться с собаками Захарка. Перейдя через овраг и добежав до садковского сарая, они отдышались, потом присели на корточки и заглянули сквозь щель во двор кордона. Похоже, что здесь сегодня и вправду не ждут гостей: мохнатый пес спокойно позевывает в тени у ворот, у клети ковыряются в мусоре куры, на жерди, положенной на колодец и забор, сушатся платья и платки.

— А здесь нас быстро могут заметить, — шепнул Саша. — Давай спрячемся в сарае, а?

Захарка кивнул головой: согласен.

— Но собака… — кивнул в сторону ворот Саша.

— Я ее сейчас!..

Захарка обернулся и, глядя на Ваську, который лежал под кустом орешника и не сводил глаз с хозяина, поднес палец к губам — дал знать, что надо лежать тихо и не двигаться. Потом сунул два пальца в рот и тихо-тихо присвистнул. Трезор тут же вскочил на ноги, повернулся к сараю и оскалил зубы. Но не успел он залаять — свист повторился, еще тише и чуточку протяжнее. Трезор, только что стрункой поднявший было уши, сразу же опустил их и, помахивая хвостом, побежал к забору. Тут он остановился и, совсем забыв о своих обязанностях сторожа, уставился на ребят. Захарка присвистнул еще — уже совсем тихо, еле слышно, но зато нежно и протяжно, словно не спеша провел смычком по струнам скрипки. Трезор теперь не выдержал, ткнулся прямо в руки Захарки и начал ласкаться.

— Все, можно забираться в сарай! — прошептал Захарка, глядя на покоренную собаку.

— А не тронет? — спросил Саша, совершенно потрясенный колдовством товарища.

— И не пикнет, — твердо заверил Захарка.

Мужчины с чемоданом и сумкой должны подойти уже вот-вот, поэтому ребята не стали мешкать — пролезли в щель и кинулись к двери сарая. Но перед тем, как закрыть ее за собой, Захарка опять тихо присвистнул и, когда Трезор подбежал к нему, властно потрепал его за шею, что-то прошептал на ухо. Собака, глядя мальчику в глаза, жалобно поскулила и, повернувшись, медленно пошла назад, к воротам. Но не успела успокоиться, как снова почуяла что-то, насторожила уши и повернулась к крыльцу.

Из трубы кордона по-прежнему валил черный дым…

Вдруг Трезор залаял громко, злобно. Вышедшая на крыльцо с ведром в руках Римма попыталась успокоить его, но поняла, что это ей не удастся, и, не обращая внимания, что тот уже как бешеный забегал у ворот, зачерпнула из колодца воды и зашла в избу. Вот дверь хлопнула снова, и во двор вышел сам лесник. Он ругнул собаку, но когда та прямо при хозяине начала свирепеть еще сильнее, привязал ее на цепь, потом, словно не желая видеть, как она беснуется, загнал в конуру, захлопнул дверцу и завернул вертушку. Оттуда собачий голос зазвучал жалобно и просительно.

Ребята не дыша следили за Садковым.

А тот внимательно оглядел двор, открыл ворота и исчез из глаз. Прозвучали мужские голоса, топанье ног по ступенькам. Ребята не успели огорчиться, что не сумели разглядеть приезжих получше, как дверь дворового крылечка распахнулась, и трое мужчин предстали перед ними всего метрах в двадцати.

— И в избу не зашли! — удивленно прошептал Захарка.

— Наверно, помыться хотят — дорога-то пыльная, — сказал Саша.

— Посмотрим…

Но у приезжих, по-видимому, и в мыслях нет идти к колодцу. Стоят и о чем-то вполголоса переговариваются. Теперь-то уж ребята разглядели их по-настоящему. Тот, что в шляпе, помоложе, то и дело посматривает на пожилого. Первого Саша узнал еще там, на горе — за ним-то и следили они с Ромашем на вокзале. Только держит он себя сейчас по-другому: стоит, не ставя чемодан на землю, чуть в сторонке и выжидательно заглядывает в глаза высокому. А тот, вытащив из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб и начал что-то строго выговаривать Садкову. Наконец, они, видимо, о чем-то договорились. Вместо того, чтобы пригласить приехавших издалека гостей в дом, лесник указал им рукой на сарай.

— Они же сюда собираются! — ахнул Саша. — Что же делать-то будем?!.

Лесник, Марк Апполонович (ребята уже не сомневались, что он и есть худощавый) и третий с чемоданом тронулись к сараю.

— Захарка, смотри!..

Вбежав в сарай и сразу же принявшись высматривать происходящее во дворе, ребята и не разглядели всего, что тут имеется. Правда, Саша, когда открывал дверь, успел заметить, что в другом конце сарая к стенке приставлена лестница, вероятно, ведущая на сеновал. Теперь-то он и указывал на нее.

— Айда скорее!

Мальчишки друг за другом взлетели по лестнице вверх. Сеновал был большой, прячься хоть всем отрядом, и что самое хорошее — тут была большая куча прошлогодней соломы. Ребята нырнули в нее и быстро зарылись с головой.

— Саша… А, Саш, слышишь? — зашептал Захарка.

— Слышу.

— А вдруг они сюда поднимутся?

— Да ладно уж, молчи!..

Садков, видимо, подвел приезжих к погребу — голоса раздались прямо под ребятами. А они не то, чтобы шевельнуться, даже дыхание затаили.

— Они напали на наш след еще до Москвы, — сказал густой сильный голос. Это, по всему, Марк Апполонович! — Такие нам петли пришлось выделывать на такси, чтобы добраться с Белорусского вокзала до Казанского, — кошмар один… Совсем подумали было, что оторвались от них, ан нет…

— Выходит, они знают и то, что вы теперя здесь? — спросил Садков.

— Э-э, нет. Не на тех они напали!.. До Арзамаса мы не заметили ничего опасного. Совсем уже было вздохнули свободно, но вдруг в Шумерле…

— Что в Шумерле? — торопливо переспросил Садков.

На этот раз прозвучал третий голос, — видимо, заговорил давний «знакомый» Саши.

— В Шумерле я, воспользовавшись остановкой, вышел на перрон, спросил у девчонок, продающих ягоды, о ближнем ларьке. Потом прошел по дощатому тротуару за вокзал и подошел к деревянному гастроному. Но не я один, оказывается, искал эту лавочку — прямо за мной к ней подошли еще двое. И один из них оказался как раз тем парнем, что сидел в нашем купе и всю дорогу от Москвы играл в шахматы с одним интеллигентного вида гражданином. Надо же такому случиться: именно тот же гражданин, именно в Шумерле и именно в том же гастрономе возымел желание приобрести водочки…

Марк Апполонович не дал ему договорить.

— Одним словом, — сказал он, — мы со всеми предосторожностями «исчезли» из поезда не в Канаше, а гораздо позже, в Тюрлемах. А оттуда — автобусом. Но уверенности, что оторвались окончательно, у меня все же нет.

— Выходит… выходит, и за моим домом могут следить! — сдавленно прохрипел Садков.

— Ну, ты не труби тревогу раньше времени, — поспешил успокоить его Марк Апполонович. — Мы у тебя долго не задержимся. Скажи, через этот лес можно выйти на Канашское шоссе?

— На Канашское шоссе? — все так же хрипло переспросил лесник.

— Да. Чтобы не возвращаться в город, а выйти прямо на шоссе. Есть такая возможность?

Садков почему-то не ответил сразу. Видимо, задумался. В это время на облупившийся от загара нос Захарки, ждавшего ответа лесника, затаив дыхание, заползла какая-то букашка. Он высунул язык, согнул его вверх и, дунув по нему, сбил ее с носа. Но в том месте, где проползла проклятая букашка, нос сильно зачесался. Захарка, замирая от осторожности, почесал его мизинцем и тут же понял, что его ждет еще большая беда — ему страшно захотелось чихнуть. Захарка намертво прикусил нижнюю губу…

— Пешком придется топать, — сказал внизу Садков.

— Ладно, — согласился Марк Апполонович. — Нам придется менять план действий, поэтому мы только переночуем у тебя и тронемся дальше.

— Ну, свое уж сами знаете, — тихо ответил лесник. — А теперича идемте в дом…

— Постой! — остановил его Марк Апполонович. Голос его сделался жестким. — А если случится что, начнут тебя допрашивать — чтобы ни-ни!.. Понял? Не то придется вспомнить гродненские грехи. И прощай тогда твоя тихая жизнь в этом райском уголке!..

Меж разговором внизу, видно, прятали вещи приезжих: скрипнула дверь конюшни, щелкнул замок, «Ах, ушли бы, вышли бы отсюда поскорее! — мельтешило в голове Захарки. — Если чихну, когда они здесь, все погублю… И ребята мне никогда не простят…» Внизу почему-то начали говорить шепотом. А Захарка уже не мог терпеть. Сразу взмокший от напряжения, он с отчаянием потянулся к товарищу.

— Саша… я…

Но договорить не успел — на весь сарай прозвучало отчаянное:

— А-апчхи!..

11

— Кто-то чихнул? — донесся снизу взволнованный голос Марка Апполоновича. — Слышали?

— Точно, — ответил голос молодого. — Вон там, в конюшне.

Снова звякнул замок, скрипнула дверь конюшни. Потом чиркнула спичка и удивленный голос сказал:

— Что за чертовщина! Здесь никого нет!

Может быть, никто и не обратил бы внимания на лестницу, ведущую на сеновал, но Захарка раз за разом звонко чихнул еще. И тут же голос молодого проревел на весь сарай:

— Он там, наверху!

Под его ногами заскрипели нижние перекладинки лестницы. Захарка уже понял, что сбежать отсюда им не удастся. Поэтому он шепнул товарищу, чтобы тот лежал тихо, и вылез из-под соломы. Нарочно громко шурша, закидал Сашу еще лучше и, смело продолжая чихать, подполз к люку и свесил ноги вниз.

Поднимавшийся снизу, увидев над головой детские ноги, схватил их руками и сильно дернул вниз. Захарка чуть не загремел с двухметровой высоты, но успел схватиться за край навеса.

— Ой, дяденька! — заныл он, лихорадочно обдумывая, что бы наврать им там, внизу. — Не дергайте так, я сам спущусь… — Захарка, так не любивший говорить лишнего, понял, что теперь ему не придется жалеть свой язык. Будешь говорить, еле выдавливая слова, — там, внизу, никто ему не поверит. Да еще поднимутся на сеновал и все там перешарят. Тогда и Саша попадется в их лапы… Нет-нет, ему во что бы то ни стало надо оставить на свободе командира отряда. Но как их обмануть, что наговорить?

Его жалобное нытье, видимо, немного успокоило того, который стоял на лестнице. То ли он принял Захарку за сына кого-то из родственников лесника, то ли еще что, но выпустил ноги мальчика, спрыгнул на землю и гаркнул:

— Давай, спускайся сюда, червяк!

Захарка, спускаясь по лестнице, вдруг вспомнил, как вчера, когда он сидел в кустах за кордоном, к нему прибежал маленький дымчатый котенок. «Ага! Идея! — обрадовался он спасительной мысли. — Только бы не сбиться, не напутать чего-нибудь…»

Он медленно спускался по лестнице и все чихал и чихал, выигрывая время.

— Что — муха, что ли, залезла в нос, задыхаешься! — сразу же схватил его за руку тот, что помоложе. — Ну-ка, пойдем на свет, посмотрим, кто ты есть!

Захарка не стал сопротивляться, но все же горячо зашептал ему:

— Вы, дяденька, не говорите дедушке Садкову, ладно? Я, честно, не за яйцами залез на сеновал. Вот, смотрите — пустые карманы. — Захарка похлопал себя по карману. — Не то он меня запросто за уши оттаскает. Я ведь туда из-за котенка попал. Серенький такой…

Человек в шляпе молча ткнул его кулаком в спину, и Захарка, весь помятый, в соломе, предстал перед Садковым и высоким худым человеком с птичьими, навыкате, глазами.

— Вот он!

Захарка скривил губы, будто собираясь заплакать, и опять звонко чихнул. Но тот, не обращая внимания на весь его жалкий вид, сразу же схватил за ухо и сильно дернул.

— А ну, скажи — кто ты? Зачем туда залез?

От острой боли Захарка на миг забыл не только о вчерашнего котенке, но и, вообще, все на свете слова. Но привело его в чувство, как ни странно, как раз то, что жесткие пальцы Марка Апполоновича сжали ухо еще сильнее.

— Говори! А не то оторву ухо напрочь!

Захарка с мольбой посмотрел на Садкова.

— Я… я не хотел воровать яйца… Увидел в лесу котенка, серенького… вот и… хотел унести домой… Погнался за ним, а он… на сарай… Я… очень люблю котят…

Заметив, как сочувственно смотрит на него лесник, Захарка чуточку осмелел.

— Я… побежал за ним в сарай, а тут собака ваша залаяла… И вы сами вышли… Я спрятался на сеновале, а тут вы в сарай пришли, — повернулся он к мужчине, который все еще и не думал отпускать его ухо. — Простите меня, дедушка Садков, я больше и близко не подойду к кордону!..

— А где же твой котенок, черт возьми?! — чуть ослабив пальцы, спросил Марк Апполонович.

— Убежал, в щелку выскочил… Не успел я его поймать…

— Марк Апполонович, — заговорил вдруг лесник, — мальчишка-то, видать, не врет. Я тоже видел, бродил тут какой-то котенок. То ль с поселку кто сюда его подбросил… Ладно уж, пущай идет себе домой. Мальчонка-то, похоже, не из воришек. А ты запомни все…. И чтоб забыл, как по чужим сараям лазить!

Захарка, не ждавший, что все обернется так хорошо, горячо поклялся:

— Ни ногой больше на чужой двор!

Но Марк Апполонович холодно засмеялся и оттолкнул Захарку к двери сарая. А сам повернулся к леснику и отрезал:

— Слишком ты легко веришь людям, Садков! А если он слышал весь наш разговор?.. Знаю я этих пионеров: через час из-за него сюда заявится милиция! Так ведь, а?

— Не понимаю, о чем вы… — пробормотал Захарка, потирая горящее ухо. — Откуда мне знать, о чем вы говорили…

— Серж, — окликнул спутника Марк Апполонович, — ты все хорошо проверил на сарае?

— Этот сопляк сам оттуда спустился.

— Сейчас же проверь все как следует. Может, он там не один сидел? Как бы нам из-за сопляков таких не залететь…

Захарка, стоя у двери, еле сдерживал дрожь в коленях. Пропало… Все пропало! Уж теперь-то Саша знал, что об этих людях надо срочно сообщить куда следует. И вот… если его найдут!.. Но что это? Лесник и человек в шляпе вышли из сарая одни! Вот они подошли к Марку Апполоновичу, что-то сказали ему. Захарка заметил, что лесник посматривает на него подбадривающе — ничего, мол, не бойся, все будет нормально! — но Марк Апполонович снова взялся за свое:

— Говори, кто тебя подослал?

Даже по тому, как нервно допрашивали его эти чужие люди, Захарка понимал, что они боятся его больше, чем он их. Поэтому он постепенно успокоился и на все вопросы твердо отвечал: «Не понимаю», «Не знаю», «Не слышал», «Погнался за котенком». У Сержа быстро лопнуло терпение — он рванул из кармана моток тонкой веревки.

— Нет, — остановил его Марк Апполонович. — Не станем «мочить» руки. Но и его не выпустим. Вон погреб. Придется тебе придержать его там пару суток, Садков.

Лесник явно не обрадовался такому выходу из положения.

— Так мне же придется держать ответ, — буркнул он. — Безвинного мальца на двое суток в погреб… За это по головке не погладят.

— Э-э, не городи чепуху, — скривил в усмешке губы Марк Апполонович. — Ты его запрячешь в погреб за воровство. Никто не осудит за то, что ты накажешь воришку, забравшегося на твой сарай. А для убедительности бросим ему в погреб несколько яиц…

Когда его заталкивали в сырой погреб, Захарка сопротивлялся лишь для виду. Не будут же они все время торчать около сарая, когда-нибудь да зайдут в избу. И наконец-то Саше удастся слезть с сеновала, выскочить из сарая и сигануть через забор. Тогда будет видно, сколько суток придется Захарке просидеть в погребе. Там все прояснится.

Саша, лежа в соломе, хорошо слышал, как после расправы с Захаркой чужие люди вышли из сарая, громко хлопнув дверью. Как давеча Захарку замучило чиханье, у него тоже начало нестерпимо щипать в горле. Так хотелось откашляться!.. Но он терпел. И все же последние слова, донесшиеся снизу, заставили его вздрогнуть.

— Перекусим немного, Серж, отдохнем чуток и — в путь. Напрямик через лес. Направимся к югу, через Алатырь.

— Уж больно скоро, — сказал Садков, будто жалея, что гости не хотят даже переночевать у него.

— Некогда. В нашем деле, как и у саперов, ошибаются только однажды. А у меня что-то душа не на месте. Старый волк издали чует опасность…

Голоса удалились. Вдалеке стукнула дверца, и все смолкло. «Скорее выручить Захарку и — в город! Этих ни за что нельзя выпустить за здорово живешь. А самим нам с ними не справиться…» Саша слетел с сеновала и припал к люку погреба.

— Захарка! — прошептал в щель.

— Это ты, Саша? — раздалось снизу.

— Давай, выходи скорее! — Саша лихорадочно освободил защелку и рванул на себя крышку.

— Ты, Саш, беги, куда надо, без меня! Не то увидят они, что меня нет, и сразу заметут следы. А я пока…

— Выходи, говорят тебе! — прикрикнул на него Саша, хотя и понимал, что Захарка рассуждает правильно. Но бросить здесь товарища он не мог. — Все равно не успеют уйти далеко!

Но не суждено было сбыться ни тому, ни другому. Только начал было Саша помогать Захарке вылезать из погреба, как дверь сарая распахнулась и чужой в шляпе одним-двумя прыжками очутился около них. Он пинком опрокинул Сашу в холодную пасть погреба и тут же захлопнул крышку.

— То-то, змееныши! Я так и подумал: чего это он больно уж легко залез в погреб! — хохотнул, издеваясь. — Но теперь все — свершилась ваша судьба. Можете выбраться лишь с божьей помощью, не выпущу вас отсюда!

Падая в темную глубину погреба, Саша столкнулся с Захаркой, и они оба оказались на сырой земле.

— Сильно я тебя зашиб, Захарка? — первым пришел в себя Саша.

— Фу-у… Прямо в лоб… Аж на ногах не устоял, — откликнулся тот, приподнимаясь. — А с тобой ничего?

Саша недоверчиво ощупал себя: нет, ничего особенного. Только нога горела чуть ниже колена. Удачно же он грохнулся!

— Кожу, видно, немножко ободрал на ноге, а так — ничего…

— Вот так положеньице! — по-взрослому выразился Захарка, поднявшись по лесенке и потолкав крышку. — Неужто этот «шляпа» нас так и не выпустит?

Глаза постепенно привыкали к темноте. На одной доске крышки погреба, оказывается, вылетел сучок — хоть и немного, да помогал даже слабый луч света, падающий сквозь дырку. Друзья отыскали у стенки погреба место посуше и сели, тесно прижавшись друг к другу.

— Ну, понял, кто они такие?

— Нет, мне кажется, они еще пострашнее. Слышал, как убегали из Москвы? А Садкову грозили, что расскажут про Гродно. Ты же знаешь — в Гродно во время войны были фашисты…

— Что, что? — Захарка не уловил связи между войной, Гродно и приезжими.

— Ну, читал, наверно: в Гродно были и партизаны, и предатели…

— И…

— …мне кажется, что эти садковские «гости»… Что они как раз из тех…

Саша не успел договорить: сверху послышались царапанье и жалобное поскуливание.

— Васька!

— Не может быть! — не поверил Саша.

— Я так и знал, что он все равно почувствует, где мы… — Захарка быстро влез по лесенке наверх, негромко позвал Ваську и приказал молчать. Тот сразу замолк. — Держать его здесь нельзя… Слушай, Саш, как по-твоему, долго мы здесь просидим?

— А ты не слышал, что сказал этот, в шляпе?

— Может, он нарочно? Чтобы попугать…

— Нет, теперь они точно знают, что мы подслушивали их разговор. Так что пощады не жди.

— Неужто всю ночь нам тут сидеть?

— Сегодня уж точно не выпустят. Да и некому будет: лесник-то их на шоссе поведет.

— Значит, решено. Сейчас я пошлю Ваську домой, он дождется с работы брата и тут же приведет его сюда. Ночевать здесь не будем. Понял?

— Ну, и собака же у тебя, Захарка!.. — Саша все еще никак не мог поверить до конца, что можно так выучить собак. — Но как ты его пошлешь домой?

— А-а, это легче всего!

Захарка снова позвал Ваську, властно сказал: «Домой!» — и хлопнул три раза руками. Васька жалобно заскулил, словно не желая слушаться и понимать, но, услышав приказ еще раз, рванулся назад, видимо, так резко, что даже ребята услышали, как зашуршали под его лапами листья и трава.

Все это немного успокоило ребят. Они опять сели, прижавшись друг к другу, и принялись ждать. Больше им ничего не оставалось…

Ранка на ноге у Саши саднила все сильнее. Потирая ее, Саша тяжело задумался. Самое обидное было то, что основным виновником всего случившегося был он, командир отряда. Согласись он с самого начала с Ромашем, сообщи они в милицию, что на кордоне у лесника появился подозрительный человек, — все бы сложилось иначе. Как на грех, именно в это время в поселке не оказалось ни классного руководителя, ни пионервожатого. Уж с ними-то Саша сразу бы поделился своими мыслями — он знает, что те не стали бы высмеивать их, а выслушали бы и заинтересовались… Но неужели он ошибся сегодня, не побежав сразу звонить в милицию, а решив своими силами выследить незваных гостей? А если бы сегодняшняя операция закончилась успешно?.. Если бы Захарка не расчихался вдруг на сеновале, они нормально выбрались бы из сарая и сообщили в милицию, уже твердо зная, кто заявился к леснику. И зачем это чиханье напало на Захарку так не вовремя? Что теперь будет? Захаркин брат прибежит сюда только к вечеру, а «гости» лесника за это время уже далеко будут. Попробуй найди их потом! По шоссе можно уехать на любой попутной машине, куда хочешь. Можно и в Канаш, и в Алатырь, и даже в Казань. А если на самолете, так можно и за Урал перелететь!.. Садкова они, конечно, обманули, сказав, что тронутся на юг. Будут они докладывать об этом — как же! Наоборот, все сделают, чтобы обмануть…

— Саша! — позвал друга Захарка.

— Что?

— Интересно, что сейчас делают ребята, а?

— И правда! Мы совсем забыли о них!

— Ты ведь велел Ромашу и Лидке проследить за ним до самого кордона, да?

— Ага.

— Значит, они сейчас…

— Точно. Они сейчас где-то рядом. Наверняка беспокоятся, что нас нигде не видно. Вот увидишь — обязательно что-нибудь придумают. Лидка, чую, пойдет прямо в дом, к Римме. А та должна из разговора мужчин услышать, что в погреб каких-то мальчишек заперли…

— Да нет, Лиду они сегодня не впустят в дом…

— А Лидка все равно найдет способ поговорить с Риммой! Зря, что ли, она у нас «Лидка-разбойница»?

— Ты думаешь, они выпустят Римму из дома? Дожидайся!

Они замолчали. Прислушались. Но ни откуда ни звука. Садков, видимо, и собаку не выпустил из конуры. От звенящей этой тишины было еще хуже: словно все вымерло вокруг. И не поймешь, сколько времени уже прошло в этом темном и сыром погребе.

— Захарка, а как ты относишься к Ромашу? Что-то никак я его не пойму.

— Правду сказать? Ведь вы с ним друзья…

— Говори, говори.

— Хвастунишка он, по-моему. Хотя… и не трус. Да и девчонок не любит…

— Да это он перед ними просто выгибается! Хорошо бы, хоть сегодня, сейчас не сцепились с Лидкой.

Захарка, не подумав о том, что Саша все равно не увидит, как он покраснел, опустил голову и пробормотал:

— Ну, Лидка-то ему не поддастся…

— Я ведь не ожидал, что все так получится, потому ничего и не подсказал Ромашу, что и когда придется сделать. Сообразит ли он сам? — раскаивался Саша.

— Подождем — увидим…

Для того, кто очень ждет, и минуты кажутся долгими часами. Саша не мог больше выдержать сидения в этой плотной тишине, хотел подняться и, чуть не охнув, опустился на место. Пощупал остро занывшую ногу руками и почувствовал, что она начала опухать. Нет, видно, не только кожу поцарапал он, падая в погреб… Ко всему, очень захотелось есть. Но Саша промолчал и о боли в ноге, и о голоде. Раз Захарка молчит, значит, он, командир отряда, тем более не должен поддаваться.

Вдруг Захарка вскочил на ноги и взбежал по лесенке вверх. И уже оттуда спросил шепотом:

— Слышишь?

Саша сначала не услышал ничего особенного. Но вот и до его ушей дошло какое-то отдаленное жужжанье. Оно все усиливалось и вот превратилось в гуденье машины. И тут же в конуре громко залаял Трезор, кто-то ловко перемахнул через забор, топнулся на землю и пробежал по двору к дому. Чей-то голос властно прокричал, чтобы окружали кордон. Саша, не поверив собственным ушам, вскочил, забыв про ногу.

— Что там, Захарка?

— Крикнули, чтобы окружали кордон…

— Правда?!

После этого со двора довольно долго доносился лишь захлебывающийся лай собаки. А потом где-то совсем рядом раздались детские голоса.

— Саша-а! — сразу же узнали сидящие в погребе голос Ромаша.

— Захарка-а! — тоненько прозвучал тут же голос Лиды.

— Ребята-а!.. — заорал, не помня себя, Захарка.

Над погребом застучали, затопали, словно проходило стадо. Кто-то яростно громыхнул щеколдой, кто-то рванул крышку погреба и откинул ее в сторону.

— Выходите!

Когда Захарка очутился в объятиях ребят, Саша тоже рванулся вслед за ним вон из погреба, но тут острая боль пронзила ногу.

— Ой… я не могу… нога… — прошептал, встретившись глазами с склонившейся над ним Риммой, Саша и опустился на прежнее место.

— Саша ранен! — испуганно взвизгнула Лида.

Захарка и Ромаш с помощью девочек осторожно вытащили Сашу из погреба, вывели из сарая, усадили на бревно и захлопотали вокруг него. Командир не возражал, а молча обводил глазами друзей и улыбался. Смешнее всех выглядел Захарка: один глаз у него заплыл огромным синяком, он то и дело пытался приоткрыть его пальцами, но ничего из этого не получалось… Ай да Захарка! Ведь и не пикнул ни разу про свой глаз…

Римма быстро ощупала ногу Саши, потом что-то шепнула Ладе, и они, ловко проскочив сквозь дыру в заборе, зачем-то побежали в лес.

— Ну, рассказывайте…

— А мы все видели, — сразу же откликнулся Ромаш. — Вон с того дуба! — он показал на старый дуб, шатром раскинувшийся над кустами орешника. — Как они допрашивали Захарку, как потом снова затолкали его в сарай… Потом хотели было подползти к сараю…

— Зачем?

— Ну, чтобы поговорить, узнать, куда нам бежать, что делать. Только не успели. На крыльцо кордона вдруг выскочила Римма.

— Кто-кто?

— Да Римма же! Не успели мы придумать, что делать, а она уже прокралась вдоль забора и… бегом к поселку!

— Еле-еле догнали мы ее, — добавил Митя Карачкаров. — Девчонка, а так бегает!

— Догнать-то мы ее догнали, а она, как увидела нас, давай вырываться и драпать еще сильнее! А мы, дураки, не пускаем ее. Да и откуда нам было знать, куда она бежит?!

— Куда же она бежала?

— К телефону! Звонить в милицию! И знаешь, кто ее послал? Ни за что не угадаешь. Садков!

— Садков?!

— Ну да. Я и сам сначала не поверил своим ушам. Сразу подумал, что не-ет, не в госбезопасность звонить послал ее дядя, а к кому-нибудь из своих сообщников. Нас, думаю, не проведешь. Ну, Никона и Митю мы послали назад, следить за кордоном, а сами с Лидой помчались вместе с Риммой. Я сам набрал номер телефона, который Садков написал Римме на бумажке…

— И что?

— Ну, я сказал, откуда и по чьей просьбе звоню, и заявил, что о причине звонка могу доложить только самому главному их начальнику. В трубке тут же что-то щелкнуло, и прозвучал густой голос: «Полковник Морев слушает…».

— А минут через двадцать к лесу уже подкатили машины! — не удержался Митя.

В щели забора показались Лида и Римма. Подбежав к Саше, Римма принялась перевязывать его ногу какой-то широколистной травой, а Лида ею же начала натирать синяк под глазом Захарки.

— Глядите! — вдруг воскликнул Никон. — Ведут!..

Из дома лесника вышли двое незнакомых мужчин и встали по сторонам крыльца. Потом на ступеньках появились держащие руки за спиной и низко опустившие головы Марк Апполонович и тот, моложавый, в шляпе. За ними еще двое с пистолетами в руках… «Гостей» лесника посадили в машину, а один из тех, которые первыми появились на крыльце, прошел мимо ребят в сарай и вынес оттуда чемодан и сумку арестованных. Захарка, присмотревшись к нему, потрясенно прошептал:

— Ученый?.. Так он же только вчера схватился с лесником у оврага!.. Ничего не понимаю…

Тот тоже узнал Захарку и подошел к нему.

— А-а, салам, наш спаситель! Значит, и вчера ты следил за нами по получению отряда, а?

— Да…

— Постой, а где глаз-то так зашиб?

— В погребе…

— А у Саши вон растяжение, — вмешалась Лида. — Я же вам рассказала о нем. Он — наш командир!

— Так вот ты какой! — чекист пытливо посмотрел на Сашу. — Что же, будем знакомы, Саша… Ты, браток, потерпи пока. Сейчас мы доедем до города — сразу пришлю «Скорую помощь».

— Да уже ничего, проходит, — смущенно пробормотал Саша. — А вы… не можете сказать, кто они такие? — спросил, кивнув в сторону машины.

— О-о, страшные эти люди, браток! — Чекист сверкнул глазами, подумал о чем-то и добавил: — Тот, что постарше, больше двадцати лет скрывался от возмездия — он был полицаем в Гродно, служил фашистам, истязал наших людей. Потом впутал в свои грязные дела молодого, начал шантажировать Фрола Сидорыча, который когда-то совершил ошибку, согласившись работать конюхом при комендатуре…

— А вчера вы… — Захарка все топтался около чекиста. Очень ему хотелось узнать, что было вчера после того, как он лишился возможности подслушать разговор между лесником и «ученым».

— Ну, о вчерашнем могу рассказать все. Да ничего особенного и не было. Просто Фрол Сидорыч принял меня за посланца Марка Апполоновича, который решил скрыться от нас на время здесь, на кордоне. Ну, и решил избавиться от меня, столкнув в Бездонный овраг. Да ладно ты вовремя поспел со своей собакой… А потом мы с ним договорились, как будем встречать «гостей». Об их приезде он сообщит нам, затопив печь и подкинув в дрова что-нибудь такое, чтобы дым из трубы шел черный и видно было издалека. А когда придет время брать «гостей». Садков сообщит об этом как-нибудь дополнительно. Он послал Римму. Тут и вы как раз. Вот и все…

От ворот донесся гудок машины.

— Меня зовут, — сказал чекист. И крикнул леснику, безмолвно стоявшему на ступеньках крыльца: — Фрол Сидорыч! Вы покормите ребят, а то они, наверно, проголодались в погребе. Я через часок пришлю машину за Сашей.

— Дяденька, — остановил его Ромаш, — я хотел о трубке этой треснутой спросить…

— Да, вы правильно угадали. Пароль это был. И вообще — молодцы вы, ребята! До свиданья!

Чекист поднял чемодан, сумку и зашагал к воротам. Вскоре загудели машины, поднялась клубом пыль, и все стихло.

— Что ж, будем считать, что операция «Треструб» закончилась успешно, — тихо сказал Саша, поднявшись с помощью друзей на ноги.

Навстречу им шел лесник, широко улыбаясь и приглашая в дом.

Бескозырка

1

Прибежав с речки, Никон причесал перед зеркалом мокрые волосы, потом зашел на кухню и зажег керогаз — разогреть ужин. Стрелки часов уже перешли за пять, вот-вот с работы придет мать. Никон принес из колодца воды, наполнил чайник и сел тут же, на кухне, за книгу, которую начал читать еще вчера. Но что-то не читается ему сегодня. Вот он отодвинул книгу, подошел к окну и, распахнув его, выпустил надоедливо жужжащую муху. Постоял немного, глядя на безмолвно застывшую под окном яблоньку, и, вернувшись к столику, снова склонился над книгой. Но мысли все равно бродили где-то там, на улице, у речки, среди ребят.

Этим летом Никон совсем перестал дичиться их, чувствует себя среди них равным, держится свободно. Иногда они всей шумной ватагой идут в лес, смело заходят на кордон. Их там приветливо встречает лесник Фрол Сидорович Садков и то угостит чем-нибудь вкусненьким, то позовет пойти с ним на обход. Совсем изменился лесник с тех пор, как чекисты арестовали непрошеных «гостей» из далекого прибалтийского города, предателей, решивших укрыться на кордоне. Фрол Сидорович начал ходить чисто побритым, приодетым, в глазах его появилась веселая лукавинка. Теперь он часто заглядывал в поселок и не сторонился людей, а наоборот — сам заговаривал с ними. Тетя Агафья же, его жена, та, вообще, сдружилась с матерью Никона и приходила к ним почти каждый день. Как-то она привела с собой и Римму, и Никон показал этой веселой, то и дело прыскающей в кулак девчонке свой гербарий, которым очень гордился.

— Ой, сколько всего здесь! — удивилась Римма. — Неужто сам собрал?

— А кто же еще, — ответил польщенный Никон. — Два года собираю.

Римма долго листала альбом с засушенными листочками и растениями, читала их названия.

— Ой, прямо не верится, что в наших местах все это растет! — восхищенно сказала Римма, закрывая альбом. — И как все сделано у тебя чисто, аккуратно.

От ее взгляда, такого удивленно-внимательного, у Никона почему-то загорелись щеки. Ему захотелось сделать этой приезжей девчонке что-нибудь очень приятное. Он взглянул на альбом, потом на Римму и сказал, еле подбирая слова:

— Ты… а ты… любишь собирать гербарий?

— Ой, где уж мне собрать такой! — махнула та рукой. — Да я и названий-то многих не знаю. И трав, и листьев…

Но Никон почувствовал, что гербарий ей очень поправился. И решительно подвинул альбом к ней:

— Тогда возьми его… на память…

Римма потрясенно распахнула большие черные глаза:

— Я?! Это — мне?

Никон, очень довольный своим великодушием, твердо ответил:

— Насовсем отдаю. Бери.

Римма неуверенно отодвинула от себя альбом:

— Нет, Никон… Не могу я взять такую… дорогую вещь. Ведь ты его два года собирал!

Никон вскочил с места, побежал к книжной полке и принес точно такой же величины и такого же цвета альбом.

— Ну, тогда этот бери, — сказал, хитро улыбаясь. — На память от всех нас.

Римма несмело открыла альбом, перелистала его и посмотрела на мальчика уже совсем непонимающе.

— Я же сразу начал делать два альбома! — засмеялся Никон. — Оба одинаковы точь-в-точь. Бери, бери один. Ну, что ты раздумываешь?

Римма все еще колебалась.

— Но, Никон… У меня здесь ничегошеньки нет такого… Ну, чтобы тебе подарить!

— А мне и не надо ничего. Я же не ради этого… — Никон сделал вид, что обиделся. Но тут же в голове у него мелькнула новая мысль, и он опять хитро улыбнулся: — Тогда знаешь, как мы сделаем? Вот…

Они договорились, что по возвращении домой Римма начнет искать травы, которые, может быть, растут только там, у них, засушит их и часть пришлет Никону. А о названиях и особенностях трав она будет узнавать у старых сельчан и подробно напишет все Никону. И у обоих гербарии станут еще богаче. И наконец-то гостья согласилась.

По просьбе Риммы Никон подробно объяснил, как рвать травы и цветы, как их засушивать и как пришивать к альбомным листам.

Сегодня Римма уехала от своей тети домой, в деревню. Провожать ее пришли на пристань все: Саша, Захарка, Ромаш, Лидка-разбойница, близнецы Гена и Гера… Когда пароход, на который села Римма, отошел от пристани, ребята долго махали ему вслед. Отсутствие этой смешливой и как-то по-особому доброй девчонки почувствовалось сразу. Искупались все вместе в пруду, вылезли на берег. И вдруг Саша, натягивая на себя рубашку, пробормотал:

— Что-то скучно стало, ребята, а?

— Да… нехорошо что-то, — вяло откликнулся Ромаш.

— И следить не за кем стало, — вздохнул Гера-или-Гена.

— И бинокль не нужен стал, — поддакнул ему Гена-или-Гера, косо взглянув на бинокль, валявшийся на песке.

— Вам-то еще что… — Даже не унывающая никогда Лида притихла, сидела чуть в сторонке от ребят и кусала травинку.

В горячие дни операции «Треснутая трубка» ребята целыми днями носились бегом, им шагом даже некогда было ходить. А сегодня все тихо разошлись по домам с низко опущенными головами, приунывшие, скучные. Вот и Никону, видимо, не читается потому же. Ему тоже скучно. Вообще-то и до начала операции «Треструб», когда Никон ни с кем еще не дружил, временами ему было так же скучно, но тогда он занимал себя сбором гербария. А сегодня вон и глядеть не хочется на эти засушенные травки. В ушах все звучали последние Риммины слова:

— Спасибо тебе, Никон, за альбом, — прошептала она на пристани, прощаясь с ним за руку. — Как доеду домой, сразу начну искать новые травы. И сразу же напишу тебе. Ладно? Будешь ждать?

— Я? Конечно, Римма…

Больше он ничего не успел сказать, к ним подошла Лида — ему невольно пришлось посторониться…

— Никон! — позвала мать. — Иди-ка сюда, Акулина Мусимовна хочет с тобой поговорить.

Никон вышел в переднюю, поздоровался и выжидательно всмотрелся в лицо и глаза соседки, спрятанные за маленькими круглыми очками. Какое у старушки может быть такое дело к нему, что она специально пришла поговорить?

— Сынок, — сказала Акулина Мусимовна, внимательно, как на взрослого, взглянув на него, — намедни ко мне письмо пришло. Открыла я его и диву далась. Ничего-то там не поняла… И так посмотрела, и эдак — и дошло до меня, что по ошибке попало ко мне письмо-то. Хотела было вобрат почтальону вернуть, да надумала обождать. С тобой вот хочу обсоветоваться…

Никон слушал ее и ничего не понимал. О каком письме она говорит? Почему она хотела вернуть его почтальону, если оно пришло к ней? Да и вообще, почему именно с ним пришла советоваться Акулина Мусимовна?

— Адрес-то правильно указан? — спросил он, внезапно почувствовав, как сильно взволнована гостья.

— Адрес-то есть, сынок, есть адрес-то… И в аккурат мой адрес. Но вот… — худой жилистой рукой Акулина Мусимовна вытащила из кармана фартука большой и плотный конверт. — Но вот что там написано — никак прочитать не могу…

Никон повертел в руках толстый конверт с большим сургучом, внимательно всмотрелся в штемпели.

— Так оно же пришло к вам из-за границы! — вскрикнул он вдруг.

— Так я и подумала… — кивнула старушка.

— Из Польши оно! — сказал Никон, разобрав-таки буквы на штемпеле. — Смотрите, написано: «Любляна». Перед каникулами я книгу про партизан читал, так там бои шли как раз около города Любляна. И область такая есть в Польше.

Никону не терпелось поскорее открыть письмо и прочитать, что там написано. Акулина Мусимовна, видимо, поняла его нетерпение, взглянула на него из-под очков и кивнула:

— Открывай, открывай. Затем и пришла я. Может, думаю, сумеет прочитать?

Никон проворно вытащил из конверта сплошь исписанные листочки. Правду, оказывается, говорила Акулина Мусимовна: письмо было написано на чужом языке. Некоторые слова почти как русские, но все равно не понять, о чем говорится в письме.

— Ты, Никон, почитай-ка там желтенькую бумажку, — сказала Акулина Мусимовна.

Никон быстро перебрал листки и отыскал среди них желтый. Края этого листочка были затерты, местами он был запачкан коричневыми пятнами, и написанные фиолетовым карандашом слова складывались в трудно уловимый текст:

Дорог… отец!

Если я из се… …оя не выйду жи… знай: твой с… …вал с фаши… последне… …рона. В такой для …ня …момент еще сильнее пон… дор… род…

Да зд… СССР!

А. Мусимов. 12.VII. 1943 г.[17]

Акулина Мусимовна и мать Никона потрясенно молчали. Никон еще раз пробежал глазами текст и взглянул на старушку.

— У вас кто-нибудь… погиб на воине?

— Братик младшенький ходил на войну, но про Польшу от него не слыхивала я. Про флот он говаривал. На Черном, слышь, море служил…

— А теперь он где живет?

— Весь пораненный пришел он с войны. И недолго промучился — помер… — Голос Акулины Мусимовны дрогнул. Она сняла очки, протерла глаза и снова надела. — С той поры и живу одна, как сова…

Никону стало очень жалко старуху — попробуй-ка, поживи совсем одна в такие годы! — но он не нашелся, что сказать ей, чтобы успокоить. Его мать тоже не придумала ничего, кроме как сказать:

— Может, и вправду лучше вернуть это письмо почтальону?

— Так я и подумывала, да вот… К кому-то же послали его из Польши… Может, так оно нужно кому! А почтальону что — возьмет да отправит обратно. Не проживают, мол, у нас такие — и все. А окажись, что живой тот-то, который желтенький листок написал? Три десятка лет, считай, прошло с конца войны, а до сих пор, слышь, разыскивают сыновья отцов, братья сестер… Чует мое сердце: не зря отправили из Польши в наш город письмо. — Акулина Мусимовна вопросительно посмотрела из-под очков на Никона: — Вот и подумала я: может, пионеры тут в чем помогут?..

— Но ведь они же не умеют читать по-польски, — вздохнула мать Никона.

В поселке многие знают, что Никон и его друзья принимали участие в горячих событиях на кордоне. Слышала, видно, об этом и Акулина Мусимовна. Иначе почему бы она принесла письмо им? Эта мысль придала Никону смелости, он взглянул старушке прямо в глаза и твердо сказал:

— Знаете что, Акулина Мусимовна, оставьте это письмо у нас. Мы с ребятами все вместе подумаем…

— Оставлю, ради бога, оставлю, — обрадовалась старуха. — И несла-то я его как раз за этим. Только уж вы опрятней с ним, не задевайте куда.

— Не волнуйтесь, Акулина Мусимовна, — ответил Никон, вкладывая листки в конверт. — Не потеряем.

2

Закончив поливать капусту, Никон вопросительно взглянул на мать. Она уже прополола морковную грядку и мыла руки водой, оставшейся в ведре. Без слов поняла просьбу сына по его глазам.

— Ну, иди уж, иди, — улыбнулась тепло. — Беги, куда хочется… Хорошо сегодня поработали, и отдохнуть не грех.

— Я недалеко. К Саше.

— Только не дотемна, ладно? А то переживай за тебя…

— Ладно!

Никон вбежал в избу и схватил оставленное Акулиной Мусимовной письмо. Хотел было сунуть его в кармашек шорт, но конверт не влезал. Никон начал было свертывать его трубочкой, но, вспомнив наказ старухи беречь письмо, раздумал. Взял с книжной полки книгу, вложил в нее конверт и выбежал на улицу.

Саша во дворе под навесом пилил какие-то доски. Рядом, на бревне, лежала раскрытая книга. Видно, не заинтересовала она Сашу.

— Не читается сегодня, и все тут, — встретил он Никона, кивнув на книгу. — То ли от жары, то ли еще от чего… Решил вот полочку сделать для книг.

Никон промолчал. Саша покосился на книгу в его руке и, заметив, что глаза друга очень уж возбужденно блестят, прервал свое занятие. Такие глаза у Никона он видел только раз — это когда тот прибежал к нему рассказать, что услышал из разговора между матерью и женой Садкова о незваных гостях из Прибалтики. Но операция «Треснутая трубка» завершена давно. Что же еще могло случиться с ним за каких-то полдня? Нет, определенно что-то случилось, ишь, как он нетерпеливо топчется на месте… А-а, наверно, книгу интересную нашел, вон как вертит ее в руках. Никон шагнул к нему.

— Саша, — сказал почти шепотом, — брось-ка ты свою ножовку…

— Что? Очень интересную книгу достал?

— Не-ет, не книгу… Это… — Никон показал ему обложку «Тимура и его команды». — Я… совсем другое…

— Да что ты мямлишь?! — не выдержал Саша…

— Я просто пришел посоветоваться с тобой…

— Ну и говори! Нечего тянуть…

— Сначала надо штуку одну показать… — Никон вытащил из книги конверт. — Вот эту!

Саша лишь рукой махнул от разочарования и снова потянулся за ножовкой.

— И только-то? А я уж думал — прямо незнай что, — ответил с ехидной улыбкой. — Так говорит о каком-то письме, словно бомбу держит…

— Бомба не бомба, а ты еще ничего не знаешь, — пробормотал Никон обиженно. И махнул конвертом перед носом друга. — Знаешь, откуда оно пришло? Вот, смотри — какие три больших марки наклеены. А на печати написано: «Любляна»!

— Любляна?! — Саша разинул рот, что-то припоминая, и вскочил на ноги. — Так это из Польши?

— Точно! Из Польши!

Наконец-то до Саши дошло, что Никон прибежал к нему не зря и что в письме кроется нечто странное. Он повесил ножовку на гвоздь, быстро сложил доски в одну кучу и, подбежав к колодцу, сполоснул руки и лицо.

— Ну, дай-ка тогда. Посмотрю, что там… А чего конверт-то такой большой?

Никон подробно рассказал, как попало к нему письмо. Саша внимательно выслушал его и, прочитав потрепанный, пожелтевший листок, тоже заволновался.

— Так его же чуваш писал! — воскликнул он, принимаясь разбирать каждое слово.

— Какой ты догадливый! — поддел его Никон. — Ясно чуваш, раз написано по-чувашски.

— Но как в Польше узнали адрес нашего поселка? — удивился Саша.

— Не знаю…

Они долго сидели на скамейке под старой липой, что росла у ворот дома Саши и, подсказывая друг другу, пытались изложить на чистом листе бумаги текст письма полностью.

— Ну, прочитай-ка теперь заново, — сказал Никон, когда добрались до конца.

Саша откашлялся и громко прочитал:

Дорогой отец!

Если я из сегодняшнего боя не выйду живым, знай: твой сын воевал с фашистами до последнего патрона. В такой для меня трудный (суровый, решительный) момент еще сильнее понял, как дорога (дороги) родина (родные).

Да здравствует СССР,

А. Мусимов. 12.VII. 1943 г.

Друзья несколько минут просидели молча, потрясенные силой этих слов, нацарапанных карандашом на клочке бумаги. Саше сразу вспомнился кинофильм, в котором показывалось, как воевали с фашистами советские солдаты и польские партизаны. Никон же вспомнил рассказ дяди, как он в последнем для него бою потерял руку.

— Я все думаю: а не мог остаться в живых… Ну, который это написал? — неуверенно сказал Никон.

Саша, не соглашаясь, покачал головой.

— Нет. Если бы у него была надежда остаться в живых, он бы не стал писать такие слова… Да и сам подумай: разве дошло бы до нас письмо живого человека через столько лет?!

Никон все вертел в руках послание неизвестного героя, потом присел у скамейки на корточки и заглянул в глаза другу.

— Саш, посмотри-ка вот сюда… Что это, по-твоему, за дырка?

Саша тоже обратил было внимание на дырку на одном углу пожелтевшего листка, но потом подумал, что она образовалась от неосторожного обращения с письмом, и тут же забыл о ней. Теперь он еще раз внимательно всмотрелся в это место и разглядел коричневатую обводку вокруг нее. Словно бы опалена…

— Неужели от пули?..

— Мне тоже показалось… Ну и… если письмо лежало в нагрудном кармане, то ясно, что случилось…

— Тут, в письме, наверняка сказано, где нашли это письмо.

— Но мы же не знаем по-польски. — Никон замолк и вдруг выпалил: — Надо выучить польский язык!

— Верно, — неожиданно быстро согласился с ним Саша. — Найдем польско-русский словарь и начнем переводить письмо. По-русски-то мы ведь кумекаем!

— А где найдем словарь?

— В городскую библиотеку поедем. Там все есть.

На том и порешили. В город поедут завтра же. Пока не переведут письмо, другим ребятам ни слова, потому что пользы во время перевода от них не будет, только разброд начнется.

Никон вернулся домой, все так же бережно неся книжку с вложенным в нее конвертом. Листок с восстановленным текстом Саша оставил у себя.

3

Словари иностранных слов, да и другие из библиотеки, оказывается, на дом не выдают. Молоденькая девушка-библиотекарь посоветовала им посидеть в читальном зале. Друзья нашли свободное место за столом у окна и приготовились к переводу: Никон вынул из своей книжки толстое письмо и чистую тетрадь, а Саша открыл словарь.

— У-у, да тут двадцать пять тысяч слов! — прошептал удивленно.

Принялись за дело. По порядку начали искать в словаре слова из письма. Многие из них имели по несколько значений, приходилось выписывать все. Но переведенные слова никак не складывались в понятные предложения. Пришлось начать сначала по каждому слову: стали искать, как спрягаются польские глаголы, как склоняются имена существительные. И когда Саша услышал, что парень, сидящий за соседним столом, закрыв свою книгу толщиной с добрую буханку хлеба, позвал своего товарища на обед, не поверил своим ушам.

— Неужто уже обед? — спросил у Никона.

— Чего мелешь, рано еще, — ответил тот.

Снова перечитали аккуратно переписанный переведенный текст: «Дорогой А. Мусимов! Мы пишем к Вам из Польской Народной Республики, из Люблянского воеводства. Вы нас не знаете, мы тоже не знаем Вас…».

В читальном зале осталось всего несколько человек. Саша вышел в коридор посмотреть на часы.

— Без десяти час, — сообщил, вернувшись, копавшемуся в словаре Никону. — Скоро и библиотекари уйдут на обед, останется одна дежурная.

То ли оттого, что Саша напомнил про обед, то ли в самом деле давно уже было пора поесть, Никон почувствовал, что страшно проголодался. Но и от словаря не хочется отрываться, и выйти да сбегать за пирожками нельзя — денег у них ровно на обратный проезд. Саше, видимо, тоже хотелось есть: он потоптался около стола и сел рядом, пробормотав:

— Завтра возьму у папы денег на пирожки… А сегодня уж как-нибудь без обеда обойдемся, правда ведь?

Никон молча кивнул головой. Они снова взялись за словарь. Отыскивали нужное слово, узнавали его значение на русском языке, потом переводили на чувашский и записывали в тетрадь. Углубились в работу так, что и не заметили, как пролетело еще несколько часов. Когда оторвались от словаря передохнуть, Саша заметил, что Никон тоже нетерпеливо ерзает на стуле.

— Ты тоже хочешь есть?

Никон кивнул. И, словно оправдываясь, прошептал:

— И мама, наверно, скоро с работы вернется. Посмотрит — и поесть нечего…

— Тогда хватит на сегодня?

— Мало, конечно, успели… Да больно уж трудно!

А перевели они за несколько часов всего три предложения: «Мы, польские пионеры, живем в тридцати километрах от Любляны. Наша деревня называется Констанцина. Учимся мы в школе, которая в трех километрах…».

Друзья сдали словарь библиотекарю и вышли на улицу. До сих пор они ни разу еще не сидели так долго не отрываясь от книги, и солнце прямо-таки ослепило их уставшие глаза. Казалось, что темно-зеленые липы, растущие вдоль улицы ровными рядами, и те излучают нестерпимо яркий свет. Поливочная машина, стоявшая на обочине дороги, вдруг тронулась с места и накрыла Сашу с Никоном фонтаном водяной пыли. Никон лихорадочно повернулся к машине спиной, прижав к груди книжку с конвертом и тетрадь.

В троллейбусе Никон вдруг повернулся к Саше:

— Надо нам зайти к Акулине Мусимовне.

— Прочитать ей начало письма?

— Ага. И вообще… Там же подписано: «А. Мусимов».

— Сам же сказал, что ее брат умер?

— Все равно. Надо узнать, как его звали. Надо же — до сих пор не додумались!

— Ты же говорил, что он и в Польше не был. На Черном море служил.

— А вдруг был! Попросим Акулину Мусимовну рассказать все-все, что она помнит о брате.

Но старушка ничего нового не добавила к тому, что они уже знали. Брат ни разу не говорил о том, что был в Польше. И имя его не подходит к подписи на бумажке — его звали Василий Мусимович… Акулина Мусимовна показала им и фотографию брата. Тот и вправду был в матросской форме.

Начало письма, переведенное ребятами, старушка выслушала очень внимательно и засуетилась, забегала, собирая на стол покушать, силком усадила их за стол. И все приговаривала:

— Дай вам бог, сыночки, сил довести дело до конца! Чует мое сердце: это письмо для кого-то очень важно.

— Переведем, Акулина Мусимовна! И все вам прочитаем! Обязательно!

Четыре дня подряд с самого утра выезжали Саша и Никон в город, четыре дня до вечера сидели в библиотеке, но перевод продвигался туго. На пятый день их встретил на улице Ромаш и предложил пойти к кордону за орехами. Но они, отнекиваясь, заторопились к остановке. Ромаш не отставал, вприпрыжку бежал за ними и взахлеб рассказывал о новой интересной игре, которую он выучил в книге «Военные игры». Саша и Никон отводили от него глаза и смотрели по сторонам, а когда подошел автобус, торопливо нырнули в него. Ромаш так и остался стоять с открытым ртом. Удивленный и расстроенный, он целый день бродил по поселку один и под вечер не выдержал — заявился к Саше домой. Тот, увидев Ромаша, торопливо сунул в стол тетрадь, которую только что читал, старательно шевеля губами.

— Значит, я больше тебе не друг? — Губы у Ромаша дрожали от обиды.

— Почему же? Друг…

— Тогда чего же все время избегаешь меня?

— С чего ты взял? — сделал удивленное лицо Саша.

— Значит, с Никоном подружился?

— А что? Он неплохой парень…

— Знаю я, какой он! Ни в жизнь не стал бы дружить с этим трусом! — скривил губы Ромаш.

— Эх, ты! Забыл, как он пропрыгал тогда по мостику? Да и о «гостях» Садкова он больше всех разузнал!

— Ну, это тогда, — не сдавался Ромаш. — А про меня он тебе целую гору, наверно, всякого наговорил.

Саша и не думал, что Ромаш может так взвинтиться. И решил его успокоить.

— Поверь, Ромаш, мы с ним ни разу не говорили о тебе.

— Чего ж тогда удрали от меня утром, а?

Саша знает, что переговорить-переспорить Ромаша невозможно. Он взглянул другу прямо в глаза и положил руку ему на плечо.

— Ромаш, — сказал твердо, — ты по-прежнему мой первый товарищ. Наступит срок — я сам к тебе приду. А пока походи с ребятами за орехами без меня.

Тому ничего не осталось, кроме как уйти. И он пошел к двери, бормоча: «Ладно… Посмотрим…» Но на другое же утро перед входом в библиотеку Никон задержал Сашу за руку.

— Послушай-ка, — заговорил, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Может, мы и впрямь нехорошо делаем, скрывая от ребят, а?..

Саша сразу понял, чем был вызван этот вопрос.

— Что, к тебе тоже приходил Ромаш?

— Ну… да, приходил. Чуть не отнял письмо…

— Ах, вот как! — Саша сжал кулаки. — Ну, я ему покажу, не посмотрю, что другом называется!

— Ты не сердись, не надо, — заторопился успокоить его Никон. — Ничего такого не было… Но все равно, что-то он, вроде, почуял. Грозился, уходя. Говорит: «Ну, ладно, посмотрим — долго ли вы так проходите».

— Пока не переведем все письмо — никому ни слова. А то узнают такие, как Ромаш, — завтра же весь поселок будет знать. Что тогда скажут почтовые работники? Возьмут да отберут письмо, заявив, что адрес на нем указан неправильный.

Перевод у них, действительно, затягивался. И они решили, что будут сидеть в библиотеке подольше.

Девушка, выдающая книги, уже пригляделась к ним. Только появились они в библиотеке — улыбнулась и спросила:

— И сегодня вам словарь нужен?

— Да, вчерашний, — ответил Саша.

— А не скажете, — если, конечно, не секрет, — что вы делаете с этим словарем? — спросила, так же тепло улыбаясь.

— Переводим, — ответил Саша.

— Что переводите?

Ребята переглянулись: можно сказать об этом библиотекарше или нет?

— М-м… мы письмо переводим.

— С польского?

— С польского.

— А-а… То-то, смотрю, который день сидите и даже головы не поднимаете. Трудно?

— Еще как! Мы же ни слова по-польски не знаем. Сначала переводим каждое слово на русский, складываем предложения, а потом уже — на чувашский. Попробуй тут быстро… — ответил Никон, осмелев.

— Ой, ни слова не зная, взялись за перевод?! — не то удивляясь, не то восхищаясь их дерзостью, сказала девушка.

— Знали бы — такие ходили бы сюда, — буркнул Саша, не очень довольный тем, что открыли ей свою тайну.

— Постойте-ка, ребята, — сказала вдруг девушка. — Кажется, я смогу вам помочь.

— Вы знаете по-польски? — обрадованно вскинулись Саша и Никон. — Вот здорово!

— Сама-то я польский не знаю, но знакома с человеком, который знает этот язык очень даже хорошо. Письмо-то у вас длинное?

— Четыре с половиной страницы.

— О-о! Так вы его и за две недели не переведете, а этот человек вам переведет его за час.

— А где он работает?

— Подождите здесь минуточку, я сейчас все узнаю, — ответила девушка и скрылась в небольшой боковой двери.

Вернулась она минуты через три и протянула ребятам какую-то карточку.

— Вот, возьмите. Здесь адрес.

— А к кому вы нас посылаете?

— К Ядвиге Стефановне. Она работала в нашей библиотеке, в прошлом году ушла на пенсию. Живет отсюда недалеко и частенько захаживает к нам. Да вот позавчера только была — жаль, не знала я… Сходите к ней, сходите, дома она должна быть. Она прямо из Варшавы выписывала польские книги.

Саша с Никоном поблагодарили девушку и вихрем вылетели из библиотеки.

Они теперь знали, что польские ребята, которые прислали письмо, летом отдыхали в лагере в лесу близ Констанцины и ходили в поход по следам партизанских боев, но все еще не добрались до места, где говорилось о той пожелтевшей бумажке, на которой было написано по-чувашски. Где нашли ее польские ребята? Почему послали ее Акулине Мусимовне? Где родился и вырос А. Мусимов, написавший ту записку перед боем?..

Окрыленные желанием быстрее разузнать все это, Саша и Никон торопливо пошли вверх по улице, присматриваясь к номерам домов. Не обрадуйся они чересчур тому, что нашелся человек, знающий польский язык, — наверняка заметили бы, как при выходе их из библиотеки за ствол рослого тополя спряталась девочка в коротенькой юбке, а потом в открытую двинулась за ними вслед…

4

Дом, адрес которого написала библиотекарша, оказывается, и вправду был совсем недалеко. Саша с Никоном увидели нужный номер на углу дома из красного кирпича. Первый этаж его занимал магазин музыкальных товаров, из открытого окна на улицу летела мелодия бойкой песни. Ребята обошли дом, завернули во двор и подошли к третьему подъезду, взбежали на третий этаж. Остановились, переводя дыхание, у квартиры под номером двадцать. Потом осмотрели друг друга, тщательно вытерли ноги, и Саша нажал указательным пальцем на кнопку звонка. За дверью, в квартире, раздался мелодичный звон. В ожидании оба затаили дыхание. Но из квартиры не доносилось ни звука.

— Наверно, дома нет, — расстроился Никон.

— Может, Ядвига Стефановна легла спать, — ответил Саша. — Пенсионеры ведь быстро устают… Постой, позвоню еще.

На этот раз Саша нажал на кнопку подряд несколько раз. Безрезультатно. Дверь не открывалась.

— Зря ждем. Хозяйка куда-то ушла. — Никон шагнул обратно к лестнице.

— А может, Ядвига Стефановна плохо слышит? — все еще упрямился Саша. — У старух это часто бывает.

— Ну, позвони тогда еще. — Никон остановился.

Звонок за дверью застрекотал беспрерывно. Но напрасно.

— Да, нет ее дома, — сдался и Саша.

— Айда вернемся в библиотеку, — предложил Никон. — Дальше начнем переводить.

— А-а, туда мы всегда успеем, — ответил Саша. — Нет уж, подождем Ядвигу Стефановну, раз пришли. Может, она в магазин пошла? Или просто прогуляться на свежем воздухе?

— «Может быть, может быть…» А время-то идет.

— Ты забыл, что библиотекарша сказала? Две недели нам придется просидеть над таким длинным письмом. А Ядвига Стефановна, говорит, за час нам может все перевести.

Никон согласился. Ребята сбежали по ступенькам, вышли во двор. Осмотрелись. У стены — целая куча пустых ящиков. Взяли один, перевернули вверх дном и уселись на него, решив во что бы то ни стало дождаться возвращения Ядвиги Стефановны.

Солнце поднималось все выше. С каждой минутой жара становилась сильнее. В дом проходили молодые люди с толстыми портфелями, женщины в пестрых платьях, но в подъезд, в котором жила Ядвига Стефановна, прошел только старик с белой бородой клинышком.

— И где она все ходит? — проворчал Саша, уставший сидеть под палящими лучами солнца.

— А вдруг еще окажется, что напрасно просидели, — откликнулся Никон. — Возьмет, да и скажет, что знать вас не знаю. И читать не станет письмо…

— Не-е, этого не может быть, — не совсем уверенно возразил Саша. — Библиотекарша говорила, что она прямо из Варшавы выписывает польские книги. Как же она выдержит, если узнает, что письмо пришло из Польши?

Помолчали.

— Да, как же она выдержит, если узнает? — прозвучал где-то голос.

— Что ты сказал? — повернулся Никон к Саше.

— Нет, я ничего не говорил, — удивленно посмотрел тот.

— Как будто девчоночий голос, что ли… Я думал, ты чего-то вспомнил и начал передразнивать.

Саша вскочил на ноги.

— Я тоже слышал… Будто кто-то передразнил меня. Так ты, значит, ничего не сказал?

— Я? Ни слова.

— Инте-ре-есно… — протянул Саша. — Больно уж знакомый голос был…

Внимательно осмотрели кругом — никого. Саша даже за угол дома выглянул — пусто. Успокоившись, снова уселись на свой ящик и принялись ждать. Вдруг сзади них сверху сорвался один из пустых ящиков и грохнулся рядом с ними. Саша и Никон вскочили на ноги и шарахнулись в сторону. За кучей ящиков кто-то с шумом спрыгнул на землю.

— Эй, кто там? — окликнул Саша.

В ответ ни звука.

— А ну-ка — выходи! Нас ведь двое, силком вытащим! — разозлился Саша.

По мнению Никона, Саша, вообще, не боится никого и ничего на свете. Вот и сейчас он смело двинулся к куче ящиков, нисколько не задумываясь, кто там может быть. Но не успел Никон сделать и трех шагов вслед за другом, как из-за кучи навстречу им выскочила… их, поселковская, Лидка-разбойница! Это произошло так неожиданно, что Саша с Никоном на минуту потеряли дар речи.

— Что? Не ждали? — спросила Лида, хихикнув.

— Ты… как ты сюда попала?

— А вместе с вами.

— Зачем?

— За чем вы, за тем и я! — дерзко ответила Лида.

— А мы ведь… а мы с Никоном… — не зная, что сказать дальше, Саша повернулся к товарищу, но Лида не дала ему договорить.

— Целыми днями сидите в читальном зале с польским словарем. Так ведь?

— О каком словаре ты говоришь? — прикинулись ребята ничего непонимающими.

— Что вы притворяетесь? Сколько дней сидят сами с этим словарем… А сейчас к Ядвиге Стефановне пришли. Я все знаю!

— Ну и ты-ы!.. — процедил Саша сквозь зубы, не зная, как с ней теперь быть. — Точно, что разбойница… Правду, оказывается, говорил про тебя Ромаш.

— Фи, тоже мне! — присвистнула Лида, передернув плечами. — Нашел кого слушать. Твой Ромаш только перед маленькими умеет выхваляться, а у самого… Если хочешь знать, сейчас он ходит и стонет, что ты изменил ему, а я вот взяла и выследила вас. Ни за что бы вы не заметили, если бы сама не вышла.

Хотя последние ее слова и не пришлись по душе Саше, но на Лиду он нисколько не рассердился. Если же говорить по-честному, он даже обрадовался ее внезапному появлению. После того, как месяц назад они помогли чекистам арестовать опасных врагов, Лида стала все больше нравиться ему. Просто он не показывает этого, хотя и Лиды не избегает. Саша уже и сам подумывал, что после того, как они переведут все письмо, надо будет рассказать о нем ребятам и в первую очередь — Лиде…

— А как ты узнала, что мы ездим в библиотеку? — спросил Никон.

— Я сразу заметала, что вы больно уж сдружились в последнее время. Ну, думаю, — неспроста это! Потом еще заметила, что вы начали сторониться ребят, а однажды на целый день куда-то исчезли. На другое утро села с вами в один автобус — только я в переднюю дверь, с женщинами — и в город. А о том, чем вы в читальном зале занимаетесь, мне библиотекарша рассказала. Ну, а сегодня — прямо по пятам за вами шла, вы не заметили… — Теперь Лида стояла перед ребятами, виновато потупив глаза, и ковыряла землю носком босоножек. — Теперь скажете, кто такая Ядвига Стефановна, а?

Саша уже давно понял: от Лиды теперь не отвертеться. Но он не имел права выдавать тайну письма, не посоветовавшись с Никоном. Поэтому он лишь взглянул на товарища вопросительно. Тот сразу понял его желание и обрадовался.

— Ладно, без тебя мы больше — ни шагу. А знаешь, Саш, это даже хорошо, что она с нами. Ей мы и поручим переговорить с Ядвигой Стефановной. Женщины лучше понимают друг друга. Да, Лид?

Та лишь заулыбалась радостно. Но сначала пришлось рассказать ей всю историю, связанную с письмом, пришедшим на имя Акулины Мусимовны. Выслушав их, Лида тоже сразу загорелась желанием разузнать тайну письма… И тут же — девчонки, они и есть девчонки! — предложила пока поиграть в прятки:

— Время быстрее пройдет! Чего тут сидеть — жариться под солнцем? А тут вон какие кустики кругом.

Саша с Никоном не согласились. Так-то так, но вдруг, пока они прячутся, Ядвига Стефановна пройдет?

— Да ведь кто-то один все равно здесь будет! — засмеялась Лида.

Первому досталось водить Саше. Потом водил Никон и долго не мог никого отыскать — Саша с Лидой спрятались в самый дальний уголок двора за кустами акации. А Лиде повезло и тут — искать ребят ей не пришлось. Только было прокрались они за куст сирени, как донесся ее взволнованный голос:

— Мальчишки, выходите! Ядвига Стефановна пришла!

Саша с Никоном выскочили, как ошпаренные, и, увидев, что Лида улыбается, подумали, что она их обманула. Увидев их вытянутые, обиженные лица, она громко расхохоталась:

— Ой, какие вы!.. Правда-правда, я ее сразу узнала. Она седая совсем, в руке книга…

— В который подъезд зашла?

— Вон туда, в третий. В который вы заходили. Я даже поздоровалась с ней, вот!

— Ну, пошли. — Саша, открыв дверь подъезда, пропустил Лиду вперед. — Первой ты зайдешь. И объяснишь, зачем мы пришли. Ладно?

5

Седоволосая худенькая старушка встретила их очень приветливо. Не расспросив еще ни о чем, провела в комнату, усадила на диван, вынесла из кухни стул.

— А макулатуры-то у меня нет, — сказала, оглядывая их смеющимися глазами. — Всю уже разобрали. Хотите, вместо этого я вам интересную сказку расскажу, а?

Видно, пионеры навещают ее часто. Но вот, приглядевшись к сегодняшним гостям повнимательнее, она удивилась чему-то, подошла к шкафу, надев очки, еще раз осмотрела ребят.

— Я, кажется, вижу вас впервые… Не так ли?

Саша ткнул Лиду кулаком в бок. Та сразу вскочила и выпалила одним духом:

— Да, мы к вам первый раз, Ядвига Стефановна!

— Вот тебе на! Первый раз, а знаете, как меня звать-величать! — удивилась хозяйка. — Наверно, часто ходили в городскую библиотеку?

— Нет, мы берем книги в нашей, поселковской, библиотеке, — ответила Лида.

— Выходит, живете в поселке?

— Да.

— Так откуда же знаете меня? Кто вас послал?

Тут пришло время вмешаться и Саше с Никоном.

— Нам про вас рассказала Антонина Васильевна. И адрес ваш она дала.

— Мы только неделю назад начали ходить в городскую библиотеку, нужен был польско-русским словарь…

— Ядвига Стефановна, к ним польские ребята письмо прислали! — вмешалась Лида, не выдержав, что мальчишки все крутятся вокруг да около главного.

— Какое письмо? Какие польские ребята? — еще больше удивилась хозяйка. — Ну-ка, расскажите все поподробнее — это очень интересно.

Старушка силком усадила вскочивших на ноги Сашу и Никона рядом с Лидой на диван, сама придвинула принесенный из кухни стул и села ближе к ним. Сначала Никон рассказал, как к ним с письмом в руках пришла Акулина Мусимовна. О том, зачем они стали ходить в городскую библиотеку, разъяснил Саша. А Лида согласно кивала головой, боясь, что вот сейчас они скажут, что, мол, она то навязалась к ним силком. Но мальчики об этом промолчали.

— Знаете, сколько нам надо времени, чтобы перевести с польского! Вот мы и решили прийти к вам…

— Во-он, значит, какое у вас ко мне дело! — протянула Ядвига Стефановна. — Ну-ка, покажите тогда мне письмо. Посмотрим, смогу ли я вам помочь.

Никон вытащил из книги, лежавшей на коленях, толстый конверт и отдал ей. Когда она начала вертеть его в руках, Саша беспокойно завозился. Он испугался, что старая библиотекарша вернет им письмо, не прочитав, и не выдержал:

— Мы успели перевести только начало. Проверьте, пожалуйста, правильно мы перевели, а?..

Ядвига Стефановна прочитала начало письма, их перевод и подняла голову.

— Правильно перевели. Пионеры хутора Констанцина каждый год ходят в походы по своему округу.

— А дальше? Дальше что?! — окружили ее уже окончательно освоившиеся гости.

Ядвига Стефановна дочитала страницу и снова подняла голову.

— В этом году они отправились в большой поход в леса, в которых воевали польские партизаны, осмотрели все их землянки… Нашли для школьного музея солдатские каски, котелки и патронные гильзы. Также принесли в школу приклад винтовки и автоматный диск…

— Ох, и бои же, наверно, там были! — выдохнул Саша.

— А про бумажку еще ничего нет? — спросила Лида.

— Давайте прочитаем следующий листок. Они обо всем пишут очень подробно, так что про бумажку никак не могли забыть, — сказала Ядвига Стефановна и несколько минут беззвучно шевелила губами. — Разбирая в одной из землянок сваленные в кучу истлевшие вещи, ребята нашли очень странную бутылку. Она была заткнута резиновой пробкой, а внутри нее были какие-то бумажки. Оказывается, это были последние письма партизан, написанные перед решающим боем, когда их со всех сторон окружили враги…

— Вон ка-ак! — потрясенно протянул Никон.

— А чуваш, выходит, воевал вместе с польскими партизанами? — перебил его Саша.

— Но как же он туда попал?! — Лида аж приплясывала от любопытства.

— Подождите, наберитесь терпения, — успокоила их Ядвига Стефановна.

Она встала, взяла беленькую тряпку и протерла окна, потом платочком почистила очки и снова взялась за письмо. На этот раз она долго не поднимала голову — чувствовалось, что не может оторваться от письма. Время от времени она морщила лоб, глубоко вздыхала. Ребята нетерпеливо топтались около нее.

Вот хозяйка вздохнула глубоко еще раз и медленно положила листки письма на край дивана. Когда она повернулась к своим юным гостям, ребята увидели, что глаза у нее совершенно мокрые.

— Что случилось, Ядвига Стефановна? — взволнованно спросила Лида.

Старая библиотекарша сняла очки и вытерла глаза носовым платочком.

— Ох, эта война!.. — сказала дрогнувшим голосом. — Сколько лет прошло, как покончили с Гитлером, а раны войны все ноют, ноют…

— Мой дедушка погиб под Сталинградом, — заговорил вдруг Никон, то ли стараясь отвлечь ее от тяжелых мыслей и успокоить, то ли просто не смог промолчать после этого страшного слова «война». — Маме тогда было всего десять лет. А ее брат, мой дядя, вернулся с войны с одной рукой…

Саше тоже припомнились рассказы матери.

— А мой дедушка был командиром артиллеристов. Он погиб под Берлином. Всего за четыре дня до победы. У бабушки его фотокарточка есть — стоит около пушки с товарищами…

Одна Лида стояла, опустив голову, и молчала.

— И у тебя, видно, доченька, кто-то пострадал на войне, да? — спросила Ядвига Стефановна, заглянув в ее глаза и погладив по голове.

— Да… — тихо ответила Лида. — Мой папа так все время мучается… Осколок, говорят, у него под сердцем…

Ядвига Стефановна только вздохнула глубоко и притянула ее к себе. В комнате с минуту стояла тяжелая тишина. Потом хозяйка снова взяла с дивана письмо, но заговорила не о нем.

— А у меня вот сын не вернулся с войны. Единственный сын. С четвертого курса педагогического института ушел на фронт. Погиб при переправе через Днепр. Командир части прислал мне два его ордена и медали… Ордена и медали есть, а сына нет… А тут, в письме, сказано, что у партизан не было никакой возможности вырваться из окружения. Поэтому герои решили написать свои последние письма, засунули их в бутылку и спрятали в самый угол землянки под вещами.

— Неужто ни один не остался в живых?

— Польские ребята разослали письма по всем адресам, которые были написаны на бумажках в бутылке. Но со всех концов Польши пришли только горестные ответы. По воспоминаниям старых жителей Констанцины, после жестокого боя, который произошел в ближнем лесу, в живых остался всего один партизан. Но и тот, весь израненный и потерявший много крови, умер до того, как его донесли до хутора, так и не придя в сознание. Ребята пишут, что не дождались ответа всего с двух мест и что они начинают терять надежду отыскать кого-либо из участников кровавого боя близ Констанцины.

— Но… почему они написали в наш поселок?

— Кто же тогда писал по-чувашски? — почти враз спросили Саша и Лида.

— Они и об этом сообщают, — продолжила Ядвига Стефановна, просматривая листки. — Среди писем, написанных по-польски, было одно, написанное на незнакомом языке. Они подумали, что оно написано по-русски, и показали его учителю географии, который закончил Московский университет. Но это письмо не смог прочитать и он, хотя и хорошо знал по-русски. Чуть попозже, когда ребята начали разбирать по одному все слипшиеся в бутылке листки, они обнаружили еще один маленький лоскуток, на котором тем же почерком, что и в письме на незнакомом языке, был написан адрес поселка в Чувашской республике.

— Это был наш поселок?!

— Да. На том клочке были названия и поселка, и улицы, и номер дома.

— Вот это да! — удивленно переглянулись ребята.

По просьбе Ядвиги Стефановны Никон рассказал все, что знал об Акулине Мусимовне. Узнав, что из ее родных воевал лишь младший брат Василий, да и тот был на Черном море, Ядвига Стефановна и не знала сначала, что сказать. Потому что подпись «А. Мусимов» в конце письма виднелась четко, хотя бумага и пожелтела от времени.

— Давайте-ка посмотрим повнимательнее адрес на конверте, — предложила она, подумав. — Ведь того клочка бумаги, на котором польские ребята нашли адрес, у нас нет.

Все четверо по очереди внимательно рассмотрели конверт.

— Мне кажется, — сказала Ядвига Стефановна, — что польские ребята тут хотели написать «А. Мусимову», а не «А. Мусимовне». Просто они плохо написали по-русски… Вероятно, они посылали письмо не Акулине Мусимовне, а какому-то мужчине — А. Мусимову. И вспомните еще: партизан А. Мусимов начинает свое письмо, вложенное потом в бутылку, словами «Дорогой отец!..».

6

Ребята договорились собраться после обеда у Никона. Поэтому Никон то и дело посматривает на часы и переводит глаза на окна. Выйдя от Ядвиги Стефановны, они решили сегодня же навестить Акулину Мусимовну. Вдруг она, узнав все, что написали польские ребята, вспомнит что-нибудь такое, о чем забыла за давностью лет?.. Но мать Никона, собираясь на работу во вторую смену, сообщила сыну неприятную новость. Сегодня утром Акулина Мусимовна неожиданно почувствовала себя очень плохо. Она еле-еле добралась до матери Никона и попросила вызвать «Скорую помощь». Пока мать бежала домой от телефона-автомата, «Скорая помощь» уже подкатила к дому. Обессилевшую старушку тут же увезли в больницу.

— Придется нам с тобой последить за домом и скотиной Акулины Мусимовны, — сказала мать, уходя на работу. — Я там прибралась немного. К вечеру сходи, кур покорми.

— А чего она вдруг заболела?

— Не знаю. Завтра вот забегу в больницу, спрошу у врачей.

Новость была совершенно неожиданной. Им так хотелось обрадовать ее! С помощью Ядвиги Стефановны они записали весь текст письма на русском языке, а потом, специально для Акулины Мусимовны, перевели его на чувашский. По предложению старой библиотекарши, решили сразу же написать письмо польским ребятам. Писала его, советуясь с ребятами, Ядвига Стефановна по-польски. Они сообщили, что их письмо, пришедшее в Чувашию из далекой Констанцины, не попало в руки А. Мусимова, так как такого человека в поселке нет. Письмо попало в руки чувашских пионеров, которые обещают сделать все, чтобы отыскать отца партизана-героя, и со своей стороны просят, если вдруг отыщется кто-либо из участников боя близ Констанцины, сообщить о нем или дать его адрес. Потом общими усилиями дословно перевели с чувашского на польский последнее письмо героя-земляка и его тоже вложили в конверт.

…Саша с Лидой, словно сговорившись, пришли к Никону одновременно — ровно в половине третьего. Вошли в избу сияющие, оживленные. Но когда узнали, что хозяйка дома номер шестьдесят восемь вдруг заболела и лежит теперь в больнице, лица их сразу потускнели.

— А я так хотела получше расспросить у Акулины Мусимовны про ее младшего брата! — вздохнула с досадой Лида.

— Зачем он тебе? — не понял Никон.

— А потому… если он во время войны был матросом, то вполне мог… с каким-либо десантом…

— Ну-у! Как он мог попасть в Польшу? — засомневался Никон.

— Ладно бы, скажем, в Болгарию — она граничит с Черным морем. А Польша, сама знаешь, совсем в другой стороне, около Балтийского моря.

Саша сначала сидел, не вмешиваясь в разговор, потом его, видимо, озарила какая-то мысль: он поднял правую руку вверх и щелкнул пальцами.

— А что? А ведь в словах Лидки что-то есть! Что, если брат Акулины Мусимовны все-таки воевал в частях Балтийского флота?..

— Но она же два раза сказала, что он служил на Черном море! — возразил Никон.

— Это-то я помню. И при мне она это говорила… Но ведь тогда на адресе нельзя было указывать названия городов, — Саша мучительно наморщил лоб, стараясь не упустить нить своей мысли. — Тогда писали просто «Полевая почта». Об этом и в книгах сказано, и в кино. И на письмах дедушки я видел…

— Значит, если брат Акулины Мусимовны воевал на Балтийском море, то он вполне мог попасть к польским партизанам… Так я поняла, Саш? — теперь уже у Лиды таинственно заблестели глаза.

— Да-а, вам просто хочется верить, что письмо написал брат Акулины Мусимовны, — покачал головой Никон. — Забыли уже, что партизана того и звали-то совсем по-другому…

— Я как раз об этом и подумала! — закричала Лида. — Ведь партизаны часто меняли свои имена и фамилии! Иногда у них оставалась одна только кличка. Могло же быть, что Мусимов тоже почему-то изменил свое имя?

— Молодчина! — не удержался Саша от похвалы. — Ну, что ты на это скажешь, Никон?

— Сдаюсь, — заулыбался и Никон. — Все это могло быть. Но только вот — «если, если…». Это надо проверить. Помнишь, Саша, Акулина Мусимовна показывала нам фотокарточку брата?

— Ну, помню.

— Надо посмотреть на нее повнимательнее!

— А мы, вроде, и так…

— Он ведь там был в бескозырке?

— Точно… — начал догадываться Саша, к чему клонит Никон.

— А ты запомнил, что на ней было написано?

— Нет… И как это я не сообразил?! Ведь на бескозырке пишут название флота!

Никон посмотрел на часы.

— Пошли. Проверим сейчас же. Акулина Мусимовна оставила ключ от дома у нас. Мне как раз время идти кормить ее кур.

Минут через десять ребята подошли к дому под старой ветлой. Открыли калитку решетчатой ограды, Никон вытащил из кармана ключ и отпер замок на двери веранды. Войдя в избу, все трое подбежали к фотопортрету, висящему в простенке между двумя окнами.

— Ну, видели?! Что я вам говорила! — запрыгала и захлопала в ладоши Лида.

Со стены на них пытливо смотрел широкоскулый черноусый матрос. Верхние пуговицы черного бушлата расстегнуты, и из-под него виднеется тельняшка. На голове, конечно, бескозырка. Надета она по-матросски лихо — чуть набекрень, сзади виднеется одна из ленточек. А на ободке бескозырки… четко виднеются буквы: «Балтийский флот»! Значит, Акулина Мусимовна ошибалась, говоря, что ее брат воевал на Черном море, — он был матросом Балтийского флота. Его вполне могли высадить на берег с каким-либо десантом. Ребята и сами читали не раз, как и на суше громили врагов советские моряки. Возможно, во время одной из таких операций брат Акулины Мусимовны и присоединился к польским партизанам. В бою случается всякое: партизаны могли просто подобрать его, израненного. И он, выздоровев, начал снова мстить врагу вместе с партизанами. Вместе с новыми боевыми друзьями брат Акулины Мусимовны тоже пишет перед последней атакой письмо к отцу и вместе с ними же вкладывает его в бутылку. Но и в этой жестокой схватке несколько человек все-таки прорывают вражеское кольцо. И один из них — смелый матрос с далекой Волги Мусимов, волей судьбы заброшенный на польскую землю… Теперь его разыскивают польские ребята из хутора Констанцина, просят подробно рассказать о последнем бое партизан. А Мусимов, вернувшийся с войны весь израненный, уже давно умер. В его доме живет единственный родной человек — сестра. Но и она почти ничего не знает о славных делах своего брата в фашистском тылу…

Мальчики много чего напридумали о матросе, смотрящем на них со стены. Только Лида молчала, слушая их, но фантазировать не мешала.

— Завтра же поедем к Ядвиге Стефановне! Напишем польским ребятам еще одно письмо! — сказал Саша, не отрывая взгляда с фотокарточки.

— По-моему, не надо так спешить….

Саша взглянул на Лиду удивленно.

— Это почему же?

— Не надо спешить с письмом…

— А почему? Фотокарточка — вот она, перед нами. Матрос Балтфлота! А-а, ты из-за имени… Но ведь сама говорила, что партизаны часто меняли свои имена?

— Так мы же не знаем точно, был он среди поляков или нет. По-моему, сначала нам надо сходить в больницу, к Акулине Мусимовне.

— Саша, я тоже согласен с Лидой. Пусть Акулина Мусимовна еще раз посмотрит на письмо. Вдруг вспомнит, какой у брата почерк был. Тогда она сразу определит: его рукой написано письмо или нет.

Саша нехотя согласился с доводами Лиды и Никона.

— Ну, ладно, — махнул он рукой. — Подождем тогда с письмом. Заодно узнаем у Акулины Мусимовны об их отце. Ведь письмо-то было адресовано отцу. Надо нам узнать: жив был в то время отец Акулины Мусимовны или нет?

Оказывается, у Акулины Мусимовны случился приступ аппендицита, и ей сразу же сделали срочную операцию. Никона и его мать, пришедших на другой день в больницу, к ней не пустили. Сестра в белом халате приняла от них передачу и сказала, что свидание с больной будет разрешено только через три дня. Расстроенный Никон посмотрел на нее недоверчиво. Медсестра, видимо, подумала, что он испугался за жизнь больной, и поспешила его успокоить:

— Не бойся. Состояние твоей бабушки хорошее. И операция прошла нормально.

Прошли томительные три дня. На четвертый день их, наконец, пустили к Акулине Мусимовне. Медсестра выдала им белые халаты и предупредила, что задерживаться в палате больше десяти минут нельзя.

Акулина Мусимовна лежала у окна, на угловой койке. Она заметно похудела, лицо ее стало какое-то совсем белое, а морщины на лбу — еще глубже.

Мать села на табуретку ближе к больной, Никон же, чуточку оробевший, встал у окна, в изголовье, и стал молча слушать их разговор. Ему подумалось, что напоминанием об умершем брате он может взволновать больную, но и то, что его нетерпеливо ждут Саша с Лидой, не давало покоя. Выручила сама Акулина Мусимовна, вдруг обратившись к нему:

— Ну, как там с тем письмом у тебя, Никон?

— Перевели мы его! До конца! Нам помогла одна библиотекарша, она сама — полячка, — обрадовавшись, начал быстро рассказывать Никон. Торопливо прочитал ей перевод, поделился даже мыслями о том, что партизаны иногда меняли свои имена, и добавил: — И вы, Акулина Мусимовна, тоже ошибались…

— Как это так — ошибалась?

— Он служил и воевал не на Черном море!

— Что-то не понимаю я тебя, сынок, — тихо сказала Акулина Мусимовна, перебирая пальцами худых, с опухшими венами, рук.

— Ваш брат Василий Мусимович воевал против фашистов на Балтийском флоте!

— Постой-ка… а почему ты так думаешь?

— Помните, вы показывали нам с Сашей фотокарточку Василия Мусимовича? Тогда мы к ней не очень хорошо пригляделись. А когда пришли кормить ваших кур, всмотрелись получше. И знаете, что написано на бескозырке Василия Мусимовича? «Балтийский флот»! Все буквы хорошо видны!

— Во-он как! — Акулина Мусимовна попыталась поднять подушки повыше, но все время думала, что Вася был на Черном море. Да и то сказать — не любил он вспоминать о войне…

— А вы знаете, Акулина Мусимовна, ведь Балтийское море граничит с Польшей. Вот мы и подумали, что Василий Мусимович вполне мог попасть как-то к польским партизанам.

Акулина Мусимовна задумалась, но ничего не сказала.

— Я вам снова то письмо на чувашском языке принес, Акулина Мусимовна, — продолжил Никон. — Посмотрите еще раз — может, его все-таки ваш брат написал, а?

— Ну, дай-ка тогда. Пригляжусь…

Оказывается, не зря предупреждала сестра, что больной нельзя разговаривать долго. Рука, в которой Акулина Мусимовна держала письмо, заметно дрожала. Но старушка все равно несколько раз просмотрела письмо от начала до конца. Потом подняла глаза на Никона.

— Нет, не похоже, что он писал…

— Совсем не похоже? — почувствовав, что все их надежды рухнули, тихо спросил Никон.

— Нет, это не Васина рука. Да и… писали-то к отцу, а наш отец умер, когда мы с Васей совсем маленькими были. Нас дедушка с бабушкой вырастили… Так и расскажи своим товарищам. Не может такого быть, чтобы Вася ни разу не проговорился, что ходил в партизанах…

Мать Никона, выйдя из больницы, сразу пошла на работу, на свою швейную фабрику. Никон же сел в автобус и сошел на остановке, которая была как раз перед домом Акулины Мусимовны. Он решил дать ее курам крупы сейчас же, чтобы потом не бегать еще раз. Заходя в чулан за крупой, он оставил дверь сеней открытой и, когда выходил обратно, две курицы и петух уже забрались в сени. Петух и одна курица выбежали во двор, а вторая, отчаянно закудахтав, взлетела и села на полку, прибитую к дощатой стенке чулана. Никон махнул рукой, чтобы спугнуть ее, она и не подумала вылететь в открытую настежь дверь, а закудахтала еще сильнее и, громко хлопая крыльями, исчезла на чердаке. Никон подумал, что она, успокоившись, опустится оттуда сама, вышел во двор и насыпал остальным курам крупы. Но беглянка, продолжая кудахтать, забилась, видимо, в самый дальний угол чердака. Никону ничего не оставалось, как самому забраться туда по приставной лестнице.

На чердаке было темно и пахло сухой пылью. Никон осторожно двинулся вперед и вдруг, споткнувшись обо что-то, упал на вытянутые вперед руки. Перепуганная насмерть курица перелетела через него и скрылась в светлом проеме сеней. Наглотавшись пыли, Никон чихнул и зашарил впереди себя руками. Пальцы его нащупали угол какого-то ящика. Глаза начали привыкать к темноте, и Никон, потирая ушибленное колено и ругая про себя непутевую курицу, присел на ящик. Нет, оказывается, это не ящик, а сундучок и притом незапертый — сбоку была просто накинута защелка. Никон откинул ее и, зная, что поступает нехорошо (но разбирало любопытство), начал осторожно приподнимать крышку. И… тут же грохнул ее обратно, а сам отшатнулся испуганна в сторону… Лишь приподнял он крышку, как вдруг где-то зазвенел звонок. Случись такое месяц назад, Никон сломя голову бросился бы вон с чердака, но за этот срок он уже побывал участником операции «Треструб», и напугать его теперь было не так-то просто. Да и в сундучке он увидел весьма интересное для себя — книги.

Никон снова приподнял крышку сундука — снова зазвенел звонок. Но на этот раз Никон не захлопнул крышку, а откинул ее настежь и, встав на ноги, направился в ту сторону, откуда доносился беспрерывный уже звон. На карнизе, напротив того места, где стоял сундук, на небольшом гвоздике трепыхался, как живой, маленький колокольчик. Никон снял его с гвоздя, изнутри колокольчика, больно ударив по руке, вылетела пружина, и звон тут же умолк. «Сундучок-то с секретом», — подумал Никон. Он вернулся и принялся осматривать его содержимое. Не спеша, рассматривая так и этак, он выложил на крышку пожелтевшие от времени книги, толстые тетради в брезентовых переплетах, аккуратно сложенные номера газеты «Хыпар»[18]. На самом дне сундучка лежали круглый старинный репродуктор, моток мягкой проволоки и плоская, похожая на пенал, коробка. Самым последним в руки попал сверток, тщательно завернутый в тонкую, но прочную бумагу. Никон развернул его, и в руках у него оказалась чуточку помятая матросская бескозырка! Никон, удивляясь все больше, поднес ее к щели в крыше, сквозь которую сочился свет. Бескозырка была старая, потертая. На концах ленточек нарисованы якорьки, а на ободке впереди четкие золотые буквы: «АВРОРА». Никон чуть не задохнулся от удивления. Неужели брат Акулины Мусимов вы служил на прославленном на весь мир крейсере?!

Он принялся перебирать книги: «Занимательная физика», «Теория Эйнштейна», «Испания не сдается», «Корни фашизма»…

Открыл одну из них и тут же увидел на обратной стороне обложки надпись: «Чебоксары, 1940 год». А внизу подпись: «А. Мусимов». Никон схватил другую книгу. Так и есть — опять чернилами: «Книга студента пединститута А. Мусимова. Чебоксары, 1940 год». На третьей книге надпись была сделана другой рукой: «А. Мусимову за конструирование детекторного приемника. Общество друзей радио». Дрожащими от волнения руками Никон вытащил из кармана письмо, пришедшее из Польши, отыскал среди листков пожелтевший и сравнил подписи. Одинаковые!..

— Никон! Ни-икон! — донесся снизу голос Саши.

Никон взял бескозырку и одну из книг с подписью «А. Мусимов» и заторопился к лестнице.

— Эй, Никон! Где ты?

— Зде-есь! Сейчас спущусь!

Никон подошел к краю чердака, заглянул вниз. В сенях стояли Саша с Лидой, Ромаш, близнецы Гена с Герой и, задрав головы смотрели вверх. На груди одного из братьев-близнецов висел бинокль.

— Вон куда он спрятался! — закричал Ромаш. — Слышим звон, да не знаем, откуда он!

— Ну как, ты побывал у Акулины Мусимовны? — не дожидаясь, когда он спустится, спросила Лида.

Никон уже с первого ее и Сашиного взгляда понял, что они все рассказали остальным ребятам. Поэтому тоже не стал ничего скрывать.

— Да, был!.. Они с младшим братом росли сиротами.

— А чего ты тогда сияешь, как начищенный самовар? — спросила Лида.

— И вы засияете, когда всё узнаете! — ответил Никон, помакав зажатой в руке бескозыркой. — Вот, видите: это бескозырка матроса с крейсера «Аврора»! А на этой книге подпись — «А. Мусимов»…

7

Узнав о том, что Акулина Муслимова не признала почерка брата и что росли они с ним без отца, ребята на минуту растерялись. Как же так? Кто же тогда воевал в лесах близ хутора Констанцины, если не младший брат Акулины Мусимовны?

А теперь еще возникло множество других загадок. Кому принадлежат книги, найденные на чердаке дома Акулины Мусимовны, если ее брата звали Василием? Ясно, что их собирал какой-то А. Мусимов, но о нем ничего не известно. Ничего не разъяснила и надпись на бескозырке — «Аврора», а наоборот, еще больше всё запутала.

По очереди примерили бескозырку. Лида, надев ее, лихо поднесла руку к виску, и у нее это получилась так забавно, что все засмеялись.

Потом вслед за Никоном поднялись на чердак. Не спеша осмотрели все вынутые из сундучка книги, тетради, сплошь заполненные непонятными формулами и сложными чертежами, и сложили их обратно в сундучок. Саша взял из рук Никона квадратную вещь, похожую на пенал, осмотрел ее со всех сторон и приоткрыл крышку.

Разглядев внутри иголку и комочек кварца, сообразил, что это такое.

— Это же детекторный приемник, — сказал разочарованно. — Вот за него и премировали А. Мусимова книгой.

С наружной стороны для сундучка ребята обнаружили пружину. От нее к карнизу тянулась тонкая проволока. На доски потолка для тепла были насыпаны опилки, и проволоку нелегко обнаружить. Простое, но весьма хитрое приспособление придумал хозяин сундучка, чтобы при открывании крышки сразу зазвенел звонок. Значит, не зря он читал такую толстую «Занимательную физику».

Лида опять почему-то не вмешивалась в разговор, только смотрела и слушала. Когда же все спустились в сени, она взглянула на Никона, потом перевела глаза на Сашу.

— Ребята, у меня есть предложение. Только не знаю — согласитесь ли…

— Как будто ты и без нас не сделаешь, чего тебе хочется! — засмеялся Ромаш, но Лида, обычно бурно реагирующая на все его подковырки, на этот раз не обратила на него внимания.

— Теперь мы знаем, что младший брат Акулины Мусимовны воевал на Балтийском море. И воевал по-геройски! А его сестра, что живет рядом с нами, часто болеет… Вот… я и подумала… надо ей помогать. Правда ведь?

— Шефствовать, значит? — спросил кто-то из близнецов, Гена-или-Гера.

— Можно и так назвать, — пожала плечами Лида.

Обсудили. Все согласились. Решили начать сегодня же. Ребята подметут двор, Лида вымоет полы и в избе, и в сенях. Запланировали: с завтрашнего дня пилить, колоть дрова, а подойдет срок — помочь Акулине Мусимовне убрать весь картофель.

Мальчики пошли искать метлу и лопаты, а Лида принесла из колодца воду и вошла в избу. Когда она домыла сени, во дворе уже не было ни соринки, и мальчики подошли к ней.

— Знаешь что, — сказал ей Саша, — завтра тебе нужно сходить в больницу.

— Опять тебе дают задание первой, — пробормотал Ромаш, явно завидуя. — Можно подумать — настоящая разведчица нашлась…

По тону ясно: Ромашу надоело одному бродить по улицам, и сейчас он горит желанием что-нибудь сделать для раскрытия тайны письма, пришедшего из Польши.

— Будет и тебе задание, не спеши, — остановил его Саша. — Сначала обговорим с Лидой. Ты пойдешь не одна, а с Никоном. Расскажите Акулине Мусимовне обо всем, что нашли на чердаке. Узнайте, что ей известно об этом. Ладно?

— А вдруг она и не знает вообще о сундуке? — засомневался Никон.

— Вот это-то нам и надо знать. Чую — мы, наконец-то, напали на верный след.

— Мне тоже так кажется, — согласился Никон. — И подписи одинаковые.

— Давайте не будем спешить, — сказала Лида. — И так уж сколько раз ошибались. Ведь имен, начинающихся с «А», сколько угодно. Александр, Андрей, Алексей…

— Ну, застрекотала сорока, — снова съехидничал Ромаш, почесывая нос указательным пальцем. — Вечно ты Никону не веришь… Сама же видела: и на письме, что нашли польские ребята, и на «Занимательной физике» подписи одинаковые!

— А может, это нам так кажется? — не сдавалась Лида. — А может, эти, как их… граф… графологи найдут, что почерки разные…

Но предложение Саши она, конечно же, приняла. Ей и самой давно хотелось поговорить с Акулиной Мусимовной. Ведь старушка так доверяла им. Поэтому-то она и не вернула письмо почтальону, а отдала его ребятам…

На другое утро Лида с утра вышла в палисадник и нарвала букет ярких цветов. Мать спросила куда это она так собирается, а узнав, положила в целлофановый мешочек с десяток яблок.

Акулина Мусимовна, увидев Лиду и Никона с цветами и яблоками, заволновалась, принялась угощать их ими же принесенными яблоками, вытирая глаза полотенцем. Потом она с улыбкой слушала рассказ Никона о том, как он, погнавшись за зловредной курицей, полез на чердак и шлёпнулся там. Но когда он дошел до сундучка и звонка, улыбка исчезла с ее лица, она зашевелилась, попыталась даже подняться и присесть.

— Вы лежите, Акулина Мусимовна, лежите, — придержала ее Лида. — Вы нисколько не волнуйтесь и ни за что не переживайте, дома у Вас всё в порядке. Мы и потом будем приходить к Вам помогать. Мы решили взять над Вами шефство! Согласны?

Акулина Мусимовна, услышав это, снова потянулась было к полотенцу, но тут же повернулась к Никону.

— Так о каком сундучке и звонке ты говоришь, сынок?

— Разве Вы ничего о них не знаете?

— Несколько лет назад поднималась я на чердак, но никакого сундучка не видела там. И о звонке первый раз слышу.

Никон и Лида начали наперебой рассказывать о детекторном радиоприемнике, о секрете звонка, о книгах. Акулина Мусимовна слушала их и только вздыхала.

— Ай, надо же! Десять лет живу в этом доме, и не снилось, что над головой были такие чудеса!

— А Василий Мусимович Вам ни разу о них не говорил?

Больная отрицательно покачала головой.

— По-моему, он тоже ничегошеньки не знал об этом сундучке. Он же хромой был. Не примечала я, чтобы хоть раз поднимался на чердак. Услышь он какой-либо там звонок — рассказал бы мне непременно.

— А знаете еще что, — заторопился Никон, чувствуя, что нить к разгадке тайны опять обрывается. — Мы на всех книгах видели подпись «А. Мусимов». Фамилия-то Ваша… И еще — ой, чуть не забыл совсем! — на дне сундучка я нашёл матросскую бескозырку!

— Настоящую матросскую бескозырку, Акулина Мусимовна! — кинулась ему на помощь и Лида. — Я тоже примеряла. И ленточки есть! А на ободке написано «Аврора».

— Какая ещё «Аврора»?

— Да Вы знаете про этот крейсер! Ну, этот самый, который подал сигнал к штурму Зимнего дворца, когда свергали Временное правительство Керенского! Значит, хозяин этой бескозырки служил на «Авроре»…

— Нет, Никон, из нашей родни никто не был на «Авроре». А ту фуражку, в которой Вася вернулся с войны, я храню на память в комоде, в избе. И обернула я ее не бумагой, а белым платком, что сама соткала…

Никон вспомнил, что на некоторых книгах из сундучка было написано «Книга студента пединститута А. Мусимова. 1940 год».

— Акулина Мусимовна, а Василий Мусимович в 1940 году не учился в педагогическом институте, а?

— Нет, Вася никогда не учился в институте. Он и до войны и после войны — все время на Волге работал, механиком на пароходе.

В это время Лида вспомнила, что давеча старушка сказала, будто она всего десять лет живет в этом доме. И в голове ее мелькнула догадка.

— Акулина Мусимовна! — Лида вся подалась к больной. — Вы сказали, что живете в этом доме всего десять лет. А до этого где жили?

— До этого я жила в деревне, в школе работала, бухгалтером. Потом Вася купил дом в посёлке и вызвал меня к себе.

— Значит, дом номер шестьдесят восемь был тогда не ваш?! — наконец-то сообразил Никон. Акулина Мусимовна, видимо, тоже вспомнила о чем-то и радостно поглядела на ребят.

— Постойте-ка, детки, постойте! — Она суетливо заправила выбившуюся из-под платка седую прядь волос. — Ай, и как я до сих пор не вспомнила? Так ведь я даже сама видела разок хозяина дома. Это было, как только я из деревни переехала. Хозяин был высокий, крепкий еще старик. Сказал, что приехал в город по делу, и захотелось переночевать в своем доме. Вспомнила, детки, вспомнила: Мусим Мусимыч звали его, вот как! Может, потому и запомнила я, что отчество-то как мое у него было…

Никон с Лидой одновременно вскочили на ноги.

— А фамилию не помните, Акулина Мусимовна?

— Нет, не помню. Вася его очень уж уважительно звал: всё «Мусим Мусимыч» да «Мусим Мусимыч». Еще вот что помню. Он говорил, что делал дом своими руками и потому он крепок, как океянский пароход. Я, говорил, сам старый матрос и рад, что оставил дом матросу. Так всё было, помню как сейчас… А и не обманул он, дом-то, право слово, крепок: ни тепло не выпускает, ни сырости, ни плесени никакой.

— Больше ничего не помните?

— Больше я его ни разу не видела… А про вещи на чердаке не поминал он. Не знаю уж, что про них и думать-то.

— А он не сказал, куда переехал жить?

— Не поминал. Я ведь тогда только что из деревни приехала, всё внове для меня было. И разговаривать-то не смела.

Надеясь, что Акулина Мусимовна вспомнит еще что-нибудь, Никон с Лидой готовы были просидеть в палате до самого обеда, но вошла медсестра и сказала, что время для свиданий с больными кончилось.

— Поскорее выздоравливайте, Акулина Мусимовна. А мы… еще побегаем насчет письма, — сказал Никон на прощанье. И добавил, что завтра к ней придет его мама.

8

Услышав про старого хозяина дома номер шестьдесят восемь, Ромаш не выдержал, вскочил на ноги.

— Это его сын воевал вместе с польскими партизанами!

— Погоди-ка ты кричать! — осадил его Саша. И снова повернулся к Никону: — Значит, хозяин дома был моряком?

— Да. Акулина Мусимовна сама слышала.

— Можно предполагать, — важно, по-взрослому сказала Лида, победно взглянув на Ромаша, — что бескозырка, которую Никон нашел на чердаке, принадлежала ему.

Все нетерпеливо завозились. Гена-или-Гера начал зачем-то яростно протирать единственное стекло своего бинокля. А Гера-или-Гена схватил Никона за рукав и, нетерпеливо дёрнув к себе, спросил:

— Выходит, тот старик служил на «Авроре»?

— Выходит так… — неуверенно ответил Никон.

Снова загалдели все разом и умолкли лишь тогда, когда заговорил Саша. Он снова без возражений стал командиром следопытов. После событий, происшедших недавно на кордоне, его авторитет в посёлке очень вырос. С ним теперь даже старшие разговаривают как с равным. Но Саша от этого нисколько не задирает носа, слушает ребят, советуется с ними. И будто бы не замечает даже, что товарищи всегда ждут его мнения, которое частенько оказывается решающим.

— Ребята, — сказал он, — а как вы думаете, не сходить ли нам в пединститут?

— Зачем? — выпалил Гена-или-Гера.

— Э-эх, даже этого не может сообразить, — Ромаш тихонько щёлкнул его по лбу. — Забыл, что ли, кто подписывался на книгах из сундучка? Студент!

— А-а…

— Вот тебе и «а-а»! Соображать надо.

— Ну, начал поучать — пробормотал Гена-или-Гера, обидевшись за брата и готовясь вернуть за него щелчок.

— Да успокойтесь вы, что ли, — осадил их Саша, и все опять сразу притихли. — В пединституте мы можем узнать, когда А. Мусимов закончил учёбу. А повезет — узнаем, куда он был направлен на работу. Так ведь?

— Правильно!

Никону припомнилось, как они вдвоем ходили в городскую библиотеку и как мучились с польско-русским словарём. А направила их девушка-библиотекарь к Ядвиге Стефановне — всё за один день решилось…

— Саша, — сказал он, — а может, нам сначала с нашим историком поговорить?

— О чем?

— Он же кончил пединститут. Знает там многих. И нам будет легче, заранее будем знать, что к чему.

Мысль понравилась всем. Решили рассказать учителю истории всё, что знали сами. Гена с Герой сообщили, что недавно видели Петра Ивановича во дворе школы, и предложили сейчас же побежать туда.

Петр Иванович, выслушав ребят, сдержанно похвалил их. Потом, подумав о чём-то, вдруг сказал:

— Поедемте в институт вместе. Я хорошо знаю работников архива института. Но сначала сделаем вот что…

Учитель предложил разделить отряд на две группы. Одна группа вместе с ним пойдет в институт, а другую Саша поведет в городское адресное бюро — там можно узнать, куда переехал старый хозяин дома номер шестьдесят восемь.

Никон топал в группу, идущую в институт. Там, оказывается, начались вступительные экзамены, и везде — у подъезда, в фойе, в коридорах — полным-полно парней и девушек. Петр Иванович повел их на третий этаж. Они зашли в большую и светлую комнату. За столом сидел высокий бородатый человек в очках. «Это наверняка профессор!» — ткнув Никона в бок, прошептал Ромаш. «Хоть здесь стон тихо, что ли!» — прошипела Лида. Бородатый внимательно выслушал Петра Ивановича, одобрительно посматривая на ребят, и поднялся из-за стола.

— Молодцы ваши следопыты, Петр Иванович, — сказал он густым басом, подходя к ребятам. — Молодцы! Очень благородным делом занимаетесь. Желаю вам удачи. Чем могу — помогу.

Петр Иванович и ребята попрощались с ним и вышли в коридор. Спустились обратно на первый этаж. Петр Иванович повел свою группу еще ниже, в подвал, пахнувший в лица прохладой. Открыли толстую дверь, вошли в узкий и длинный зал. В нём, по всей стене, от пола до потолка, полки. А на полках — толстые папки, похожие на большущие книги. Пожилой мужчина, сидевший за небольшим столиком у стены, подозвал их к себе.

— Профессор позвонил мне о вас. Велел помочь во что бы то ни стало. Скажите, кто вас интересует?

— Фамилия — Мусимов, — сказал Никон.

— И еще мы знаем, что он учился в институте в 1940 году, — добавил Ромаш.

— А имя у него начиналось с буквы «А», — боясь отстать от мальчишек, выпалила Лида.

— О-о, этого мне предостаточно! — Архивариус подошел к одной из полок. — Му-си-мов… Мусимов… Редкая фамилия… И, кажется, знакомая мне…

Тут он глубоко вздохнул и облегченно засмеялся.

— Вспомнил! — Архивариус щелкнул пальцами и, торопливо пройдя вдоль стены почти до угла, поднялся по лесенке и уверенно снял с верхней полки одну из папок. Протянул ее подбежавшему Ромашу. — К 25-летию Великой Победы мы готовили стенд об участниках войны, учившихся в нашем институте. Вот тогда-то я и встречал фамилию Мусимова. Он ушел на фронт со второго курса…

Ребята сгрудились вокруг папки, быстро отыскали нужное им место. Наконец-то!.. Звали их героя Аркадием. Он родился в деревне под городом Цивильском, после смерти матери они с отцом переехали в город. В автобиографии было сказано, что он увлекается физикой и математикой. Архивариус откуда-то принес увеличенную — видимо, для стенда — фотографию Аркадия Мусимова. Широколобый, подстриженный под полубокс, он смотрел на ребят с теплой улыбкой.

— Он с самого начала учебного года подал заявление с просьбой отправить его на фронт, — рассказывал архивариус. — В октябре военный комиссариат удовлетворил его просьбу…

Теперь исчезли последние сомнения насчет того, кому принадлежат книги, найденные на чердаке дома Акулины Мусимовны. Было ясно видно, что надписи на книгах и автобиография написаны одной рукой. Да и хитрое приспособление со звонком и крышкой сундучка мог сделать лишь человек, по-настоящему увлекающийся физикой. Архивариус показал ребятам выписку из зачетной книжки студента Аркадия Мусимова — кроме отметок «отлично» там не было никаких других — и пообещал сделать для них фотокопию с портрета, а за это попросил их снять копию с письма польских ребят для институтского музея.

— Петр Иванович, нам, наверно, надо написать в Польшу письмо — задумчиво сказал Никон. — Там ведь ждут…

— Напишем им, каким студентом был Аркадий Мусимов, кем был его отец. Обо всем напишем, — добавил и притихший Ромаш.

— Да, надо идти к Ядвиге Стефановне… — Лида глубоко вздохнула и, не выдержав, отошла чуть в сторону. — Может, и у Саши там что-нибудь новое есть… — добавила оттуда, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заплакать.

9

Не успел Никон и поужинать, как заявился Саша. Лицо хмурое, руки — видимо, сжатые в кулаки — в карманах. Только веснушки на носу поблескивают, как всегда, желто-коричневыми веселыми крапинками. Но Никон сразу понял, что товарищ его очень не в духе, и не стал сразу расспрашивать ни о чем: всё равно сам скажет.

— Ну, как — сходили в институт? — спросил Саша.

— Мы — во! — ответил Никон. И подробно описал всё увиденное и услышанное в институте. Когда он дошел до того места, что своими глазами видел портрет Аркадия Мусимова, лицо у Саши посветлело.

— Про «Аврору» там ничего не сказано?

— Про какую «Аврору»?..

— Ну, не сказано в автобиографии, что его отец, служил на «Авроре»?

— Нет, об этом не было ни слова.

— Да-а… Как ты думаешь, сумеем отыскать Мусима Мусимовича? Мы ведь ничего о нём не узнали…

— Что, адресное бюро было закрыто?

— Нет, оно-то было открыто. Только там ничем не могли помочь. Чтобы узнать адрес Мусима Мусимовича, надо узнать, когда он родился, где родился и что-то еще. Без этого, говорят, невозможно… Но нам велели еще раз зайти.

— Думаешь, найдут?

— Там одна женщина очень хорошо разговаривала с нами. А когда узнала, зачем нам нужен Мусим Мусимович, записала его имя и отчество на какой-то особой карточке. Сказала, что будет разыскивать.

— А когда велели зайти?

— Через неделю.

— О-о как долго!..

— А что поделаешь, Никон?

Переговариваясь, мальчики только было собрались выйти на улицу, как кто-то громко постучал в дверь крыльца.

— Кто там? — открыв дверь избы, спросил Никон.

— Это я, почтальон! — прозвучал с улицы голос незнакомой женщины.

— Входите! Там не заперто!

Дверь крыльца открылась, и в коридор вошла почтальон.

— Скажи-ка, это ты будешь Никон?

— Да, я, — удивлённо ответил Никон. — А зачем я вам?

— Давай тогда, ступай сюда, — позвала женщина. — Сплясать тебе полагается.

— Как — «сплясать»?

— А ты что — не ждешь писем? — Женщина полезла в свою большую сумку и старательно начала там что-то искать.

— Писем? Да нет, я… — Никон запнулся, не зная, что ответить. Он вспомнил, как прощался на пристани с Риммой, и лицо его вспыхнуло. «Наверно, Римма прислала листья и травы для гербария», — мелькнуло у него в голове. Ему стало так неудобно перед Сашей, будто он сделал что-то очень нехорошее.

Но Саша, видно, и не заметил, как растерялся его товарищ. Он, следя за тем, как почтальон вынимает из сумки письмо, обрадованно ткнул Никона в бок.

— Чего молчишь? Ты ведь ждёшь письмо от польских ребят!

Почтальон наконец-то вытащила из сумки конверт с большой яркой маркой, потом — толстую тетрадь и положила на перила.

У Никона начал сходить с лица непрошеный румянец. Ура! Письмо-то, оказывается, из Польши. Но удивительно всё-таки: так быстро ходят письма! В письме, написанном Ядвигой Стефановной, они дали адрес Никона. И вот ответ уже пришёл!

— Видишь, тебе пишут из Любляны, — сказала почтальон и показала пальцем в тетрадь. — Вот тут распишись, и можно плясать.

Никон никогда еще не пробовал плясать и стал отнекиваться. Тогда Саша, заявив, что письмо нужно обоим, лихо отбил чечётку. И тут же потянул друга в избу:

— Айда скорее, откроем и посмотрим!

— Э-э, постойте, постойте! — засмеялась почтальон. — От меня не отвяжетесь только одной пляской.

— А что еще?

— Письмо!

— Кому? — удивился Саша.

— Да всё ему же, Никону. И опять заказное, еще раз придется расписываться.

«Пропал я, если от Риммы, — заволновался Никон снова, сжимая письмо из Польши до боли в руках. — Саша умрет со смеху. А узнают ребята, проходу не дадут…» Лицо его покраснело сильнее, чем раньше.

— А это… откуда? — с дрожью в голосе, тихо спросил он.

Почтальон на этот раз заметила, как покраснел мальчик, его дрожащий голос что-то, видимо, подсказал ей, и она молча ткнула в графу в тетради.

— Ладно уж, это отдам без пляски, но в другой раз так от меня не отвертишься.

Ребята поблагодарили ее и пошли в избу. Сначала вскрыли запечатанное сургучом письмо из Польши. Оно было, как и первое, на польском языке, и они, конечно, ничего не поняли. Саша перебрал листки, пересчитал их.

— На шести страницах написали!

— Уж больно быстро пришел ответ, — сказал Никон. — Может, они узнали что-нибудь новое?

— Возможно, — ответил Саша. — Помнишь, они писали о двух адресах, откуда к ним еще не пришли ответы?

— Конечно, помню. Думаешь, кто-то нашелся?

— А вдруг?! Завтра прямо с утра — к Ядвиге Стефановне!

Никон промолчал, пытаясь сунуть незаметно второе письмо между книгами на полке. Он с первого же взгляда на конверт понял, откуда оно пришло. Из Цивильского района. Римма сдержала своё слово — письмо толстое, в нём, видно, засушенные листья и травы.

— А другое письмо от кого? — спросил тут Саша.

— Да оно… такое простое… Из Цивильского района…

— У вас там живут родные, да?

— Какие родные… Дядя с тётей живут в Канаше… Это так…

Будь на месте Саши кто-нибудь другой, Никон, наверное, вывернулся бы. Но Сашу он почему-то не может обманывать. Поэтому он взял письмо обратно и посмотрел товарищу в глаза.

— Саш, ты ведь знаешь, что я собираю гербарий?

— Слышал: такого, как у тебя, и в школе нет.

— Я с самого начала стал собирать два… И один потом… — Никон от волнения вцепился в руку Саши. — Ты только никому об этом не говори, ладно?

— Ну, чего ты, — пожал тот плечами. — Ну, ладно, ладно! Обещаю: никому ни слова.

— И смеяться не будешь?

— Да нет же. С чего ты взял?

— Тогда слушай — один гербарий я подарил Римме. На память…

Никон боялся, что Саша расхохочется, но тот опять только пожал плечами.

— Ну и правильно сделал. Она же вон как здорово нам тогда помогла.

Тут уж Никон без всякого страха вскрыл конверт. На двух листах плотной бумаги были аккуратно подшиты растения, под каждым — название. На третьем листе Римма описала, как добралась домой, передавала всем ребятам приветы, рассказывала о своей теперешней жизни. Красиво, чисто — буква к букве, как бусы на нитке — пишет племянница жены лесника.

Никон, стоящий ближе к окну, вдруг ткнул пальцем в конец письма:

— Саша!.. Саш, прочти-ка, что тут пишет Римма…

Римма писала, что недавно она ходила с девчонками в поле собирать колосья. Под вечер, когда уже собирались идти домой, к ним вместе с учителем пришел один интересный старик. Он поблагодарил пионеров за их старание, потом начал рассказывать о революции и о себе. Этот старик, оказывается, в семнадцатом году был заряжающим на крейсере «Аврора»! «Мы слушали его, разинув рты. Знаете, как он интересно рассказывал! Самим бы вам послушать», — писала Римма.

Ребята переглянулись.

— Заряжающий «Авроры»!

— Чуваш!

— Никон, сейчас же садись и пиши Римме письмо! — Пусть она еще раз поговорит с тем стариком, да?

Никон подбежал к портфелю, вытащил чистую тетрадь.

Но не такое, оказывается, легкое дело — написать письмо девочке. Они скомкали несколько листков, только еще начав их. Никон, слюнявя карандаш, измазал не только губы, но и нос. Но до наступления ночи письмо всё-таки написали. Помогло, может быть, то, что получилось оно не очень длинное. Они попросили Римму дойти до соседней деревни и поговорить с матросом-авроровцем, узнать, не из их ли пригородного посёлка переехал он в ту деревню? Сообщили, что их очень интересует жизнь сыновей этого старика. Не звали ли одного из них Аркадием? Не учился ли он в 1940 году в пединституте и не ушел ли со второго курса на фронт добровольцем? Написали так же: если понадобится, можно сказать старику, что о нём хотят узнать красные следопыты. Попросили Римму отложить все дела и сходить к заряжающему с «Авроры» сразу после получения письма, потому что они теперь с большим нетерпением будут ждать ответа. Потом передали привет от себя и всех ребят — участников операции «Треструб» — и подписались.

10

Ехать к Ядвиге Стефановне опять пришлось втроём, хотя Саша с Никоном, решив, что неудобно заявляться к ней шумной гурьбой, и не хотели никого брать с собой. Встретившись у дома Саши, они только было направились к автобусной остановке, как на крыльцо своего дома выскочила Лида.

— Эй, куда направились?

— Да так… В город вот решили съездить…

Зная, что от нее всё равно не отделаешься, остановились. Но пока Лида стремглав сбежала к ним, успели перешепнуться:

— Ничего не говори о том, что вчера мы написали письмо Римме, — решил почему-то Саша.

— Ладно.

— Потом скажем, когда ответ придет.

— Я так и хотел…

Лида подбежала к ним и, не переводя дыхания, требовательно спросила:

— Ну, что случилось?

Никон вместо ответа протянул ей письмо от польских ребят. Лида сразу же поняла, куда они держат путь.

— К Ядвиге Стефановне, да? Я с вами. Подождите, я мигом. Только денег возьму…

И через пару минут она уже бежала обратно, позвякивая мелочью в кармашке платья.

Сели в автобус. Никон, как обычно на людях, помалкивал, зато Лида, словно поддразнивая Сашу, без умолку рассказывала о том, что увидели и услышали они вчера в пединституте. И тут же принялась успокаивать его:

— Ты ничего, не расстраивайся. Мой отец очень хвалит работников адресного бюро. Они ему враз отыскали адрес врача, который лечил его в госпитале. И Мусим Мусимыча тоже найдут, вот увидишь!

— А если Мусим Мусимыч уже умер? Что тогда? — недовольно буркнул Саша.

Никон незаметно подтолкнул его в бок и подмигнул. Саша тут же перевёл разговор и сделал вид, что увлеченно смотрит в окошко. Так и не догадалась Лида, что мальчики что-то скрывают от неё.

На этот раз Ядвига Стефановна оказалась дома. Она обрадовалась, увидев ребят.

— А-а, следопыты! — сказала, улыбаясь, и повела их к столу, приобняв за плечи. — Я уже начала подумывать, что вы совсем забыли про меня!

— Не-ет, не забыли, — ответила Лида, чувствовавшая себя здесь как дома.

— Вот это хорошо, детки. Очень хорошо. Ну, как у вас идут дела? Вы уж поймите, что мне очень хочется узнать что-нибудь новое.

Никон подал ей письмо.

— Вот, получили мы… Но опять — по-польски…

Ядвига Стефановна усадила ребят, как и тогда, на мягкий диван. Потом взяла с круглого стола, стоящего в середине комнаты, свои очки, вскрыла конверт, вынула из него листки и принялась читать. Вдруг она прошептала: «Вон как, оказывается, было! Ах, изверги!..» Наконец она оторвалась от письма.

— Нерадостные вести пришли к нам, детки, — сказала тихо.

— Что они пишут, Ядвига Стефановна?

— Наш А. Мусимов тоже погиб вместе с другими партизанами…

— Они узнали?

— Да.

— А как узнали? Как?

— Помните, в первом письме польские ребята писали, что только на два своих письма не получили ответа? Так вот на одно из них ответил живой участник боя около Констанцины.

— Ну-у?!

Ядвига Стефановна усадила вскочивших было ребят снова на диван и начала подробно пересказывать содержание письма.

— Этого чудом спасшегося партизана зовут Юзеф Ендриховский. Сейчас он живёт на севере Польши, в городе на берегу Балтийского моря. На вопрос ребят — кого из партизан он помнит? — Ендриховский больше всех как раз написал про Мусимова. Звали его в отряде по-разному: одни — Аркай, другие — Аркаша.

— Аркаша! Конечно, его звали Аркашей! — вскричала Лида.

— Почему же? Могли звать и «Аркай». Ведь с чувашского это и есть Аркадий, — объяснил Саша.

— Ну, давайте слушать дальше, если это одно и то же, — прервал их Никон.

— Мусимов не был поляком. Он был советским солдатом, сбежавшем из концлагеря. Но не был он и русским. По его рассказам, он учился в одном из городов на Волге, хотел стать учителем… Партизаном он был очень храбрым. Командир отряда часто любовно называл его львом и всегда удерживал от лишней горячности в бою. За год, проведенный в партизанском отряде, Мусимов научился свободно разговаривать по-польски, шутил и пел, как настоящий поляк. Часто пел он партизанам песни своего народа, пересказывал легенды и сказки… Очень его любили польские партизаны…

Когда недалеко от Констанцины фашисты плотно окружили партизан со всех сторон, Мусимов не сразу согласился с предложением написать последнее письмо. Написать-то он его написал, но в бутылку не вложил. Но бой разгорался всё сильнее, положение становилось безвыходным. Тогда Мусимов, разъяренный действительно как лев, положил около себя по две гранаты с обеих сторон и велел троим оставшимся в живых товарищам прорываться в сторону болота, где фашистские цепи были реже. Среди них был и Юзеф Ендриховский. Польские друзья не соглашались оставлять его одного, но Мусимов сказал:

— От того, что умрем здесь все четверо, нет пользы. Прорветесь вы втроем — организуете другой отряд и отомстите за нас. А со мной, раненным, зам не прорваться. Идите! Я вас прикрою… до конца!

Поняв, что Аркашу не уговорить, партизаны попрощались с ним.

— Ты же не положил письмо в бутылку! — сказал ему Ендриховский.

Мусимов торопливо вытащил из нагрудного кармана листок и протянул ему.

— Держи! Но я его написал на родном языке.

Ендриховокий засунул письмо в бутылку и, вспомнив о чем-то, опять подполз к Мусимову.

— А адрес-то ты написал?

— Нет.

— Без адреса нельзя. Пиши скорее!

Мусимов кое-как отыскал клочок бумажки и нацарапал на нем адрес. Ендриховский свернул его в трубочку и бросил в бутылку. Потом забежал в блиндаж и сунул бутылку в угол под разный хлам.

Воспользовавшись тем, что пулемет Мусимова, строчивший беспрерывно, не давал врагам поднять голов, трое партизан ужом проползли около них и ушли в болота. После долгих мучительных мытарств они всё же добрались до большого леса и отыскали там другой партизанский отряд. Потом все трое воевали в рядах народной армии. Но двое из вышедших из окружения под Констанциной сложили голову в боях за Варшаву. День Победы довелось встретить одному Юзефу Ендриховскому.

«Мусимов и теперь перед моими глазами. Большой, красивый, лежит у пулемета и косит врагов. По обеим сторонам у него — по две гранаты…»

В комнате — тишина. Лишь в углу на комоде стучат часы, да в открытую форточку доносится гул проезжающих машин и шорох шин.

— Да, герои без вести не пропадают… Почти тридцать лет прошло, но всё равно мы узнали о геройской смерти Аркадия Мусимова. — Ядвига Стефановна поднялась и отошла к окну. Повернулась. — Да! Польские ребята просят прощения за то, что им опять пришлось написать по-польски. Говорят, что как вернется с летних курсов из Варшавы учитель географии, так они начнут писать по-русски. Тогда уж вы мне сами будете читать их письма. Договорились? А в самом конце письма сказано, что кооператив Констанцины решил поставить на горке близ хутора большой обелиск, а пионеры будут выращивать вокруг него живые цветы.

— Теперь уж мы точно знаем, что Мусимов жил в нашем посёлке, — как-то непривычно робко подала голос Лида. — Надо нам в школе сделать хороший стенд о нём…

— Да, в пионерской комнате. Пусть все знают, каким он был героем, — сказал Саша так, что всем стало ясно: стенд будет.

11

Акулина Мусимовна почти выздоровела. Врач сказал, что к концу недели ее выпишут из больницы.

У ребят было много причин ждать ее возвращения домой. Во-первых, старушка знала еще не все подробности истории, начавшейся с письма, которое она тогда доверила Никону. Во-вторых, было приятно чувствовать, как она удивится и обрадуется, увидев абсолютную чистоту и порядок не только в избе, но и во всём дворе и пристройках.

Особенно долго тянулось время для Никона. Всего три дня прошло, как они отправили письмо к Римме. Так что и ответа ждать еще вроде бы рановато, но всё равно не терпится. Хочется скорее узнать: сходила или нет Римма к тому старику? Разузнала ли всё как следует? А вдруг авроровца не окажется дома? Ведь его могут пригласить и в другие сёла и школы…

Никон, сидящий дома один и тоскливо посматривающий в окно, встал и сорвал с календаря листок с сегодняшним числом. «Полдень уже, — подумал, оправдывая свою спешку. — Скоро и вечереть начнёт. Завтра — четверг. А в пятницу, может, и письмо придет…»

Мать сегодня попросила его никуда не отлучаться из дома. Плитка на кухне почему-то начала гореть плохо, и должен был прийти слесарь. Поэтому Никон не сумел даже сбегать на пруд искупаться. Правда, на несколько часов он нашел себе приятное занятие: перешивал травы и листки, присланные Риммой, в свой альбом. Потом совсем стало нечего делать, и он, сев у окна, уныло смотрел на пустынную улицу. И вдруг увидел Лиду, бегущую со стороны школы. Дом ее — выше школы. Куда же она так спешит?

Добежав до дома Никона, Лида увидела товарища и замахала рукой, прося открыть окно.

— Чего тебе? — спросил Никон.

— Саша не у вас?

— Не видел я его сегодня.

— И дома его нет…

— А зачем он тебе?

— Шла мимо школы и увидела Петра Ивановича. В школу звонили из адресного бюро. Просили прислать к ним Сашу. Наверно, адрес Мусим Мусимыча нашли!

Тут уж у Никона вовсе лопнуло терпение.

— Ах, чёрт бы их побрал! До сих пор нет! — выругался он, не сдержавшись даже при Лиде.

— Ты чего это? — удивленно вскинула та голову.

— Да плита у нас газовая не работает. Слесари должны прийти. Я бы тоже побежал искать Сашу, а тут сиди, жди их.

— Ну с газом не шутят, — явно чьи-то, только не свои слова произнесла Лида. — Как ты думаешь, где сейчас может быть Саша?

— Ты сбегай-ка на пруд. Наверное, там они.

— Если он вдруг появится здесь, передай: пусть сейчас же едет в адресное бюро!

— Конечно, скажу…

Проводив завистливым взглядом весело порхнувшую вниз по улице Лиду, Никон не выдержал: махнул рукой и схватил со стола ключ. Но только успел выйти на крыльцо, перед домом, громко фыркнув, остановилась машина. И почти тут же в калитку постучали.

— Эй, хозяева дома? — спросили громко.

Никон распахнул дверь и первым делом увидел крупные буквы на борту машины: «ГАЗ».

— Входите, я вас целый день жду.

— А ты что — один? — спросил усатый мужчина, по-видимому, главный из газовиков.

— Мы с мамой вдвоем живем. Она на работе, — заторопился Никон. Ему показалось, что слесари засомневались: входить в дом без хозяйки или нет?

Но они вошли.

— Значит, плита у вас забарахлила?

— Ага, не горит газ, не знаю, что случилось.

— Ну, давай посмотрим, что там у вас…

Слесари сняли крышку плиты, что-то там покрутили, плоским квадратным прибором проверили давление газа, потом один из них выпрямился и сказал:

— Все ясно. Закупорилось.

— А что там закупорилось, дядь?

— Ишь ты, любопытный! — слесарь подмигнул Никону. — Раз не доходит до горелки, что-то попало. Понял теперь? Но если и понял — лазить самому в плитку не полагается. И это понял? Ну, тогда совсем молодец.

Мусор вытянули насосом. Усатый после этого зажег спичку и поднес ее к горелке. Газ вспыхнул и начал гореть, как и раньше, с веселым гуденьем.

— Мать-то когда придет? — спросил усатый.

— Через полчаса-час…

— Кто же нам сейчас наряд подпишет?

— Давайте я. Мне в этом году исполнится четырнадцать…

Слесари засмеялись. Усатый вытащил из кармана сложенный вчетверо листок, распрямил его и положил перед Никоном.

— Ладно, подписывайся, коль скоро четырнадцать!

От разговора с веселыми слесарями и бодрого гуденья газа настроение у Никона улучшилось. Он, по привычке, к приходу матери поставил на плиту чайник, но тут же вспомнил сообщение Лиды и снова расстроился. Но судьба сегодня была явно расположена к нему. Не успел чай закипеть — в дверь снова постучали, и в избу вошла знакомая женщина-почтальон.

— Тебе опять письмо! — сказала весело. — И опять заказное!

Расписавшись в толстой тетради, Никон даже поблагодарить забыл почтальона — торопливо начал вскрывать письмо. Оно было от Риммы. Быстро же ходит почта!

Никон залпом прочитал листки, исписанные аккуратным бисерным почерком Риммы, подпрыгнул, выключил газ и выбежал из избы. Не добежав до пруда, чуть не столкнулся с соседским мальчишкой, спросил:

— Сашу или Ромаша не видел?

— Видел.

— Они на пруду? — и рванулся вперед.

— Нет. Ушли они! — остановил его мальчишка.

— А куда, не знаешь?

— Им что-то Лидка-разбойница сказала, и они бегом вон туда, на остановку…

— А еще кто с ним был?

— Эти были… близнецы.

— Эх, не успел! Все уехали! И почитать некому… — Никон огорченно махнул рукой и поплелся в тень под березки, откуда была хорошо видна автобусная остановка. Там он сел на траву и не спеша стала перечитывать письмо.

Учитель Петр Иванович, возвращаясь из школы домой, вдруг остановился, привлеченный бессвязными мальчишескими криками. От остановки, от которой только что отошел городской автобус, вниз по улице бежали пятеро его учеников. Впереди всех был Саша. Он размахивал поднятой над головой бумажкой. А навстречу им, так же размахивая целым веером белых листочков, мчался Никон.

Петр Иванович прислушался к их крикам и улыбнулся, радостно вздохнув. «Эх, мальчишки, мальчишки! — подумал учитель. — Вы и сами до конца еще не понимаете, какое сделали большое дело… Великое дело…»

Но улыбка тотчас же сбежала с его лица. Он обвел взглядом утопающий в зелени и залитый солнцем поселок и вслух тихо сказал:

— Да, герои без вести не пропадают…

Сквозь зеркало

1

Хотя петух и проорал где-то почти рядом, Гена лишь шевельнулся нехотя и перевернулся на другой бок. Но горластый прогнал-таки сон. Гена потер глаза кулаком, открыл их и увидел, что сквозь узкую щель между досками сочится прямой, как туго натянутая нить, солнечный луч. Ого! Уже утро.

Гена откинул одеяло и осторожно, чтобы не разбудить сладко посапывающего рядом брата, на четвереньках подполз к щели. Большой, желтовато-красный, словно отлитый из золота петух сидел на заборе и, победно посматривая по сторонам, готовился к очередному своему утреннему салюту, но почему-то раздумал и, даже не шевельнув крыльями, камнем упал на землю рядом с ковыряющейся там курицей.

И только теперь Гена вспомнил, где он находится. Они же в гостях у Мусима Мусимовича! Все шестеро, все те, кто с помощью польских ребят узнали о героическом пути сына Мусима Мусимовича, старого матроса-авроровца. Их привез сюда учитель Петр Иванович, без которого родители не решились отпустить ребят так далеко от города.

Узнав, зачем приехали городские ребята, в большом доме Мусима Мусимовича собралась, наверное, половина деревни. Пришлось снова рассказывать, как они получили письмо от польских ребят, как начали искать имя и адрес Аркадия Мусимова, перечитали его последнее письмо к отцу и все письма, пришедшие потом из хутора Констанцина Люблянского воеводства. Мусим Мусимович не выдержал — вышел из избы и где-то долго пропадал. Вернулся он с покрасневшими глазами, постепенно успокоился и после общих настоятельных просьб рассказал о своей службе на легендарном крейсере «Аврора». Потом хозяева — Мусим Мусимович, Римма и ее здешние друзья — начали уговаривать их остаться погостить в деревне хотя бы дня три-четыре. Обещали показать, как работают в поле комбайны, как сельские ребята отдыхают в своем летнем лагере. Петр Иванович, поколебавшись, о чем-то поговорил с Сашей и согласился. Ночевать их устроили в разных местах: Сашу, Никона и Ромаша — на сеновале, Лиду взяла с собой Римма, а Гену с Герой уложили спать на деревянной кровати в сенях.

…Гена с завистью посмотрел на брата, которого не разбудишь, хоть из ружья стреляй рядом, и прямо в майке и трусах вышел во двор. Дома он частенько начинает в таких случаях расталкивать Геру, — а чего дрыхнет, когда люди уже встали? — но сейчас трогать не стал: пусть спит, все равно никто еще не знает, куда сегодня поведут гостей и что они будут делать. Вместо зарядки Гена побежал, помахивая руками, вдоль забора. Испуганные куры с отчаянным кудахтаньем бросились в подворотню, из сарая выглянула корова, от удивленья перестала жевать, но тут же скрылась. Гена добежал до большого котла, стоявшего у предбанника в дальнем углу двора, и, увидев, что он полон воды, на бегу скинул с себя майку. Но едва сунул руки в воду — откуда-то сверху в котел шлепнулся камешек, на грудь и шею прыгнули холодные капли. Гена удивленно посмотрел кругом, но ничего такого не увидел. Снова наклонился к воде, но не успел зачерпнуть ее в ладони — в воду снова булькнул камешек. Что такое? Кто бесится спозаранок?

— Эй! — окликнул Гена сурово. — Кто там?

Кто-то тихо засмеялся за забором.

— Чего прячешься? Выходи!

— Я не прячусь, — прозвучал из-за забора мальчишеский голос.

— Тогда чего же не выходишь?

— Я в своем огороде, мне нечего прятаться.

— Сосед Мусима Мусимовича?

— Ага.

— А чего камнями швыряешься?

— Я хотел об одном деле с тобой поговорить, вот кинул. Гена отыскал в заборе довольно широкую щель, присел к ней и заглянул в соседний огород. За забором, под кудрявой рябиной, стоял мальчик примерно его лет. У него густые, как у взрослого, черные брови, волосы тоже подстрижены по-взрослому, под польку, их растормошил ветер. На мальчике были безрукавка и явно не по росту длинноватые шорты.

Гена не знает, как его зовут, но самого признал сразу. Вчера вечером этот мальчик ушел от Мусима Мусимовича позже всех. А сидел он на скамейке чуть в сторонке от своих сельских ровесников и слушал рассказ городских ребят очень внимательно.

— А я тебя знаю, — сказал Гена. — Ты вчера сидел — ушки на макушке.

Мальчик в ответ тихо засмеялся и, заметив, откуда следит за ним Гена, закрыл щелку ладонью. Потом сам заглянул в нее и спросил:

— А тебя как зовут — Гена или Гера?

— Точно, — ответил Гена. — И так, и этак.

— Как это — и так, и этак?

— И Геной, и Герой. Чаще всего — Гена-или-Гера.

— А-а, — протянул мальчик раздумчиво. — А все-таки тебя зовут Геной. А другого — Герой.

— Верно. Как же ты узнал? — искренне удивился Гена.

— Сам же говорил, что у меня были ушки на макушке. Слушал, наблюдал, видел…

— А тебя как зовут?

— Мюнхгаузен, — ответил мальчик.

— Как-как? — переспросил Гена.

— Мюнхгаузен. Меня все мальчики так зовут. Поэтому я и решил сказать сразу, чтобы вы потом не удивлялись.

— А по-настоящему как зовут?

— Гришей.

— Инте-ре-есно… Почему же тебя так прозвали?

— А-а, пусть их! Я на это нисколько не обижаюсь.

— Но все-таки…

— Расскажу как-нибудь в другой раз, — ответил Гриша, настороженно осматриваясь вокруг. — Слушай-ка, у тебя ведь есть бинокль?

— Он у нас на двоих с Геркой…

— Настоящий бинокль? Так?

— Да. Нам его дядя, капитан морского корабля, подарил, когда приезжал в отпуск.

— Слушай-ка, вынеси его сюда!

— Зачем?

— Очень нужно, Гена…

— А скажешь — зачем?

— Ты сначала вынеси.

Гриша просил таким тоном, словно и не просил, а советовался. Это Гене понравилось. Он уже давно забыл, что именно этот мальчик бросал в него камешками и обрызгал водой. Теперь он показался Гене скромным, хотя в глазах его прыгали лукавые чертики. Видно, не зря товарищи прозвали его Мюнхгаузеном. Ко всему, он — сосед Мусима Мусимыча. Неудобно не показать бинокль, раз просит. Еще подумает, что городские ребята — жадюги. Но все же Гена на всякий случай сказал:

— Гера спит. Успеешь, вынесу еще…

Но Гриша отчего-то заволновался и заторопил его:

— Ты поскорее!

— Только потом скажешь — зачем. Как договорились. Ладно?

— Я же тебе пообещал…

Гена быстро сполоснул лицо, пробежал через двор и осторожно вошел в сени. Гера спал. И на сеновале, видать, спится сладко — ни звука оттуда, ни шороха. Гена взял со шкафа, стоявшего рядом с кроватью, бинокль и на цыпочках вышел обратно.

— Гриша! — позвал, подойдя к забору.

— Выходи сюда. Калитка вон там, чуть подальше, — откликнулся тот.

Гена вышел в соседний огород, прошел между кустами вишен и подошел к рябине. Молча протянул бинокль Грише. Тот повертел его в руках, осматривая со всех сторон, потом поднес к глазам и начал смело крутить фокусное кольцо.

— У тебя и свой, что ли, был? — удивился Гена столь умелому обращению с биноклем.

— Первый раз вижу, — ответил Гриша.

— А откуда знаешь, где что крутить?

— Ну уж, этого-то не знать… Тогда бы мне и хэвесют никогда не построить…

— Что-что? — не понял Гена.

Гриша, видимо, сообразил, что проговорился о чем-то секретном, — лицо его вспыхнуло маковым цветом.

— Узнаешь еще… Не спеши, — буркнул он, глядя в бинокль на вершины деревьев и острые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую листву. Вдруг Гена заметил, как радостно блеснули его глаза.

— Что ты там увидел? — спросил он удивленно.

— Какой хороший бинокль! — восхищенно протянул тот вместо ответа. — Знаешь, мне нужен был именно такой!

Теперь Гена окончательно понял — Гриша что-то скрывает от него. А тот, продолжая удивлять всё больше и больше, вдруг вытянул из-под лопуха будильник и ткнул пальцем и минутную стрелку.

— Видишь, уже шесть тридцать!

— И что же?

— До хэвесюта мне надо добраться к половине восьмого! Остался ровно час!

— Да что ты заладил: хэвесют, хэвесют… Что это такое? Скажешь ты или нет?

— Гена, — сказал Гриша, будто и не слышал его вопроса. — Дашь мне бинокль часа на два, а? Не бойся, ничего с ним не случится.

Гена отрицательно покачал головой.

— Не-е… Гере надо сказать. Он у нас на двоих…

Гриша схватил его за плечо.

— Слушай-ка, айда тогда со мной сам, а?!

— Куда?

— В лес!

— Зачем?

— Придем — увидишь. А сейчас ничего не скажу.

— А не потеряют меня тут?

— Да мы вернемся, пока тебя хватятся. А там придумаешь что-нибудь — скажешь, что кушаться ходил… Но все-таки сначала поклянись!

— В чем поклясться-то?! — Гена уже устал удивляться.

— Поклянись, что никому не скажешь, куда и зачем мы ходили!

Гена уже хотел было рассмеяться над этим чудаком, но сдержался — обидится еще. А сам подумал: «Видно, не зря его прозвали Мюнхгаузеном! И чего он так торопится в лес?»

— Ну, будешь клясться?

— А чего ж… клянусь.

— Ильвеш левэх!

— Ильвеш…

— Говори скорее, а то не успеем! Ну!

— Ильвеш левэх! — выкрикнул Гена, сам не понимая, что говорит.

Гриша тут же схватил его за руку и жарко шепнул прямо в ухо:

— Беги за мной! Изо всех сил! Смотри, не отставай…

2

Они выбежали за огороды, спустились в овраг, пробежали по плотине небольшого пруда и, поднявшись на берег, побежали к лесу.

— Давай хоть будильник понесу! — На ходу крикнул Гена.

— Только не урони, смотри! — Гриша, не оглянувшись, сунул ему будильник.

Добрались до опушки, но Гриша и здесь нисколько не задержался — сразу же нырнул в кусты орешника и торопливо пошел вперед, ловко обходя деревца и подныривая под ветки. Минут через двадцать мальчики оказались в чаще, которой, казалось, не было конца. Но скоро они подошли к старой липе, поваленной бурей. Гриша вмиг взобрался на нее, подал руку Гене — помог залезть на ствол, и они осторожно двинулись по нему.

— Все. Дошли! — Гриша остановился, поднес к глазам бинокль и начал что-то высматривать впереди между деревьями. — Как ты думаешь, небо сегодня не затянет тучами?

— Ни облачка не видно, — буркнул Гена, все еще ничего не понимая.

— Что нам и нужно. Нам нужно ясное небо и яркое солнце!

— До половины восьмого осталось еще двадцать минут.

— Ты посиди тут, а я пойду проверю кое-что, — сказал Гриша. — Но смотри — никуда не уходи, а то потеряемся. Ладно?

— Ладно. — Гена спрыгнул со ствола и сел на пень. — Только ты недолго.

— Я быстро. — И Гриша исчез за деревьями.

Утренний лес полон птичьих трелей, скрипа, шорохов.

Совсем рядом, перепрыгивая с ветки на ветку, тоненько тренькают синички, высоко над головой автоматными очередями строчит дятел, а где-то далеко гортанно и глухо курлычет то ли тетерев, то ли еще кто. Приятно сидеть так в одиночку на пне и слушать, наблюдать, но и страшновато вроде бы — по спине пробегают мурашки. Куда же это делся Гриша? Почему он оставил его одного? И зачем ему в лесу бинокль? Хэвесют… Ильвеш левэх… Не может быть, чтобы он зря заставил поклясться так странно, — нет ли в этом лесу какой-либо тайны?..

Вдруг откуда-то снизу, кажется, из-под земли… донесся треск сломанной ветки, потом прозвучал Гришин голос:

— Гена-а! Гена-а, говорю!

Гена вскочил на ноги, сделал несколько шагов в сторону голоса и застыл, пораженный. Перед ним предстала тайна утреннего леса. Ослепительные солнечные лучи, перепрыгивая с одного дерева на другое, соединяются каким-то непонятным образом и ныряют куда-то вниз, под землю. Перед ним словно были развешаны ослепительно яркие, удивительно правильные четырех- и трехугольники. Гена не выдержал, закричал:

— Гриша-а!

— Гена-а! — как и прежде, откуда-то из-под земли донесся голос.

— Посмотри-ка на деревья! Как красиво!..

— Спускайся скорее сюда, ко мне!

Гена всмотрелся в ту сторону, откуда слышался голос, и только теперь разглядел, что шагах в четырех-пяти от него, за ореховым кустом, чернеет глубокий овраг.

— Гриша-а! Ты где? В овраге?

— Да-да! Спускайся скорее, а то уже семь тридцать!

Гена осторожно — того и гляди полетишь вниз головой, — цепляясь за ветки, спустился до половины почти отвесного склона, потом прыгнул на более или менее ровный клочок внизу.

И тут увидел Гришу. Он машет ему рукой — торопит.

— Не бойся, спускайся, держись за ветки!

И только Гена добрался до своего нового товарища, как тот схватил его за руку, провел по противоположному берегу метров десять вверх и указал на белый камень, из-под которого журчал родник:

— Садись вот сюда!

Гена сел на камень и взглянул на Гришу совсем уже обалдело. А тот был явно не в себе. Вот он легко перепрыгнул на другой камень, торчащий из-под земли напротив родника, и развернул на нем что-то совершенно черное. И камень тут же запылал, как костер, но беззвучно и чуточку ярче. Это было поразительно. Ведь камень-то находился на теневой стороне оврага, да и, вообще, солнце еще не поднялось так высоко, чтобы его лучи могли падать на дно оврага. Что тут происходит?

Приглядевшись, Гена понял, что сбоку к камню приставлено зеркало. Но откуда, как падают на него солнечные лучи? Расспросить Гена ничего не успел, потому что стрелка будильника подходила к половине восьмого, и Гриша, увидев это, отпрыгнул от своего камня обратно к родничку, рывком поднес к глазам бинокль и недвижно уставился в зеркало.

— Что там? Покажи и мне, — не выдержал Гена.

— На, смотри!..

Гена тоже всмотрелся через бинокль в зеркало, приставленное к камню. Но ничего не увидел в нем, кроме увеличенных листьев. И листья-то отдельно видны лишь тогда, когда смотришь чуточку скосив бинокль, а когда смотришь прямо, то виднеется лишь разлив изумрудной зелени.

Гриша еще раз взглянул на будильник и потянул из рук Гены бинокль:

— Дай мне, а то скоро кончится!

Гриша весь подался вперед, время от времени протирал глаза и снова прилипал к окулярам. Повернув к Гене отрешенные невидящие глаза, протянул ему бинокль.

— На, смотри… Внимательно смотри, — шепнул как-то испуганно.

Гена поспешил, вцепился в бинокль.

— Ну, видишь?

— Вижу… Вижу!

— Что видишь?

— Нос какого-то корабля… Это же нос космического корабля, Гриша!

— Еще что?

— Сетка, похожа на радиолокационную антенну!

— А ничего не слышишь?

Захваченный всем увиденным, Гена сначала не обратил внимания на непонятное зуденье, раздававшееся в ушах. Но после вопроса Гриша прислушался повнимательнее и в сплошном треске, писке ясно расслышал голос: «Пы…охмус…сьн…синерлип…вхчп…охтр…нс…лрпр…срр…клсьт…фркльст…ильвешь левэх…охмус…сын…сьл…тэтэт…»

— Голос слышал!.. Человеческий! — чуть не задохнувшись от волнения, выпалил Гена и отдал бинокль товарищу.

Не веря сам себе, он пытливо оглядел крутой берег оврага, высоченные деревья, кусок чистого неба прямо над ними, но нигде не было видно никакого корабля. Но когда снова перевел глаза на зеркало, опять раздались давешние звуки: «Ильвеш левэх охмус…сьн…сьл…тэ-тэт…» Вдруг они стали тише, тише и замолкли совсем. А сверху, словно они только и дожидались этого момента, шквалом зазвучали птичьи голоса.

— Всё, — выдохнул Гриша. — Сеанс окончен.

— Ничего больше не видно?

— Нет…

На зеркале, как и раньше, играла лишь изумрудная зелень. Никакого корабля, никакой антенны… Но вдруг в зеркале мелькнуло испуганное девчачье лицо, и тут же сверху, с края обрыва, донесся душераздирающий визг.

3

Гена не скоро понял, что произошло там, наверху. Зато Гриша, хорошо знавший овраг, видимо, сообразил сразу. Услышав испуганный девчачий крик, он спрыгнул с камня и помчался к липе, лежавшей вершиной на дне оврага. А с того места, откуда раздался крик, по склону оврага с шумом катились комья земли и струнки песка. Наверху снова мелькнуло цветастое платье и исчезло за кустиками. На мгновенье стало тихо, но тут же прозвучал встревоженный мальчишеский голос:

— Лида!

— Са-аш!.. — откликнулась дрожащим голосом девочка.

— Где ты?

— Я… я тут… за корень уцепилась… Вот-вот сорвусь!..

— Держись, Лида, я сейчас!

Гриша, подбежавший к вершине липы, остановился и, повернувшись, удивленно посмотрел на Гену. «Откуда, как они попали сюда?» — спрашивали его глаза. И Гена наконец-то догадался, что вслед за ними в лес заявились и Лида с Сашей. Но зачем они пришли именно к этому глубокому оврагу? Неужели они выследили их? Гена совершенно растерялся.

Он же поклялся Грише, что никому не выдаст его тайну, а если сейчас откликнуться, то наверняка придётся объяснить, зачем они пришли сюда. И какими словами поклялся! «Ильвеш левэх!..» Гена собственными ушами слышал их, когда смотрел в зеркало…

Наверху же, откуда раздался девчачий визг, что-то треснуло, и вниз опять полетели комья земли.

— Саша-а!.. Корень обрывается!..

И Лида, видимо, сорвалась — в кустах снова мелькнуло ее цветастое платье. Насмерть перепуганный. Гена сломя голову бросился туда, где стоял Гриша. А тот, задрав голову вверх, закричал изо всех сил:

— Цепляйся за корни! За корни!..

А Лида уже докатилась до места, где торчали корни упавшей липы. Но, видно, все-таки услышала она донёсшиеся снизу слова — успела обеими руками вцепиться в один из толстых корней. По инерции тело ее занесло дальше площадки, образовавшейся на месте липы, но Лида не выпустила из рук корень и повисла над оврагом на высоте примерно в четыре метра.

— Держись крепче, Лида! — крикнул Гена. — Сейчас мы что-нибудь придумаем!

Но та уже и сама поняла, что опасность на время миновала, и дерзко взглянула вниз.

— Аха, наконец-то я вас нашла!

— Ты что — нас искала?

— А кого же еще? Только вы вдруг как сквозь землю провалились…

— Зачем искала?

— Опущусь вот — узнаете…

Ну что ты с ней будешь делать? Разбойница и есть эта Лидка! Мальчишки, наверное, еще знай себе посапывают во сне, а она уже успела попасть в тёмный лес и повиснуть на обрыве. И не видно по ней, что больно-то испугалась!

Когда Гриша побежал зачем-то вниз по оврагу, Гена решил выведать: знает или нет Лида их тайну. Но она опередила его:

— Скажи-ка, чем стоять впустую, зачем вы сюда забрались?

— Я, с Гришей…

— Вот-вот! С Гришей зачем пришли?

— Да так… Овраг вон…

— Уж овраг-то этот я запомню. Чуть ногу не сломала! Ума не приложу: что вам тут понадобилось в такую рань?

Гена вздохнул облегчённо. Значит, Лида ничегошеньки не знает. Наверно, не обратила внимания на странное сплетение солнечных лучей между деревьями… Вон и Саша спрыгнул на площадку у корней липы. Побледнел весь — видно, сильно испугался за Лиду.

Саша присел на самом краю обрыва, стянул с себя рубашку, скрутил ее и протянул один конец Лиде.

— Держи, я тебя вытяну!

— Постойте, эй! Сейчас оба сорветесь!

Гриша, оказывается, приволок откуда-то — из какого-нибудь очередного своего тайника, конечно, — лесенку, хитро связанную из ивовых прутьев, и поставил ее, прислонив верхний конец к берегу совсем рядом с Лидой.

— Спускайся! — приказал грубовато. — Хватит там висеть!

Лида, видно, устала-таки висеть — непривычно молча вцепилась в лесенку и встала на хрупкую на вид перекладинку. Лесенка прогнулась, но выдержала.

— Вы там… крепче держите!

— Спускайся! — сказал и Саша. — Теперь уж не уронят, раз сама не упала.

Лида с опаской, явно не доверяя зыбкому сооружению Гриши, спустилась к ребятам и облегченно вздохнула. Саша тоже спустился по стволу липы. Гриша с одобрением смотрел, как он проворно и умело преодолевает крутизну. Потом повернулся к Лиде:

— Не поранилась?

— Нет. Только вот коленку поцарапала.

— Осторожнее надо быть, не то тут и шею недолго свернуть, — назидательно сказал Гриша.

Спустились к роднику. Лида вымыла исцарапанное колено и потянулась к листку лопуха. Увидев под ним будильник, удивилась, но промолчала. Наоборот, даже отвернулась от насторожившегося Гены и пристально взглянула на Сашу.

— Ты зачем за мной шёл?

— Я? Ну… подумал: не случилось бы чего с тобой в лесу…

— Тоже мне, защитник нашёлся! — фыркнула Лида, хотя у самой благодарно дрогнуло сердце. Что тут говорить — хороший он человек, Саша. Как ведь перепугался, когда она сорвалась в овраг…

— А сама ты как попала сюда? — спросил Гена.

— Нет, сначала ты скажи!

— Нет, ты!..

— Ты!..

— Ну, хватит, вам, — остановил их Гриша. — Гену привёл сюда я. А вот вас кто послал?

— Ильвеш левэх! — выпалила вдруг Лида.

— Что? Кто? — вытаращил глаза Гена. Откуда она знает эти слова?

— Говорю же — ильвеш левэх!

Гена покраснел от ее пристального насмешливого взгляда и молча ждал, что она скажет ещё.

— Ильвеш левэх! — повторила Лида и расхохоталась. — Что вылупили глаза? Эх, вы, Мюнхгаузен и морской капитан! Думаете, эти слова знает только тот, кто смотрит в бинокль?

Гена обиделся, что его нового товарища назвали Мюнхгаузеном, и угрожающе шагнул к Лиде:

— Ты… ты знай — его зовут Гришей!

— Гришей не Гришей… Только вот хочется мне узнать, почему это сельские ребята его Мюнхгаузеном прозвали?

— Значит, тебе уже рассказали? — буркнул Гриша. — Вчера, что ли?

— Вчера, — ответила Лида, посмеиваясь. И спросила притворно ласково: — Почему, а? Спросить показалось неудобно. Ну, ладно. Ты не сердись…

— А я и не сержусь. — Гриша держал себя со взрослым достоинством. — Пусть их говорят, что хотят.

— Не обижаешься, даже если без причин так называют?

— Ну, может, и причина есть, — улыбнулся Гриша.

— Правда? — Лида не переставала удивляться. Она первый раз в жизни видела мальчика, который не обижался на прозвище. Да еще какое!

— Вот ты только что три раза сказала «Ильвеш левэх». А знаешь сама, что это означает?

— Нет, — покраснела Лида, догадываясь, к чему клонит Гриша.

— Ну вот. Не знаешь, а говоришь! За это тебя как хошь можно прозвать.

— А я, — вдруг повернула разговор Лида, — проснулась давеча, слышу — в сенях что-то шуршит. Вышла посмотреть и увидела, как Гена с биноклем в руках крадется в чужой огород. Куда он, думаю, в такую рань? Подошла к забору и услышала, как он клянется: «Ильвеш левэх!» Ага, думаю, тайна у них какая-то, теперь уж не спущу с них глаз. Не обвались под ногами берег — вы ни за что бы не заметили, что за вами следят…

— Вон как! — засмеялся Гриша. — А не попадает тебе от ребят за такие штучки?

— Не попадает, — сказал Саша. — Она и там, в посёлке у нас, ни на шаг не отстает от мальчишек. И прячемся от нее, и ссоримся с ней — никакого толку.

Саше всё больше начинал нравиться этот неторопливый рассудительный паренек. Чувствуется: знает он гораздо больше своих ровесников, но не выхваляется. Скромный, как Никон. И, главное, не обидчивый. Узнал, что за ним следили, и нисколько не рассердился.

— Ильвеш левэх! — строго сказал вдруг Гриша, подняв руку вверх. Потом повернулся к Гене: — Ты ведь слышал, кто сказал эти слова?

— Слышал…

— Понял, что они означают?

— Нет.

— Так вот подумайте: ни о чём не говорят вам эти слова?

Все принялись старательно думать, морща лоб и шевеля губами, но так никто ничего и не надумал.

— Не знаем…

— Откуда тут угадаешь…

— Гриша тоже целую неделю не мог их понять, — странно назвав себя по имени, сказал Гриша. — Не мог он знать, что секрет тут совсем простой…

— Да скажи же! — не выдержала Лида.

— Неужто они и вправду что-то означают? — все ещё не мог поверить Гена.

— Хэвель шевли[19]! Поняли? Хэвель шевли!

— Ой, верно же! — Лида захлопала в ладоши. — Ильвеш левэх! Хэвель шевли! Саш, Гена! Понятно?

— Вот это да! — подавленно выдохнул Гена. — Как просто: прочитать наоборот — и все…

— Ладно, не горюй! — хлопнул его по плечу Гриша, посмеиваясь.

— Чего уж ты… Тоже мне — ильвеш левэх, — на что-то обиделся Гена.

— Как хошь называй — не обижусь, — ответил Гриша. — Ведь и Ньютон тоже открыл свой самый знаменитый закон, задумавшись только над тем, почему яблоки с веток падают на землю.

— Ну и сравнил! Не зря тебя прозвали Мюнхгаузеном.

— Нет, не из-за этого.

— А за что же тогда?

— Узнав, что «ильвеш левэх» означает «солнечный луч», я поделился с ребятами с нашей улицы одной гипотезой…

— Какой гипотезой?

— Ну, высказал мысль, что на другие планеты можно полететь, используя солнечные лучи. Вы ведь знаете, с какой большой скоростью распространяется свет. Вот бы использовать эту энергию…

— А как? Каким образом?

— Если бы мы, земляне, нашли способ использовать энергию квантовых лучей, то вполне могли бы отправиться к другим планетам на солнечных лучах. По-моему, разумные существа, обитающие на какой-то из дальних планет, уже нашли этот способ. Я видел их… Да и Гена сегодня увидел.

— Что?! Кого видел? Где? — не веря своим ушам, всполошились Лида и Саша. — А ты чего молчишь, Гена?!

— Видел, — ответил Гена. — Правда видел. По чистому небу пролетел космический корабль. И я даже хорошо расслышал, как сказали «ильвеш левэх».

— Вот это да! — Лида от волнения не знала, куда себя девать. — Такое и сам Мюнхгаузен не придумал бы! Ну, расскажи, расскажи все по порядку, Гриша!

4

— Вы там, у себя в городе, тоже ведь часто купаетесь? — спросил Гриша.

— А то как же, — ответил Саша. — У нас прямо около поселка большущий пруд.

— Иногда ездим на Волгу, — добавил Гена. — Сел на троллейбус, двадцать минут — и там.

— Кто-нибудь из вас наблюдал в воде за своей рукой с плотно прижатыми друг к другу пальцами?

Ребята переглянулись и отрицательно покачали головами. Им показалось, что эти Гришины вопросы совсем не имеют отношения к «Ильвеш левэх». Да и кому хочется глазеть на свои пальцы во время купания! Нырять, плавать наперегонки, брызгаться или, растянувшись на песке, загорать — это дело, а смотреть на пальцы…

— А вы вот специально понаблюдайте, как вернетесь домой, — предложил Гриша и, наклонившись, поднял с земли сухой сучок.

— Больно нужно — наблюдать, в воде купаются, а не пялятся на свои руки, — буркнул Гена.

Он хотел сказать что-то еще, но его остановил Саша:

— Не мешай, дай дослушать…

— Когда приглядитесь к руке под водой, увидите, что она стала плоской, совсем тонкой. Особенно ладонь, — продолжал Гриша.

Гена не выдержал, засмеялся.

— Ну и мастер ты заливать! Думаешь, мы купаемся по стольку, что рука тоньшеет?

Гриша не обиделся и на это.

— Не понял ты меня, — сказал, мельком взглянув на Гену. — На самом-то деле рука, конечно, остается такой, какая есть, но когда смотришь на нее долго и пристально, вправду начинает казаться намного тоньше. Или вот вытяните в воде руки и соедините указательные пальцы.

— И что тогда?

— Тогда покажется, что указательные пальцы стали длиннее почти в три раза. Это когда вы держите пальцы параллельно к поверхности воды. А поднимите пальцы перпендикулярно к ней… Скажите, какими они покажутся?

Саша и Лида промолчали. Только Гена, повертев перед глазами пальцами, решился ответить:

— Такими же, какие они есть. Угадал?

— Нет, не угадал, — сказал Гриша, улыбнувшись. — На этот раз покажется, что пальцы стали намного короче и вообще — меньше.

— Какие же мы ненаблюдательные! — не столько с сожалением, сколько удивлённо сказала Лида. — Только и знаем, что озоровать…

— Вернемся домой — обязательно проверим, — сказал Саша. — Но все-таки, почему так кажется, Гриша? Вот на воздухе-то они ведь нормальные, как хочешь их крути…

— А потому, что в воздухе солнечные лучи распространяются равномерно.

— В воздухе?

— Да, в воздухе. А в воде не так. Потому что луч света, коснувшись воды, переламывается. Вернее, луч входит в воду, образуя угол… И хэвел шевли — солнечный луч — так же… Ну, мы говорили вообще о луче света. Он и занимает в моей гипотезе основное место…

— Ты в какой класс нынче пойдешь? — прервала его Лида, все больше удивляясь тому, как толково он объясняет о свете.

— В седьмой.

— Откуда же ты столько знаешь?

— Ну, хожу в кружок физики. А про свет вообще люблю читать всё. Интереснейшая это штука! Вот подумайте сами: имеет ли свет вес? Занимает ли он пространство? Ударяет ли свет то тело, на которое падает? Горяч или холоден свет? Он легко проходит даже через толстое стекло, но почему не проходит и сквозь тонкий лист картона?.. А знаете, как-то раз я показал ребятам один фокус…

— Какой фокус?

— Положил двадцатикопеечную монету на дно тазика и говорю ребятам: «Посмотрите на дно вот так, по краю таза. Что-нибудь видите?» Посмотрели они, как я их просил, покачали головами: «Нет, ничего там нет». Потом я начал наливать потихоньку в таз воды. Посмотрели ребята и вытаращили глаза. Загалдели: «Там, на дне, монета! Когда ты успел ее положить, мы же все время за тобой следили?! Отвел наше внимание чем-нибудь, да?» А я и не думал отводить им глаза. И обмана тут никакого нет. Всё — физика, законы света. Не верите — проверьте…

— Ух, не забыть бы! — загорелся Гена. — Ну и удивлю же я бабушку!..

А Гриша между тем быстро и уверенно начертил на земле палочкой какие-то линии.

— Вот, смотрите, как расходится свет от источника. Формулируя теорию света, Уйсон рассмотрел две гипотезы. По первой свет сравнивался с веществом, а по второй свет представлял собой волновую энергию. Исходя из того, что как звук, так и вода, обладают способностью огибать любой угол (способностью, которой, казалось, не обладает свет, так как мы не можем видеть за угол), Уйсон отбросил волновую гипотезу…

— Тогда что же, по его мнению, свет?

— По его мнению, свет состоит из мельчайших вещественных частичек. Их назвали корпускулами. А испускает их каждое светящееся тело. Солнце, например, или электрическая лампочка, или раскалённый докрасна металл. Уйсон утверждал, что мы видим светящуюся точку только тогда, когда корпускулы, идущие от нее, попадают в наш глаз. Но подумайте сами: можно ли видеть в абсолютно темной комнате? Или может ли фотографировать совершенно слепой человек?

— Нет, не может…

— Поэтому другой ученый, по имени Ойкос, отвергнув вещественную теорию света Уйсона, разработал новую — квантовую теорию. Ойкос учил, что свет состоит из отдельных квантов. По-другому их называют фотонами. По предположению Ойкоса, фотоны, образующие свет, абсолютно одинаковы, и каждый фотон обладает одним и тем же количеством энергии. Когда фотон попадает в электрон, говорил Ойкос, электрон либо поглощает всю его энергию, либо ничего не поглощает — тогда свет рассеивается… Догадываетесь теперь, какое бы это было достижение, если бы люди научились использовать квантовые лучи солнца!

— Да, но когда еще это будет!

— Ничего. Придет срок — ученые создадут фотонные ракеты! — Гриша, видя, как внимательно слушают его ребята, еще больше загорелся. — И знаете, какова будет скорость этих ракет?

— Какова же?

— Фотонные ракеты будут летать по Вселенной со скоростью света!

— А какая скорость у света? — Лида привстала на цыпочки, дожидаясь ответа, сама готовая вот-вот улететь с той скоростью, какой бы она ни была.

— О, это будет громадная скорость! За одну секунду можно будет облететь земной шар по экватору семь раз!

— Вот это скорость!

— Чтобы долететь от Земли до Луны, понадобится всего 1,3 секунды. До Солнца — восемь минут. До ближайшей звезды фотонная ракета долетит за четыре года, а до одной из самых дальних — до Полярной звезды — за 44 года… Ну, кто теперь сможет подсчитать, сколько километров налетает ракета за один год?

— Ой, разве подсчитаешь сразу!

— Подставьте после десяти двенадцать нолей — вот сколько километров промчится она за год.

Лида взяла из рук Гриши прутик и написала на земле: 10 000 000 000 000.

— Правильно?

— Правильно, — ответил Гриша.

5

Дослушав Гришину «лекцию», Лида и Саша внимательно оглядели овраг и нависающие над ним деревья. И увидели много. На некоторых деревьях на разной высоте под разными уголками были прикреплены зеркальца. Под большим камнем на противоположном склоне оврага — зеркало больше других… Все это было как волшебство. И сам Гриша, хотя и был их ровесником, начал казаться настоящим ученым.

— Просто не верится даже, — прошептала Лида, всматриваясь в зеркало у камня. — Всего-то простой овраг да зеленые листья…

— Я тоже сначала так подумал, — сказал Гена. — Но говорю же: сам видел и слышал…

Лида повернулась к Грише.

— А зачем тебе нужен будильник?

— Ах, будильник!

— Ну, который под лопухом…

— Совсем забыл с вами про время! — Гриша прыгнул к лопуху и вытащил будильник. — Ох, час уже прошел!

— И верно — уже полдевятого! Пошли скорее в деревню, а то нас начнут искать, — Лида шагнула к упавшей липе.

Гриша схватил ее за руку.

— Постойте!.. — И тихо добавил: — Ильвеш левэх!

— Когда? — сразу же поняла Лида.

— Сейчас. Минуты через три.

— Гена! — закричала Лида, бросившись к Гене, который, стоя у родника, протирал свой бинокль. — Дай его сюда!

Все сгрудились вокруг Гриши, ожидая, что он окажет.

— Неделю назад корабль появлялся в зеркале всего три раза в день, а теперь он появляется через каждый час.

— Ур-ра! — закричал Гена. — Ильвеш левэх!

— Вы все-таки потише, — остановил ребят Гриша. — Я ведь об этом еще никому не рассказывал, вы первые узнали…

Лида, схватившая бинокль первой, уже не отрывала его от зеркала. Саша с Геной тоже впились в него глазами. Гриша побежал куда-то вниз по оврагу и вернулся ровно к восьми тридцати.

— Тише вы! — выдохнула вдруг Лида, вместе с биноклем подавшись вперед. — Вижу… Слышу…

— Хорошо видно? — шепотом спросил Гриша.

— Очень…

— Что, что там видно? — нетерпеливо склонился к ней Саша.

— Все, как говорил Гена… Нос корабля… А вот антенна… Ну точь-в-точь как на телевизоре!

— Кто хочет услышать их голос, смотрите на зеркало! — сказал Гриша. — Давайте проверим. Я буду повторять за ними, а вы, если верно, кивайте мне!..

Сквозь жужжанье, треск и писк наконец-то прорвался голос.

— Ир… — повторил Гриша. — Охмус… сьн… синерлип… вхчи… акр… схтр… нс… лрпр… фрклеьт… ильвеш левэх… охмус… сьн… сьл… тэтэт…

Саша с Геной, давая понять, что слышат то же самое, кивали головами. Но не без конца, оказывается, работает Гришино говорящее зеркало: минуты через три-четыре голос, доносящийся из него, начал слабеть, слабеть и вот замолк совсем. До этого Саша успел-таки выхватить у Лиды бинокль и увидеть космический корабль, проплывающий за край зеркала. Лида, ошарашенная увиденным, не сумела даже обидеться на товарища, а молча обвела глазами безоблачное небо. Потом пробормотала растерянно:

— Ну ладно, как-нибудь да может показаться в зеркале ракета… Но как может зеркало разговаривать человеческим голосом? Это у меня в голове не умещается…

— А может, и это зеркало, и те вон, что на деревьях, у тебя, Гриша, совсем какого-то нового свойства, а? — опросил и Саша, уловив мысли Лиды.

— Я же вам говорил, что они самые обыкновенные: у нас, в сельмаге, купил…

— А… потрогать их можно?

— Подождите немножко.

Лида, а за ней и Саша, не обратив внимания на последние слова Гриши, бросились к зеркалу у камня. Но тот, сразу побледнев, двумя прыжками догнал их и изо всех сил оттолкнул от камня.

— Кто вам разрешил протягивать к нему руки?!

Лида от толчка чуть не свалилась вниз, на самое дно оврага. И обиделась.

— Сам же сказал, что можно!

— Я же сказал — подождите.

— Все равно не толкайся…

— Ха, не толкайся! Если хочешь знать, только прикоснись к этому зеркалу — сразу превратишься в уголек! Ладно еще успел…

— Так чего же говоришь, что купил их в сельмаге?

— Я правду сказал.

— Ври больше! — совсем завелась Лида. — Если бы все зеркала стали сжигать до уголька, на земле и людей бы не осталось!

— Не вру я, — спокойно, но твердо отрезал Гриша, и глаза его маленькими молниями сверкнули в солнечных лучах. Но это заметил только Саша и пристально всмотрелся в его лицо. Ничего такого — обычное мальчишеское лицо. А лоб тоже самый обыкновенный. Вот глаза у него, разве, чуточку необычные, блестят уж слишком. И смотрит он на солнце не мигая. Когда на глаза надают солнечные лучи, он не прикрывает их, а наоборот — раскрывает еще шире, и на лице его тотчас же появляется улыбка.

Гриша заметил, что Саша слишком подозрительно уставился на него. И отвернулся, пробормотав:

— Силой, конечно, я вас поверить не заставлю… Но и сказать всего пока не могу… Вы подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

Гриша опять побежал куда-то вниз по оврагу. Быстро вернулся обратно и широко улыбнулся Лиде.

— Вот теперь можете трогать зеркало. Хоть языком облизывайте…

Лида первая схватила зеркало. Осмотрели его со всех сторон. Как и говорит Гриша, оно ничем не отличалось от магазинных зеркал. И лицевая сторона, и задняя — самые обычные. Ребята даже засомневались: а не обманул ли их Гриша, просто решив испугать?

В это время Гена вдруг вспомнил о чем-то и подтолкнул Сашу.

— Слушай, а ведь Мусим Мусимыч нас, наверно, совсем потерял?

— Я тоже подумал только что.

— Устанут искать…

— Да, надо было предупредить… — Саша вопросительно взглянул на Гришу. — Когда, говоришь, начнётся этот… ильвеш левэх?

— Через час.

— Тогда мы успеем добежать до Мусим Мусимыча. Можно нам сказать, где мы были?

— Об этом овраге лучше бы не упоминать.

— Ладно, — сказал Саша. — Слыхала, Лид? Никому ни слова.

— А друзей хотя бы можно привести с собой?

— Сколько их? — спросил Гриша.

— Ромаш, Никон и Гера. Всего трое. Ну и — наш учитель, Петр Иванч…

— Давайте еще и Римму позовем, а? — умоляюще заглянула в Гришины глаза Лида… — Можно, а? Ну, Римму, ты ведь ее знаешь?

— Римму? Ладно, зовите. Она не болтушка.

— Тогда мы быстренько перекусим чего-нибудь на завтрак и сразу же сюда, — сказал Саша.

— Хорошо, — согласился Гриша.

Лида обвела глазами деревья, на которых были прикреплены зеркальца.

— А вдруг кто-нибудь чужой заметит и поснимает их?

— Нет, не заметит, — усмехнулся Гриша. — И вы бы не заметили, если бы не оказались тут, на дне оврага… Да и облака вон пошли, сейчас закроют солнце.

Облака, действительно, уже закрыли часть неба, видимую из оврага, и двигались на восток.

По подсказками Гриши ребята довольно-таки быстро выбрались из оврага. Здесь Мюнхгаузен почему-то начал торопить их, стараясь поскорее отвести от оврага, но Лиде вздумалось посмотреть на то место, откуда она сорвалась. Взглянула вниз и застыла, увидев, вероятно, что-то интересное. Вцепилась в рукав Саши, прошептала:

— Смотри… Видишь?

Гриша, торопя ребят в деревню, схватил Сашу за другую руку и потянул к чаще.

— А-а, чего еще там может быть!

— Постой-ка, — освободил Саша руку. — Вроде, туман поднимается из оврага?

— Нет, похоже на туман, — ответила Лида.

Все невольно остановились и изумленно стали наблюдать, как с того места, где они только что стояли, густо заклубился вверх бурый туман.

— Ну и чудеса! — протянул Гена. — Только что там ничего не было…

— Да-а, действительно странный овраг, — согласился с ним Саша.

— Таинственный овраг, — как обычно, совершенно спокойно отозвался Гриша. — Сами же видели — ильвеш левэх!

И он, махнув рукой, решительно зашагал по еле заметной тропинке в чащу. Остальные заторопились за ним — не хотелось оставаться в этом жутковатом месте. Долго шли молча, раздавался только свистящий шорох веток, отпускаемых идущими впереди.

— Мальчики! — громко сказала вдруг Лида. — Я догадалась, что говорило зеркало!

— Ну! — остановился Гриша. — Так быстро?! Не может быть!

Все окружили Лиду.

— Знаете что? — возбуждению Лиды не было границ. — Тот мужской голос говорил с нами на настоящем чувашском языке!

— Почему же вы тогда ничего не поняли? — спросил Гена.

— А потому, что разговаривал он только одними согласными! Поняли — только согласными звуками! Если между этими согласными или в конце поставить гласные, то получатся самые настоящие чувашские слова!

— Ну и голова у тебя! — восхищенно сказал Гриша, и глаза его, когда он посмотрел на Лиду, опять блеснула неестественным светом. — Так ты и Мюнхгаузена переплюнешь!

— Не веришь? — спросила Лида, сверкнув глазами не хуже Гриши. — Вот увидите — переведу вам все как есть. Только окажите сначала, сколько сейчас времени?

— Я оставил будильник в овраге. Что-нибудь около девяти, — пожал плечами Гриша.

— Ах, если бы узнать время Синерлипа!..

— Что-о?! — Лицо у Гриши стало серым, как пепел. — О каком Синерлипе ты говоришь?

— Может, планета такая, а может, звезда…

Гриша схватил Лидину руку и странно как-то ощупал ее.

— Ха… рука как у всех здешних ребят… Не пойму, как ты вдруг о Синерлипе заговорила.

— Лида, — не выдержал Саша, — ну, говори же, что мы давеча услышали?

— Сначала голос сказал «Пр». Так ведь? Поставим перед «П» букву «э», а перед «р» — «и». Какое получится слово?

— Эпир[20]! — выдохнул Гена.

— Правильно! Пойдем дальше! Я тоже больше всех промучилась над первым словом, а дальше пойдет!

Слово за словом Лида расшифровала все отрывочные звуки, услышанные ими от зеркала. Не перевелись только два слова: «Охмус» и «Синерлип». А окончательно у нее получилось вот что:

«Мы приземлимся на Охмусе по времени Синерлипа в восемь часов. Говорит фотонная ракета! Говорит фотонная ракета! «Хэвел шевли» («Ильвеш левэх») направляется к Охмусу…»

— Гриша, — спросил Саша, — как ты думаешь, правильно перевела Лида?

— Может быть…

Вдруг все заметили, что кругом темнеет прямо на глазах. Небо над лесом заволокли иссиня-черные тучи. Стало так душно, что трудно дышать. Прямо над головами ребят по небу полоснула молния.

— В деревню не успеем, — остановился Гриша, когда до опушки осталось рукой подать. — Сейчас хлынет ливень, вымокнем все в поле до ниточки. Да и сами знаете: в грозу в поле, вообще, опасно. У меня есть предложение…

— Какое?

— Давайте вернемся назад…

— А зачем? — возразила Лида. — От сильного дождя и там не спрячешься.

— Есть там одно местечко! — буркнул Гриша. — На дне оврага я соорудил кое-что. Пошли быстрее, все уместимся!

Сверкнула молния, и через несколько секунд ухнул и раскатился гром. Делать было нечего — ребята повернули назад и припустились за Гришей.

По листьям уже ударили первые крупные капли дождя.

6

На бегу Саша заметил:

— Гриша хотя и бежит, как все, а дышит абсолютно ровно. Глядя на него, можно подумать, что он сколько хочешь километров пробежит точно так же.

До оврага оставалось еще порядочно — Лида начала отставать от группы. Саша тоже придержал шаг. Это заметил и Гриша.

— Скорее, не то не успеем!

— Она же девочка — устает! — ответил Саша.

— Что делает?

В голове Саши мелькнула неуверенная еще мысль… Нет-нет! Наверно, Гриша просто не расслышал. Но ведь он прямо-таки выкрикнул это слово!.. Тогда… тогда он, может быть, просто не знает, что оно означает?!. Решив разогнать сомнения, Саша догнал Гришу и громко повторил:

— Девочки устают быстрее нас!

— Устают?

Гриша побежал потише, но все равно поглядывал на Сашу чуточку удивленно.

— А что это означает: устают?

Саша хотел оказать, что сейчас не до шуток, но тут совершенно отчетливо понял: Гриша, хотя все остальные уже совсем задыхаются, дышит по-прежнему ровно, будто стоит на месте. И выпалил другое:

— Инте-рес-но…

Он перешёл на шаг и начал осторожно отводить ветки орешников в сторону — вплотную за ним шли Гена и Лида. Гриша тоже пошел шагом, на ходу спросил:

— А чего тут интересного?

— Как же ты совсем не устаёшь?

— Опять это слово! — ответил Гриша, словно растерявшись на миг. — Не пойму что-то…

— Чего не поймёшь?

— Да слова этого — «устаешь»…

— Ну, ты!.. Не издевайся!

— Я и не думаю.

— Ильвеш левэх?

— Ильвеш левэх, Саша!

— Когда человек устает, он начинает дышать тяжело, ему хочется бежать медленнее и медленнее. Потом, когда у него совсем иссякает энергия, он садится отдыхать или падает от бессилия…

— Ах, вот оно что…

Лида и Гена поравнялась с ними, поэтому Гриша больше не стал ни о чём расспрашивать. Замолчал и Саша. «Нет, не прикидывается, — подумал он. — Значит, этот паренек не устает никогда, что бы ни делал… Но ведь такого не бывает!.. Интересно, чем еще поразит он нас? Видно, деревенские ребята тоже чувствуют в нем что-то такое… Не зря и прозвали Мюнхгаузеном… Нет, надо за ним понаблюдать получше. И то, что он может так запросто долго глядеть на солнце, тоже непонятно…»

В лесу стало темно, почти как ночью. Только частые молнии, освещая все вокруг синим светом, помогали ребятам правильно выбирать дорогу. Ураганный ветер гнул и трепал вершины могучих дубов, ломал и крошил сухие сучья. Лес стонал, трещал, гудел сотнями голосов.

— Конец света, что ли, наступает? — пробормотал Гена.

— Не болтай-ка ты! — отрезала Лида, а сама невольно придвинулась к Саше. — Тоже мне мужчина!..

— Никогда не видел такого…

— А забыл, как в позапрошлом году было затмение солнца?

— Не забыл, да вот… И тогда такого не было.

Наконец-то добрались до оврага. На этот раз Гриша повел их к другому, более пологому, спуску. Ниже по оврагу, где был камень с зеркалом, на небольшой каменистой площадке действительно стоял небольшой шалашик.

— Когда это ты успел? — спросил Гена, заметив, что листья на ветках, которыми был покрыт шалашик, еще нисколько не завяли.

— Я здесь вчера утром был…

В шалашике уместились все. Гена с Гришей сели по одну сторону, Саша — по другую. Лида села, прислонившись к нему спиной и вытянув ноги к выходу. Где-то недалеко в дерево ударила молния — это прозвучало так, словно рядом рывком разорвали плотную ткань, и загудел ливень. Но летний грозовой дождь как начинается, так и кончается быстро. Он оборвался, словно выключили душ, ветер сразу утих, и в лесу наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь дробным стуком срывающихся с листьев на листья кашель. Лида выглянула из шалаша и радостно крикнула:

— Ребята, смотрите — солнце!

На четвереньках вылезли из шалашика. Небо и вправду уже очистилось, ослепительно, во весь прогал меж деревьями сияло солнце. Только туман — или пар — все так же, как и до грозы, клубился по дну оврага.

— Наверно, помешает нам смотреть на зеркало? И откуда он взялся? — с досадой сказал Саша.

— Не помешает! — уверенно ответил Гриша.

Сельский Мюнхгаузен, раньше не желавший, чтобы ребята больно уж внимательно осматривали овраг, теперь, видимо, нисколько не переживает из-за тумана. Он стоит и спокойненько, будто ничего не происходило необычного, посматривает вокруг — на небо, на деревья, на листьях которых прыгали игольчатые лучи. Саша, после разговора там, наверху, не спускавший с него глаз, вздрогнул от внезапной мысли, что Гриша чего-то или кого-то ждёт.

Вот глаза его вдруг опять сверкнули тем необычным блеском, который нет-нет, да и появляется в них, и показалось, что даже лицо у него стало странным — голубовато-прозрачным. Гриша, видимо, почувствовал, что кто-то из ребят внимательно смотрит на него. Он резко повернулся и поймал Сашин взгляд.

— Вы на меня не сердитесь, — сказал тихо, виновато.

— Ты о чём, Гриша?

— Не ругайте за то, что привел вас сюда. Я не хотел вам сделать плохое. Я ведь — от души…

— Да брось ты, Гриша! Разве мы можем на тебя обидеться? Мы только благодарны тебе за то, что показал нам такие чудеса! — горячо ответил Саша. — Так ведь, ребята?

— Ой, так все интересно! — вскинулись и Лида с Геной. — Такое мы и во сне бы не увидели!

— Вы на меня, ребята, и потом не сердитесь. Что бы ни случилось, ладно? Даете слово?

Гришин голос звучал по-прежнему чётко и раздельно, но в нём явно прослышался то ли страх перед чем-то, то ли опасение. Да и на ребят он смотрел непривычно пытливо и серьёзно.

— А что с нами может случится? — подошла ближе к нему и Лида.

— Не подходите ко мне близко, — вдруг ошарашил ребят Гриша, отшатнувшись от нее. — Слышите, не подходите близко! — Голос его совершенно изменился — стал резким, тонким, почти визгливым. К тому же, он прямо на глазах начал дрожать всем телом.

— Что с тобой, Гриша? — всполошилась Лида. — Ты что, замерз?

— Не холодно же! — удивился и Саша.

— Где там холодно! — засмеялся Гена, все еще ничего не подозревая. — Дождь-то вон какой теплый был.

— Нет, это не от холода… — почти шепотом ответил Гриша.

Остальные переглянулись. Отчего же его тогда так затрясло, если не от холода? И почему он вдруг запретил подходить близко к себе? И прощение какое-то просит…

— Ребята, — заговорил Гриша снова, — вы постойте немножко тут, около шалаша, я в овраг схожу.

— А что — нам с тобой нельзя? — спросил Саша, продолжая удивляться свету, который все ярче сверкал в его глазах.

— Нельзя! — ответил Гриша. — А может, ненадолго в шалаш заберетесь, а?

— Зачем? Ведь дождь-то перестал, — возразила Лида.

— Вдруг будет сильная молния…

— Небо совсем чистое — какая молния!

— Правда, ребята, заберитесь на несколько минут в шалаш, а?

Саша мягко тронул Лиду за плечо.

— Айда, заберёмся. Раз Мюнхгаузен говорит — и молния может сверкнуть!

— Заберитесь. Я не шучу — молния может быть очень сильной. Тогда тоже было так же…

Первой в шалаш залезла Лида, за ней — Гена, а Саша нарочно замешкался и пристроился у самого входа. Выглянув наружу, он увидел, как Гриша стремглав побежал по оврагу вверх. Лида пересела к нему поближе и прошептала:

— Тебе не кажется, Саша, что Гриша что-то скрывает от нас?

— Еще как кажется…

Но договорить он не успел. При ярком солнце, легка подавив дневной свет, сверкнула молния такой гигантской мощи, что показалось — разрезала пополам весь мир.

— Ай! — вскрикнула Лида и, закрыв лицо руками, спрятала голову за спину Саши. А тот, тоже сжавший веки изо всех сил и тоже ослепленный, сидел и ждал — сейчас загрохочет гром, тоже неслыханной силы. Но… его не было. Прошла минута, другая. Грома не было. Только наверху, по всему склону оврага, стали подряд клониться и падать на землю деревья, вниз посыпались сучья, листья, ободранная кора.

— Что там так трещит? — спросила Лида, успокоенная тем, что грома не прозвучало.

— Деревья подряд валятся…

— Нет! Смотри!

В это время туман, уже целый час клубившийся на дне оврага, вдруг взметнулся вверх, словно водяной фонтан. Ребята как раз выбирались из шалаша, и туман окутал их так, что на минуту ничего не стало видно.

— По-моему, палёным пахнет, — потянув носом, сказал Гена.

— Ага, что-то горит!

Туман между тем поднялся еще выше и начал расползаться по-над деревьями.

— Чуете, запах палёного ушел вместе с туманом, — сказал Саша, лихорадочно шаря глазами по дну оврага.

— Ага. А что ты так смотришь?

— Смотрю, куда девался Гриша. Он, наверно, мог бы объяснить.

Договорить Саша не успел — Лида вдруг вскрикнула и отскочила назад, к шалашу. Потом показала рукой выше по оврагу, прошептав:

— Смотрите!.. Там…

Саша перевёл глаза туда, куда она показывала, и, широко раскрыв от изумления глаза, до боли стиснул ее руку. Посмотрев в сторону, где у камня стояло зеркало, Гена тоже застыл с раскрытым ртом, потом попятился назад. Тесно прижавшись друг к другу, ребята не сводили глаз с увиденного и, затаив дыхание, ждали, что будет дальше…

7

Чуть повыше родника, на небольшом ровном квадрате, стояла… космическая ракета. По правде, ребята сначала увидели только ее часть, потому что вид у ракеты был такой, словно ее кто-то аккуратно разрезал острым мечом ровно пополам.

— Ой, — все так же шепотом выдохнула Лида, — смотрите… мы ведь ее видели давеча в зеркале!

— Верно, — ответил Гена. — Вон и антенна точно такая же…

Саша, словно вырвавшись из цепкого сна, вдруг вздрогнул, схватил Лиду и Гену за руки и силой затащил их за куст орешника, раскинувшийся за шалашом.

— Тут надежнее… А вдруг еще случится чего… — И сразу посуровевшим голосом сказал, почти приказал: — Давайте стоять тихо. Помните: что бы ни случилось — быть вместе, ни за что не расходиться!

Ему никто не успел ответить — Гена показал рукой в сторону ракеты:

— Гляньте — она растет!

Солнечные лучи, стреляющие вниз с развешенных на деревьях зеркал, падали на нос ракеты и искрами разлетались по сторонам. Через равные промежутки времени слышался звук, будто в воду опускали раскалённый металл. И под эти искристые фонтаны, под равномерное звучное шипенье ракета вырастала прямо на глазах. Вот показались и ее посадочные опоры, похожие на четыре взлётных крыла, сбоку появилась еще одна антенна.

— Вертится!

Верхняя часть антенны, похожая на небольшой светлый тазик, начала медленно вращаться. Она то опускалась вниз, то поднималась вверх и вращалась всё сильнее и сильнее. Вдруг раздался пронзительный скрип, из-под основания антенны вырвался яркий, как молния, луч и ударил в ель, растущую на самом краю оврага, и перерезал ее, как бритвой. Луч медленно заскользил по склону оврага — земля начала обваливаться огромными кусками. Вот луч коснулся большого камня, выступающего из-под земли, — он тоже раскрошился в один миг. После этого луч скользнул вверх и двинулся в сторону орешника, за которым спрятались ребята. Лида и Гена, увидев это, невольно прижались к Саше, словно тот мог чем-то защитить их.

— Он перережет нас, как коса траву! — прошептала Лида, пытаясь унять забившую ее дрожь.

— Может, в шалаш спрячемся? — Гена тоже чувствовал себя ненамного лучше.

— Шалаш не поможет. Видели — камень рассыпался, как песок, — ответил Саша. — Может быть…

— Побежали тогда по оврагу вниз! — Гена уже не маг стоять на месте.

— Не болтай чего не надо! — цыкнул на него Саша, схватив за рубашку, и поставил на прежнее место. — Куда от него убежишь! Может, он сам нас обойдёт…

Но луч продолжал скользить в их сторону. Еще несколько секунд — и он сожжёт орешник, а потом…

Всё же спасение их, оказывается, было рядом. В тот миг, когда луч вот-вот должен был упасть на орешник, из глубины оврага, оттуда, куда побежал Гриша, сверкнул еще один остренький луч, и оба они враз погасли. Хотя и стоял солнечный день, после того, как оба ярких луча погасли, показалось, что вокруг сразу потемнело. Но это длилось недолго, глаза быстро привыкли к нормальному свету, и ребята увидели, что у шалаша стоит Гриша.

— Испугались? — спокойно спросил он, сверкая глазами.

— Гриша!.. — только и выдохнула Лида, чувствуя, как сразу же начал проходить охвативший ее страх. Только теперь, увидев пылающие глаза этого мальчика, она поняла, что он — не просто болтунишка Мюнхгаузен…

— Испугались. Чего уж там! — признался Саша, выходя из-за куста. — Но что это там стоит, Гриша? Откуда она тут появилась? Кто в ней?

— Ну вот — испугались, — пробормотал Гриша. — Сами же дали слово, что в любом случае не будете на меня сердиться!

— Да мы не сердимся!

— Тогда мне нельзя было о ней говорить. А теперь и сами видите. Это плывет левэх!

— Ильвеш левэх?!

— Хэвель шевли? — Лида вытаращила глаза. — Это и есть хэвель шевли — солнечный луч?

— Да. Фотонная ракета «Ильвеш левэх»! Ты же сама всех удивила, разгадав ее шифр.

— «Ильвеш левэх» держит путь на Охмус». Так там было?

— Правильно!

— «Мы опустимся на Охмус в восемь часов по времени Синерлипа»!

— Тоже верно!

— А что такое Синерлип?

— Это — звезда.

— Какая звезда?

— Ну, звезда с таким названием.

— У меня брат очень интересуется астрономией, но я ни разу не слышала от него про Синерлип, — недоверчиво сказала Лида.

— Земляне о ней не знают, — ответил Гриша, глядя с нежностью в сторону ракеты. — Вы когда-нибудь слышали про созвездие Лебедя?

— Слышали, — Саша прямо не мог отвести взгляда от лица Гриши и особого блеска в его глазах. — Но ведь созвездие Лебедя так далеко от Солнечной системы! Да и… А откуда ты-то о нем знаешь?

Гриша сделал вид, что не расслышал последнего вопроса.

— Так вот, Синерлип как раз входит в это созвездие. А природные условия на нем схожи с нашими…

— А ты-то откуда знаешь? — схватилась Лида за вопрос Саши.

— Да пришлось вот узнать… — Гриша не сводил глаз с антенны, продолжающей так же медленно вращаться на боку ракеты. — Я тоже ничего не знал о Синерлипе… Не понимал даже, что такое Охмус…

— Охмус?

— Ну да. Слышали ведь, как из зеркала несколько раз сказали: Охмус, Охмус…

— Слышали, но…

— Это ученые Синерлипа на своем языке так называют Землю. Земля и есть Охмус…

— Гриша, а что это был за луч?

— Тот, который срезал ель?

— Ну да.

— У-у, — оживился Гриша, но глаз с ракеты не отнял. — С одной стороны, это очень страшная штука, а с другой — очень полезная… Знаете ли… — он заколебался и добавил: — А может, и не надо вам все это знать?..

— Скажи уж, раз начал!

— Несколько минут назад вы стояли перед смертью. У меня аж волосы дыбом поднялись, когда увидел, что луч приближается к вам. Так я испугался, что не успею вас спасти!

— А как это ты сумел?

— Ну, видели, наверно, как из оврага блеснул луч. Вот он вас и спас. Его ведь сразу заметили те, кто там, на «Ильвеш левэх».

— А как ты сделал такой луч?

— Вот этого пака не могу вам сказать, — Гриша виновато посмотрел на ребят. — Хоть обижайтесь, хоть что… Нельзя, поймите! Может, потом и разрешат… а пока придется подождать…

Увидев, как заволновался Гриша, ребята поспешили его успокоить.

— Нельзя — значит, нельзя. Можно будет — сам скажешь. Мы же…

Но тут Гриша, подняв руку, дал знак помолчать, а сам впился глазами в ракету.

8

Чёрный кружочек, расположенный чуть ниже основания антенны; вдруг полыхнул красным светом.

— Нас зовут! — Гриша схватил Сашу и Лиду за руки. — Пошли.

— К ракете?!

— Нет, к зеркалу!

— А зачем теперь зеркало, когда есть сама ракета? — не понял Гена.

— Без зеркала мы не сможем связаться с синерлипцами. Пошли, спустимся скорее!

Ребята, всё еще посматривая на ракету, стоящую примерно на половине склона, зашагали вниз, на дно оврага. Подошли к роднику, перепрыгнули через него и оказались перед зеркалом, приставленным к камню.

— Ничего не видно, — разочарованно протянула Лида. — Одни листья…

— А может, надо в бинокль смотреть? — наконец-то нашел Гена повод напомнить, что бинокль, висящий на шее у Гриши, принадлежит все же ему.

— Теперь можно и без бинокля, — отмахнулся тот. — Подождите чуток…

Лида уже давно пыталась кое о чём расспросить Гришу, но то и дело что-нибудь возникало и никак не удавалось завести разговор. «Как на «Ильвеш левэх» научились говорить по-чувашски?» — вот что больше всего занимало ее. Вот наконец-то, кажется, наступил подходящий момент, и Лида повернулась к Грише:

— Синерлипцы всегда разговаривают только на согласные звуки, да?

— Нет, не всегда.

— А почему с нами говорили так?

— Они же не на родном языке.

— Они разговаривали совсем как мы, если не считать, что пропускали гласные звуки.

— Верно.

— А откуда они знают наш язык?

Гриша ответил не сразу. Видимо, размышлял: можно говорить об этом или нет? Потом решительно сказал:

— Я научил!

— Ты?..

— Я!

Саша с Геной тоже заинтересовались их разговором и навострили уши.

— А как ты их научил? — поддразнивающе недоверчиво спросила Лида.

— Долгая это история, если все рассказывать, — уклонился от ответа Гриша.

— Ой, так хочется узнать!

Саша улыбнулся: теперь Грише не отвязаться от Лиды. Если уж прилипла она — не отцепишься. Это хорошо. Авось да чего вызнает. Уж больно он странный, этот Гриша. Нет-нет, да и выкинет что-нибудь такое… Утром зачем-то притащил сюда с собой Гену, потом и им открыл тайну зеркала. Да и не перечислишь все его странные поступки!.. Саше даже обидно стало за себя и своих ребят: тоже мне, знаменитые следопыты, когда один паренёк знает столько загадочного!..

— Почему же они решили пропускать гласные звуки?

— Я предупредил их об этом, но они меня не послушались. Сказали, что поскольку в языке преобладают согласные, то на употребление гласных не стоит тратить ни времени, ни энергии. Понимаете, наверно: во время дальних межзвездных полетов обо всем этом очень даже приходится думать. А потом и сам привык к такому произношению и перестал обращать внимания на отсутствие гласных…

— Ну, когда привыкнешь, конечно…

— Глядите, глядите! — показал Гена на зеркало. — Листья пропали!

Поверхность зеркала и вправду потускнела, потом стала молочно-белой и снова начала тускнеть.

— Дай-ка бинокль. Может, что-нибудь да видно? — потянулся Гена к Гришиной шее. Тот молча снял бинокль и протянул его хозяину.

— На. Но пока и через него ничего не увидишь.

Гена всё же нацепил бинокль на грудь и, взяв его в руки, недоверчиво уставился в зеркало. Лида с Сашей, следя за тем, как их товарищ лихорадочно настраивает фокус, молча ждали, что он скажет.

— Только дымка какая-то, ничего не разберёшь… — пробормотал Гена.

— Недолго осталось, потерпите. — Гриша уже опять был само спокойствие. — Теперь и без бинокля всё будет видно.

В это время на вершине ближнего дерева что-то блеснуло, и оттуда на зеркало упал розовый луч. Испуганный его шипением, похожим на змеиное, Гена отшатнулся от камня.

— Ой, мальчики, — прошептала Лида, — совсем как человек…

И вправду, едва луч коснулся поверхности зеркала, на ней отчётливо начало проявляться человеческое лицо. Саше показалось, что оно действительно ничем не отличается от человеческого. И нос прямой, правда с еле заметной ямочкой на переносице; брови чёрные, вразлёт; губы, как у многих людей, толстые. Только глаза казались чуточку узковатыми. Когда он открыл рот, блеснули два ряда ровных белых зубов. Увидев Гришу и остальных, пришелец поднял руку в приветствии — оно, видно, относилось больше к Грише, потому что он улыбнулся так, как обычно улыбаются, увидев давнего знакомого.

— Сстм ртмкос рбтэт?[21] — прозвучало в ушах ребят.

Гриша шагнул вперёд. Двинулись было за ними и ребята, но Гриша движением руки остановил их.

Человек в зеркале заговорил снова — хорошо было видно, как он шевелит губами.

— Оратас, пчм млчт, сст ртмкос рбтэт?

Гриша сунул руку за пазуху — там что-то щёлкнуло — и начал говорить с пришельцем.

— Оратос дклдвэт, сст ртмкос рбтэт хрш!

Пришелец, услышав ответ Гриши, помолчал, оглядывая окрестности, потом снова повернулся к ребятам.

— Знчт, мн мжн вхдт н Охмус?

— Мжн!

— Счс првр вздх Охмус.

— Прврт, — сказал Гриша.

— Вйд чрз дсть мнт.

— Ждм! — ответил Гриша.

— Оратос, кт с тбй рдм?

— Т нве тврщ, — смутился Гриша. — Рзршт спрсть?

— Спршвт! — усмехнулся пришелец.

— Мжн рсскзть м о вши пргрмм?

Человек в зеркале ответил не сразу, подумал о чём-то, опустив голову, и решительно сказал:

— Пк о ншй пргрмм н слв! Встртмс чрз дсть мнт!

— Пнл! — ответил Гриша. — Ждм.

Лицо в зеркале начало тускнеть, потом — все быстрее и быстрее и исчезло совсем.

— Ты о чем-то спросил у него, да? — Лида вцепилась в руку Гриши, собираясь засыпать его вопросами.

— Да, спросил. Не поняла — о чем? — улыбнулся тот.

— Уж больно быстро вы разговаривали — не успела запомнить.

— А о чем? Можно нам узнать? — спросил Саша.

— Можно, почему же… Спросил: можно ли рассказать ребятам о вашей программе.

— А он что?

— Он ответил, что пока ничего не нужно рассказывать, встретимся через десять минут.

— Значит, он выйдет из ракеты?!

— Выйдет конечно, раз прилетел.

— Он дважды произнес слово Оратос. Что это такое? — Лида всё еще не выпускала руку Гриши.

Тот засмеялся, явно одобряя ее жадное любопытство.

— Это они, с «Ильвеш левэх», так меня называют.

— Значит, это человеческое имя?

— Ну, человеческое не человеческое… Мне кажется, не совсем… — по лицу Гриши пробежала тень.

— Ты не сердись, — смутилась Лида, заметив его недовольство. — Я не хотела обидеть…

— Да я не сержусь.

— Тогда перескажи весь ваш разговор, а?

— С самого начала он спросил: «Система ротмокос работает?» Я не успел ответить сразу, и он переспросил: «Оратос, почему молчите, система ротмокос работает?» Я настроился на волну «Ильвеш левэх» и ответил: «Оратос докладывает: система ротмокос работает хорошо». Он спросил: «Значит, мне можно выходить на Охмус?». Я сказал: «Можно!». «Сейчас проверю воздух Охмуса», — сообщил он. Я ответил: «Проверяйте». Он сказал: «Выйду через десять минут». Я ответил, что ждём. Но потом он спросил: «Оратос, кто с тобой рядом?» И я ответил: «Это мои новые товарищи».

— Ой! И о чём мы с ним станем разговаривать? — всплеснула Лида руками.

— Постарайтесь побольше расспросить. Обо всем, — посоветовал Гриша.

— А может, он согласится пойти с нами в деревню? — спросил Гена.

— Ах, как это было бы здорово! Мы бы познакомили его с Петром Иванычем, Мусим Мусимычем… Не то они и не поверят нашему рассказу!

— С нами же Гриша, — взглянув на сельского Мюнхгаузена, сказал Саша. — Покажет он им свои здешние чудеса — поверят…

— Нет, на меня вы не очень-то рассчитывайте, — быстро ответил тот.

— Почему?

— Ну, я еще не знаю… Может, и не пойду вместе с вами в деревню… В общем, на меня не надейтесь — и весь сказ.

Голос у Гриши на этот раз прозвучал сухо, холодно. И глаза его опять блеснули голубоватым светом. «Оратос… Оратос… — почему-то не выходило из головы Саши. — Почему они зовут его так странно?.. Охмус… система ротмокос… Оратос…» Саше показалось, что между этими тремя словами есть какая-то связь. И вдруг он вспомнил, как при появлении в зеркале лица пришельца Гриша сунул руку за пазуху и там что-то звонко щелкнуло. И этот необычный свет в глазах…

— Антенна начала вращаться! — закричал Гена.

— Значит, выходят. Пошли. — Гриша смело направился к ожившей снова ракете.

9

Когда ребята добежали до ракеты и, запыхавшись, остановились у ее основания, дверца одного из люков была уже открыта. Кто-то спустил из нее складную лестницу — она, равномерно пощелкивая, воткнулась нижним концом в землю. После этого в проеме люка появился тот самый синерлипец, которого ребята видели в зеркале. Он остановился на верхней ступеньке лестницы и оглядел овраг и его окрестности. Тень досады пробежала по его лицу при виде срезанной лучом ели. Тут на него упал солнечный луч, он вздрогнул, поднял руку вверх, приветствуя ребят, и обежал по лестнице на землю.

Саша шагнул вперед, но смутился, не зная, что говорить и делать, и по-школьному четко выдохнул:

— Здравствуйте…

Пришелец остановился и на ломаном чувашском языке отрывисто произнес:

— Рад пзнкомитца с вы! — На этот раз он пропускал не все гласные звуки и понять его было не так трудно. — Солнчн привет змлянм от народа Синерлип!

Видимо, синерлипской язык в корне отличался от языка землян и по произношению (не говоря уж о значении) слов, потому что пришелец каждое слово, почти каждую букву произносил раздельно, отрывисто, старательно выбирая их из памяти.

— Мн зовт Охапос…

Первым пришелец обнял и прижал к себе тонкими и какими-то прозрачными руками Гришу, потом протянул их — обе сразу — по очереди остальным, вслух, по-своему повторяя их имена: «Саши, Льдэ, Гэн». Потом он снова повернулся к Грише и сказал уже скороговоркой:

— Врмн у мн очнь мл — гтвсь льтэт вмсть с мн!

Хотя и сказал он всё это очень быстро, ребята тоже успели понять смысл этих слов: «Времени у меня очень мало — готовься лететь вместе со мной!» Саша с Лидой переглянулись и, затаив дыхание, посмотрели на Гришу. А тот как будто ждал именно этих слов и с готовностью произнёс:

— Гтв в льбй врм!

Это, конечно, означало: «Готов в любое время!»

«Инте-ре-есно! — подумал Саша. — Откуда Гриша знал, что ему предложат полететь вместе? Конечно, он знал. Не зря же сразу замялся, когда заговорили о том, чтобы познакомить пришельца с учителем. Нет, тогда у него было не просто чутьё — он знал!» А Гриша держал себя так, словно в том, что его пригласили улететь на фотонной ракете, не было ничего необычного, Охапос попросил ребят отойти чуть подальше от ракеты:

— Чрз минуту пойавте коколи — бдь остржньй!

И вправду: на боку ракеты со звоном открылись еще два люка, и из них на землю с жужжанием, воем посыпались существа, напоминающие земных кошек. Едва коснувшись земли, они зажужжали еще сильнее и рассыпались в разные стороны. Всё произошло так ошеломляюще быстро, что Саша успел разглядеть только двух «зверьков». У обоих были рты, похожие на железные кусачки, а вместо ног у одного был целый ряд колёсиков, у второго — ступенчатая лента, напоминающая миниатюрные тракторные гусеницы…

— Это и есть коколи? — первой опомнилась Лида.

— Онь.

— Они… живые?

— Автмты.

— А они не потеряются в лесу?

— Нт.

— Зачем они разбежались по лесу?

— Иралис, — ответил Охапос и, увидев, что девочка не поняла, объяснил: — Иралис… эт и вашм пньтьям — обрзцы. Сбрут даннй п Охмусу и зньсут н «Ильвеш левэх»…

— Во-он что… — протянула Лида. — Вы хотите увезти образцы на ракете?

— Правильно! — улыбнулся Охапос, показав два ряда своих очень ровных белых зубов. — Нс чнь ждт.

— Кто ждёт? Где?

— Н орбитэ. — Охапос обратился к Грише: — Обснь тврщм, кд м плтм!

«Объясни товарищам, куда мы полетим!» — поняли ребята, начавшие уже привыкать к произношению синерлипца, и все трое нетерпеливо повернулись к Грише:

— Расскажи!

— Ну, скорее!..

— К Солнечной системе с Синерлипа прилетела большая экспедиция. На землю же опустился на своей ракете только Охапос. И вот от Большого Совета созвездия Лебедя вдруг пришёл приказ: экспедиции срочно вернуться на Синерлип. Причина пока неизвестна: то ли космический прогноз предсказал приближение периода «энергетического голода», то ли случилось очень уж что-то важное в созвездии Лебедя… Как только коколи-автоматы соберут данные о структуре планеты Земля, ракета Охапоса взлетит к экспедиционному кораблю, который сейчас на орбите…

— Гриша, вот вы говорили о какой-то системе Ротмокос… Что это такое? — заспешил Саша.

Гриша вопросительно взглянул на Охапоса.

— Мжн, — кивнул тот.

— Системой Ротмокос члены экспедиции «Ильвеш левэх» называют систему зеркал, расставленных на деревьях по особому принципу, — начал объяснять Гриша. — Почему, думаете, Охапос опросил: исправно ли работает система Ротмокос? Да потому, что если хоть одно зеркало покосилось пускай на тысячную долю градуса, ракета не смогла бы взлететь обратно…

— Вон какая, оказывается, сила у этих волшебных зеркал! — восхитилась Лида.

Автоматы-коколи, между тем, с непрерывным жужжаньем носились и в воздухе, и между деревьями, и по земле. Одни рассекали кожу деревьев, отрывали отдельные листья и травинки; другие прорывали на склоне оврага ямочки, зарывались в землю и тут же выскакивали обратно; третьи хватали кусачкообразными ртами даже каши и разгрызали их, как орешки. А один из коколей, сверкая мизерным прожектором, поставленным на месте глаз, принялся с пронзительным визгом кружить вокруг ребят. Круги коколя становились всё уже и уже, и ребята невольно прижались друг к другу — как бы не укусил. Но вот Охапос поднял руку и молниеносным движением нажал на желтую кнопочку, четко видимую на спине коколя, тот сразу же взмыл вверх и ринулся в сторону ракеты. Вслед за ним туда же двинулись и остальные. Из люка навстречу им высунулась лента транспортера. Коколи тут же подцепились к его поперечным ступенькам и один за другим исчезли в люке.

— Ппрщсь с тврщми! — твёрдо сказал Охапос Грише. — Пр и нм сдтьсь в ркту!..

Гриша по очереди крепко пожал всем руки.

— Будь счастлива, Лида… Не обижайся на меня, Саша, — многого не успел рассказать, да и не могу. Спасибо за бинокль, Гена!.. Я очень рад, что познакомился с вами, что вы увидели «Ильвеш левэх». Простите меня, что не открыл вам своей тайны…

Охапос поклонился ребятам и взял Гришу за руку. А Лида, наконец-то поняв, что Гриша сейчас действительно улетит и, может быть, навсегда, с отчаянием схватила его за другую руку.

— Гриша!.. — выкрикнула и замолчала, не зная, что сказать. Потом выпалила первое попавшееся на язык: — Гриша, а что нам сказать о тебе в деревне? А родители?!

— Ребята… — глухо сказал Гриша. — Вы нисколько не переживайте из-за меня! Хорошо? Потому что я… я…

— Нм пр, Оратос! — почти выкрикнул Охапос и потянул Гришу за собой.

— Открой нам секрет «Ильвеш левэх», Гриша! — выкрикнула Лида на бегу, так и не выпуская руку мальчика из своей.

— Хэвел шевли, Лида! Поняла: солнечный луч?! Учёные Синерлипа нашли способ летать на световых лучах, на них и прилетел их корабль!.. Теперь там нашли способ летать быстрее света…

Саша, испугавшийся за Лиду, догнал их уже около ракеты и, услышав Гришины слова, закричал:

— Оратос?! Ты не знаешь, как они делают это?.. Ну, формулу, что ли, освоения света…

— Саша, я бы сказал вам ее… Обязательно сказал бы, если бы знал! Но я не знаю… Вы попросите Охапоса… Слышишь, Охапос, они просят сказать формулу «Ильвеш левэх»!

Охапос, услышав это, остановился. Потом вдруг быстро выхватил из кармана какую-то пластинку, похожую на белый картон, торопливо нацарапал на ней что-то. И сказал, ясно выговаривая и гласные, и согласные звуки (видимо, уже не стал беречь энергию):

— Эта формула не выдаётся другим цивилизациям без особого разрешения Большого Совета созвездия Лебедя. Но… Правда, я не знаю всей формулы, но напишу ее начало. Держите!..

Охапос шатнул на ступеньку лестницы. Гриша последний раз повернулся к ребятам:

— Вы отойдите подальше — к шалашу!.. И знайте, ребята: Охапос — не настоящий синерлипец. Он лишь его отражение! Он лишь его отражение! Материализованное отражение! Поняли? Как и я… вашего товарища Гриши… Прощайте!..

Лестница втянула его вместе с собой в люк, дверь со звоном захлопнулась. Саша, один не потерявший голову от быстрой смены ошеломляющих событий, силой отвёл Лиду с Геной к шалашу. Когда они оглянулись, верхняя антенна на ракете, напоминающая локатор, бешено вращалась. Потом сама ракета прямо на глазах начала расплываться. Вот она стала совсем зыбкой, вот совсем исчезла из виду. Вокруг вроде бы потемнело, и вдруг со дна оврага в ясную синь ударил солнечный луч…

10

…Петух проорал где-то почти рядом. Гена потёр глаза кулаком, открыл их и увидел, что сквозь узкую щель между досками сверху сочится прямой, как натянутая нить, солнечный луч. Ого, уже утро!..

Гена вспомнил только что увиденное и вздрогнул: оно стояло перед глазами как наяву. Приснится же такое…

Гена перевёл глаза на шкаф — бинокль спокойно лежал на том же месте, куда они с Герой положили его вчера.

Обеспокоенный таким необыкновенно странным и зримым сном, Гена соскользнул с кровати и в одних трусах вышел из сеней во двор. У большого котла, стоявшего в дальнем углу двора, с полотенцем в руках стояла Лида и, не отрываясь, смотрела вверх, в чистую синь неба. Решив напугать ее, Гена начал подкрадываться на цыпачках и вдруг застыл, словно его придержали. Он услышал, как Лида, все так же глядя в небо, прошептала: «Ильвеш левэх»…

Гена кашлянул. Лида повернулась к нему и чему-то таинственно засмеялась.

— Ты… что ты сейчас сказала? — спросил Гена.

— Ильвеш левэх, — все так же таинственно улыбаясь, ответила Лида.

— Хэвел шевли. Охмус, Оратос…

Теперь пришла очередь онеметь от удивления Лиде. Она даже не заметила, как из рук ее выпало полотенце. И лишь когда Гена поднял его с земли и подал Лиде, она схватила его за руку:

— А ты? Откуда ты это знаешь, Гена?! Не может же быть, чтобы два человека видели один и тот же сон!..

— Может! И не только два, а даже три.

Гена с Лидой повернулись на голос — сзади стоял Саша и как-то непонятно — то ли вопросительно, то ли удивленно — смотрел на них.

— Как?! И ты?

— А что ты видел?

— Охапос, Синерлип — все видел… — выдохнул Саша и опустился на бревно, лежавшее вдоль забора. — Идите-ка сюда, садитесь. Давайте попробуем разобраться, что к чему. По моему сну все началось с Гены. Вот ты и начинай рассказывать, а мы с Лидой будем добавлять… Поняли?..

Гена неуверенно, спотыкаясь почти на каждом слове, начал рассказывать свой сон. Саша то и дело кивал головой — «точно, я то же самое видел», — а Лида, у которой начальное удивление уже перешло в возбуждённый интерес, добавляла, уточняла, подсказывала. Гена кончил. Сны у всех троих оказались абсолютно одинаковыми, и все трое замолчали — потрясённые, ничего не понимающие, подавленные ощущением пролетевшей мимо и коснувшейся их краем крыла очень большой тайны.

— Да-а… — вздохнул Саша, морща лоб. — Слышал я, что воздух — сплошная масса информации… Если в данное время по данному месту пронеслась мощная волна именно такой информации… и мы восприняли её… Может, телепатия?..

— Тогда ее должны воспринять все в доме! — Гена недоверчиво покачал головой. — Не верится что-то… Мы же не особенные какие-то.

— А это мы сейчас проверим! — Лида вскочила и помчалась в избу, на бегу объяснив: — Там тётя Люба завтрак готовит!..

Выбежав обратно на ступеньки, она выкрикнула:

— А ей снилось, будто на пароходе ехала по Волге!.. — И тут же осеклась: мальчики стояли на бревне и, свесив головы через забор, смотрели на что-то во все глаза. Лида подбежала к ним, прыгнула на бревно, заглянула за забор и, ойкнув, чуть не свалилась обратно. Там, в соседском огороде, под рябиной, с небольшим зеркальцем в руках стоял… Гриша.

Саша и Гена, взглянув на испуганную Лиду, засмеялись. Увидев Гришу, они, видимо, совсем поверили в сон, который сегодня ночью приснился им троим по каким-то неизвестным причинам.

— Чего это вы все… какие-то ненормальные? — спросил Гриша, подозрительно посматривая на смеющихся городских ребят. — И, вообще, — кто вы такие, откуда тут взялись?

— Уж не хочешь ли ты сказать, Гриша, — нахмурился Саша, — что не знаешь нас, что видишь нас первый раз? А кто же тогда сидел вчера у Мусим Мусимыча в уголке на скамейке?

Гриша взглянул на него удивленно, но ответил спокойно (ну, точь-в-точь как Гриша-Оратос из сна!):

— Вот именно. Вчера я у Мусима Мусимыча не был, обиделся на отца и рано лег спать. А имя моё ты узнал от мальчишек. Или у Риммы…

Тут уже вытянулись лица у ребят, стоящих за забором.

— Ну, это для меня слишком… — потер Саша лоб, беспомощно посмотрев на Лиду и Гену. — Уж вчера-то вечером мы не спали! Своими глазами видел, как он сидел в углу у печки… — Но тут он, видимо, что-то придумав, повернулся к Грише: — А скажи, может, тебя и Мюнхгаузеном не зовут?

— Зовут… — покраснел тот. — Так что же из этого?

— Оратос!.. — вдруг выкрикнула Лида на весь двор. — А Оратосом тебя не зовут, Гриша?!

Паренек под рябиной удивленно пожал плечами. Потом он нахмурился и недовольно сказал:

— Хватит морочить мне голову. Или скажите, в чем дело, или… Некогда мне тут болтовню разводить.

По лицу его было видно, что он говорит правду и что даже чуточку обижен на городских ребят за непонятные намёки. Первым от общего неловкого молчания опомнился Саша.

— И то правда, ребята, — тихо сказал он. — Надо ему рассказать всё. Я, кажется, начинаю понимать, в чём дело… Гриша, ты перелезь-ка сюда, к нам, а? Мы тебе сейчас такое расскажем!..

Подумав, тот махнул на что-то рукой, перелез через забор и, сев на бревно, выжидательно посмотрел на Сашу. Выдержкой он, видимо, обладал действительно невиданной: за весь Сашин рассказ, прерываемый и дополняемый Геной и Лидой, он не проронил ни слова, только глаза его временами начинали сверкать, как у Оратоса. Дослушав ребят до конца, он несколько минут сидел, с виду совершенно подавленный, и наконец растерянно пробормотал:

— Так вы подумали, что это был сон?.. Не знаю, не знаю… Уж больно все подробно так — и овраг, и мои тамошние зеркала… А знаете, вчера вечером у нас пропал будильник…

— Будильник?!

— Да. И отец начал ругать меня: «Ты, — говорит, — опять подевал куда-нибудь!» Потом вспомнил о каких-то деньгах, которые я будто бы выпросил у него и истратил на зеркала в сельском магазине… Продавец ему сказал, что я все зеркала у него купил. А я не покупал их у него, честное слово! И денег у отца не просил на зеркала… Это вот мне Римма дала, а остальные пять, что там, на деревьях, я у ребят на разные штуки выменял…

— А зачем они тебе? Ты действительно хотел построить это самое… хэвесют?

— Да, — устало кивнул Гриша. — Вот видите, даже название это вы знаете, хотя я его никому не говорил… Но вы знаете больше, чем я: Ильвеш левэх, Синерлип… Значит, все это было с вами наяву!

— Ты хочешь сказать, что в деревне вчера было двое Гриш?! Ты и он… Оратос?..

— Выходит, так… Кто же тогда утащил будильник и выпросил у отца деньги?.. Только одного я не понимаю: как он так быстро создал то, над чем я бьюсь все лето? Ведь он же был, как сказал вам, тем же, что и я, — моим материализованным отражением…

— Нашел чему удивляться! — возмутился Гена. — А все остальное ты уже понял, что ли?

— А чего — все остальное-то? — Гриша поднял на него невидящие глаза.

— Ну… всё. Все эти охапосы, синерлипы, гипотезы Уйсона и Ойкоса…

— Никаких Уйсонов и Ойкосов на земле не было. Корпускулярную теорию света разработал Ньютон, а квантовую — Эйнштейн. Это вы и сами сообразили бы, если бы хоть интересовались физикой. А Уйсон и Ойкас… выходит, что они ученые Синерлипа. Ага, все ясно: значит, Оратас имел просто мою внешность, а знания у него были синерлипские… О, насколько, значит, больше нас они знают о свете! — Гриша горько усмехнулся. — Только и остается порадоваться, что случайно они поймали сигнал моего недостроенного хэвесюта, потом достроили и приземлились именно около него…

— Ребята! — вскочила Лида на ноги. — Чего же мы тут сидим?! Побежали в лес, к оврагу — может, что-нибудь да осталось там?!

Но Гриша не сдвинулся с места, только покачал головой:

— Нет, не думаю. Уверен, что там все точно так, как было. С их возможностями… Но посмотреть можно. Пойдем…

Ребята, подавленные коснувшимся их непонятным и необъятным, медленно поднимались с бревна. Саша, вставая последним, уперся руками о свои ноги выше колен и вдруг почувствовал под ладонью что-то твердое. Он сунул руку в карман и вытащил из него кусок тускло-белого картона. На нем коричневым цветом были нацарапаны какие-то непонятные знаки… И Саша все понял.

— Стойте! — крикнул он, высоко подняв над головой свою находку. — Вот!

Таинственный предмет в его руке, попав под лучи солнца, заполыхал ослепительно близкой звездой.

Примечания

1

Ага, вот вы где!

2

Руки вверх!

3

Да здравствует республика!

4

Да здравствует Родина!

5

Охо, ты нисколько не изменился!

6

Салам!

7

Мой близкий друг — Сергей.

8

Мой близкий товарищ, очень хороший человек.

9

Охо, какое славное имя!

10

Дедушка, подойди ближе!..

11

Не бойся.

12

Дедушка, Гурьян нам поможет!..

13

Человек!

14

По-мо-гите…

15

Воды…

16

Спасибо…

17

Текст письма переведен с чувашского подстрочно. (Примеч. переводчика).

18

Чувашская газета, выходившая в 1906–1907 годах («Вести»).

19

Хэвель шевли (чувашск.) — солнечный луч.

20

Эпир! (чувашск.) — Мы!

21

Здесь и далее разговор пришельца с Гришей дается в переводе на русский язык, но согласно произношению синерлипцев, т. е. с употреблением почти одних согласных звуков. Подставляя в нужных местах гласные, читатель легко поймет смысл разговора. (Прим. переводчика).

Content

Георгий Васильевич Краснов
Треснутая трубка

Кольцо, найденное в море

Тайна Сараматских гор

Треснутая трубка

Бескозырка

Сквозь зеркало

Примечания