Осборн Ричард

Основной инстинкт

Пролог

Из мерцавшего огоньками проигрывателя компакт-дисков, установленного у окна спальни, лилась негромкая музыка.

За окном пробуждался город Сан-Франциско, поднималась непривычная для этих мест ясная утренняя заря — в этот день не будет знаменитого сан-францисского смога.

На кровати, огромной кровати из жёлтой латуни, возлежал Джонни Боз — мужчина отменного здоровья и, помимо всего прочего, человек вкусов — вкусов, как хороших, так и плохих. Он обожал искусство и музыку, а также «презренную» роскошь. Его отрицательные влечения были куда более пагубны — сильнодействующие наркотики, пристрастие к которым переросло в небольшую зависимость от них. и неправедные женщины.

Женщина, опоясавшая ногами его голое тело, была восхитительна. Её длинные светлые волосы стекали по нагим плечам; её совершенные груди, дразняще висевшие наподобие спелых фруктов над его лицом, были, однако, вне пределов досягаемости его жаждущих губ.

Женщина наклонила свой красный ротик и с жадностью поцеловала его, выбросив, как жало, язык. Он вернул поцелуй, глубоко засосав её язык в свой рот. Она взяла его руки, подняла их над головой и скрутила их. Затем выдернула из-под подушки белый шёлковый шарф и, связав одним его концом запястья рук мужчины, а другой конец шарфика прикрепила к латунному изголовью кровати. Мужчина натянул свои путы и закрыл от наслаждения глаза.

Она соскользнула вниз на его тело, и он вошёл в неё, проникая очень глубоко, подчиняясь напору её бёдер. Он ожил, пронзая её, врываясь, пробуравливаясь внутрь, ощущая на себе вес её влажного тела.

Они были полностью захвачены моментом, поглощены жестокой силой наркотического секса. Прикрыв глаза, она приподнялась над ним, а затем всей тяжестью собственного тела рухнула вниз, сев на него, как на кол. Её груди увеличились и окрепли.

Он почувствовал, как глубоко внутри забил ключом оргазм, и откинул голову, выставив напоказ своё белое горло. Рот его раскрылся в безмолвном крике, глаза глубоко запали в глазницы. В восторге от прелестных мук он неистово рванул шарф, обвязывавший его руки.

И наступил её момент. Серебряным светом в её руках мельком сверкнуло нечто стальное, острое и смертоносное. Её правая рука быстро и безжалостно опустилась; оружие прокололо его мертвенно-бледную шею, теперь неожиданно окрасившуюся кровью в алый цвет. Он забился в конвульсиях, ошеломлённый болью, предшествовавшей стремительной, насильственной смерти и переполнявшей его силы оргазма.

Снова и снова её рука бросалась на его шею, его грудь, его лёгкие. Кремовые простыни превратились в красные.

Он умер, вливая в неё не только своё естество, но и душу.

Глава первая

Белые и красные проблесковые огни полицейских машин, словно рассыпанных в бродвейском квартале 3500 перед «Пасифик Хайтс Викториэн» Джонни Боза, мерцали, как маяки. Эфир был заполнен треском и болтовнёй регулировщиков движения. Немногочисленные ранние пташки, или, как называют зевак полицейские, — дог-уокеры[1], будто театралы наблюдали за разворачивающимся перед ними действием: на сцене находились полицейские, принявшие на себя беззаботный вид, который сопутствует тем, кто постоянно сталкивается с убийствами.

Немаркированный полицейский автомобиль — без хрома и других украшений, то есть абсолютно без всего, что сразу же наводило на мысль о том, что это может быть только полицейский автомобиль, медленно проехал вниз по улице и остановился возле группы машин и «фараонов». Двое вышедших из неё мужчин уставились на элегантный фасад здания, выполненный в технике городского дома викторианской эпохи.

Старший в этой паре, Гас Моран, одобрительно кивнул.

— Прекрасное место для убийства, — произнёс он.

— Определённо мы добиваемся убийств высшего класса в нашем городе, — заметил его партнёр. — Это, должно быть, способствует туризму.

Вряд ли два человека могли быть более отличны друг от друга. Подобно машине, которой он управлял, в Гасе Моране можно было безошибочно угадать представителя личного состава департамента полиции Сан-Франциско. Но глаза его замечательным образом демонстрировали цену этого двухдесятилетнего периода разрушения иллюзий. Этот человек явно устал.

Его напарник, Ник Карран, был моложе, да и фигурой мощнее. На нём был надет дорогой костюм, и, когда вы останавливали на нём взгляд, один только вид этой фешенебельной одежды начисто отметал мысль о его принадлежности к копам. И у него были свои преимущества: знание законов улицы, городской преступности, лёгкая развязность и самоуверенность человека, изо дня в день живущего своей собственной жизнью, с пистолетом в нательной кобуре. И в отличие от «выгоревшего» напарника, игра с ежедневно меняющимися правилами для Ника Каррана всё ещё продолжалась. Большую часть времени единственным правилом в этой игре было отсутствие всяких правил. Законы улицы становились всё более низменными, но Каррану удавалось удерживать её в руках. Он не сдавался и ни в коем случае не считал себя побеждённым.

Около дверей дома они протиснулись сквозь толпу полицейских и вошли в элегантное жилище. Моран, словно хороший сеттер, втянул в себя воздух и зажал одну ноздрю. В доме стоял запах — запах, с которым он сталкивался — не столь часто, — но его достаточно почувствовать лишь однажды, чтобы навсегда запомнить, что он обозначает.

— Деньги, — констатировал Гас. Он посмотрел на утончённую обстановку: совершенная, художественно оформленная мебель, толстые ковры, картины на стенах.

— Неплохо, — признался он. — И чем, ты сказал, занимался этот сукин сын?

— Рок-н-роллом, Гас. Его звали Джонни Боз.

— Никогда о таком не слыхал.

Ник усмехнулся: было бы весьма удивительно, если бы Гас что-либо знал о Джонни Бозе. Музыкальные вкусы Морана, так уж было, ограничивались техасским свинг-стилем кантри.

— Он был потом, уже после тебя. Середина шестидесятых, если помнишь, — хиппи, лето любви…

— Счастливые денёчки, — согласился Моран.

— И где-то потом появился Боз. Пять или шесть хитов. Затем он остепенился, по рок-н-ролльным понятиям. Приобрёл клуб где-то на дне, в Филлморе. — Ник бросил взгляд на висевшую в прихожей картину Пикассо. — Правда, сейчас-то он точно находится на вершине.

Моран направился в залитую кровью спальню.

— На вершине, говоришь? Теперь уж нет, — заметил Гас.

Боз до сих пор валялся на кровати — кусок мяса, привязанный к латунному сооружению. Моран с трудом смог бы представить более кровавые раны, чем эти многочисленные колотые ранения горла, и, особенно, туловища и сердца, недавно тяжело бившегося под воздействием наркотиков и экстаза. Дорогое бельё было матовым от засохшей крови, матрац был пропитан ею до самых пружин.

Карран долго смотрел на труп, будто в уме фотографируя его, затем отвернулся и, посмотрев на набившихся в комнату копов, покачал головой.

— А, все дерьмовые полицейские уже в сборе, — проворчал oн.

Здесь находилась судебная команда — ребята из группы по осмотру места происшествия, которые исковыряют всю комнату в поисках отправной точки для расследования; команда коронёра, которая проделает то же самое с трупом Боза; и двое парней из отдела по расследованию убийств — Харриган и Андруз. Последним двум, действительно, не повезло — они попали на место преступления как раз в тот самый короткий отрезок времени, когда их смена уже заканчивала патрулирование, а Карран с Мораном только заступили на службу. Ещё несколько человек в форме стояли неподалёку и глазели по сторонам. В общем, обычная для места преступления братия.

Кроме того, на сцене оказались ещё два копа, бывшие не из тех, кто может нормально смотреть на случай насильственной смерти. Карран направился в угол этой роскошной спальни и с сердитым видом уставился на лейтенанта Фила Уокера и капитана Марка Толкотта. Уокер, шеф отдела по расследованию убийств департамента полиции Сан-Франциско, безусловно, имел право появиться здесь — хотя Каррана злило, что гибель бывшей рок-звезды притягивает высших чинов, в то время как смерть, скажем, какой-нибудь благоденствующей старушки в Хантерз-Пойнте — нет. Присутствие Толкотта, заместителя шефа полиции и доверенного лица, носителя политического багажа мэра, говорило о том, что затевалось нечто грандиозное. Нечто, как понимал Ник Карран, имеющее малое отношение непосредственно к убийству, но тесно связанное с политиканами города Сан-Франциско.

Гас Моран, парень не промах, взглянул на двух начальников и поднял глаза на своего напарника:

— Никогда не позволяй себя убивать, Ник. Иначе не побыть тебе одному.

— Ты как всегда прав. Обязательно последую твоему совету.

— Вы, ребятки, знакомы с капитаном Толкоттом? — обратился Уокер к Гасу и Нику.

— Конечно, — ответил Карран. — Обязательно читаю о вас в газетной колонке Херба Кина.

— Забавно, Ник, — процедил Толкотт.

— Капитан, а чем занимается здесь человек столь высокого ранга? — Моран знал, как быть дипломатичным, и он преуспевал в этом больше, чем Карран.

Толкотт сложил руки на груди и в точности как главнокомандующий обвёл комнату глазами.

— Наблюдаю, — ответил он до смерти серьёзно.

Гас Моран усмехнулся, Ник Карран тоже еле удержался от того, чтобы не рассмеяться в полный голос. Уокер сердито посмотрел на него. Его взгляд красноречиво говорил: не обливай грязью злопамятных людей.

Коронёр вытащил из печени Джона Боза что-то, похожее на большой термометр для мяса. Эта штука вылезла из трупа, издав отвратительный чмокающий звук.

— Время смерти? — спросил Уокер.

Коронёр посмотрел на шкалу.

— Девяносто два градуса. Он немного остыл… ну, скажем, часов шесть. — Он взглянул на часы. — В общем, считаю, что смерть произошла около четырёх утра, плюс-минус…

Группа предварительного осмотра распаковывала небольшой электронный аппарат. Он был похож на вакуумный очиститель с лампочкой, испускавшей тонкие лучи зелёного света. Это было новое устройство, над которым суетился весь департамент полиции Сан-Франциско, — лазерный сканер, способный обнаружить любые следы присутствия человеческого существа в комнате: отпечатки пальцев, капли крови, волосы или кусочки кожи.

— Так что случилось? — потребовал отчёта Толкотт.

— Около часа назад пришла прислуга и обнаружила тело, — ответил Уокер. — Служанка ни жива ни мертва.

— Замечательно начинать с этого день, — заметил парень из коронерской компании.

Лазерный сканер был готов к работе.

— Кто-нибудь, задёрните занавески, пожалуйста, — попросил сотрудник оперативной бригады.

Один из копов задёрнул тяжёлые портьеры, и комната погрузилась во тьму. Считыватель сканера вспыхнул нездоровым зелёным светом, и этот луч, отражаясь от зеркального потолка, скакал по лицам полицейских, окрашивая их в кладбищенский серый цвет.

— Так, может, прислуга и прикончила его, — предположил Гас.

— Ей пятьдесят четыре года и весит она двести сорок фунтов[2].

— На трупе никаких синяков, — проинформировал коронёр.

— Значит, это не прислуга, — невозмутимо продолжал Гас. — Она должна была бы быть полегче.

— Боз ушёл из клуба вчера около полуночи, — сообщил Андруз. — После никто его не видел. Не видел живым, по крайней мере.

— Он покинул клуб в одиночестве? — спросил Карран.

— С подружкой, — ответил Харриган.

— Нет, — сказал Моран, — этой пятьдесят, к тому же вес… двести сорок фу… Я так думаю…

Ник посмотрел на труп.

— Чем это его?

— Ножом для колки льда, — ответил Харриган, протягивая Каррану чистый снаружи пластиковый пакетик для вещдоков. В нём, как в кровавой ванне, лежал острый нож.

— Очень персональное оружие. Ударить можно только с близкого расстояния. Ты уже принюхивался к нему, исползал его вдоль и поперёк. Как много ранений?

— Около дюжины, — ответил коронёр. — Три или четыре поверхностных и ещё восемь или около того — любое из них могло его прикончить. Привязанный таким образом, он должен был истечь кровью и умереть в течение нескольких минут. С дюжиной колотых ран он напоминал дьявольское решето. Как дуршлаг, Ник, прости Господи.

— Где вы это обнаружили, этот нож? — спросил Ник Карран.

— В целости и сохранности лежал на кофейном столике в гостиной.

Лазер обнаружил что-то на постели: мокрые пятна, похожие на тёмные подтёки.

— Это можно обнаружить на всей поверхности простыни, — сообщил оперативник. — Этой дряни здесь с пол галлона[3].

— Очень впечатляюще, — произнёс Ник.

— Он кончил перед тем, как его кончили, — заметил Гас Моран.

— Кончил и издох в тот же момент, — хихикая продолжил Харриган.

— Хватит! — строго прервал их Толкотт. — Джентльмены, это очень личное. Мистер Боз вносил огромные средства в предвыборную кампанию мэра. Он был председателем правления Дворца изящных искусств…

Гас нахмурился:

— Я-то думал, что он был звездой рок-н-ролла.

— Он был бывшей звездой рок-н-ролла. Он уже отошёл от этих дел, — пояснил Уокер

— В Сан-Франциско, Гас, рок-н-ролл тоже считается искусством, — съехидничал Ник.

— Господин Боз был человеком, сознающим свой гражданский долг, он был очень уважаемой, респектабельной звездой рок-н-ролла, — назидательно произнёс Толкотт.

И это было правдой, несмотря на существовавший в Филлморе бозовский клуб. Когда-то этот район служил пристанищем серьёзному джазу и рок-н-роллу. Сейчас он стал местом обитания яппи — с весьма унылыми, но в то же время очень престижными клубами, ресторанами с дорогой моментальной кухней и расположенными в нём тенденциозными лавчонками.

Все полицейские подумали о том, что труп на кровати ну никак не тянул на «господина», даже если и отбросить в сторону «чувство гражданского долга» и «уважаемый».

— А что это такое? — заинтересовался Гас, всматриваясь в кучку белого порошка на зеркале столика, граничащего с кроватью.

— Чёрт возьми! — пробормотал Карран, — Без проверки я сказал бы, что это похоже на преисполненный гражданским долгом и очень уважаемый кокаин. Я имею в виду, так кажется мне. Я могу ошибаться…

Толкотт отказался от такой подачки. Он выговорил беспристрастно, хладнокровно, без ошибочного холода в голосе:

— Слушай сюда, Карран. Мне это очень дорого обойдётся. А посему — никаких ошибок.

Слово «ошибки» в лексиконе Толкотта обозначало не столько огрехи в полицейской работе, сколько просчёты, могущие быть опасными в политическом отношении для всего департамента и лично его шефа.

— Слышал, Гас, — предупредил Ник, — чтобы не было никаких ошибок.

— Будем стараться, — отреагировал Моран. — Что ещё с человека можно взять? Ведь так?

— Верно. Итак, кто подружка?

— Её имя Кэтрин Трамелл, проживает на Дивизадеро, дом двадцать два — тридцать пять.

— Ещё один приятный райончик, — заметил Моран.

— Таким образом, нам открывается возможность совершить увлекательное путешествие по заливу с осмотром местного Багдада. У-ух, виноват. Забылся. Больше не буду так говорить.

— Смотри, Гас, — пригрозил Карран, направляясь к дверям.

Уже на ступенях, вдали от чужих ушей, Гас Моран сказал:

— Толкотт уже на ногах!.. Да в такую рань!.. Обычно он не кажет носа, пока не досмотрит восемнадцатый сон.

— Угу, — согласился Карран. — Джонни Боз и наш мэр, должно быть, тесно связаны.

— Ник!

Они обернулись и увидели на верху лестницы лейтенанта Уокера.

— Какие проблемы, Фил? — поинтересовался Карран. — Мы должны попросить прощения? Или что?

— Вам назначено на три часа. Вы обязаны появиться в это время.

— Забудь, Фил. Я не прав, но разве мы уже поймали убийцу? Ты хочешь, чтобы я занялся расследованием преступления, или предпочитаешь, чтобы я встречался с этими проклятыми психоаналитиками из департамента?

— Встреча состоится, расследование — тоже. Но сделай доброе для нас всех дело — смени позу.

Карран осклабился!

— Как насчёт двух, а не трёх?

— Ник, если ты хочешь сохранить работу, приедешь на встречу в три часа. Усёк?

— Ага. О’кей, всё понял.

— Мне уже лучше, — сказал Фил Уокер. — Надеюсь, и тебе полегчает.

— Чёрт возьми, Ник, — произнёс Гас, — у тебя дар — куда бы мы не двигались, ты всегда захватываешь с собой весёлый солнечный свет.

— Ты прав. Двинем-ка в сторону Дивизадеро.

Глава вторая

Если вы проедете по всей длине одной из самых протяжённых улиц, пересекающих Сан-Франциско с севера на юг, то вам повстречаются почти все возможные виды районов — полный спектр — от супербогатых поместий до грязных и жалких лачуг. Тму-Таракань в этом смысле более предпочтительна, нежели Дивизадеро. В одном конце, внизу, у самой поверхности воды вы повстречаете разных бездельников, пьяниц и наркоманов. Наверху, на холмах, в кварталах начиная с двух тысяч двухсотого, живут богатейшие люди Сан-Франциско.

Дом двадцать два — тридцать пять по Дивизадеро был достоен своих соседних собратьев — более крупный, чем городской дом, с тем же запахом денег, который так и витал в последнем пристанище Джонни Боза.

Ни для одного из двух полицейских не было неожиданным то, что они были встречены прислугой, и они не были бы удивлены, если бы та направила их к заднему входу, которым пользуются разносчики и домашние. Горничная была узкоглазой и, более чем наверняка, нелегальной иммигранткой; она узнала власти в лицо сразу, как только их увидела. И она не выглядела осчастливленной.

Они вытащили свои значки:

— Я — детектив Карран, это — детектив Моран. Мы из департамента полиции Сан-Франциско.

На лице горничной вспыхнуло выражение страха.

— Полиция, — утешительно пояснил Моран. — Полиция, а не La Migra[4].

Горничную, похоже, это успокоило не полностью.

— Да, — произнесла она. — Входите.

Прислуга провела их в дом и оставила в гостиной одних.

Это была величественная, элегантная комната с высокими сводчатыми окнами, выходящими на восток в сторону голубой долины Сан-Франциско-Бея. Карран и Моран были впечатлёны — убийцы нечасто допускают копов в свои столь шикарные норы.

На правой стене висела картина, и Гас Моран, приблизившись, исследовал её с видом знатока.

— Разве это не привлекательно, — начал он, — у Боза Пикассо и у Трамелл тоже. Его и её Пикассо.

— Я и не подозревал, что ты знаешь, кто такой Пикассо, Гас. Не предполагал, что сможешь отличить его картину от полотен других живописцев.

— Это просто, — с усмешкой рассказал Моран. — Надо только знать, чего искать. Как, например, большую подпись. Смотри: здесь внизу в углу написано: «Пикассо», и это ясно как день. Это посмертное разоблачение.

— Но его картина кисти Пикассо больше, чем её, — заметил Ник.

— Говорят, это не имеет значения, — пояснил молодой женский голос.

Моран с Карраном обернулись. В шаге от лестницы стояла прелестная блондинка, чьи чистые голубые глаза были широко расставлены. Её скулы вызвали бы зависть у любой манекенщицы. Она была одета в вышитый чёрным и золотым цветами жакет, плотно облегающие чёрные джинсы и чёрные ковбойские ботинки. Она походила на тот тип женщин, на которых мог положить свою лапу рок-звезда.

— Мы просим прощения за беспокойство, — начал Карран, — но нам бы хотелось задать вам несколько…

— Вы могли бы покороче? — хладнокровно прервала она. Если она и была испугана появлением полицейских, то очень уж хорошо скрывала свой страх.

— Убийство, — продолжил Ник.

Женщина кивнула самой себе, будто Карран только подтвердил что-то, в чём она уже была наполовину уверена.

— Что вы желаете?

— Когда вы в последний раз виделись с Джонни Бозом? — спросил Гас.

— Он мёртв?

— А почему вы так думаете? — Гас не сводил глаз с её лица с тех пор, как она появилась в комнате.

— Ну, иначе вы вряд ли пришли бы сюда, не так ли?

«Счёт один — ноль в пользу этой малышки», — подумал Ник Карран.

— Где вы были прошлой ночью? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Думаю, вам нужна Кэтрин, а не я.

— Разве вы не…

Ник Карран прервал своего напарника:

— А вы кто?

— Я — Рокси.

— Вы живёте здесь? Вы проживаете с Кэтрин Тра-мелл?

— Угу. Я здесь живу. Я её… Я её подруга.

— Это хорошо — иметь друзей, — похвалил Гас.

— И где же мы можем найти вашу подругу, Рокси?

Она ответила не сразу, но посмотрела на них. Карран с Мораном почти видели, как происходит её мыслительный процесс, как она просчитывает свой следующий шаг, раздумывая, как лучше защитить себя и свою «подругу». Над Рокси почти витал дух непогрешимости. Она, видно, принадлежала к тем людям, которые всячески стараются оставить полицию на голодном информационном пайке. Она молчала из принципа.

— Ну, так что, собираетесь говорить? — спросил Гас. — Или раздумываете, как самой же себе сделать хуже?

Рокси сопротивлялась ещё некоторое время, но затем сдалась:

— Она на пляже. У неё домик на Стинсон-Бич.

— Стинсон-Бич слишком большое место, — заметил Ник. — Не могли бы вы сказать несколько определённее?

— Сидрифт, — ответила Рокси. — Сидрифт, дом четырнадцать ноль два.

— Ну вот, это было не так сложно. Ну, ведь правда? — сказал Ник. Оба копа собрались уходить.

— Вы только зря потеряете время, — решительно окликнула их она. — Кэтрин не убивала его.

— Я и не говорил, что она его убила, — парировал Ник. — Но, может быть, она подбросит нам идею, кто это сделал. Конечно, если это были не вы.

Рокси встряхнула головой и расплылась в усмешке:

— Не считаете ли вы, что вам пора уходить? До Стинсона неблизкий путь.

— Ага, — согласился Гас, — но и погода сегодня располагает к небольшим путешествиям.

Гас был прав. День располагал к поездкам, а поездка в Стинсон сопровождалась многочисленными ландшафтами и прекрасными видами: Голден-Гейт-Бридж, затем через Саусалито по сто первому хайвею на хайвей номер один — знаменитую дорогу, проходящую по берегу в тесных объятиях скал, которая изгибалась и вела на север.

Городок Стинсон-Бич ничего особенного из себя не представлял. Пара бакалейных лавок, парочка баров, несколько обслуживающих туристов магазинчиков по продаже самопальных сувениров.

Население его представляло из себя весёлую комбинацию богачей, имеющих пляжные домики, наподобие тех, что в Малибу, некоторых хиппующих типов, свято хранящих свои ценности, воспоминания которых слегка одурманены шестидесятыми, и простого рабочего класса, родившегося и выросшего здесь, но менее других групп приспособленного к здешней жизни.

Кэтрин Трамелл, судя по всему, была одной их тех, кто использовал Стинсон в качестве своеобразной площадки для игр. Её дом находился вдалеке от первого хайвея. Он несколько рискованно выдавался над водами океана, предоставляя импозантные, будто с театрального балкона, виды на пляж и Тихий океан.

На стоянке перед домом были припаркованы два «лотуса-эспритса». Один был житейского чёрного, а другой житейского белого цвета, словно их владельцы не хотели привлекать к себе внимание, даже если и сидели за рулём двух наиболее экзотичных автомобилей.

Гас Моран бросил взгляд на машины и усмехнулся.

— Следует, — произнёс он.

— Что следует?

— После картин Пикассо у него и у неё, два «лотуса», опять же его и её, это следующий логический шаг.

— Может быть, это её и её.

— Вполне возможно. В любом случае, в конце концов, приятно увидеть, что кто-то имеет более скоростную машину, чем твоя.

— Более дорогую, быть может, — ответил Ник, — но уж никак не более быструю.

Они говорили не об их немаркированном полицейском автомобиле, а о личной машине Ника, на которой он ездил в свободное от службы время, — пятилитровом «мустанге».

Входная дверь дома была огромна и величественна. Посреди неё находились две стеклянные панели, незанавешенные шторками. Занавешенная дверь или нет, но право на частную жизнь должно соблюдаться. Во всяком случае, до тех пор, пока вы, как и Ник, не наплюёте на закон и не заглянете внутрь.

Первый этаж дома замечательно просматривался, и он мог увидеть через стёкла входной двери всё, вплоть до террасы, возвышавшейся над пляжем как подвесной сад. Там, спиной к Нику и глядя на море, восседала женщина.

— Что-нибудь видишь? — поинтересовался Моран.

— Просто гляжу по сторонам, — ответил Ник и пошёл вперёд.

Женщина на террасе, казалось, была настолько же удивлена, настолько же привлекательна, как и её подруга, Рокси. Она окинула долгим взглядом Ника и отвернулась. Её скоротечное любопытство было удовлетворено, и, судя по всему, вид гулявших вдалеке волн она находила более интересным. Её голубые глаза выбили его из колеи. Они были широко открытыми, но и знающими, и они, словно солнечные лучи, скользнули по его лицу, в то же время внимательно изучая его.

Как и Рокси, она была блондинкой, и, к тому же прелестной. Но там, где Рокси слишком походила на модель, Кэтрин Трамелл поражала менее ярко выраженной, но классической красотой. Её лицо напоминало те, что так гордо взирают на мир с портретов работы восемнадцатого века, — лицо высокопоставленной женщины, аристократки. И ещё: за этой наружностью патрицианки скрывался утончённый подтекст, призрачная чувственность.

— Мисс Трамелл? Я детектив…

— Я знаю, кто вы, — спокойно прервала женщина. Ей не хотелось встречаться с ним взглядами. Она смотрела на воду, будто черпая из её буйства хладнокровие.

— Как он умер?

— Он был убит, — ответил Гас.

— Само собой. Как именно он был…

Ник быстро прервал её:

— Ножом для колки льда.

Она на мгновение прикрыла глаза, будто представляя Джонни Боза, окровавленного, жестоко убитого, и затем тонко улыбнулась — странной, безжалостной, самодовольной улыбкой. Эта улыбка, или это лицо, охладила Гаса, и он взглянул на своего напарниками его поднятые брови сигналили: чокнутая.

Ник проигнорировал невысказанное вслух мнение своего партнёра:

— Как долго вы жили с ним?

— Я не жила с ним. Я трахалась с ним.

Сейчас она напоминала маленькую девочку, произносящую запретные слова, чтобы шокировать своих стариков.

Гас был непоколебим:

— Ну, так и кто же вы? Про[5]?

Наконец, она обернулась к нему полным лицом, на её пухлых губках блуждала всё та же улыбка:

— Нет. Я — любительница.

— Как долго вас связывали с ним сексуальные отношения?

Она легонько повела плечами:

— Год… полтора года.

— Были ли вы с ним прошлым вечером? — спросил Ник.

— Да.

— Вы поехали с ним домой?

— Нет.

— Но вы видели его?

— Я уже ответила вам.

— Где? Когда?

Кэтрин Трамелл вздохнула, будто вопросы Ника были слишком грубы, слишком общи, чтобы беспокоиться и отвечать на них.

— Мы выпили в клубе. Ушли оттуда вместе. Я приехала сюда. Он поехал домой. — Она пожала плечами, давая языком жестов понять: вот и вся история.

— Был ли с вами кто-нибудь прошлой ночью?

— Нет. Прошлой ночью я была не в настроений.

Ник уже давно вывел для себя, что он не должен обращать внимание на мисс Кэтрин Трамелл, а должен думать о Джонни Бозе или интересах шефа полиции в этом преступлении, факте, что человек был зверски убит. Кэтрин Трамелл считала всё это всего лишь нарушением этикета.

— Разрешите спросить, мисс Трамелл. Вы жалеете, что он умер?

Кэтрин посмотрела на него, её голубые глаза облизали его, как волны внизу облизывают берег.

— Да. Мне нравилось трахаться с ним, — ответила она и вновь уставилась на воду.

— И этот парень, Боз… — начал Гас Мрран.

Она оборвала его, подняв руку вверх, как регулировщик, останавливающий движение.

— Я, действительно, больше не хочу с вами разговаривать.

Гасу Морану с трудом удалось укротить свой нрав, но отношение Кэтрин Трамелл начинало действовать на него, как и на его напарника.

— Послушайте, леди, мы можем продолжить в другом месте, если вы предпочитаете игры с такими правилами.

Она была непоколебима:

— Зачитайте мне мои права и арестуйте меня. Тогда я отправлюсь с вами.

Это не было вызовом, это была констатация факта. У Ника создалось впечатление, что Кэтрин Трамелл сможет каким-нибудь сверхъестественным способом отвертеться от них, если они и возьмут её с собой.

— Мисс Трамелл…

— Арестуйте меня, следуйте по уставу, иначе…

— Иначе? — возмущённо переспросил Гас. — Никаких «иначе» не существует и в помине.

— Иначе, — упорствовала Кэтрин Трамелл, — убирайтесь отсюда к чёртовой матери! — Женщина вновь обратила на них взор своих голубых глаз… — Пожалуйста, — тихо добавила она.

В департаменте полиции Сан-Франциско было полно копов, считавших, что Карран и Моран склонны действовать импульсивно, вне зависимости от ситуации, и делают это неправильно. Но даже Ник с Гасом не смогли бы оправдать арест Кэтрин Трамелл. У них не было ничего, ни доказательств, прямых или косвенных, ни возможных мотивов. Она была такой загадкой для этих двух полицейских, что у них не было даже подозрений.

Поэтому они последовали тому, что она советовала им. Они убрались из её дома к чёртовой матери.

Они проехали миль пятнадцать назад, в сторону города, пока один из них не заговорил.

— Прелестная девочка.

Это сказал Гас.

Глава третья

Ник почти успевал на назначенное на три часа рандеву. Гас во всю скорость гнал немаркированный полицейский автомобиль по сто первому хайвею, как маньяк, пронёсся по Голден-Бридж, проклиная водителей, создавших затор на мосту со стороны Марина, и обычную полуденную «пробку» в Президио.

Как бы то ни было, хоть дорога от Стинсон-Бич до Главного управления полиции неблизка, часы показывали лишь четверть четвёртого, когда Ник рывком распахнул дверь кабинета Бет Гарнер, штатного психиатра полиции Сан-Франциско.

— Виноват, Бет, — ворвавшись в её офис, извинился Ник. — Мне незапланированно пришлось прокатиться до самого Стинсона.

Карран выглядел более расстроенным своим опозданием на встречу, нежели доктор. Бет Гарнер была привлекательной молодой женщиной тридцати лет с двухлетним стажем работы в должности. Ник Карран был её давним другом — как в качестве клиента, так и накоротке, в качестве любовника. Связь с полицейским детективом — даже если не принимать во внимание то, что он является её пациентом — было крупным нарушением правил полицейского департамента и профессиональной этики. Но хотя Карран и обладал ярко выраженным магнетизмом, квинтэссенция полицейского была столь привлекательна, что ставила работу в полиции на первое место.

Она была искренне рада увидеться с ним:

— Как ты, Ник?

Карран достаточно знал о психиатрии и психиатрах, чтобы понять, что когда те спрашивают «как ты?», то интересуются не только и не столько твоим здоровьем.

— Провокационный вопрос, Бет. Всё прекрасно.

— Прекрасно?

— Ну, давай, Бет. Ты знаешь, что у меня всё великолепно. Чёрт возьми, как долго я буду вынужден всё это терпеть?

— Так долго, как скажет «Ай-Эй» — Внутренняя служба, — холодно ответила Бет. Она раздражала Каррана. Это немного отличалось от реакции других колов, бывших под её наблюдением. Где-то в глубине души у каждого полицейского таилось зерно сомнения в отношении психиатрии. Как-то это было немужественно — встречаться с психоаналитиком. Унизительно. Ежедневно городские полицейские подавали рапорты о всём происшедшим с ними на улицах Сан-Франциско в Главное управление, где за ними потом наблюдали, пока не отправляли в госпиталь в Нэпу. Или иной раз копы слышали, что кто-либо из их коллег направлен на «психиатрическое обследование». А в чём заключается разница между копом, находящимся под психиатрическим контролем, и каким-нибудь наркоманом, дёргающимся на Маркет-стрит и вопящим, что он Иисус Христос?

— Это дерьмо собачье! — вспыхнул Карран. — Я это знаю. И ты это знаешь. Всё происходящее меня сильно утомляет.

Бет Гарнер понимающе улыбнулась. Это так похоже на действия копа — завуалировать нормальными фразами то, что ему не по нраву, или то, чего он даже боится.

— Почему бы тебе не присесть? Поговорим — это ещё пока никому не вредило.

Карран сел и сложил руки на груди.

— Это дерьмо собачье, — снова заявил он.

— Да, возможно что и так. Но чем скорее мы пройдём через эти занятия, тем быстрее они окажутся у тебя за спиной, тем быстрее ты о них сможешь забыть. Ты, как и я, знаешь, что не мною это установлено, все эти правила.

— Правила тоже дерьмовые, — декларировал Карран.

— Вовсе не обязательно.

— На что ты намекаешь?

— Будут у тебя какие-либо внешние проявления или нет, Ник, но ты должен перенести последствия травмы, полученной в результате… того происшествия.

— Бог мой! Происшествие! Какого чёрта ты не называешь всё своими именами? Убийства. Смерти. Убиты двое бедных, беззащитных туристов в теннисках от «Фишерман Воф». Погибли сторонние наблюдатели, вставшие на пути пуль, выпущенных из девятимиллиметрового автоматического револьвера, который, так уж случилось, находился в руках вполне определённого детектива из департамента полиции Сан-Франциско. И ты ещё смеешь что-то говорить о травме?! Никогда не упоминай про мою травму! Какую травму получили эти бедняги, застреленные копом? Вот это я называю травмой.

— Итак, ты чувствуешь себя виновным?

— Бога ради, Бет, а кто не испытывал бы на моём месте этого чувства?

— Что ж, это вполне здоровое чувство.

— О, пожалуйста…

Бет Гарнер сделала некоторые пометки в личном деле Ника, в открытую лежавшем на её столе. Она делала записи мелким, чистым, аккуратным почерком.

— Итак… Как дела? — спросила она. — В повседневной жизни? Есть ли проблемы со сном, или что-нибудь типа того?

— Дела идут отлично, Я говорил тебе… дела идут так хорошо, как…

— Как?

— Как только они могут идти, когда у тебя такая работа, как у меня, и департамент всё время тебя сдерживает, намекая, что ты — полный кретин.

— Теперь можешь поверить, что это не так. Это я тебе говорю. Ты ведь мне доверяешь?

— Да, — спокойно ответил Карран.

И он говорил правду. Не потому, что она была психоаналитиком с белым воротничком, но потому что кроме всего прочего и перво-наперво она была его другом.

— А что в личной жизни? Есть ли тут о чём доложить? Хочешь ли о чем-нибудь рассказать мне?

— Моя личная жизнь… О, наверное, ты имеешь в виду мою сексуальную жизнь? Что ж, в этом смысле у меня всё в норме. — Он сделал паузу и улыбнулся. В действительности, не было смысла лгать ей. — Моя половая жизнь, по правде, находится в глубоком дерьме с того самого момента, как я перестал видеться с тобой. Перестал встречаться с тобой вне твоих профессиональных обязанностей. — Он поднял руку и показал ей раскрытую ладонь. — Видишь, у меня уже мозоли стали появляться.

— Это ведь что-то юношеское, Ник? Правда?

— Я думаю, да. Извини, Бет.

— Пьёшь? Ты воздерживаешься от алкоголя?

— Вот уже три месяца, — ответил он. — Для человека с потребностями в выпивке крепостью не менее «Джека Даньелза» три месяца без рюмки — это настоящее событие.

— Наркотиками балуешься?

— Нет.

— Кокаин?

— Никакого кокаина, — многозначительно ответил Карран. — Бет, я работаю без задних ног. Я не пью, я даже больше не курю.

Она улыбнулась. Человек, бросивший курить при такой сумасшедшей работе, показывает чудеса самообладания.

— Как это, не куришь?

— С этим тоже покончено, — коротко пояснил Ник. Он находился здесь уже более пятнадцати минут, и им овладевали нервы. Ему жутко хотелось уйти отсюда, вернуться на улицу и отыскать того, кто зарезал Джонни Боза. Его работа была столь же сильнодействующа, сколь и любой наркотик. — Теперь, Бет, не будешь ли ты так любезна сообщить Внутренней службе, что я в форме? Это я, не больше не меньше, здоровый, полностью готовый полицейский. Так что дай мне возможность свалить отсюда к дьяволу.

Бет Гарнер сделала паузу перед ответом. Удовлетворить его просьбу — значит, никогда больше его не увидеть, даже по работе. Она не могла больше рекомендовать ему посещение психиатра. Ей казалось, что Ник представляет из себя именно то, что только что он сказал: нормальный полицейский детектив с грязной работой, которую кому-то всё равно надо выполнять — вот так, если, конечно, на свете существует «нормальный» детектив по расследованию убийств.

— Я напишу доклад для Внутренней службы…

— И…

— Я дам им понять, что средний, здоровый, полностью замороченный, готовый полицейский… Как это тебе?

Карран тепло улыбнулся:

— Спасибо, Бет.

Он направился к дверям её офиса.

— Я теряю тебя, Ник, — произнесла Бет Гарнер.

Она говорила тихо, до такой степени тихо, что, может быть, он и не слышал её слов.

Ник всё ещё не выполнил своих бюрократических обязанностей. После того как закончилась его встреча с Бет Гарнер, он направил свои стопы на четыре пролёта ниже — из спокойствия Главного управления по работе с персоналом департамента полиции Сан-Франциско в шумный хаос детективного бюро. Там царило обычное тихое сумасшествие, порождаемое трезвонящими телефонами, стучащими пишущими машинками и мощными полицейскими, оскорбляющими подозреваемых и друг друга. Контроль над ростом преступности в городе, в котором всякое возможно, таком, как Сан-Франциско, — это не занятие для тех, кто любит спокойную рабочую обстановку. В действительности, Ник Карран получал удовольствие от подконтрольной анархии бюро; он пристрастился к беспорядку и суматохе, будто это было для него естественной средой обитания. Сегодня, однако, неразбериха вокруг была удручающей, отражающей испытываемые им волнения: убийство Джонни Боза, очевидная страсть Бет Гарнер, тонкая усмешка Кэтрин Трамелл, её умные глаза.

Гас Моран приветствовал его с ещё более нежеланными новостями. Старый детектив выглядел очень уставшим, когда появился Ник.

— Толкотт сидит в офисе у Уокера.

— Великолепно.

— До сих пор, предполагаю, наблюдает. Видно, утренних наблюдений ему недостаточно.

— Придурок он наблюдающий!

— Как идут дела с хорошенькой леди-доктором?

— Она скучала по мне.

Гас открыл дверь уокерского офиса:

— Это хорошо, когда она сама цепляется. Это — на всю жизнь.

Толпа в офисе главы отдела по расследованию убийств была немного меньше сборища копов этим утром в спальне Джонни Боза. Харриган и Андруз просидели весь день на телефонах, разыскивая подноготную информацию о Бозе, его делах, его друзьях, его врагах. Кроме того, они сличали данные о месте преступления и ожидали Морана с Карраном, чтобы и те смогли выложить всё, что успели откопать.

Уокер выглядел нервным и возбуждённым, раздражённым ожиданием двух детективов. И хотя, если уж на то пошло, он сам настоял на встрече Каррана с Гарнер, начальник Ника с трудом мог простить тому его небольшое опоздание. Толкотт же нисколько не убавил той спеси, что он продемонстрировал в восемь утра.

Гас с Ником ещё не успели закрыть за собой дверь, как Уокер выскочил из своего кресла:

— Прекрасно! Начинаем.

Харриган, будто эти слова подключили его к сети, начал чтение своих записей:

— Шестнадцать проникающих колотых ранений в грудь и шею. Никаких чётких отпечатков, никаких следов взлома, ничто не пропало.

— Другими словами, — сказал Моран, ныряя в кресло, — ничего нет.

— Дай закончить человеку, — произнёс Карран. Он наливал две чашки кофе из кофеварки, стоявшей на столике невдалеке от окна. Затем в одну из них он налил обезжиренных сливок и добавил сахар — как раз столько, сколько любит Гас.

— Я ценю это, Ник, — высказал Харриган с сарказмом. — Действительно, ценю. — Он не для того работал весь этот проклятый день, чтобы ему оказывала покровительство парочка копов.

— Всегда рад, офицер, — ответил Ник. Он поставил чашку с кофе перед Гасом и сделал глоток из своей.

— На ноже для колки льда не было обнаружено ни единого отпечатка, — продолжал Андруз за своего коллегу, как будто тот составлял с ним единую команду борцов. — Так что престулление относится к группе «Ка-дэ»…

— Ка-дэ? — переспросил Толкотт.

— Кусок дерьма, — перевёл Гас. И после некоторых раздумий добавил: — Капитан.

— Ножичек для колки льда как раз такой, какой можно приобрести в доброй тысяче магазинов — в торговом центре, скобяных лавках, шопах типа «Остановись и отоварься» и даже у Андронико. Можно отрядить на поиски пять тысяч «фараонов» и всё равно концов никогда не сыскать.

— А что насчёт шарфа? — спросил Карран.

— Дорогой. «Гермес», стоит шесть сотен зелёненьких.

Харриган в удивлении наклонил голову.

— Шесть сотен баков за один шарфик. Кто это так разбрасывается деньгами?

— Богатые люди, — ответил Гас.

— Ага, я понимаю. Но шесть сотен за шарф? За этот кусочек шёлка?

— Харриган, — произнёс Уокер тоном, приказывающим прекратить прения.

— Я связался с «Гермесом» — есть тут один их офис на Юнион-сквсйр. Они продают по восемь-десять штук в неделю только здесь, в нашем городе. В Мэрин есть ещё парочка магазинов, которые их также обслуживают, существует ещё один «Гермес» в Сан-Рафаэле, там тоже — по восемь-десять штук. Под Рождество продаётся ещё больше, сказали они. В общем, как сообщили в «Гермесе», за год по всему миру расходится около двадцати тысяч их изделий. А это двенадцать миллионов баков в год. За шарфики. Вот таким образом.

— Мы могли бы сконцентрироваться на поисках шарфов, проданных в районе залива, — сказал Уокер. — Это не невозможно. Если она купила его в… мать твою, Гонконге, или Париже, или ещё где-то в том же духе, то мы можем даже Бога не молить о том, чтобы отследить судьбу шарфа.

— Она? — переспросил Моран. — Почему вы считаете, что это была она?

— Есть ли доказательства, что он занимался сексом с мужчинами? — адресовал вопрос Харригану и Андрузу Уокер.

Оба детектива отрицательно замотали головами:

— Не-а.

— Это была она, Гас.

— Ага, — подтвердил Андруз. — Биологический анализ показал, что у нас нет оснований предполагать, что он интересовался парнями.

— Никаких мальчиков для Боза, — вывел Гас.

— Расскажите нам о нём, — попросил Карран.

— Порошок был кокаином, Ник…

Карран обменялся с Толкотт взглядами, скрестившимися наподобие мечей.

— …высокого качества, высокого содержания. Это дерьмо много чище любого из тех партий, что люди из отдела по борьбе с наркотиками встречают на улицах. Большая часть компонентов соответствует низкосодержащему крэку. Судя по всему, обнаруженный кокаин относится к так называемому «высококачественному порошку восьмидесятых — эпохе Рейгана».

— Некоторые люди так старомодны, — вставил Моран. — Та-а-а-ак старомодны.

Все полицейские, включая Уокер, но исключая Толкотт, расхохотались. Последним тенденциозным проявлением вкуса Гасом Мораном была покупка выходного костюма, и случилось это в 1974 году. Он до сих пор ко всеобщему смущению время от времени надевал его.

— Ага, — продолжил Андруз, — он втягивал его. Были обнаружены следы частиц кокаина на его губах и пенисе…

— Он что и членом его втягивал? — вмешался Моран.

Андруз усмехнулся:

— Ну тебя, Гас, дай закончить. Боз оставил после себя около пяти миллионов долларов, наследников нет. Криминального за ним ничего не числится, за исключением поданной на него и его группу жалобы о погроме, устроенном в 1969 году в гостиничном номере. Он выплатил штраф, заплатил отходные за убытки и был выпущен на свободу.

— То есть нам известно, что он увлекался кокаином, — резюмировал Харриган, — был без ума от девочек и рок-н-ролла.

Ник Карран сделал ещё один маленький глоток кофе и спросил:

— Он и от мэра был без ума? Так?

Толкотт одарил его одним из своих взглядов, от которых могла бы расплавиться сталь.

— О’кей, — ответил Уокер, — так что насчёт девочек?

— Было их несколько, все так или иначе проходили через его клуб. Его подруга, его возлюбленная, его малышка, его женщина, его любовница — во всех этих ролях Кэтрин Трамелл.

Толкотт воспрянул духом:

— Она проходит по делу? Её подозреваете?

— Ник? — спросил Уокер.

Карран пожал плечами и отхлебнул кофе.

— Гас?

— Мне пришлось согласиться с мнением моего коллеги о причастности к расследуемому делу мисс Трамелл.

— Ладно, — сказал Уокер, — тогда дайте мне высказать своё мнение. Она — подозреваемая.

Каждый из присутствующих был премного удивлён таким поворотом дел, и Толкотт подпрыгнул на кресле, будто его тряхануло током:

— На каком основании?

У Уокера, оказалось, существовали свои собственные заметки:

— Кэтрин Трамелл. Тридцать лет. Приводов нет, судима не была, Magna сum laude[6], - Беркли, 1983 год. Специализация на двух предметах — литература и психология. Дочь Марвина и Элейн Трамелл.

— Ну, это мы могли и в справочнике «Кто есть кто» прочитать, — произнёс Толкотт.

— А почему она должна быть в «Кто есть кто»? — наивным тоном спросил Карран. — Она — проворный книжный червь. Поступила в Беркли… Так, за ради Бога! Очень хорошая государственная школа. Не из тех элитных колледжей, что внизу, в Пало-Альто, — Толкотт, злой на самого себя, сделал попытку спрятать перстень Стэнфордского университета, надетый на пальце правой руки.

— Она не самая спокойная женщина, — сказал Уокер. — Я знаю, уже встречался с ней.

— Она никак не упоминала, что является сиротой?

— У-у-у, как это печально, — посочувствовал Гас. — Дайте-ка вспомнить. Да, действительно, намекала.

Уокер вернулся к своим записям:

— Кэтрин Трамелл. Единственная наследница вышеупомянутых Марвина и Элейн Трамелл, которые в 1979-м году погибли в результате несчастного случая, имевшего место в Тихом океане. Маленькая Кэтрин, которой в то время было восемнадцать лет, стала единственной наследницей… ста десяти миллионов долларов.

— Да вы что?! — выдавил Харриган.

Цифра, казалось, на мгновение материализовалась и повисла в воздухе комнаты.

Ник встряхнул головой, будто пытаясь прочистить мозги:

— Да вы меня надуваете! Сколько она получила?

— Сто десять миллионов долларов, — ещё раз повторил Уокер.

— Для тех из вас, — начал Гас, — кто будет делать самостоятельные подсчёты в домашней обстановке, объясняю, это такая циферка — одиннадцать, а за ней ещё семь нулей.

— Не верю ушам своим, — выдавил из себя Толкотт. — Но как можно вносить имя мисс Трамелл в список подозреваемых только на основании её необычайного везения?

— Подождите. Дальше — больше. Она незамужем…

— Я тоже свободен, — встрял Гас. — У вас что-то есть на эту девочку, так поручите мне её защиту. Действительно…

— …но она уже однажды была обручена. С Мануэлем Васкесом.

— Своим садовником? — предположил Харриган.

— Мануэль Васкес? — переспросил Ник. — Подождите-ка секунду… Мы, случайно, говорим не о Мэнни Васкесе?

— О нём самом, — согласился Уокер.

— Теперь вы и меня решили дерьмом вымазать, — обиделся Андруз.

— Эго немыслимо, — решительно произнёс Харриган.

— Кто? Кто это такой? — настойчиво добивался Толкотт.

— Этого не может быть, — сказал Моран.

— Они даже оплатили лицензию… в прекрасном штате под названием Нью-Джерси.

— Да кто? О ком вы? — Толкотт приподнялся над своим креслом как человек, пропустивший мимо ушей всю «соль» анекдота, заставившего остальных изойтись от хохота.

Харриган решил прекратить его страдания:

— Мэнни Васкес, капитан. Вы должны помнить его… Он был боксёром, выступал в среднем весе… Он был блистательным боксёром: великолепные движения, прекрасный правый…

— Вставная челюсть, — подсказал Ник.

— Нет, не помню. — Толкотт выглядел озадаченным.

— Вспомните, капитан. Мэнни Васкес был убит во время боя, прямо на ринге. Это вызвало чертовскую шумиху в… где же это было?

— Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, — посмотрел в свои заметки Уокер. — Случилось это в сентябре 1984-го.

— Мне это начинает нравиться, — признался Ник. — Она получает сотню миллионов баков. Она трахается со спортсменом и рок-н-ролльной звездой. И ещё имеет учёную степень в сфере промывания человеческих мозгов.

— Но ничто из того, что вы сказали, ещё не делает её кандидатом в убийцы Джонни Боза, — запротестовал Толкотт. — Ничто из вышесказанного не доказывает, что у неё была хоть какая-то причина желать его смерти. А частная жизнь гражданина — это его личное дело.

— Особенно в Сан-Франциско, — сказал Гас Моран, особенно ни к кому и не обращаясь.

— Однако я не закончил, — продолжал Уокер.

— О, дайте мне возможность догадаться, попросил Ник. — Она работала в цирке акробаткой? Нет? А как насчёт того, что она и вовсе мужик? Перемена пола? Я прав?

— Ты забыл, что у неё учёная степень в области литературы, Ник. Она — писатель…

— Небось скучный, — заметил Моран.

— А вот и нет. В прошлом году она издала роман. Издала его под псевдонимом. Не желаете ли узнать, о чём он?

— Погоди-ка, — сказал Ник. — Дай мне отгадать…

— Сомневаюсь, что тебе удастся, — кинул Уокер.

— Что ж, она издала роман, — констатировал Толкотт. — Состава преступления в этом нет.

— А я и не говорил, что это подсудно. Но его сюжет, скажем… ну, немного необычен. — Уокер сделал драматическую паузу. — Он об отошедшей от дел рок-н-рол-льской звезде, которую в один прекрасный день прикончила его подружка.

Смех прекратился.

— Я думаю, что было бы неплохо мне провести время с этой книжкой в руках, — сказал Ник.

Позже этой ночью Ник сидел в одиночестве в своей квартире и читал на сон грядущий книгу Кэтрин Вулф «Любовь ранит». Он уже прочитал её краткое содержание на обложке. Там же было фото автора и краткая, в две строчки, биография: «Кэтрин Вулф проживает в Северной Калифорнии, где в настоящий момент работает над своим третьим романом».

Теперь Ник, страница за страницей, листал книгу, пока вдруг не прекратил чтение, отбросил в сторону роман и схватил в руки телефонный аппарат. Он спешно набрал номер Гаса.

Ещё до того как Гас успел высказать ему своё недовольство по поводу позднего звонка. Ник прокричал в трубку: «Страница шестьдесят седьмая, Гас. Ты знаешь, как она прикончила своего любовника? Ножом для колки льда! В постели! И руки его были связаны белым шёлковым шарфиком!!!»

Он повесил трубку в оглушительной тишине.

Глава четвёртая

Следующим утром у всех собравшихся в офисе Уокера было по экземпляру книги Кэтрин Вулф «Любовь ранит». Предыдущей ночью Ник прочёл книгу и не знал теперь, что и подумать. Он немногое знал, да и не пытался знать о литературе. Ему с трудом удавалось прочесть что-нибудь, кроме полицейских отчётов и «Сан-Франциско Кроникл», но и он почувствовал силу написанного и поразился нервирующей своей аккуратностью сцене убийства. Дюжину раз во время ночного чтения он возвращался на страницу, где были напечатаны выходные данные издания. А там чёрным по белому было напечатано то, во что верилось с огромным трудом: книга вышла из печати за полтора года до убийства Джонни Боза. Жизнь — или, если быть точным, — смерть, повторяющая искусство.

В зале заседаний присутствовала вся их честная компания, включая и Толкотта. Кроме того, к ним присоединились Бет Гарнер и пожилой доктор Ламотт. Он не был полицейским врачом, и копы, находившиеся в комнате, как и на любого гражданина, бросали на него осторожные взгляды.

Бет Гарнер взяла на себя честь представить этого человека:

— Доктор Ламотт преподаёт предмет «Патология психопатического поведения» в Стэнфорде. Мне думается, что будет вполне разумным просить его проконсультировать департамент по нашим вопросам. К сожалению, они не входят в сферу моей компетенции.

— Доктор Ламотт, — обратился Толкотт таким тоном, будто уже завёл дело на пожилого эксперта, — позволите задать вам один вопрос?

— Именно для этого я и нахожусь здесь, капитан.

— Есть ли у вас какой-либо практический опыт работы в области судебного права?

Каждый коп, пребывавший в комнате, в уме задался тем же вопросом, но уже в отношении самого Толкотта: «А у тебя он есть?» Уокер пробежал взглядом по их лицам в надежде, что никто не произнесёт крамольной мысли вслух.

— Да. Я член Группы психологической экспертизы при департаменте юстиции, — гордо ответил врач.

— Ага, — удовлетворённо произнёс Толкотт. — Теперь всё в порядке.

«Один — ноль в пользу психоаналитика», подумал Ник.

Уокер взял бразды правления заседанием в свои руки.

— Доктор Гарнер вкратце ввела нас в суть нашего дела. Мы все с нетерпением ждём, что вы можете нам теперь сказать.

— В действительности всё довольно просто, — терпимо, будто выступая перед группой своих студентов, начал Ламотт. — Существует два возможных предположения. Первое: человек, написавший данную книгу, является вашим убийцей, который совершил настоящее злодеяние с выполнением всех описанных действий, тем самым выполнив своеобразный ритуальный обряд.

— Может ли принадлежность к социальному классу, уровень здоровья, популярность или воспитание автора иметь отношение к делу? — спросил Толкотт.

— Сумасшествие не признаёт социальных границ, — улыбнулся Ламотт.

— Второе предположение, доктор? — поинтересовался Уокер.

— Тоже очень простое — и опять-таки отвергающее теорию классов — кто-то, впавший от чтения данной книги в глубокий аффект, возжелал действовать в соответствии с указанными там подробностями. В этом случае описанная в книге сцена убийства воскресила в преступнике врождённый инстинкт или, возможно, подогрело подсознательное желание причинить ущерб автору книги.

— А что насчёт жертвы? Убитого парня? — спросил Моран.

— В конечном счёте, он был не чем большим, нежели только средством. Если действительной жертвой являлась автор книги, тогда убийца совершил это преступление таким образом, чтобы подставить её. Возможно, чтобы отдать её под суд публики, унизить её.

— А что, если это совершила автор? — Ник пристально вглядывался в доктора, будто не полностью доверял ему. — Что мы будем иметь, если автор воплотила в жизнь одно из своих творений?

Вопрос, казалось, не удивил доктора.

— В этом случае мы сталкиваемся с глубоко разрушенной личностью. Довольно сложно выявить уровень зла при психопатическом расстройстве, но, выражаясь понятной терминологией, легче предполагать «зеркальное убийство».

— Но писательница? — настаивал Ник. — Что, если это была она?

Доктор был прозаичен:

— Мы имеем дело с отклонённым, дьявольским сознанием. Эта книга, должно быть, творилась месяцами, возможно, годами до того, как была издана. Преступление было изложено, обдумано на бумаге, прежде чем совершено в действительности.

— Так, но если убийство прежде было совершено на бумаге, — сказал Ник, — то зачем нужно было его повторять в жизни?

— В действительности, издание книги должно было бы быть достаточным, более чем достаточным. Фантазия, даже преданная бумаге и растиражированная, обычно в целом удовлетворяет психопата. Обыкновенно. Но наш случай — выходящий из ряда вон. Преступление, совершённое самой писательницей, или «зеркальное преступление» — вот два возможных аспекта нашего убийства.

— Вот так, — выдохнул Андруз.

— Убийство было запланировано автором много месяцев назад, а затем она выполнила его. Это служит признаком бесспорного факта — психопатически-одержимое поведение с точки зрения не только ненормальности убийства как такового, но и с точки зрения механизма атакующей защиты… защитных механизмов организма.

Только Бет Гарнер, казалось, уловила смысл сказанного доктором. Лица же пяти копов беспомощно смотрели на возвышавшегося над ними эксперта. Один лишь Гас Моран не собирался выглядеть немым «фараоном».

— Док, иногда я гоню такую пургу, — с усмешкой сказал он. — Но что это вот вы сейчас откололи?

— Она написала книгу для того, чтобы та выполнила своё предназначение, — создала ей алиби, — пояснила Бет Гарнер. — Я верно излагаю, доктор Ламотт?

— Абсолютно, — признал эксперт.

— Она написала себе алиби, — начал Гас. — Она рассчитала все чёртову уйму времени назад в надежде, что придёт день, когда она скажет себе: «Эй, подруга, сегодня я собираюсь покончить с Джонни Бозой». Что-то вроде того.

— Механизм, вызывающий психопатическое поведение, до сих пор нуждается в многочисленных исследованиях, — с грацией заметил доктор Ламотт.

— Это, и правда, невероятно разумно, — сказала Бет Гарнер. В её голосе было почти восхищение: — Эта подруга сказала себе: «Вы думаете, я до такой степени дура, чтобы кого-то убить тем же способом, что я сама же и описала в своей книге? Нет, этого я делать не буду. Мне ведь понятно, что в этом случае подозрение упадёт в первую очередь на меня».

— Так? — Ник рассматривал преступление со всех углов зрения. — А что, если убила не автор? Что, если кто-нибудь, кому случилось прочитать эту книгу, подумал: «Замечательная идея!»?

— Тогда я вам не завидую, — признался доктор Ламотт.

— Оставим в покое тот факт, что никто, никто не завидует нам, доктор Ламотт, — угрюмо сказал Карран.

— Но интересно, почему вы сказали, что не завидуете нам?

— Потому что вы столкнулись с человеком, который столь одержим, что этот он или она…

— Она, — подсказал Харриган. — Мы почти доподлинно это установили.

— Очень хорошо, — согласился Ламотт, — она до такой степени одержима, что готова убить невинную или, в конечном счёте, не относящуюся к делу жертву для того, чтобы обвинить человека, написавшего эту книгу.

— Но почему?

— Других идей нет. Но мы знаем, что имеем дело с человеком с затаённой, укоренившейся маниакальной ненавистью в отношении автора. И с полным отсутствием уважения к человеческой жизни.

Гас Моран кивнул:

— Понимаю, док. Другими словами, вы имеете в виду, что мы лицом к лицу столкнулись с «самым великим», «единственным в мире»? Со свихнувшимся на этой идее? Правильно? Вы это сказали несколько иначе, но смысл-то в этом? Я прав?

Доктор Ламотт был уже просто не в состоянии следовать характерному для него тону, особенно учитывая формулировку детектива Гаса Морана.

— Ладно, скажем просто: мы имеем дело с очень опасным и очень больным человеком.

— Чокнутым, — резюмировал Гас. — Придурком.

— Если вы иначе не можете, то да, — согласился доктор Ламотт. — Именно так.

— Иначе не могу, — сказал Моран. — Придурком.

— Что ещё нового? — спросил Ник Карран, думая о тех глазах.

— О’кей, — оживился Уокер. — Доктор Ламотт, от лица департамента мне хотелось бы поблагодарить вас за участие.

— Всегда рад, лейтенант.

— Ник, Гас, пойдёмте-ка навестим прокурора.

Помощник прокурора округа Джон Корелли — толстый, весь заплывший жиром, с неувядаемым беспокойством во взгляде, что сопутствует неблагодарной работе человека, занимающего его должность, — не был счастлив видеть у себя Уокера и других копов из отдела по расследованию убийств. Об убийстве Джонни Боза со всеми трагическими и сенсационными подробностями уже раструбили в газетах и по телевидению. И не только в местных. Агентства и крупные нью-йоркские и лос-анджелесские медиа-магнаты представляли это преступление как главную новость недели. Нет ничего лучше хорошего убийства, для того чтобы поднять газетные тиражи и рейтинги. И для прокурора нет ничего лучше хорошего убийства, чтобы создать себе репутацию… Правда, только в том случае, если ему удаётся представить жюри присяжных вероятного преступника и разогнать затем всякую тень сомнения в его виновности.

А восхитительная Кэтрин Трамелл на эту роль не годилась. Арест прекрасной наследницы, конечно, всколыхнёт сердца газетчиков, но и Корелли тоже сможет потом обжечься, а он не хотел быть поджаренным на газетном костре.

Он быстро отмёл всякие советы представить Кэтрин Трамелл перед большим жюри:

— У вас нет никаких материальных улик, — бормотал он, шагая мелкой рысцой по коридору Дворца правосудия Сан-Франциско. — Вглядитесь сами, здесь нет доказательств.

Гасу Морану пришлось почти схватить его, чтобы остановить.

— У неё нет алиби, Джон, — сказал Гас, чуть ли не умоляя прокурора.

— О'кей. У неё нет алиби. Большое дело. Но вы не можете притянуть её к преступлению без улик, просто так, за уши. Предоставьте мне волосы. Покажите кровь. Дайте вагинальные выделения. Губную помаду. Что угодно — тогда, может, и поговорим. Но я даже не хочу это обсуждать без доказанных мотивов к убийству. Какие мотивы?

— Удовольствие, — ответил Ник. — Она сделала это ради наслаждения.

Корелли посмотрел на него и пожал плечами, будто Карран вызывал у него сожаление:

— Ник, уйди с глаз моих долой. Пожалуйста.

— Но если не она, то кто? — поинтересовался Уокер.

— К счастью, это уже не мои проблемы, — сказал Корелли. — И скажу тебе как юрист, это и не твоя проблема. Ты должен представить правдоподобные доказательства, что это была она. Не такие доказательства, которые освобождают от подозрений каждого жителя Сан-Франциско. Подобного рода доказательства — что этого не делал никто другой — ещё не означают, что убивала она. Усёк?

— Так какого же чёрта нам делать, Джон? — вскипел Ник.

— Я не знаю. Это не моё дело. — Он освободился от объятий полицейских и направился к лифту, теребя рукой нижнюю пуговицу пиджака, будто попытался её оторвать. — Поверьте мне, я не могу предъявить ей обвинение. И даже если я это сделаю, её адвокаты разобьют меня в пух и прах, доказывая, что это было «зеркальное убийство». Любой прочитавший книгу мог это сделать.

— Мы можем её задержать? — спросил Уокер.

Двери лифта распахнулись, и Корелли вошёл в кабину.

— Вы, судя по всему, хотите подставить свои шеи, тогда, говоря словами Конрада Хилтона[7], чувствуйте себя как дома. — Двери лифта начали закрываться, но Ник руками остановил их. Все копы-собеседники Корелли втиснулись в маленькую кабину.

— Конрад Хилтон, — задумчиво сказал Гас Моран.

— Мне это по душе. Может, и я как-нибудь использую это выражение.

— Я направляюсь к судье, — умолял их помощник прокурора округа. — Ладно вам, парни.

— Так что нам теперь делать, Корелли? — потребовал Ник. — Дай-ка мне самому догадаться… Ты хочешь посоветовать нам ничего не предпринимать. Так ведь?

— Неплохо бы для начала, — согласился Корелли. — Затем, когда вы не будете предпринимать никаких шагов в отношении Кэтрин Трамелл, опять ничего не делайте. И выполняйте это задание десятикратно… двенадцать раз.

— Я имел в виду, мы хотим задержать её для допроса, — сказал Уокер. — С этим у нас не возникнет никаких проблем? Правильно?

— Неправильно, — признался Корелли.

— Кэтрин Трамелл имеет достаточно денег, чтобы сгноить к чёртовой матери весь наш департамент, — продолжил за него Толкотт.

— Она была последним человеком, видевшим Джонни Боза. Ведь этого уже достаточно, чтобы задать ей несколько рутинных вопросов. Так?

— Ник, если бы она была какой-нибудь задницей с Маркет-стрит, я бы сказал: «Дело твоё. Кто тебе запрещает?» Но она-то владеет этим чёртовым состоянием!

— Я возьму ответственность на себя, — решился Уокер.

Все посмотрели на Толкотта.

— Что ж, давай, Уокер. Вся ответственность ложится на тебя… Если ты так хочешь.

— Эр-Сэ-Зэ, — пробормотал Гас. — В случае, если кто-либо не знает, что это означает, расшифровываю — это значит: «Рискуешь своей задницей».

— Я не хочу, капитан Толкотт, — признался Уокер. — Но я возьму ответственность на себя.

— Она — твоя, — коротко ответил Толкотт.

Лифт остановился на первом этаже, двери распахнулись, и вся группа устремилась в холл. Корелли шёл, потряхивая головой. Он, видимо, был не самым счастливым человеком на свете.

— Добром это не закончится. Она сольётся в танце с каким-нибудь адвокатом-суперзвездой, который сможет высосать из нас потом в качестве компенсации все деньги честных сан-францисских налогоплательщиков. — Он остановился и ткнул пальцем в Уокера. — А то, что ты взял на себя всю ответственность, ни фига не значит. Она сотрёт тебя в порошок.

— Точно так она и сделает, — согласился Толкотт.

— Нет, не сделает, — тихо возразил Ник.

Они все остановились в коридоре как вкопанные и уставились на него. Ник говорил это с такой уверенностью и такой силой внушения, что это прозвучало так, как будто он знал нечто, чего не знали они, будто он имел какую-то ниточку, ведущую в мыслительный аппарат Кэтрин Трамелл.

— Ах так! Не сделает? — переспросил Корелли. — Что это делает тебя уверенным в этом?

Ник улыбнулся, улыбнулся своей умной улыбкой:

— Не думаю, что она будет прятаться за чьими-нибудь спинами. По правде, думаю, что она вообще не будет прятаться.

— Но почему ты так уверен? — настаивал Корелли.

— Ведь все мы можем ошибаться, и ты — не исключение, Карран.

— Я сказал, что беру ответственность на себя, — заявил Уокер.

— Ага, но из-за интуиции Каррана? — Корелли не мог допустить мысли, что такой трудолюбивый, уважаемый полицейский лейтенант, как Уокер, может хотя бы рассматривать возможность совершения такого дикого поступка, как арест миллионера.

— Она не будет прятаться, — настаивал Карран. — Это не в её стиле. Кэтрин Трамелл получает удовольствие именно от попадания в рискованные ситуации.

Толкотт согласно покачал головой:

— Если она такая же сумасшедшая, как и ты, Карран.

— Эй, капитан, — обратился Гас Моран к Толкотту, — знаете, как говорится: «Свой свояка видит издалека».

Глава пятая

Ник Карран не признавался в этом ни Гасу Морану, ни даже себе самому, но он с нетерпением ожидал новой встречи с Кэтрин Трамелл. За те двадцать четыре часа, что прошли с их знакомства, он почти непрерывно думал о ней. Он был привлечён большим, нежели только её красотой. В ней было что-то ещё, что очаровывало его. Он пробегал в уме по всем словам, которыми они обменялись во время их короткой беседы днём ранее. Чтение её книги «Любовь ранит» предоставило ему возможность постичь её психологию, её душу. На обратном пути в Стинсон он обнаружил, что смакует будущую встречу, когда он увидит, как она будет себя вести, узнав, что власти подозревают её в совершении убийства.

Пустые богатенькие особы женского пола, играющие с огнём, не были в новинку детективам по расследованию убийств. Но обычно, когда начинало особенно припекать, такие девочки прятались за громкими именами своих семей. Но Ник был уверен до мозга костей, что Кэтрин Трамелл не будет играть по таким правилам; не будет, что бы ни случилось. Ему просто хотелось узнать, как далеко её можно загнать и как она будет вырываться.

По ней нельзя было сказать, что она удивлена их появлением. По правде, на какую-то долю секунды на её лице возникли штрихи удовольствия, будто она была возбуждена, снова увидев их в дверях своего дома.

На ней были небрежно надеты шорты и спортивный свитер с блеклой и от того призрачной картинкой Беркли на груди. На ней не было никакой косметики, и её кожа, казалось, испускала свежесть. Её глаза были чисты. Было видно, что она провела эту ночь далеко не в рыданиях по своему безвременно ушедшему любовнику.

Ник начал с цели визита:

— Мисс Трамелл, мы бы хотели, чтобы вы проехали с нами и ответили на некоторые наши вопросы.

Она долго смотрела на него; на её лице блуждала та самая пренебрежительная улыбка.

— Вы арестовываете меня? — поинтересовалась она.

— Ну, если по-другому вы не хотите играть.

— Это не в ваших интересах. Играть будем по всем правилам: зачитайте мне мои права, наденьте наручники, предоставьте право на телефонный звонок.

— Прямо как в фильмах, мадам, — ответил Гас.

— А это обязательно? — спросил Ник.

Кэтрин Трамелл мгновение колебалась, будто провоцируя их. Потом, показалось, она нашла лучшее решение.

— Нет. Я не думаю, что это так уж необходимо.

— Тогда надо бы собираться, — сказал Ник. — Дорога до города неблизкая…

— М-м-м… Можно ли мне переодеться во что-нибудь более подходящее? Это займёт всего лишь минуту.

Гас Моран и Ник Карран согласно кивнули.

— Хорошо, — с улыбкой произнесла она. Она открыла пошире входную дверь и сделала гостеприимный жест.

— Заходите.

— Присаживайтесь, — предложила она и исчезла в смежной с гостиной комнате.

Пляжный домик был своеобразной святыней модернового дизайна, обставленный футуристическими созданиями из матово-чёрной мягкой стали и блестящего хрома.

Мебель и картины на стенах были прекрасны, но их внимание привлекло то, что находилось на кофейном столике прямо перед ними. Это была кипа пожелтевших от времени газетных вырезок: огромные статьи из двух основных ежедневных изданий Сан-Франциско — «Хроникл» и «Экзаминер» — с теми заголовками, что были так хорошо знакомы Нику Каррану.

«Полицейский-наркоман признан невиновным в убийстве туристов», — кричал заголовок «Экзаминер». «Большое жюри присяжных называет выстрелы случайными», — гласила «Хроникл». Здесь же были вырезки из двух оппозиционных газет — «Ист-Бэй Экспресс» и «Зе Гардиан». В них были объёмистые статьи, констатирующие, что Ник был не виновен, но только потому, что он является жертвой устаревших нравов, трактующих продажу и употребление наркотиков, как криминальное преступление.

Ник чувствовал себя точно так же, как если бы был изжёван чьими-то мощными челюстями. Он был в состоянии лишь сидеть, уставившись на свою собственную глупейшую историю: его собственное лицо, неожиданно застывшее в жутко сердитой гримасе, адресованной фотографу «Экзаминер», поймавшему его в нескольких шагах от здания суда. Ему даже пришлось согласиться, что выглядел он далеко не невинным агнцем — фотография сделала его таким же злодеем, как сам дьявол.

— Похоже, у тебя появляется личный фэн-клуб, Никки, — зашептал Гас Моран.

— Как долго это займёт? — крикнула Кэтрин из своей костюмерной.

Всё, на что ещё был способен Ник, так это придать своему голосу кажущееся хладнокровие:

— Сложно сказать. Это зависит от того, о чём у вас есть поведать нам.

— Тогда это не займёт много времени.

Затем Ник осознал, что он может видеть её отражённой в полный рост в зеркале и стоящей в углу соседней комнаты. Он видел её через полураскрытую дверь и думал: случайность это или она умышленно дразнит его. Она безыскусно скинула с себя всякую одежду и стояла теперь обнажённой на середине комнаты, спиной к нему. Она сняла заколку со своей головы, и её длинные волосы рассыпались до самых плеч. Затем она собрала их на французский манер.

Ник откровенно пялил глаза.

— Вы всегда разбрасываете по дому старые газеты? — спросил он, ничуть не отводя глаз от её вида в зеркале.

Она взяла из шкафа лёгкое платье и нырнула в него. Под низ она ничего так и не надела.

— Они у меня разбросаны тогда, когда я нахожу в них что-то интересное для чтения, — ответила Кэтрин.

Женщина вышла из соседней комнаты.

— Готова, — доложила она.

— Вы знаете, — начал Гас Моран, поднимаясь со своего места, — мы обязаны вам сказать, что вы имеете право на адвоката.

— А почему я должна испытывать необходимость в адвокате?

— Некоторые люди чувствуют себя увереннее, когда на их допросе в полиции присутствует адвокат, — монотонно продолжал Гас. — Это случается каждый день.

— Детектив Моран, — сказала Кэтрин Трамелл, — я не принадлежу к «некоторым людям».

— Я предупреждал вас, — заметил Гас.

Кэтрин Трамелл сидела на заднем за Гасом сиденье, но ему как-то удавалось каждые несколько секунд бросать на неё взгляд.

Они проехали уже несколько миль от Стинсон-Бич, когда Кэтрин наконец прервала молчание. Она подалась со своего места вперёд, чтобы поговорить с Ником.

— У вас есть сигарета? — спросила она.

— Я не курю.

Она немного наклонила голову:

— Ну ведь вы курите.

— Я бросил.

— Поздравляю.

Она вновь откинулась назад и начала копаться в своей косметичке. Мгновением позже она сунула сигарету в губы и подожгла её, глубоко вдохнув в себя дым.

— Мне показалось, у вас не было сигарет, — заметил Ник.

— Я нашла несколько в косметичке. Угостить вас одной? — она протянула ему пачку.

— Я уже сказал вам, что завязал.

Она улыбнулась своей понимающей улыбкой:

— Это ненадолго.

— Благодарю, — кисло ответил Ник.

Гас взглянул на своего напарника, беспокоясь, что Кэтрин Трамелл вызовет у Ника взрыв грозного темперамента.

— Итак… — вежливо начал Гас, стараясь повернуть разговор в спокойное русло. — Итак, вы сейчас работаете над новой книгой?

— Да, пишу.

— Это будет что-нибудь такое же возмущающее спокойствие, как и предыдущая?

— Это — обогащающий опыт, — ответила Кэтрин Трамелл.

— Не врубился. Чем вы обогащаетесь?

— Творчество учит как лгать, — живо ответила она.

«О, чёрт, — подумал Гас, — эта женщина ходит по очень тонкому льду. Каждое произнесённое ею слово — многозначительно».

— Как это? Что вы имеете в виду под выражением «учит как лгать»?

— Вы врёте, но таким образом, что заставляете всех поверить в то, что вы говорите или сочиняете, — сказала она как на лекции перед студентами Беркли, пишущими семинар. — Этому есть вполне конкретное название.

— Да неужели? Какое же?

— Это называется прекращением недоверия.

Гас расхохотался:

— Мне нравится. — Он посмотрел на Ника. — Ты слышал, Ник? «Прекращение недоверия». Мне думается, я смог бы прекратить своё недоверие — и надолго. Что скажешь, Ник? Ты хочешь прекратить своё недоверие?

— Это заслуживает того, чтобы постараться.

— Это не столь просто, как звучит, — сказала Кэтрин, резко раздавливая сигарету в пепельнице.

Они проехали ещё несколько миль по извилистому хайвею. На этот раз тишину прервал Ник:

— Так о чём же ваша новая книга?

— Вы разве не знаете, что автору таких вопросов ни в коем случае не задают?

— Что? Это к неудаче или что-то типа того? Я не могу поверить, что вы суеверны.

— Я и не суеверна. Если уж на то пошло, то в этом нет ничего общего с суеверием.

— Тогда, почему нет? — привязался Ник. — Вы боитесь, что кто-нибудь украдёт вашу идею?

— Нет, и не это.

— Как же вас понимать? — спросил Гас, присоединяясь к беседе.

— Некоторые авторы считают, что рассказ о сюжете, до того как всё написано, приводит к потере свежести в письме. Такой рассказ истощает, изнашивает сюжет до того, как автору удаётся воплотить его в жизнь.

— Ерунда, — признался Ник. — Как это может повредить? Вы представляете это как что-то хрупкое, что-то, что можно разрушить, в то время как это всего лишь идея в голове.

— А я и не знала, что вы — литературный критик, — заметила она.

— Я и не являюсь им. Вы даже предположить не могли, что я не курю, — ответил уколом на укол Ник.

Следующие несколько миль ими вновь владело молчание. Затем она заговорила.

— Книга о детективе, — неожиданно заявила она. — Он влюбляется в неправедную женщину.

— Ты слышал это, Ник?

— И что с ним происходит?

— Она его убивает, — тихо ответила Кэтрин Трамелл.

Глава шестая

Все комнаты для допросов главного управления департамента полиции Сан-Франциско во Дворце юстиции на Брайант-стрит имели вид внутренностей холодильника. Одна из них, та, в которой расположились Корелли, Толкотт и Уокер, считалась одной из самых приличных, но всё же и её оформление было угнетающе казённым. Здесь был установлен рабочий стол, позаимствованный из департамента по труду, несколько кресел с обитыми чёрным винилом сиденьями и корзина для ненужных бумаг. Впереди стола была укреплена видеокамера, чей объектив наподобие ствола ружья был направлен на одинокое пустующее кресло.

Это место было приготовлено для Кэтрин Трамелл. Она вошла в комнату в сопровождении Ника Каррана и Гаса Морана и обозрела помещение и сидевших в нём мужчин прохладным взглядом. Она выглядела здесь неуместно, и если это и поняла, то никоим образом не подала вида. Карран замечал, что сокрытие эмоций было второй природой Кэтрин Трамелл.

Как только она появилась в комнате, Корелли вскочил на ноги и выбросил вперёд свою мясистую ладонь:

— Я — Джон Корелли, мисс Трамелл, помощник окружного прокурора. Я должен поставить вас в известность, что наша встреча будет записываться на видео. Мы действуем в пределах наших прав и…

— Обратное я не заявляла, — прервала его Кэтрин.

— Я — капитан Толкотт. — Капитан, казалось, хотел было извиниться, но, хорошенько подумав, ограничился лишь пожатием её тонкой руки.

— Лейтенант Уокер, — представился Уокер, Он не выглядел извиняющимся, но смотрел на неё холодным взглядом.

— Можем ли предложить вам чего-нибудь? — заискивающе вопросил Толкотт, — Возможно, чашечку кофе?

— Нет, спасибо.

Корелли вытащил носовой платок и промокнул лоб. Окна были наглухо закрыты, и в комнате было достаточно душно.

— Когда к нам присоединится ваш адвокат? — поинтересовался Корелли. Ник сделал всё возможное, чтобы скрыть усмешку.

— Мисс Трамелл отклонила своё право на адвоката, — внёс ясность он.

Корелли с Толкоттом резко взглянули на Ника Каррана. Кэтрин Трамелл поймала этот взгляд и всмотрелась в лица присутствующих.

— Я что-то упустила? — спросила она.

— Я заранее сказал им, что вы откажетесь от услуг адвоката.

— Почему вы отвергли своё право на присутствие адвоката, мисс Трамелл?

Кэтрин проигнорировала его вопрос; её взгляд был сфокусирован на Нике. Она смотрела на него с восхищением. Впервые.

— А почему вы предполагали, что я его приглашу?

— Вот я и сказал им, что вы не захотите прятаться ни за чью спину, — спокойно пояснил Ник. Они беседовали вдвоём, словно больше в комнате не было ни души.

— Мне незачем прятаться.

Они ещё какое-то время смотрели друг на друга, после чего Кэтрин села и кивнула в сторону своих инквизиторов, как бы говоря им: «Приступайте». Затем она внутренне успокоилась, остыла, взяла себя в руки. Она вынула из косметички сигарету, подожгла её и бросила использованную спичку на крышку стола перед собой.

— У нас в здании запрещено курить, мисс Трамелл, — предупредил Корелли.

— Что вы собираетесь делать? — Она приподняла одну бровь. — Обвинить меня в курении?

В Сан-Франциско — столице «бестабачного» мира — нашлось бы немало воинствующих некурящих, возжелавших бы не только обвинить её в курении, но и весело осудивших бы, приговорив к электрическому стулу.

Но как бы там ни было, Корелли не собирался пользоваться такой возможностью. Он поспешно отступил.

Кэтрин направила струю дыма через стол, прямо в сторону Ника.

Корелли решил, что пришло время напрямую перейти к теме их беседы:

— Не расскажете ли вы нам, мисс Трамелл, о природе ваших отношений с мистером Бозом?

— Вот уже примерно полтора года я занималась с ним сексом, — сухо ответила она. — Мне нравилось заниматься с ним любовью. — Она установила полный контроль над комнатой и, выговаривая свои слова, переводила свой взгляд с одного полицейского на другого.

Мужчинам в комнате нравилось то, что, как представители закона, они слышали здесь всё что угодно, видели всё что угодно; считалось, что ничто на свете не в состоянии шокировать их. И чаще всего именно так дела и обстояли. Они слышали здесь разные признания: от злостных, безжалостных убийц; от людей, жестоко обращавшихся с детьми или бивших своих жён; от наёмных убийц и торговцев наркотиками. А копы были, в основной своей массе, консервативными выходцами из набожных католических семей ниже среднего класса. И услышать от привлекательной, богатой, получившей хорошее воспитание и прекрасно образованной женщины такие небрежные речи о сексуальной жизни было для них крайне оскорбительно.

— Вы использовали в своих отношениях с ним элементы садомазохизма? — спросил Корелли.

Она обратила свой взор на помощника прокурора округа. Её взгляд был до того пронзителен и ослепителен, что у того создалось чувство, что на него посмотрел маяк.

— Более определённо… Скажите точнее, что вы имеете в виду, мистер Корелли? — поинтересовалась она, всё так же невинно.

Корелли почувствовал себя очень неловко.

— Вы когда-нибудь связывали его?

— Нет.

— Итак, вы никогда его не связывали, — настойчиво повторил Корелли.

— Нет. Джонни нравилось использовать свои руки. Я любила его руки… и его пальцы. — Она положила свои собственные элегантные руки на грязную крышку стола и оценивающе посмотрела на них, будто пробуждая в памяти картину того, что, когда-то её руки делали с Джонни Бозом и его с ней.

— В своей книге вы описывали белый шёлковый шарфик, — сказал Уокер. — Шарфик фирмы «Гермес».

Кэтрин Трамелл, соглашаясь, кивнула:

— Я всегда очень нежно относилась к белым шёлковым шарфам. — Она ласкала собственные запястья. — Они подходят для любого случая.

— Но вы, кажется, сказали, что любите, когда мужчины используют руки? — заметил Ник, уверенный, что поймал её на лжи — хоть и небольшой, но и это, по его мнению, была победа, пусть и маленькая.

Она одарила его мимолётной улыбкой.

— Нет. Я сказала, что мне нравилось, когда Джонни использовал свои руки. — Она вгляделась в глубину глаз собеседника. — Я не устанавливаю никаких правил, Ник. Никаких правил. Я просто плыву по течению.

— Вы убили Джонни Боза, мисс Трамелл? — спросил своим самым «судебно-официальным» голосом Корелли.

— Нет, — коротко ответила она.

— Скажите, вы вынесли из нашей беседы какую-нибудь пользу?

— А почему я должна выносить из неё какую-либо пользу? У меня как-то создавалось впечатление, что вы выполняли свою работу, а я — свой долг.

— Вы сами хотите быть подозреваемой в смерти Джонни Боза? — спросил Уокер.

— Нет… но если говорить о пользе, лейтенант Уокер, то я должна быть просто сумасшедшей, чтобы сначала написать книгу об убийстве, а затем и прикончить Джонни тем же способом, что я описала. Я бы сама себя таким образом объявила убийцей. Но я не идиотка. Разве не так, Ник?

— Мы знаем, что вы не сумасшедшая, мисс Трамелл, — заверил её Толкотт.

— Может, эта книга, как раз и есть то, на что вы рассчитываете, дабы сорваться с крючка? — поинтересовался Уокер.

— Создание этой книги уже создаёт вам алиби, — предупредил Ник.

— Это так, правда? — простодушно поинтересовалась она. Она на мгновение поймала глазами взгляд Ника, а затем опустила их вниз, на стол. — Ответ такой: нет. — Она швырнула окурок на пол и затоптала его носком туфельки. — Я не убивала его.

К допросу приступил Гас. Он откинулся на спинку кресла и вежливо улыбнулся:

— Вы принимаете наркотики, мисс Трамелл?

Этот вопрос её ничуть не взволновал.

— Иногда. — Она немного раздвинула ноги, представив взору Ника нечто большее, чем просто стройное бедро.

— Вы когда-нибудь пользовались наркотиками в присутствии и при непосредственном участии Джонни Боза? — спросил Корелли.

Она слегка кивнула:

— Конечно.

— Наркотиками какого типа?

Ник наслаждался видом. Неожиданно она скрестила ноги, прервав эту идиллию.

— Кокаин, — ответили она Морану. Затем она улыбнулась Нику. — Вы когда-нибудь трахались, приняв дозу кокаина? — Непристойность слегка заиграла на её губах. — Вам следовало бы попробовать. Это просто великолепное ощущение.

— Это — преступление, — строго заметил Уокер.

— Вам ведь приходилось играть в игры? — спросил Ник. — Игры — это в вашем духе. Убийство, наркотики. Ведь это всё игры.

— Я специалист в психологии. Игры — составная часть психологических исследований. Кроме того, игры очень забавны. — Она подожгла другую сигарету, и над её головой взвилось облачко голубого дыма.

— А как насчёт бокса? Ведь это тоже игра. Бокс представляется вам забавой? — На какое-то мгновение они не отводили друг от друга глаз. Напряжение между ними возросло и потрескивало теперь, как шаровая молния.

— Бокс не относится к нашей теме, — строго произнёс Толкотт. — Карран, не отвлекайтесь от обсуждаемого нами вопроса.

Кэтрин будто не слышала Толкотта. Она отвечала Нику, как если бы они были в комнате вдвоём, без свидетелей:

— Бокс… Бокс тоже был забавен.

— И это всё? Просто забавен?

— Когда умер Мэнни, бокс перестал казаться забавным, — объяснила она. — Это не очень-то забавно — видеть, как человека, которого ты любишь, забивают насмерть.

— Могу себе представить, — с липкой улыбкой заметил Толкотт.

— Что вы почувствовали, когда я сообщил вам о смерти Джонни Боза? — сухо спросил Ник.

— Я почувствовала, что кто-то прочитал мою книгу и решил сыграть в игру.

— Мне показалось, что вам нравятся игры.

Она медленно покачала головой;

— Но игры не такого рода.

Ник наклонился к ней и посмотрел ей прямо в глаза:

— Но это ведь не причинило вам боль? Это показалось вам игрой, неожиданной, обеспокоившей вас игрой.

— Да, смерть Джонни Боза не причинило мне боль.

— Потому что вы не любили его. Так?

Она коротко кивнула:

— Это так.

Их глаза были теперь прикованы друг к другу, будто они хотели увидеть нечто, находящееся за ними, быть может, черепа.

— Но. несмотря на это, вы трахались с ним…

— Любовь не имеет ничего общего с наслаждением, Ник. Всегда можно достичь удовольствия. Вы никогда, уже будучи женатым, не трахались ни с кем? А, Ник? Я имею в виду, помимо вашей жены.

Был момент, долгий момент тишины. Ник выразительно смотрел на неё.

— А откуда вы знаете, что детектив Ник Карран был женат? — Уокер задал как раз тот вопрос, который все они хотели задать.

Она была непоколебима, отметая его вопрос.

— Быть может, я просто так предположила, лейтенант. Какая разница? — Она затянулась сигаретным дымом. — Хотите сигарету, Ник?

Корелли пожал плечами:

— Вы знаете друг друга? Если да, то Нику придётся убраться отсюда.

Глаза Ника не оставляли её лица.

— Не беспокойся об этом, Джон. Мы не знаем друг друга. Разве не так, мисс Трамелл?

— Не знаем, — согласилась она.

— Как вы познакомились с Джонни Бозом? — Уокер продолжал их общее дело. В его голосе слышалась решимость, способная скрыть электрические заряды, так и разрывавшиеся в воздушном пространстве между Ником Карраном и Кэтрин Трамелл.

— Я хотела написать книгу об убийстве отошедшей oт дел рок-звезды, пошла в клуб и там его подцепила. Потом я переспала с ним. — Она ясно улыбнулась Уокеру. — Это было так просто.

— Да, вижу,

— Неужели?

— Вы ничего не испытывали к нему. Вы занимались с ним сексом исключительно ради своей книги?

Нику стало интересно, как отреагировал бы Боз, узнай он о том, что был не более, как объектом исследования.

— Так всё начиналось. Потом…

— Потом?

— Затем мне понравилось то, что он делал для меня.

— Это слишком холодно сказано, не так ли леди? — произнёс Гас.

Кэтрин Трамелл усмехнулась:

— Ну кто бы подумал, что эта компания копов будет столь романтична! Секс без любви — это по вашим законам — преступно. Так? Люди используют друг друга каждый день, Гас. И я безмерно удивлена, что вы приходите от этого в такое изумление.

— Используют их, но не разбрасываются ими. А это ведь ваш модус операнди, леди?

— Я — писатель, — холодно напомнила она. — Я использую других людей, чтобы писать. Так предупредите об этом мир, если так этого хотите.

— Слишком поздно предупреждать Джонни Боза, — заметил Гас. — Слишком поздно предупреждать его — защитить свою задницу он уже не в состоянии.

Кэтрин посмотрела на полицейских и прокурора:

— Вы действительно считаете, что это совершила я? Ведь так? Вы не обращаете внимания на то, что я никогда не буду такой идиоткой, чтобы скопировать убийство, о котором сама же предварительно и написала. Вы не обращаете внимание на то, что я — холодная, бессердечная сука, а такая вряд ли совершила бы столь страстное преступление. Вы действительно думаете, что я убила Джонни? — Она изумлённо пожала плечами. — Ну что ж, я думаю, сумею это вам доказать.

— И как вы предполагаете это сделать? — поинтересовался Корелли.

— Очень просто.

— Как просто?

— Я пройду тест на детекторе лжи.

Было бы довольно просто перепутать комнату в здании главного управления полиции, в которой был установлен детектор лжи, с газовой камерой. Это была крошечная комнатушка с единственным креслом, стоявшим рядом с излучавшей слабую угрозу машиной — детектором лжи. В стене этой комнаты, напоминавшей клеть, был спрятан объектив видеомонитора, который передавал образ Кэтрин Трамелл в небольшое смотровое помещение. Женщина была прикована к машине ремнями и сенсорами, змеившимися от агрегата и окутывавшими её руки и тело, как щупальцы гигантского осьминога.

Несмотря на то, что видеокамера была достаточно хорошо замаскирована в угольного цвета стене, Кэтрин, казалось, прекрасно знала, где та находится. Она смотрела прямо в объектив, будто стараясь переглядеть камеру. Копы смотрели представление, которое она устраивала с помощью детектора, с восхищённым вниманием зрителей, присутствующих на театральной премьере.

Служащий при детекторе — эксперт, контролировавший тест, — был, как всегда, поражён. Он вошёл в смотровую комнату с данными Кэтрин в руках и пожал плечами:

— Никаких показателей, отображавших бы изменение кровяного давления; отклонений в пульсе тоже нет. Либо она говорит правду, либо я никогда в жизни не встречал такого типа людей.

Толкотт выглядел успокоившимся. Он осклабился в довольной победной усмешке, направленной, главным образом, на Ника. Правда, некоторая её часть как всегда перепала и Уокеру с Гасом Мораном.

— Теперь, я думаю, всё встаёт на свои места, — сказал он.

Ник украдкой взглянул на изображение Кэтрин на мониторе.

— Она лжёт, — решительно заявил он.

Толкотт как вкопанный остановился у двери:

— Карран, Бога ради!

Специалист по детектору лжи был ещё более непреклонен:

— Забудь об этом, Ник. Можно одурачить меня, можно перехитрить тебя. Но эту машину обвести вокруг пальца нельзя. Привлекательная девчонка не может свернуть набекрень… Ты понимаешь, о чём я говорю?

Ник, возражая, покачал головой:

— Машину можно одурачить.

— Коли ты мёртв, то это возможно…

— Поверь мне. Это можно проделать!

— А с чего это ты вдруг стал экспертом в этих делах?

— Я знаю людей, которые это делали.

— Ну, кого, например?

— Одного парнишку, с которым я как-то столкнулся, — сказал Ник, повернувшись к дверям смотровой комнаты.

— Ну что ж, — заметил эксперт, — я бы не отказался познакомиться с ним.

— Быть может, когда-нибудь… — задумчиво произнёс Ник.

Толкотт занимался работой по восстановлению имиджа департамента. Он стоял с Кэтрин Трамелл в коридоре здания полиции, принося извинения за её задержание с самым скорбным видом, на который он только был способен. Кэтрин, однако, всему этому не придавала большого значения. Она улыбалась отсутствующей улыбкой, словно сама являлась монархической особой, а Толкотт занимал очень жалкий пост в отдалённой колонии.

В тот момент, когда Уокер, Моран и Ник Карран подошли к ним, Толкотт говорил следующее:

— Конечно, если бы всё зависело только от меня… — он поспешно прервал свою тираду.

Уокер, почувствовав, что по процедуре извинения приемлемы, также внёс свою лепту:

— Спасибо за то, что пришли, мисс Трамелл. Я думаю, мы не слишком вас обеспокоили.

Кэтрин слабо улыбнулась ему.

— Мне это понравилось. Mогу ли я просить одного из ваших людей о поездке? — Произнося это, она так и пожирала глазами Ника.

— Безусловно.

— Благодарю.

Толкотт, Уокер и Гас Моран смотрели за тем, как они уходили.

— Вот. Ищет беды на свою голову, — прокомментировал Моран.

— Уокер, — коротко сказал Толкотт, — следите за тем, чтобы не случилась беда. Нигде. Понятно?

Уокер это понял.

Машина Ника, весьма посредственного вида «мустанг» серого и тёмно-бордового цветов с откидным верхом, была припаркована на автостоянке перед Дворцом юстиции. Карран завёл двигатель и быстро повёл машину вниз по Брайант-авеню.

Кэтрин Трамелл зевнула и, свернувшись калачиком как кошка, устроилась на мягком кожаном одноместном сиденье. Уголки её глаз слегка потупились как бы от сильной усталости.

Ник бросил на неё косой взгляд:

— Тяжёлый денёк?

Она покачала головой:

— Сказать по правде, не очень.

— Забавный?

— В какой-то мере.

— Могу держать пари. Надуть машину не так-то просто, но я готов побиться об заклад, что вы смотрели на это, как на любую другую игру. А мы-то с вами знаем, как вы любите игры. Ведь так?

Какое-то время она смотрела на него, заинтересовавшись его глазами, затем отвела взгляд:

— Если бы я была виновата и захотела перехитрить машину, то это было бы не так сложно.

— Нет?

— Нет. Это было бы не столь сложно.

— Отчего же?

— Потому что я — лгунья. Законченная лгунья.

Прямо в тот же момент Ника охватило чувство, что Кэтрин говорила правду, абсолютную правду.

— Я профессиональная лгунья, — продолжала она. — И провела всю свою жизнь, совершенствуясь во лжи.

— Зачем?

— Зачем? Естественно, для того, чтобы писать.

Гигантский шестнадцатиколесный грузовик как из-под земли вырос рядом с ними; его водитель, как будто столь же равнодушный к суровой погоде, как и Ник, поднял в воздух огромную струю воды, которая волной хлынула на ветровое стекло «мустанга». На какое-то мгновение создалось впечатление, что они попали в мойку машин: ветровое стекло было полностью залито грязной водой. В течение нескольких секунд Ник вообще не мог видеть дороги, но ноги с акселератора не снимал. Это положение нисколько не обеспокоило Кэтрин Трамелл.

— Люблю дождь, — призналась она, будто они находились на балконе её дома в Стинсоне. — А ты?

— Не особенно, — ответил Ник.

— Ты ведь прошёл тест на детекторе лжи, после того как подстрелил тех двоих. Это так?

— Угу.

— Ты ведь обманул машину, не правда ли? Вот почему ты знаешь, что это возможно.

— Скажем просто, я этот тест прошёл. Опуская подробности.

— Видишь, — произнесла она с улыбкой, — мы оба невиновны, Ник.

Ник направлял свой автомобиль в «Пэсифик Хайтс», выбрав долгий окружной путь по Бродерику. Дождь всё ещё хлестал, когда он остановился перед её домом на Дивизадеро. В проезде стоял белый «лотус». Ник заехал на стоянку и выключил двигатель. Единственным звуком вокруг был стук дождевых капель по крыше автомобиля.

— Ты, кажется, знаешь обо мне ужасно много, — проговорил он.

— Ты всё знаешь обо мне, — не случайно, а скорее бесцеремонно заявила она, будто из неё так и били фонтаном детали её сексуальной жизни.

— Я не знаю ничего, что не входит в сферу деятельности полиции, — обороняясь сказал Ник.

— Вот так?

— Ага. Именно так.

— А входит ли в сферу интересов полиции знать, что я не люблю надевать никакого нижнего белья? Ты ведь знаешь это, Ник. А они — нет.

— Я уверен, что капитану Толкотту было бы интересно это узнать! — ответил он. — Чёрт возьми, все парни в главном управлении полиции должны об этом узнать. Я должен зафиксировать этот факт в твоём деле.

— Так сделай же это. — Она выскользнула из своих туфель и открыла дверь. — Это будет очень забавно, произнесла она, будто желая закончить разговор. — И спасибо за поездку, Ник.

Она захлопнула дверь и побежала босиком под дождём по лужам; бёдра её раскачивались. Он сидел за рулём и смотрел вслед удалявшейся фигуре. Он не отводил от неё глаз до тех пор, пока она не открыла дверь своего дома и не исчезла внутри.

Глава седьмая

«Тен-фор»[8] был баром на Брайант-стрит в нескольких кварталах от Дворца правосудия и главного полицейского управления, пользовавшимся немалым успехом у членов департамента полиции Сан-Франциско. Это был полицейский бар, но как и сам департамент полиции, он переживал изменения. Когда-то это была типичная дыра, в которой обычно собираются полицейские из крупных городов, — вы запросто могли бы встретить его эквивалент в Нью-Йорке, Детройте, Чикаго, Бостоне, — в общем, везде, где полицейские являлись потомками второго и третьего поколений эмигрантов, консервативными приверженцами закона и твёрдой линии. В таких заведениях с полным отсутствием какой бы то ни было атмосферы и кухней, служащей предметом поклонения любителей хорошо прожаренной на топлёном масле пищи, всегда можно было заказать себе рюмку-другую чего-нибудь крепкого.

Но строение департамента полиции Сан-Франциско претерпевало изменения. Старые, старомодные копы уходили на покой, на смену им приходило новое поколение. Так что в «Тен-фор» теперь подавали лучшие марки пива «маргаритас», «бад», «дизайнер бирз» и «бойлер-мэйкерз». «Лутерс», «Муви Старз», Крис Айзак — модные сан-францисские рокеры — оттеснили в музыкальных автоматах Фрэнка Синатру и Тони Беннетта.

В баре была даже кадка с папоротником.

И здесь были полицейские. Старые копы, вроде Гаса Морана и других его типа, и «яйцеголовые», типа Ника Каррана — в фешенебельных костюмах и с дорогостоящими стрижками.

Уокер и Гас Моран восседали за стойкой, потягивая свою выпивку в ожидании Ника. Тот не обещал, что будет здесь, но они твёрдо знали, что в какой-то момент он появится, как голубь, которого всегда тянет в родной дом.

Уокер окликнул Каррана, ещё до того как тот успел хотя бы осмотреться в баре по сторонам.

— Чёрт побери, Карран, что за дьявол скрывался за этой чепухой с «Ником»? «Ник, не хочешь ли сигарету?.. Ник, не согласишься ли ты меня подвезти?» Слушай, оставь и мне хоть какой-то шанс!

— Она не просила именно меня о поездке. Она просила любого из нас, — защищаясь, ответил Ник.

— Эй, Ник, — окликнул его бармен. — Тебе как обычно? Грушевую с ломтиком лимона?

— Двойной «блэк-джек» со льдом, Чакки, — отозвался Ник.

— Что это ты делаешь, сынок? — заинтересовался Гас.

— Это моя первая выпивка за последние три месяца. С тобой всё в порядке? Ну, так как? Можно?

— Нет, — ответил Гас Моран.

— Слишком плохо.

— Ты ведь знаком с ней, Ник. Так? — спросил Уокер.

— Я её не знаю. И она не знает меня. Я никогда о ней не слышал, никогда не видел, пока мы с Гасом вчера с ней не повстречались. Ведь так, Гас?

— Какого чёрта я могу знать!

Чакки, бармен, поставил на Стойку бара перед Ником огромную рюмку, полную шотландского виски.

— Спасибо, Чакки. Будь другом, вноси это в мой счёт. Ладно?

— Как хочешь, Ник.

Пока они направлялись к столику, Ник отхлебнул из рюмки, одним глотком направив в себя добрую половину её содержимого. Он удовлетворённо выдохнул и облизал губы. Хороший вкус. У шотландского всегда слишком хороший вкус. У него неизменно приторный привкус опасности.

— Ещё раз скажи мне, Ник, — продолжал Уокер. — Просто успокой меня. Ты не знаешь Кэтрин Трамелл помимо своей службы?

— Да, это так.

Глаза Уокера сузились в подозрении:

— Ты уверен?

— Я в этом уверен. — Он сделал ещё один громадный глоток, будто не смог бы выжить ещё несколько минут без этой коричневатой жидкости. — Ну, так скажи мне… Что теперь?

— Что значит «что теперь»? Всё закончено. Всё закончено, потому что всё так, как она и говорила. Держись от неё подальше, Ник. Это для твоей же пользы. Это для нашей общей пользы. Ты думаешь, приятно, когда мне в затылок дышит Толкотт? Задумайся об этом.

— Ты позволишь ей разгуливать на свободе. Это так?

— А что мне остаётся делать? Она прошла тест на детекторе лжи. Полностью сдала его, Ник. Если говорить обо мне, то я доволен. Кэтрин Трамелл для меня больше просто не существует. Слава Богу. — Уокер глотнул из своего стакана, в котором была водка с тоником. Он, казалось, нуждался в ней так же, как и Ник. Его высокая должность не уберегала его от опасности алкоголизма. Даже совсем наоборот.

— Она прошла испытание детектором лжи. Но, Бога ради, она не прошла тест, она обманула машину. Вот почему она так настаивала на этом тесте.

— Какого чёрта, Ник, ты можешь это знать? — Гас Моран почти орал на своего партнёра. — Что такое между тобой и этой бабой?! Ник! Слушай, ты уже слишком стар, чтобы сводить с ума девчонок!

— Она только лишь подозреваемая, — проворчал Карран.

— О, Господи! — воскликнул Моран. — Я не знаю, плакать мне или смеяться.

— Она — бывшая подозреваемая, — поправил Уокер, — которая успешно прошла тест на детекторе лжи. И хватит об этом. Поставим на ней крест. Всё это она просто написала. И… Довольно!

— Но, может, на ней рано ставить крест. Может, это не всё, что она написала.

— Пожалуйста, Ник. Ну пожалуйста, — взмолился Уокер.

— Ну, давай же, Фил… Ты ведь не собираешься относиться к своим обязанностям спустя рукава? Что тебе известно о её родителях? Что она ещё написала? Может быть, все её книги имеют характерную особенность, все они сбываются?

Фил Уокер медленно покачал головой. Неожиданно он стал выглядеть усталым, истощённым и старше своих сорока пяти лет.

— Её родители погибли в результате несчастного случая. Что она ещё написала, я не интересовался. А вот что за хренотень с тобой происходит?.. Ты что, неожиданно переквалифицировался в литературные критики?

— Как они погибли? — настаивал Ник, будто борец, пытающийся победить своего противника. — Было проведено расследование?

— Я не могу понять тебя, Ник, — проговорил Моран. — Я думал, что прекрасно тебя понимаю. Ты свихнулся либо на её теле, либо на желании пришить ей это убийство. Одно время я думал, что виной всему её тело, затем мне показалось, что ты перепутал её с Аль Капоне, врагом общества номер один. Или всё это взаимосвязано?

— А сейчас ты говоришь, что, возможно, она прикончила своих стариков, — продолжил его мысль Уокер. — Наверняка, ты считаешь, что она также убила и Мануэля Васкеса? Я прав?

— Ага, — подхватил Моран. — Она залезла на ринг и превратилась в какого-нибудь сукиного сына.

— Может быть, может быть, Гас, — согласился Уокер.

— Может, она выросла до размеров дюжего негритоса, разучила такой хук слева, который может свалить с ног взрослого мужика, и вымазала себе лицо чёрной ваксой для обуви. Давай заставим её снова пройти, тест на детекторе и зададим все наши вопросы.

— Пошёл ты, Фил, — неожиданно произнёс Ник.

— Ага, и пока мы не отдалились от темы нашей беседы, пошёл и ты, Ник.

— Думаю, надо на этом закончить, — горестно заметил Моран.

— Ничего, придёт и твоя очередь, — пообещал Ник. Он допил свою выпивку и передал пустую рюмку бармену. — Как насчёт того, чтобы повторить «блэк-джек»? А, Гарри?

— Конечно, Ник, — ответил бармен.

— Нет, Ник, — начал Моран, его бровь участливо приподнялась. — Тебе не следовало бы влезать в это дерьмо.

— Ага, значит, а тебе, значит, это нужно; Филу это тоже нужно, — возразил Карран. — Любому копу в этом притоне это нужно.

Бармен Гарри не выполнил заказ Каррана сам: вместо него новую рюмку с бодрящим и «забористым» напитком перед Ником поставил напыщенный мужчина с редкими волосёнками на голове, одетый в костюм, который делал из Гаса Морана модель, сошедшую со страниц журналов мод. Его глаза были немного тусклы от выпитого к этому часу, он нависал над их столом, непроизвольно раскачиваясь.

— Полюбуйтесь-ка, и Стрелок здесь! — воскликнул он со злорадной усмешкой. — Давай, пей залпом! Пей до дна свой «блэк-джек»… Ха, Стрелок!

Ник отхлебнул из рюмки, не обращая внимания на своего мучителя.

— Мы обсуждаем расследование убийства, Марти, — спокойно и настойчиво объяснил Уокер.

Марти Нилсен — сотрудник Внутренней службы и большой недруг Ника Каррана — принял преувеличенно, обиженный вид:

— Мне это известно. У меня не было в этом никаких сомнений. Правда… Продолжайте себе… — Он придвинул рюмку ближе к Нику, продолжая насмехаться над тем. — Пей. Пей свой двойной виски, Стрелок!!!

Гас Моран, сидевший рядом с Ником, почувствовал, как его напарник напрягся, распрямился, как лопнувшая пружина, в готовности броситься на мускулистого следователя из Внутренней службы. Ладони Ника сжались в мощные кулаки. Моран положил руку на его предплечье, приготовившись осадить Каррана, если тот надумает развязать драку.

Карран тяжело сглотнул, явно пытаясь удержать себя в руках.

— Я сейчас не на службе, Нилсен, — проговорил, он пытаясь скрыть в голосе рвавшуюся на волю злость. — Слышал?! Я в настоящее время не на службе и занимаюсь обсуждением дела со своим напарником и шефом своего отдела. Внутренняя служба не должна об этом беспокоиться. Может, я, наконец, решил расслабиться. Что ты говоришь? Прикинь сам, разве это касается твоей дерьмовой башки?

— Эй, Стрелок, меня это, конечно, не касается. Но не работай слишком много. Не перерабатывай, ведь это прямой путь к алкоголизму.

Холодный порыв ветра пронёсся по залу, когда с хлеставшей дождём улицы в помещение ворвалась Бет Гарнер, Она появилась в баре как раз в тот момент, когда Ник почти уже потерял над собой контроль. Карран уже стоял на ногах, Уокер и Моран безуспешно пытались усадить его обратно за столик.

— Прекрати мозолить мне глаза, Нилсен! — вопил на весь бар Карран. — Или я вобью все твои дерьмовые зубы в твою глотку!

— Эй, эй, что за дела? — Бет Гарнер, в которой весу было всего сто два фунта, вклинилась между двумя мощными копами. — Остыньте.

— Нет проблем, док, — с усмешкой согласился Нилсен. — Теперь, когда наш главный психоаналитик явилась за своим любимым пациентом, все проблемы решены. — Он притянул Бет Гарнер в свои потные пьяные медвежьи объятия.

Она оттолкнула его:

— Отвали, Марти.

Нилсен же был либо слишком пьян, либо, даже для сотрудника Внутренней службы, слишком толстокож.

— Приятного времяпровождения вам, ребятки, — выговорил он с громогласным смехом и после этого убрался прочь.

Как бы там ни было, но Ник охладился не скоро. Он долго следил взглядом за зарвавшимся копом. Его глаза сверкали, втыкаясь в спину Нилсена, как два стальных клинка.

— Он сам на это напросился. У меня было такое настроение, что захотелось ответить ему.

Бет опустила его на землю:

— Конечно, Ник. Но это только играет ему на руку. Он именно этого и добивался. Не впадай в искушение, Ник. Не давай ему возможности удовлетвориться, не поддавайся на провокации.

Карран сделал глубокий вздох, будто холодный воздух мог остудить жар его гнева. Но он чувствовал, что ему необходимо нечто большее.

— Слушай, хочешь уйти отсюда? — спросил он.

— Да, — ответила Бет. Она вложила свою руку в его — это был жест не только нежности, но и констатация её собственности на него.

— Отлично. — Он повернулся к Уокеру и Гасу Морану, бросив на стол несколько купюр. — Оплати мой счёт, Гас, — попросил он. — Выпейте за моё здоровье.

Ник Карран направился с Бет Гарнер на выход, на залитые дождём улицы.

Двое копов наблюдали за тем, как они уходили, затем вернулись к своей выпивке.

— Ну разве не восхитительная пара? — воскликнул Гас.

— Я-то думал, что отношения между ними закончились.

— Может быть. Но только не на сегодняшний вечер. Сегодня вечером, возможно, всё будет, как в старые добрые времена.

— Иногда мне казалось, что он затеял с ней флирт ради того, чтобы слезть с крючка Внутренней службы.

— Не-а, — ответил Гас. — Он не из таких. У моего напарника доброе сердце.

Ярость, возраставшая в душе Ника Каррана в течение всего этого дня, вылилась через край в тот момент, как он и Бет вошли в её квартиру. Как только она зажгла свет, он схватил её в объятия, откинул на дверь и настойчиво и жадно поцеловал. Проделал он это жестоко и грубо, отчего по всему её телу пробежала волна страха. Она попыталась оттолкнуть его, но почувствовала в его действиях решительность, осознала, что ей придётся покориться.

— Не надо… пожалуйста, Ник…

Его ответ был нем, но очевиден. Он направил свои руки под её платье, рассержено разорвав его. Его горячая рука скользнула по её прохладному бедру по направлению к трусикам; его ногти царапали тонкую, как паутина, ткань. Он стащил платье с её плеч и устремил свои руки под лифчик, обхватывая ладонью её груди.

В голосе Бет послышались панические нотки:

— Пожалуйста, не надо… не…

Он припал губами к её плечу и, ворча, не поцеловал, а скорее укусил её кожу, в то же время заваливаясь с ней на пол.

Он приподнялся над ней, чтобы расстегнуть собственную рубашку и стянуть штаны, яростно вталкиваясь в неё. Бет Гарнер никогда не испытывала затаённых фантазий, связанных с изнасилованием. Она ощущала не трепет желания Ника, но тошнотворное отвращение и возрастающую ненависть.

Он вталкивался, втискивался, впихивался, будто простая сила его пыла могла облегчить ту боль, которую он в ней породил, будто он как-то мог переломить её в наслаждение. Но муки и страдания, назначенные им его естеством, намного превосходили любое удовольствие. Ей оставалось только ждать, когда всё это закончится, и надеяться на то, что этим его желания ограничатся.

Он быстро кончил, хлынула сперма, оставившая его, однако, наедине со звоном в голове и пятном неудовлетворения, наедине с его голодом и нереализованным желанием.

Карран соскользнул с её тела и улёгся рядом с ней, глядя в потолок. Сейчас, когда всё уже закончилось, Бет не испытывала перед ним никакого страха, никакой ненависти, только патетическую жалость. Она потрогала синяк на плече и уселась, стараясь не смотреть на Ника.

Он поднял руку, чтобы обнять её, извиниться перед ней, если это, конечно, ещё было возможно, но она отклонила все его притязания. Она отвела его руку в сторону и поёжилась.

— Бет…

— Какая она?

Всё-таки в первую очередь Бет была психиатром и она знала свою дорогу в каменистой стране, бывшей мозгом Ника Каррана. Она понимала, что всё это предназначалось не ей. Она была ни чем большим, как простой наблюдательницей, первой женщиной, которая подвернулась ему под руку.

— Кто?

— Кэтрин Трамелл.

— А что заставляет тебя думать, что я знаю, какая она?

— Я прекрасно знаю, что тебе не известно, какая она в постели, Ник, иначе ничего всего этого бы не произошло.

— Бет…

— Нет, я имею в виду другое представление, устроенное Кэтрин Трамелл.

Некоторое время Ник молчал.

— У тебя были кое-какие сведения о ней, — нежно произнёс он. — Она использовала свою книгу в качестве алиби.

Он сел и поцеловал ей плечо — то место, в которое он несколькими минутами ранее впился зубами. С тем же успехом можно было поцеловать холодный мрамор.

— Я встречалась с ней в Беркли, — сказала она.

— Что?

— Мы занимались с ней практически в одной группе. — Она улыбнулась ему через плечо. — Ты ведь знаешь, я там изучала психологию. У нас с ней много общего, или тебе это уже приходило на ум?

— Именно это — нет. — Бет Гарнер и Кэтрин Трамелл были примерно одного возраста. Обе они получили учёную степень в области психологии в Беркли примерно в одно и то же время. — Но это очень интересно.

— Ты, Ник, не так много думаешь обо мне. Наоборот, вот уже долгое время — слишком мало. А в последние дни и того меньше.

— Почему ты не говорила мне, что знакома с ней?

Она пронзительно посмотрела на него:

— Так я говорю тебе это. Сейчас говорю.

— Ты чего-то выжидала.

— А ты — нет. Я хотела заняться любовью с тобой, Ник. Я желала этого… но не так. Ты никогда раньше не был таким. — Она внимательно смотрела на него, будто пытаясь в полутьме прочитать его мысли по лицу. — Почему, Ник?

— Потому что ты — психоаналитик, — чёрство ответил он.

Она встала на ноги и натянула на обнажённые плечи изодранное платье.

— Да, я — психоаналитик, но именно со мной ты никогда не занимался любовью.

— А с кем же тогда я занимался любовью? Подскажите, доктор Гарнер, — с сарказмом сказал Ник.

— Ты никогда не занимался именно любовью.

— Мне нужна сигарета, — произнёс он.

— А я думала, ты бросил курить.

— Я начал снова.

— Что ж, ты найдёшь несколько сигарет в верхнем ящике. В холле, бери их и проваливай! — резко сказала она.

Глава восьмая

Большинство баров в Сан-Франциско прекращает свою работу в два часа ночи, что предоставило Нику Каррану возможность выкурить до этого времени пачку сигарет и вылакать почти пятую часть бутылки «Джонни Уокер Блэк» в одном из местечек в Миши. Когда оно закрылось, он перебрался в закрывавшееся позже заведение, располагавшееся на юге Маркет-стрит, где выпил ещё, а когда и этот кабак закончил работу, Ник как-то умудрился добраться домой, где он и проспал в пьяном угаре несколько часов.

Проснулся он с адской головной болью — казалось, что кто-то решил запихнуть ему под черепную коробку морской якорь — и с языком, на котором, судя по всему, выросла шерсть. С похмельем ему было справляться не впервой, но ненависть, которую он теперь испытывал к себе, прижимала его к земле.

К тому времени, когда он добрался до главного управления полиции, оперативная группа по расследованию дела об убийстве Джонни Боза заседала в офисе Уокера уже несколько часов. Церемоний никто не придерживался.

— Ты выглядишь, как собачье дерьмо, — заявил Уокер.

— Нет. Мне приходилось как-то видеть собачье дерьмо… Оно выглядит намного лучше, — изрёк Андруз.

— Да и Боз выглядел куда лучше, — признал Харриган.

— Не обращай внимания, сынок, — вступил в разговор Гас с поганой ухмылкой на лице, — Ты не выглядишь столь плохо. Просто у тебя видок, как у висельника.

— Все вы говенные комедианты, — проворчал Ник. Он налил себе чашку горячего кофе и выпил его так же нетерпеливо, как и предыдущей ночью он вливал в себя шотландский виски. — Что у нас нового?

— Я сделал несколько звонков в Беркли, — ответил Андруз. — Там было убийство в 1977-ом. Прикончили профессора… ножом для колки льда, в постели. Многочисленные ранения острым предметом.

Ник Карран слабо улыбнулся:

— И наша девчонка в то время была там же. Я прав?

— Университетские записи гласят, что была, — ответил Андруз.

— Подожди-ка, — начал Ник. — В семьдесят седьмом? Сколько же ей сейчас? Тридцать? Тридцать один? В этом случае, в 1977-м ей должно было быть… — Он сделал в уме необходимые арифметические вычисления, что, конечно, не требовало большой ловкости, но позволяло определить, в каком состоянии он сейчас находится. — Шестнадцать? Семнадцать?

— Значит, она была дьявольской малолетней шлюшкой, — вывел Моран.

— Гас, мне известно, что твои тупые шутки всего лишь шутки, — произнёс Ник, — но они этого могут не знать.

— Итак, — констатировал Уокер, — речь идёт о некой шестнадцатилетней студентке, которая насмерть забила ножом для колки льда профессора из Своего колледжа?

— Мы говорим о Кэтрин Трамелл, — пояснил Ник.

— А не о «некой шестнадцатилетней студентке». Я не считаю возможным оторвать наше дело от того.

— Придётся с этим смириться. — Голос Уокера не был счастлив. — Гас, направляйся в Беркли, может, откопаешь чего прямо на месте. Харриган, разузнай, что ещё она написала. Андруз, разыщи данные о том случае, несчастном случае, в котором погибли её родители. Каждый из вас обо всех данных информирует также и Бет. Думаю, что здесь всё же существуют психологические предпосылки. Все поняли?

— А что я?! — взорвался Ник.

— А ты уже по горло увяз в психологических предпосылках, — скалясь, ответил Гас Моран,

— Первое, что тебе необходимо сделать, Ник, это опустить голову в ведёрко со льдом. А потом сядь к ней на хвост. Может, она сама нас куда-нибудь да приведёт.

Ник не стал связываться с ёмкостью для льда, а прикупил в придорожном ресторанчике несколько чашек кофе и выпил их по дороге в Стинсон-Бич. Он опустил все стёкла в своём немаркированном автомобиле и позволил ветру обдувать своё лицо. Мост Голден-Гейт был окутан смогом, но острый запах солёного воздуха, витавший над ним, окончательно выветрил из головы Ника алкогольную дымку. Подъезжая к Стинсон-Бич, он уже на восемьдесят пять процентов чувствовал себя полноценным человеком.

Чёрный «лотус» был припаркован перед её домом, и ему пришлось провести долгий час ожидая того, как женщина вышла из своего жилища и залезла в машину.

Она управляла автомобилем довольно хорошо, хотя и не гнала машину как сумасшедшая. Ник улыбнулся самому себе: иногда даже Кэтрин Трамелл давала себе отдохнуть от жизни в диком темпе. Ник ехал за ней на безопасном расстоянии, но в пределах видимости, снова дав ей немного оторваться по сто первому хайвею. Лучше упустить её, чем допустить, чтобы она заметила «хвост».

Чуть позже он был в ярости на себя за своё благодушие. Неожиданно она вдавила акселератор в пол и, казалось, её мощная автомашина, как гончая лошадь, управляемая опытной рукой жокея, поскакала вперёд по дороге.

Она ныряла по дороге, то вклиниваясь в строй других автомобилей, то вновь выскакивая из него, ныряя то вправо, то влево, делая всё возможное, чтобы поскорее проскочить по изгибающемуся шоссе.

Ник вытер пот над верхней губой и помчался за Кэтрин Трамелл, увеличив скорость, чтобы не отстать.

Путешественники, расслабившиеся от спокойной утренней езды по сто первому хайвею, только начали приходить в себя от шока, вызванного видом несущегося на дикой скорости «лотуса», как мимо них пролетел грязный коричневый «шевроле», проделывавший точно ту же ужасающую гимнастику, что и его чёрный собрат.

Но безрассудство, свидетелем и прямым участником которого только что стал Ник, было только цветочками перед следующим автомобильным трюком. Она направила «лотус» в «слепой» поворот, пытаясь прорваться внутрь своей стороны движения, полностью перегородив левую полосу, словно она была на дороге в гордом одиночестве. Ник шёл прямо за ней, чуть левее, прячась за тремя другими автомашинами; затем она снова вернулась на свою полосу, заняв место в правом ряду как законопослушный водитель, открыв Нику вид огромного туристического автобуса «Грэй Лайнз», шедшего со скоростью артиллерийского снаряда прямо лоб в лоб «шевроле».

Справа от Ника был другой автомобиль, слева — отвесная скала. Другого выхода не было, кроме как в какой-то момент, не дожидаясь того, как его занесут в печальные списки дорожной статистики, рвануть вправо от автобуса. Он вдавил педаль газа до упора в пол, пытаясь выжать из визжавшего двигателя последние лошадиные силы. Автобус взвыл гудком и неумолимо приближался. Машина справа всё ещё находилась на своём месте. Он попал в ловушку.

В доли секунды он принял решение: ударил по тормозам, его занесло вправо — бампер почти впечатался в багажник идущей впереди машины, — освобождая таким образом дорогу автобусу, который мгновением позже, недовольно гудя, пронёсся мимо.

— Твою мать! — выругался Ник и ударил по баранке. То, что с ним произошло, должно было либо освободить ее от преследования, либо убить его. Теперь настало время снова сесть Кэтрин Трамелл на хвост. Измочаленный случившимся, но всё же неожиданно спасшийся, он вновь вдавил педаль акселератора в пол и, продолжая безумную погоню, вынырнул на левую полосу.

Далеко впереди он увидел мягко скользящие тёмные очертания: «лотус» направлялся в Милл-Вэли. Он вздохнул с некоторым облегчением. Милл-Вэли был крошечным, тихим и богатым городком. Местные копы не дадут в своём районе чёрному «лотусу» такой играющей свободы передвижения, что была на хайвее.

Он догнал её на холмах, возвышавшихся вокруг города, и поплёлся за её машиной по узким, продувавшимся насквозь улицам, бегущим по уступчатым склонам холмов. Она остановилась перед неописуемым и почти полуразвалившимся бедным домом, никак не гармонировавшим с солидными домами среднего класса на противоположной стороне улицы, носившей название Элбьен-авеню. Он записал номер этой развалюхи.

Кэтрин Трамелл припарковала машину, заперла дверцы «лотуса» и, пока Ник медленно и спокойно проезжал мимо, подошла к передней двери строения и пропала внутри. Он остановился в нескольких метрах ниже по улице и принялся ждать.

Часовые ожидания прошли практически впустую. Только для того, чтобы хоть чем-нибудь заняться, он выбрался из машины и направился в сторону того домишки. Что происходило внутри, он, конечно, не видел. В окна он заглядывать не решился. Он открыл побитый временем почтовый ящик и обнаружил там письмо, гласившее, что миссис (мистер) Хейзл Добкинз (или теперешний житель) может прямо сейчас выиграть один миллион долларов! Послание также советовало миссис (мистеру) Хейзл Добкинз, не откладывая, прочесть содержимое письма, дабы получить информацию, касающуюся требований к ней «Безвозмездного ценного дарения».

Имя на конверте ни о чём ему не говорило. Уже опускались сумерки, когда Кэтрин Трамелл вышла из дома в сопровождении болезненного вида женщины лет этак шестидесяти. Каррану оставалось только создать собственное впечатление о Хейзл Добкинз: семейная, скорее всего, тётя или бабушка по материнской линии. Годы подходят, хотя Кэтрин Трамелл не была похожа на тот тип людей, что сохраняют семейные связи.

Она скользнула в «лотус» и поехала от дома прочь, направляясь по дороге вниз долины. Она, казалось, никуда не спешила — не спешила, пока не достигла окраин Милл-Вэли.

Она тихо и спокойно, как водитель, не имеющий ни единого правонарушения, приближалась к светофору. У перекрёстка стояла автомашина, ожидавшая момента, когда переменится сигнал светофора. Кэтрин Трамелл подъехала к ней, двигатель её «лотуса» урчал, как дикая кошка в джунглях.

Затем, абсолютно неожиданно, она увеличила обороты мотора, машина прыгнула вперёд, направляясь прямо в до невозможности узкий проём между другим автомобилем и обочиной. На полной скорости она проскользнула в этом проезде — водитель другой машины послал ей вслед страшные проклятия — и резко, как раз в тот момент, когда светофор переменил свой цвет на зелёный, повернула направо.

Ник следовал за ней, но всё-таки опоздал на какую-то долю секунды. Провинциальный шоферюга, испуганный страшными манёврами «лотуса», направил свою машину, брыкавшуюся, как необъезженная лошадь, прямо на полосу, по которой двигался Ник. Он ударил по визжащим тормозам и остановился как вкопанный.

Карран направлял свой автомобиль в сторону Стинсона, почти вслух убеждая себя, что всё произошедшее — лишь часть обычной рутинной полицейской работы. Он говорил себе, что выполняет приказ Уокера, делает сейчас то, что предписывалось ему высшим начальством. Но чем больше он с этим соглашался, тем больше осознавал реальное положение дел: ему снова было необходимо увидеться с Кэтрин Трамелл.

Чёрный «лотус» стоял в проезде, его двигатель, охлаждаясь, потрескивал и пощёлкивал. Он мог представить себе этот мощный автомобиль на прибрежной дороге: несущийся, как лошадь на бегах, по тяжёлым поворотам и коротким прямым, плоть и мускулы вместо резины и стали, двигатель, с силой завывающий в тот момент, когда его цилиндров достигает топливо, напоминающее животворящую кровь.

Теперь опускалась ночь, и он мог только слышать, а не видеть, вечно бьющиеся о берег волны позади её дома. В одном из верхних окон зажёгся свет, и за стеклом как призрак прошествовала Кэтрин Трамелл. Секундой позже она вернулась назад и прильнула к стеклу. У него вырвался вздох — она наверняка его увидит! — но она, будто загипнотизированная, всматривалась в морскую даль.

Она принялась томно расстёгивать свою блузку, выскользнула из нёс и секунду-другую так и стояла за окном с обнажёнными грудями. Затем она задёрнула занавеску, её соблазнительный силуэт пропал за тёмной тканью. Ник Карран всё ещё настойчиво вглядывался в её окно, в его ушах бил грохот прибоя, его глаза были широко раскрыты и напряжены.

Затем свет погас, и он мысленно представил её в гордом одиночестве, направляющуюся в чистую постель.

Через час, вернувшись в Сан-Франциско, он включил компьютерный терминал в тёмной и пустынной комнате детективов. Его пальцы прыгали по клавишам. Он напечатал: «Хейзл Добкинз, женщина, белая, Милл-Вэли, Элбьен-авеню, 145», затем нажал кнопку «ВВОД» и стал ждать, когда огромный электронный мозг выдаст ему результаты.

Сначала компьютер пробежал по файлам памяти департамента полиции Сан-Франциско и доложил: «НПНЗ» — полицейское сокращение слов «ни в чём предосудительном не замечена».

— Вот дерьмо, — выругался Ник и спокойно вздохнул, так как такой ответ не был для него неожиданным. Хейзл Добкинз выглядела как типичная, любящая кошечек и пекущая пирожки бабуля. Шанс, что её счастливый билет будет зарегистрирован, был невелик, если, конечно, это не происходило с ней раньше.

Машина ожидала следующей команды Ника. «Что за чёрт!» — произнёс Карран вслух и набрал код по розыску архивных материалов о преступлениях, совершённых на всей протяжённости штата Калифорния — от Юкии до самой Баджи. Он снова ввёл данные о Хейзл Добкинз, подождал и получил то, что ожидал. Компьютер мгновенно высветил на мониторе: «Добкинз, Хейзл. П: ничего существенного». Конечно же, «ничего существенного»… Другими словами: чиста.

Компьютер будто подумал над своим поведением и выдал на экран новую порцию информации. Ник почувствовал некое удовлетворение, когда прочёл данные: «Добкинз, Хейзл. П: Освобождена из Сан-Квентина[9] 7 июля 1965 года».

— Ну вот. Попалась, Хейзл, — прошептал он.

Он быстро набрал коды, позволявшие получить информацию об арестах, и тут же её получил: «Обвинена по 4 пунктам, массовое убийство, июль 1955 г… суд — 10–11 января 1956 г. — ПВ — Верховный суд Сан-Франциско».

— По четырём пунктам обвинения, — прошептал Ник. Он прикоснулся к буквам «ПВ» — «признан виновным» — на мониторе, будто до сих пор не веря своим глазам.

— Ты не нашёл ничего лучшего, как прийти сюда и пытать эту проклятую машину? — раздался голос за его единой.

Карран не отводил от экрана глаз.

— А что ты здесь делаешь, ковбой?

В соседнее с Ником Карраном кресло нырнул Гас Моран.

— Я пришёл сюда за тем же, что и ты, — изводить эту проклятую махину, сынок. За тем же, что и ты. — Он легко взял напарника за плечо. — Великие умы, а, Никки?

Карран попытался оторвать свои будто приклеенные к экрану глаза:

— Что ты накопал в Беркли, Гас?

— Познакомился е разными профессионалами в деле принудительного законодательства и поглазел на студенточек. О, там есть ещё несколько очень привлекательных девчушек. Ник.

— Забудь об этом. Гас. Они слишком хороши для тебя.

— Ага, но там есть ещё огромное множество более дряхлых мужиков, которые, как ты знаешь, преподают им.

— Что ты выяснил?

— Я всё разузнал об одном мёртвом профессоре психологии. Ноа Голдштейн. Умер от многочисленных ранений в сентябре 1977 года. И догадываешься, что?..

— Что? Она прикончила его?

— Не могу этого доказать, сынок, но они были знакомы. Доктор Ноа Голдштейн был академическим советником молодой Кэтрин Трамелл.

— Она входила в число подозреваемых?

— Неа. Нет, сэр. Они даже не брали показаний у мисс Кэтрин Трамелл. У них не было подозреваемых. Ни у кого не было зуба против доктора Голдштейна. Никто не был арестован. Вообще ничего. Дело до сих пор открыто… вот такая удача. Так что, напарничек, есть только холодные следы.

— Это дело может быть связано с убийством Джонни Боза?

Гас вытянул шею и уставился на информацию, высвеченную на экране компьютера.

— Ба, Бог ты мой! Хейзл Добкинз!!! А мы-то с тобой беседуем о холодных следах. — Он жалостливо посмотрел на Ника и покачал головой. — Огромное спасибо, сынок. Я ничего не слышал о Хейзл вот уже многие годы.

— Ты знаешь её?

Гас фыркнул:

— Знаешь её? А то! Я не мог вышвырнуть её из своей головы долгие годы. Прекрасная маленькая домохозяйка… три маленьких ребёнка… замечательный муж, который не ходил по сторонам. Никаких финансовых проблем. Никаких признаков умственного расстройства. Ничего.

— И?

— И в один прекрасный день малышка Хейзл просыпается, выходит на свежий воздух, смотрит на чистое голубое небо, и ей приходит в голову прикончить их всех. Понимаешь, всех! Она воспользовалась…

— Ножом для колки льда?

— Опустись на землю, сынок. Она воспользовалась разделочным ножом, полученным в подарок на свадьбу. Первым прикончила муженька. Разделала его, как индейку ко Дню Благодарения. Потом угробила троих своих детишек. Когда она закончила свою работу, всё вокруг напоминало бойню.

— О, Боже!

— Иисус не прикладывал к этому делу своей руки, Никки. Когда Хейзл вырезала всю семью, то вызвала полицию, и та обнаружила её сидящей в жилой комнате с ножом в объятиях. Ничего не отрицала, никаких признаков безумия. Вообще ничего.

— Но почему? Почему она это сделала?

Гас Моран пожал плечами:

— В том-то и вся заковыка, Ник. Никто этого не знает. Ни один психоаналитик не смог найти этому объяснений. И только Богу это известно; сама всё Хейзл растолковать этого не в состоянии. Она сказала, что не знает, почему.

— Невероятно.

— Конечно. Ты ведь тоже не можешь объяснить, какого чёрта ты тут делаешь, выпытывая из машины данные о Хейзл?

Ник быстро рассказал о своей слежке за Кэтрин Трамелл и о её контакте с Хейзл Добкинз.

— Чёрт возьми, — вздохнул Гас Моран, — с неплохими людьми она водит дружбу.

Глава девятая

На следующий день, сразу после полудня, Ник Карран вновь появился у её пляжного домика. Кэтрин Трамелл, ответившая на его звонок в дверь, была одета в крохотное плотно облегающее чёрное платьице. Ткань обтягивала её тело как вторая кожа, прекрасно оттеняя золотистые волосы и глубокие голубые глаза.

— Привет, — просто сказала она.

— Я не очень побеспокоил тебя?

— Да нет.

— Конечно, это был глупый вопрос. Ведь ничто на свете не может тебя обеспокоить?

— Почему ты не заходишь?

Она шире открыла дверь и прошла внутрь дома, приглашая его последовать за собой. Ник Карран направился за ней следом, не спуская глаз с того, как под платьем двигаются её тугие, крепкие ягодицы.

В комнате всё было точно так же, как и в прошлый раз, когда он сюда наведывался. Все, кроме одной детали — количество газетных вырезок на столике увеличилось и переросло в полную медиа-историю тернистой карьеры Ника Каррана, детектива департамента полиции Сан-Франциска. Она взяла со стола одну из вырезок, взглянула на неё и продемонстрировала ему. «ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПЕРЕСМАТРИВАЮТ ДЕЛО КОПА-УБИЙЦЫ» — гласил заголовок.

— Я использую тебя в своём детективе.

— Твоём детективе?

— В моём детективе, в моей книге. Надеюсь, что тебе это безразлично. Тебе ведь это, правда, безразлично?

— Ха, будто есть какая-нибудь разница, безразлично мне или нет. Разве я не прав?

Она улыбнулась и ушла от вопроса так же, как боксёр уходит от серии ударов.

— Хочешь выпить? Я как раз собиралась немного вылить.

— Нет, спасибо.

Она кивнула самой себе:

— Так и есть, я совсем позабыла. Ты ведь отказался от всех своих привычек. Ни шотландского виски, ни «Джека Даньелза». Ни сигарет, ни наркотиков… — Кэтрин улыбнулась ему через плечо, — …ни секса?

Она не стала дожидаться ответа и прошла к бару — набор бутылок с различным содержимым стоял на куске мрамора, там же, в пустой раковине, находился осколок льда.

— Я хотел бы задать тебе несколько вопросов, — тихо сказал Ник,

Она взяла в руки нож для колки льда и принялась обтёсывать глыбу.

— У меня тоже есть несколько вопросов к тебе.

— Неужели?

Она колотила по глыбе, которая под её ударами тут же эакрошилась, и осколки разлетались во все стороны.

— Это для моей книги.

— У тебя есть что-нибудь против кусков льда?

— Мне нравятся неотёсанные края.

Она продолжала колотить по глыбе, раскалывая её на мелкие кусочки. Она поднимала руку вновь и вновь, снова опускала её вниз, вкладывая в каждый удар всю свою силу.

Теперь она уже закончила со льдом, отложила в сторону нож для его колки, кинула в стакан горсть ледяных кубиков и залила их «Джеком Даньелзом».

— Скажи мне, Ник, какие чувства испытывает человек, убивший другого человека, — спросила она тем же тоном, каким один домовладелец спрашивает другого: «Слушай, а что ты делаешь, чтобы избавиться от ненужной травы?»

— Какие чувства?.. А почему ты не оценишь их сама?

— Они мне неизвестны. Зато ты их знаешь. Что ты чувствовал? Могущество? Скорбь? Усталость? Бодрость? Или смесь всех этих эмоций? Или же что-то другое? Что-то, чего ты никогда не можешь испытать, прежде чем не убьёшь другого человека?

По его лицу пробежала гримаса отвращения — и к ней, и к самому себе.

— Это произошло случайно. Они попали в поле огня… Убийство никогда… Это, действительно, произошло случайно. Вот и всё.

— А следствием чего стала такая ирония судьбы? Почему всё это приключилось? Может, у тебя был просто зуд, тебе, быть может, самому хотелось нажать на спусковой крючок?

— Всё это произошло случайно, — горячо настаивал Ник. — Я тайно следил за торговцами наркотиками. Тут всё и произошло.

— Просто так? Из ничего?

— Ага. Ты такого не можешь запланировать. Никаких убийств подобного рода во время продажи наркотиков предварительно запланировать невозможно… Ни…

— Ты имеешь в виду Джонни?

— Я хотел сказать о профессоре Голдштейне. О Ноа Голдштейне. Тебе известно это имя?

— Это имя из далёкого прошлого Ник. Это было четырнадцать лет назад.

— Так ты хочешь имя из настоящего? Как тебе нравится такое: Хейзл Добкинз?

Она, не отрывая глаз от его лица, глотнула из стакана. Её кожа была настолько белой, настолько светящейся, что он мог не только представить, но почти увидеть коричневую жидкость, когда та скользила по её привлекательной гортани.

— Добкинз? Голдштейн? С кого лучше начать?

— Давай, начнём с Голдштейна.

— Ноа был моим наставником, когда я училась на первом курсе. — Она улыбнулась. — Ты знаешь, возможно, именно тогда у меня запала идея использовать в своей книге нож для колки льда. Для моей книги. Смешно, но всё-таки как сработало подсознание!

— Действительно, очень смешно.

— Наверное, мне следовало бы сказать, как специфично срабатывает подсознание. Так?

— А Хейзл Добкинз? Что с ней?

Кэтрин мгновение колебалась.

— Хейзл — моя подруга, — наконец ответила она.

Ник Карран вспомнил слова, произнесённые Гасом Мораном предыдущей ночью: «Чёрт возьми, с неплохими людьми она водит дружбу».

— Подруга, значит?.. Твоя подружка прикончила целую семью. Троих детей!

— Она была арестована, осуждена и отсидела свой срок в тюрьме. И ничего предосудительного за последние лет тридцать пять не совершила. Как говорят, Ник, она реабилитировала себя. Или скажу по-другому, так, как предпочитают копы: «Она оплатила свой долг перед обществом».

— Я ничего не имею против ни одного из этих двух определений. Всё, что я хочу знать, так это — почему. Почему она — твоя подруга? Или, может, ты коллекционируешь этих ненормальных?

— Она вырезала всю свою семью! Она помогла мне понять, что из себя представляет импульс, побуждающий к убийству.

— Но ведь она не знает, почему это сделала!!!

— Слушай, Ник. Мне пришло в голову, что тебе не совсем по душе круг моих друзей…

— А мне пришло в голову, что ты намного больше узнала об «импульсе, побуждающем к убийству, в своём университете. Ты должна была проходить такие вещи в Беркли.

— Нам преподавали только теорию. — Она сделала глоток из стакана и посмотрела на Каррана поверх стеклянного края. — Конечно, ты-то всё знаешь о побуждающем к убийству импульсе. И не в теории, а на практике. Ты ведь всё знаешь о нём. Не так ли… А, Стрелок?

— С-стрел-лок?

— Что случилось, Ник? — мягко спросила она. — Ты что, тогда насосался? И тебе это понравилось?

— Никому это не может понравиться. Никому, находящемуся в здравом уме.

— А тебе? Ты-то был в здравом уме? Расскажи мне о кокаине, Ник. В тот день, когда ты подстрелил парочку туристов… сколько кокаина ты принял в тот день? Или в ночь перед тем днём? Какой дозе ты обычно отдавал предпочтение? Четверть грамма? Половину? Или, может, целый грамм? Довольно крутой парень!

Чем мягче становился её голос, тем больше яда, казалось, содержалось в произносимых ею словах.

— Я понимаю, о чём ты говоришь. И сомневаюсь, что ты сама отдаёшь себе отчёт. Ты — просто богатенькая девочка, любящая поиграться в игры. Ты ведь говорила, что тебе нравятся забавные игры?

Теперь она была ближе к нему. Стакан с выпивкой был уже отставлен в сторону.

— Мне ты можешь признаться, Ник. Ты ведь был пьян, Ник? Ты не отдавал себе отчёта? Ты был настолько пьян, что идея застрелить пару мирных граждан пришлась тебе по душе. Ведь так? Ты ведь был возбуждён? Или у тебя дрожала рука? И это послужило причиной происшествия. Происшествия, в результате которого тебя должны упечь за решётку или, по крайней мере, вышвырнуть со службы. Но всё происшедшее оказалось случайностью. Тебе не в чём себя винить. Это — просто ошибка. Нелепая случайность.

— Я был трезв, — запротестовал он. — Там даже поблизости не было никого в гражданской одежде. Это действительно было случайным. Наркотики фигурировали, но я покупал их, а не пользовался ими. Ты понимаешь?

Она положила свою нежную руку ему на щёку и ласково, как кошку, погладила её.

— Ты можешь мне признаться, Ник, — произнесла она. Её голос был гладок как сатин и соблазнителен.

Он грубо схватил её за руку:

— Я не пользовался наркотиками.

— Ага. — Она была близка к нему как никогда, он мог ощущать её дыхание на своём лице, смаковать его. Оно было сладким как духи, которыми она пользовалась.

— Они ведь не проверяли тебя. Так? Но Внутренней службе это известно. Они знают всё.

— Если бы Внутренняя служба что-нибудь знала, она…

— И жена твоя всё знала, ведь правда? — Её голос стал бархатным. — Она ведь знала, что происходит. Никки слишком близко подошёл к огню. И Никки это понравилось. Я права?

У Ника вышло терпение. Он сильно дёрнул её за руку и вывернул за спину. Острая боль пронзила её плечо. Затем он притянул её к себе. Кэтрин была невозмутима. Их глаза так и сверкали и, казалось, пробуравливали взглядом черепа друг друга до самых мозгов.

— Никки понравилось это, — прошептала Кэтрин Трамелл. — И жена Никки не смогла этого вынести. Вот почему она покончила с собой.

Температура в комнате изменилась. Дверь распахнулась — в проходе стояла Рокси. Волосы на её восхитительной голове были связаны в тугой узел. Она с головы до ног была одета во всё чёрное: чёрная кожаная мотоциклетная куртка поверх чёрной майки, чёрные джинсы ниспускались к чёрным сапогам. И она смотрела чёрным взглядом в сторону Ника.

Кэтрин Трамелл освободилась из весьма не нежных объятий Ника.

— Привет, дорогая, — весело бросила она точно тем же тоном, которым домохозяйки приветствуют своих вернувшихся с работы мужей. Она подошла к Рокси и легонько поцеловала ту в губы, Это могло быть просто проявлением моды — ничего не стоящее приветствие в духе Европы. Она обвила своими руками стройные плечики Рокси. — Вы ведь уже знакомы, не так ли?

Ник ничего уже не слышал. В его мозгу закипала красным пламенем злоба, и сквозь подёрнутые облачной дымкой картины жестокого убийства, случайного греха и сильного влечения ясно вырисовывалась одна: Кэтрин Трамелл должна быть незаурядной женщиной, не являющейся, правда, провидицей. Она не смогла бы узнать всё то, что ей известно на этот момент, с помощью простой логики. Здесь надо владеть нечто большим, нежели только степенью бакалавра психологии, полученной в Беркли, — необходимо быть всеведущим. Ник осознал, что его кто-то просто-напросто продал.

Он промчался мимо Рокси и Кэтрин, унося с собой весь свой внутренний жар, белый и горячий, как сверкание магнезии.

— Ты ведь не покинешь нас, Ник? — спросила Кэтрин. Её нежность являла собой саму невинность.

— Дай ему уйти, моя сладенькая, — проворковала Рокси.

Ник никак на всё происходящее не отреагировал, его лицо было неподвижно и напряжено, словно древняя маска. Он прошёл сквозь дверной проём и по дороге даже не оглянулся на них.

— Ник, этак ты и в аварию можешь угодить, — крикнула ему на прощание Кэтрин.

Он не откликнулся. Сейчас его больше интересовали факты, а не праздные предположения.

Глава десятая

Скорее всего, Ник Карран установил своего рода рекорд по скорости передвижения из Стинсона в пригородные районы Сан-Франциско. Пока он нёсся во всю мощь по хайвею, его мозгом владела одна-единственная мысль: кто-то предал его, кто-то продал его со всеми потрохами Кэтрин Трамелл. Он не знал, почему, но у него была мыслишка насчёт того, как.

Копы ежедневно используют в своей работе данные, полученные от информаторов. На самом деле очень редко бывают такие дела, когда та или иная часть информации не покупается или не вымогается с помощью шантажа у осведомителей. Копы типа Ника имеют по несколько дюжин стукачей и филёров среди торговцев наркотиками, членов различных банд, вьетнамских шаек, ямайских вооружённых групп, китайских «тонг». Незатруднительное получение информации — один из основных принципов, на которых зиждится любая полицейская работа. Уголовники доносчиков не жалуют, впрочем, как это и не странно, ненавидят их и копы. Возможно, признание схожести, существующей между жизнью вне закона и работой по его охране (и то и другое — братства со своими собственными кодексами чести, кредо и табу), и служит причиной такого отношения к предателям. Несмотря на то, что копы опираются на информаторов, их разделяет пропасть презрения и пренебрежения. Вот почему сама мысль о том, что кто-то продал его, показалась Нику прежде всего постылой.

Он выскочил из лифта на десятом этаже здания главного полицейского управления и ворвался в приёмную кабинета Бет Гарнер. Её секретарша тут же отбросила в сторону свою машинопись и сделала попытку пресечь вторжение Каррана в гарнеровский офис.

— Она разговаривает по телефону. Она обязательно примет вас, детектив Карран. Я сейчас дам ей знать, что вы здесь.

— Не утруждай себя, — рявкнул Ник. — Я войду сам. — Он почти вышиб дверь кабинета. Карран был на взводе, достаточно зол, чтобы кого-нибудь тут же прикончить.

Он вырвал из рук Бет Гарнер телефонную трубку и с силой швырнул её на рычаг. Затем он наклонился над рабочим столом, пока их лица практически не соприкоснулись. У неё ещё сохранилась в памяти их последняя встреча, и она в ужасе отшатнулась от него.

— Кто имеет доступ к моему делу?

Бет Гарнер побледнела:

— О чём ты, Ник? Что на тебя нашло? Что случилось?

Слова Ника были отрывисты и чётки, в его голосе скрежетал металл и сквозила враждебность:

— Кто имеет доступ к моему Богом проклятому делу?!!

— Ник…

Карран схватил её за тонкие плечи и грубо вытащил из кресла:

— Только не надо принимать невинный вид. Не надо морочить мне мозги об этой дерьмовой конфиденциальности между доктором и пациентом. Я спрашиваю тебя ещё раз и надеюсь, что наконец получу ответ: кому ты передала моё дело?!

Ему не пришлось угрожать ей. Она слишком хорошо знала, каков он, если его разозлят.

— Никому, — ответила она. Ей не удавалось посмотреть ему в глаза.

— Я предупреждаю тебя, Бет!

— Это конфиденциальные психиатрические записи, Ник. И было бы незаконным пе…

— Я уже сказал тебе, что эту чушь слушать не собираюсь.

— Но это — правда!

Он покачал головой:

— Нет, это неправда… Нет, Бет. Не надо мне лгать.

— Ник я…

— Здесь замешана Внутренняя служба, не так ли? — внезапно спросил он. — Внутренняя служба заявилась к тебе и намолотила такой чепухи, что ты попалась на крючок, леску и грузило? Это так?!

— Ник, они сказали мне, что…

— Кто? — заорал Ник. — Кто «они»?!! Бет!

Она тяжело сглотнула.

— Нилсен, — выдавила Гарнер.

— Вот и всё, что я хотел услышать от тебя, Бет.

Минутой позже Ник Карран ворвался в отделение Внутренней службы, произведя при этом эффект разорвавшейся бомбы. Он с аккуратностью управляемого электронным мозгом реактивного снаряда преодолел выстроенные в линию столы, направляясь прямо на Нилсена. Жирный детектив сидел, покоя свой зад на мягком кресле, его взгляд был прикован к свежему полуденному выпуску «Экзаминер», чашечка кофе направлялась к его губам.

Ник одним движением руки вырвал из рук Нилсена газету и чашку с кофе, содержимое которой тут же оказалось на грязной поверхности стола и мятом костюме борова-полицейского.

— Карран, твою мать! — Нилсен выскочил из кресла, его лицо приобрело от злобы багровый оттенок, — Что за чёрт…

Ник оказался уже рядом с ним. Он схватил толстяка за лацканы пиджака и отшвырнул к стене. Карран был вне себя, на волоске от потери контроля:

— Ты продал ей моё дело, не так ли, сукин сын?!!

Нилсен заглянул в глаза Ника и увидел, там слепую ярость. Им овладел ужас:

— О чём ты говоришь? Ты, что, чёрт возьми, сошёл с…

Ник снова швырнул Нилсена, голова жирного копа ударилась о стену. Остальные офицеры, находившиеся в комнате, были ещё парализованы происходящим, но через мгновение уже неслись на помощь своему собрату.

— Сколько она заплатила тебе, ублюдок?

Один из следователей Внутренней службы схватил Ника за плечо, стараясь оторвать его от Нилсена. Ник отшвырнул следователя в сторону, будто тот был не сильнее маленького ребёнка. Карран схватил мёртвой хваткой оплывшую жиром шею Нилсена и сдавил её:

— Сколько она тебе заплатила?

Нилсен не смог бы ответить ему, даже если бы очень захотел. Сильная рука Ника перекрыла ему доступ кислорода, и глаза детектива уже вылезали из орбит. Его лицо побагровело.

— Карран! — завопил один из копов. — Карран, Бога ради, ты сейчас прикончишь его.

Ник не обратил на этот вопль никакого внимания. Его хватка крепла. Он был слеп ко всему, кроме полного ужаса багрового лица перед собой, и чувствовал, как в нём нарастает миротворящее удовольствие, наслаждение от возможного убийства. Комната и люди в ней остались совсем далеко. Всё, что имело сейчас значение для Ника, это ненависть. Ненависть управляла им.

Затем он внезапно вернулся к реальности, и это возвращение было вызвано холодным, безошибочно весомым присутствием дула револьвера, с нежностью приставленного к его голове чуть позади правого уха.

— Освободи его! — холодно произнёс один из копов. — Освободи его, Карран. И делай это спокойно и ласково.

Ник остыл, но его хватка ослабла ровно настолько, чтобы позволить Нилсену сделать один судорожный вздох. Карран посмотрел через плечо. Он полностью освободил Нилсена, и тот сжался, кашляя и давясь воздухом, растирая ладонями свою онемевшую шею.

Коп, приставивший к голове Каррана револьвер, заговорил снова, его голос звучал всё так же холодно:

— Теперь, если у тебя и у Нилсена существуют какие-то расхождения во мнениях, советую вам разрешать их вне офиса. О’кей? А сейчас, Карран, убирайся отсюда. Ни слова! Никаких весёлых трюков! Просто развернулся и убрался. Понял?

— Понял, — здраво сказал Ник.

— Ну и хорошо. Теперь пошёл.

Ник Карран развернулся и твёрдой походкой двинулся на выход, не обращая внимания на тупорылые оружейные дула, всё ещё направленные в его сторону.

Как бы там ни было, Нилсен не был столь спокоен. Он немного оклемался, хотя его лицо всё ещё сохраняло печать боли, сломленной гордыни и ярости.

— Ты сам себе подписал приговор, Стрелок! — заорал он в спину Ника. — Слышишь? Ты теперь вне игры! Считай, что тебя уже вышибли из департамента, даже если это и будет моим последним делом! Ты — вне игры!

Ник, казалось, не слышал слов взбешённого копа, а если и слышал, то уж не подавал вида.

Чтобы облететь весь департамент, новости о схватке между Ником Карраном и Нилсеном не потребовалось много времени. Копы любят слухи, как никто другой. Гас Моран был встревожен, когда узнал о происшедшем. Одно дело затеять междоусобицу с другим полицейским — пускай он хоть и высшего ранга, вроде Толкотта, — и совсем другое дело настроить против себя всю Внутреннюю службу. Если парни из Внутренней службы захотят, то они, без сомнения устроят тебе невыносимую жизнь. Это их работа — вышвыривать копов со службы. И Ник после своих предыдущих выходок уже оказался на очень тонком льду. А сейчас, похоже, ему осталось сделать один-единственный, последний шаг, чтобы провалиться в холодную воду расследования случившегося.

Гас догнал Ника, когда тот выскочил из здания и понёсся на стоянку автомобилей. У Морана не было сомнений, куда отправился бы нормальный коп после столкновения с Внутренней службой, — в любой ближайший бар, за исключением «Тен-Фор». Но с такой сумасшедшей собакой, каковой являлся Карран, не было абсолютно никакой уверенности, куда он направится после происшедшего.

— Ник! Ник! Обожди! — К тому времени как Гасу удалось догнать своего напарника, он уже задыхался от одышки и еле волочил ноги — прямой результат слишком большого количества выкуриваемых сигарет и выпиваемого пива, — Что за дьявол происходит вокруг, сынок? Здание управления шумит, как встревоженный улей, все говорят, что ты пытался убить Нилсена, Да к тому же прикончить его голыми руками. Тебе надо бы либо всё-таки следить за своим нравом, либо не вылезать из ванны с горячей водой.

Ник глубоко вздохнул. Он не мог сердиться на Гаса Морана. Тот был единственным человеком в департаменте, который действительно беспокоился о нём.

— Да ладно, не принимай это близко к сердцу. Ничего серьёзного не произошло. Со мной всё будет о’кей.

Гас Моран уныло покачал головой:

— Нет, сэр, He-а, не будет с тобой «всё о’кей». И ты прекрасно знаешь это, да и я знаю. Им очень захочется прибрать к рукам твой значок.

— Что ж, может, им это и удастся.

— Ник, ты не должен этого допустить.

Плечи Каррана тяжело опустились, его захлестнули усталость и безысходность:

— Я не осознаю, что делаю. Всё, что я знаю, так это то, что я последний дурак и слишком утомлён всеми этими играми.

Гас только улыбнулся ему своей кривой усмешкой:

— И ты знаешь, что? Из того, что я слышал, я понял, что ты убедительно продемонстрировал то, о чём говоришь.

— Она знает, Гас.

Не было необходимости уточнять, кто «она». Они оба знали, что Кэтрин Трамелл приносит одни только неприятности.

— Знает? Что знает? Она только забивает тебе мозги, сынок. Позабудь об этом.

— Она знает, где я жил. Ей известно, как я жил. Она внутри моей головы. Она ходит по моим следам, и я уже почти готов для неё.

— Что между вами происходит?

Какое-то мгновение Ник Карран боролся со своими страхами и страстями и висевшими над ним чарами Кэтрин Трамелл. Задолго до того, как он осознал это, она оказалась под его кожей, раздражая, подтачивая что-то в глубинах его души. Он пожал плечами и почти улыбнулся:

— Не знаю. Я даже не знаю, что за галиматья происходит со мной.

— Но что-то, что-то ведь происходит?

— Угу. Вот именно — что-то.

Гас Моран обнял свободной рукой плечи своего напарника:

— Ну и чёрт со всем этим. Возьму-ка я свободный день. И позволь мне угостить тебя выпивкой.

— He-а, не надо. Мне надо бы куда-нибудь пойти и всё хорошенько обмозговать.

— Только не надо для этого ехать в Стинсон. Не надо, Ник.

— Да нет, не беспокойся. Не буду.

Ник собрался уходить.

— Эй, сынок, сделай мне одолжение.

Ник остановился и наполовину обернулся к своему напарнику:

— Всё, что в моих силах, Гас.

— Будь осторожен.

Ник Карран улыбнулся:

— Ну, почти всё, что в моих силах, Гас. Но только не это.

Моран усмехнулся:

— Угу. Вот это я и имел в виду. Знаешь, Ник, с тобой происходит нечто, что я никогда не предполагал, что может случиться.

— Правда? И что же это?

Гас Моран широко улыбнулся:

— Твоя иррациональность. Она становится слишком очевидной.

Звуковая дорожка взорвалась истерическим смехом, веселясь до конвульсий над чем-то происходившим на экране телевизора Ника. Он сидел в кресле перед приёмником, задумчиво уставившись на разворачивающееся на экране действие «сит-ком»[10]. В руке у него, как у маленького ребёнка, была зажата бутылка «Джека Даньелза», в зубах — сигарета. Пепельница на подлокотнике кресла была с верхом наполнена окурками, бутылка к тому времени — полупуста.

Со стороны могло показаться, что Ник пристально следит за действием шоу, с трудом врубаясь в сложные перипетии сюжета, как будто оно было зарубежным кинофильмом с субтитрами, а не получасовой программой с солёными шутками и записанным на плёнку шумным весельем в зале. Действительность состояла в том, что он вовсе не следил за происходящим на экране. Он никогда не смог бы вам объяснить, что именно вызывало за кадром такую бурю смеха. Он не знал даже, как называлось это шоу — так глубоко он был погружён в свои думы.

Будто ослабляющий яд Кэтрин Трамелл впрыснула себя саму в его кровь, оккупировав с этими потоками все частицы его тела. Его замешательство, его дезориентация в окружающем напоминали лихорадку; он с кристальной чёткостью, как наяву, но в то же время и с фантастической дымкой нереальности представлял себе живописнейшие картины. Он видел себя, занимающегося с ней любовью, страстной и нежной. Он видел себя, убивающего её, хладнокровно стреляющего в неё из своего револьвера тридцать восьмого калибра. Он видел себя сразу в двух ипостасях…

Он не отдавал себе отчёта, как долго кто-то колотил в его дверь, и с трудом смог пошевелить мускулом, услышав окликавший его голос Бет Гарнер:

— Ник. Ник! Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста, дверь.

Карран бросил взгляд на дверь, будто он мог увидеть женщину сквозь толщь дерева.

— Уходи, Бет! Я смотрю своё любимое шоу.

— Ник? Ну, пожалуйста.

— Я не хочу видеть тебя, — грубо ответил он.

За дверью на некоторое время воцарилось молчание, и он уже подумал, что она просто-напросто ушла. Затем послышался звук, издаваемый поворачивающимся в замке ключом. Дверь распахнулась — в проходе стояла испуганная и возбуждённая Бет.

— У меня всё ещё существует ключ, — произнесла она. Она продемонстрировала ему ключ, будто не надеясь, что он ей поверит.

Ник Карран в очередной раз затянулся сигаретным дымом. Сигарета прогорела до самого фильтра и стала обжигать ему руки.

— Я же сказал тебе, Бет, что не хочу тебя видеть. — Он достал из пачки очередную сигарету и прикурил её.

— Положи ключ и уходи отсюда.

Но даже у Бет Гарнер иногда кончается терпение. Она швырнула кольцо с ключом к его ногам.

— Да будь ты проклят, Ник! Ты не смеешь гнать пеня! Слишком далеко зашли наши отношения, слишком долго ты мной обладал.

Он хладнокровно встал, осторожно отставил в сторону бутылку и поднял кольцо с пола.

— Я не обладал тобой, Бет. Точно так же, как, впрочем, и ты не обладала мной. Десять или пятнадцать раз — а что это такое? — мы залезали с тобой в постель.

— Я и не звала, что ты ведёшь счёт, — неожиданно сказала она.

— Не льсти себе, Бет. Это никогда не было таким запоминающимся, чтобы потом можно было испытывать чувство глубокой признательности.

Её глаза сузились и засверкали ненавистью как факел:

— Иногда я тебя действительно ненавижу.

Ник улыбнулся, хотя в глазах его не было и следов веселья:

— Неужели? Ну, тогда почему бы тебе не найти себе какого-нибудь дружелюбного психотерапевта и избавиться от части своей враждебности? Смотри, если ты освободишься от своих проблем, то сможешь избежать трагедии.

— Трагедии? Чёрт возьми, о чём ты?

— Может, ты и поймёшь когда-нибудь… до того, как в твоей постели от скуки помрёт очередной мужик.

Бет вздрогнула как от удара. Его преисполненные яда, отвратительные слова на мгновение будто повисли в воздухе между ними, прежде чем вспыхнуть и. сгореть как сгусток газа.

Она скривила губы и бросилась на него, скрутив руки как клешни и выпустив как когти свои красные ноготки. Он мог чувствовать, как её сердце испускало злость, напоминавшую лаву. Она хотела выцарапать ему глаза. Она хотела почувствовать его кровь на своих губах. Она хотела причинить ему такую боль, какую он ещё никогда в своей жизни не испытывал.

Ник схватил её за запястья и припёр к стене, ясно ощущая её отвращение к себе, пульсировавшее в её венах, бившееся в её мускулах и сухожилиях. Она на мгновение скорчилась от боли, её ярость загорелась таким ярким пламенем, что сожгла самоё себя. Как только её буйство вспыхнуло, так сразу же пошло на убыль, будто женщина изыскала в себе силы снова взять себя в руки. Он оттолкнул её от себя прочь.

На мгновение она спрятала лицо в ладонях и задрожала, критически оценивая ту злобу, которую испытала долями секунды ранее: никто другой не осознает все опасности потери самоконтроля так хорошо, как дипломированный психиатр.

— Извини, — прошептала она — извини меня. Я… я никогда… я обычно так не поступаю.

Ник Карран посмотрел на неё. В его взгляде читалось нечто вроде подступавшего сожаления. Он медленно кивнул головой:

— Как ты могла отдать его? Как ты могла доверить этому подонку моё личное дело? Я доверял тебе, Бет. Ты можешь не верить мне, но это так.

— Извини, Ник. Но мне пришлось… Мне пришлось отдать ему твоё дело. У меня не было другого выхода.

— Вынуждена? Не было другого выхода? Бога ради, какого выхода? Выхода из чего? Ты должна была знать, что, передавая Нилсену моё… — Он махнул в её сторону.

— Забудем. Больше это значения не имеет.

Из уголков глубоких карих глаз Бет Гарнер стекали одинокие слезинки:

— Ник, он собирался подавать рекомендацию об отчислении тебя со службы. Он поставил под сомнение моё заключение, сказал, что я была необъективна. Поэтому я и дала ему возможность взглянуть на твоё дело самому. Я не могла допустить мысли, что он покажет его кому-либо другому.

На какое-то мгновение ему захотелось заключить её в свои объятия, успокоить её, но затем его захлестнула холодная волна затмения. Лицо Ника вновь превратилось в камень:

— Так ты сделала это для меня?

— Да, да, это так. Я заботилась о тебе. Я сделала это ради тебя самого.

— Ты что была слепа? Беспристрастность! Когда заходит речь обо мне и Нилсене, Зигмунд Фрейд не смог бы сохранить свою беспристрастность в отношении этого ублюдка. Он хотел измазать меня в дерьме, Бет, и ты послужила лучшим для этого источником. Он обманул тебя, чтобы продать меня. Он обманул тебя, и ты попалась на это.

— Ник, ну, пожалуйста…

Он повернулся к ней спиной.

— Уходи, Бет, — мягко произнёс он. — Уйди, пожалуйста,

— Я надеюсь, ты…

— Иди, Бет. — Он взял в руки «Джека Даньелза» и сделал большой глоток.

Она некоторое время смотрела на него умоляющим взглядом, но сердцем понимала, что потеряла его: он никогда не забудет её предательства, он запомнит его на всю жизнь.

Несколькими часами позже, уже глубокой ночью, когда закончился «Джек Даньелз» и экран телевизора пропал смутным туманом статики, Ник Карран спал на своей кушетке беспокойным сном. Над его размоченным алкоголем мозгом властвовали беспорядочные видения, мёртвые тела, безнадёжные запои, стреляные гильзы, клубок лиц: Кэтрин Трамелл, Рокси, Гас, Бет, Толкотт, Уокер. Появлялись деформированные и искривлённые картины: подвешенная в своей гостиной Кэтрин, изрезанное тело Джонни Боза со струящейся из ран кровью. Они прекрасно соперничали со сценами, бывшими чистой выдумкой: Хейзл Добкинз давным-давно убивает своих детей и мужа.

Где-то в глубине мозга он сознавал, что ему необходимо покончить с этими убийствами. Он должен забить тревогу. Затем чудотворно принялись звонить в колокола.

Его разбудил настойчивый и пронзительный телефонный звонок.

Глава одиннадцатая

Он прыгнул к телефонному аппарату так, словно тот был своеобразной спасительной ниточкой. Услышанные слова проникали сквозь туман в его мозгах, как будто были отравленными стрелами. Ник чувствовал, как в его желудке, наподобие воды в трюме старого судна, плескался бурбон.

— Да, — смог он выдавить из себя, — о’кей.

Он не мог назвать имени говорившего с ним на том конце телефонной линии, но сразу же понял, что разговаривает с копом и этот коп обращается к нему официально. Полицейский скороговоркой произнёс несколько немногословных предложений. Он объяснил Нику, что произошло и где его ожидают через пять минут после звонка.

Карран проснулся с мутной от вчерашней пьянки головой, но эффект от послания рассеял остававшиеся в нём алкогольные пары быстрее, чем летнее солнце пробивается сквозь утреннюю дымку. И хотя он таким образом и протрезвел, шок от услышанного приковал его к кровати. Прошло некоторое время, прежде чем он смог подняться на ноги и направился к двери.

На парковочной стоянке перед «Тен-фор» он обнаружил привычный для места преступления карнавал. Возможно, только суета вокруг на этот раз была несколько больше, учитывая то, что в дело был вовлечён коп. Повсюду, будто надеясь на то, что преступник вернётся на место своего злодеяния, стояли полицейские «крейсера» и копы. Когда Ник выбирался из своего «мустанга», его почти сбила с ног мысль, что, скорее всего, они рассматривают своего коллегу именно в таком свете.

Уокер, Гас и группа парней из Внутренней службы стояли вокруг огромного автомобиля золотистого цвета — «линкольн-тауна». Ни один из них не выглядел осчастливленным появлением Ника — и, если уж на то пошло, он тоже не пришёл в восторг от встречи с ними. Когда Ник приблизился, толпа вокруг «линкольна» расступилась, будто Карран нёс с собой чуму.

Гас Моран посветил ручным фонариком на переднее сиденье этой фешенебельной машины. Внутри, развалившись, сидел Мартин Нилсен, бывший следователь Внутренней службы департамента полиции Сан-Франциско. Тёмная, почти чёрная, кровь пачкала собой велюровый подголовник, зловещим ореолом растекаюсь вокруг его головы.

— Один выстрел, — пробормотал Гас. — Выстрел произведён с близкого расстояния. Похоже, из револьвера тридцать восьмого калибра.

Никому из собравшихся не требовалось объяснять, что револьверы тридцать восьмого калибра находились на вооружении сотрудников сан-францисского департамента полиции.

— Дай-ка мне твоё оружие, Ник, — почти извиняясь, произнёс Уокер.

— Иисус Христос, Фил, — спокойно ответил Ник, — ты же не сможешь поверить, что я…

— Просто дай мне свой револьвер, Ник. Пожалуйста.

Карран пожал плечами, вытащил оружие из подмышечной кобуры и протянул револьвер Уокеру. Шеф отдела по расследованию убийств взял его и понюхал дуло точно так же, как знатоки вина принюхиваются к винам разных урожаев, и покачал головой. Он передал револьвер одному из сотрудников Внутренней службы.

— Ну, не так много, Ник, но из этого оружия в последнее время не стреляли.

— Ни разу с тех самых пор, как я две или, может, три недели назад стрелял на полицейском стрельбище. Я не убивал Нилсена. И ты это знаешь.

— Всё, что я знаю, Ник, так это то, что он не был убит из этого револьвера. Вот всё, о чём я могу сказать с уверенностью. — Уокер старался не смотреть в глаза Ника. Он повернулся к нему спиной и направился к своему собственному автомобилю.

Карран переводил взгляд с лица на лицо и удалявшуюся фигуру Уокера:

— Вы думаете, я…

— Я так не думаю, сынок, — признался Гас. — Но должен сказать тебе, что, судя по всему, моё мнение здесь в явном меньшинстве.

Вперёд вышел лейтенант Джейк Салливан — тоже сотрудник Внутренней службы и без пяти минут такая же задница, каковой являлся покойный Нилсен. На его лице почти было написано: «Я здесь главный».

— Карран, ты сейчас должен направиться в главное управление. Там у нас с тобой будет небольшая беседа.

Голос Салливана с головой выдавал, что он не приглашает Каррана на светскую беседу за чашечкой кофе.

— Я — подозреваемый, Салливан?

— Может быть.

— Что ж, тогда зачитайте мне мои права и арестуйте. — Ника удивило, что он произнёс почти те же слова, которые когда-то говорила ему Кэтрин Трамелл.

Салливан пожал плечами:

— Если ты, Карран, хочешь, чтобы мы поступили подобным образом, то мы найдём возможность принудить тебя.

— Это доставит нам удовольствие, — признался Морган, ещё один ублюдок из Внутренней службы.

— Ладно тебе, Ник, — произнёс Гас Моран, вставший между своим напарником и двумя копами. — Сделай себе же лучше хоть раз в жизни. Просто начни сотрудничать с двумя этими парнями.

На какое-то мгновение показалось, что Ник потребует своё гарантированное конституцией право на адвоката и наручники, но для копа не было большего унижения, чем это и, кроме того, он не был готов к такому повороту дел.

— Я последую твоему приказу, Салливан. Последую просто для того, чтобы доказать тебе, что я готов сотрудничать с властями, как и любой другой добропорядочный честный и прямой гражданин.

— Это хорошо.

— И чтобы доказать тебе, что я не убивал эту… — Он кивнул в сторону трупа Нилсена —…этого полицейского офицера.

— Ничто другое не смогло бы доставить мне такого удовольствия, — произнёс Салливан, но никто не поверил, что он говорил правду.

Они провели Ника в ту же самую комнату для допросов, где когда-то задавали вопросы Кэтрин Трамелл. Уокер, Толкотт и Гас Моран были также здесь, но они сидели на заднем плане, в то время как Салливан и Морган заняли центр, оставив Каррану третий уровень. Все собравшиеся прекрасно сознавали, что это представление даёт Внутренняя служба и именно она либо пригвоздит, арестует Ника, либо отправит его в отставку по состоянию здоровья.

— Ты ведь недолюбливал Марти Нилсена, не так ли, Карран? — спросил Морган таким тоном, будто был уверен, что делает удачный ход в горячих состязательных дебатах.

— Это всем известно. Я предполагаю, что есть люди, которых и ты, Морган, недолюбливаешь. И, думаю, существует множество людей, которые недолюбливают тебя.

— Это не касается дела.

— Ты набросился на него вчерашним днём — вступил в допрос Салливан — прямо на виду дюжины полицейских офицеров.

— Так точно. Ну и что?.. О’кей. Да, я поссорился с ним… и вышел из себя.

— Может, ты никогда и не был в себе? Может, ты дожидался Марти перед входом в «Тен-Фор» и выпустил потом в него пулю? Быть может, ты решил отомстить ему за то, что он так сильно тебя раскритиковал? Ведь такое возможно, не правда ли?

— Я ничего не говорил о том, что он меня критиковал. Я, Моран, лишь несколько жёстко поставил его на место.

— Что же тогда происходило под твоим черепом? — спросил Салливан. — Отчего ты ненавидел его до такой степени?

— Я не ненавидел его. Но… Послушай, Нилсен забрал у психиатра моё личное дело. То самое личное дело, которое департамент завёл на меня сразу после того, как я прикончил тех двух туристов.

Толкотт вздрогнул. Он не любил, когда так грубо говорили о таких ужасных вещах. Он куда более предпочитал те клинические термины, которыми пользовалась в работе Бет Гарнер, — травма или происшествие, случай.

— Всё это чепуха! — взорвался Морган.

— Я знал, что он это сделал. Но более того, он использовал моё дело. Он показал его кому-то вне департамента. Он использовал моё личное дело против меня самого.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства, что он действительно это сделал? У тебя есть свидетели, что он действительно показывал кому-нибудь конфиденциальные психиатрические документы? У тебя есть какие-либо доказательства, что у него действительно было твоё дело?

Конечно, у Ника были доказательства. У него было множество доказательств. Но если бы он сказал им о Кэтрин Трамелл, о её сверхъестественных возможностях проникновения в его мозг и манеры, они уверятся, что он полностью врёт. Если он скажет им, что Бет Гарнер имела тупость отдать его личное дело Нилсену, он подставит её, она попадёт в беду. Оставалось единственное:

— Я спрашиваю у тебя про доказательства, Карран. У тебя есть доказательства?

Карран покачал головой:

— Нет. Нет у меня нет никаких доказательств.

— Значит, у тебя нет ничего, — подытожил Морган.

— Кроме того, что я не до такой степени сошёл с ума, чтобы сначала затеять с кем-то драку, а несколькими часами спустя пристрелить этого человека из револьвера тридцать восьмого калибра. Этого достаточно для возбуждения уголовного дела, а?

— Не совсем. Люди иногда совершают сумасшедшие поступки. И тебе это известно, Карран.

Дверь в комнату допросов распахнулась, появилась Бет Гарнер. Под глазами у неё были тёмные круги, словно ночью она не смыкала глаз, а не была разбужена плохими новостями. Она взглянула своим обеспокоенным взглядом на Ника Каррана.

— А вот как раз и эксперт по людям, совершающим сумасшедшие поступки, — констатировал Морган.

Личный психоаналитик Каррана была самым последним человеком, которого хотелось бы увидеть Салдавану.

— Если вы не возражаете, доктор Гарнер, мы бы побеседовали с вами несколько позже.

— Я бы предпочла остаться. Мне думается, я смогу чем-нибудь помочь.

— Я действительно…

Сколь это ни странно, но это был именно Толкотт, кто сдвинул дело с мёртвой точки. Действительно, много лучше представить Ника Каррана свихнувшимся коном, чем допустить появление слухов о том, что один из сотрудников департамента полиции Сан-Франциско хладнокровно убил своего собрата-офицера.

— Я думаю, что не произойдёт ничего страшного, если доктор Гарнер останется, ведь Ник Карран — её пациент.

Ник усмехнулся:

— Мне это безразлично.

Бет Гарнер кивнула и, взяв стул, уселась, встревоженная и возбуждённая.

— Где ты был вчера вечером? — задал вопрос Морган.

— Дома, — ответил Ник. — Я смотрел телевизор.

— Всю ночь напролёт?

— Ага.

— А что именно ты смотрел?

— Не знаю. Какое-то дерьмо. — Он с трудом вспомнил, что телевизор у него действительно работал, но никак не мог вызвать в памяти, что за программы были на экране.

— Ты пил? — спросил Салливан.

Глаза Каррана устремились на Бет.

— Да, я выпивал.

Салливан нахмурился:

— А мне-то казалось, что ты давненько не выпивал.

— Да, я не пил достаточно долгое время. Несколько месяцев я не брал в рот ни капли. Но теперь, приходя домой, я делаю несколько глотков. И вполне удерживаю себя в рамках. Я не пью, когда не хочу этого делать. Я не пью во время работы, как любой честный полицейский.

— Но ты пил?

— Я только что ответил, что да.

— Как много?

— Несколько глотков. Как и сказал.

— Когда ты снова начал выпивать? Ты ведь воздерживался от выпивки так долго.

— Я занялся этим несколько дней назад. Я прекратил пить, потому что мне этого хотелось. Потом снова начал, потому что вновь захотел. У вас что, какие-нибудь проблемы с этим, а, лейтенант?

— Нет никаких проблем. Просто ты столько времени не насыщал себя и вдруг снова пристрастился и тут же сделал нечто дикое. Вот и всё.

В разговор встряла Бет Гарнер:

— Я видела детектива Каррана у него дома в районе десяти часов вечера. Он был трезвым и вполне нормальным. — Она говорила это своим лучшим, обособленным от клиники, голосом.

Салливан подозрительно разглядывал её:

— А что это вы, интересно, делали в квартире детектива Каррана прошлым вечеров в десять часов? Если вы, конечно, захотите отвечать. Так что?

Бет раздумывала перед ответом всего долю секунды:

— Я, будучи там, выполняла свои обязанности психотерапевта департамента. Узнав о ссоре Каррана с лейтенантом Нилсеном, я посчитала, что детективу может понадобиться моя профессиональная помощь.

— Посреди ночи? — издевательски спросил Морган.

— Лейтенант, это происходило не посреди ночи. Я уже сказала вам, что было около десяти вечера. И что бы вы там ни подумали, смею напомнить, что по долгу службы мой рабочий день имеет продолжительность двадцать четыре часа.

— Очень выразительно, — усмехнулся Морган. — Очень преданно. И очень… удобно.

— А в каком виде предстал перед вами детектив Карран? Ответьте, доктор, — попросил Салливан.

— Как я уже сказала, он выглядел вполне нормально и был трезв. Он высказал сожаление по поводу инцидента с лейтенантом Нилсеном и уж никак не был враждебен по отношению к нему.

— Как долго вы пробыли там?

Она твёрдым взглядом посмотрела на Ника, поймав его глаза.

— Я пробыла у него около пятнадцати минут. Увидев, что моя помощь детективу не требуется, я ушла.

Ник отвернулся, полез за сигаретой, поджёг её и жадно запустил в свои лёгкие дым.

— В нашем здании не курят, — резко рявкнул Морган.

Уокер, Толкотт и Гас Моран прекрасно знали, что именно в ответ скажет ему Карран.

— Вы что, собираетесь обвинить меня в курении?

— Послушай Карран… — зло, наполовину приподнявшись над своим креслом, начал Морган.

Салливан оборвал его тираду:

— Я ещё раз спрашиваю тебя, Карран… на этот раз для протокола: ты его убил?!

Ник ответил, ни секунды не колеблясь:

— Нет.

— Ты в этом уверен? — настаивал Салливан.

— Хватит! Один раз я уже ответил. Сначала днём я на виду у всех врываюсь в его офис, а ночью убиваю его? Называй это, как хочешь, — идиотизмом, тупостью… Но я не до такой степени туп, не до такой степени идиот, чтобы проделать такое.

— Да, то, что ты набросился на него днём, снимает с тебя обвинения в убийстве, — согласился Морган. — Считай, что ты сорвался с крючка, это даёт тебе алиби.

— Впрочем, как и написание книги перед убийством какого-нибудь парня снимает обвинения в его убийстве, — провозгласил Уокер. Он обменялся взглядами и усмешками с Мораном и Карраном.

— Вы знаете, лейтенант, что у вас должны быть неопровержимые доказательства, — продолжил Ник.

Салливан и Морган поняли, что этой шутки им не понять, и им это не понравилось.

— Я что-то не улавливаю, — признался Салливан. — О чём, чёрт возьми, вы говорите? Какая книга?

— Забудь это, Джейк, — посоветовал Уокер. — Тебя это не касается. Эта наша общая шутка, вот и всё.

— Шутка? Подстрелен следователь Внутренней службы, чтоб его черти подрали, а твой детектив из отдела по расследованию убийств, этот мешок с дерьмом, смеет шутки шутить?! Что здесь, дьявол вас раздери, происходит? — Лицо Моргана стало кроваво-красным от гнева.

Толкотт долго не раздумывал.

— Всё это не смешно, — суровым тоном объявил он. Капитан встал со своего места. — Вы свободны, Карран.

Он многозначительно посмотрел на Бет Гарнер.

— Ты отстраняешься от службы вплоть до принятия решения относительно результатов психиатрического исследования. — Остальное ему можно было уже не говорить, любому из собравшихся стало ясно: если психиатрическая экспертиза будет признана отрицательной, Карран вылетит со службы.

Допрос тут же был закончен. Толкотт, гордо вышагивая, вышел из комнаты, следом за ним увязались Салливан и Морган, Уокер ушёл в гордом одиночестве.

Гас Моран поскрёб щетину на своей щеке:

— Что скажете Ник, док, не пойти ли нам перекусить? Хорошенькую большую тарелочку старомодной полицейской жратвы: парочка яиц, сосиски, бекон. Я угощаю.

— Спасибо, Гас, но я пас.

— А вы, док?

— Я собираюсь проводить Бет до машины, Гас.

Моран пожал плечами:

— Так, понимаю, что нет, а? Ладно, пойду-ка куплю «Хроникл» и отправлюсь набивать желудок в полном одиночестве.

Он с опущенными от усталости и свалившихся на него забот плечами, тяжело переступая ногами, вышел из комнаты.

Ник Карран, взяв Бет Гарнер за руку, также направился к дверям. Даже в помещениях главного полицейского управления такого большого города, каким является Сан-Франциско, жизнь за час до рассвета затихает. В коридорах не было ни копов, ни их подопечных преступников, их место заняли несколько сторожей и уборщицы. В залах стояла непривычная тишина, нарушаемая разве что только жужжанием агрегатов, используемых для полировки мраморных полов.

Бет бросила на Ника косой взгляд, будто была не уверена в его помыслах. Карран почувствовал её вопрос.

— Мне просто хотелось бы поблагодарить тебя. — Он говорил спокойно, его голос звучал мягко и нежно.

— Это всё, что я могла сделать для тебя, учитывая те неприятности, в которые ты попал по моей вине.

— Тебе не следовало предоставлять мне такое алиби. После того, что я сказал и сделал, ты могла бы обвинить меня в пьянстве.

— А почему мне надо было бы делать такую подлость?

Ник угрюмо улыбнулся:

— Потому что я заслужил такое к себе обращение.

— Забудь это, — она тепло улыбнулась ему. — Как тебе стало известно, что Кэтрин Трамелл видела твоё дело?

— Очень просто. Она знает обо мне всё то, о чём я рассказывал только тебе.

Бет Гарнер покачала головой, будто не доверяя кому-то:

— Она должна из себя что-то представлять. С клинической точки зрения, я имею в виду.

— А какая она была в школе?

— Я мало её знаю. Хотя она заставляла меня содрогаться.

Ник распахнул огромную стеклянную дверь здания главного управления:

— Содрогаться? Но почему?

Бет поёжилась. Было довольно сложно сказать почему: то ли от холода, то ли от своих воспоминаний.

— Я… Я даже не знаю, почему. Это было так давно. Я и вспомнить-то не могу, почему.

Они остановились около её автомобиля.

— Ник, тебе нужно немного отдохнуть. Пообещай мне, что сделаешь это.

— Обещаю.

Она быстро и нежно поцеловала его в щёку.

— Ну вот и хорошо. — Она принялась рыться в поисках ключей от машины, нашла их и открыла дверцу. — Иди домой, Ник. Несколько часов поспи. И ты будешь чувствовать себя намного лучше.

Но было нечто другое, чем он мог заняться сразу после их прощания и что наверняка улучшило бы его самочувствие и настроение.

— Бет, я совсем не имел в виду то, что сказал тебе. Сказал о…

Она подняла руку, чтобы остановить его:

— Конечно, это так. Я уже не девочка, Я способна такое выдержать.

— Бет…

— Иди домой, Ник.

Он стоял на парковочной стоянке и ждал, пока она не уедет. Он не пошёл домой. Он дождался, когда она пропала из поля зрение, затем отправился разыскивать Гаса, чтобы разделить с ним тарелочку чистого холестерола и ожидать того, что будет слышно в главном управлении.

В девять часов Ник решил, что Андруз, должно быть, уже появился в своём офисе.

Когда он вошёл в комнату, которую занимал отдел по расследованию убийств, Уокер с явным неодобрением наблюдал за ним из собственного офиса. Его взгляд был красноречив. Он вопрошал: какого чёрта ты здесь делаешь?

— Вот пришёл очистить свой стол, — крикнул ему Ник.

— У тебя, Ник, есть на это пять минут, — выкрикнул ему в ответ Уокер. — А потом убирайся отсюда к чёртовой матери.

— Ладно, нет проблем. — Он надеялся, что являет своим видом картину полного смирения.

Андруз сидел за своим столом, что-то неистово печатая, наполняя значением какие-то записи, сделанные в блокноте, лежавшем рядом с пишущей машинкой.

— Как дела, Сэм?

Андруз взглянул на Ника с преувеличенным подозрением:

— Как дела, спрашиваешь? Дела идут хорошо, Ник. А ты как? Ты, похоже, закончишь свою работу в департаменте полиции Сан-Франциско с записью о психической неполноценности.

— Это приобретённый здесь же талант, — ответил Ник, лёгким шагом направляясь к рабочему месту Андруза. Он бросил взгляд в сторону отдельного помещения Уокера и понизил голос. — Ты что-нибудь откопал про её родителей?

— Ты в отпуске парень, — прошептал Андруз. — Ты в отпуске по психическим показаниям. Не исключено, что я сейчас разговариваю с сумасшедшим, предполагаемым кретином.

Ник усмехнулся:

— Ну, вот ты и знаешь, что я кретин, Сэм. Так что ты откопал?

Андруз бросил взгляд на Уокера, затем опустил глаза на свои записи:

— Лодка взорвалась. Там была утечка топлива и ещё две записи о предыдущих ремонтах. Было оформлено два страховых полиса на Трамеллов, жирненьких таких полиса, по пять миллионов каждый. Проводилось расследование. Не нами, но страховой компанией. Они выслали частных детективов на место происшествия; очень уж им не хотелось платить десять миллионов. Но ничего неожиданного вскрыто не было. Ничего… Дырка от бублика… Страховой компании пришлось утереть себе нос и заплатить. Так что наши с тобой премиальные составляют лишь несколько центов. Это был несчастный случай. Это — официально.

— А неофициально?

Андруз пожал плечами:

— А сам ты что думаешь?

— Итого она получила десять миллионов баков. И что? У неё уже есть десять миллионов. Так что сделала она это не ради страховки. Она сделала это ради удовольствия от волнения, — добавил он про себя.

— Эй, парень, послушай сюда: она вообще этого не делала, и это ясно, как и то, что Земля вращается вокруг Солнца. Запомни это.

Ник кивнул:

— Я постараюсь.

— Карран!

— Я уже ухожу, Фил, — крикнул Ник.

— Загляни ко мне, прежде чем уйдёшь.

— Обязательно, — любезно ответил Ник. Он прогуливающимся шагом зашёл в уокеровский офис и закрыл за собой дверь. — Что случилось, Фил?

— Я никогда не поверю, что ты вдруг превратился в «хорошенького парнишку Ника Каррана». Я никогда на это не куплюсь, Ник. Я знаю тебя слишком хорошо.

— Я просто человек с хорошими намерениями, Фил.

— Ну, вот и спасай их. Слушай, Внутренняя служба собирается поговорить с тобой относительно Нилсена. Они проводят расследование. Мы — нет. Это их собственное расследование.

— Это придурки заботятся о своём, так? Поправь меня, Фил, если где-то я буду не прав. Но это убийство, а убийство есть убийство. А с каких это пор Внутренняя служба занимается их расследованием?

— Ну вот, теперь я вижу перед собой того Ника Каррана. которого хорошо знаю. — Уокер покачал головой. — Я не собираюсь спорить с тобой, Ник. Это не моё дело, да и не твоё тоже. Просто следуй инструкциям: сделай всё возможное, чтобы, когда люди из Внутренней службы захотят с тобой встретиться, они могли без особого труда тебя отыскать. Находись подальше от волнений разного рода и поближе к Бет Гарнер. Это поможет тебе в оценке.

Ник сложил руки на груди.

— Она убила его, — резко сказал он.

— О, Бог мой. Ты, действительно, помешанный! Теперь обвиняешь в убийстве людей Бет!

— Не строй из себя недоумка, Фил. Я говорю вовсе не о Бет, я имею в виду Кэтрин Трамелл. Она убила Нилсена.

— Неужели?

— Угу, именно так. Она его убила. Это является частью её игры.

— Её игры. Сначала ты обвиняешь её в том, что она купила твоё личное дело. Сейчас ты инкриминируешь ей убийство Нилсена. Сделай мне доброе дело, сделай доброе дело для себя же самого — забудь её. Ладно? Уйди куда-нибудь. Погрейся на солнышке. Вычеркни её из своей памяти.

— Ну, ты ведь не покупал моё дело? Она знала, что никому больше оно не нужно. — Он улыбнулся и кивнул, похоже, самому себе. — Тебе, действительно, следовало бы восхищаться ею, и ты это знаешь. Она всё знала наперёд, прямо как какая-нибудь из её проклятых книжонок. Она сама создала всё происходящее. Она знала, что я заявлю, что она это сделала. И она знала, что никто другой не будет покупать моё дело.

Уокер смотрел на него, в его взгляде можно было прочитать нечто вроде жалости.

— Она свернула тебе мозги, Ник. Держись от неё подальше.

— Угу, — беспечно произнёс Ник. — Нет проблем. Я ведь теперь не у дел, в отпуске… Так? Так что тебе нечего беспокоиться.

Глава двенадцатая

Ник держался вдали от беспокойств почти пятнадцать минут — ровно столько времени, сколько ему пришлось затратить на то, чтобы прорваться сквозь обычное для часа «пик» движение от здания главного управления полиции до собственной квартиры. Само беспокойство, воплощённое в человеческое обличие — Кэтрин Трамелл, — сидело на нижней ступеньке парадного входа в его дом. Её чёрный «лотус» был припаркован рядом у тротуара.

— Я слышала о том, что произошло, — произнесла она с улыбкой, пропавшей ещё до того, как та могла показаться насмешкой. — Ну, и как чувствует себя Стрелок без своего ружья?

Ник был не в том настроении, когда его можно было дразнить. Он редко бывал в том расположении духа, когда его можно было поддразнивать.

— А от кого конкретно ты это узнала?

— У меня есть адвокаты, у них есть друзья. И у меня есть друзья. На деньги можно приобрести множество адвокатов и друзей.

— Мне такие веши неизвестны. У меня нет денег. И адвокатов у меня нет. А единственным моим другом является Гас.

Она пожала плечами:

— Я и не говорила о настоящих друзьях. Почему я так не нравлюсь Гасу?

Ник Карран рассмеялся:

— Гас… Ты не нравишься Гасу, потому что он думает, что ты слишком плоха для меня. Возможно, он и прав. Но мне ты нравишься. Мне всегда нравятся вещи, которые слишком плохи для меня.

— Это правда?

— Ага. Не хочешь ли подняться ко мне и выпить?

Она взглянула на немного изысканные наручные часы в платиновом корпусе:

— В девять утра? Несколько рановато… Или ты этого не находишь?

— Я давно уже на ногах и, если мои внутренние часы не врут, то для меня уже наступило время ленча. Так ты идёшь или нет?

Она даровала ему свою самую ослепительную улыбку:

— А я-то думала, что ты меня никогда не пригласишь.

— Мне кажется, ты не настолько хорошо знаешь свой характер, насколько тебе это самой кажется.

Они вошли в здание и поднялись по тёмным потрескавшимся ступенькам на третий этаж, где располагалась его квартира. Она шла впереди него, разговаривая с ним через плечо.

— Я изучаю, — проговорила она. — Я изучаю тебя. И очень скоро я буду знать тебя много лучше твоих друзей. Лучше, чем ты сам знаешь себя.

— Я уже говорил тебе, Гас — мой единственный друг, и я предполагаю, что он знает меня лучше, чем ему самому это хочется. Да и тебе, впрочем, не следовало бы быть столь уверенной в своих аналитических способностях: я никогда не открываю все свои карты.

— Значит, ты такой? Отчего же?

Они остановились перед потрёпанной дверью, ведущей в его апартаменты, и он начал рыться в кармане в поисках ключа.

— Ты никогда не познаешь меня полностью, произнёс он, — потому что я совершенно… — Совершенно синхронно и Кэтрин Трамелл и Ник Карран закончили эту фразу: «не поддаюсь прогнозированию».

Ник постарался не высказать вслух своё недовольство, а Кэтрин — не рассмеяться над его предсказуемостью. Он отпер дверь и провёл женщину в свою квартиру.

Она минуту или две молчала, стоя в центре большой, напоминавшей пустой склад, гостиной, изучая голые стены, отсутствие каких бы то ни было персонифицированных штрихов, которые могли бы определить пространство вокруг именно как дом. Эта комната была столь же обезличена, как и номер в гостинице.

— Тебе следовало бы добавить сюда немного теплоты, — наконец произнесла она.

— Я далеко не самый тёплый человек, — отрывисто и грубо ответил он.

— Мне это уже понятно. Эта конура наглядно отражает всю твою сущность. Я думаю, тебе, наоборот, хотелось это скрыть.

— Я не пытаюсь никого вводить в заблуждение, — ответил он из кухоньки-ниши, находившейся прямо рядом с входной дверью. Он стоял под сводом кухни, держа в руках нераспечатанную ещё бутылку «Джека Даньелза» с чёрной крышкой.

— «Джек Даньелз» подойдёт? Во всяком случае, должен подойти. Больше, прости, ничего нет.

— Прекрасно.

— Лёд?

Он достал из морозильной камеры холодильника ледяную глыбу и швырнул её в раковину. Из ящика буфета он вынул нож для колки льда — точно такой же, как и оружие, которым был убит Джонни Боз.

Она посмотрела на него, её брови поднялись, что означало немой вопрос.

— Я предполагал, что ты как-нибудь зайдёшь. — Он поднял нож для колки льда и продемонстрировал его, как какой-нибудь трофей. — Куплен в торговом центре. Доллар шестьдесят пять.

Это был прямой вызов, и она приняла его. Она взяла нож для колки льда и взвесила его в своей руке как знаток.

— Дай мне поколоть лёд, — невозмутимо попросила она. — Ты ведь хочешь увидеть, как я это делаю.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и начала обрабатывать в раковине лёд. Он прислонился к стене тесной кухни и поджёг сигарету, не скупясь вдохнув в лёгкие дым.

— Я же говорила тебе, что ты снова начнёшь курить. — Он не видел, но мог чувствовать её улыбку. Осколки льда разлетались по сторонам. — Можно мне тоже сигарету?

Он дал ей ту сигарету, что курил сам, потом прикурил себе другую.

— Спасибо, — прошептала она, затем вновь повернулась к своему льду, врубаясь в него лезвием ножа.

Он принёс из кабинета два стакана, поставил их на стол, а сам занялся откупориванием бутылки бурбона.

— Сколько ты заплатила Нилсену за моё личное дело?

Кэтрин даже не обернулась в его сторону.

— Это случайно не тот полицейский, которого ты пристрелил прошлой ночью? А, Стрелок? — Она насыпала в каждый из стаканов по горсти льда, отобрала у него бутылку и разлила коричневато-красную жидкость поверх результата своих трудов.

— Как ты смотришь на то, что я прошу тебя не называть меня Стрелком?

— Тогда как мне тебя называть? — Она некоторое время размышляла, потом сама же ответила на свой вопрос. — Что, если я буду звать тебя Никки? Как тебе это нравится?

Нику Каррану было не так легко извернуться:

— Так обычно меня называла жена.

Она понимающе улыбнулась.

— Я знаю об этом, и мне тоже нравится это имя. Никки. — Она аккуратно выговорила его имя, стараясь произнести его на свой собственный манер, будто пробуя его на вкус. Потом она протянула ему выпивку. — Чиз, твоё здоровье. Мои друзья зовут меня Кэтрин. — Она чокнулась своим стаканом о его.

— А как тебя зовут твои адвокаты?

— Мисс Трамелл. Самый молодой называет меня «госпожа Трамелл».

— А как называл тебя Мэнни Васкес?

— Чаще всего сукой — но он произносил это очень любяще, нежно. — На какое-то мгновение показалось, что по её лицу пробежала волна какой-то боли, захватывающая её чистые голубые глаза, но произошло это очень стремительно. — У тебя ведь нет «коки»? Так? Ты знаешь, я очень люблю коку с «Джеком Даньелзом»?

— В холодильнике есть «пепси», — произнёс он.

Кэтрин Трамелл улыбнулась и слегка покачала головой:

— Но это ведь не одно и то же[11], не так ли?

— Не хочешь ли ты сказать, что ты не это имела в виду? — Он подошёл к ней ближе. Теперь их тела почти соприкасались. Он мог чувствовать запах её духов, ощущать её дыхание на своей щеке — Куда всё это идёт? — тихо спросил он. — Чего ты от меня добиваешься?

Теперь их лица были как никогда близки. Она повернулась к нему, её губы слегка раскрылись:

— Скажи ещё раз: чего ты от меня добиваешься?

— Какого черта ты от меня добиваешься, Кэтрин? — Он наклонился, чтобы поцеловать её, но она ушла от поцелуя, как боксёр уходит от удара, разрушив этим всю атмосферу, царившую долю секунды назад.

— Посмотри! Я кое-что тебе принесла, — радостно сказала она, полезла в свою сумочку и вынула оттуда книжку в мягкой обложке. Она протянула её ему. Книга называлась «Впервые», а автором её была Кэтрин Трамелл.

Он какое-то время изучал обложку:

— Спасибо. А о чём она?

— Она о парнишке, который убивает собственных родителей.

— Действительно? И как же?

— У них есть самолёт. Самолёт терпит аварию. Мальчишка делает всё, чтобы представить это происшествие как аварию. Ему удаётся надуть всех и, в особенности, полицейских. Но он-то знает, что произошло на самом деле, и это его маленький секрет.

Она пристально посмотрела на него.

— А зачем он это делает?

— Ему просто интересно, сможет ли он всех перехитрить, сойдёт ли ему всё с рук, — просто ответила она. — Это своего рода игра.

— И когда ты её написала?

— Ты имеешь в виду, написала ли я её до того, как погибли мои родители?

— Точно это я и имел в виду.

Она покачала головой, взметнув в воздух свои прекрасные золотистые волосы.

— Нет. Я написала её многие годы спустя. — Она отставила свой стакан с виски, который только слегка пригубила, в то время как Ник уже наполовину опустошил свой.

— Уже уходишь? Так рано?

— У меня есть дела, Никки. — Она одарила его улыбкой. — Ты ведь не перестанешь следить за мной, только потому, что тебя отстранили от службы?

— Конечно, нет.

— Это хорошо. А то мне тебя страшно бы недоставало. — Она направилась к двери. — Конечно, мне не хочется, чтобы ты попал в беду.

— Но я буду рисковать, — ответил он.

— Интересно узнать, а почему ты хочешь рискнуть?

Он открыл перед ней дверь, и она стала спускаться по ступеням вниз. Он прислонился к перилам и наблюдал за ней.

— Почему я рискую? Просто для того, чтобы узнать, как я смогу из этого выбраться. Как твоя новая книга?

— Она почти написана, — ответила она, продолжая спускаться по лестнице. Затем она остановилась и оглянулась на него. — В том случае, если ты собираешься следовать за мной, сообщаю, что уеду из дому около полуночи.

— Почему бы тогда не облегчить мне работу максимально и не сказать, куда ты направишься?

— Я собираюсь в клуб Джонни.

— Я встречусь с тобой там, — сказал он, возвращаясь в свою квартиру и запирая за собой дверь.

В самом низу лестницы она повстречалась с входившим в дом Гасом Мораном. Когда тот её увидел, его реакция на эту встречу была настолько театральна, что никак не могла быть искренней.

— Привет Гас! — весело бросила она, промчавшись мимо него.

Он мог только проводить её изумлённым взглядом.

В то время как Гас, пыхтя и тяжело дыша, карабкался на три пролёта вверх, Кэтрин Трамелл впрыгнула в свой «лотус» и унеслась прочь, а Ник Карран наблюдал за её отъездом из окна своей квартиры.

— Прости меня за вопрос, сынок, я не собираюсь отрицать очевидное, — произнёс из прихожей Гас Моран, — но только что на лестнице мне повстречалась эта приносящая одни несчастья девка, что заставляет меня спросить тебя, почему ты всё время пытаешься засунуть свою башку в пасть разъярённому льву?

Ник всё ещё наблюдал за происходившим на улице.

— Она хочет продолжить игру, — тихо, будто самому себе, произнёс он. — Ну что ж, хорошо. Я также в состоянии её продолжить.

— Все, с кем бы она ни играла, Ник, заканчивают весьма плачевно. Смертью.

Ник кивнул самому себе и подумал о своей жене, Синди, которая умерла в своей постели, отравленная своей собственной рукой, не желая смириться с саморазрушением человека, которого любила.

— Ты слышал меня? Я сказал, что…

— Я слышал твои слова, Гас.

— Ты понял, что я имел в виду? Ты понял это? Ну, пожалуйста, Ник, — умолял Моран, — не играй с ней. Ты никогда не сможешь выиграть у такого типа птенчика. Все, с кем бы она ни трахалась, умерли. Ты понимаешь это?

Ник Карран оторвал глаза от пустынной улицы и посмотрел на своего напарника:

— Понял ли я? Угу, я всё понимаю. Я почти наверняка знаю, что это такое.

Глава тринадцатая

Новомодная умеренность, своеобразный стиль жизни девяностых годов, хоть и зародился в Сан-Франциско, но всё ещё не охватил всё его население. В городе до сих пор существовали преуспевавшие клубы, чьи хозяева вполне легально стригли купоны с торговли алкогольными напитками, звучавшей в них музыки и перепродажи приобретённого на улице многообразия запрещённых наркотиков, которые гости таких заведений потребляли в ванных комнатах.

«Саут оф Маркет», южная часть Маркет-стрит — или, как её называли сами посетители различных расположенных там образчиков индустрии развлечений, — СОМА[12] — была в настоящее время одним из самых богатых и преуспевающих районов города. Южная часть Маркет-стрит раньше была пришедшим в упадок округом с полуразвалившимися товарными складами и сваленными в огромные кучи ржавым промышленным оборудованием. Так было, но не сейчас. Кому-то не потребовалось значительного времени на размышления, чтобы понять, что этот район на окраине Сан-Франциско — огромное пространство весьма дешёвой земли. Перерождение этой округи происходило очень быстро, если вообще не мгновенно, и теперь она стала пристанищем огромного числа модных фешенебельных клубов, ресторанов, баров и магазинов.

По всему Сан-Франциско были известны самые модные клубы: «ДВ-8», «Слимз», «Зе Уорфилд», занимавший здание бывшего театра, и «Оазис», имевший свой собственный плавательный бассейн, а самые богатые гомосексуалисты имели местом своих свиданий «Трокадеро Трэнсфер».

В клубе Джонни, носившем название «Алтарь», можно было повстречать как геев, так и вполне нормальных людей. Так же как и фешенебельный нью-йоркский «Лаймлайт», «Алтарь» располагался в секуляризированном здании церквушки. Там, где раньше получало причащение, благочестие, теперь крутил свои диски диск-жокей, распространяя музыку и похожий на пещеру зал, в котором топталась тысячная толпа.

Присутствие оглушительной музыки было здесь почти физическим; она ошеломила Ника, как только он вошёл внутрь здания на территорию клуба. Шум сбивал с ног, как шквалистый ветер; и Карран чувствовал, что ему почти приходится прорубаться сквозь весь этот грохот. В воздухе витал тяжёлый запах сигаретного дыма и сладковатый привкус хорошей парфюмерии. Танцоры под воздействием музыки метались по залу, лица некоторых из них были скорчены в усмешке, которая замечательным образом характеризовала безрассудство страстей в эти ночные часы. Они танцевали, словно кто-то установил, что именно сейчас им необходимо веселиться.

Выпивохи в баре пили как раз для того, чтобы опьянеть. Атмосфера совсем не располагала к разговорам, слишком уж громко звучала музыка, — а даже если кому-нибудь и пришло бы в голову поболтать с соседом» то в этом случае пришлось бы прикладывать свой рот к уху собеседника и орать во всё горло.

Ник чуть не охрип, пытаясь сделать заказ. Наконец ему удалось получить пластиковый стаканчик с «Джеком Даньелзом» поверх льда, и он отправился на танцплощадку, всматриваясь в это множество тел и пытаясь отыскать среди них Кэтрин Трамелл. Один только взгляд на эту беснующуюся толпу, похожую на тело многоголовой гидры, мог вызвать чувство тошноты. Затем в самой середине этой ватаги он распознал одно знакомое лицо. Он остановил взгляд на этой привлекательной мордашке. Это была Рокси.

Она танцевала с другой женщиной, её руки оплетали талию партнёрши. Рокси наклонилась вперёд и что-то сказала своей девушке, та расхохоталась и в согласии кивнула. Они рука об руку отправились прочь с дансинга, пробираясь сквозь плотный ряд танцующих тел. Ник последовал за ними.

Они направлялись в помещение для отдыха мужчин, хотя в «Алтаре» за термином «помещение для отдыха мужчин» находилось совсем не то, что вы предполагаете. Эта комната располагалась в помещении, которое раньше занимала ризница, и никоим образом не служила местом для отдыха одних только мужчин.

Это была тёмная и мрачная комната, атмосфера которой была тяжело пропитана дымом, как табачным, так и от различных запрещённых веществ. Это зловоние тут же хлынуло в лёгкие Ника. Ему были прекрасно известны все эти запахи: крэк, героин, конопля, марихуана, едковатый привкус кокаина, рассыпанного где-то в одном из уголков. Здесь, в призрачной дымке, расположились группками как мужчины, так и женщины, покорившиеся воздействию огромного количества доступных здесь наркотиков. Повсюду на полу валялись осколки опустошённых и оттого теперь никому не нужных пузырьков и раскрошенные ампулы. Когда он вошёл в комнату, всё это неприятно, как наст зимой, хрустело у него под ногами.

Рокси постучала в дверь одного из отделений, та распахнулась. В дверном проёме показалась Кэтрин Трамелл. Волосы у неё были зачёсаны наверх, косметика на лице наложена точно так же, как и у Рокси. Если бы Ник не знал её столь хорошо, то мог бы предположить, что именно она — младшая из компаньонок. Сейчас ей можно было дать на вид лет девятнадцать — девятнадцатилетняя девчонка, так рано возжелавшая познать все «прелести» «настоящей жизни».

Кэтрин была не одна: её руки обвивали обнажённый торс высокого негра. Чернокожий мужчина был поистине огромен — его накачанное тело опытного боди-билдера, казалось, было вылеплено скульптором из мощных мышц.

Под носом Кэтрин он держал трубочку с кокаином, который она с вожделением вдыхала. По краям трубочки ещё оставалось некоторое количество наркотика, и она, высунув свой язычок, слизнула это.

Она поймала взгляд Ника, направленный на неё, и улыбнулась, что-то в то же время шёпотом рассказывая своему мощному партнёру. Тот проследил за её взглядом и, посмотрев в сторону Ника глазами, полными безудержного веселья и одновременно презрения, закрыл дверь.

Что ж, он мог подождать. Ник Карран бродил по клубу и, убивая время, от нечего делать изучал это заведение. Оно произвело на него одновременно и отталкивающее и пленящее впечатление. В дальних уголках, в тёмных альковах «Алтаря» целовали и тискали друг друга призрачные фигуры — мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, смешанные сочетания…

Музыка продолжала грохотать, разрывая отвратительный воздух. Тусовка на танцплощадке, казалось, не пропустила ни единого такта. На потных лицах танцующих было написано нечто среднее между выражениями, вызываемыми муками и удовольствием.

Ночь, город, целый мир сузились до масштабов наэлектризованного и возбуждающего пространства клуба. Прошлого не существовало; будущее, казалось, никогда не наступит. Существовали только два понятия: здесь и сейчас. Настоящее и будущее измерялись теперь только теми непродолжительными секундами, которые выдавались между сменами партнёров, теми быстротекущими минутами, что появлялись между временем приёма очередной выпивки или понюшки кокаина. Музыка звучала без перерыва: одна запись сменялась другой, ритм и каденция не прерывались ни на мгновение.

Потом он увидел её снова. Ник Карран смотрел, как она танцует под какую-то мелодию. Её партнёрами были Рокси и чёрный атлет. Она находилась между ними, служа предметом внимания обоих. Было видно, что её захватывает не только музыка, но и вожделение, усиливавшее и без того неистовый танец.

Она обернулась, заметила его, но продолжала танцевать, наблюдая за ним взглядом, наполненным жадностью, голодом, возбуждением. Она поддразнивала его, всё плотнее и интимнее прижимаясь к своим партнёрам. Они зажали её своими великолепными телами, прижимаясь своими бёдрами к её.

Она принимала их благоговение как должное, но не сводила глаз с тела Ника, наблюдая за ним точно так же, как и в тот раз, когда он впервые попал в поле её зрения. Она покачивалась между своими партнёрами, соприкасаясь с ними, но играя своим телом для него одного.

Он почувствовал, как на него налетела волна желания. Внезапно вся атмосфера клуба проникла в его артерии, как вирус: его поглотил чистокровный, языческий гедонизм, так и витавший по замыслу создателей в этом заведении. Он оказался на танцплощадке, но уже не в качестве наблюдателя, а как непосредственный участник. Он, почти не сознавая, что делает, направился в её сторону и, пожирая Кэтрин глазами, остановился перед ней. Пульсировавшая в голове музыка теперь волновала его.

Кэтрин перестала танцевать и повернулась к нему, бросая ему своеобразный, присущий только ей одной, вызов. И этот вызов был принят. Он подошёл к ней и заключил женщину в объятия. И в них она, горячо и глубоко целуя его, растаяла.

Он положил свою руку на её шею, притянул к себе и поцеловал, глубоко проникая языком в её рот. Их тела крепко приникли друг к другу, будто прикованные. Его руки гуляли по её ягодицам, прижимая женщину к себе. Их бёдра тёрлись друг о друга. Теперь его горячие ладони проникли под её рубашку, поглаживая обнажённую кожу.

Она поцеловала его ухо и прошептала:

— Пойдём отсюда.

И они ушли, оставив Рокси, следившую за ними полными холодного бешенства ледяными голубыми глазами, на танцплощадке.

Глава четырнадцатая

Они расположились в спальной комнате её городского дома: два обнажённых тела, растянувшихся на огромной кровати из жёлтой латуни. Их пылкая близость отражалась в дюжинах зеркал во всей своей красе, представала в зеркалах на стене и потолке.

Он возлежал сверху, тяжело навалившись на неё. С каждым тяжёлым толчком бёдер его член глубоко погружался в неё. Язык Ника, как змея, переползал от её плеч к шее и дальше вниз к желобку меж грудей. Затем его губы обхватили её сосок и засосали его.

Ока, покорившись чисто животной похоти любви, которой она предавалась, извивалась под ним. Кэтрин изогнулась, её грудь прочно обосновалась у него во рту. Она подняла высокий, похожий на птичий, крик, когда он взял её сосок губами и прикусил его.

Ноги Кэтрин были широко раскинуты, её икры опоясывали его тело как ремень. Её руки выпустили свои когти: красные ноготки вонзались в его спину, царапали её, оставляли кровавые следы. Чем дальше он входил в неё, тем более глубокие раны оставляла на нём она, но в его голове боль и удовольствие перемешивались и составляли сладостное сочетание. Кровь его стекала по его спине тёплыми солёными ручейками и капала на белоснежное постельное бельё.

Она выскользнула из-под него и, перевернувшись на живот, открыла его взору свои тылы. Он наклонился и, приподняв Кэтрин за бёдра, встал позади неё на колени. Он поцеловал её спину, и его язык пробежал вниз по упругим рельефностям её позвоночника. Затем он снова вошёл в неё, в тот самый момент, когда он резкими толчками врубался в неё, она стала оживляться.

Потом сверху была уже она, её лицо прильнуло к его, её язык принялся исследовать его рот. Она обхватила руками его голову, и, когда она пошевелилась, её груди упёрлись в его лицо. Из-под одной из подушечек она вытащила белый шёлковый шарфик и, поддразнивая Ника, провела тканью по его лицу, приглашая присоединиться к игре, концом которой будет либо смерть, либо порывы иступленного восторга.

Её глаза вопрошали, его — отвечали. Она кивнула и принялась связывать его руки, свободно, но всё же довольно крепко приковывать их к латунному изголовью кровати. Она облизала губы, как бы смакуя беспомощность своего любовника.

На какое-то мгновение его разумом овладела смесь безудержного страха и эйфории.

Её бёдра вновь скользнули вниз, казалось, заставляя его врубаться в себя. Она откинула голову назад, её груди увеличились в объёме и напряглись. Он крепко прижал её к себе своими бёдрами, продолжая вонзаться в неё. Они кончили неожиданно не только друг для друга, но и для самих себя, и произошло это одновременно.

Она, тяжело дыша, рухнула на его тело, её волосы разметались по его лицу, словно их накрыл своеобразный золотой тент. Он мог чувствовать, как её тело разбилось от удовольствия вдребезги, дрожало от иступления, пульсировавшего по всем частицам её плоти.

Глубокой ночью, в темноте и оглушающей тишине Ник проснулся. Не было слышно ни единого звука, и только слабый свет, проникавший с улицы, отражался и снова отражался в огромном количестве зеркал. Ник перекатился на край постели и с мгновение сидел с опущенной головой как загнанный и истощённый зверь. Он дотронулся рукой до своей спины и ощутил там рваные раны и засохшую кровь.

Катрин спала, свернувшись клубочком. Он напрягся, встал с кровати и, пробираясь сквозь напоминавшую о ночной страсти разруху, направился к выходу из комнаты.

Яркий свет лампочки, в ванной комнате ошеломил Ника не хуже удара молотка. Он выглядел бледным и изнурённым, кожа вокруг его глаз припухла и выглядела весьма нездорово.

— О, Боже, — произнёс он собственному отражению в зеркале.

Вода, хлынувшая из крана, была холодной и освежающей. Он погрузил свою потную голову в прохладную воду и тотчас почувствовал некоторое просветление в мозгах.

Позади послышался тихий голос, так и излучавший ненависть:

— Если ты не оставишь её в покое, я убью тебя. — Что-то в этом голосе было такое, что заставляло верить в то, что Рокси имеет в виду именно то, что говорит, и свою угрозу при необходимости исполнит.

Ник бросил взгляд на её отражение в зеркале ванной.

— Рокси, скажи мне кое-что с глазу на глаз. — Теперь он обернулся и стоял к ней лицом. Она даже не побеспокоилась опустить глаза вниз на его гениталии. — Признайся… — продолжал он. — Я думаю, что она трахается лучше всех в нынешнем столетии. А как ты считаешь?

— Ты вызываешь во мне тошноту, — произнесла она, отворачиваясь от него.

Ник рассмеялся коротким смехом.

— Я вызываю тошноту у тебя? — Он покачал головой, словно был не готов просто поверить в услышанное. — Тебе ведь нравится подглядывать, а? Рокси, как долго ты там проторчала?

Poкси смотрела на него с явным отвращением:

— Ей самой нравится, когда я подсматриваю.

— Ты просто следуешь её приказаниям. Ну, так как, Рокси?

— Да пошёл ты, — ответила она, направляясь прочь.

Кэтрин находилась в том сумрачном состоянии, которое характеризует тонкую грань между сном я бодрствованием. Когда он вернулся в постель, она прильнула к нему, прижавшись к его телу как котёнок.

— Никки, — прошептала она точно так же, как и маленький ребёнок, которой успокаивает себя тем, что произносит имя своих родителей.

Когда он проснулся, её уже не было. Комната была прибрана, и сквозь высокие окна пробивались солнечные лучи.

На ночном столике лежала записка: «Пляж. К.»

Он принял продолжительный тёплый бодрящий душ, оделся, спустился к своему «мустангу» и взял направление на Стинсон-Бич. Он чувствовал себя одновременно и отдохнувшим, и сильным, то есть именно так, как он мог чувствовать себя только тогда, когда ночью страстно занимался любовью. И в то же время он испытывал какую-то тревогу, неуверенность в том, что ожидало его.

Кэтрин стояла на улице, словно дожидаясь, когда он появится. Её взор, как всегда, был устремлён в море.

— Доброе утро, — поприветствовал её он.

Она кивнула ему, будто он был просто случайным знакомым, кем-то, кого она знала недостаточно хорошо. Он бросил взгляд на домик и заметил, как дёрнулась, запечатлевая немое присутствие Рокси, одна из занавесок.

— Надеюсь, что она не приняла это слишком близко к сердцу.

— Кто не принял и что не принял?

— Рокси. То, что произошло между вами.

— Она множество раз видела, как я трахаюсь с разными парнями. — В течение какого-то времени Кэтрин молчала, но затем добавила: — И ничего особенного между нами не было.

— Откуда ты знаешь? Мне, например, кажется обратное. Может, она увидела что-то, чего не видела раньше.

Кэтрин повернулась к нему лицом, её глаза так и сверкали:

— Рокси видела раньше все.

Ник хихикнул:

— А я-то думал, что я видел всё.

Её улыбка смягчилась и стала более дружественной:

— Ты думаешь, что произошло что-то необычное?

Ник усмехнулся:

— Я повторюсь, но вновь назову тебя лучшей трахательницей столетия.

— Уже хвастаешься своим друзьям?

— Нет. Я хвастаюсь твоим друзьям. Иначе сказать, Рокси.

— И как она это восприняла?

— Не слишком хорошо. А что ты думаешь?.. О прошедшей ночи?

— Мне думается, что это было хорошенькое и увлекательное начало.

— И это всё? А что же Рокси? Она, что, более привлекательна?

Она улыбнулась той самсой своей умной улыбкой:

— Ты, кажется, слишком активно интересуешься Рокси. Стоит ли понимать это таким образом, что тебе хочется, чтобы она как-нибудь присоединилась к нам?

— А она пристраивалась к вам с Джонни?

— Нет. Джонни была по нраву интимная обстановка.

Ник пожал плечами:

— А теперь посмотрите-ка, что с ним произошло.

Кэтрин направилась от вето прочь, держа свой путь к тропинке, ведущей по каменистым утёсам вниз, к пляжу. Он поспешил за ней.

— Признайся, Никки, — произнесла она через плечо, — ты испугался тогда, ночью?

Ник остановился:

— Ведь это и была та цель, которую ты преследовала? Вот почему всё прошло так хорошо… Я прав?

— Тебе не следовало бы играть в эти игры, — серьёзным тоном сказала Кэтрин. Она вновь двинулась вниз по тропинке, направляясь к пляжу

Ник вновь последовал за ней:

— А почему бы и нет? Мне нравится эта игра.

— Ты стараешься прыгнуть выше головы, Никки, а это может закончиться совсем не так, как тебе хотелось бы.

— Я вынужден прыгать выше головы. И делать это без оглядки. Только так я смогу поймать убийцу.

Она покачала головой:

— От меня, по крайней мере, ты ничего не узнаешь. Я не собираюсь выдавать всех своих секретов только потому, что испытала оргазм…

— Или два.

Она улыбнулась:

— Или два. Но ты ничего не выяснишь, ничего от меня не добьёшься, если я сама этого не захочу.

Ник распрямил плечи:

— Ага. Но потом я арестую тебя.

— Нет, Ник. Всё закончится тем, что ты потеряешь голову от любви ко мне. Только этим.

— Ну, так я уже занимаюсь с тобой любовью. — Она попыталась отвернуться, но он удержал её. — И арестую тебя я в любом случае. Так можешь и написать в своей книге.

Глава пятнадцатая

«Вэген-Вил» — это свято почитающий стиль «кантри» и Дикий Запад бар на пересечении четырнадцатой улицы и Вэйленсии, заведеньице с приличными музыкальными автоматами и дешёвым отборным пивом. Именно эти две его характеристики так привлекали сюда Гаса Морана, когда он одевался по ковбойской моде.

Здесь, в баре, и обнаружил своего напарника, обхватившего рукам матовую кружку с «Энкер Стим», Ник Карран. Как и множество других посетителей этого кабака, Гас был одет в голубые джинсы, ковбойскую рубашку и шляпу «Ститсон». Он сидел, угрюмо уставившись на своё пиво.

Ник уселся на соседний табурет и, сняв шляпу с головы своего напарника, натянул её на свою собственную.

— Представь себе, я всё-таки отыскал тебя здесь, — похвастался он.

— Ты чертовски весел сегодня. — Гас вместе с сиденьем табурета повернулся к нему. — Между прочим, а где это ты шлялся? Я к тебе приходил… И никого не нашёл. — Гас говорил громко, слишком громко, и произносил свои слова не вполне внятно. Ему оставалась одна — ну максимум две кружки, — чтобы полностью опьянеть.

— Полегче, напарник. Меня не было дома, и закончим на эту тему.

— Меня тоже не было прошлой ночью, я приходил к тебе…

— И меня там не было.

Гас на некоторое время присосался к своей кружке, затем тяжело уставился на своего напарника. Было похоже, что он пытается распутать целый клубок проблем, но его отуманенные выпивкой мозги отказываются с ним сотрудничать. Наконец ему, видимо, удалось ухватиться за конец этого клубка. Лицо его потемнело:

— Ты… трахался с ней! Проклятый сукин сын! Кретин! Тебя не было дома, потому что ты трахался с этой проклятой девкой! Не могу в это поверить! Ты что, совсем спятил?!

— Остынь, Гас. Не стоит из-за этого вылезать из кожи вон. Не произошло ничего, что я бы не мог контролировать.

— Чепуха! Дерьмо собачье! Чёрт возьми, ты, действительно, тупой сукин сын… И я ухожу отсюда, потому что ты приносишь с собой неудачу, она прямо-таки цепляется за тебя. А мне не нужно больше неудач. Я и так получил всё, что мне предназначалось! Большое тебе спасибо! — Он слез с табуретки и, пошатываясь, поплёлся к выходу.

— Не волнуйся так, Гас. В следующий раз я воспользуюсь резинкой.

Никогда нельзя быть уверенным, что может разозлить выпившего мужика. Упоминание о презервативах привело Гаса в бешенство, и окружающие поняли, что сейчас он без раздумий набросится не только на Ника, но может разгромить и весь бар.

Очень громко и медленно он произнёс:

— Я и ломаного гроша не дам за то, чтобы твои долбанные резинки защитили тебя, Карран!

— Эй, Гас! Мне кажется, ты что-то забыл, — крикнул ему бармен, держа в руках неоплаченный счёт. Он был счастлив видеть, что Гас уходит, но не до такой степени, Чтобы потерять деньги.

Ник решил заняться этим. Он обернулся к стойке:

— Сколько там?

— Семнадцать, — ответил бармен.

— Порций или баков?

— Баков.

Ник шлёпнул двадцатидолларовой купюрой по стойке:

— Сдачу можешь оставить себе.

Карран догнал Гаса Морана на тротуаре перед входом в «Вэген-Вил». Гас стоял, уставившись на двух женщин среднего возраста, одетых в стиле Дикого Запада. Обе они направлялись в бар, но Гас расположился как раз между ними и дверьми.

— Резинки! — громко заявил Моран.

— Ну, надо действительно предохраняться, — заметил Ник. — Тебе следовало бы об этом подумать.

— Какого чёрта ради? Ты что, действительно думаешь, что в моём возрасте можно кого-нибудь подцепить?

— Уверен в этом.

Гас подвыпивше мотнул головой в сторону девочек-переростков в ковбойках:

— Конечно, меня могут затащить в постель эти… проклятые голубоволосые девки, вроде этих двух. Но, как ты знаешь… они не нравятся мне. Никки, они мне просто не нравятся!

— Да, это уже проблема, — согласился Ник, оттаскивая своего напарника от двух указанных женщин.

— Какого чёрта! Куда ты меня тащишь?

— Пришло время немного протрезветь. Вольём в тебя немного кофе, дадим тебе поесть — в общем, в мгновение ока предоставим тебе возможность почувствовать себя миллионером,

— Да к тому же я немножко изголодался, — задумчиво произнёс Гас.

«Мак'с» был, по чести говоря, действительно хорошей ночной закусочной. Располагалась она на Мэйсон-стрит, совсем неподалёку от театрального района Сан-Франциско и в двух шагах от пользовавшегося дурной славой местечка Тэндерлойн. Обычно здесь собирались театралы, копы, таксисты и туристы. И в эту ночь в нём не было практически ни одного свободного места перед стойкой.

Гас уставился на восседавшую перед прилавком полную женщину. Та была туристкой, что можно было безошибочно определить по тенниске от «Фишерман Воф». Было очевидно, что Гас собирается сказать ей что-то, без сомнений, просто отвратительное. Ник отвёл его в одну из кабинок и усадил там.

Кухня в «Мак’с» была хорошая, но кофе — ещё лучше. Ник вылезал вон из кожи, чтобы его напарник вынес из посещения ресторана нечто большее, чем просто удовольствие. Он заказал ему огромную тарелку с яйцами, красным перчиком чили и сыром под кислым соусом.

— Ешь! — приказал Ник.

И Гас ел, жадно глотая содержимое и запивая его кофе. В течение нескольких минут единственным звуком, который раздавался от их столика, было чавканье Гаса.

— Ну что, получше себя чувствуешь?

— Я чувствую себя просто замечательно. — Громкость, с которой Гас это произнёс, подсказывала, что он всё ещё окончательно не протрезвел.

— Ш-ш-ш, — выдавил из себя Ник.

— А ты не шикай на меня, — сердито проворчал Гас. — Никогда ты не заставишь меня замолчать, сынок. — Он сгрёб вилкой остатки чили и яиц и отправил это в рот. — Скажи, ну как ты мог трахаться с ней?

Теперь на него уже смотрели люди, обернувшись, бросали на него злые взгляды. Гас не подал вида, что заметил это. Возможно, он действительно не обращал внимания на реакцию окружающих.

— Ты что, хочешь умереть, сынок? Что происходит? Ты что, всё ещё скорбишь о тех туристах? Ты всё ещё казнишь себя за то, что произошло много лет назад? Ты чувствуешь себя так плохо, но сам же нарываешься на ножичек для колки льда. Ты что, специально это делаешь?

— Гас, я…

Гас повысил тон своего голоса:

— Слишком много этих чёртовых туристов гут шляется. Слишком много… Откуда они тут только берутся?!

— Гас, прекрати.

— Ты знаешь, я зол на тебя, по-настоящему зол. И хочешь узнать, почему? Что ж, объясню. Потому что эта женщина не вызывает у тебя ни толики страха. Ты ведь и правда не боишься её?

— Нет, — тихо ответил Ник. — Я её не боюсь.

— Ну, почему же, чёрт тебя побери? — вскипел Гас.

Ник медленно покачал головой:

— Не знаю. Я просто нисколечки её не боюсь.

— Это всё из-за её кокетливых разговоров с тобой, сынок. Во всём виновато её кокетство.

Толстая туристка, сидевшая неподалёку от них, отложила свой гамбургер и бросила на Гаса полный отвращения взгляд. Он подмигнул ей в ответ и усмехнулся.

— Нет, не из-за этого, — возразил Ник.

— И всё-таки я прав. Ты, развесив уши, следишь за каждым её игривым словом. А это происходит, потому что ты абсолютно не прислушиваешься к собственным мозгам.

— Я знаю, что делаю.

— Не-а, не знаешь. — Гас отхлебнул ещё кофе и водрузил свою ковбойскую шляпу на голову. — Слушай-ка, сынок. Внутренняя служба покопалась в прошлом и настоящем этого Мартина Ч., то есть Членоголового, Нилсена, они приняли во внимание всё, что хоть сколько-нибудь их заинтересовало.

— И что они откопали?

— Не подгоняй меня. Все, как я уже сказал, что могло их заинтересовать. И эти придурки сделали всё возможное, чтобы ни один человек, не входящий в их стаю, не прознал о том, что им удалось отыскать. Но старому Гасу, всеобщему другу и ничейному врагу, всё-таки удалось кое-что услышать.

— Услышать о чём?

— О том что. Внутренняя служба обнаружила одну ячейку в сейфе, в которой оказалось пятьдесят тысяч долларов. Вклад поступил туда три месяца назад. Единожды. Деньги были положены, и никто их не снимал. Понимаешь? Если бы мне дали, так я бы наведывался туда каждые несколько дней. — Он искоса бросил непристойный взгляд на толстушку, одновременно подмигнув ей.

— Это не имеет значения. Ведь три месяца назад она меня ещё не знала.

— Ну, может быть, это не она платила ему. Если ты работаешь во Внутренней службе, то найдётся немало людей, которые захотят приобрести у тебя какую-либо информацию. В конце концов, кто за тобой будет следить?! Если ты сам работаешь во Внутренней службе, то тебе вовсе незачем бояться её. Разве я не прав?

— Она заплатила ему.

Гас Моран усмехнулся:

— Конечно, мне-то какого чёрта может быть известно об этом? Я просто старый городской ковбой, который пытается не выскочить из своего седла.

— Ладно, убираемся отсюда.

— О’кей, напарничек.

Когда они подошли к побитой «Севилье» 1980 года, принадлежавшей Гасу, у хозяина возникли некоторые проблемы с тем, чтобы открыть замок дверцы. Честно говоря, он не был ещё в состоянии самостоятельно водить автомобиль.

— Хочешь, я подвезу тебя? Знаешь, как говорится, друзья никогда не оставят друзей.

— Я не пьян.

— Мне это известно. Просто мне подумалось, что, возможно, тебе захочется, чтобы я отвёз тебя. И тебе не стоило бы об этом беспокоиться.

— Ты? В своей дерьмовой автомашине? Нет уж, увольте. Я не собираюсь уходить со службы по состоянию здоровья. Я уже заработал себе на хорошую пенси я рассчитываю, что мне подарят неподдельные золотые часы «Сейко». Так что…

У машины Гаса было одно явное преимущество: переднее сиденье его антикварного, изъеденного ржавчиной автомобиля, было широким и комфортным как диван в гостиной, в то время как «мустанг» был довольно-таки узким.

— Ну, ладно, я могу вести и эту ржавую консервную банку.

Гас выглядел глубоко оскорблённым:

— Эта «консервная банка», как ты его назвал, так уж получилось, является «кадиллаком». Ты думаешь, я позволю тебе сесть за руль "кадиллака»? Ты управляешь моим «кадиллаком»?! Ха, знаешь ли, такая картина может присниться мне только разве что в страшном сне!

— Гас…

— Да отстань, ты, сынок… Я уезжаю. — Он запрыгнул в салон и завёл огромный двигатель. Потом несколько раз газанул, как гонщик, проверяющий свою машину, переключил сцепление и резко рванул прочь со стоянки, оставляя за собой запах жжёной резины и шлейф от выхлопных газов.

Он проехал уже три квартала, а Ник Карран всё ещё мог слышать рёв мощного двигателя «кадиллака» и визг его тормозов. Ник покачал головой в надежде, что Гас доберётся до дома целым и невредимым, а не по кускам.

Затем он медленно побрёл к собственному автомобилю. Он снова и снова повторял в уме слова Гаса и размышлял о связи Кэтрин Трамелл с Нилсеном. Какими были эти отношения? Почему она была уверена, что он согласится передать ей его личное дело? Конечно же, никаких доказательств не было, что она получила дело действительно из рук Нилсена. И на все эти вопросы тут же рождался один-единственный ответ: Нилсен продал его личное дело, потому что он ненавидел его, Ника Каррана. Деньги играли здесь второстепенную роль, они были лишь приятным дополнением.

Ник настолько был увлечён своими раздумьями, что совсем не заметил автомобиля, следовавшего за ним. Он не обращал никакого внимания на машину до тех самых пор, пока водитель не прибавил оборотов мотора и не попытался сбить его.

Не существует ничего тише звука двигателя «лотуса», работающего на полных оборотах. Чёрная машина пронеслась по узкой улице как артиллерийский снаряд, целясь прямо в Каррана. Тот успел увидеть этот автомобиль лишь мельком, да и то только тогда, когда машина, ударив Ника, забросила его на капот. Ник перелетел через крышу, водитель ударил по тормозам, и «лотус» с визгом остановился. Двигатель вновь взревел: теперь была установлена задняя передача, и автомобиль резко дёрнулся назад в направлении Ника.

Ник отскочил от того места, где находился, и пополз в сторону своего «мустанга», «лотус» же вновь попытался наехать на него.

Водитель «лотуса» — Кэтрин? — видимо, подумал, что двух попыток таким образом покончить с Ником достаточно для одного вечера, и машина стрелой бросилась на улицу и резко повернула в правый проезд.

Уже через несколько секунд Ник был за рулём «мустанга» и нёсся в жаркой погоне по узкой улочке. Вскоре он заметил отблеск чёрного «лотуса», поворачивавшего налево на Вэйленсию.

«Лотус», виляя по холмистым улицам, направлялся в сторону Норт-Бич, огромная машина без особых усилий преодолевала крутые подъёмы. Она пронеслась мимо ярко освещённых витрин «топлесс»-баров и порнотеатров на Бродвее, затем взобралась на холм в Вэлледжо, потом в Кирни, потом в Грин. Ник не отставал от неё, хотя двигатель его «мустанга» работал далеко не на полную мощность.

Теперь «лотус» был на Телеграфном холме, самой высокой точке окраины Сан-Франциско, холме, который так крут, что многие из его улиц располагаются не в длину, а скорее в вышину — огромным, длинным рядом бетонных ступенек. Ник швырнул «мустанг» на самый нижний уровень, затем вдавил педаль газа в пол, направляя визжащий автомобиль вверх по ступеням. Цель, которую он преследовал таким образом, была очевидна: «мустанг» должен был выскочить на дорогу на возможном месте встречи с «лотусом» и перегородить тому путь.

«Мустанг» подпрыгивал и становился на дыбы, его выхлопная труба и глушитель каждый такой раз ударялись о бетон, каждый узел и сварной шов кузова машины пронзительно трещал, но мощный двигатель всё-таки поднял автомобиль на самую верхушку. Как только авто Ника выскочило наверх, он тут же взял вправо, в сторону Кирни.

Теперь фары «лотуса» были направлены прямо на него, и игра детишек превратилась в схватку двух всемогущих автомобилей. На самом деле Ник ударил по педали газа и понёсся прямо лоб в лоб на «лотуса». В самый последний момент, когда это было ещё возможно, нервы водителя «лотуса» не выдержали, и он попытался свернуть с узкой дороги, но свободного пространства вокруг не было.

Машина с визжащим мотором соскочила с дороги и тут же врезалась в возведённый под «Мокоун-Центр» фундамент. Она перескочила через заграждения, полетела вниз и, дважды перекувырнувшись is воздухе, рухнула на землю. Мотор заглох.

В тот момент, когда Ник спустился к «лотусу», он понял, что это была Рокси. Она была в ужасном состоянии, лежала, наполовину вывалившись в раскрытую дверь. У неё была переломана шея.

Совсем неподалёку взвыли полицейские сирены.

У Ника создалось очень приятное впечатление о Джоне К. Ситизене, полицейском, которому он давал показания и который аккуратным почерком записывал их в специальном блокноте для происшествий. Наконец полицейский протянул блокнот Нику, чтобы тот подписал протокол.

Но это было не совсем обычное дорожное происшествие. Далеко не многое количество ДТП привлекает внимание детективов Салливана и Моргана из подразделения Внутренней службы департамента полиции Сан-Франциско или лейтенанта Уокера, главы отдела по расследованию убийств.

Уокер вырвал протокол из рук Ника и сунул бумаги ему под нос:

— Вот это дерьмо и есть твои показания? И ты собираешься поставить здесь свою подпись?

— А почему бы и нет? — Ник сунул в рот сигарету, поджёг её и затушил спичку. — Почему я не должен этого делать? Это был самый настоящий несчастный случай.

Уокер похлопал по протоколу тыльной стороной ладони, будто пытаясь наказать за что-то написанные там слова.

— Давай сыграем в откровенность, Карран. Итак, ты просто, без всякой задней мысли, катил себе по Норт-Бич, а эта машина не уступила тебе дорогу? И ты будешь рассказывать мне, что это была случайность?

— Послушай, Фил, я, действительно, не думал, что она в самом деле решит свалиться туда. Как бы ты поступил на моём месте?

— Дай-ка мне его на минутку, — попросил Уокера Салливан.

Уокер только отмахнулся от следователя Внутренней службы.

— Не пытайся запудрить мне мозги, Ник, — спокойно сказал он. — Понимаешь, мне не нужно даже какого-нибудь особого мотива, чтобы свернуть тебе шею.

В разговор влез Салливан:

— Полное имя потерпевшей — Роксэйн Харди. Последнее известное место жительства — какая-то дыра в Клоувердэйле. Приводов нет, осуждена не была. Машина зарегистрирована на имя Кэтрин Трамелл. Он со шлепком захлопнул свой блокнот. — Мир тесен, не так ли? А, Карран?

Уокер посмотрел на Ника взглядом, в котором можно было прочесть желание убить того здесь же и сейчас же:

— Ты был знаком с ней?

Ник пожал плечами:

— Мы с Гасом беседовали с ней в доме Трамелл. Всё, что мы тогда сделали, так это написали её имя.

Уокер был на грани нервного срыва:

— Значит, ты записал её имя, а потом — о какой сюрприз! — она на своей машине прёт прямо на тебя и погибает. О чём ты мне говоришь? Ты думаешь, что я когда-нибудь поверю в это?!

Ник втоптал окурок в липкую грязь:

— Это всё, что мне известно.

— Ну, и пошёл ты в этом случае! Теперь мне наплевать на тебя, Ник. Они могут выжать из тебя все соки, я даже пальцем не пошевелю. — Он пошёл прочь, но вдруг остановился. — Запомни хорошенько, Ник, ты сам этого добивался. И тебе некого в происшедшем винить, кроме себя самого.

— Я обязательно сохраню это в памяти, лейтенант.

— Я говорил тебе держаться подальше от Кэтрин Трамелл. И это был приказ!

— Да, но ты ни слова не говорил мне, чтобы я не приближался к её автомобилю,

— Вот мудак, — пробормотал Уокер.

— Ты свободен, Карран, — сказал Салливан, — но завтра я жду тебя в девять ноль-ноль в кабинете доктора Гарнер.

— Неужели? И кому же вы теперь думаете загнать моё дело? Редакции «Нэшнл Инквайер»?

Двое служащих морга в этот момент вытаскивали из разбитой машины труп Рокси. Её мёртвые, потерявшие свой блеск глаза были широко раскрыты и направлены прямо на Ника.

Глава шестнадцатая

В тот вечер Ник лёг в постель достаточно рано, к тому же был трезв н одинок, в общем, на следующее утро, когда он вошёл в здание управления полиции, то выглядел отдохнувшим и полностью владел собой.

Бет дожидалась его в комнате для допросов, но была не одна. Рядом с ней восседали двое мужчин. Первый был невысок ростом, лыс и очень смахивал на бухгалтера. Другой — седой, с великолепными зубами и дорогим «Ролексом» на запястье — выглядел достаточно приятно. Ник никогда в жизни не встречался с агентами из Голливуда, но этот человек очень походил на те образы, которые он мысленно представлял о людях этой профессии. Но, как бы там ни было, оба мужчины были психоаналитиками, и эти важные персоны тут же вернули Ника в действительность, которая означала собой третий этап психиатрической экспертизы. И один только взгляд, брошенный на них, вызвал в нём бурю негодования, крушившую всякий самоконтроль.

— Это доктор Майрон, Ник, — представила «бухгалтера» Бет Гарнер, — а это доктор Макэлвейн.

— Хорошенькие имена, — кисло пробормотал Них.

Все три доктора натянуто засмеялись.

— Их попросили принять участие в нашей консультации.

— «Их попросили»! Ты хочешь сказать, что лично ты их не просила. Они были навязаны тебе человеком или людьми, не имеющими никакого отношения к департаменту полиции Сан-Франциско? Я правильно тебя понял? — Ни один из врачей не сделал ни единой записи, но можно было почти слышать, как они составляют о нём первое впечатление: агрессивный, враждебный, любящий спорить, антагонистичный, не признающий авторитетов.

— Оба они выдающиеся специалисты, Ник. Я высоко ценю их мнение и опыт. Я приветствовала их помощь.

— Почему бы вам не присесть? — предложил доктор Майрон.

— Великолепная идея, — мерзким тоном ответил Ник. — Я просто рад, что вы подумали обо мне, док, Мне самому эта мысль никогда не пришла бы в голову.

И во второй раз послышался стеснённый смех.

Ник уселся, и некоторое время все три доктора молча смотрели на него. Он отвернулся. Наконец доктор Макэлвейн прервал тишину.

— Ник, — мягко начал он, — мы узнали, со слов доктора Гарнер, что в последнее время у вас появились проблемы с контролем собственных эмоций и действий. Это действительно так?

— Только в отношении одного-единственного человека, — ответил Ник.

— Вы считаете, что лейтенант Нилсен заслуживал смерти?

— Заслуживал смерти? — переспросил Ник и пожал плечами. — Я никогда не делал подобных умозаключений.

— Но вы испытываете некоторое сожаление о его гибели?

— Сожаление?.. Знаете, док, я испытывал бы угрызения совести и сожаления по поводу его кончины только в одном случае — если бы я приложил к этому свою руку. А этого не произошло. Вы спрашиваете, сожалею ли я? — Ник вновь пожал плечами. — Я не так хорошо знал этого парня. Можно сказать, просто я не замечу его отсутствия.

— Но всё же вы почувствовали определённое удовольствие, узнав о его смерти? Это справедливое замечание?

— Это — глупое замечание, доктор. Никто — я имею в виду, ни один здравомыслящий человек — не может испытывать удовольствие от чьей-либо смерти. И вполне естественно, я не исключение. — Ник сложил руки на груди, давая им понять, что к этому вопросу возвращаться больше не собирается.

Макэлвейн бросил встревоженный взгляд на своего коллегу и решил зайти с другой стороны. Его голос был заискивающим и добродушным, по лицу бродила тёплая улыбка, обнажавшая великолепный ряд прекрасных белоснежных зубов.

— Скажи, Ник, когда ты вспоминаешь картины своего детства, доставляют ли они тебе наслаждение? Или, наоборот, некоторые воспоминания гнетут тебя?

Ник смотрел на своего инквизитора добрые полминуты, и все тридцать секунд его взгляд являл собой злобу и недоверие. Ему удалось придать своему голосу необходимые нотки, свободные от скептицизма.

— О’кей, — спокойно и непосредственно произнёс он. — Номер один: я не знаю, как часто выхожу из себя, но происходит это довольно часто.

Бет Гарнер закрыла глаза и покачала головой. Ник Карран уже не контролировал себя. Он никогда не делал что-то ради себя самого и не признавал никаких видов сотрудничества.

Голос Ника стал громче:

— Номер два: я никогда не злился на своего отца, даже когда подрос и узнал, чем он и моя мама занимались в своей спальне.

— Ник, — прошептала Бет, — ну, пожалуйста.

— Дай мне закончить. Номер три: я никогда не смотрю в унитаз, прежде чем спустить воду. Номер четыре: теперь я никогда не мочусь в собственной постели, и раньше это было не так часто.

— Ник! — умоляла его Бет.

— И номер пять: можете изнасиловать тут самих себя, но я ухожу.

Ник встал и гордо вышел из комнаты.

По дороге он услышал, как доктор Майрон воскликнул: «Ну и ну!»

Бет направилась за Карраном, сбежала вниз в холл, пытаясь остановить его. Она была зла и обижена и, схватив его за рукав пиджака, попыталась его сдержать.

— Что случилось? — Бет была близка к тому, чтобы самой выйти из себя, но прилагала все усилия, чтобы перебороть свои эмоции. — Я пытаюсь помочь тебе. Почему ты не даёшь помочь себе?

Ник вырвал рукав из её хватки. Он, не останавливаясь, продолжал идти по коридору.

— Мне не нужна твоя помощь. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Ты это понимаешь?

— Да уж, — Бет всё ещё настаивала. — С тобой что-то происходит. Ты ведь спишь с ней? Это так?

Он остановился и повернулся к ней:

— Слушай, Бет, ты-то какую цель в этом преследуешь? Скажи, ты что, ревнуешь?

— Мне нужен ты, а не она. Она совращает людей. Она манипулирует ими. Она делает всё, что ей вздумается.

— А я-то думал, что ты плохо её знаешь.

— Я знаю её тип. Я ведь психолог, если ты это по-мнишь. Я научала людей вроде неё. Я анализировала поведение таких людей.

— Ах, психолог! Вот мне и кажется, что это значит, что ты тоже манипулируешь людьми. Признайся, Бет. К тому же ты практикующий психолог. А это означает, что ты находишься в более выгодном положении, чем она. У меня всё.

Он отвернулся и снова направил свой путь в сторону холла, но на этот раз Бет Гарнер уже не преследовала его.

— Я очень жалею тебя, Ник. — Она пожала плечами к отправилась в обратном направлении. Больше ничего сделать для него она не могла.

До дома Кэтрин Трамелл в Стинсоне он добрался чуть раньше полудня. Движение затруднял поднявшийся над первым хайвеем тяжёлый смог. Туман как всегда творил свои обманы, спрятав её жилище и полностью отрезав его от моря.

Дом выглядел покинутым, но белый «лотус» всё-таки был припаркован перед входом. Даже если бы машины там не оказалось, он знал, что Кэтрин находится в Стинсоне и он её отыщет. Стинсон был её убежищем, её логовом, бункером, её замком из слоновой кости.

Она не ответила на его стук. Он наобум, чуть поколебавшись, приоткрыл дверь:

— Кэтрин?

Ответа не последовало.

Дом был тёмен и мрачен, все тени в нём поглощались белыми сгустками смога. Её жилище, казалось, было выкрашено в скорбные цвета, здесь царила абсолютная тишина, и, казалось, он может протянуть руку и схватить это безмолвие.

Ник стоял в центре затемнённого холла и прислушивался. Прямо за тишиной слышался один звук, крошечный, ну прямо часть небольшого шума — размеренный скрип, раздающийся раз в несколько секунд, регулярный, как тиканье часов. Он двинулся по холлу и, держа себя совсем как подружейная собака на охоте, через каждые несколько часов останавливался и вновь прислушивался.

Кэтрин сидела в кресле-качалке в углу гостиной, тихо раскачиваясь взад-вперёд на дубовых полозьях. Она смотрела на него широко раскрытыми покрасневшими глазами. Её волосы были растрёпаны, щёки вытянуты и впалы от недосыпания: она не спала, и это было очевидно. Её лицо было заплакано.

Она отвернулась от него и заговорила запинающимся голосом. Самоуверенность, спокойная самонадеянность и самоконтроль были сметены прочь, их заменили сомнение и печаль.

— После того как ты ушёл в тот день… ну, когда был здесь, на пляже, я вернулась в дом. Она посмотрела на меня странным взглядом и ушла сразу же за тобой. — Кэтрин Трамелл вперила ногти в неухоженную причёску. Она медленно покачала головой. — Мне не следовало позволять ей… Мне не нужно было разрешать ей подсматривать за нами той ночью. Но она хотела… хотела подсматривать за мной. Она сказала, что ей всегда хотелось видеть меня. В любое время… постоянно.

Она снова повернулась к нему и посмотрела на него тем самым взглядом, который так поразил его, когда она впервые обратила на него свой взор.

— Она ведь пыталась убить тебя, Ник. Это правда?

Но он не ответил на её вопрос.

— А тебе нравилось, когда она подглядывала за тобой? — спросил он.

— Ты думаешь, это я сказала ей убить тебя?

Он решил, что, уже задавая этот вопрос, она знала на него ответ. Он покачал головой:

— Нет, я не думаю, что ты имеешь отношение к случившемуся.

Она смотрела теперь на море.

— Все, с кем бы я ни общалась… мертвы.

Он встал позади неё на колени и положил руки на её плечи, растирая их своими сильными пальцами. Она задрожала под его движениями. Его руки скользнули вниз, раскрывая ворот её рубашки и мягко и нежно лаская её груди.

— Я ещё не мёртв, — произнёс он.

Она, как кошка, начинающая свой обряд ухаживания, потёрлась лицом о его руку.

— Пожалуйста, займись со мной любовью, — попросила она.

Единственным источником света в гостиной было мерцание огня в камине… Холодные капли от взрывавшихся волн Тихого океана дождём падали на крышу и стучали по стёклам. Их любовная близость была интенсивной, столь же убедительной, как и в прошлый раз, но сейчас обошлось без боли и различных игр. Это была настоящая, умиротворённая близость двух влюблённых, а не неистовая, похотливая, одноразовая случка эротических соперников.

Удовлетворённая Кэтрин уютно устроилась в его объ-ятиях, правда, на неё уже нахлынула меланхолия, иногда сопровождающая возвращение из занятий любовью в реальный мир.

Долгое время она молчала, но затем прошептала:

— О чём ты думаешь?

— Я думал… Я думал, что я был не прав.

— Не прав? В отношении чего?

— В отношении тебя. В отношении Рокси.

— Рокси?

Он легонько поцеловал её в лоб:

— Я думал, что, возможно, она убила Боза.

Кэтрин слегка вздрогнула, будто он ущипнул её:

— Убила Джонни? Но почему? Чтобы поставить меня на место? Она бы никогда ничего подобного не совершила. Она любила меня. И никогда не сделала бы то, что могло бы причинить мне боль. Подставить меня под удар, как это получилось.

— Но ведь меня она ревновала. Может, она и Джонни тоже ревновала.

— Нет, его нет, — твёрдо заявила Кэтрин. — Такого с ней не произошло бы. Она никогда не устраивала сцен ревности. Никогда. Ни разу, во всяком случае до того, как появился ты. Наоборот, это её возбуждало.

Ник пожал плечами:

— Стыдно, но этого мы так и не спросили у неё.

Кэтрин перевернулась, её голова оказалась у него на плече, её волосы разметались по его телу, как золотое озеро.

— Мне не везло с женщинами.

Ник усмехнулся:

— И тебе, и мне. По крайней мере, до сих пор.

Она проигнорировала его дерзость.

— Была одна девочка; Когда я училась в колледже, то однажды переспала с ней. Она кр… — Кэтрин прижала свою руку ко рту, словно не хотела, чтобы из него вылетело ещё хоть слово.

— Что с ней произошло? — заинтересовался Ник. — Что она сделала? Она причинила тебе боль?

Кэтрин Трамелл покачала головой:

— Нет, не физическую. Она начала преследовать меня. Она крутилась повсюду с моими фотографиями. Она подстригла волосы. Она копировала мой стиль в одежде. Она следила за мной. Лайза какая-то… Да-да, её звали Лайза Оберман. — Она погрузилась в воспоминания. — Это было ужасно и отвратительно.

Ник погладил Кэтрин по голове, словно успокаивал ребёнка, которому приснился кошмарный сон.

— Я и подумать не мог, что ты когда-нибудь исповедуешься, — нежно произнёс он.

Она посмотрела ему в глаза:

— Я ни разу этого и не делала. До сегодняшнего дня.

Когда Ник проснулся, в окна вовсю пробивался дневной свет. Он, казалось, был один, если не считать имени «Лайза Оберман», настойчиво, как муха, бьющаяся о закрытое окно, крутившегося у него в голове. Он перекатился по кровати и попытался на ощупь отыскать не столике записку от Кэтрин с сообщением о том, что она вернулась в город. Но записки не было.

Он замер и прислушался. В доме стояла абсолютная тишина, если не принимать во внимание доносившийся снаружи бесконечный шум океанских волн, разбивавшихся о берег.

Ник встал, напялил на себя штаны и рубашку и отправился на поиски Кэтрин. В доме её не было. Не было её и на обычном месте на веранде, где она, как правило, дежурила, не спуская с волн своих глаз. «Лотус» был припаркован на стоянке перед домом, следовательно, она должна быть где-то неподалёку.

Он спустился по каменистой тропинке вниз, на пляж, но нашёл его пустынным. Тогда он заглянул в стоявший в нескольких шагах от береговой линии небольшой пляжный домик, служивший кабинкой для переодевания. Но и здесь не было никаких признаков её присутствия. Но Ник был уверен, что в конце концов Кэтрин неожиданно появится.

Он вздохнул и, повернувшись лицом к солнцу, уставился на морские волны, черпая из них удовольствие и расслабление.

Вдруг сзади на него обрушился сильный удар.

Реакция Ника последовала незамедлительно: он перебросил нападавшего через плечо и с силой швырнул незнакомца на пляжный песок. Затем тут же бросился на землю сам и упёрся коленом в глотку своего противника.

— Ник! — завопила Кэтрин, — остановись! — Она лежала, растянувшись под его весом на песке, и хохотала, хотя глаза её в то же время были наполнены ужасом.

Ник тяжело выдохнул воздух из лёгких. Его немного успокоило, что он стал жертвой всего лишь её грубой и идиотской шутки, а не нападения врага.

— Герой! — кричала она со смехом. — Да ты, похоже, сдрейфил!

Он не мог признаться даже самому себе, что в её словах была правда.

— Всё в игры играешься?! Может, хватит?

Она покачала головой, подняв при этом в воздух тучу песка.

— Больше никаких игр. Игры закончены. Слезь с меня и помоги мне подняться.

Ник встал сам, помог сделать то же самое и ей, и принялся стряхивать песок с её голубых джинсов. Кэтрин встряхнула волосами точно также, как это делают собаки, избавляясь от воды в своей шерсти.

Через некоторое время они пошли с пляжа, направляясь в сторону её дома. Внезапно она остановилась и нырнула в одно из тростниковых кресел, стоявших рядом с пляжным домиком.

— Больше никаких игр, — серьёзно произнесла она. — Обещаю тебе.

— Обещаешь? Тогда расскажи мне о Нилсене.

Её глаза весело засверкали:

— Я бы тебе рассказала, но ты ведь сам знаешь, что не поверишь мне.

— Так рассказывай всё поправдивей.

Кэтрин пожала плечами:

— Впервые я наткнулась на его имя в статьях «Кроникл» о тебе. После связалась с ним, и мы заключили сделку. Пятьдесят тысяч долларов наличными, он настаивал на этом, — и взамен них я получаю твоё личное дело. Все твои полицейские записи, полный твой психологический портрет. Абсолютно все. Всю твою работу.

Она рассказывала это сухой прозой, в которой не нашлось бы места фантазии.

Его лицо напряглось:

— Когда это было?

— За три месяца до того, как я впервые увидела тебя.

— Но почему?

— Я узнала о тебе из газет. Всё, что я прочитала о том выстреле, меня сильно заинтриговало. И я решила написать книгу о детективе. Написать о детективе типа тебя — детективе, каких не так уж мало.

— Я бы сказал, что, похоже, ты решила написать книгу именно обо мне.

— И мне захотелось побольше узнать о характере моего героя, — горячо продолжала она. — Вот и всё.

— Ты заплатила пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы лучше узнать характер героя будущей книги? — непонимающе переспросил Ник.

Кэтрин была непреклонна. Ранимость предыдущей ночи вновь была отодвинута на задний план и заслонена её обычной самоуверенностью.

— Я бы и больше заплатила, так мне хотелось узнать о тебе как можно больше. А потом ты появился здесь сам… когда убили Джонни. И это предоставило мне возможность получше узнать своего героя.

— А что ты скажешь о нашей ночи? — взорвался Ник. — Что ты скажешь о нашей прошлой ночи? Это тоже было лишь исследование?! Может, всё происходившее между нами было только частью твоего интереса к герою книги?

Она долгое время всматривалась в его лицо, затем отвернулась.

— Быть может… Да, кажется, что мой интерес к книге и её герою потихоньку остывает. Похоже, мне больше по душе герой, существующий в действительности.

— Это правда?

— Ты не веришь мне?

— Не знаю, — ответил Ник.

— Что ж, я докажу тебе.

Она обхватила его руками и медленно поцеловала. Жар поцелуя так и мерцал на её губах. Ник почувствовал, как по всему его телу пробежала неожиданная волна страсти, и он, крепко обняв её, вернул поцелуй.

Когда в пляжном домике принялся звонить телефон, Кэтрин было попыталась оторваться от него, ко Ник удержал её.

— Пускай себе звонит, — прошептал он.

Кэтрин всё-таки вырвалась из его объятий и, подбежав к телефону, лишь мгновение слушала говорившего» после чего передала трубку Нику.

— Это тебя, — пояснила она.

— Кто там?

— Это Гас. Гас-нелюбящий-меня. Тот самый Гас.

Он взял трубку, а она, в то время как он пытался разговаривать со своим напарником» обвила его руками и беспечно целовала его лицо.

— Кэтрин говорит, что ты не любишь её, Гас. Я не могу поверить в это. Может, ты сам объяснишь?

— Она права, — ответил Гас. — Ты уже схлопотал ножом для колки льда?

Ник провёл рукой по своему телу, будто пытаясь нащупать ножевые ранения.

— He-а, пока нет.

— Что он сказал? — поинтересовалась Кэтрин.

— Он спросил, не схлопотал ли я уже ножом для колки льда.

— Очень смешно, — заявила Кэтрин.

— Она не думает, что это смешно» Гас.

— А мне наплевать на то, что она думает. Я надеюсь, тебе известно о том, что говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

— Я в это не верю, — заверил его Ник.

— Это почему же?

Ник усмехнулся:

— Потому что ты мой друг, Гас.

— Ну так вот, друг мой, тебе лучше бы начать верить в эту поговорку, потому что я собираюсь показать тебе всю убыточность твоего пути.

— Неужели? И как ты собираешься это сделать?

— Простенько, потому что ты, Ник-Головная-Боль-Карран, можешь считать, что уже выиграл оплаченный билет на место совершения очаровательного убийства, действительный как туда, так обратно.

Ник почувствовал себя так, будто только что через его тело провели мощный разряд электрического тока.

— Бог мой! Кто на этот раз, Гас?

— Перепугался? А, сынок? Можешь успокоиться, на этот раз никто. Оно произошло довольно давно. Но, мне кажется, это преступление нам подойдёт. Тебе нравится это, Никки? Это слово: «подойдёт»?

— И где же произошло это очаровательное убийство, которое нам подойдёт?

— В экзотическом местечке под названием Клоувердэйл. Так что, давай-ка усаживайся в свой дерьмовенький детский автомобильчик и держи путь по прекрасному сто первому шоссе в Клоувердэйл. В два часа я жду тебя в тамошнем полицейском управлении. — Гас хихикнул и повесил у себя трубку.

Глава семнадцатая

Клоувердэйл не был самым скучным и спокойным городом в Северной Калифорнии, хотя, без сомнения, входил в первую десятку таких местечек. Он находился в округе Сонома и был последним более или менее крупным населённым пунктом до самого округа Миндочино. И в отличие от других городков округа типа Гейсирвайлла или Хилдсбурга, да и самого Сономы, о Клоувердэйле нельзя было сказать, что он привлекателен или похож на остальных.

Округ Сонома был раньше знаменит как винодельческий район. Многие городишки и деревеньки имели тут самую слабую европейскую атмосферу, которая обычно сопутствует местностям с виноградниками, — приятные ресторанчики и соответствующего профиля лавчонки. Но в Клоувердэйле как раз-таки не было развито виноделие. Основной индустрией этого города была молокопродукция, и единственной особенностью, которая выставляла его из общего ряда был тот факт, что это самое противное сто первое шоссе — дорожная артерия, проходившая с севера на юг, — являлась также главной улицей Клоувердэйла. Поэтому в нём располагалась пёстрая коллекция из стоянок для грузовиков, мгновенных закусочных, узких аллей и мотелей. Так что, принимая всё во внимание, Клоувердэйл был маловероятным местом для убийства. Особенно для такого эксцентричного, необычного убийства, которое откопал там Гас.

Ник уже приближался к предместьям Клоувердэйла, когда, наконец, осознал, что он сам не так давно что-то слышал об этом городишке. Это случилось как раз в ту ночь, когда произошла та самая опасная дуэль с Рокси, сидевшей за рулём «Лотуса». Тогда один из парней, работающих во Внутренней службе, сказал, что Рокси опознали как… Роксэйн Харди. И Ник почти как наяву услышал голос Салливана: «Роксэйн Харди. Последнее известное место жительства — какая-то дыра в Клоувердэйле. Приводов нет, осуждена не была». «И это неожиданное и непредвиденное путешествие в верхнюю Соному должно как-то соприкасаться с её историей», — думал Карран.

Ник обнаружил Гаса неподалёку от полицейского участка, на главной городской автостоянке. Тот стоял, прислонившись к крылу своего огромного старого «кадиллака», и пожирал жирный пирожок, купленный в одной из придорожных закусочных в прелестных окрестностях Клоувердэйла.

— Это хорошо, что ты приехал, сынок. — Гас Моран скомкал пропитавшуюся жиром бумажку от пирожка и отшвырнул её в сторону. Это совсем не означало, что он не хотел, чтобы Америка была прекрасной и чистой. Просто он понимал, что в отношении Клоувердэйла это стремление уже обречено на провал.

— Ну, так что же здесь произошло, Гас? Я имею в виду, что произошло, помимо Рокси?

Гас покачал пальцем:

— Какой проворный паренёк мне достался в напарники. До всего-то он сам додумался, без посторонней помощи. Ведь правда?

— Угу. До всего, кроме того, что я не знаю, какого чёрта мы здесь делаем.

— Ладно, дай-ка мне самому догадаться: предполагаю, что прошлую ночь ты провёл, озадачивая своими действиями эту самую Кэтрин Трамелл. Я прав? Ну, так вот, пока ты озадачивал её, я вернулся в управление полиции и решил озадачить этот паршивый компьютер и добился от него кое-какой информации. Информации, которой я намереваюсь поделиться с тобой… Но какого чёрта? Я решил, что это будет своего рода мой прощальный подарок тебе.

— Прощальный? Это почему же?

— Ответ на свой вопрос, Никки, ты получишь сразу же, как только эта сумасшедшая девка воткнёт тебе в глотку хорошенькое, остренькое лезвие ножичка для колки льда. Куда уж ты попадёшь — в рай или ад, — этого я уж сказать не могу. Правда, кое-какие предположения на этот счёт у меня имеются.

— Э, Гас, да ты напоминаешь сегодня бурдюк со смехом.

— Ага, вот как раз моё чувство юмора и нравится так разным дамочкам. — Он направился в полицейский участок. — А теперь пойдём, Ник, не будем заставлять доброго полисмена ждать,

А вышло таким образом, что человека, с которым они встретились в участке, впору было назвать не полисменом, но полисвуменом — сержантом, возглавлявшим состоявший из трёх человек отдел по делам подростков клоувердэйлской полиции, оказалась женщина по имени Джэнет Кашман. Дело, по которому проходила Роксэйн Харди, случилось ещё до неё, но всё равно Кашман знала о нём.

— Это было самым громким делом из тех, которыми занимаются отделы по делам несовершеннолетних, — сообщила она. — По крайней мере, в нашем городе это так. До того как это произошло, самыми распространёнными преступлениями, совершаемыми подростками, были самые тривиальные — увеселительные поездки на угнанных автомобилях, всевозможные аварии, в которых участвовали нетрезвые несовершеннолетние, — в общем, такого рода происшествия. И так было до пятидесятых годов. — Оба, и Ник и Гас, понимающе кивнули.

В годы их юности было именно такое положение дел с подростковыми правонарушениями.

— Именно после этого самого случая было открыто моё подразделение в здешней полиции. После того как Роксэйн Харди пристукнула двоих своих маленьких братишек, все были уверены в том, что Клоувердэйл захлестнёт целая волна подростковой преступности. Поэтому основали наше отделение. Но больше убийств не было. По крайней мере, до сегодняшнего дня. В большинстве своём нам приходится заниматься обыденными делами.

— Мы можем взглянуть на её дело, сержант? — спросил Ник.

Кашман, оказывается, уже подготовила нужную папку. Она протянула её через стол.

— Пожалуйста, пользуйтесь. Но снимать какие бы то ни было копии вы можете только с разрешения шефа.

— Не беспокойтесь, — успокоил её Ник.

Первое, что он выудил из серовато-коричневой папки, была чёрно-белая фотография, сделанная фотографом из следственной группы, с изображением двух парнишек, лежащих в грязной луже в саду. Лужа была заполнена кровью самих мальчишек, и фотограф приложил немало усилий, чтобы получить хорошее, чёткое изображение огромных резаных ран на тонких ребячьих шеях.

Ник видывал немало трупов, как «живьём», так и на блестящих, грубых и безжалостных фотографиях типа этой, но ни разу раньше ничто не вызывало у него такую тошноту, как сейчас. Это была жестокость одного ребёнка в отношении других детей, случившаяся в провинциальном саду. Жертвы насилия были примерно семи и девяти дет.

Здесь была также фотокарточка Рокси в те годы, но сделана ока была не полицейским фотографом, а взята из семейного альбома. На этом фото была изображена деточка с косичками и коронкой на зубах, улыбающаяся в объектив чьего-то старенького «Кодака».

— Сколько ей было лет, когда она совершила преступление? — спросил он у Кашман.

— Четырнадцать. Как я уже говорила, это было самое крупное преступление, совершённое подростком. Ей следовало бы подождать годика четыре, прежде чем убивать их, если она хотела, чтобы её привлекли как взрослую.

Ник был озадачен:

— Но Салливан-то сказал, что у неё не было приводов, да и осуждена она не была.

— Да, её, действительно, не арестовывали. Над ней никогда не было судебного процесса. Её направили в специальный приют, типа небольшого Этескадеро — только для детей. Этескадеро был специальным домом, где содержались малолетние преступники со всего штата Калифорния.

— Я не нашёл этого факта в файле о приводах, — объяснил Гас. — Потребовалось немного творческого мышления. Я наткнулся на это, просматривая файл государственной службы здоровья и человека, выискивая упоминание о Роксэйн Харди, находящейся под опекой штата.

— А что подтолкнуло тебя, Гас, на это?

— Что? Да то, что она была этой чёртовой сумасшедшей, вот, как это получилось, сынок. Я пришёл к выводу, что она должна быть указана в списке умалишённых штата. Да и, чёрт возьми, больше мне нечем было заняться прошлой ночью, — пожав плечами, ответил он.

— Был ли какой-либо мотив? — спросил Ник и тут же сам понял, что сморозил глупость, задав такой вопрос. В таком случае это преступление должен был бы совершить взрослый, но его совершил ребёнок. Само понятие «мотив» как-то не стыковалось с этим.

Гас расхохотался:

— Мотив? Ага, она сделала это ради того, чтобы получить деньги по страховке.

Однако Джэнет Кашман не думала, что это убийство могло послужить основой для шуток и смеха. Она, нахмурив брови, посмотрела на Гаса.

— Она сказала, что не сознавала, что делает. Вот, только что она играла в комнате со своими братишками, а в следующий момент перерезала им глотки отцовской опасной бритвой. Она сделала это под влиянием какого-то внешнего импульса. — Кашман пожала плечами. — И так уж получилось, что бритва была под рукой.

Гас и Ник уставились на неё. Они уже слышали подобную историю чуть раньше, точно такую же историю от ласковой старой леди по имени Хейзл Добкинз, которая, так уж получилось, тоже была подругой Кэтрин Трамелл. Гас пробормотал что-то себе под нос. Это было похоже на слова: «Чёртовы сумасшедшие, мать их».

— Вы хотели бы получить копии? — спросила Кашман. — А то я собираюсь навестить шефа до того, как он уйдёт на ленч.

— Не-а, — ответил Ник. — Думаю, что они нам не нужны.

— Спасибо, сержант, — поблагодарил Кашман Гас.

— Большое спасибо вам за помощь, Думаю, нам пора.

Они вышли из здания полицейского управления и направились к своим автомобилям.

— Знаешь, — признался Ник, — я никак не могу взять в толк, что за чертовщина происходит вокруг.

— Это не так сложно, сынок. Эта юная фермерка, девчонка по имени Роксэйн Харди, настолько устала от послеполуденной возни со своими младшими братишками, что решила усмирить их и обуздала их этим радикальным способом, надо сказать, достаточно успешно. Почти как Хейлз Добкинз, усмирившая всю свою семью. Только в отличие от неё наша Рокси воспользовалась не подарком ко дню свадьбы, а папочкиной бритвой.

— Но почему?

Гас откинулся на побитое крыло своего «кадиллака»…

— А имеет ли это значение? Хейзл, Рокси, эта хорошенькая, богатенькая Кэтрин Трамелл… — Он покачал головой и рассмеялся, — О, Боже, какое трио! Можешь представить себе, о чём они вели беседу, расположившись ночью вокруг костра, — и уныло раскачивая головой, Гас заполз за руль своего подбитого «кадиллака» — пожирателя бензина. — Скажи мне, сынок, тебе вообще встречался хоть один её дружок, который не убил бы кого-нибудь? — Он дёрнул дверь, она захлопнулась.

Я думаю, что это всё объясняет. И ты должен признать, что это совсем в ином свете выставляет твои ежедневные разговоры с этой девочкой. — Он ткнул ключом в замок зажигания, разбудив тем самым огромный двигатель. — Ладно, увидимся позже, Ник. — Машина начала отдаляться от Каррана.

— Я теперь уже не уверен в том, что она это сделала, — крикнул Ник, пытаясь перекрыть своим голосом громыхание двигателя «кадиллака»…

Гас насмешливо фыркнул и посмотрел на своего напарника глазами, полными сожаления:

— О которой именно ты говоришь, сынок? Мы знаем, что учинила старая Хейзл; нам известно, что совершила убийство и юная Рокси. Что касается оставшейся, то она приняла на себя вид невинной кошечки, из которой так и брызжет наружу огненная лава, и это, Ник, свернуло тебе мозги. В общем, как я и сказал, увидимся позже, сынок. — Гас Моран переключил передачу и удалился.

Ник последовал за ним, пристроив свой «шевроле» к колесу подбитого «кадиллака». Так они пересекли округ Сонома и въехали в Мэрин. Когда их конвой, состоявший из двух автомашин, подъехал к Сан-Франциско, Гас Моран увеличил скорость и повернул в сторону Сан-Франциско, присоединившись к длинной веренице автомобилей, организовавших очередь из желающих проехать по мосту Голден-Гейт-Бридж и попасть в город.

Ник, совершенно не соображая, что делает, собирался повторить манёвр своего напарника, но в этот момент в поле его зрения попал зелёного цвета дорожный указатель: «Ричмонд, Олбани, Беркли — направо».

Повинуясь непонятному импульсу, он повернул направо, держа свой путь я сторону Беркли, где находился кампус самого престижного университета всей Калифорнии, колледжа, где Катрин Трамелл в своё время корпела над своими студенческими работами. Хотя это и маловероятно, но, может быть, удастся что-либо раскопать в её студенческом прошлом. Предположительно, там могла быть какая-нибудь информация и о Лайзе Оберман, о странной мучительной карьере этой студентки колледжа, которая так истязала Кэтрин Трамелл. когда та была на втором курсе.

Путешествие из Сан-Рафаэля в Беркли открывает взору прекрасные пейзажи; великолепные виды предстают с высоты моста между Ричмондом и Сан-Рафаэлем: слева — Сан-Пабло-бей, а справа — огромное, мерцающее пространство Сан-Франциско-бея. Если оглянуться назад на Сан-Рафаэль, то с высоты этого моста на той стороне канала можно разглядеть дома стоимостью в несколько миллионов долларов, принадлежащие тому самому изысканному сообществу; впрочем, можно увидеть и несовместимое с ними, запретное здание тюрьмы «Сан-Квентин», отделённое от дорогостоящих домов, магазинов и моря с помощью cordon sanitaire[13] пятьсот восьмым междуштатным шоссе. Ник давно уже потерял счёт тем людям, которых он отправил на отдых в «Квентин», но прекрасно помнил, что её женское отделение в течение многих лет служило домом для Хейзл Добкинз.

Он проехал по шевронным быкам длинного моста и попал на другую его сторону. Достопримечательностей, на которые следовало бы взглянуть, здесь уже не было. Ник промчался по «спальным» районам Ричмонда и Олбани, проехал мимо ипподрома, Голден-Гейт-Филдз и свернул на Юниверсити-авеню, главную артерию, связывающую университетский кампус с «остальным миром».

Некоторые районы Беркли, казалось, были заморожены во времени — в очень специфическом времени, конце шестидесятых. По улицам медленно бродили хиппи, разодетые в комбинезоны и тенниски; огромные площади стен были покрыты различными рисунками и испещрены лозунгами, призывавшими к бесплатной медицине, помощи бездомным и проклинавшими внешнюю политику США в отношении стран Центральной Америки, Африки и Среднего Востока. Видимо, самим определением Беркли было предписано оставаться одиноким аванпостом радикализма в Соединённых Штатах, даже несмотря на то, что в его политической позиции можно было выявить некоторые признаки старомодности. Большинству хиппи, похоже, было лет по пятьдесят, и Ник мог себе представить, как эти седеющие ветераны контркультуры собираются где-нибудь, чтобы забить пару косяков и предаться воспоминаниям о счастливых деньках Народного парка, противостоявшего официальному Вашингтону, и о Днях Гнева, и, вроде ветеранов в Зале Славы, обменивающихся антивоенными историями.

Он оставил машину на Бэнкрофте, а дальнейший свой путь на территорию университета продолжил пешком. Здесь, в кампусе, была совершенно другая обстановка. Несмотря на то, что в Беркли, его университете, до сих пор значительная часть студенчества была радикально настроена, большинство из них были увлечены только собственной учёбой. Пройдя конкурс и получив место в этом известном университете, они перегружали себя учебными занятиями в своём стремлении получить хороший диплом, чтобы затем завоевать право самостоятельного выбора высокооплачиваемой и престижной работы. Хлопчатобумажная ткань комбинезонов и смурное выражение глаз встречались здесь намного реже, чем за воротами колледжа; здешние студенты, наоборот, делали всё возможное, чтобы выглядеть аккуратными и иметь чистый взгляд приготовишек.

На Спраул-Плаца было обычное скопление эксцентриков и попрошаек, но они так же, как и хиппи, выглядели слишком старыми для студентов. Настоящие студенты сначала с любопытством глазели на «Иудеев для Иисуса» и парнишку, во всю мощь своих лёгких голосившего песни Фрэнка Синатры, но затем спешно разбежались по своим классам на занятия по экономике.

Кампус был приятен и тих, на длинные дорожки ниспадали тени от высоких эвкалиптовых деревьев. Нику пришлась по душе размеренная прогулка по территории, во время которой он с явным одобрением во взгляде заглядывался на миловидных студенточек. Он спросил у одной из них дорогу и получил не только информацию, которую хотел, но и ослепительную улыбку в качестве премиальных. Если бы у него было время и предлог, он обязательно бы пригласил эту девчушку на чашечку кофе, но у него была работа и её надо было выполнять.

Главным административным зданием, в котором содержалась регистратура и все студенческие записи, как ему сказали, был Двинэлл-холл. В полуподвальном офисе он предъявил своё полицейское удостоверение, и женщина, сама едва вышедшая из юношеского возраста, — Ник предположил, что она, возможно, подрабатывающая здесь студентка, — села за компьютер и подключила вычислительную машину к сети.

— Я разыскиваю информацию о бывшей студентке, — объяснил Карран. — Некая Лайза Оберман.

— Вы знаете год, когда она училась? Наша программа настроена на ввод даты.

— Предположительно, восемьдесят второй… Возможно, восемьдесят третий.

— Предположительно? — переспросила молодая женщина.

Ник заметил, что около компьютера лежал огромный, толстый том по биологии. Наверное, она была возмущена, что ей приходится отрываться от учёбы и помогать какому-то копу. Её пальцы танцевали по клавиатуре компьютера.

— Здесь полно Оберманов, — сообщила она. — Андреа К., Эндрю У… — Её глаза бегло просматривали колонки имён, выведенные на дисплее. — Дональд М., Марк У. Извините, но Лайзы Оберман здесь нет. Вы уверены, что назвали правильно год?

— Кэтрин Трамелл как-то сказала, что обучалась здесь в восемьдесят третьем. И сообщила, что Лайза Оберман была здесь в то же самое время.

— Как, вы говорите, второе имя?

— Трамелл, — ответил Ник. — Кэтрин Трамелл.

Она впечатала имя и удовлетворённо кивнула, когда-то снова появилось на экране.

— Да, Трамелл здесь есть. Но Лайза Оберман не значится.

Ник был озадачен. Он мог поклясться, что Кэтрин не лгала ему. Её страх, её беспокойство, вызванные восстановлением в памяти образа Лайзы Оберман, были столь сильны, столь непосредственны, что не могли быть наиграны. Был ли смысл ей врать об этом? Зная так много о Кэтрин, можно было ответить, что нет.

— Там должно быть имя Лайзы Оберман, — настаивал Карран. — Могла ли в записях оказаться какая-либо ошибка?

Женщина холодно посмотрела на него.

— Только в том случае, если это вы её внесли, — ответила она.

— Спасибо, — сказал он. — Огромное спасибо.

— Да не за что, — ответила студентка-клерк, вновь возвращаясь к своему учебнику по биологии.

Ник уже подъезжал к дому Кэтрин Трамелл на Дивизадеро, когда заметил её в сопровождении хрупкой, болезненной фигурки Хейзл Добкинз. Ник съехал на обочину и затормозил около ворот её дома.

Кэтрин не выглядела озабоченной его появлением.

— Хейзл, — спокойно произнесла она, — познакомься, это Ник. Я много рассказывала тебе о нём. Помнишь, надеюсь?

Хейзл кивнула и смущённо улыбнулась;

— Вы ведь тот, кого она называет Стрелком? Как ваши дела?

Нику показалось, что эта старая леди своими словами предположила, что у них есть нечто общее — своеобразное братство людей, отобравших человеческие жизни, братство вроде массонской ложи. Он наполовину уже предположил, что сейчас она пожмёт ему руку тем самым тайным жестом убийц.

— Спасибо, всё хорошо, — ответил Карран. Он повернулся к Кэтрин. — Мне надо бы переговорить с тобой с глазу на глаз.

Кэтрин указала Хейзл на припаркованный перед домом «лотус»:

— Дорогая, почему бы тебе пока не сесть в машину. Я скоро подойду.

— Хорошо. До свидания, Стрелок, — весело сказала та.

Когда она ушла за пределы слышимости, Ник, кивнув головой, вновь повернулся к Кэтрин:

— Тебе нравится что ли, что вокруг тебя околачиваются убийцы. Ты знала о том, что Рокси…

— Конечно, мне это было известно, — прервала его слова Кэтрин.

— И ты не обратила на это внимание? Или, наоборот, это придавало некоторую экзотичность вашему союзу? Она такая тебе больше подходила?

— Подумай сам. Я пишу о необычных людях.

— Сочинять — одно дело, — заметил он. — А ложиться с ними в постель — совсем другое.

— Ну, так вот, когда я пишу о них, мне приходится входить с ними в контакт. Это случается, ты сам это знаешь.

— Какого чёрта?

— То же самое случилось с тобой, — пояснила она.

— Это не одно и то же.

— He-а, так было. Ты был очарован мной. Я же очаровываюсь убийцами. Убийство — это тебе не курение. Курить можно бросить.

— Что это означает другими словами?

Она поцеловала его в щёку, поцеловала тепло, как жена целует своего мужа.

— Мне надо идти. Я обещала Хейзл, что подвезу её домой к шести. Она не хочет пропустить свою любимую передачу «Разыскиваются по всей Америке».

— Что?! Она, что, надеется увидеть какого-нибудь знакомого по камере? Это правда?

— Сейчас я не могу говорить, — объяснила Кэтрин, направляясь к автомашине.

— В то время, когда ты училась в Беркли, там не было никакой Лайзы Оберман, — крикнул он ей вслед, бросая своего рода вызов.

Она как вкопанная остановилась на полдороге:

— Ты чем занимался? Ты что, проверял меня? Зачем?

— Я занимался обычной исследовательской работой, — ответил он.

Она запрыгнула за руль «лотуса» и завела двигатель. Ветровое стекло беззвучно опустилось:

— Значит, нет Оберман, да?

— Так точно.

— Хорошо. Но почему ты не попытался найти её, как Лайзу Хо-бер-ман, а не О-бер-ман? Ведь первая буква в таких словах не произносится и теряется. — Она нажала на педали сцепления и газа, мотор некоторое время урчал на холостых оборотах. Затем машина понеслась вниз по улице.

Человеком, ответившим на телефонный звонок Ника, в спешном порядке сделанный из телефонной будки в нескольких кварталах от дома Кэтрин, оказалась та же студентка, которая беседовала с ним в Двинэлл-холле университета Беркли. Она сразу же распознала его голос, он узнал её, но оба они претендовали на то, чтобы показать вид, что раньше никогда не разговаривали друг с другом. Правда, в голосе её слышались нотки откровенного триумфа: он на самом деле сделал ошибку, именно так она и предполагала. Оберман… Хоберман… — конечно, это распространённая ошибка, её очень просто сделать, но девушка чувствовала себя настоящей победительницей.

— Ага, — произнесла она. — Хоберман у нас значится. Лайза Хоберман. Обучалась с сентября 1979-го по май 1983-го.

— Это хорошо, — отметил Ник и прикрыл ладонью другое ухо, чтобы разговору не мешал шум от уличного движения. — Давайте всё, что у вас есть.

— Вас интересуют её оценки?

— Всё, что угодно, кроме оценок.

— Могу сказать вам, где она жила, какие курсы посещала. Кроме этого у нас не так уж много данных.

Он, действительно, не видел нужды в получении информации о том, какой прилежной ученицей была Лайза Хоберман в школе; данные десятилетней давности о её месте жительства ему были также бесполезны. Но как бы там ни было он рассчитывал получить хоть какую-то информацию — девятизначную отмычку к жизни любого гражданина Соединённых Штатов, например.

— У вас есть номер её карточки социального страхования? — поинтересовался он.

— Да, есть. — Студентка протараторила ему номер, который он тут же записал в блокнот, бывший всегда наготове в заднем кармане его брюк.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я высоко оцениваю вашу помощь.

Ник Карран повесил трубку и некоторое время в задумчивости стоял на тротуаре, просчитывая следующий свой шаг. Ему хотелось как можно больше узнать о Лайзе Хоберман, и он знал, где сможет получить дальнейшую необходимую информацию. Сложность состояла в том, что он был отстранён от допуска к главной компьютерной сети управления полиции. Он был уверен, что старое кодовое слово было признано недействительным, и даже если это не произошло, он не мог позволить себе написать своё имя на дисплее. Кто бы ни работал на компьютере в это время, все увидят его фамилию в файле доступа. Следовательно, оставалось одно — он нуждался в помощнике, сообщнике, который способен держать за зубами язык.

Конечно, естественной кандидатурой являлся Гас Моран, но, набрав номер своего напарника, Ник был вынужден лишь ругаться последними словами, выслушивая бесконечные гудки на другом конце провода. Нику пришлось повесить трубку и прочесать в поисках Гаса «Вэген Вил» и «Мак’с», но там там не было никаких признаков его присутствия.

Это означало, что ему придётся воспользоваться запасным вариантом. Андруз однажды уже помогал ему и, возможно, поможет и на этот раз. Детектив не был счастлив от такого поворота дел, но Ник решил, что попробовать всё-таки стоит.

Андруз находился в «Тен-Фор». Он там сидел, выпивая с двумя другими парнями, в которых Ник узнал полицейских, но вспомнить их имена не смог. Они были не из отдела во расследованию убийств, что, с одной стороны, было удачей, но, с другой стороны, в их присутствии Ник тоже не решился бы задать интересовавшие его вопросы Андрузу. Это было, конечно, чистым предположением, но тем не менее вовсе не было исключено, что им известно о вставших перед ним проблемах.

Он отозвал Андруза в сторону, чтобы их разговор не могли подслушать собутыльники коллеги.

— Сэм, сделай мне одолжение… — начал он.

В дежурной комнате отдела по расследованию убийств не было ни души, что их обоих прекрасно устраивало. Андруз осторожно, как ночной взломщик, прокрался по огромному, пребывавшему в хаосе офису, тщательно пытаясь сдерживать дыхание и включив только самое необходимое освещение.

— Чёрт возьми, должно быть я выжил из ума, — пробормотал он. — Подставляю тут под удар свою задницу… Никогда не думал, что буду помогать тебе, даже не предполагал, что ты здесь ещё появишься… Вот чёртово здание!

— Я не забуду этого, Сэм. Действительно, никогда. Я никогда не забываю чью-нибудь доброту.

— Ник, ты тоже можешь сделать для меня доброе дело, если поможешь потом устроиться на ту самую проклятую мойку для автомобилей, где ты будешь работать. Похоже, нам придётся этим заняться, если нас здесь застукают.

— Эй, не плачь. Наверное, это тоже хорошая работа. Работаешь себе на свежем воздухе, встречаешься с интересными людьми.

— Пожалуйста, — взмолился Андруз, — заткнись! — Он уселся за компьютерный терминал и ввёл кодовое слово.

— Хорошо, — прошептал Ник, вперив взгляд в экран. — Просмотри файл автотехники; воспользуемся номером лицензии, выданной на имя Лайзы Хоберман. — Он процитировал по памяти номер её карточки социального страхования.

Андруз напечатал необходимые данные, и огромные электронные мозги на некоторое время «зависли», будто размышляя над сложной задачей.

Затем на дисплее вспыхнуло несколько строк: «Возобновлена в 1987 году на имя Элизабет Гарнер. Калифорния, Салинас, Куинстоун-драйв, 147».

Ник чуть было не закричал, когда увидел это имя. Ему удалось перебороть в себе приближавшийся тошнотворный ужас и взять себя в руки:

— Выведи саму лицензию… Хорошо, Сэм?

Андруз выдал нужную команду, и на видеодисплее терминала появилось генерированная компьютером копия действующей лицензии. Фотография на этом документе полностью соответствовала личику того самого психоаналитика, чья жизнь так тесно была сплетена с жизнью самого Ника Каррана.

— Ого! — воскликнул Андруз. — Да это же доктор Гарнер. Ведь правда?

— Да уж. Пожалуйста, теперь изобрази фото восьмидесятого года.

Фотокарточка десятилетней давности, конечно, отличалась. На ней Бет выглядела помоложе, менее холёной — всё-таки в то время она была лишь студенткой. Но было и более явное отличие: теперь у Бет Гарнер были тёмно-коричневые волосы с блестящим каштановым оттенком. У Бет Гарнер десятилетней давности были светлые волосы, которые Ник мог рассмотреть даже на расплывавшейся фотографии с лицензии, — длинные золотистые локоны, очень походившие своим цветом и формой на волосы Кэтрин Трамелл.

Глава восемнадцатая

Вернувшись тем вечером в собственную квартиру, Бет Гарнер, казалось, не была слишком удивлена, увидев, что в затемнённой гостиной восседает Ник Карран. Наоборот, могло показаться, что, ещё переступая порог своего жилища, она уже предполагала о его присутствии.

Ник, со своей стороны, нисколько не пытался извиниться за своё вторжение.

— Тебе не следовало бы оставлять дверь открытой. Мало ли кто может зайти.

— Я и не оставляла её открытой, — холодно ответила она. — Наверное, что-нибудь с замком. — Она щёлкнула выключателем и зажгла свет. — Чего ты хочешь, Ник? Я очень устала.

— Расскажи мне про Кэтрин.

На какое-то мгновение она уставилась на него, но затем просто пожала плечами:

— Она сказала тебе о… Что она тебе рассказала?

— Что она рассказала мне, Бет? — переспросил Ник. — Предположим, это же я хочу услышать от тебя, с твоих слов.

— Я переспала с ней однажды, ещё в школе, — оживленно признались она. С точки зрения психолога, любые проявления гомосексуализма не были аномальны и их не следовало стыдиться. С другой стороны, с точки зрения гетеросексуальной женщины, она была вынуждена оправдывать свои действия. — Я была тогда ещё ребёнком, экспериментировала. Это случилось лишь однажды.

— Только однажды? Значит, ты разок переспала с ней и больше её никогда не видела. Я правильно тебя понял?

Бет Гарнер мгновение колебалась:

— Нет… всё было не так просто. Она испытывала… тяготение ко мне. Она подстриглась так же, как и я. Она одевалась точно так же, как я. Она повсюду следовала за мной. Она изводила меня. Преследовала меня. Это было отвратительно, пугало меня. Это пугало меня и тогда, и сейчас. Она очень опасная женщина, Ник, ты сам увидишь это.

Ник кивнул. Ему пришло в голову, что он слышит абсолютно зеркальное отображение всё той же истории. Слова Бет Гарнер, её реакция на случившееся были почти идентичны словам и реакции Кэтрин. Весь вопрос заключался в том, кто же из них был преследователем, а кто — жертвой.

— Она ведь именно это тебе рассказала, правда? — спросила Бет.

Он покачал головой:

— Нет. Не совсем так. Она сказала, что гонителем была ты.

— Я?!!!

— Ты носила ту же одежду, что и она. Ты выкрасила волосы в светлый цвет.

— Да, я красила волосы. Но делала это только для того, чтобы как-то отвязаться от неё, — запротестовала Бет. — Я даже рыжей была одно время. Говорю тебе, я была молода и экспериментировала.

— Ты была знакома с Ноа Голдштейном?

— Да, он вёл у нас два предмета, — ответила она.

Неожиданно Ник потерял над собой контроль:

— Ты ведь видела все материалы по этому делу. Бет! Фил Уокер передавал тебе копни каждой бумажки. Ты знала Кэтрин Трамелл, знала о ней всё, и ни разу, не заикнулась об этом! Как ты, чёрт возьми, собираешься это объяснить?

— А что мне следовало говорить? — возразила Бет. — Что я должна была делать? Прийти к этим проклятым копам и заявить им: «Эй! Не думайте, что я лесбиянка, или что-нибудь в этом роде, но так уж случилось, что десять лет назад я трахалась с вашим главным подозреваемым»? — Она отвернулась и сложила руки на груди, словно пытаясь сдержать хлеставшее из неё раздражение. В уголках её глаз появились слёзы. — Это звучит дико, это звучит лицемерно, особенно из моих уст, от психоаналитика, но я была смущена. Ведь это был первый и последний раз, когда я занималась любовью с женщиной.

— Ты думаешь, мы были бы шокированы? Слава Богу, Бет, мы — копы.

— Ага, всё верно — копы. А через некоторое время об этом узнал бы весь департамент. Шуточки, хихиканье в раздевалках. — Она задержала дыхание, чтобы собраться с силами. — В любом случае, это не так уж важно…

— А что же тогда важно?

— Важно другое, Ник. Важно, чтобы ты остерегался её. Она, действительно, больная, тебе это известно? Ты что, не видел, как на неё иногда находит? — Она посмотрела на него, умоляя своими глазами о понимании, заклиная его своим взглядом поверить ей. — Я не знаю, пыталась ли она взять здесь своеобразный реванш, но то, что она спланировала всё, — это точно. Она знает, что я училась в Беркли. Она знает, что я была знакома с Ноа Голдштейном. Она сочинила всю эту историю обо мне. Она пытается втолковать тебе, Ник, что я тот человек, который преследовал её, у которого в отношении неё навязчивые идеи. Она старается выставить меня в неприглядном свете, связать меня по рукам и ногам и заявить: «Вот та психопатка, которая убила Джонни Боза».

— Она вовсе не пытается подставить тебя, Бет, — взбешённо заявил Ник. — Она даже не знает, кто ты теперь. Она рассказывала мне о Лайзе Хоберман, а вовсе не о Бет Гарнер.

— Не могу поверить, что ты настолько глуп, — возразила Бет. Она была уверена, что ты выяснишь, кто такая Лайза Хоберман в настоящее время. Ты ведь коп, Ник… Хороший коп, в конце концов. Что она сделала? Дай-ка мне самой догадаться… Она как бы случайно рассказала это тебе, рассказала так, чтобы это звучало к месту. — Бет улыбнулась, но это была искривлённая, натянутая улыбка. — Наверное, она сказала тебе это в постели. Ведь так, Ник? Вот, как это всё произошло.

Ник отвернулся от неё, восстанавливая в памяти трепещущий голос Кэтрин, когда та рассказывала ему ужасающую историю о Лайзе Хоберман.

— А почему ты поменяла имя, Бет?

— Я вышла замуж. И он называл меня Бет.

— Замуж? Вот уж никогда не знал, что ты была замужем.

— Это тебе не касалось, — уколом на укол ответила она. Потом пожала плечами, подумав, что как раз Ника-то касалось абсолютно всё. Она не стыдилась того, что была замужем, а затем развелась. — Я познакомилась со своим мужем сразу, как только кончила медицинскую школу. Он, так же как и я, был молодым врачом в бесплатной больнице в Салинасе. Наша семейная жизнь не была долгой.

— Сколько времени ты была замужем?

— Не слишком долго, Ник. Ты действительно думаешь, что я… что я убила кого-нибудь? Да я никогда и в глаза не видела Джонни Боза. Никогда даже не слышала о нём.

Голова у Ника уже раскалывалась. Он больше не знал, кому или чему верить. Он собрался уходить,

— А как насчёт Нилсена? — крикнула ему вслед Бет, — Какой у меня мог быть мотив, чтобы убить его? Здесь что-то не стыкуется. Подумай об этом Ник.

Ник уже размышлял об этом. Только он не говорил об этом вслух, во всяком случае ей. Он ткнул пальцем в сторону сломанного запора на двери её квартиры:

— Знаешь ли, тебе надо что-нибудь сделать с этим замком. Вокруг бродит множество прощелыг.

— Ты прав, — горячо подхватила Бет Она протянула к нему свои руки, будто пытаясь отогнать некое сильнейшее сатаническое заклятие, обрушившуюся на нега нечистую силу, и только её магический знак мог спасти его — Она — сам дьявол! Она — дьявол в ангельском обличье! Будь осторожен, Ник.

Ник кивнул, словно соглашаясь с ней. Но он никогда не был осторожен в обращении с чем-либо и, тем более, в своих отношениях с женщинами. Никогда. Так с чего бы это ему сейчас вдруг становиться осторожным?

Он не соблюдал никаких мер предосторожности ни когда входил в вестибюль дома, где находилась его квартира, ни когда без всяких предварительных размышлений поднимался по тускло освещённым пролётам лестницы к своим аппартаментам. В тот момент, когда он пытался нащупать в кармане ключи от двери, он почувствовал, как на плечо опустилась чья-то рука, и отпрыгнул в сторону, будто обварившись кипятком:

— О, Бог мой!

Из мрака выплыла Кэтрин Трамелл. Она хохотала над ним во всё горло.

— Я испугала тебя? — поинтересовалась она. Её глаза блестели от безудержного веселья. Она прекрасно понимала, что испугала его, и, казалось, это принесло ей удовольствие точно так же, как и в тот раз, когда она неожиданно набросилась на него на пляже.

— Тебе не следовало бы подкрадываться к человеку, который, как тебе известно, вооружён, — произнёс он. — Именно так происходят несчастные случаи.

— Но я-то знала, что ты не вооружён, — возразила она, — Ты должен был сдать свою пушку, когда уходил… в отпуск.

Конечно, она была права. Он пощупал то место под мышкой, где обычно находился его револьвер тридцать восьмого калибра. Ношение оружия стало уже его второй натурой, и сейчас, невооружённый, он чувствовал себя так, будто его раздели.

— Как бы там ни было, я всего лишь хотела застать тебя врасплох, — оживлённо и почти раздражённо попыталась оправдаться она. Потом она заметила, что нечто беспокоит, тревожит его больше, чем её сюрпризы.

— Что произошло, Ник? — поинтересовалась она.

— Я разыскал Лайзу Хоберман, — ответил он.

— Отыскал её?.. И чем она теперь занимается?

— Неужели тебя действительно интересует, чем занимается твоя старинная приятельница по колледжу?

Она некоторое время непонимающе смотрела на него:

— Это означает, что ты не хочешь говорить мне, что она делает? Это так? А я-то думала, что мы перестали играть друг с другом…

Ник уже отпер свою дверь, но в квартиру всё ещё не входил. Он стоял в проходе и, казалось, преграждал ей туда дорогу.

— Я тоже так думал. Я был уверен, что игры ушли в прошлое.

— Так и есть, — твёрдо заявила она.

— Тогда, как могло получиться, что её рассказ очень незначительно отличался от твоего? Она повторила мне ту же самую историю, но с точностью до наоборот: там ты её преследовала. Она дала понять, что ты подстриглась так же, как она…

Кэтрин медленно улыбнулась:

— И ты поверил ей? Твоя способность к легковерию удивляет меня, Ник. Правда-правда. Именно я являлась жертвой. Именно я была вынуждена обратиться в полицию нашего кампуса и написать заявление о её действиях.

— Ты сделала это? — Он до сих пор не мог ей поверить.

— Да, я его написала. Так что? Ты по-прежнему думаешь, что я убивала кого-нибудь?

Ник не думал, что она была убийцей. Он не хотел даже допустить мысли о её способности убить другого человека.

— Нет, — тихо ответил он.

— Лгун, — бросила она и, развернувшись на каблуках, начала спускаться по мрачной лестнице с апломбом и самоуверенностью модели haut couture[14].

Глава девятнадцатая

Пока Ник, сидя в машине, ожидал своей очереди пересечь Бей-Бридж, его головой завладела одна замечательная мысль: во время вынужденного отпуска нагрузка делами, оказывается, была немного меньше. Обычно они с Гасом расследовали около полудюжины убийств, пытаясь выстроить в ряд детали каждого из них. Теперь, во время неожиданного отпуска по психологическим причинам, Ник был волен заняться одним-единственным делом, которое привлекало его больше всего, — распутыванием запутанного клубка, бывшего жизнью Кэтрин Трамелл. Его даже не интересовало теперь убийство Джонни Боза. В настоящее время Ник хотел одного: познать её, отделить ложь от правды, выдумку от реальных фактов.

Этим утром он вновь совершил путешествие по мосту и, припарковав машину на Бэнкрофте, снова вступил на территорию университета. Перед массивным зданием Мемориальной библиотеки Доу он налетел на копа, работавшего в кампусе Беркли, который объяснил ему, где находится университетская «секьюрити».

Служба безопасности Беркли располагалась в полуподвальном помещении Колтон-холла. Среднего возраста служащий, сидевший здесь за конторкой, был из экс-копов и он с удовольствием бы провёл большую часть утра, утомляя Ника всяческими историями, связанными с работой полиции Олбани, если бы тот сразу не указал ни важность своей миссии,

Карран обратился к этому человеку так, будто тот всё ещё был действующим полицейским, его собратом по оружию:

— Я обязательно должен вернуться и Сан-Франциско с этими данными в зубах, — объяснил ему Ник, — или лейтенант свернёт мне башку. Знаешь ведь, как бывает, старина…

«Старина», соглашаясь, хихикнул:

— Ого, конечно, знаю. У меня работа, понимаешь ли, тоже не сахар… Одна головная боль.

— Догадываюсь.

Коп провёл его в комнату, где хранились документы университетской «секьюрити». Она с пола до потолка была уставлена скоросшивателями, в которых содержались все докладные о каждом происшествии, случившимся за всю современную историю университета Калифорнии, что в Беркли. Среди данных о бесчисленных облавах и отбившихся от рук дебоширов нашлось место и для более серьёзных преступлений.

— Где, ты говоришь, работаешь? — поинтересовался экс-полицейский.

— В отделе по расследованию убийств.

— Все ребята из таких отделов, с которыми я встречался, были отчаянными парнями. Ты тоже?

— Я — нет, — ответил Ник,

— Рад это слышать. — Человек остановился около одного из шкафов с делами и вытащил оттуда скоросшиватель. — Вот то, что нам нужно, — сообщил он, указывая на пожелтевшее досье. — В некотором роде.

— Что ты имеешь в виду? Почему в «некотором роде»?

— Здесь раньше находился рапорт о Лайзе Хоберман, датированный январём 1980-го. Но теперь его нет. Нет его, и всё тут.

— Нет? Что это такое? Библиотека или нет? — взорвался Ник.

Университетский коп неодобрительно посмотрел на него, словно начиная подозревать, что Карран, в конце концов, всё-таки отчаянный парень.

— Остыньте, мистер.

— Кто забрал его?

— Один из ваших. Малый по фамилии Нилсен.

Ник вырвал папку из рук экс-полицейского и пробежал глазами одинокую запись: «Выдано 19 ноября 1990 г. детективу Внутренней службы департамента полиции Сан-Франциско М.Нилсену».

— Знаешь этого парня? — полюбопытствовал полицейский.

— Ага, — не спеша ответил Ник. — Я был знаком с ним.

— Тогда передай ему, что мы хотим получить дело назад. Видишь, уже целый год прошёл, как оно у него.

— Угу, — заверил его Ник. — Обязательно передам.

Голова у Ника шла кругом, и он нуждался в хорошенькой порции критического мышления под наблюдением «доктора» Гаса Морана. Он позвонил ему из телефона-автомата, установленного в кампусе университета, и они договорились встретиться на сан-францисской стороне бея. В своём желании избрать местом своей встречи округу, привлекательную и скрытую от лишних глаз, они остановились на скрытом в тумане седьмом пирсе, находившемся на стыке южной части Маркет-стрит и Эмбаркадеро.

Они измеряли шагами длинный и неработающий теперь док и снова и снова перемалывали имевшиеся у них факты.

— Итак, Нилсен забрал составленную на неё докладную. Что мы из этого имеем? Ты даже не знаешь, что за чертовщина была там, — говорил Гас.

— Кэтрин рассказала мне, что там было.

— Если только она поведала тебе всю правду, — предостерёг его Гас.

— Гас, ты что, ничего не понял? Если Бет прикончила Джонни Боза для того, чтобы подставить Кэтрин, она бы ни в коем случае не допустила бы, чтобы кто-нибудь узнал, что произошло в Беркли. Даже, если это и случилось много лет назад. Но Нилсен обнаружил это, что и послужило очевидным мотивом к его убийству. Бет убила его.

— Ага, — будто выступая на дебатах, начал Гас, — но какого чёрта Нилсен вообще натолкнулся на это дело? Если всё произошло так, как ты излагаешь.

— Он же был следователем Внутренней службы, Гас. И, наверное, поинтересовался у неё о происшедшем.

Гас на мгновение задумался над такой возможностью. Всё-таки у него что-то не сходилось.

— Но тогда она должна быть ещё тем орешком, пикантнее двадцатифунтового рождественского пирога с изюмом. А Бет Гарнер не из тех, кто околачивается с бесчисленными убийцами. С другой стороны, твоя подружка прямо-таки дружбу водит с парочкой из них.

— Она писатель, — оправдываясь ответил Ник, — и это часть её работы. Исследовательская часть.

— Может, я и куплюсь на эту слабую отговорку, — проговорил Гас. — А, может, нет. Я ещё не пришёл к какому бы то ни было решению. Без сомнений, было бы намного проще, если бы мы знали, что там, в Беркли, произошло в действительности. И должен быть кто-нибудь, кто знает, что за дьявольщина там была совершена.

— Я знаю, что там произошло, — настаивал Ник. — Кэтрин всё мне рассказала. И весь её рассказ проверен, всё сходится.

— Всё, что ты узнал, это просто идиотское чириканье птичек, порхающих вокруг твоей башки. Вот что они из себя представляют, твои данные.

— Да будь я проклят!

Гас ухмыльнулся:

— Ты что, действительно думаешь, что вы с ней трахнетесь как крысы, потом воспитаете своих крысят и будете жить долго и счастливо? О, Боже! Пожалуйста, только не говори своему старому приятелю Гасу, что ты действительно так думаешь!

Слова Гаса отражали как раз то, чем были наполнены мысли Ника, но он никогда не заставил бы себя признаться в этом своему другу.

— Я не знаю вообще, какого чёрта думать, — спокойно ответил он.

— Это хорошо, — успокоился Гас. — Тогда ещё остаётся хоть какая-то надежда.

— Ладно, — сказал Ник, — тогда есть смысл, и правда, вернуться к самому началу этой истории. Как ты заметил, должен же быть кто-то, кто что-нибудь знает.

— Хорошо, тогда можно заняться тем, что делает твоя подружка, то есть небольшим исследованием. Я сконцентрирую свои усилия на ней и отыщу кого-нибудь, кто может заполнить некоторые пустоты.

— Как ты собираешься это сделать?

— Так уж получилось, Ник, что я подготовленный профессиональный полицейский. Какая удача для нас обоих, не правда ли, а?

Ник улыбнулся:

— Хорошо, ты занимаешься ею. Я займусь Бет.

— Это большая ошибка.

— Быть может, но существуют некоторые предположения, которые необходимо проверить.

— Предположим, что я прав, а ты нет, — самоуверенно заявил Гас.

— Хорошо, принимаю это предложение.

Гас кивнул:

— Жду тебя здесь, на этом самом старом пирсе, в двадцать четыре ноль-ноль. И ты убедишься, сынок, что твоего старого напарника пока рано сбрасывать со счетов.

Поднимаясь по ступенькам в собственную квартиру, на этот раз Ник был полон предположений о том, кто или что может скрываться во мраке. Там, правда, никого не было, но зато чем выше он поднимался, тем отчётливее слышалась музыка… и, казалось, она раздавалась именно из его апартаментов.

Он остановился перед дверью и прислушался. Так и есть, она звучала изнутри. Он осмотрительно помотал головой по сторонам и заглянул в своё жилище.

Около окна стояла Кэтрин. Она была одета в чёрные джинсы и свою любимую кожаную чёрную мотоциклетную куртку, застёгнутую почти до подбородка.

— Я не могу долго злиться на тебя, — произнесла она. — Я прощаю тебя.

— Я ничего такого и не совершал, чтобы у тебя была причина прощать меня, — сердито заметил он.

— Ты простил меня?

— Нет.

Она надула губки:

— Подойди сюда и снова повтори «нет».

Он подошёл и посмотрел ей в глаза.

— Нет, — сказал он, — я не простил тебя.

Она принялась очень медленно расстёгивать свою мотоциклетную куртку. Когда молния разошлась, стало понятно, что под тяжёлой кожей на ней больше ничего не было.

— Я уже видел их, — произнёс Ник.

— Но ты не должен был их больше видеть. Моя книга почти закончена, и детектив уже близок к смерти.

— Правда? А у него ещё останется время выкурить последнюю сигарету?

Она притянула его к себе.

— Потом, — срывающимся голосом произнесла она.

Они любили друг друга очень бурно и жадно прямо на полу гостиной. Сильное влечение, испытываемое каждым из них в отношении своего партнёра, хлынуло по их телам пылко и стремительно, как расплавленный металл.

Когда всё закончилось, он залез в карман своих брюк в поисках сигареты, выудил одну из раскрытой пачки, наполнил свои лёгкие дымом и затем передал её Кэтрин.

— Завтра мне придётся заняться одним исследованием, — сообщил он.

— В исследованиях я достигла некоторых успехов. Так что могу помочь тебе.

Он отобрал у неё сигарету и сделал затяжку.

— Нет, спасибо.

— А каким именно исследованием ты думаешь заняться?

— Хочу подыскать другой конец для твоей, книги.

Кэтрин улыбнулась:

— Правда? И какая же у тебя будет развязка?

— Развязка будет состоять в том, что детектив не умрёт. Ни он, ни его «нехорошая» подруга.

— А что же тогда с ними случится?

— Будет «хэппи энд», всё кончится хорошо.

— Ненавижу счастливые концы.

— Так я и думал. Но постарайся смириться с ним.

Она вытащила сигарету из его губ и закурила сама.

— Ну что ж, заставь меня поверить, что всё будет так, как ты говоришь.

— Он и его «нехорошая» подруга, они будут трахаться, как крысы, потом примутся воспитывать своих крысят и будут жить долго и счастливо.

Кэтрин некоторое время обдумывала такую возможность.

— Её не будут покупать, — заявила наконец она.

— Это почему же?

— Потому что кто-нибудь должен умереть.

— Но почему?

— Потому что кто-нибудь всегда умирает, — ответила она.

Глава двадцатая

Салинас — небольшое местечко в округе Монтерей, скучный маленький городок, удалённый от импозантной и захватывающей береговой линии, расположившейся неподалёку. Он настолько отличается от других шикарных небольших городишек, расположившихся на берегу, насколько вы можете себе представить. Салинас зарабатывает свои деньги тяжёлым трудом на огромных овощных хозяйствах, которые окружают его, и пищевых комбинатах, находящихся в промышленном районе. На каждом углу Салинаса вы можете повстречать иммигрантов — фермерских рабочих, надеющихся получить здесь место; а воздух тут насквозь пропитан ароматом, исходящим от специй, растущих на плантациях в восточной части городка.

Салинас и был тем самым местом, где Ник ещё мог раздобыть хоть какие-то сведения о Бет Гарнер. Она говорила, что вышла здесь замуж, и её муж работал в местной клинике. Быть может, её бывший муж знал что-либо, и если это так, то Ник был настроен любым способом получить от него информацию.

Бесплатная клиника обслуживала рабочих-иммигрантов, и Ник отыскал её на самой окраине города неподалёку от полей и железнодорожных путей.

Приёмная скорой помощи была наполовину заполнена пациентами, дожидавшимися своей очереди увидеться с доктором, но Ник был не в том расположении духа, чтобы ждать. Он направился прямо в комнату медсестёр, Там пребывали две из них, обе примерно одного возраста около тридцати, Они сидели, уткнувшись в свои бумаги.

— Привет, — обратился он к одной из них. — Я разыскиваю доктора Гарнера. Не скажете ли, где я могу его найти?

— В нашем штате нет такого человека. Доктора Гарнера у нас нет, сэр,

— Нет?

— Он был у нас. Некоторое время назад, когда я только начинала здесь работать. Тогда был такой — доктор Джозеф Гарнер.

— Должно быть это он, — сказал Ник.

— Тогда, боюсь, что его больше с нами нет.

— А вы не знаете, где он теперь?

— Нет, видимо, вы меня не поняли. Его больше нет с нами. Его нет ни с кем. Он умер.

— Умер? Как это «умер»?

Медсестра мгновение колебалась, затем ответила:

— Он был застрелен. Это всё, что я знаю.

Человека, исполняющего обязанности шерифа Салинаса, Ник повстречал прямо перед полицейским участком. Тот поливал водой из шланга белый «шеви-блэйзер». Эта машина не была полицейским автомобилем, и коп, казалось, располагал временем, чтобы помыть свою личную машину и поболтать с другим копом, прибывшим из большого города. О смерти доктора Джозефа Гарнера ему было известно всё.

Он направил струю воды на ветровое стекло и начал рассказ:

— Доктор Гарнер… Проклятая вещь… Это приятный, спокойный городок. С этими рабочими-иммигрантами здесь нет никаких проблем — они знают, что, если вызовут какое-нибудь беспокойство, их тут же вышвырнут восвояси.

Вода теперь монотонно лилась на панель боковой двери автомобиля.

— А Гарнер? Что же всё-таки с ним?

— Как я уже сказал, странное дело. Он возвращался с работы домой. Он и его жена жили и нескольких кварталах от клиники, И кто-то, проезжая мимо, выстрелил в него.

— Проезжая мимо? — переспросил Ник. — У вас тут, что, Окленд?

— Не-а. Просто странно, как я и сказал.

— Из какого оружия он был убит?

— Из револьвера тридцать восьмого калибра. Так и не было раскрыто. — Он направил кишку на покрышки, вода принялась смывать грязь со ступиц колее.

— Были ли подозреваемые?

— He-а, ни подозреваемых, ни мотивов к убийству. Неразрешимо.

— А его жену подозревали?

Шериф выключил воду и с любопытством посмотрел на Ника.

— Знаешь, около года назад тут появлялся ещё один паренёк из Фриско. Он задал мне тот же самый вопрос. Чего это вы так этим интересуетесь? Так, между прочим?

— Обычная рутина, — ответил Ник. Они оба прекрасно знали, что за этими словами на сленге копов скрывается фраза: «займись собственными делами и не суй нос в чужие».

— Ага, и он тоже сказал, что это — обычная рутина.

— Помнишь как его звали?

Шериф какое-то время раздумывал, но потом отрицательно покачал головой.

— He-а, не могу сказать, что помню.

— А если услышишь его имя, то можешь признать?

— Да вроде должен. — Он снова включил воду, направил её теперь на покрышки задних колёс.

— Нилсен?

— Он самый.

— Так её что, даже не подозревали?

Коп покачал головой.

— He-а. Ходил тут один слушок. Но, как бы там ни было, из этого ничего не выгорело.

— О чём был слух? — насторожился Ник.

— О подружке, — ответил шериф.

— У него была подружка?

— He-а. У неё. Но, как я уже сказал, это не выгорело.

Он вновь выключил воду и принялся сворачивать шланг. «Шеви» теперь сверкал, и с него ручейками стекала влага.

— Спасибо, — произнёс Ник.

— Надеюсь, что помог тебе.

— Да уж… — пробормотал Ник. — Помог…

В доме Кэтрин Трамелл на Стинсон-бич появился теперь новый звук. Он был таким же регулярным и ритмичным, как шум прибоя. Этот звук издавал лазерный принтер компьютера, который в соответствии с заданной программой выстреливал из себя страницы её новой книги.

Принтер работал так тихо, что Ник даже не заметил его, пока не прошёл вглубь дома. Не было никаких признаков того, что Кэтрин здесь, но ведь кто-то же вытащил первую партию листов из подноса печатающего устройства. Ник взял в руки титульную страничку, на которой было напечатано только название книги. «Кэтрин Вулф. Стрелок», — прочитал он.

— Тебе нравится название? — неожиданно спросила Кэтрин. Она стояла в дверном проёме.

— Оно очень… легко запоминается и захватывает, — ответил он.

— Уже закончено. Я за-кон-чи-ла свою книгу.

Он прошёлся кончиками пальцев по краю стопки.

— И чем она заканчивается?

— Я уже рассказывала тебе. Она убивает его. — Она затушила окурок. — Прощай, Ник.

— Прощай? — непонимающе переспросил он.

— Да. Я закончила свою книгу. — Её слова, казалось, не достигали его сознания. Ник, как заворожённый, стоял на месте. — Ты что не слышишь?

Ник не подал вида, что понимает, о чём она. Он смотрел на неё, изучая её лицо в поисках какого бы то ни было признака, символа, приглашающего к примирению.

— Герой — ты, Ник, мёртв. А это означает «прощай». — Она пошла по направлению к террасе. — Ник? Чего ты хочешь? Цветов? Я вышлю тебе экземпляр книги со своим автографом. Ну так как?

— Это что… шутка такая? — он почти улыбался, уверенный, что, в конечном счёте, разгадает её. — Мы снова начинаем играть?

— С играми покончено, — сухо ответила она. — Ты был прав. В ту ночь действительно произошёл половой акт столетия. Ты был прав, Стрелок.

— О чём ты говоришь, чёрт побери?

Кто-то позвал её изнутри дома: «Кэтрин, где ты?» Голос, судя по всему, принадлежал пожилой женщине.

— Сейчас я подойду, Хейзл, — отозвалась Кэтрин.

— Пока, Ник, — спокойно произнесла она, повернувшись к нему.

— Но…

— Никаких «но». Я говорю то, что думаю, — заявила она, и в её голосе звучали какие-то нотки, которые дали ему понять, что на этот раз она действительно не играет.

Ник прибыл на пирс раньше своего напарника. Он принялся ждать Гаса, сидя в машине и куря. «Кадиллак» Морана остановился бок о бок с «мустангом», и его водитель поприветствовал его гудком. Гас наклонился к противоположной двери своей старой колымаги и распахнул её.

— Залезай, — крикнул он Каррану.

Ник скользнул на сиденье рядом со своим напарником и по одному только выражению лица Гаса понял, что старый коп наткнулся на что-то по-настоящему существенное.

— Я разузнал множество чепухи, которая должна заинтересовать тебя, сынок. Я обзванивал людей, живших в одном университетском посёлке с Трамелл. Я поехал туда и взял её ежегодник, взял списки ассоциации бывших питомцев Беркли — в общем, всё, что мог. Они были очень любезны, эти люди в Беркли.

— Рад за тебя, — кисло заметил Ник. — Давай же, Гас, рассказывай поскорее,

— Не подгоняй меня, сынок. Итак, я пытался раздобыть где-нибудь какие-либо сведения, когда вдруг утром мне позвонила соседка по комнате Кэтрин Трамелл. Они вместе жили, когда та училась на первом курсе…

— Она сама позвонила тебе?

— Именно так. Её имя Мэри Бет Ламберт. Я проверил в ежегоднике, всё сходится. Она сказала, что всё знает о Кэтрин Трамелл и Лайзе Хоберман. Должен тебе сказать, эта твоя подружка обладает прямо-таки даром отпугивать от себя людей. Так вот, эта самая Мэри Бет Ламберт заявила, что отказывается беседовать о прошлом Кэтрин по телефону, ведь, мол, я могу оказаться неизвестно кем. Поэтому она настаивала на личной встрече. Эта женщина обитает где-то в Окленде, и мы договорились о встрече в её рабочем офисе в Пилл-Хилле. Она сказала, что будет лучше, если мы встретимся после работы, когда остальные её сослуживцы рассеются в конце дня. Она именно так и сказала: «рассеются». — Гас завёл двигатель «кадиллака». — Ну, так как ты смотришь на поездку в Окленд, сынок?

Ник только пожал плечами. Если Кэтрин действительно вычеркнула его из своей жизни, если он и по правде был лишь частью её исследования, подопытным кроликом, тогда он уже никак ни на что не смотрит. Ему всё равно.

— Ты паршиво выглядишь, сынок, — заметил Гас. — Не огорчайся, что старый Гас умудрился побить тебя. Я должен уйти на подъёме. Так что доставь удовольствие старому человеку, дай ему почувствовать себя настоящим триумфатором. Неужели это так сложно?

— Нет, это несложно, — мягко ответил Ник.

— Ну, вот и хорошо.

Гас направил свою машину в лоток других автомобилей, направляясь в сторону Бей-Бриджа и Ист-Бея. Из него, как из фонтана, продолжал литься бесконечным потоком рассказ о результатах его изысканий.

— Знаешь, а её соседка по комнате это не всё, что я откопал. Тебе известно, что Бет Гарнер ведёт частную практику? Она делит один кабинет в Ваи-Нэссе с другим психоаналитиком. И знаешь ли ты, кто является самым важным пациентом её коллеги? Или, точнее сказать, был им? Джонни Боз, чтоб его черти разорвали! — Гас гикнул и ударил рукой по рулю. — Кэтрин Трамелл знает это и решает, что Бет можно выдать за сумасшедшую, которая прикончила его ножом для колки льда. Ты проиграл, сынок. Ты проиграл! — Он взглянул на Ника, ожидая увидеть того озадаченным и услышать страшные ругательства по поводу проигрыша.

Но Ник сидел неподвижно, лицо его превратилось в каменную маску. Он был не из тех, кто тяжело переживает свои ошибки, поэтому Гас по-настоящему удивился.

— Да что, чёрт возьми, с тобой происходит?

— Заткнись, Гас.

Гас пожал плечами.

— Извини, конечно, что я заговорил.

Оставшуюся часть пути до Окленда они проехали молча.

Пилл-Хилл находился в Северном Окленде. Это был клочок земли, на котором были сконцентрированы здания офисов и больниц, — настоящая медицинская Мекка Ист-Бея. Гас зарулил на стоянку перед одним из зданий, которое являлось цитаделью офисов различных фирм, и остановил там свой «кадиллак». Оба полицейских вышли из машины.

— А ты куда идёшь? — поинтересовался Гас.

— Я иду с тобой.

— Эге… Нет, ты в отпуске, сынок. Это не займёт много времени. Я вернусь через минутку.

— Ладно. Но, может, ты скажешь мне на прощание, куда направляешься?

— Комната четыреста пять, сынок. Подожди меня в машине. Затем пойдём где-нибудь пропустим по паре стаканчиков, и я расскажу тебе всю историю целиком. Это моя собственная история, Ник. Так дай мне её закончить самому.

Ник, соглашаясь кивнул.

— О’кей, хорошо. — Он вновь забрался в машину, а Гас направился в сторону строения.

Помещение было всеми покинуто, но само здание не было заперто, и двери лифта были гостеприимно распахнуты на цокольном этаже. Гас вошёл внутрь и нажал на кнопку четвёртого этажа. Кабина поднялась на этаж, но вдруг остановилась, и её двери принялись расходиться в стороны.

Гас снова нажал на кнопку и выругался про себя. Лифт поднялся ещё и остановился теперь на третьем этаже. Двери полностью распахнулись, представив его взору пустынный холл.

— Да чёрт тебя побери! — Гас всегда ненавидел технику. Двери лифта снова закрылись и кабина полетела вверх.

На четвёртом створки вновь разошлись в стороны, и Гас выступил в затемнённый коридор. Он не ожидал никого повстречать здесь, поэтому лишь краем глаза заметил мелькнувший рядом золотистый локон волос и сверкнувшее в каком-то случайном луче света лезвие ножа для колки льда. Он увидел этот проблеск за мгновение до того, как остриё впилось ему в горло.

Ник сгорбившись сидел на переднем сиденье автомобиля своего напарника, когда одно воспоминание о фразе, брошенной Гасом, неожиданно ударило его с силой хорошего апперкота. Ему самому позвонила соседка по комнате Кэтрин. Соседка-первокурсница… Каковы были шансы, что такое может случиться? Кто-то позвонил Гасу и позвал его на встречу… прямо в ловушку — вот что!!!

Карран, как ошпаренный, выскочил из салона машины и помчался в сторону здания. Он перепрыгивал через три ступеньки и, поднявшись на четвёртый этаж, вышиб дверь пожарного выхода.

Рухнувший на пол Гас лежал в открытых дверях лифта. Из дюжины ран на шее, щеках, челюсти, лице ручейком вытекала кровь. Двери пытались закрыться, они сжимали своими челюстями истекавшее кровью тело Морена и вновь разбегались в стороны.

— Гас! — заорал Ник. Он упал на колени, склонился к своему напарнику и постарался голыми руками остановить тому многочисленные кровотечения. Но тёплая жидкость протекала у него между пальцами и стремительно стекалась в липкий поток.

Глаза Гаса были широко раскрыты; жизнь вытекала из него с каждой секундой. Смерть уже впилась своими костлявыми руками в его горло.

— Гас! Гас! — стонал Ник, — Гас, нет, пожалуйста, нет!

Гас содрогнулся и обмяк.

Ник с ног до головы был залит кровью своего напарника. Он вытащил из кобуры на животе Гаса револьвер. Лифт не работал, и Ник не видел, чтобы кто-нибудь спускался по лестнице. Значит, тот, кто убил Гаса Морана, был всё ещё здесь, на этаже.

Позади послышался какой-то шум. Ник обернулся и нос к носу столкнулся с тем человеком, которого и ожидал здесь увидеть.

— Замри! — крикнул Ник и, сняв оружие с предохранителя, выставил его перед собой. Дуло уставилось прямо на грудную клетку Бет Гарнер.

Она побледнела и а ужасе отпрянула, руки её были засунуты в карманы плаща.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Подними руки вверх! — скомандовал он.

— А где Гас? У меня в машине лежала записка от Гаса с просьбой встретиться с ним здесь. Где он?

Она сжимала что-то в правом кармане плаща.

— Подними руки вверх, чёрт тебя подери! — вопил Ник. — Не двигайся!

— Ник, пожалуйста… — она сделала шаг вперёд.

— Нет! Не двигайся! — он взвёл курок. — Мне всё известно о твоём муже.

Бет, казалось, ещё больше побледнела.

— Моём муже? — переспросила она.

— И мне известно, как тебе нравятся девочки. Ты ведь до сих пор их любишь, Бет?

— Что? — Она улыбнулась странной, причудливой, всепонимающей улыбкой и сделала ещё один шаг в его сторону.

— Вынь руки из карманов!

— Что с тобой происходит? — Она рванулась к нему, одновременно выбросив вперёд руку из кармана дождевика.

Ник выстрелил один раз, по помещению пронёсся грохот. Пуля ударила ей в грудь; тело откинулось назад и рухнуло на пол.

Он всё ещё направлял оружие в её сторону. Бет до сих пор была жива. Едва жива… Он присел на одно колено и вытащил её руку из правого кармана плаща и крепко сжал её кулак, где оказалось были только ключи. Никакого оружия там не было.

Бет прошептала ему что-то, прошептала очень тихо и нежно, ему пришлось буквально прильнуть своим ухом к её рту, чтобы расслышать, о чём она говорит.

Она чуть слышно прошептала последние свои слова:

— Я любила тебя.

— Почему ты думал, что у неё есть оружие? — Фил Уокер стоял около Ника Каррана. Он был полностью запутан и озадачен: Гас Моран мёртв, Бет Гарнер тоже мертва, а Ник Карран, казалось, превратился в зомби.

Вокруг носились ребята из следственной бригады, коронёры, сотрудники Внутренней службы, но глаза Ника с великим трудом фиксировали эту беготню и суету.

— Какого чёрта здесь делала Бет Гарнер? Почему Гас Моран оказался здесь? — Фил Уокер безнадёжно пытался получить от Ника ответы, но спрашивать у того что-либо было бесполезно, совсем как разговаривать с неодушевлённым предметом. — Какого хрена ты сам тут делал?

Сэм Андруз похлопал Уокера по плечу.

— Нашли кое-что, лейтенант.

— Что?

Судебный следователь держал в руках, на которые были натянуты резиновые перчатки, дождевик.

— Обнаружили это на лестничной площадке на пятом этаже. Здесь свежие пятна крови, светлый парик и нож для колки льда в кармане.

— Нож для колки льда?

Следователь вытащил нож из кармана плаща.

— Ага, — произнёс он. — И посмотрите-ка ещё сюда, — Он вывернул подкладку дождевика. Там в линию было вышито сокращение слов «департамент полиции Сан-Франциско»: «ДПСФ».

Уокер запустил свою пятерню себе в волосы.

— О, Иисус, — пробормотал он.

Больше в этом здании, да и во всём Окленде» искать было нечего, так что вся полицейская команда отправилась в Сан-Франциско. Точнее — в район Марины, где находилась квартира Бет Гарнер.

Они роем пронеслись в дом, штурмуя его не хуже отряда морских пехотинцев, высаживающихся на берег. Ник плёлся вслед за ними, размышляя о том, что однажды сказал ему Гас. Ник слышал скрипучий голос своего напарника как наяву, так хорошо, будто тот стоял рядом с ним: «Никогда не позволяй себя убивать, Ник. Иначе не побыть тебе одному».

— Лейтенант, — позвал Уокера Андруз. — Мы нашли револьвер. Тридцать восьмой калибр. Лежал в книжном шкафу за какими-то книгами.

— Пусть эксперты по баллистике проверят его, — приказал Уокер. — Быть может, из этого оружия был убит Нилсен.

— Тут ещё кое-что.

— Что именно?

— Фотографии, — ответил Андруз. — Фотокарточки с изображением Кэтрин Трамелл.

Это, казалось, привлекло внимание Каррана. Он присоединился к Уокеру, который направился в спальню. Крышка туалетного столика Бет более всего походила на место поклонения Кэтрин Трамелл. Здесь возлежали экземпляры её книг и стопки фотографий — Кэтрин в колледже, Кэтрин на боксёрском поединке, Кэтрин в компании Джонни Боза, Кэтрин с Рокси.

Уокер повернулся к Нику.

— Ладно, — произнёс он. — Думаю, с этим покончено.

Поздней ночью команда Уокера собралась в бюро отдела по расследованию убийств, напоминавшему в другое время пчелиный улей. Толкотт приказал, чтобы к рассвету это дело было разложено по полочкам, положено ему на блюдечке и перевязано ленточкой. Он планировал собрать утром пресс-конференцию, где, по его словам, ему не хотелось бы показаться болваном.

На одном из столов лежали дождевик и светлый парик.

— Её размер. Это кровь Гаса Морана, — пояснил Андруз.

— Она, наверное, слышала, как ты шёл и выбросила это, — объяснил Нику Уокер.

Андруз принялся читать заметки из своего блокнота.

— В том здании не было никакой четыреста пятой комнаты. Соседка Кэтрин Трамелл по комнате, когда та была на первом курсе, мертва. Она умерла от лейкемии два года назад. Мы получили по факсу свидетельство о её смерти.

— Что-нибудь ещё?

— Ага, — кивнул Андруз. — Главное. Баллистики утверждают, что Нилсен был застрелен как раз из того самого револьвера тридцать восьмого калибра, который мы обнаружили на её квартире. Они в настоящее время проверяют, не из него ли был застрелен её муж в Салинасе. Нож для колки льда точно такой же, каким был заколот Джонни Боз.

Ник никоим образом не показывал, что слышит их разговор. Он до сих пор пребывал в изумлении… И более того, им завладело облегчение от того, что Кэтрин Трамелл была невиновна в этих преступлениях.

— Была ли она знакома с Джонни Бозом?

Андруз кивнул.

— Ага. Психоаналитик Джонни Боза сообщил, что представлял их друг другу у себя дома около года назад на рождественской вечеринке. Он в красках рассказал об этом.

Уокер похлопал Ника Каррана по плечу.

— Никогда нельзя быть полностью уверенным в людях… Не так ли? Иногда тот, кого, кажется, ты хорошо знаешь, выворачивается наизнанку и оказывается совсем другим…

Это было не единственное похлопывание по спине Ника в тот вечер. Толкотту пришлось всё-таки проглотить свою спесь и пожать ему руку.

— Мои поздравления, Карран, — выдавил он сквозь крепко сжатые зубы.

Глава двадцать первая

Несмотря на бывшее у Толкотта огромное желание провести пресс-конференцию по полной программе только на следующее утро, новость об удачном окончании расследования убийств всё-таки вырвалась на свободу. Её передали в полночном выпуске теленовостей, то есть тогда, когда это сообщение могли слышать лишь страдавшие бессонницей, ночные совы, любители новостей… и ещё Кэтрин Трамелл.

Она дожидалась возвращения Ника под дверью его квартиры до тех самых пор, пока он, наконец, не появился. На ней не было никакой косметики, и она выглядела помолодевшей, свежей, ранимой и обеспокоенной.

Ник уставился на неё ничего не выражающим взглядом.

— Я не могу позволить себе, — произнесла она. — Я не могу позволить себе тревожиться о тебе. Я не могу позволить себе тревожиться… Я не могу… не могу…

Ник приблизился к ней, обнял и прижал к себе.

В её глазах были слёзы.

— Я не хочу делать это. Пожалуйста. Я не хочу это делать… Я теряю всех… Я не хочу потерять тебя… Я не хочу…

Он прижал её к себе ещё крепче и провёл в свою квартиру, затем в спальню. Он нежно снял с неё одежду, осторожно уложил на кровать и, согнувшись над ней, принялся целовать её лицо, груди. Её руки обвили его шею и потянули к себе, предлагая ему своё обнажённое тело.

Потом он уже лежал на ней, занимаясь с ней любовью, нежно, осторожно, мягко двигался внутри неё. Слабый луч света поймал слёзы, бывшие на её глазах, и они засверкали.

Они кончили одновременно; по их телам пробежали мягкие волны наслаждения, вызванные зыбью сексуального блаженства, которое только что поддерживало их в эти тихие, тёмные минуты ночи.

Чуть позже они лежали рядом друг с другом на кровати. Взгляд Ника был сфокусирован на потолке, к которому медленно поднимался дымок от сигареты.

Кэтрин, свернувшись клубочком, лежала неподалёку; её лицо было спрятано от его глаз.

— Что мы теперь будем делать, Ник?

После некоторой паузы он ответил:

— Мы будем трахаться, как крысы. Мы будем воспитывать своих крысят. И будем жить долго и счастливо.

— Ненавижу крысят, — призналась она.

— Мы будем трахаться, как крысы. Мы забудем про крысят. Мы будем жить долго и счастливо.

Кэтрин соскользнула на край постели. Её волосы теперь падали вниз, её руки, свисая, касались пола. Неожиданно её лицо потеряло своё выражение. Она повернулась и тотчас повстречалась с ним взглядом.

— Я люблю тебя, — прошептала она и страстно, настойчиво поцеловала его.

Она повернула его на спину и села на него верхом; её груди были высоки и упруги. Она наклонилась и поцеловала его; её волосы загородили их лица, как золотистая занавеска. Её поцелуи были глубоки, влажны и горячи. Ник перевернул Кэтрин на спину и вошёл в неё одним спокойным, сильным движением.

Ник думал только об этих моментах наслаждения; его тело нуждалось в них. И за своим счастьем он не замечал ничего. Ему было абсолютно неизвестно о тонком ноже для колки льда со стальной ручкой, спрятанном под его кроватью.

Примечания

1

Дословно: люди, выгуливающие собак (англ.) Здесь и далее прим. пер.

2

Один фунт равен приблизительно 0,45 кг.

3

Один американский галлон ранен примерно 3,8 л.

4

Служба эмиграции, в обязанности которой в том числе входит выявление и выдворение за пределы страны незаконно проникнувших на территорию США иностранцев.

5

Проститутка; профессионал (амер. сленг).

6

Учёная степень (лат.).

7

Конрад Николсон Хилтон (1887–1979) — основатель всемирно известной гостиничной корпорации.

8

Ten-four (10-4) — о’кей (амер. уголовный сленг).

9

Тюрьма в Калифорнии.

10

Комедия ситуаций, телесериал, объединённый общими персонажами, попадающими в различные забавные ситуации, каждая из частей которого — законченная история.

11

Игра слов: в США слово «кока» (a coke) обозначает как популярную кока-колу, так и кокаин.

12

Игра слов: «СОМА» — сокращение не только сочетании «Саут оф Маркет» (South of Market), но и слова «somatic» — соматический, телесный.

13

Санитарный кордон (франц.).

14

Высокая мода (франц.). Здесь: на подиуме во время демонстрации мод.

Content

Осборн Ричард Основной инстинкт

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания