Вадим Саралидзе

Легенда о Коловрате

О светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!

Отсюда до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев, до немцев, от немцев до карелов, от карелов до Устюга, где обитают поганые тоймичи, и за Дышащее море; от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все с помощью Божьею покорено было христианским народом, поганые эти страны повиновались великому князю Всеволоду, отцу его Юрию, князю киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы своих малых детей пугали. А литовцы из болот своих на свет не показывались, а венгры укрепляли каменные стены своих городов железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что они далеко – за Синим морем. Буртасы, черемисы, вяда и мордва бортничали на великого князя Владимира. А император царьградский Мануил от страха великие дары посылал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не взял.

И в те дни – от великого Ярослава и до Владимира, и до нынешнего Ярослава, и до брата его, Юрия, князя владимирского, – обрушилась беда на христиан…

Слово о погибели Русской земли

Глава первая

Ай да снежок нынче выпал! Хорош выдался януарий лета 6731![1] Так и скрипит под копытами поджарых коней и полозьями небольших санок. Любо-дорого слегка покачиваться в седле, словно ты уже настоящий, взрослый гридь из старшей, а не из мизинной дружины, слегка уставший, но все равно собранный и в любой миг готов отразить нападение степняков! Хотя – чего им тут делать, степнякам, среди рязанского леска? С половцами мы давно задружились, мордву тоже усмирили… Владимирцы нынче тоже друзья, а новгородцам тут делать нечего…

Но все равно высматриваешь супостата за каждой заснеженной ракитой, и рука сама ложится на рукоять булатного меча.

Так и ехал Евпатий, молодой сын рязанского боярина, Льва Романовича, гордый, что доверили ему в этот раз настоящее оружие, – пара отличных острых клинков, недавний отцовский подарок, висела у него на поясе, а светлые внимательные глаза то и дело зыркали из-под косматой волчьей шапки на старших товарищей-ратников: так же он удал и грозен, как они? Так же крепко и ладно держится в седле своей пегой кобылки? Так же готов сразить любого врага? Евпатий насупил брови, придавая своему лицу суровое выражение, и направил лошадь в голову отряда, который вел отцовский друг, Ратмир, опытный дружинник, из старших, младший брат рязанского воеводы, тысяцкого Добромира – друга и соратника Льва Романовича. Ратмиру в отряд и отдал боярин любимого сына, чтобы понабрался молодой гридь ума-разума и науке военной обучался.

Небольшой отряд еще утром отправился из Рязани в Муром, сопровождая ценный груз, – в широких санях, запряженных гнедой парой, укрытая теплыми медвежьими шкурами, ехала Настенька, старшая дочь знатного купца рязанского, Родиона Волкова. Везли девицу в Муром на смотрины к важному жениху – боярскому сыну. Не поскупился купец на добрую охрану для любимой своей кровиночки – в отряде ехали и княжьи дружинники, и боярские ратники из Мурома, все как на подбор – воины смелые и могучие, иней серебрит им бороды, а низкое зимнее солнышко играет на шеломах с высокими шпилями. Только и слышно в притихшем лесу, как скрипят подпруги да кони похрапывают.

Евпатий поравнялся с санями и, гордо приосанясь, поехал рядом. Настеньку он сызмальства знал – дворы их были по соседству, и были они вечными товарищами в детских еще играх. Что же, пускай теперь посмотрит – не на сопливого босоногого мальчонку, а на воина, настоящего взрослого ратника. Евпатий нахмурился пуще прежнего и невзначай положил руку на рукоять меча. В ответ из саней послышался заливистый девичий смех. Евпатий с досады поджал губы и посмотрел на Настеньку. Та, зарывшись в медвежью шубу по самые голубые яркие глазки, озорно глядела на друга детства. Молодой дружинник обиженно отвернул нос и принялся внимательно осматривать ельник – не спрятался ли где разбойник. Не обнаружив никакой опасности, он хмыкнул и ударом пяток в бока направил норовистую пегую кобылку на широкую лесную прогалину, чуть в стороне от санного пути. Некоторые дружинники с интересом проводили его взглядом.

Евпатий остановил лошадь, опасливо переступавшую по хрупкому насту, и сделал плечами движение, словно собираясь размяться. Парень украдкой глянул в сторону саней, убедился, что Настя внимательно смотрит на него, и, глубоко вздохнув, одновременно извлек из ножен оба меча. Среди отряда послышались насмешливые переговоры и гогот, кто-то крикнул:

– Давай, Евпат! Покажи удаль! Закрути петли!

– Заплети заплетушки!

Остальные поддержали его одобрительным ревом. Евпатий остановил дыхание и принялся раскручивать мечи, описывая в морозном воздухе широкие восьмерки. Молодой воин, словно в трансе, глядя пристально перед собой, все ускорял и ускорял движения, сияющая на солнце сталь звонко гудела. Быстрее и быстрее, теперь он был окружен, словно серебряным коконом, стремительно мелькавшим булатом. Казалось, что в каждой руке у сына воеводы была дюжина мечей, каждым из которых он рисовал вокруг себя солнечный круг. Лошадь замерла, в испуге навострив уши. Среди ратников стоял гомон, кричали «То-то крутится, как коловрат!» и гулко стучали мечами в щиты. Даже Ратмир, незаметно ухмыляясь молодецкой удали, в полглаза поглядывал на данного ему в обучение молодого дружинника.

Но сам Евпатий всего этого не видел и не слышал, среди мелькания клинков ему неожиданно ярко вспомнился отец. Как тот первый раз обучал его рубиться двумя руками разом. Лев Романович, опытный воевода, любимец старого князя, в рубахе, расстегнутой на могучей груди, чтобы потешить сына, играючи подкидывал в воздух пару тяжелых прямых мечей, ловил их и принимался раскручивать, рисуя сталью смертоносный узор. Он легко управлялся с оружием, словно играл с парой веревочек. Руки опытного бойца, привыкшего рубиться и один на один, и один на дюжину, чувствовали сталь клинка, как свое продолжение. Евпатий стоял, опершись на свой деревянный тренировочный меч, и открыв рот смотрел на отца. Тот улыбался в ответ, показывая крепкие белые зубы, и поучал сына, сопровождая каждое слово взмахом меча:

– Секи с родного плеча и чтоб от плеча до бедра прорубил, а меч своим ходом и вернется к шуйце, и руби дальше, чтоб неповадно было, а если вдруг и уклонился от удара – ты в голову секи, да следом – от макушки до земли самой! А рука сама поведет, коли не зажмешься. Плечи расслабь, а силу удару телом давай! Ногами не стой как вкопанный! От живота идет движение, от жизни, волною. Поймешь это – и в сече обоерукому воину цены не будет.

Ну, теперь пригодится отцовская наука! И в руках уже не скомороший деревянный меч, а пара отличных острых клинков. Ну, теперь напади какой враг – уж он-то!.. В этот момент кобылка вздрогнула и попятилась, неудачно споткнувшись об скрытый под снегом корень. Евпатий качнулся в седле, но, чтобы удержаться от падения, ему пришлось бросить один из мечей и схватиться за уздечку. Лошадь попятилась задом и несколько раз взбрыкнула, а брошенный меч описал в воздухе широкую дугу и воткнулся в сугроб, саженях в пяти дальше по прогалине. Евпатий, краснея от досады, но виду стараясь не подавать, подобрал оружие, убрал оба меча в ножны и под дружный смех воинов вернулся к отряду.

Ратмир слегка обернулся и махнул Евпатию рукой в кольчужной перчатке. Юноша торопливо догнал старого дружинника и поехал рядом. Ратмир пригладил русую с проседью бороду, хмыкнул и обратился к подопечному:

– Ловко ты научился с двумя мечами управляться, ловко. Только смотри, уши себе не отсеки ненароком, а то за что тебя Лев Романыч будет таскать, когда в Рязань вернемся? – он хлопнул парня по плечу. – И бросай ты эти увертки! Нам твоя обоерукость с двумя мечами без надобности, щит да меч – твоя обоерукость! Вот что, Евпатий, мало только удальство свое показывать, нужно еще и службу свою знать. Ты же поставлен Настю охранять, верно? Так скачи быстро к саням и ни на шаг от нее больше не отходи!

Евпатий виновато кивнул отцовскому другу и развернул лошадь, выискивая глазами запряженную в сани пару. Ратмир посмотрел ему вслед и улыбнулся. Сыну боярина от роду было двенадцать лет, любого другого мальчишку таких лет и на выстрел бы не подпустил к дружине. Но Евпатий был и ростом не по годам высок, и ума хватало, а на мечах рубиться он учился, еще когда его ровня без штанов в гуделки играла. А главное, не мог не уважить верного товарища по ратным делам, Льва Романыча. Больно тот хотел сына сызмальства в дружину отдать, обучить порядкам и не в меру буйный норов немного остудить. А где найдешь рубаку опытней и у дружинников почетней, чем Ратмир?

Евпатий пристроил лошадь идти вровень с санями и заносчиво глянул на Настю. Однако вместо насмешки он неожиданно увидел серьезный и внимательный взгляд светлых глаз. Девушка дала ему знак подъехать поближе и сказала так, чтобы он один слышал:

– А мне понравилось, как ты с двумя мечами управляться умеешь, красиво! Точно – Коловрат! И зря они смеялись. Я же видела, ты не виноват был, это лошадь оступилась.

И добавила уже своим обычным голосом, звонким и насмешливым:

– А у меня и плата для ратника есть – за охрану. Наклонись-ка поближе!

Евпатий послушно свесился с седла, и Настя, потянувшись из саней, надела ему на голову тяжелый душистый венок из елового лапника, которым было выстлано дно саней. Молодой дружинник буркнул благодарственное слово и, поспешно отвернувшись, принялся деловито копаться с ослабшим седельным ремнем, наклоняясь пониже, чтобы Настя не разглядела его смущенную, довольную улыбку.

Ратмир, во главе отряда, вел спокойную беседу со своим десятником, Пересветом. Пересвет, здоровенный молодой детина, небывало широкий в плечах, поправил за спиной тяжелый боевой топор, поскреб рыжеватую бороду и продолжил мечтательным тоном прерванный разговор:

– А воздух-то тут какой по морозцу-то! Чисто благодать Божья, а не воздух. А в такую погоду всего больше любили на речку бегать, с ледяной горы кататься. Летишь вниз, как стрела, ветер в ушах свистит, а как доедешь – полная пазуха снега. Да…

Пересвет внезапно помрачнел, вглядываясь в темный еловый бор, после поворота обступавший дорогу крутыми, покрытыми снегом кряжами.

– А теперь говорят, в тех местах конников чужих видели.

– Каким чужакам здесь быть? – спросил старший дружинник.

Пересвет покачал головой и бойко продолжил:

– То есть безбожные моавитяне, их же никто ясно не знает, кто они, и откуда пришли, и каков язык их, и какого племени они, и что за вера их. И зовут их татары. А иные говорят – таурмены, а другие – печенеги. Пленили они ясов, обезов, касогов и половцев безбожных избили множество, а теперь дошел и до нас черед… (Пересвет цитирует Повесть о битве на реке Калке, это анахронизм, но отражает рассуждения современников Евпатия об ордынском нашествии. Отметим, слово «монголы» или «ордынцы» в летописи не используется, на Руси и в Европе монгольских захватчиков именовали «татарами», что некорректно, но отражает язык эпохи средневековья. Автор будет придерживаться исторической достоверности, описывая речь персонажей.)

Ратмир в ответ нахмурился и пустил коня шагом.

– Молчи, накликаешь еще…

Старый дружинник сплюнул в снег и прищурился. Впереди, над оврагом, по дну которого проходила дорога, упала огромная вековая ель и теперь лежала с вывороченными могучими корнями, как верхняя балка великанских лесных ворот. Не нравилось Ратмиру это место. И тишина какая-то нехорошая, и птицы вспорхнули вдруг, словно зверя испугались. Только нет тут никакого зверя. Недобро тут все. Ратмир, не спуская глаз с узкого прохода в овраге, остановил коня и поднял правую руку. Отряд замедлил ход. Среди дружины пробежал беспокойный ропот, но почти сразу настало тревожное молчание. Ратники, озираясь по сторонам, ощупывали рукояти мечей и топоров.

Такое же молчание царило и в ельнике наверху, по краям оврага. Предводитель монгольского отряда, судя по поясу из нефритовых пластин и яркой изумрудной серьге в мочке уха, был из богатого и знатного рода. Несмотря на свою молодость, отсутствие бороды, усов и боевых шрамов, багатур спланировал засаду с хитростью степной лисы. Он еще раз осмотрел солдат. На поваленном над дорогой дереве неподвижно замерли воины, сжимая в руках короткие кривые луки и сеть с привязанными по краям камнями. Лучники сидели вдоль всей дороги, присыпанные снегом и накрытые ветками. В бору, с обеих сторон дороги, притаилось еще с полсотни воинов. За камнями на повороте ожидал сигнала отряд пехоты, еще один сейчас должен был заходить всадникам в тыл.

Чуть в стороне, на возвышении, за ними наблюдал всадник в роскошном шелковом халате поверх шубы и мягком панцире – хатангу деель, с листовидными оплечьями и металлическими пластинками. Старейшины, окруженные нукерами-телохранителями, – сегодня они увидят славу монгольского оружия, они будут довольны молодым сотником-джагуном.

Воин неотрывно, щелками глаз на неподвижном лице, следил за приближающимся отрядом. Впереди ехали могучий седобородый ратник и рыжий здоровяк с огромным топором за спиной. Рыжий что-то оживленно рассказывал своему спутнику. Внезапно один из монголов на склоне поежился и глухо чихнул в рукав. Стая черных птиц испуганно взмыла из придорожных кустов и, сделав в воздухе петлю, с криками унеслась за верхушки елок. Седобородый сразу же насторожился и остановил отряд. Урусы всполошились и схватились за оружие. Сотник недовольно сжал тонкие губы. Нужно запомнить воина, поднявшего шум, и вечером сломать хребет за его глупость. Нужно было атаковать немедленно. Монгол сделал знак открытой ладонью.

Нукер, стоявший поблизости, кивнул и резко поднял в воздух высокое древко с маленьким черным флажком. Мгновенно весь овраг пришел в движение, как ожившая муравьиная куча. Из ветвей поваленного дерева и с краев лесистой расщелины на рязанцев обрушился ливень из стрел, одновременно со склона заскользили желтолицые пехотинцы в легких доспехах, вооруженные саблями и короткими копьями.

Воин, ехавший рядом с Пересветом, внезапно захрипел и упал. Из его горла торчало черное оперение короткой стрелы степняков. Пересвет чертыхнулся, закрываясь щитом, в который сразу же застучал стальной град, и заревел во всю силу легких:

– Засада! Поднять щиты!

Дружинники сгрудились в кучу, не зная, откуда ожидать атаки. Вокруг ржали и падали раненые лошади. Ратмир ревел, отдавая приказы. Вражеские пешие воины навалились на ратников с обеих сторон. Пересвет взмахнул топором, начисто срубив голову одному из нападавших. Рязанцы оборонялись строем, закрываясь от стрел стеной круглых широких щитов, рубили мечами и крушили кистенями, бойцы получали раны, но оставались стоять, поддерживаемые плечами товарищей. Снег на дороге потемнел от крови, по нему, оскальзываясь, ступали в красно-бурых лужах сапоги дружинников и монгольские унты. Пересвет размахивал огромным боевым топором направо и налево, и от каждого удара наземь падал кочевник, разрубленный до середины груди.

Сотник следил за боем с края оврага, не отрывая глаз, его лицо напоминало хищную злую маску со шлема-дулги. Увидев, что урусская дружина берет верх над нападающими, он, не оборачиваясь, вскинул ладонь с оттопыренными двумя пальцами. Нукер у него за спиной безмолвно поднял древко с белым треугольным флажком. Воины внизу, повинуясь приказу, поспешно отступили под прикрытие лучников, оставив на снегу два десятка изрубленных окровавленных тел. В воздухе снова засвистели стрелы.

Евпатий крутился вокруг саней на своей пегой кобылке, не находя себе места. Там, вдалеке, за еле видной стеной щитов и кольчужными спинами ратников, кипела сеча, звенели мечи и звучал боевой клич. Но ему велели охранять Настю, и ослушаться приказа он не мог. Неожиданно девушка привстала в санях, силясь получше разглядеть битву.

– Евпатий, смотри! Нешто наши верх берут?!

В этот момент мимо прозвенела случайная стрела и вонзилась в сани посреди шкур. Настя охнула и, схватившись за шею, осела на дно саней. Евпатий соскочил с лошади и через мгновение был рядом:

– Что там?! Покажи!

Он осторожно отвел ее руку в сторону и, нахмурясь, осмотрел рану. Кровь залила шею и сарафан, но сама рана была не опасна, так, царапина. Евпатий огляделся, силясь найти глазами Ратмира. Опытный рубака орудовал мечом, подбадривая окружающих ратников.

– Навались, други! Руби их с плеча!

Завидев растерянный взгляд юноши, он обернулся и прокричал:

– Евпат! Настю уводи, споро!

Парень, словно проснувшись, качнул головой и принялся усаживать Настеньку на свою лошадь. Девушка хотела что-то сказать на прощание, но он плашмя шлепнул кобылу мечом по узкому крупу и крикнул вслед удалявшейся всаднице:

– В Рязань скачи, за подмогой!

Евпатий проводил ее взглядом, достал второй клинок и, тяжело дыша от волнения, кинулся на помощь старшим дружинникам.

– И ты тут? – насупился Ратмир. – Ножичками баловаться? Езжай за Настеной, пока цел! Тут не ярмарка, чтобы вертушки скоморошьи крутить! Эх ты, Коловрат!

Евпатий надулся от незаслуженной обиды, но в этот момент Пересвет отер забрызганное кровью лицо и плюнул вслед отступающим.

– Ну! Бегёте, псы поганые, сыроядцы? Это вам не из засады стрелы пулять!

Дружинники, что остались в седле, немедля кинулись в погоню. Ратмир, зная подлые повадки степняков, пытался остановить горячных молодых дружинников.

– Стойте, дурни! Это нехристи нас заманивают!

Но было уже поздно. Из кроны поваленного дерева на них полетела сеть с привязанными по краям камнями. Воины и кони падали и беспомощно барахтались в ловушке, пока лучники пронзали их стрелами почти в упор. Часть всадников прорвалась вперед, с гиканьем преследуя врага, но впереди ждала еще одна засада – с тугим звоном натянулись между деревьями доселе спрятанные под снегом канаты, которые удерживало по десятку желтолицых воинов. Пара всадников, оторвавшихся вперед, налетела на препятствие и кубарем свалилась с коней. Остальные остановились, кружа на месте. Раздался оглушительный скрип и за спинами у дружины повалились на дорогу заранее подсеченные деревья, теперь и путь назад тоже оказался закрыт. Всадники крутили головами, а кони вставали на дыбы. Внезапно по обочинам дороги, прямо из сугробов, выросли воины с арбалетами, и ратников с двух сторон накрыл стальной град.

Багатур следил за уничтожением конницы урусов и едва заметно кивал сам себе головой. Наконец он дождался, пока седобородый командир повел за собой остатки отряда на помощь товарищам. Ломая строй, пешие воины двинулись вперед по оврагу. Глупцы. Теперь они все погибнут. На лице знатного монгола заиграла самодовольная улыбка, и он поднял вверх сжатый кулак. В воздух взвился желтый флажок. Из леса, тяжело ступая, двинулась тяжелая ордынская пехота. Латники, в прочной броне, закрывшись обитыми металлом щитами и выставив вперед копья, наступали со всех сторон. Багатур жестом приказал вести его коня. Настало время лично поучаствовать в разгроме.

Ратмир отбросил в сторону утыканный стрелами щит и взял меч покрепче двумя руками. Вокруг продолжали биться дружинники, всего их, считая Евпатия и самого Ратмира, осталось не больше десятка. Пересвет, тяжело дыша, метнул копье в наступавший строй. Один из степняков отлетел назад чуть не на две сажени, но его место сразу же заняли, и щиты опять сомкнулись. С тыла на рязанцев наступал еще один отряд, окружая их полукругом. Пересвет покачал головой и снова взялся за зазубренный топор.

– Со всех сторон обложили, собаки татарские! Силушкой их бери! Вперед!

И дружина пошла в последнюю атаку.

Евпатий и Ратмир, вдвоем, стоя на камнях, отбивались от наседавших монголов, когда за спинами сражавшихся появился богато одетый молодой всадник с изумрудной серьгой в ухе. Он отдал несколько кратких приказов. Степняки ринулись в атаку, разбивая строй ратников и окружая их по одному. Целый десяток воинов облепил Пересвета, пытаясь свалить ревущего великана с ног. Один за другим падали дружинники, но Евпатий продолжал отчаянно махать двумя клинками, прикрывая спину старшего товарища. Уже сквозь кровавую пелену он увидел неспешно подъезжавшего к месту сечи старика в разноцветном шелковом халате. Старца сопровождал отряд отборных телохранителей на косматых коренастых лошадях.

Молодой командир с изумрудной серьгой и бесстрастным хищным лицом, минуя убитых и раненых, которых торопливо добивали монголы, подъехал вплотную к паре выживших бойцов и с интересом всмотрелся Евпатию в лицо. Казалось, он был всего на пару лет старше молодого дружинника. Парень поднял клинки, шатаясь от усталости, и оскалился в ответ. Откуда-то сбоку послышался голос старика:

– Ты хорошо провел свой первый бой, молодой багатур. Теперь покажи-ка себя. Зааркань этого урусского волчонка.

Всадник коротко кивнул и принялся раскручивать кожаный аркан. Петля стремительно мелькнула в воздухе и туго затянулась на шее. В глазах у Евпатия потемнело, и он рухнул с камня навзничь, прямо в мягкий снег. Он все проваливался и проваливался в снег, глубже и глубже, пока вокруг не стало окончательно темно и тихо.

Глава вторая

Желтоватый, почти незаметный, лучик солнца мазнул из беспросветного мрака по ресницам, опаляя глаза раскаленным железом. Евпатий сцепил зубы и напрягся всем телом, силясь сдержать стон, – поганые не увидят его слабость. Он слышал, что бой еще идет, он где-то совсем близко. Там гибнут товарищи… А Ратмир, что с ним? Жив ли?

Настя… Сердце сжалось от ужаса. Хоть бы она успела уйти, потому что если ордынцы ее схватят… О таком даже думать было страшно. Сердце зашлось пойманной птицей. Нельзя этого допустить. Никак нельзя. Ни за что!

«Чего же ты валяешься, как куль с мукой? Вставай, ну! Вставай!» – кричал юный дружинник внутри, напрягая все силы, чтобы прийти в себя. Но тело подводило. Казалось, что-то связало его и держит, не пускает ринуться на помощь товарищам. Даже шевельнуться не получалось. Даже пальцы согнуть. Тело предало своего хозяина, отказалось ему повиноваться. Боли почти не ощущалось, но страшно было не это – вместе с болью ушли и все другие чувства. Будто молодой воин стал бесплотным духом. Слабым, бесполезным и неспособным более ни на что… Как же так?!

Отчаяние обожгло глаза слезами, и Евпатий крепче сжал веки. Негоже слезы врагам показывать. Чай он не мальчик уже – дружинник. Не напрасно же отец его Ратмиру в науку отдал, в рязанскую дружину – лучшую на Русской земле. А в ней не место соплякам да плаксам. «Богатырь слабости не выказывает», – говаривал отец, когда маленький Евпатий начинал хныкать, получив палкой на тренировке или разбив коленку во время игры с соседскими ребятишками. Перед внутренним взором встали спокойные глаза Льва Родионовича. Уж он-то никогда не отступил бы, никогда бы не позволил вшивому степняку себя одолеть. А даже и случись такое, ни за что не отчаялся бы и не сдался на потеху врагам.

У отца были могучие плечи и шершавые ладони, затвердевшие от ратного труда. И не было на свете человека, более крепкого духом, мудрого и отважного, чем рязанский воевода. Евпатий боготворил отца. И хотя заповедь Христова гласит: «Не сотвори себе кумира», юный дружинник не видел греха в своем благоговении. Ведь отец и правда был исключительным человеком, это все признавали. И походить на него стремился не только сын, а чуть ли не каждый ратник в дружине.

Нельзя посрамить отцовское имя в первом же бою! «Я тоже не сдамся!» – упрямо повторил про себя Евпатий, сделал пару глубоких вдохов и постарался успокоиться. Нужно было трезво поразмыслить и найти выход. Лев Родионович поступил бы именно так. «В битве побеждает не удаль, а холодная голова и твердая рука». Все верно, отец, все верно…

Но шум близкой битвы разрывал молодому дружиннику душу. Хотелось вскочить, бежать туда – на подмогу, сечь проклятых степняков, вызволять товарищей… Только чернота, как болото, обволакивала члены, не давала двинуться. Что ж за напасть такая? Ноздри разъедал запах крови и железа. Пока он лежит здесь, там гибнут его земляки, его братья.

«Никогда мне не стать таким, как ты, батюшка. Прости», – с горечью подумал Евпатий и снова рванулся из оков черного бессилия. Он рычал и метался, пытаясь разорвать путы, которые удерживали его, будто гвозди, вбитые в запястья по самую шляпку… А перед глазами плыли лица дружинников: у Ратмира русая борода забрызгана вражеской кровью, в глазах Пересвета красноватый отблеск топора, залепленного багровыми сгустками, у того воина, что громче всех смеялся, когда Евпатий меч уронил, на губах выступила розовая пена… Держитесь, родные! Я уже… Я иду…

Юный дружинник все силы вложил в последнее усилие и ринулся к еле-еле пробивающемуся свету. Если удастся до него добраться, значит не все еще потеряно и хватит сил подсобить своей дружине напоследок. В висках бешено барабанила кровь, запястья пронзила острая боль, мышцы напряглись так сильно, что, казалось, вот-вот порвутся. «Терпи, Евпатий! Раз боль чувствуешь, значит жив еще».

Свет приближался, ширился. И когда наконец-то удалось прорвать пелену мрака, из горла вырвался звериный рык.

Но вокруг было что-то не так – лицо не обожгло холодом от снега, а свет вокруг казался каким-то тусклым и рассеянным. Пелена понемногу спадала, однако Евпатий ничего не узнавал. Взгляд уперся в бревна потолка. Темница! Только откуда же тогда свет? Где я?

Дружинник повел мутным взглядом: стены, беленая печь, окно, беспокойные пылинки пляшут в луче света. Нет, на темницу не похоже. Под головой подушка. Пахнет чистотой и травами. С трудом повернув голову, Евпатий увидел на стене множество рисунков. Боевые порядки десятка воинов. Было в этих изображениях что-то смутно знакомое. И дружинники-то – русские. Значит, он точно не в плену у мунгалов. Так где же?

Евпатий снова напрягся и попытался сесть. Тщетно. Что-то удерживало руки. Скосив взгляд, он увидел, что запястья накрепко привязаны к лежанке кожаными ремнями. А сами руки казались чужими. Большие, в сухих мозолях, поросшие курчавым русым волосом. Да что за…?! С натужным хрипом раненый рванул путы, но безуспешно. Он пробовал снова и снова, чувствуя, как от натуги к голове приливает кровь. В ушах снова зазвенела сталь боя. Надо подняться!

– Чш-ш-ш. Тихо, тихо, – раздался тихий голос. Сбоку протянулась тонкая рука и аккуратно протерла влажным полотенцем горячее и потное лицо Евпатия. – Тебя ранили. Но рана зажила.

Дружинник с трудом повернул голову и встретился с теплым взглядом голубых глаз. На него смотрела незнакомая девушка лет двадцати с небольшим. Светлые волосы убраны в косу – на лицо спадает только пара игривых прядок, ровные, изогнутые красивой дугой брови, длинные ресницы, маленький, чуть вздернутый нос, полные губы. Чем дольше Евпатий на нее смотрел, тем роднее казались ему все эти черты. Он знал девушку, знал хорошо, но не мог вспомнить…

А она глядела на него, будто все понимала. И улыбалась:

– Видишь, крови нет.

Мокрое полотенце снова коснулось лица, лба, который он рассек, когда мунгал арканом сдернул его с камня, на котором они бились вместе с Ратмиром.

Евпатий вздрогнул от этого прикосновения и нахлынувших воспоминаний. Разве бой закончился? Ведь он только что слышал звон мечей, свист ордынских стрел, хрипы умирающих в предательской засаде дружинников…

Будто прочитав его мысли, девушка заглянула в глаза раненому и сказала:

– Это было давно. Тринадцать лет назад.

Что?!

В голове безумным хороводом замелькали разрозненные образы. Вот он летит с камня, лицом в сугроб. Острая боль пронизывает лоб, в глазах темнеет. Он кубарем катится куда-то вниз, больно ударяется плечом о тонкий ствол молодого деревца – снег с редких веточек сыплется в рот и нос. Нестерпимо болит голова. Все плывет. Тут к нему скатывается еще кто-то, наваливается сверху, зажимает маленькой холодной ладошкой рот, не позволяя застонать. Голубые, распахнутые на пол-лица глаза умоляюще смотрят на него. Они совсем близко. Прямо перед ним, еще чуть-чуть – и длинные светлые ресницы защекочут по коже. Тяжело дышать. Она лежит прямо на нем, напряженная, как натянутая тетива лука.

– Чш-ш-ш, – шепчет едва слышно, склоняясь прямо к уху, и Евпатий чувствует горячее, прерывистое дыхание.

Голова раскалывается, мир затянут пульсирующим туманом. Откуда-то сверху слышатся резкие голоса и окрики, топот лошадей, звон оружия. Мугалы. Они перебили весь отряд, грязные твари. А теперь ищут его… и Настю. О, Господи! Зачем же ты вернулась, глупая девчонка? Ну почему не уехала назад в город? Пусть подмога подоспела бы только похоронить дружину Ратмира, зато ты сама жила бы… Какая же ты, Настя, дуреха. Какая дуреха… Если с тобой что случится, я никогда тебе не прощу… и себе не прощу.

Напрягая последние силы, Евпатий посмотрел в лазоревые глаза девочки, стараясь выразить все, о чем болела сейчас душа. И Настя поняла – она моргнула, все еще зажимая ему рот ладошкой, и прижалась щекой к его щеке.

Так они и лежали на дне оврага, припорошенные снегом, и робко надеялись на чудо.

Время тянулось, как сладкая кулага (кисло-сладкое блюдо из ржаной муки и солода, мучная каша. По внешнему виду кулага напоминает густую кашу – ее можно резать ножом), превращая каждый удар сердца в долгий гул колокола. Степняки все еще рыскали там, наверху, и юный дружинник не заметил момента, когда силы окончательно его покинули. Стало очень холодно. Мороз пробирал до костей сквозь лохматую шубу и плотный кафтан, который сшила как раз перед этой зимой мама. Тепла больше не осталось ни в теле, ни в мыслях. Он хотел сказать Насте прощальное слово, как положено сильному воину, но не смог – оглушающая чернота резко накрыла его, не позволяя сделать следующий вдох. А дальше не осталось ничего…

Вынырнув из омута воспоминаний, Евпатий еще раз внимательно посмотрел на сидящую рядом девушку.

– Ты… – слова застряли в горле, перешли в надсадный кашель.

Она опять погладила его и улыбнулась. Он хотел дотронуться до ее лица, убедиться, что это не морок, не козни лукавого. Но руки были связаны. Плотные куски свиной кожи врезались в запястья.

Что ж его, как зверя…?

– Погоди, – остановила его Настя и развязала правый наручник. Ее пальцы были теплыми и быстрыми. Видать, не первый раз она его от пут освобождает.

Со дна памяти снова стали подниматься образы. Только теперь они были совсем обрывочные, размытые.

Горница в доме рязанского воеводы. Священник, вышагивающий из стороны в сторону и машущий кадилом. Заплаканное лицо матери. Какие-то незнакомые лица, сменяющие друг друга. Одно из них он хорошо запомнил: крючконосый дедок с длинными седыми волосами сыпет землю прямо ему на лоб, на грудь и шепчет что-то непонятное. Пахнет от него жареным луком, квашеной капустой и старостью.

Но самым ярким воспоминанием были боль и слабость.

– После того, как тебя домой привезли, ты долго лежал в беспамятстве, – говорила между тем Настя. – Совсем плох был. Ничего не помогало. Подле тебя отец Лука много дней дежурил, псалмы читал, наказал матушке твоей святые молитвы на плащанице вышить и тебя ею укрыть. Все без толку. И знахарей звали, и шептунов, прости Господи. Думали, уж не выкарабкаешься.

Девушка улыбнулась и посмотрела на Евпатия долгим нежным взглядом:

– Но ты сдюжил. Со временем на поправку пошел. Только с тех пор часто память теряешь. Снова будто с дружиной Ратмира в том леске бьешься, вот и приходится…

Настя отвязала второе запястье молодого мужчины и сжала его ладонь в своих. Долгую минуту они молчали, чувствуя, как смешивается тепло их рук. Затем девушка встрепенулась, лицо ее снова озарила улыбка, она поднесла руку Евпатия к его лицу и положила на подбородок.

Он с удивлением ощутил густую окладистую бороду.

– Теперь ты в старшей дружине у князя Юрия.

– Князя Юрия…

– Да. Учишь дружинников биться слаженно, а не вразнобой.

Еще не вполне понимая, что происходит и о чем говорит девушка, Евпатий встал с кровати и, пошатываясь на слабых ногах, подошел к окну. Из него открылся вид, который был хорошо знаком, отчего на душе тут же полегчало.

– Это Рязань, – обернулся он к Насте и улыбнулся.

– Да, мы в Рязани.

Бросив взгляд за окно еще раз, мужчина кивнул своим мыслям и пошел по горнице, цепляясь взглядом за знакомые мелочи. У кадки с водой он остановился, взглянул на свое отражение. С водной глади на него смотрел крепкий статный молодой дружинник с густыми вихрами и светлой бородой. Лицо было знакомое, но в то же время какое-то чужое.

– После той раны ты, бывает, как проснешься, многое забываешь, – послышался из-за плеча голос девушки.

– Этот дом помню.

– Это твой дом, Евпатушка.

– Там блины, – ткнул Евпатий пальцем в сторону стола и быстрыми шагами направился к тарелке, накрытой вышитым льняным полотенцем, сдернул его и улыбнулся еще шире. – Я помню.

Внезапно брови взлетели вверх.

– А батюшка? Лев Романович? Матушка?

Красавица жена опустила голову.

– Батюшка твой пошел биться с черниговским князем Мстиславом Святославичем на реку Калку – воевать безбожных татар. Так назад и не возвратился. И матушка его ненадолго пережила – уж очень тосковала.

Настя подошла и стала рядом:

– Дети тебя любят. У тебя двое детей: Ваня и…

– …и Ждана.

– Правильно. А еще тебя Коловратом в дружине зовут. Так Ратмир тебя прозвал за то, что с двумя мечами лихо управляешься. Помнишь? Теперь все тебя так и называют.

Коловрат… Это слово будто выбило заглушку, которая перекрывала поток воспоминаний, и они накатили на Евпатия сплошной волной. Лица и события закрутились вокруг него вихрем: белозубая улыбка отца, Ратмир, дружинники, суровый взгляд князя, распахнутые голубые глаза Насти, ее мягкие губы…

– Ты… – повернулся он к девушке, провел пальцами по маленькому шраму на шее. – Настя?!

– Доброе утро, – рассмеялась она в ответ.

Он хотел обнять ее, приголубить, но тут раздался громкий стук в дверь и зычный мужской голос прогремел:

– Евпатий! Проснулся?

Настя мотнула головой в направлении шума и выгнула бровь:

– Это…

– Каркун, – вспомнил после секундной заминки Коловрат, и девушка с улыбкой кивнула.

– Евпатий, князь зовет! Чужие к городу скачут, – пророкотало из-за двери.

В сенях послышались еще чьи-то шаги и женский голос с досадой произнес:

– Ты б хоть снег отряхнул! Натоптал тут…

Голос красивый, распевный. Перед глазами Евпатия нарисовался образ молодой женщины с дерзкими темными глазами. Это Лада, ключница. Ей палец в рот не клади – боевая.

Каркун насмешливо крякнул:

– Гляди, не пролей.

Видать, Лада воду принесла, а тут незваный гость в сенях.

Настя выглянула из горницы как раз в тот момент, когда Лада пыталась обойти Каркуна и не зацепить коромыслом кадушку у входа, однако изворот не удался – ведро стукнулось об стену и вода выплеснулась на пол.

– Тьфу! Опять накаркал! – в сердцах бросила ключница.

Посмеиваясь в усы, дружинник помог ей опустить коромысло и обернулся на скрип двери.

– Скоро выйдет, – кивнула Настя на невысказанный вопрос, прикрыла дверь и взяла с полки берестяную книжицу. Задумчиво погладив ее кончиками пальцев, она подошла к Евпатию и протянула ее со словами:

– Вот. Это твое. Записываешь, чтобы не забыть.

Он стал перелистывать страницы, а память все охотнее подсказывала ему детали написанного. Жизнь возвращалась. Но медлить было нельзя – его ждал князь.

Коловрат быстро оделся, принял из рук Настеньки пояс с мечом и, улыбнувшись, провел ладонью по ее гладкой щеке. Девушка прижалась на секунду к его ладони и тихо напомнила:

– Князь ждет.

Пока Коловрат с Каркуном спускались по лестнице, дружинник без умолку болтал:

– Неужто татары? Ты ведь воеводу предупреждал, что беда рядом ходит.

Каркун явно ждал ответа, но его спутнику было совсем не до досужих разговоров. В голове теснились воспоминания, которым нужно было занять свои места. Сейчас это было самым важным. Ведь, если правда, что к Рязани приближаются ордынцы, будет битва. А он теперь десятник, и значит, от него жизни людей зависят. Голова должна быть ясная, а думы верными. О пустом поговорим после.

Но Каркун не унимался. Ему, похоже, говорливый собеседник и не требовался – идет рядом человек и ладно, уже слушатель. Хватит.

– А Добромир рвется с врагами в чистом поле биться. Ну не дурень? От него тоже толку никакого! Ещё и старый!

Добромир? Коловрату было знакомо это имя. Приятных чувств оно не вызывало, скорее – глухое раздражение. И определенное уважение тоже. Что за человек? Ничего, увижу – узнаю.

Прежде чем сесть на лошадь, Евпатий сунул берестяную книжечку за пазуху и огляделся. Каждый камушек был ему здесь знаком. Рязанские дворы и улицы отзывались теплом в сердце. И впервые с момента пробуждения он почувствовал себя дома.

Когда Евпатий ушел, в горницу заглянула Лада и вопросительно поглядела на Настю. Та всплеснула руками:

– Ой! Про крестины сказать забыла.

Но бежать за мужем было уже поздно – он бодрой рысью скакал ко двору рязанского князя.

Рязань всегда пробуждала в Евпатии какие- то неведомые чувства. А и как тут не взбудоражиться, когда город дышит полной грудью, воздух становится густым и сладким как медовуха, а по синему небу плавают важные толстопузые облака, почти задевая золотые репы куполов. Пьянящая, дурманящая красота! Евпатий шагал по улице, по обеим сторонам которой выстроились добротные рубленые избы с нарядными кружевными наличниками, и все вокруг казалось ему таким же нарядным и торжественным. Много городов повидал он на своем веку, но такого благообразного, как Рязань, не встречал. Мостики из березовых бревен, резные крылечки, стройные часовни, ладные бани и витые заборы – все здесь сделано с любовью и на совесть, а сами горожане пригожи собой и смотрят на могучего воеводу приветливо. Девки – те и подавно глаз с него не сводят – так и норовят, проходя мимо, задеть подолом, звякнуть стеклянным браслетом, откинуть белой ручкой косу русую за спину, лишь бы видный богатырь их ласковым взглядом одарил.

Город бурлил тысячей голосов: топоры стучали, молоточки звенели, воробьи чирикали, лотошники нахваливали товар, а ребятишки носились туда-сюда, топоча своими маленькими пятками по первому снежку. Может, оттого все были так безмятежно веселы, что лето выдалось на редкость урожайным и запасов наготовили столько, что не то что одну – три зимы можно пережить, не покидая стены Рязани. Даже местные телята, казалось, щипали травку только из озорства, а вовсе не для того, чтобы жить-жить, пузо наесть, а потом отправиться на убой.

Коловрат скакал по узким рязанским улочкам вслед за своим ратником и не ведал, что скоро всем здесь на убой идти придется – и лотошникам, и попам с дьяконами, и боярам с их свитою, и мастеровым, и юродивым, и ребятишкам с девками. Что косы русые в пепле за угли запутаются, молодцы удалые на куски будут изрублены, а святые алтари кровью русской залиты. И что останутся от града богатого да чудного только дым да пепел.

Глава третья

Всю дорогу до южной стены Каркун не замолкал ни на миг. Все напоминал и напоминал Евпатию про его жизнь да про рану, от которой он по времени забывал и становился как дикий зверь, так, что его связывать приходилось. Дружинник подъезжал на своем низкорослом коньке то слева, то справа, тыкая толстым пальцем и объясняя, словно дитяти, как кого из встречных зовут, да где что, да как все в городе Рязани устроено.

Евпатий в ответ все хмурился и морщился с досады, отчасти оттого, что про Рязань он все уже и без Каркуновых подсказок вспомнил и коня знал куда вести, отчасти потому, что надоел ему Каркун за эти полчаса хуже навозной мухи. Все мелет и мелет языком, словно мельничный жернов, да зыркает своим левым, дурным, глазом. Глаза у Каркуна были разные – один обычный, серый, а другой черный, как у ворона. Вот за этот глаз и за манеру каркать добрым людям под руку Каркуном его и прозвали. Не любили его в народе за привычку лезть всем в печенки и поговаривали, что бабка его ведунья была, даже пару раз крепко поколачивали за злую болтовню и сглаз. А однажды, припоминал Евпатий, не вступись он за непутевого дружинника, наверняка прибили бы до смерти.

Так, по утреннему холодку и прискакали к южному городскому пределу. Рязань – город большой, бойкий, торговый да ремесленный. Ярмарки в нем шумные, церкви высокие, а стены крепкие. А стоит на самой кромке, на русских земель границе. Там, дальше, за стеной начинается степь – владения кочевых народов. Там люди лютые живут. Да и живут не по правде, не по добру – по звериным законам.

У стены дружинники спешились, привязали коней и поспешили наверх. Пока они топали по заснеженным ступеням, Евпатий в который раз подивился и порадовался городскому укреплению. Стена была добротная, выстроенная на срубах, на высоком земляном валу, местами поднимаясь до десяти сажен, с тремя ярусами стрелковых площадок и остроконечными башенками-вежами, с круговым боем. Об такую крепость любой супостат зубы поломает. Но все же как-то неспокойно было на сердце. Тревога была в глазах у дружинников, что попадались встречными на сходах, и стрелки на башнях натягивали спешно тетивы, пристально глядя в снежную степь. А вот, на смотровой площадке, и сам великий князь Рязанский, Юрий Игоревич, с племянником Олегом, указывают куда-то в сторону Дикого поля и тихо переговариваются. Каркун, по своей привычке, начал было объяснять, что, мол, вот он, князь, но Евпатий шикнул на него и отгреб надоеду с дороги в сторону. Князя он и так сразу признал, да и кто бы не признал!

Дело было не в гридях в богатых доспехах и боярах в меховых шапках, которые окружали Юрия Игоревича. Даже стой он один и в простой одежде, любой бы сказал, что перед ним правитель, потомок Рюрика. Видно было это и по гордой осанке, и по взору, властному и пытливому. Еще до свету принесли дозорные весть, что незнакомые всадники, без стягов и без знаков на щитах, направляются к Рязани. И теперь великий князь стоял на стене, дыша на озябшие пальцы, и думал думу тревожную. Уж больно обнаглели ордынские разъезды в последнее время, больно страшные вести с самой весны приходили из Волжской Булгарии, а теперь, выходит, и половцы Орде покорились. Тут на горе ему еще эти всадники. Что им в Рязани нужно? Всего два года Юрий княжил в Рязани, после смерти брата Ингваря, и годы все выходили один беспокойнее другого.

Когда Евпатий поднялся на стену, дружинники почтительно расступились и, кланяясь, приветствовали боярина любезно и уважительно. Смутившись от этого, он поскорее принял на себя хмурый и серьезный вид и, отвечая на поклоны кивками, направился прямиком к князю.

– Здравствуй, княже, Юрий Игоревич!

Князь обернулся и, удивленно выгнув бровь, глянул на Коловрата, словно не ожидал его увидеть. Потом посмотрел в глаза пристально и пытливо, так, что Евпатий не без труда выдержал взгляд, но, оставшись, видимо, доволен, кивнул и ответил:

– Здравствуй и ты. Взгляни-ка на гостей непрошенных. Что скажешь?

Евпатий вгляделся в степь. Со стороны Дикого Поля к стенам быстро приближался конный отряд в десять всадников. Ни стяга, ни какого другого знака было не видать, да еще на конниках были шеломы со стальными масками. Один из бояр, стоявших рядом, полный и статный старик с кустистыми бровями, не выдержав, буркнул гулким, как из бочки, басом:

– Да что тут гадать, княже? Таурмены наглодушные (еще одно из наименований воинов Монгольской империи, Новгородская летопись) – это и думать нечего. Дай такому волю – захочет и боле! Надобно им острастку дать. Ты, Юрий Игоревич, прикажи конную дружину на них послать – враз собак порубаем! Или можно поближе подманить, а потом со стен пострелять их, как зайцев…

Князь поморщился и, не оборачиваясь, жестом остановил боярина.

– Со стен палить, Добромир, – это мы всегда успеем, это затея нехитрая.

В ответ на эти слова стрелки, выстроившиеся у бойниц, приготовили луки и арбалеты и выжидательно смотрели на князя.

Добромир. Сегодня Евпатий уже слышал это имя. Ну конечно, старый Добромир был другом его отца, воеводы Льва Романыча, и Евпатия знал с раннего отрочества. Добромир всегда к нему был ласков, но лишь до поры до времени. Особенно взревновал Добромир к новому князю, который Евпатия сильно к себе приблизил, а Добромира, напротив, невзлюбил за ворчливый нрав и особенно за привычку всех поучать не к месту. Вот и теперь он смотрел на Евпатия из-под кустистых бровей надменно и горделиво, словно он не искусный ратник, а босоногий пятилетний мальчонка.

– Ну что, Евпатий, твое слово, – нетерпеливо напомнил князь. Теперь неизвестных всадников от стены отделяло каких-то сто саженей, и стрелки, задержав дыхание, следили за ними не моргая. Евпатий покашлял в рукавицу и отвечал скоро, но стараясь говорить тихо и учтиво. Кто его знает, сколько еще вокруг его недругов, о которых он не помнит?

– По доспеху, князь, такое не понять. Мало ли у кого такой – у половцев, например, да хоть у литовцев. Ты на коней лучше глянь. В Орде кони сплошь низкорослые да косматые, а эти, смотри, красавцы вороные, на таких впору Рюриковичам скакать. Да и в седле степняки не так сидят, те сидят словно к лошади приросшие, а эти, сразу видать, к долгой езде непривычны. Нет, князь, не мунгалы это.

Князь согласно кивнул и сделал лучникам знак, чтобы те опустили оружие. Воины с облегчением исполнили приказ, но по-прежнему не сводили глаз с пришельцев. Всадники, поднимая снежную пыль, беспрепятственно приблизились к самой стене. Они остановились перед рвом, и пока кони в нетерпении кружились и топтались на месте, один из незнакомцев отпустил богато украшенную серебром уздечку и снял скрывавший лицо шелом. Среди воинов на стене пробежал радостный ропот – всадник был совершенно не похож на кочевника. У него были русые волосы, густая борода, покрытая инеем от дыхания, а в светлых глазах сиял удалой блеск. Он рассмеялся, показывая белые крепкие зубы, и, поклонившись в седле, весело обратился к князю:

– Здравствуй, княже! Пустишь дорогих гостей на порог?

Юрий Игоревич облегченно выдохнул и еще раз взглянул на гостя, словно не веря своим глазам. Наконец, очнувшись, он поспешил вниз со стены, на ходу махнув ратникам рукой, приказав громким голосом, чтобы его было слышно за стеной:

– Ну что, окоченели?! Открыть ворота! Впустить князя Муромского! Живее! Живее!

Удельный князь муромский, Олег Юрьевич, был сыном Юрия Юрьевича – младшего из трех братьев-князей, что правили муромскими землями последние годы. Младшего по годам, но не по ратной славе. Ходил князь Юрий походами и на половцев, и на волжских булгар и сына своего, княжича Олега, везде с собой брал ратной науке учить. Был теперь Олег Юрьевич в муромских пределах первый мастер меча и первый удалец в сече, не пропали отцовская наука и слава великих князей, приходившихся ему дядями. Теперь, когда Олег въезжал в рязанские ворота, народ встречал богатыря в великой радости, приветствуя криками и бросая шапки в холодное серое небо. А он улыбался весело и все подмигивал рязанским девицам, которые, зная его славу, не спускали с княжича глаз.

Пока дружинники, согласно гикая, крутили тяжелый коловрат подъемного моста, князь подозвал к себе Евпатия и долго посмотрел на него своим пытливым взглядом голубых глаз, словно просвечивая все нутро. Наконец, закончив испытание, он нетерпеливо спросил своего дружинника, словно продолжая какой-то начатый разговор:

– Чего же молчишь, Евпат? Нешто до сих пор не надумал?

Тот, с трудом выдержав взгляд и не зная от смущения, что ответить, промямлил:

– Да это… Что же не надумать… Надумал…

Князь вмиг радостно оживился и, хлопнув воина по плечу, с надеждой спросил:

– Стало быть, пойдешь?

– Куда пойду? – поскреб бороду Евпатий.

– Да в воеводы! Что ты, опять память на радостях потерял? – нетерпеливо крикнул Юрий Игоревич. – Сколько уже талдычили, что Добромиру пора на покой, а тебе войско рязанское принимать!

Евпатий оторопел от такого предложения. Видать, много он еще не помнил. Он, нахмурившись, отвел взгляд и протянул:

– Аааа… В воеводы… Нет. Не надумал еще.

Юрий Игоревич еще пару мгновений пристально посмотрел на своего сотника, потом плюнул на снег и, с досады махнув рукой, ушел прочь, встречать муромского князя, который, окруженный радостной толпой, уже въезжал в городские ворота. На полдороге он обернулся и крикнул Евпатию:

– До завтра тебе даю сроку на раздумье! И помни: отказа не приму!

Дружинник посмотрел ему вслед, почесал под шапкой и, обернувшись, чуть не споткнулся об Каркуна, который давно уже стоял рядом, ожидая внимания.

– Тебе еще чего? – со зла прикрикнул Евпатий.

– Так это… Велишь ратников строить?

Каркун преданно смотрел своими разноцветными глазами, зябко переминаясь с ноги на ногу, и в ответ на недоуменный взгляд объяснил:

– Ты ж вечор хотел дружину учить строй держать и перестраиваться, как эллины да ромеи. Велел с утра десяток, которым Емеля командует, построить на зорьке…

– Ах да… Ближний бой…

Поморщился Евпатий.

– Давай, строй бойцов. И смотри, поживее!

Дружинники выстроились на утоптанном снегу площади, рядом торчали припорошенные снегом чучела в изрубленных доспехах и столбы, обмотанные коровьими шкурами для отработки силы и точности ударов, по бокам ежами топорщились соломенные мишени, утыканные стрелами. Сама площадка – большой квадрат земли рядом с княжьим двором – была обнесена забором наподобие клетки, чтобы во время ратной учебы не зашибить ненароком никого из праздного люда, который всякий раз собирался поглазеть, как тренируются дружинники. Евпатий медленно перечел бойцов, вглядываясь в лица и стараясь припомнить, кого как зовут. Насчитав только девятерых, он вопросительно глянул на Каркуна.

– Княжича нет. Изволил заспаться с молодой женой, – отчитался Каркун, преданно уставившись на сотника черным, дурным глазом. Ратники переглянулись, понимающе усмехаясь и перешучиваясь. Евпатий строго посмотрел на рослого безбородого детину, бывшего в десятке за старшего, видать, это и был Емеля. Емеля кивнул в ответ и рявкнул зычным голосом:

– Тихо!

Дружинники разом замолкли и подобрались, глядя прямо перед собой. Евпатий удовлетворенно покачал головой и негромко приказал:

– Ближний бой в малом строю.

Емеля тут же заревел, как медведь-шатун, подгоняя ратников:

– На чет-нечет разбились! Ближний бой в малом строю!

Дружинники торопливо разобрали деревянные мечи и палицы и принялись отрабатывать бой в строю: прикрывать товарищей щитом, бить дружно, а не вразнобой, и снова защищаться. Топали сапоги по затвердевшему снегу, гремели под ударами щиты и шеломы, словно бойцы исполняли грозный ратный танец. Евпатий смотрел, как ладно и стройно бьется десяток, и одобрительно покачивал головой. Все-таки на пользу им пошла его наука.

Внезапно крепкая пятерня хлопнула Евпатия по плечу. Тот вмиг обернулся, положив руку на рукоять меча и грозно глядя по сторонам. Позади него стоял молодой, богато одетый воин и довольно улыбался. Евпатий отпустил меч и спросил сурово.

– Ты кто таков?

Улыбка у молодца быстро сползла, сменившись на досадливую гримасу, а голубые глаза глянули с укором.

– Евпатий, братец, кончай! Опять, что ли?!

Евпатий лихорадочно вспоминал, где он уже видел сегодня это лицо. Эти же светло-русые волосы, эти же ясные глаза. Только вот лицо было старше. Князь Юрий! Стало быть, это…

– Доброго утречка, Феодор Юрьевич! Как спалось?

Уже успел подскочить ухмылявшийся до ушей Каркун. Евпатию стало неловко оттого, что он не признал княжича, и от этой неловкости он заговорил неприветливо:

– Отвечай, чего опоздал. Десяток должен вместе обучаться, все десять.

Молодец в ответ только всплеснул руками, указывая на Коловрата, дескать, смотрите, люди добрые, какая несправедливость творится.

– Отчего опоздал? Неужели забыл! Нечего сказать, хорош крестный!

– Чей крестный? – не понял Евпатий, от удивления заломив шапку на затылок.

– Да сына моего, Иванушки!

Федор шлепнул себя по лбу пятерней и принялся объяснять:

– Сегодня же крестины! А ты – крестным должен быть! Неужели и вправду забыл!? Эх! Постой, тебе ведь и самому готовиться надо!

Евпатий посмотрел на бойцов, которые стояли за деревянной решеткой в ожидании приказа. Княжич проследил его взгляд и продолжил, высоко подняв голову:

– А если ты так переживаешь, что я ратный урок пропущу, я тебе вот что скажу – не нужны мне все эти твои половецкие пляски с притопами и поучения, как драться в лад надо, тоже ни к чему. Не по-нашему это. На Руси, знаешь как говорят? Богатырь один раз бьет – четверых мнет! Давай уговор, выставляй своих четверых, пускай слаженно бьются, как эллины, как ромеи, как татары-нехристи, а уж я их по-русски на снежок положу! Только после в эту клетку ни ногой. Идет?

Евпатий медленно кивнул, неотрывно глядя Федору в глаза, и дал знак Емеле. Тот довольно осклабился в предвкушении потехи и немедля принялся строить четверку дружинников:

– Найдён! Мал! Снегирь! Вьюн! Круговой бой на малых палицах. Начали!

Названные ратники кинулись выбирать деревянные палицы и шестоперы, а Федор уже успел скинуть тулуп, оставшись в тонкой работы кольчуге поверх рубахи, и, весело гикнув, запрыгнул за решетку. Улыбаясь и поводя широкими плечами, княжич поднял с земли тяжелый длинный шест и, лихо размахнувшись, кинулся на дружинников, которые торопливо старались построиться спина к спине. Шест просвистал над самой землей, и двое ратников повалились на землю, как снопы. Оставшаяся на ногах пара бойцов ухватилась за шест с двух сторон, стараясь обезоружить противника, но княжич только весело оскалился, крякнул, наперев на шест широкой грудью, и сбил дружинников с ног, словно это были соломенные чучела. Свистая и помахивая шестом, словно ребенок палочкой, Федор отошел в сторонку и потешаясь смотрел, как воины пытаются встать с земли. Четверка дружинников недолго сквернословила, потирая ушибленные места, уже через пару мгновений суровые оклики и брань Емели помогли им построиться, сомкнув щиты сплошной стеной. Топая сапогами, они напирали на дерзкого противника, словно горный оползень. Федор только рассмеялся в ответ:

– Коловрат! Меня бабьими плясками не напугать! Смотрите, это я только щелчки раздал! Могу ведь и до кулаков дойти!

Он, рыкнув, взмахнул шестом и налетел на строй, но, встретив отпор, отскочил обратно. Попробовал обойти слева – не вышло. Зашел с правой стороны – но куда бы ни бил богатырь, всюду его встречали стена щитов и ответный удар палиц, метивших ударить по руке или разбить голову. Княжич, тяжело дыша, крутился вокруг дружинников, как волк вокруг загородки, но никого достать своим оружием не мог. Они же шаг за шагом теснили соперника в угол, прижимая его к решетке, где несподручно было махать длинным шестом. Федор пятился, защищаясь уже с трудом, пока, наконец, не пропустил удар, обрушившийся на правое плечо. Шест полетел на снег, и в следующий миг деревянная булава так хватила безоружного богатыря по уху, что он рухнул наземь, раскинув ноги. Под дружный хохот ратников княжич поднялся на ноги, помотал гудящей словно колокол головой и прислонился спиной к решетке.

– Ну как тебе наши пляски? Головушка не закружилась? – ехидно спросил Емеля, незаметно давая дружине знак остановиться.

– Да разве ты не видел, что я оскользнулся?! Иначе бы у них не вышло!

Федор, сам не свой от досады, напоказ принялся натягивать съехавший сапог. Но Каркун и тут умудрился влезть, над решеткой высунулось его лицо, сияющее от гордости, как медная деньга:

– Видали мы, как ты оскользнулся! Бык на бойне так оскальзывается! Так что приходи, свет наш Федор, завтра на зорьке с десятком строиться, да не опаздывай…

Княжич успел незаметно слепить крепкий, тяжелый снежок и теперь ловким броском сшиб Каркуна с забора, метя ему в черный, дурной глаз. Пока Каркун взывал к Евпатию о справедливости, Федор перемахнул наружу из площадки, подобрал тулуп с шапкой и, расталкивая зевак, отправился прочь. На полдороге он остановился и обернулся на Евпатия, собираясь что-то сказать, но, увидев, что его крестный брат силится сдержать смех, лишь махнул зажатой в кулаке шапкой и крикнул в сердцах:

– Да ну тебя!

Евпатий поглядел ему вслед с улыбкой на устах, припоминая про себя и Федора, и про их дружбу, и про жену его – красавицу Евпраксию, дочку никейского царя Иоанна Третьего (это лишь предположение автора, в летописях сказано: «Спустя немного лет князь Федор Юрьевич сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксии», царями же назывались только греческие императоры).

Глава четвертая

В чисто убранной светлице вкусно пахло едой. От натопленной изразцовой печи широкими волнами распространялось тепло. У стола напротив друг друга стояли Настасья и Лада. Болтая о пустяках, смеясь и напевая, они помогали кухарке готовить начинку пирогов.

Обе женщины были молодыми, статными, красивыми. Только совсем разными – будто луна и солнце. Настя тянулась вверх томной березкой. У нее были изящные руки, узкие плечи, тонкая талия, которая не раздалась даже после родов. Русые волосы спрятаны под повойником, как пристало замужней женщине, а голубые глаза смотрели внимательно и ласково. При взгляде на нее в душе наступал покой и умиротворение. Мужчины это очень хорошо чувствовали – пока Настя не вышла за молодого боярина Евпатия Львовича, многие засылали к ней сватов. Да и теперь на ладную молодуху заглядывались на улице.

Лада же статью и формами больше походила на цветущую липу. Все в ее фигуре было округлым и пышущим здоровьем. Про таких на Руси говорили «кровь с молоком». Очень светлые, почти белые волосы выдавали в ней северянку. А темно-серые глаза смотрели дерзко и с вызовом. Судьба Лады складывалась непросто, отчего и характер у нее был не сахар. Евпатий частенько посмеивался, что такую колючку никто замуж не возьмет, но девушка на это только фыркала. Заглядывались на нее многие, и она прекрасно это видела… только сердце белокурой северянки было уже занято.

Рядом на табуретке примостилась пятилетняя Ждана. Она увлеченно помогала – лепила из небольших кусочков теста разные смешные фигурки, от усердия перемазав мукой лицо и волосы. Мама обещала, что их тоже испекут и поставят на стол. Вот тятенька удивится, когда домой придет, – дочка стряпать научилась, совсем как взрослая.

Настя с улыбкой посмотрела на девочку:

– Какие красивые у тебя зверюшки выходят. Это кто? Котик?

– Это наш Снежок, – с гордостью ответила Ждана, приклеивая фигурке длинный хвост. Пушистый белый кот как раз спал у нее на коленях и при звуке своего имени дернул ушами.

– Похож. А это?

– Папин конь.

– А почему у него такой большой живот?

– Скоро жеребеночек родится.

– Конь жеребяток не приносит, это только лошадки могут.

– Почему?

– Потому что он мальчик.

– У мальчиков деток не бывает?

– Бывают, конечно, – Настя умоляюще глянула на Ладу, ища помощи.

– Только сначала мальчик должен вырасти, – вступила та, не прекращая месить тесто. – Найти себе пару по сердцу. И тогда уж избранница родит ему деток.

– А сам он не может? – допытывалась Ждана, недовольно глядя на вылепленного конька – столько трудов и все зря.

– Нет, милая, сам не может.

Девочка тяжело вздохнула и принялась переделывать «папиного коня», сердито бубня:

– На что тогда мальчики вообще нужны?

Тут из сеней, которые отделяли женскую половину дома от постельной, высунулась возмущенная физиономия, обрамленная непослушными русыми кудрями, совсем такими же, как у главы двора. Ваня был всего на год старше сестры, но, как и всякому шестилетнему, ему казалось, что пятилетняя Ждана – несмышленый ребенок. Сам же он, конечно, – умудренный опытом великовозрастный муж и знает все на свете. Ну, может, не все, но уж точно побольше, чем эта малявка.

Иоанн Евпатиевич опалил гневным взглядом хлопочущих у стола женщин и авторитетно заявил:

– Мальчики – будущие мужи! Опора и защита земли русской… А бабы только рожать горазды.

Последние слова он выпалил скороговоркой и с опаской глянул на мать.

– Ваня! – Настя строго посмотрела на сына и нахмурилась. – Ты где таких слов понабрался?

– А что?! Старый Михей говорил.

– Старый Михей уже сто лет как из ума выжил. Нечего его глупости повторять.

– И не глупости никакие, – буркнул Ваня, нетерпеливо глянул на дверь в сени и надулся как сыч. Только обидно ему было совсем не оттого, что мама отругала, а Жданка сидела и хихикала. Отец должен был вернуться к обеду, но за окном уже вечереет, а его все нет. Так и ужин пройдет, а там и спать пора. Нечестно!

Мальчик снова спрятался за занавеской, растянулся на полатях и уставился в потолок. Через пару минут по горнице разлился красивый голос Лады, к которому вскоре присоединились и Настя, и Ждана:

Зоря-зоряница по небу гуляла,

По небу гуляла, собирала звезды.

Звезды собирала во подол во алый,

Звезды собирала, в копанец ссыпала…

Песня отвлекла Ваню от тяжких дум, и, даже не заметив, он стал подпевать.

Ранний вечер подернулся сиреневатой дымкой. Открыв дверь в сени, Евпатий услышал пение из светлицы, аккуратно прикрыл дверь и, стараясь не шуметь, подошел к серебряному зеркалу. Собственное отражение все еще вызывало удивление. Вместо двенадцатилетнего мальчишки, которого он всякий раз ожидал увидеть, на Евпатия смотрел взрослый человек. Со знакомыми чертами, но тем не менее совсем чужой.

В сотый раз за сегодня воин притронулся к своей бороде, внимательно посмотрел в глаза отражению. Нет, подвоха не было, это и вправду его лицо, его русая короткая борода, его руки. Нужно просто привыкнуть.

Да и не это сейчас важно.

Из-за двери продолжала литься песня. Как же хорошо поют! Прямо на душе светлеет. Коловрат улыбнулся и вошел в горницу. Женщины его не заметили, а маленькая Ждана собралась уже было сорваться с места, но он приложил палец к губам и заговорщицки подмигнул. Дочка ответила радостной улыбкой.

Евпатий с преувеличенной осторожностью подошел к лавке, сел и снова встретился взглядом со смеющимися глазами Жданы. Девочка гладила свернувшегося на коленях кота и корчила смешные рожицы. Настя с Ладой продолжали петь.

Мужчина вздохнул и расстегнул ворот тулупа. Сзади за занавеской кто-то завозился на полатях, но Коловрат сделал вид, что ничего не слышит.

– Ррррр! Я вурдалак! Сейчас укушу! – крикнул Ваня, напрыгивая на отца сзади и хватая его за шею.

Песня оборвалась. Женщины обернулись, недоумевая, что стряслось, но, увидев хозяина дома, тут же заулыбались. Лицо молодой ключницы залила краска, но кроме Насти этого никто не заметил.

– Ой-ой-ой! Не кусай меня, вурдалак, – с притворным ужасом взмолился Евпатий, подхватывая сына и сажая к себе на колени. – Я принес подарок.

– Что за подарок?! Что за подарок?! – разом завопили Ваня и Ждана. Девочка вскочила, сбросив на пол недовольного Снежка, и подбежала поближе.

Коловрат поставил сына на ноги и полез за пазуху. Через секунду горница огласилась дружным детским визгом радости – на широкой мужской ладони сидел маленький ежик, настороженно сверкая глазками-бусинками.

– Чуть не раздавили! Вот… У крыльца был… Собаки, видно, нору разрыли. Пропадет ведь…

– Не пропадет, – Лада вытерла руки о полотенце и осторожно взяла зверька. На один короткий миг ее темно-серые глаза встретились с глазами Евпатия, и девушка покраснела еще сильнее. – Я ему сейчас молока налью.

Коловрат с благодарностью улыбнулся. Кто бы мог подумать, что запуганная девочка, которую он с дружиной княжича Федора отбил от новгородских ушкуйников, вырастет в такую завидную невесту? К нему уже приходили молодые удальцы просить дозволения посвататься к Ладе. Он разрешал, да сама девка нос воротила – никто ей был не люб. И какого принца дожидается? Всякий раз, как заходил разговор о женихах, Лада только густо краснела и убегала прочь. А в остальном – глядеть и радоваться.

Родителей своих девушка не помнила, где жила раньше – тоже. В памяти сохранились только смутные обрывки, по которым мало что можно было понять. Какой-то оживленный город. Дом, вроде как довольно богатый. Жемчужное ожерелье на шее матери… Может, и правда, она дочь знатных родителей, а может, все это примерещилось в горячке.

Приступы еще долго мучили Ладу и после того, как молодой десятник взял спасенную девочку к своему двору, – ушкуйники морили ее голодом, чтоб не буянила, подолгу воды не давали, держали в клетке, как дикого зверя. Вот горячка и прицепилась. Хорошо хоть почти не били – не хотели шкуру ценному товару попортить. И не насильничали. С них бы сталось, но у бусурман малолетняя русинка «чистой» стоит куда дороже. Не встреться им тогда ладья княжича на открытой воде, доживать бы Ладе век бесправной рабыней. Но Бог миловал. Выросла свободной, умелой, хозяйство ведет – Настя не нарадуется… Хотя жена ключницу недолюбливает. Скрывает, но со стороны видно. Однако обижать сироту себе не позволяет – грех это, да и повод какой?

Евпатий встретился с Настей глазами и заметил, как она сразу расслабилась, улыбнулась. Ох, женщины! Что ж вы из-за каждого пустяка мечетесь?

Между тем Ждана с Ваней не унимались, галдели и тянули руки к зверьку, который от страха свернулся в колючий колобок.

– Будете смотреть, как ежик молочко пьет? – спросила Лада и пошла к дверям, уводя за собой прыгающих от нетерпения детей.

Когда они остались одни и в светлице сделалось непривычно тихо, Коловрат встал с лавки и подошел к жене.

– Для тебя тоже подарок есть, – сказал он, вытаскивая из кармана деревянную свистульку.

Настасья с теплотой посмотрела на мужа, поднесла деревянную птичку ко рту и заиграла мелодию, от которой у Евпатия по спине побежали мурашки, – именно ее юная красавица насвистывала в зимнем лесу перед нападением мунгалов.

Чувства нахлынули горячей волной. Коловрат нежно провел пальцами по щеке жены, а она в ответ обняла его за талию и прижалась всем телом. Он обхватил ладонями ее лицо, приподнял, заглянул в глаза… и утонул в лазоревом омуте.

– Настя… Настенька…

Тонкие руки обвили его шею, и манящие губы оказались так близко, что сопротивляться было невозможно. Евпатий стал жарко целовать жену, с упоением вдыхая ее запах, а она прыскала смехом, когда он щекотал ей шею своей жесткой бородой.

– А про крестины не забыл ли кто? – крикнула из-за двери Лада, и волшебство момента рухнуло.

Настя мягко отстранилась от мужа и со вздохом сожаления произнесла:

– Нам и вправду уже пора.

– Ладно.

– Сейчас, только подарок твой уберу. А ты причешись, а то разлохматился весь.

– Слушаюсь, барыня-боярыня.

У входа висело на стене небольшое зеркальце, и Евпатий подошел к нему. Только расчесываться не стал, а проводил взглядом Настасью, которая открыла небольшой сундучок. На две трети он был заполнен одинаковыми деревянными свистульками.

Закрыв крышку, Настя обернулась к мужу. Они долго смотрели друг на друга и улыбались. Слова были не нужны. А сердца переполняло такое тепло и ликование, что впору было начать скакать, как давеча Ваня со Жданой вокруг ежика. Видимо, эта мысль посетила обоих, потому что сначала прыснула Настя, а за ней рассмеялся и Евпатий. Они стояли лицом к лицу и хохотали до слез, а весь остальной мир остался где-то далеко.

Только идиллия не длится долго. В горницу вошла Лада, недоуменно поулыбалась, глядя на смеющуюся парочку, и снова напомнила про крестины. Негоже заставлять себя ждать.

Церковь была празднично убрана, всюду пылали свечи, а народу собралось – не протолкнуться. В первом ряду у самой купели стояли родители малыша – княжич Федор с супругой Евпраксией. Рядом возвышался князь Юрий и муромский посол Ростислав, подле него Коловрат, Настя с детьми и давешний слуга Федора, который и сейчас бросал на Евпатия косые взгляды.

– Младенец-то, говорят, уж поститься начал – в постный день молока не вкушал! – шептали в толпе. – Святым человеком вырастет! Прославит Рязань подвигами духовными Иоанн Постник!

Батюшка в богатой ризе аккуратно держал княжьего внука, и его зычный голос эхом отражался от стен:

– Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь. Крещается раб Божий Иоанн, – священник взял младенца поуверенней и трижды окунул его в купель, приговаривая:

– … во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь. Ныне и присно и во веки веков, аминь.

Крестным отцом Евпатий выступал впервые, и когда батюшка повернулся и протянул малюсенького хнычущего сынишку Федора, десятник заволновался.

– И веруеши ли Ему?

– Верую Ему, яко Царю и Богу, – услышал Евпатий собственный голос, доносящийся будто со стороны.

– И поклонися Ему.

Перекрестившись, Коловрат поклонился алтарю и с облегчением передал младенца Евпраксии. Та посмотрела на него отрешенным взглядом и принялась вытирать свое чадо полотенцем из тонкого сукна. У женщины был точеный, будто высеченный из розового мрамора, профиль, а отблески свечей играли на гладкой коже, одаривая ее ярким румянцем. В этот миг, прижимая к своей груди младенца, Евпраксия показалась Коловрату сказочной красавицей, каких не бывает в реальном мире. Он вздрогнул и быстро отвернулся, уставившись перед собой невидящими глазами.

– Отдал бы ты его мне, – послышался сбоку басовитый шепот Ростислава, и краем глаза Евпатий заметил, как муромский гость кивает в его сторону.

Говорил он, само собой, князю, но явно хотел, чтобы и тот, о ком идет речь, его услышал:

– Тут он у тебя старший дружинник, а я его в Муроме воеводой сделаю.

Юрий нахмурился, пристально посмотрел на Ростислава, а затем и на Коловрата. Ответить, однако, рязанский правитель не успел – Евпраксия надела на малыша крестильную рубашку, и священник снова возвысил голос:

– Облачается раб Божий ранее Иоанн в ризу правды, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

За ним вступил хор, и для дальнейших разговоров возможности уже не осталось. Иконы смотрели на столпившихся в храме людей, и хотелось верить, что святые не обделят горожан своей благосклонностью.

«Нужно будет заказать сорокоуст за упокой души раба Божьего Ратмира, в крещении Петра», – внезапно подумал Евпатий и сам удивился подобной мысли. Праздник же кругом, чего ж ему погибший наставник вспомнился?

Чистые голоса хора плыли над головами прихожан, пахло ладаном и воском. Коловрат глубоко вздохнул и посмотрел на Федора. Надо о хорошем думать. Княжич его в крестные для своего сына позвал – чем не повод порадоваться? Улыбка получилась не совсем такой, какая подходила к случаю, но Федор Юрьевич тут же расплылся в ответ.

Глава пятая

Внезапно, из-за тяжелых, окованных золоченым орнаментом церковных дверей раздался шум. Кто-то бранился с гридями, стоявшими для порядка у входа, потом по каменному полу – тяжелые сапоги, и створка, украшенная изображением святого Георгия, разящего змия, с грозным коротким скрипом отворилась. Евпатий узнал вошедшего, и тревожное предчувствие, словно кончиком каленой стрелы, кольнуло его сердце.

В церковь ввалился молодой краснощекий ратник, бывший дозорным на южной башне. В первый миг он оробел, увидев Юрия и князя муромского и всю княжью семью, занятых таинством крещения, но страх, заставивший его бежать сюда бегом от самой стены, пересилил робость. Дозорный стянул с головы шапку и крикнул так, что эхо загудело в церковных сводах:

– Орда! Орда пришла, княже! На берегу Узы лагерем встают! Посольство отправили!

Не прошло и получаса, как Юрий Игоревич, великий князь рязанский, глядел с дозорной площадки на юг, сжимая и разжимая кулаки. Только что он говорил с дозорным, прискакавшим на взмыленном коне со стороны Дикого поля. Тот рассказал, что дальний разъезд видел несметное войско Орды, разбивавшее лагерь в тридцати верстах, на берегу реки Узы, и что степь вся была черна от коней и людей. Сейчас там, за рекой, возводили шатры в монгольском лагере, в наступающих сумерках курились дымы походных костров, варилась похлебка, рабы, погоняемые щелканьем нагаек, разгружали обоз.

Никогда еще русская земля не носила на себе такого войска, такой страшной, черной силы. Князь нахмурился от тяжелой думы и хватил кулаком по бревнам стены. Афанасий Прокшич, по прозванию Нездила, бывший при князе толмачом, глянул на него с опаской. Нездилу призвали как знатока половецких и татарских наречий, а главное, как человека сведущего в обычаях степняков, чтобы толмачить с послами или отвечать на вопросы, если таковые будут спрошены. Но послов было не видать, а сам Юрий Игоревич за все время так и не вымолвил ни слова. Отчаявшись прочитать что-нибудь в посуровевшем лице князя, толмач тихо вздохнул и вновь уставился за стену. Наконец он не выдержал тишины и проговорил своим красивым певучим голосом, успокаивая то ли князя, то ли самого себя:

– Что-то посольства все нет… Может, все-таки стороной пройдут? Вдруг они на мордву шли? Али на булгар?

Юрий пристально глянул на него в ответ, недобро хохотнул и, прищурив глаза, ответил:

– Конечно! Просто мимо шли, глядь – у князя рязанского крестины, надобно гостинчик привезти! Нет давно ни мордвы, ни булгар…

И в сердцах плюнув в бойницу, принялся расхаживать по площадке, пока снизу не послышались шаги и знакомые голоса. Князь с облегчением всплеснул руками, мол, наконец-то! Евпатий, Федор и Олег Муромский поднимались к нему, на ходу подпоясываясь мечами и тревожно переговариваясь. Поднявшись наверх, все трое молча встали вдоль стены, силясь разглядеть что-нибудь вдали. Никто не знал, что ждать от этого посольства, знали одно – хорошего ждать не приходится. В тишине было слышно, как за стеной, в Рязани, громко и уныло бил колокол, народ в смятении носился по улицам, пряча добро и стараясь спрятаться самим.

Наконец, когда от тревожного ожидания уже не было сил, вдалеке показался небольшой отряд всадников и двинулся по направлению к стене. Все подались вперед, пристально вглядываясь сквозь наступавшие сумерки.

– Знаменосец. С ним еще трое, все богато одеты. Посольство, братцы! – разглядел муромский князь. Нездила поторопил призадумавшегося Юрия:

– Ворота открывать надобно. Встречу для послов готовить, хоромы, угощения.

Но князь только покачал головой.

– Не надобно, чтобы враг за воротами шастал, вынюхивал да высматривал, как оборона устроена. Нет. Я им навстречу поеду. В поле лишних ушей нету. Федор! Со мной поедешь. И ты, Афанасий Прокшич. Толмач мне хороший нужен, чтобы какой ошибки не вышло.

Нездила со вздохом согласился и сказал:

– Беречься тебе нужно, князь. А что, если они худое задумали? Темно уже, лучники со стен помочь не смогут.

Юрий нахмурился и поискал глазами Евпатия.

– Коловрат! Понесешь стяг. Случись какая измена – на вас с Федором вся надежда. Седлать коней!

Два отряда съехались в поле, в трехстах саженях от стены. Ордынцы сбавили шаг лошадей, надменно рассматривая русичей, приближавшихся скорой рысью.

Среди монгольских послов выделялся рослый воин, багатур, в богатых, искусно сделанных доспехах. Рядом с ним ехал худой старик в голубом шелковом халате, сидевший в седле так прямо, словно проглотил аршин.

На третьей лошади, как показалось Евпатию, ехал то ли ребенок, замотанный в шкуры, то ли вовсе какая-то нечисть. Но когда они оказались ближе, стало видно, что третьим послом была старуха-шаманка, древняя, как вековое дерево, сухая и скрюченная. Но черные глаза блистали из-под мохнатой шапки грозно и зловеще, а беззубый рот кривился в глумливой усмешке. Евпатий вздрогнул и тайком осенил себя крестным знамением, но в тот миг сердце его замерло, словно холодный ветер задул ему под доспех. Он увидал зеленую искру на мочке уха у багатура. Изумрудная серьга! И это лицо, словно злая темная маска, теперь оно иссечено шрамами, отметинами сотни битв, но он узнал его легко, по самодовольному, безжалостному выражению. Вмиг белый вихрь воспоминаний закружил княжьего сотника. Он разом вспомнил все – и запах снега, смешанного с кровью, и стоны погибающих друзей, и это же монгольское безжалостное лицо-маску, только гораздо более молодое, и свист аркана, затягивавшегося вокруг горла.

Евпатий сглотнул и потянулся к шее, чтобы ослабить невидимую другим удавку, и рязанский стяг в его руках пошатнулся. Юрий глянул недовольно, мол, что там еще? Федор скоро приблизился к другу и тихо окликнул:

– Евпат! Что ты?

Евпатий, очнувшись, сжал крепче древко стяга, в глазах его закипал пламень. Теперь и татарский воин узнал своего давнего соперника, и лицо его показало единственное известное ему выражение – жестокую усмешку.

Тем временем два посольства уже стояли друг против друга. Два стяга развевались на холодном ветру, и кони с двух сторон переступали ногами, чувствуя напряжение седоков. Наконец, мурза провел рукой по усам и начал говорить сухим скрипучим голосом, словно нараспев, при этом неотрывно глядя в глаза Юрию. Князь в сомнении покосился на толмача, но Нездила был уже тут как тут, переводя слова мурзы и прыгая суетливым взглядом с одного отряда на другой:

– Сын великого Джучи, внук Чингисхана, отца мунгал и Потрясателя Вселенной, покоритель булгар и кипчаков и еще тьмы тем народов, завоеватель земель, великий хан Бату через меня свою волю вещает.

Федор, не выдержав, хохотнул от важности речей тощего старика, но князь коротко глянул на него, и тот вмиг затих. Нездила, сглотнув, продолжил переводить:

– Великий хан повелевает урусскому коназу Гюрге покориться и положить своему новому хозяину дань должную. Десятую часть от всего. Десятину от земель и от людей, и от князей, и от доспеха, и от оружия, и от коней, и от всего, что имеете. Тогда даст урусам жизнь. Великий хан, покорив булгар волжских и князей половецких, ныне пирует, встав лагерем на реке Узе. Там он ждет от князя послов с решением. И пусть пред ответом вспомнит князь, что владения Бату простираются от моря до моря, что воинов у него по числу, как песчинок в пустыне, и что милость его к склонившим перед ним колени велика.

Мурза умолк, переводя дыхание, и полез за пазуху. Усмехаясь беззубым ртом, он передал Нездиле три серебряные таблички с уйгурскими письменами и печатью Батыя и жестом велел раздать витязям. Федор покрутил табличку так и эдак, брезгливо морщась от вида языческих букв. Толмач вполголоса объяснил:

– Это пайцзы, ханская грамота, большая честь. С такой грамотой ты почетный гость у Батыя.

Старик добавил еще что-то, скрипуче расхохотался и самодовольно уставился на Юрия.

– Это чтобы вас никто не тронул, когда повезете дары для хана, – перевел Афанасий. Повисло тяжелое молчание, прерываемое только всхрапыванием коней и глухим бормотанием шаманки, перебиравшей свои амулеты. Федор, распираемый гневом, глядел на отца, с трудом удерживаясь, чтобы не схватиться за оружие и не отрубить десятую часть от этого наглого старика, пропахшего конским навозом. Евпатий так и не смог отвести взор от своего старого недруга.

Только Нездила ждал ответа, с надеждой взирая на Юрия. Великий князь рязанский направил свой светлый пытливый взгляд сначала на мурзу, потом на дальние огни костров у него за плечом, потом назад, на рязанские стены, откуда, он знал, глядели сейчас сотни ратников с тревогой и надеждой. Наконец, он жестом подозвал толмача подъехать поближе и негромко передал ему ответ. Афанасий Прокшич враз побледнел, а его красивое приветливое лицо приняло выражение большого испуга. Однако вскоре он сумел вернуть своему голосу твердость и громко перевел слова князя для татарских послов:

– Русский князь молвит, что когда нас не будет, тогда и все ваше будет.

Мурза выслушал эти слова, и глаза его разгорелись гневом, как два угля, но посольство русичей уже поворотило коней назад к Рязани. Только Федор обернулся, чтобы показать степнякам белозубую насмешливую улыбку. Воины проскакали уже десяток саженей, когда мурза крикнул им вслед на ломаном русском:

– Великий хан Бату ждет ответ в лагере. Великий хан не будет долго ждать, пока ты одумаешься, глупый коназ! Но поторопись, пока наши багатуры не разодрали тебя своими бешеными конями!

Старуха-колдунья тоже выкрикивала что-то на наречии степняков и бешено смеялась, не то выла, не то плакала, гремя амулетами и поднимая скрюченные руки в темное небо. Юрий, поравнявшись с Нездилой, спросил у него:

– Афанасий, чего это старая ведьма скрипела, как кривая калитка?

Толмач долго посмотрел на князя с тревогой во взгляде и ответил:

– Она кричала, что мы все умрем.

Юрий Игоревич ничего не сказал в ответ, только крепче сжал поводья и пустил коня вскачь.

В хоромах князя Юрия, в большой гриднице, где обычно принимали знатных гостей и потчевали дружину, за широким столом собрались мужи рязанские на совет. И сам князь, и племянники его, и муромский князь, и сотники княжеские думали думу тревожную.

Ни улыбки не было в гриднице, ни шутки, ни праздного словца. Речь держал Афанасий Нездила, так как служил он при дворе черниговского князя Михаила толмачом и в повадках и обычаях ордынских хорошо понимал. Был Нездила ростом высок, хорош собой, волос длинный, черный с рыжинкой. Обучался он в самом Царьграде, знал и по-гречески, и по-латыни, и на гуслях играть умел изрядно. Потому когда после свадьбы он перебрался из Чернигова вслед за Евпраксией, молодой женой княжича Федора, вместе с челядью и всем своим домом, все при дворе рязанского князя были рады, и был он всем люб. Вот и теперь Юрий слушал его певучую речь с большим вниманием, покачивая головой.

– Я, князь, в ратном деле не советчик, но как человек, с ордынскими порядками знакомый, так скажу, – опершись на резную спинку стула, начал толмач. – Орда золото любит даже больше, чем кровь людскую проливать.

– Продолжай, Афанасий, – кивнул князь, жестом остановив Федора, который хотел Нездилу перебить.

– Нельзя нам, княже, с ордой биться. Сильны наши воины рязанские, но мунгалская сила несметная, рать великая. Зазря животы положим и город погубим.

– И что же скажешь нам делать? – спросил князь, прерывая поднявшийся ропот.

– Надобно к Батыю послов отправлять, с дарами и речами ласковыми. А самим дань готовить. Тем спасемся и город сохраним. Ведь лучше десятую часть потерять, чем со всем распрощаться да еще и голову сложить…

– И честь потерять?! – не выдержал Федор, вскочив с места, и, ударяя могучим кулаком по столу, горячась продолжил:

– Я одно знаю: когда волк в овчарню повадился, пока всех овец не перетаскает – не отстанет, только если убьют его. Вот и нам надобно нехристей бить, пока нас по кускам не разорвали.

Олег Муромский, известный ратными подвигами, горячо встал за Федора:

– Чую, князь, лихо татарове задумали. С данью или без дани, все одно – битвы не избежать. Не лучше ли со славой и честью на бранное поле выйти?

– Но как биться? Ведь мало нас! – поморщился Юрий. – Сторожи донесли, их там многие тьмы, ажник со счету сбились!

– Пусть мало, зато каждый рязанец десятерых стоит! – возвысил голос Федор, ударяя себя в грудь, но его отец только покачал головой:

– Так-то оно так, но нельзя нам без подмоги. Надобно гонцов отправлять в другие земли.

Юрий обвел взглядом гридницу, заглядывая всем в глаза.

– Ты, Романе, отправляйся во Владимир, ко двору князя Георгия Всеволодовича, ратной помощи просить. Ты же, Ингварь, – обратился он ко второму своему племяннику, – спеши в Чернигов, к князю Михаилу. С тобой, пожалуй, и Евпатия отправлю. Он и охраной тебе будет, и в переговорах подмогой. Батюшка его, Лев Романович, с черниговцами против татар на Калке бился и буйну голову сложил – должны они за доброе отплатить.

Княжичи поклонились и переглянулись друг с другом. Дело им дали важное и почетное, а все же тяжко было оставлять Рязань в такой темный час. Юрий тем временем перевел взгляд на Нездилу.

– А ты, Афанасий Прокшич, как и хотел, собирай дары богатые и отправляйся в стан к Батыю. Делай что хочешь, торгуйся, речи любезные говори да хоть на гуслях им играй! Главное, время протяни, хоть пару дней, пока мы рать соберем да подмога от князей прибудет.

Нездила разом побледнел лицом и скороговоркой отвечал:

– Так нельзя же мне одному, я не княжеских кровей, хан небось и слушать-то меня не станет… Да и ждет он тебя, княже…

Олег Муромский перебил его:

– Никак нельзя Юрию Игоревичу сейчас Рязань оставлять. В городе неспокойно, люди в страхе великом пребывают. Да и кто рать готовить будет? Нет, нельзя так.

Юрий, коротко подумав, согласился:

– Верно молвишь, Олег. Федор! Ты вместо меня с Афанасием поедешь, ты мой сын, ты один заместо меня можешь с Батыем речь держать, а Нездила будет толмачить и совет тебе давать.

Федор встал, посмотрел отцу в глаза и низко поклонился, благодаря за оказанную честь.

Когда сыскали Евпатия, занятого боевыми перемещениями со своим отрядом, и передали, что князь его зовет, был уже глубокий вечер. Тяжкая, неотвязная дума терзала его после встречи с давним врагом, воспоминания ворошились в голове, как угли в костре, все черные воспоминания, жгущие изнутри. Он скакал через объятый страхом город, где повсюду люди, кто как мог, готовились к беде. То и дело навстречу попадались вооруженные ратники, из всякой избы слышались тревожный разговор и плач.

Когда Евпатий достиг терема, палаты уже опустели, и он нашел князя в постельных покоях, играющим с внуком. Евпраксия и его Настенька сидели рядом на лавке и о чем-то шептались, а великий князь Рязанский катал своего наследника на спине, играя в коняшки, и приговаривал веселым голосом:

По ровненькой дорожке,

По ровненькой дорожке,

По кочкам, по кочкам,

По ухабам, по ухабам,

Бултых в яму!

Маленький Ваня заливался от смеха, а Евпраксия, невесело улыбаясь, косилась на сына.

Увидав боярина, Юрий переменился в лице. Он, гикнув, подкинул Ванюшу в воздух и спешно передал его матери, сделав той знак уходить, и ласково прибавил:

– Ну давай, Ванюшка, к мамке. Пора и баиньки, завтра до свету в Красный поедете, там вам покойнее будет.

Евпраксия с ребенком на руках, выходя из покоев, столкнулась в дверях с Нездилой, который проводил ее жадным взглядом и, просунув голову внутрь, вопросительно посмотрел на князя.

– Позже, Афанасий Прокшич, позже!

Отмахнулся от него Юрий, и толмач, с готовностью кивнув, тихо затворил дверь.

– И ты, Настасья Родионовна, пойди пока в сени, нам с твоим мужем потолковать надобно.

Настя неохотно пошла к дверям, и князь, не дожидаясь, обратился к Евпатию:

– Вот, что. Собирай дружинников, выбери десяток самых удалых. Поедешь с Ингварем в Чернигов, у князя Михаила Всеволодовича подмоги просить. Ты и речь держать умеешь, и охраной молодому княжичу будешь. В степи теперь неспокойно. Седлай сей же час, не мешкай.

Евпатий удивленно поглядел на князя:

– А кто же к Батыю посольством поедет?

– Федор и Нездила. Сейчас дары для Хана собирают.

Мунгалский воин с изумрудной серьгой и жестокой усмешкой на темном лице немедля встал у Евпатия перед глазами. А еще пришла тоскливая мысль, что горячий и лихой Федор поедет на такое опасное дело без него. Кто же остудит его пыл? Кто убережет? Нет, нельзя его одного отпускать.

– Лучше отправь меня к Батыю, княже! Больно горяч Федор, много воли на себя берет, а кроме меня с ним никто не сладит.

Князь поскреб бороду.

Настасья охнула и уже в дверях оборотилась на Юрия с испуганными глазами.

– Да нельзя ему ехать!

– А что так? – опешил князь.

Настасья замялась, посмотрела на мужа, который стоял, глядя в пол. И через силу отвечала:

– Недуг у него. Иной раз проснется, и не помнит ничего, не знает кто он, никого не узнает. Каждый раз помогать вспомнить приходится, иначе буйный становится, может беды наделать.

Юрий замолчал и внимательно поглядел на Евпатия, как бы прикидывая что-то в уме. Потом вздохнул и, не оборачиваясь, сказал строго:

– Ты ступай, Настасья, ступай. Евпраксии помоги в дорогу собраться, а мы поговорим.

Та поклонилась и, понуро склонив голову, вышла за дверь. Юрий убедился в этот раз, что она ушла, и спросил:

– Ну так что? Поедешь с Ингварем?

Евпатий с трудом поднял на Юрия пылающий взгляд и отвечал:

– Надобно мне к Батыю. Недруга своего давнего я повстречал, нет мне покоя, пока он землю нашу топчет, пока голову свою поганую на плечах носит. Тут мне недуг мой яростный помехой не будет. Прошу, отправь меня с Федором.

Юрий нахмурился и принялся расхаживать по покоям, заложив руки за спину:

– Мне в посольстве, что к Батыю отправляю, не ярость нужна и не бешенство, а холодная голова. Переговоры вести, время выиграть, пока подмога придет. Ты же туда мстить собрался ехать. Видал я, как вы с тем нехристем друг на друга смотрели. Так ты рязанской земле добра не сделаешь. Что до того, что Федор горяч, так я затем с ним Нездилу и отправляю. Он хоть и привык все золотом мерять, зато расчет имеет и обхождение, а это в таком деле важно. Так что езжай в Чернигов, нечего тут говорить.

Евпатий все стоял, словно прикованный к месту, и тяжело дышал, глядя перед собой. Юрий подошел и, положив ему руку на плечо, молвил уже более ласково:

– Собирайся, Коловрат, езжай. Дорога долгая впереди. Ингварь уже ждет тебя.

И князь, погруженный в свою думу, вышел из покоев, оставив Евпатия одного.

Глава шестая

Евпатий и княжич Ингварь с малой дружиной гнали как могли, меняли коней и снова мчали, взбивая снег. Через широкие поля с мерзлой травой, по узким просекам через дремучие леса, по речушкам, ломая тонкий лед, через мирные веси и заимки, где уютно курились над трубами сизые дымки, и никто не знал еще о страшной вести, которую несли гонцы.

Всадники ехали молча, глядя только вперед, и старались не оборачиваться, слишком сильно сжимала сердце тревога, слишком много дорогого было оставлено позади. Только сильнее склонялись витязи к холкам коней, только щурили глаза от холодного ветра, но никогда не спускали взгляда со своей далекой цели. Там, еще за много верст впереди, ждал их град Чернигов. Кони, чувствуя нетерпение седоков, косили глаза и храпели, выдыхая облака пара. Иногда они, не снимая пропахшей лошадиным потом одежды, прерывались на короткий сон, глубокий и тяжелый.

Короткие промозглые дни сменялись беспросветными ночами и уже слились в сплошную череду, когда попавшийся им пограничный разъезд черниговской дружины, встретив рязанских гонцов с удивлением и беспокойством, рассказал, что до города осталось меньше полудня пути. Евпатий коротко кивнул и наддал пятками своему коню, нужно было успеть к черниговскому князю до темноты.

Солнце уже краснело, клонясь к закату, когда десяток изможденных всадников на загнанных конях миновал бескрайний болотистый лес, окружавший город, и подъехал к воротам Чернигова. Увидав большой и людный город, высокие колокольни, крепкие стены, купцов, ратников, мужчин, женщин, детей, сытых и здоровых, рязанские послы приободрились и переглядывались с надеждой.

В таком городе дружина числом большая, сильная, щиты крепкие, стрелы острые, не оставят они соседа в беде, забудут былые ссоры перед общим страшным врагом. Так думали, всяк сам по себе, приезжие гонцы. Вот уже скачут они по широким шумным улицам, вот показался высокий резной терем Михаила Всеволодовича, князя могущественного и богатого. У ворот два рослых гридя в длиннорукавных кольчугах с блестящими пластинами на груди сдвинули секиры перед пришельцами. Евпатий, рыкнув как медведь, от гнева и нетерпения, собрался было отбросить в сторону тех, кто чинил ему помеху на пути, но Ингварь, положив ему руку на плечо, не дал, коротко сказав своим негромким голосом:

– Не надобно.

Евпатий, сопя и насилу сдерживаясь, уступил князю, сделав шаг в сторону. Ингварь же обратился смиренно к заполнившим двор княжьим дружинникам:

– Передайте князю Михаилу Всеволодовичу, что к нему с вестями неотложными – из Рязани посольство. Ингварь, сын Ингваря Игоревича, великого князя Рязанского племянник. И с ним боярин Евпатий Львович.

Евпатий переминался с ноги на ногу у него за спиной, но все же не выдержал и крикнул вслед уходящему на доклад дружиннику:

– Скажи ему, что Батый под Рязанью стоит, с великой ратью! Медлить нельзя!

Среди воинов пронесся тревожный ропот. Ярость, вперемешку со страхом, отразилась на лицах ратников, что были постарше. Все разом расступились перед рязанцами и пустили их на двор. Челядь торопливо увела под уздцы трясущихся, дурных после недельной скачки коней. Те ступали покорно, ожидая корм и отдых. Все взоры обернулись на дверь покоев.

Ждать пришлось недолго, через несколько минут двери отворились, но вместо строгой фигуры в княжеском облачении к ним вышел статный боярин и пригласил гостей в просторные сени, предлагая умыться, поесть и отдохнуть с дороги. Князь-де занят зело, спешность дела понимает, но просит подождать.

Евпатий сперва взбесился от такого ответа. Не для того он сюда гнал через холод и грязь, чтобы черниговского квасу на лавке попить. Как только он закрывал глаза, образ Насти и детей мгновенно вставал перед ним, заставляя сердце сжиматься от бессильной тоски. Он должен вернуться, и как можно скорее, чтобы защитить их. И не один, а заключив союз. Без помощи многочисленной и умелой черниговской рати победить Батыя будет нелегко. И главное, быстрее, природное чутье подсказывало беду. Ну чего же медлит князь?! Все думалось ему. Но после, видя, что его дружинники, услышав про яства, накрытые в покоях, словно заколдованные проходят в дверь, а с ними следом и Ингварь, Евпатий, бранясь от досады, пошел со всеми.

Лишь выпив квасу, в гневе мерял он шагами покои, как портняжный аршин.

– Почему князь Михаил послов лично не принял? Почему князей и воевод на совет не созвал? Что за дела у тебя такие, что важней Батыева войска? Верно я говорю, Ингварь?

Ингварь невозмутимо сидел за столом и поглаживал бороду, нащупывая глубокий шрам на подбородке, след половецкой сабли. На месте шрама среди русой бороды выросла седая прядь, памятная примета. Он задумчиво выслушал Коловрата, согласно кивая головой, и рассудительно ответил:

– Верно. Если хочешь Рязань без помощи оставить. А если добра для нашего дела хочешь, тогда успокой свою ярость и смирись. Князь Михаил умен и хитер, но прежде всего горд. С ним напролом лезть нельзя – только осерчает. Велел ждать – нужно ждать. Лучше уж завтра с победой домой поехать, чем сегодня с пустыми руками.

Но Евпатий не слушал его. Его клонило в сон, перед глазами вновь хороводом пускались картины: Настя с детьми, топот коренастых степных коней, Каркун со своим дурным глазом, изумрудная серьга в ухе оскалившегося татарина… И Евпатий с резким вздохом очнулся от минутного забытья. Ингварь, склонившись, тряс его за плечо:

– Коловрат! Вставай! Князь на встречу зовет.

Через небольшое время Евпатий, натерев лицо снегом, входил вслед за Ингварем в широкие и высокие светлые палаты, где их ждал Михаил Всеволодович. В палатах не было ни уездных князей, ни сотников, никаких признаков затевающегося военного совета. Сам князь, склонившись над разложенными на столе грамотами, негромко беседовал с боярами. Увидав рязанских послов, он улыбнулся, изогнув, словно с насмешкой, черную бровь:

– Здравствуй Ингварь Ингваревич, здравствуй и ты, Евпатий Львович. Ну, рассказывайте, за каким делом пожаловали?

Ингварь хотел ответить, но Евпатий с жаром перебил его:

– А то ты не знаешь! Батый топчет землю рязанскую, надобно воевод созывать, а ты недоимки в казне считаешь?!

Михаил, нисколько не смутившись и не обидевшись, жестом отослал бояр и отвечал удивленно:

– О чем же мне еще заботиться, как не о казне? Это дело первое. Казна – это высокие стены, острые мечи, добрые кони, могучая дружина. Как же по-иному? А что до войска татарского, так про это мне и без вашего посольства известно. Нешто и вам непонятно было, когда Батый волжских булгар разбил, куда он дальше рать свою поведет? Или на авось надеялись?

Евпатий открыл было рот, но в этот раз Ингварь ответил вместо него:

– Великий князь рязанский, Юрий Игоревич, велел тебе кланяться.

Михаил Всеволодович кивнул в ответ на поклон, усмехаясь недобро:

– Неужто просьба какая? А то я что-то не видал давно рязанских послов с поклонами.

Ингварь отвечал спокойно и с достоинством, не замечая издевки.

– Пришла беда великая на рязанскую землю. Поганые полчища язычников, рать Батыги-сыроядца. Чтобы защитить города русские, князь Юрий рязанский и князья пронские и муромские просят тебя забыть старые вражды и усобицы и единой ратью против лютого врага выступить, сим защитить земли и людей крещеных от супостата.

Черниговский князь слушал эту речь, и все больше гнева и презрения разгоралось на его бледном благородном лице. Какое-то время он молчал, испытывая взглядом то Ингваря, то Евпатия. Наконец, сдерживая гнев в голосе, он вымолвил:

– Значит, когда беда у ворот, можно усобицы и забыть. Так, выходит? А когда на мунгалов шли походом, чтоб на реке Калке биться, не были рязанские князья так любезны. Отвечали гордо на Киевском совете, что у Рязани свой интерес, что не пойдут рязанцы и рати не пошлют. Где же теперь ваша гордость?

Евпатий ударил себя в грудь кулаком и с яростной мольбой обратился к Михаилу Всеволодовичу:

– Пойми ты, князь! Скоро сеча будет великая, и рязанская дружина не за себя стоять будет – за всю Русь. Если не выступим сейчас всем миром, передавит нас Батый по одному.

– Вот как! А где же были храбрые рязанцы, за всю Русь стоящие, когда дружины черниговские, киевские и галицкие от татарских стрел гибли? Калачи ели за высокими стенами? А? А где был князь Юрий Игоревич и отец твой, Ингварь, когда Субудай на телах наших отцов и братьев себе пир устраивал? Где вы были с вашими мудрыми речами, когда на совете говорили, что нужно гадину в зародыше истребить, на чужой земле, пока она к нам на порог, поганая, не приползла?!

Михаил, с огнем во взгляде, несколько раз ударил кулаком в ладонь, словно уничтожая невидимого змееныша, и, тяжело дыша, глядел на послов.

Евпатий стоял, сжимая зубы, ярость горячими волнами охватывала его с каждым ударом сердца, огонь внутри разгорался все сильней, раздуваемый невидимыми мехами. Ингварь же смотрел на черниговца с мольбой и укором, все еще надеясь вразумить его:

– Мы скорбим по князьям, что на Калке татары побили. Только то поход был за псов половецких, которые вас на поле брани и предали. А мы тебя зовем в поход спасти жизни христианские. Ужели ты, мне известно, человек во Христа верующий, не пойдешь за веру свою, супротив язычника поганого, поругателя святой веры – Батыя?

Михаил Всеволодович уже вернул себе спокойствие и ответствовал с прежней издевкой:

– Это каких-таких христиан в Рязани спасать надобно? Тех, которые своих братьев, как гусей на празднике, режут?

Ингварь сжал губы, так, что они побелели. Намекал ему черниговский князь на давнюю резню на съезде рязанцев в Исадах, когда Глеб Владимирович, удельный князь рязанский, обманом заманил и умертвил шестерых своих братьев. Лишь отцу Ингваря удалось Божьим промыслом избежать ловушки и потом, победив братоубийцу в ратном бою, получить великое княжество.

– Зря ты, Михаил Всеволодович, не все рязанцы таковы. – Евпатий смотрел исподлобья, пылающими, словно угли, глазами. – Мой отец, воевода Лев Романыч, был не таков. И с тобой на Калку мунгалов бить пошел. И голову свою там за землю Русскую сложил. Или не помнишь, князь?

Михаил смерил Коловрата взглядом. И верно. Как он мог не узнать этот яростный взор, эти удалые повадки. Хорошо помнил он его отца, Льва Романыча, и последний раз, когда его видал. Было это во время битвы на Калке.

Половцы бежали с поля боя, внося сумятицу в русские полки, а следом грянула монгольская конница. Все перемешались, и началась смертельная давка, такая, что вздохнуть было нельзя, не то что мечом ударить. Рязанский воевода, рубившийся двумя мечами рядом с Михаилом, оказался прижат к здоровенному татарскому мурзе, с которым бился прежде. Басурман рычал, стараясь сдавить волосатой ручищей горло русича, но Лев Романыч изловчился и всадил ему между пластин панциря засапожный нож. И в глазах у него была та же бешеная ярость, что сейчас у его сына. Потом Михаила уволокла с собой река отступавших воинов, и воеводу он больше не видал. Но запомнил навсегда.

Князь, не в силах выдержать взгляд Коловрата, отвел глаза и сказал:

– Хорошо же. В добрую память об отце твоем дам вам в подмогу лучшую свою сотню из старшей дружины. Это честная мена за его помощь. Князю же, Юрию Игоревичу, передайте, что Михаил Всеволодович войска не даст. Довольно уже черниговским ратникам свои кости в чужой земле оставлять.

Евпатий слушал это известие, и красная пелена застила его взор. Значит, все напрасно. Напрасно Настю одну оставлял, напрасно с Федором не поехал, напрасно коней гнал до Чернигова. Не будет помощи. Крупная дрожь стала вдруг бить его, а дыхание сделалось тяжким и страшным, как у дикого быка. Михаил Всеволодович в опаске невольно сделал шаг назад, а Ингварь удивленно покосился на товарища. Глаза Коловрата смотрели мимо, словно видели что-то ужасное и другим недоступное. Он указал дрожащим перстом вперед и вымолвил страшным от боли голосом:

– На чужой земле не хотите кости оставлять, так в своей схороните. Вижу я, что и град ты свой не сбережешь, и дружину потеряешь. А сам ты, князь, грех свой искупишь только смертию лютой, от меча языческого. И стать тебе святым мучеником за веру христианскую. Так вижу…

Покрасневшие, налившиеся кровью глаза Евпатия внезапно закатились, и он рухнул навзничь на пол белокаменной княжеской палаты.

Глава седьмая

Земля, раскинувшаяся от Рязанских стен до татарского стана, будто вымерла. Ни травинка не шелохнется, ни листочек. Даже птиц не видно, попрятались, напугавшись невесть чего. И словно бы идет жизнь своим чередом, только повисла над лесом и степью плита гранитная, неподъемная – вместо неба. Вот-вот упадет. Лишь мелкий ноябрьский снежок сыплет, укрывает землю тонким саваном. Знает природа, что нависла над русской землей великая беда. Хлопает черными крыльями ордынское воронье, разевает железные ненасытные клювы, учуяв добычу, высматривает недобрым глазом, чем бы поживиться.

Гурт из всадников, лошадей и обозов растянулся в длинную широкую цепь. Посольство везло Батыю подарки – самое дорогое и лучшее, что нашлось в княжеских сокровищницах и конюшнях. Оставалось надеяться, что Афанасий Прокшич Нездила прав, и мунгалы падки на богатства. Ну а кони… Таких сказочных красавцев не постыдился бы иметь в своем табуне и сам великий хан Чагониз.

Федор ехал во главе посольства молчаливый и хмурый. Богатый наряд, который заставил его надеть Нездила, словно цепями, сковывал движения. Поначалу княжич наотрез отказывался одеваться в меха и парчу, но толмач прицепился, как пиявка, и все уговаривал, мол, перед ханом надо предстать в роскоши, дабы не усомнился он, что говорит с рязанским правителем. Для мунгалов злато-каменья – признак власти, богатства и положения. Они даже с самим царьградским басилевсом говорить не станут, ежели тот не при параде будет. Дикари, что с них возьмешь? В конце концов, княжич сдался и теперь казался себе заморской павлин-птицей, которую, как и другой скарб, везут в подарок Бату-хану.

Впрочем, такие мысли только добавляли горечи мрачному настроению Федора. Он был молод и горяч, но умел мыслить широко и хорошо понимал, какую ответственность возложил на него отец. Родному городу нужно время, чтобы собраться с силами и дать отпор несметным татарским полчищам. А значит, молодой задор и горячность должны уступить место выдержке, мудрости и холодному расчету.

Несколько лет назад князь Юрий поставил сына править в Красном городке – приграничном форпосте, где сходились земли Рязанского, Черниговского и Владимирского княжеств и через который пролегал оживленный торговый путь по Остеру от верховий Дона до Волги и Москвы-реки. Сохранять мир и покой в таком месте было непросто, но Федор справлялся. И научился главному – думать интересами не своими, а государственными.

Нынче задача у него была, наверное, самая сложная за всю жизнь, и княжич был настроен во что бы то ни стало с ней справиться. Шумно втянув воздух, Федор резко выдохнул, морщинки на широком лбу расправились, а взгляд посветлел и устремился вперед – туда, где маячили первые палатки татарского лагеря. Вверх поднималось несметное число столбов дыма от костров, и мелкие, едва различимые с такого расстояния, фигурки сновали туда-сюда как муравьи.

– Тьма-тьмущая, – хрипло выдохнул Апоница и зашелся в надсадном старческом кашле.

– Оставался бы ты дома, дед. Куда тебя понесло в ноябрьские морозы? На костях уж и мяса нет, чтоб согреть.

Федор про себя посетовал, что не оставил дряхлого дядьку дома. Он так привык видеть Апоницу рядом, что даже не подумал взять с собой кого-то другого. А стоило бы.

– Может, прибавим шагу, княжич? – послышался сбоку вкрадчивый голос.

Нездила.

Князь Юрий доверял этому лощеному щеголю. «С личиком, будто белый снег, очами ясна сокола и бровями черна соболя» – точно Чурила Пленкович.

Ну, как же, столько языков знает, обычаи-традиции других народов, да и вообще весьма премудр, учтив и смекалист. Но Федор черниговского боярина недолюбливал – видел, как тот горящим взором на Евпраксию смотрит. Такой взгляд не солжет.

Княжич готов был руку на отсечение дать, что и в Рязань Афанасий Прокшич поехал за его, Федора, красавицей-женой, а не в услужение к Юрию. Будь его воля, он бы взял с собой другого толмача, но в преддверии войны, которая уже вставала дымом костров за рекой, спорить с отцовским приказом не пристало. Однако и выказывать Нездиле свое расположение Федор был не обязан.

– Негоже посольству от рязанского князя нестись сломя голову на поклон к хану, – бросил он через плечо. – Сам говорил – степняки только силу уважают. А на бегу ее и растерять недолго.

Сзади раздались басовитые смешки бояр, которых Юрий Ингваревич отправил вместе с сыном, и в конец посольского обоза понеслись шепотки и нестройный гогот. Дружинники тоже оценили отповедь княжича.

Нездила опустил глаза, пряча под густыми, почти девичьими ресницами, гневные искры, и смиренно произнес:

– Ты прав, Федор Юрьевич.

Лицо Афанасия Прокшича осталось спокойным, и княжич подивился выдержке этого человека. У черниговского боярина были красивое, не лишенное мужественности, лицо, статная фигура и достойная манера держаться. И если б он не заглядывался на Евпраксию, возможно, Федор видел бы в нем больше достоинств, а так…

Княжич покосился в сторону толмача, но оглядываться не стал – пускай себе кипит.

Авангард рязанского посольства пересек границу лагеря татарских язычников и словно попал в другой мир, где все было чуждым, странным и враждебным. Пахло пригоревшим мясом, шкурами, кислым молоком и конским потом. Мунгалы, мимо которых проезжало посольство, не стесняясь, тыкали в «урусов» пальцами, что-то выкрикивали и хохотали. Костры и палатки тянулись до горизонта сплошным ковром, только в центре виднелось несколько построек больше и выше остальных.

– Ханские палаты, – послышалось откуда-то сзади, и Федор непроизвольно кивнул. Голос принадлежал, кажется, тому силачу из дружины Евпатия, которого все звали Каркуном. Смешное прозвище. И голос подходящий.

Княжич приосанился – должно выглядеть достойно в глазах псов-сыроядцев – и направил коня в сторону самого большого шатра.

Когда княжич с боярами подъехал к огромной палатке предводителя Орды, охранники хана, приветствуя высокого гостя, выстроились в живой коридор.

– Добрый знак, – негромко сказал Афанасий Прокшич, и Федор кивнул. Может, еще есть надежда, что Батый удовольствуется богатыми дарами. Главное, правильно разговор повести. И с Божьей помощью они спасут Рязань от языческих полчищ.

Княжич спрыгнул с коня, отдал поводья одному из дружинников и окинул острым взглядом свой небольшой отряд. Лица русичей были спокойными и суровыми, как перед битвой.

– Ну, с Богом!

Изнутри палатка Батыя казалась еще больше, чем снаружи. Неяркий свет, исходивший от курильниц и жаровен, подрагивал и колебался. Все пространство шатра было застелено коврами и шкурами, на полу валялись шелковые подушки. Части помещения разделяли шторы из газовой ткани, которые шевелились в потоках горячего воздуха, словно живые. Из-за неверного света создавалось впечатление, что границ у помещения нет – там огромные черные провалы, которые простираются во все стороны на многие версты.

Было жарко, душно и сильно пахло благовониями. Одетые в шубы и тулупы русичи сразу покрылись потом, но никто старался виду не выказывать, не тешить узкоглазых нехристей.

Посреди шатра стоял большой низкий стол, уставленный яствами. Возле него на подушках сидели мунгалы. Их было много, но княжич сразу понял, кто из них Бату-хан.

Он был молодой, вряд ли старше самого Федора, но все в его осанке, взгляде, выражении лица говорило о привычке повелевать. Одно то, что он дышит, должно уже было вызывать благоговение и покорность. И вызывало, судя по тому, как вели себя приближенные хана.

Наверное, по степным меркам, Батый был красив – резкие черты лица, острый взгляд, приковывающий внимание, угольные, как крыло ворона, глаза и волосы. Доходили слухи, что у него несметное число жен. Впрочем, немудрено, хан брал все, что хотел.

Долгую минуту рязанский княжич и внук Чагониза смотрели друг на друга. Затем Батый слабо усмехнулся и сделал знак, что послы могут говорить. В палатке наступила гробовая тишина.

Русичи чинно поклонились.

– Здрав будь, Великий хан великой Орды, Батыга Джучиевич! – обратился Федор к Батыю, и Афанасий Прокшич стал торопливо переводить. – Князь Рязанский Юрий Игоревич повелел нам передать Сыну Неба низкий поклон и просить принять эти скромные дары.

Дружинники вынесли вперед сундуки с дарами и по знаку княжича откинули крышки. Яркие искры заплясали на драгоценных каменьях и золоте, пушистые меха колыхнулись мягкой волной, пестрые ткани и богато украшенные доспехи вызвали вздох восхищения у всех присутствующих… У всех, кроме Батыя.

Хан даже не взглянул на содержимое сундуков. Он с любопытством смотрел на рязанских гостей и в особенности на Федора. Казалось, мунгалский правитель чего-то ждет от княжича, но тот никак не мог понять – чего именно.

Из-за занавесей послышались какие-то шепотки и хихиканье. Батый что-то негромко сказал одному из прислужников, и через секунду в помещении стало шумно, как на восточном базаре – здесь появились женщины. Они тут же кинулись к сундукам и стали перебирать драгоценности и меха. Некоторые из советников хана встали из-за стола, подошли оценить оружие.

Батый продолжал безучастно наблюдать за урусами, и Федор вспомнил:

– Это не все дары, великий хан, – заговорил он зычным голосом, перекрикивая болтовню жен, челяди и приближенных мунгалского правителя. – Рязанский князь прислал тебе лучших коней.

Когда Нездила перевел эти слова, лицо Батыя тут же оживилось. Он резко поднялся и вышел из шатра. Рязанские послы вышли следом, с облегчением вдыхая холодный ноябрьский воздух и вытирая потные лица.

Хан придирчиво осматривал лошадей, водил руками по бархатным спинам и шеям, оглядывал богато разукрашенные седла. Кривоногий прислужник подскочил к нему, заботливо накинул на плечи лохматую шубу, но Батый на него и не взглянул. Хан выбрал себе норовистого вороного жеребца, а остальных повелел отдать своим братьям. С его лица не сходила улыбка. Похоже, правду говорили, что Батый ничего в этом мире не любит, кроме власти и лошадей.

Возвращаясь в шатер, хан сделал приглашающий жест:

– Пусть гости сядут и утолят свой голод.

Прислужники, которые постоянно окружали Батыя, как рой беспокойных мух, тут же стали кланяться и что-то лопотать, раздвинув ковры, закрывающие вход.

– Что он хочет? – спросил Федор у толмача.

– Садитесь, говорит, за стол, поешьте с дороги.

Афанасий Прокшич улыбнулся, и княжич улыбнулся в ответ. Раз хан зовет к столу, значит хочет с послами говорить. Еще один добрый знак.

Снова оказавшись в шатре, послы заметили разительную перемену в отношении. Слуги Батыя с подобострастными поклонами помогли русичам раздеться, разложили у ближнего края стола вороха подушек, расставили на столе кубки. По всему было видно, что теперь рязанцев принимают как высоких гостей.

И на одну недолгую минуту Федор с облегчением поверил, что посольство удалось и у него выйдет спасти Рязань. Однако витал в воздухе едва различимый запах неправды, от которого у княжича покалывало в затылке. Чересчур улыбчивыми стали приближенные Батыя. Даже Субудай – первейший военачальник Золотой Орды, служивший еще Чагонизу, – расплылся в масляной усмешке. Имя этого багатура гремело от Империи Цзынь до земель волжских булгар, и не узнать его было мудрено – круглый живот и единственный глаз Субудая славились не меньше своего хозяина. Но каким бы приветливым ни казалось круглое лицо военачальника, его цепкий взгляд оставался холодным. То же самое читалось во взглядах других мунгалов.

Федор стерелял глазами с лица на лицо и чем дольше смотрел, тем больше уверялся, что не от щедрот душевных затеял Батый приветить рязанских гостей. Было на уме у хана что-то недоброе. Ну что ж, поглядим, куда кривая вывезет.

В Орде строго соблюдались традиции, иерархия и дисциплина. По тому, что и как подается за трапезой, несложно было определить, какое положение занимает каждый из гостей и как к нему относится Бату-хан. Дав знак своим товарищам, княжич уселся за стол, спустив ноги в яму, которая была под ним вырыта.

Цогт хлопнул в ладоши, и слуги тут же наполнили кубки гостей мутной белесой жидкостью. Батый, его братья, жены, полководцы и советники повернулись к русичам и стали с любопытством следить за их реакцией.

Деваться было некуда, Федор поднял кубок, с тревогой глянул на странную жидкость и перевел взгляд сначала на Апоницу, будто ища совета у пестовавшего его с младенчества дядьки, а затем повернул голову и тяжко посмотрел на Афанасия Прокшича. Тот понял этот взгляд без слов и сжал зубы. Нездила знал, что им налили хмельной кумыс, который мунгалы пьют вместо вина, но напиток мог быть отравлен. В посольстве сидело с десяток безродных дружинников, но Федор в качестве отведывателя выбрал именно его. Если я выживу, княжич…

Улыбнувшись в бороду, черниговский боярин выпил содержимое своего кубка до дна и в знак благодарности кивнул Бату-хану. Кумыс был кислый, но, похоже, безвредный.

– Молоко кобылье. Пейте, только не плюйтесь, а то обидятся, – не поворачивая головы, тихо сказал Нездила.

Со вздохом облегчения рязанцы пригубили незнакомый напиток. Мунгалы одобрительно зашумели, а Цогт снова хлопнул в ладоши, и в шатер вереницей стали входить слуги, неся золотые и серебряные блюда с мясом.

Скоро весь стол был уставлен блюдами с ароматной бараниной.

Федор посмотрел на своих соратников, взглядом приказывая сохранять спокойствие. Некоторые из бояр заерзали, но подчинились. Русичи сидели за столом с потемневшими лицами, свирепо глядя на то, как мунгалы, чавкая и обливаясь жиром, поедают мясо.

– Почему вы не едите, дорогие гости? – крикнул один из братьев Батыя и нагло улыбнулся, показав щербатые зубы.

Афанасий Прокшич перевел и добавил от себя, хватая рукой кусок:

– Надо есть, обиду нанесем!

Федор же с вежливым кивком ответил:

– Благодарим хозяина за щедрое угощение, но мы сыты. Дозволь узнать, чего хочет великий хан от рязанцев?

Батый долго молчал, переводя равнодушный взгляд с одного русича на другого. Затем вытер измазанные мясным соком пальцы о расшитые шелком штаны и глянул прямо в глаза княжичу:

– Мне интересно посмотреть на вас. Ведь Резан первый урусский город, который будет моим.

С этими словами молодой хан поднялся и подошел к прямоугольнику полированного металла, висящему на задней стене шатра и ярко освещенному несколькими жаровнями. На листе была выбита карта, где обозначались все передвижения мунгалского войска в предстоящей кампании. И первой целью похода значилась Рязань.

Слова упали каменными глыбами и развеяли все сомнения – прибывшее в лагерь Батыги посольство уже ничего не могло изменить. Батый пришел на Дикое поле, чтобы захватить город князя Юрия, а дары его принял только, чтоб лишний раз плюнуть врагу в лицо.

Внук Чингисхана положил руку на карту и любовно ее погладил:

– Этой земле нужен хозяин, – неискренняя улыбка растянула губы хана. – А вы ешьте, ешьте. Те, кто стоит передо мной на коленях, будут сыты.

Федор задохнулся от неслыханного вероломства. Кровь отлила от лица, а горло забил удушающий колючий комок ненависти, ярости и непреодолимого желания разорвать узкоглазого нехристя на куски. Княжич не первый раз ездил договариваться с захватчиками, но даже половцы никогда не вели себя так подло. Вцепившись в край стола, он наклонился вперед, прожигая мунгалского хана горящим взором, и процедил сквозь зубы:

– Гляди, как бы сам на колени не встал.

Батый посмотрел на Афанасия Прокшича, но черниговский боярин онемел от страха.

– Переведи! – резкого бросил внук Чингизхана, и толмач вздрогнул, как от удара кнутом. – Ну, что замолчал?

Духу у толмача повторить именно то, что сказал княжич, у него не хватило, однако молчать было нельзя. Обливаясь потом, Нездила выдавил:

– На Руси есть такая поговорка, княжич говорит. Прежде чем закончишь дело, нельзя говорить «готово!» – такой смысл.

Сказав последнее слово, Афанасий оглянулся на Федора – в этот миг он так ненавидел его, как никогда и никого дотоле. Сцепив зубы, Нездила налил себе полный кубок кумыса и осушил одним глотком. Поганые татары запросто могли вырвать язык за дерзкое слово именно ему – толмачу!

Железная рука страха слегка разжалась, но злость, стыд и обида продолжали душить боярина. Еще никогда он не злился на Федора с такой неукротимой силой.

Хотя ненавидел его он столько, сколько знал. У дерзкого мальчишки было все, чего неистово желал Афанасий Прокшич, – власть, доблесть, смелость… и, конечно, Евпраксия. В будущем этот счастливчик будет править Рязанским княжеством, а возможно, не только им. За ним идут люди, а на что надеяться самому Нездиле? На нелюбимую жену и прозябание в княжеских советниках?

Когда он узнал, что Евпраксия родила Федору сына, он три дня пил фряжское вино, закрывшись от всех. Это ему – Афанасию, красавцу и ученому мужу, послу черниговского князя при дворе никейского царя, она должна была достаться. Это он ее заслужил своей беззаветной любовью и почитанием. Но все досталось невеже, единственная заслуга которого – высокородный отец. Но если Федор домой не вернется…

Нездила содрогнулся и быстро глянул по сторонам – не догадался ли кто о его крамольных мыслях? Но всем было сейчас не до страстей толмача. Тяжелые взгляды русичей прикипели к Батыю, который отошел от карты и с прищуром смотрел на Федора. Ноздри мунгала раздувались, а желваки ходили ходуном.

– Думаешь, я встану на колени перед кем-то из вас? – холодно бросил он, снова сел за стол и, оторвав большой кусок мяса, впился в него зубами.

Цогт хлопнул в ладоши, из темных углов шатра послышалась музыка и на свет выступили танцовщицы. Их тонкие гибкие тела прикрывали цветастые полупрозрачные шелка, на шеях, бедрах, запястьях и щиколотках звенели бессчётные украшения. Девушки сверкали подведенными сурьмой глазами и извивались, будто змеи.

Мунгалы одобрительно зашумели, а некоторые даже встали из-за стола и отошли, чтобы понаблюдать за танцем.

Музыка заглушала голоса, позволяя рязанским послам обсудить дальнейшие планы. Нужно было возвращаться домой как можно быстрее и предупредить Юрия Ингваревича о том, что Батый собирается идти на город.

Нездила в разговоре участия не принимал. Он сидел с мрачным видом, предаваясь тяжелым думам. Будущее представлялось безрадостным – Рязань не выстоит. По сравнению с бесчисленными татарскими полчищами, княжеская дружина выглядела просто смехотворно. А умирать за город, который так и не стал ему домом, Афанасий Прокшич не имел никакого желания. Любимая женщина здесь принадлежала другому, а в глазах всего княжеского двора он – высокородный боярин – оставался всего лишь черниговским выскочкой. Так за что же кровь проливать?

Горше всего становилось от мысли, что нет от этой подлой судьбы исхода. Некуда было податься, негде найти спасения.

– Доблестный Субудай-багатур хочет поговорить с досточтимым советником коназа Федора, – раздался возле самого уха негромкий голос. Нездила вздрогнул и оглянулся. Позади стоял, согнувшись в уважительном поклоне, слуга-мунгал. Боярин перевел взгляд на тучного военачальника, восседавшего по правую руку от своего господина, и тот приветственно кивнул.

Рязанские послы все еще оживленно обсуждали дальнейшие планы, а потому никто не обратил внимания, когда Нездила встал и пошел за прислужником.

– Садись, ильчи-нойон, – пригласил Субудай после того, как гость поклонился Батыю, – хан сидел совсем рядом и сдержанно кивнул на вежливое приветствие.

– Ты слишком высоко величаешь меня, тумэнбаши. Я лишь скромный толмач при коназе Федоре.

Когда Афанасий Прокшич опустился рядом с военачальником, расторопный служка тут же поставил перед ним кубок и налил его до краев.

– А что ж так? – поднял свою чашу Субудай и пригубил, всем своим видом показывая, что ждет от собеседника того же. – Ты похож на человека высокородного, на славного багатура, которому должно командовать тысячей, а не только чужие слова переводить.

Нездила с горечью усмехнулся – ханский советник высказал именно то, о чем и сам он не раз думал, проклиная несправедливость судьбы.

– Я родом из Смоленска. А батюшка мой, Прокша, служил пронскому коназу Глебу Владимировичу. Был его правой рукой и сподвижником.

– Слышал про коназа Глеба, – кивнул Субудай, буравя Афанасия Прокшича внимательным взглядом.

Тот усмехнулся:

– Конечно. Его еще отступником кличут за то, что перебил своих братьев в Исадах. После этого много крови было пролито, Глеб бежал к половцам, а отца моего лишили всех почестей и должностей, а мне пришлось уехать из города, чтобы не прозябать всю жизнь с клеймом сына отступнического прислужника. Теперь я при дворе рязанского князя подвизаюсь. И хорошо, хоть так.

Толстые щеки мунгалского военачальника затряслись, когда он покачал головой. Всем своим видом Субудай-багатур выражал сочувствие и одновременно несогласие со скорбным жребием, который достался достойному черниговскому боярину.

– Сын не должен отвечать за поступки хозяина, которому служил его отец. Я вижу, ты человек благородного происхождения, сведущий в науках и сметливый, – на последнем слове советник сделал особое ударение. – Переходи на службу к Саин Бату, хан сделает тебя тумэнбаши, и ты займешь достойное положение, которое приличествует потомку знатного рода.

Глаза Афанасия Прокшича сверкнули – Субудай предлагал стать у правителя Золотой Орды темником. Под его началом будет десять тысяч воинов, к его слову будут прислушиваться при ханском дворе, золото потечет рекой в его сундуки – ведь поход на Русь только начался. Нездила своими глазами видел карту наступления. У Батыя несметные полчища вышколенных, дисциплинированных и беспощадных воинов, которые легко одолеют урусских князей. Можно считать, что война монгольским улусом уже выиграна, так стоит ли оставаться на стороне проигравших?

– Что от меня потребуется? – спросил Афанасий Прокшич, хотя и так знал ответ.

– Помоги взять Рязань, и благодарность Бату-хана обеспечит тебе, твоим детям и внукам великое будущее.

Черниговский боярин посмотрел долгим взглядом на сидящего неподалеку Батыя, – тот будто и не слышал разговора своего советника с одним из урусских послов. Хан следил за танцовщицами, переговаривался с приближенными и нарочито не смотрел в сторону рязанцев, которые все так же сидели на противоположном конце стола и напряженно ждали окончания пира. Всем своим видом сын Джучи показывал, что ему и дела нет до беседы Афанасия Прокшича и Субудая, однако боярин мог поклясться, что Батый все слышит. А раз слышит, значит молчаливо поддерживает все обещания.

Перспектива перед Нездилой открывалась сказочная… Только нужны ли ему все эти золотые горы, если любимая Евпраксия останется в загребущих руках княжича?

– Соглашусь помочь вам, – начал Афанасий Прокшич, осторожно подбирая слова. – Но не за чины и богатства. Мне одно нужно – Евпраксия, жена молодого коназа Федора. Нет прекраснее на свете женщины. Коли отдадите ее мне, Рязань будет вашей.

Ничего не успел ответить Субудай-багатур – перекрывая музыку, в шатре раздался голос Бату-хана:

– А ты, оказывается, жадный, коназ Федор. Говорят, у тебя жена красавица, каких свет не видел, но ты ее прячешь. Езжай назад, привези мне свою жену. Я возьму ее себе в наложницы и обойду стороной твой город.

Узкоглазые язычники хором загоготали, стали наперебой что-то выкрикивать, показывая непристойные жесты.

Внутри у Нездилы все помертвело. Он в ужасе глянул на княжича и напоролся на тяжелый, как пудовая гиря, взгляд.

– Переводи, толмач, – с ехидной улыбкой бросил мунгалский хан. Сомнений не оставалось, он слышал весь разговор и, улучив удачный момент, предал самого предателя. Может, он вовсе и не собирался переманивать к себе Афанасия Прокшича, может, все, что Батыю было нужно, это зацепка, повод оскорбить Федора так, чтобы никакие переговоры стали невозможны.

И Нездила дал ему этот повод.

Бесцветным голосом, еле ворочая языком, Афанасий перевел:

– Хан говорит, если отдашь свою жену ему в наложницы, он обойдет Рязань стороной.

Федор медленно повернул голову и с такой яростью посмотрел на Батыя, что издевательская улыбка на скуластом лице тут же погасла.

– Скажи этому поганому псу, – молвил княжич, и в шатре повисла звенящая от напряжения тишина, даже музыканты перестали играть. – Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь.

Долгую минуту все сидели молча и неподвижно, и хотя Нездила все еще не перевел отповедь Федора, мунгалы и так поняли, что их великого хана только что смертельно оскорбили.

– Переведи, – с нажимом повторил княжич.

Афанасий Прокшич стал медленно и сбивчиво подбирать мунгалские слова.

Но Федор уже не смотрел на Батыя и не ждал его реакции – из-под стола чья-то грязная рука тронула его за край кафтана, и тихий голос по-русски прошептал:

– Бегите!

От неожиданности княжич вздрогнул и в недоумении посмотрел вниз. А в следующий миг уже задохнулся от представшей перед ним картины: в яме стояли на коленях грязные и оборванные люди, держа на плечах столешницу. Однако не это оказалось самым невероятным. В человеке, подавшем сигнал, Федор узнал Ратмира – отцовского сотника, много лет назад возглавлявшего лучшую рязанскую дружину. Мунгалы напали на его отряд из засады и всех перебили, кроме Евпатия… Теперь выходит, что не всех. Некогда статный плечистый воин теперь походил на собственную тень. Торчащие во все стороны седые волосы сбились в колтуны, кожу покрывала корка грязи, а уж как он исхудал – смотреть было больно.

Княжич выпрямился, знаком указал остальным рязанцам заглянуть под стол и вновь взглянул на Батыя. Тот с самодовольной усмешкой сделал знак Цогту. Слуга снова громко хлопнул в ладоши, и в шатер опять зашли люди. Только в этот раз на прислужников они не походили и блюд с яствами у них не было. Вместо угощения мунгалские воины держали в руках ошейники и цепи, с которыми и пошли к послам.

– Обмолот! – гаркнул Федор, вскакивая на ноги и поминая про себя добрым словом друга-Евпатия. Повторять сигнальное слово не потребовалось – русичи рванулись из-за стола, хватая мечи из корзин и сундуков, привезенных в подарок Батыю. Крики, звон металла и завывания женщин наполнили ханский шатер.

Нездила замешкался и подняться у него уже не вышло – желтолицый язычник одним змеиным движением нацепил на него кованый ошейник. Афанасий Прокшич схватился руками за железную удавку, захрипел, забился, но тщетно – мунгал перетянул ему горло цепью, повалил на пол и сильно прижал острым коленом.

В безумной сумятице остальные рязанцы сумели образовать круг, став спинами друг к другу. Помогло то, что многих из дружинников, которые отправились с посольством к Батыю, обучал Коловрат. Они знали, что означают сигнальные слова, и быстро строились нужным порядком. Бояре же и те из ратников, кто в науке Евпатия Львовича были не сильны, все же разумели воинское дело и в переделку попадали не первый раз. А потому шестым чувством поняли, что по команде Федора нужно повторять слаженные действия соратников.

Сорвав ковры со входа, внутрь шатра вбежал Хоставрул, скалясь и выкрикивая приказы. Вслед за ним повалили воины. Они попытались разбить плотное кольцо урусов, но напоролись на безжалостные смертоносные клинки и отступили. Несколько узкоглазых безбожников осталось лежать на полу, заливая шелковые подушки темным багрянцем.

Хоставрул, сверкнув изумрудной серьгой в ухе, снова прокричал команду, и мунгалы резко опустили мечи.

В тот же миг грязные рабы из ямы вскочили, выставляя между рязанскими воинами и их палачами толстую деревянную столешницу. Вовремя! В доски тут же ударил град стрел – мунгалы не хотели рисковать и терять своих бойцов. Они стремились отделаться малой кровью – просто расстрелять русичей из луков.

Но ханский стол не смог укрыть всех рязанских воинов. Уж слишком много луков оказалось у врага. Рядом с Федором захрипел Петр Рыбак – бравый дружинник, с которым княжич не раз ходил на мордву и оборонял границы княжества. Из его груди торчало две стрелы с черным оперением. Медлить было нельзя.

– Уходим! – скомандовал Федор и рубанул мечом ковровую стену шатра. Через секунду от нее не осталось и следа – беглецы иссекли плотную кошму в мелкие клочья.

Оказавшись под открытым небом, русичи побежали через вражеский лагерь. Мунгалы не сразу сообразили, в чем дело, провожая удивленными взглядами несущихся мимо послов рязанского князя. Но не стоило недооценивать воинов Батыя – опыта и жестокости им было не занимать.

– Журавли! – бросил на бегу Федор, и дружинники выстроились в клин, внутри которого оказались бояре, освободившиеся рабы и дряхлый слуга княжича. Апоница бежал изо всех сил, но стариковское тело не слушалось. Каркун, ругнувшись, подхватил деда, закинул через плечо и, снова заняв свое место в клине, побежал вперед.

Благо лошадей у мунгалов было не счесть, и бежать пришлось недалеко. Русичи повскакивали в седла и, рванув поводья, понеслись вперед, не разбирая дороги.

Перед тем как сесть на лошадь, Федор оглянулся – Хоставрул со своими воинами был уже совсем близко. Лучники натянули тетивы, и в воздухе зажужжали стрелы.

Княжич успел сесть в седло, когда почувствовал, что спину пронзила нестерпимая боль. Он удивленно моргнул, ощутил вкус крови во рту, и тут же вторая раскаленная молния вонзилась прямо под лопатку.

– Держись! – откуда-то издалека послышался хриплый крик. Каркун с перекошенным от волнения лицом протягивал Федору руку, чтобы тот не упал с коня на землю.

– Богатырь раз бьет – пятерых мнет! – усмехнулся сын рязанского князя, не к месту вспомнив слова, которые говорил Коловрату. Из уголка его рта потекла теплая струйка крови, а через миг твердая как камень земля больно ударила в плечо.

С трудом поднявшись, Федор вытащил меч, сильно ударил по крупу коня, на котором сидел Каркун – скачи! – и повернулся навстречу мунгалам. Рядом свистели стрелы, кричали и падали на землю русичи. Федору казалось, что земля содрогается в ужасе от творящегося кругом смертоубийства.

За спиной раздался голос Ратмира:

– К лесу давай! Там нас не ждут! Кругом обойдем.

…Слава Богу, не все полегли. Уходят. Давайте, родные, скачите. Я прикрою.

На ватных ногах княжич пошел вперед. Но дойти до лучников Хоставрула ему не дали. Мунгалы наваливались на него со всех сторон. Федор рубил и колол, не останавливаясь, не давая себе и врагам передышки. Меч свистел в его руках не хуже вражеских стрел, рассекая воздух, мясо и кости. Но на месте каждого мертвого татарина вставало еще двое. И силы у раненого княжича стали иссякать. Боль все сильнее сковывала тело, страшный холод и усталость не давали поднять руку. Наконец один из узкоглазых воинов выбил у него меч и уже замахнулся, чтобы нанести последний удар, как из-за его спины раздался резкий окрик.

Перед глазами Федора все плыло, превращаясь в цветной водоворот. Ноздри разъедал удушающий запах крови и железа. Звуки слышались глухо, будто издалека… Зашатавшись, княжич упал, и сознание стало затухать, отпуская его грешную душу на покой. Однако спокойно испустить дух ему не позволили.

С двух сторон Федора подхватили под руки, резко тряхнув, поставили на колени. Чья-то пятерня вцепилась ему в волосы и заставила поднять голову. Княжич увидел Батыя, гордо восседающего на черном жеребце, которого он отобрал из коней, присланных Юрием. У ног своего повелителя стоял Хоставрул – изумрудная серьга в его ухе поблескивала, будто радуясь унижению уруса.

Хан смотрел на княжича сверху вниз и презрительно улыбался.

Федор попытался плюнуть ему в лицо, но потрескавшиеся губы только слегка шевельнулись. Внезапно мир заслонила худая согбенная годами спина.

– Меня, меня рубите! Княжича не троньте! Дитё ж еще малое…

Апоница.

Княжич зажмурился, как от страшной боли. Ну что же ты, дядька? Зачем?

Апоница ухаживал за Федором, сколько тот себя помнил. Вытирал нос, учил уму-разуму, опекал и заботился чуть ли не лучше родной матери. Учил драться, держать строй, рубить мечом и пускать стрелы в цель.

И даже когда княжеский сын вошел в возраст, побывал в баталиях, женился и обзавелся собственным чадом, старик не оставил воспитанника. Сил у него теперь было немного, и хватало их лишь на малую толику полезных дел, но уходить на покой Апоница отказывался. Вот и теперь верный слуга заслонял своего хозяина от напастей. Вдруг проклятые татары возьмут его никчемную жизнь, которой и осталось-то на три вздоха, а Федору, дитятке дорогому, оставят.

Свистнул аркан, и Апоница рухнул лицом вниз. Один из подручных Хоставрула подтянул худое тело к своей лошади, приподнял, заставил встать на ноги и достал нож. Батый посмотрел на старика, и в глазах у него мелькнула тень уважения. Хан сделал знак. Нож исчез в ножнах, а конец аркана воин намотал на луку седла. Апоница вцепился трясущимися руками в петлю, стянувшую горло, посмотрел на княжича и заплакал.

Хоставрул подошел к Федору и под пристальным взглядом Батыя одним движением отсек ему голову. Когда бездыханное тело уруса упало на землю, хан безучастно посмотрел на него, потом в ту сторону, куда ускакали выжившие рязанцы, и бросил:

– Погони не надо. У них одна дорога – в лес. Сами околеют…

Хоставрул, все еще держа в руке голову Федора, склонился перед своим повелителем и доложил:

– Орда готова.

Батый коротко кивнул.

– Отдайте тело этому старику. Пусть несет его в Резан, чтобы вселить ужас в урусские сердца!

Рядом с трупом княжича ударил барабан, а через несколько минут барабаны били уже по всему необъятному лагерю мунгалов. Орда строилась в боевые порядки.

Глава восьмая

Евпатия терзал кошмар.

Мерещилось, словно он запутался в душной жаркой перине и никак не может выбраться. Иной раз ему удавалось высунуть голову наружу, и тогда он видел, что у постели сидела его супруга, Настя, с озабоченным лицом. Но стоило моргнуть, как он видел, что это никакая не Настасья, а здоровенный степняк, в дорого украшенных доспехах, лицо у него тёмно, при лучине не разглядеть, только видать, как в ухе горит серьга с зеленым камнем. Евпатий тяжко застонал и снова спрятался в перину, а когда вылез, у кровати сидел Каркун и улыбался, как дурачок, кося черным вороньим глазом. Коловрат все не мог оторваться от этого глаза, заглядывал в него, силясь разглядеть, что с другой стороны, и вдруг, словно провалился внутрь и падал, падал…

«…Пока не понял, что летит, летит сквозь снег, и оттого ему так жарко, что этот снег горяч и черен, и что летит он наверх, а вниз не падает. Только не снег это никакой, а горячий пепел. Но едва узнал это, как пепел исчез, и внизу стало видать широкую степь, по которой ветер гнал снеговую порошку, за ней перелесок, а дальше – еловый бор и белую завитушку замерзшей реки. Все вокруг было тихо и покойно, словно он глядел глазами вольной гордой птицы, которая парит в вышине, и нет ей никакого дела до земных тревог.

Но вот на опушке появился небольшой конный отряд. Усталые лошади тяжело шагают по глубокому снегу, многие из отряда ранены, в порубленных доспехах, сломанные стрелы торчат из щитов. Вот всадники остановились и прощаются, по очереди обнимая одного из них, того, что на рослом вороном коне. Здесь расходятся их пути.

Отряд тронулся на север, вдоль кромки леса, а одинокий всадник поскакал тяжелой рысью через поле на запад. Страшная ноша перекинута через луку седла – мертвец, обернутый в красный княжеский плащ. Медленно ступает конь, алые капли кропят белый снег. Почти без усилий, словно легкий ветерок, спустился он вниз, чтобы заглянуть всаднику в лицо.

Тот был стар и долговяз, седые волосы развевались на ветру, а выцветшие глаза глядели дико и отчаянно. Без удивления он узнал в нем старца Апоницу, пестуна княжича Федора. Старик смотрел ровно перед собой и непрерывно бормотал что-то, пока ледяной ветер замораживал горячие слезы, что текли по его щекам. Вот скачет он степью, и лесной дорогой, и через опустевшие деревни, покинутые в спешке. Вот достигает он пределов города Красного.

Вот уж дорога ведет к городским воротам. Но тут, за его спиной, степь содрогается от топота тысяч лошадей. Черной лавиной за ним идет передовой отряд Батыя. Всадники свистят и визжат, перекрикивая грохот копыт, но старик не оборачивается. Он лишь осторожно придерживает изрубленное тело, которое везет. Люди вокруг, бросая все, спешат укрыться за невысокой городской стеной. Звонят колокола, выкрикивают приказы десятники, готовясь к обороне. И уже закрывают городские ворота, когда растрепанный старец влетает в город на вороном коне.

Тут снова, словно ветром, подняло в небо над Красным городом, к окнам высокого терема. Там, прижав к груди ребенка, стоит княгиня Евпраксия, прекрасное лицо ее бледно, но на губах смиренная улыбка. Она гладит мальчика по русой головке, шепчет ему. Но вот небо взрывается тревожным колокольным звоном, она всматривается вдаль и видит большое волнение в народе, видит Апоницу, везущего мертвое тело в княжьих доспехах, узнает его и, вскрикнув, прижимает младенца покрепче. Старик, увидав Евпраксию в окне светлицы, торопит коня и кричит с рыданием в голосе, задрав седую бороду:

– Беда, княгиня! Блудливый пес Батый тебя на поруганье требовал, да воспротивился сокол наш! И пал от мунгалского меча, как мученик!

Апоница приподнимает тело, показывает его Евпраксии, содрогаясь от слез.

– Берегись, Евпраксиюшка! Войско Батыя поганого по пятам за мной скачет. Не устоять стенам Зарайским! Берегись, красно солнышко!

Видит княгиня темную рать, спешащую к городу, видит дымы пожаров. Вот встает она в окно светлицы с ребенком на руках. Ветер треплет белые одежды, словно крылья лебединые.

И, поцеловав младенца, шагнула из окна светлицы, словно лебедь белая порхнула в холодное небо…»

…Евпатий открыл глаза и с криком заметался на постели. Покои слабо освещались пламенем догорающей одинокой лучины. Рядом с ним сразу же оказался витязь со строгим лицом и седой прядью в бороде. Силой могучих рук он легко прижал Евпатия к постели и, тревожно глядя в глаза, несколько раз позвал по имени.

Это Ингварь, почти сразу вспомнил Коловрат и обессиленно опустился на перину. Из-за плеча Ингваря выглянул худой старик с седой козлиной бородкой и положил больному на лоб тряпицу, смоченную душистым травяным отваром. Старик недовольно покачал головой и принялся собирать разложенные на лавке плошки с мазями и корешками. Наконец он обратился к Ингварю дребезжащим голосом, говоря так, словно Евпатия не было рядом:

– Огневица боярина мучит – и в главе, и в утробе, и в членах. Надобно кровь пускать, да боязно – больно слаб. Посередь живота и смерти стоит. Тут только Господу молиться, иной помощи нет.

Ингварь хмуро кивнул и ответил, не сводя глаз с Евпатия:

– Иной помощи и не надобно. Вера и молитва любую рану исцеляют и любую хворь изгоняют.

Лекарь вздохнул и забормотал что-то неразборчивое, гремя своей утварью. Евпатий вдруг вспомнил свое видение: безбожная рать, Апоница с телом княжича на руках, Евпраксия… Он старался заговорить, но язык ходил во рту тяжело, как мельничный жернов:

– Федор… Настя… Живы? Стоит ли Рязань? Батый – пес предатель! Нужно спешить, собирать ратников на помощь!

И сызнова попытался сесть, но Ингварь опять удержал его. Старик лекарь снова покачал головой и поднес к его губам плошку с водой.

– Бредит боярин, – вполголоса сказал он Ингварю. Евпатий сделал несколько жадных глотков и откинулся на постель. Это напряжение забрало его последние силы, он слышал голоса, но не мог понять, о чем они говорят. Наконец свет померк, и он снова ухнул в горячую черноту…

«…Он снова парил над родной Рязанской землей, словно бестелесный дух, спокойный и равнодушный, оглядывая знакомые с детства холмы и изгибы рек. Нынче земля была неспокойна, зверь бежал и прятался в лесу, птицы молчали на деревьях. Земля дрожала от топота десятков тысяч коней, степь по правому берегу реки почернела, от края до края заполненная пришлым войском. Пришельцы были низкорослы и темнолики, висели у них на седлах колчаны, полные черных стрел, острые сабли и короткие кривые луки. Визжа и свистая, скакали они вперед, и лишь жаждой крови и огня блистали их раскосые глаза.

Ветер разогнал редкие облака, и стала видна Рязанская рать, что выстроилась на другом берегу. По центру, на возвышении, стояла рязанская дружина. Сверкало зимнее солнышко на стальных шеломах и остриях копий, сплошной стеной сомкнулись красные щиты, высоко в небе реяли разноцветные стяги. Сам великий князь Юрий с братом своим Олегом Красным вел рязанцев на битву. По правую руку от них стояли муромские полки, не бросили в беде соседей князья муромские. По левую руку к битве готовился отряд князя Всеволода Пронского. Больше не было никого, чтобы встать на пути у великого степного воинства.

Вот уж приблизились татарские полчища, что стало видно их несметное количество. Ропот пробежал по русскому войску, крепче сжали русичи рукояти мечей, плотней сомкнулись плечами. Слишком мало было рязанское войско, а мунгалов были тьмы. На каждого дружинника приходилось по десяти врагов, но не дрогнули воины. Вдохнули они напоследок морозного воздуха и изготовились на смертный бой. Юрий Игоревич снял шелом, чтобы было видно его лицо и ясные горящие очи, и обратился к дружине зычным голосом:

– Братья мои! Дал Господь нам тихую и счастливую жизнь, и жили мы светло и радостно и хвалили Его неустанно. Что же ныне – как послал нам Господь испытания – не примем их? Перестанем славить его? Горе тем, кто в страхе усомнится в любви Божией. Все что ни делает Отец Наш – лишь наказ неразумным чадам. Примем же сей урок дружно и радостно!

Грянули ратники в ответ грозным криком, громко ударяя в щиты свои так, что первые ряды наступавших степняков охватила робость. Но вот зазвенели разом тысячи спускаемых тетив на круторогих татарских луках, и небо вмиг потемнело от стрел. Смертельный ливень обрушился на русские порядки, врезаясь в щиты, пробивая латы, калеча коней.

Но витязи лишь сомкнули плотнее строй, глядя на противника без страха, но дерзко и яростно. И вот уже налетела Батыева конница на ощетинившиеся копьями первые ряды. Сшиблись под рязанским небом две рати, большая и малая.

Первыми удар приняли муромские полки. Целый десятитысячный тумен атаковал русичей, коих было едва две тысячи воинов. Со страшным грохотом столкнулись всадники со строем дружины. Храпели и ржали истошно пронзенные копьями кони, по-басурмански ругались и стенали седоки, вылетая из седел. Дружно рубили врага муромцы, крепко стояли умелые воины, храбрые стражи русского пограничья. Конников поднимали на копья и сбрасывали вниз, где их ждали острые мечи и тяжелые топоры дружинников. Булавы и шестоперы крушили татарские шлемы со страшными личинами. Но слишком велика сила, что пришла за Батыем. Всадники заполняли бесконечным потоком все бреши и вскоре, прорвав первые ряды, врубились в центр строя. Правое крыло русских дрогнуло и рассыпалось на несколько отрядов, которые продолжали отчаянно сопротивляться. Но вот упал с коня окровавленный князь Олег Юрьевич, рядом с ним погиб и сам Юрий Давыдович Муромский.

Увидав их гибель, рязанский князь воскликнул в ярости и отчаянии:

– Братья мои милые! Князья муромские напред нас чашу испили, мы ли сей чаши не пьем?!

И обнажив меч, ринулся на супостата вниз по склону, окруженный верными гридями. От дружного натиска тяжелой конницы русичей татарские полки дрогнули и в беспорядке метнулись назад. Словно стальным молотом ударили Батыево войско. Но рать безбожная несметная, словно туча, взамен одного убитого – двое новых встают. Везде был слышен звон железа, стон умирающих и проклятья живых. Горячая кровь растопила снег до самой земли, трупы степняков и русичей вперемешку устлали поле брани.

Раненые кони, лишившиеся седоков, метались по полю, топча всех на своем пути. Вот уже редкие отряды дружинников, спина к спине, держат оборону. Упали стяги Всеволода Пронского на левом крыле, порубали князя с дружиной мунгалские всадники.

Только Олег Ингваревич, прозванный Красным за свою красоту и стать, продолжает биться, окруженный со всех сторон. Потерял он и щит свой, пробитый стрелами, и шелом, лик его забрызган кровью. Хотят татары взять его живьем и все не могут. Разит без устали Олег, кому отсечет руку с занесенным арканом, а кому и голову. Никак не подступиться к нему степнякам. Но вот просвистела подлая стрела и поразила Олега Красного в правое плечо, выронил он меч, и в тот же миг мунгалы стащили его с коня и связали.

Наконец опустели берега реки. Только мертвые тела без счету лежат на снегу. Только десятая часть от рязанского войска сумела уйти в Рязань. Сам Батый смотрит на поле брани с высокого холма. Недоволен великий хан, в злобе кричит на своих темников и нукеров. Не ждал он такой стойкости от столь малого войска русских, не думал положить столько воинов в первой же битве. Дивится Батый и рязанским князьям, что сами без страха в бой идут, а не сидят в ставке, как у мунгалов принято. Тяжело будет сладить с этими землями.

А в Рязани весь вечер слышен колокольный звон, молитвы и плач по погибшим. Густой черный дым от горящих окрестных деревень застит небо, темным стало небо, непроглядным…»

Глава девятая

Евпатий с трудом поднял слипшиеся веки. Звуки молитвы все не смолкали. Он повернул голову. Боль накатила лютая, словно в затылок залили раскаленного свинца. Сквозь выступившие на глазах слезы он разглядел трех монахов, преклонивших колени перед образом Николая Чудотворца в потемневшем от времени окладе.

Рядом с ними истово молился Ингварь Ингваревич, лицо его с закрытыми глазами было сурово и торжественно. Евпатий хотел окликнуть молящихся, выспросить про вести из Рязани. Видение ужасной битвы в Диком поле до сих пор стояло перед взором. Но пересохшее горло не смогло издать ни звука, запекшиеся губы слабо пошевелились. Лихорадка терзала тело, рана на голове отзывалась болью на каждый удар сердца, а в нутре было жарко, как в печи.

Один из монахов, почувствовав взгляд, повернулся на Коловрата и, с великим состраданием поглядев на больного, съедаемого заживо огневицей, перекрестил его. Евпатий с ужасом приметил, что у того на искалеченной руке недостает пальцев, а через все лицо тянется глубокий след от старой раны. Опытный глаз умелого ратника невольно узнал по форме шрама, что монаха рубили с коня, с потягом, скорее всего татарской саблей. Видать, был лихим рубакой старый монах, пока не пошел с черниговской дружиной на реку Калку и не получил свое ужасное увечье. С этой мыслью он вновь медленно погрузился в тревожное забытье и сам не заметил, как померк для него белый свет.

«…И только алые сполохи видны, когда резкий ледяной ветер разрывает плотную пелену черного дыма. И видится совсем чудной кошмар, словно земля рязанская превратилась в геенну огненную. До самого горизонта нет ни избы, ни крепости, ни деревеньки, которая не пылала бы красным пламенем. Все люди окрестные, кто не успел бежать или скрыться за высокими городскими стенами, были согнаны в полон воинами Батыя. Теперь все они, стар и млад, одеты кого в чем схватили, иные босиком, иные ранены, строили укрепления вокруг Рязани. Надсмотрщики нагайками, палками, а иногда и острием копья подгоняли пленных, пока те насыпали высокие валы из мерзлой земли, выкатывали огромные осадные машины, таскали бревна и камни. Если кто, потеряв силы от холода и невыносимой работы, падал на снег, его так и оставляли лежать, не заботясь, и скоро у всех дорог и тропинок по обочинам лежали закоченевшие мертвецы.

Мунгалы взялись за осаду, в которой были известные умельцы, не спеша и с подходом. Сперва окружили город, чтобы никто незамеченным не мог покинуть Рязань. Потом окопали его рвами, воздвигли насыпь, вывезли тяжелые тараны, могучие камнеметные машины – пороки. Под пристальным надзором мастеров осадного дела, специально привезенных из далекого Китая, разливали в большие горшки зелья для непогасимого огня: деготь, земляное масло и зловонную смолу.

За рязанскими стенами стояли плач и звон оружия. Остатки войска, что вернулись с Дикого поля, не залечив раны, без отдыха, поднялись на стены, чтобы держать оборону вместе с городским гарнизоном. Воевода Добромир командовал обороной, где бы ни раздался его зычный голос, там дружинники поднимали головы, а горожане старались помочь с тройной силой. Везде варили на кострах смолу, чинили луки, точили колья. Старики и отроки опоясывались мечами и примеряли кольчуги. Всякий, кто мог держать оружие, был потребен перед лицом страшного врага. Всякий был готов погибнуть, защищая родной город от супостата.

Наконец, тяжелые и великие камнеметные машины были установлены. Батый выслушал донесение темника, распластавшегося перед ним на земле. Все было готово к началу осады. Жестокая усмешка зазмеилась на губах хана. Пришла пора наказать дерзких урусов за их гордыню и непокорность. Всякий, кто встанет на пути у непобедимого Бату, будет растоптан, сожжен, уничтожен. Он коротко отдал приказ к началу обстрела города и устроился поудобнее на своем выстланном мехами троне. Ханский шатер стоял на холме, и из него было прекрасно видно весь город. Батый не хотел пропустить тот любимый им момент, когда послышатся гортанные команды десятников и воины засуетятся вокруг громадин осадных машин, обрубая веревки.

Десятки камнеметов-пороков, взмахнув своими длинными деревянными коромыслами, отправили снаряды в морозный воздух. Со страшным треском и грохотом обрушились они на Рязань. Иные врезались в крепкую деревянную стену, сотрясая ее так, что ратники, стоявшие наверху у бойниц, падали с ног, иные пролетали выше и чинили страшные разрушения внутри города. Помимо камней, в защитников летели горшки со смоляными смесями. Там, где падал такой горшок, немедля разливалась горючая зловонная жижа и начинал бушевать пожар. Загорелись кровли домов, с диким криком метались в огне люди и лошади.

Где бы ни случился пожар – туда спешили люди, в кожаных и деревянных ведрах несущие воду. Ведра, под командой дружинников, по цепочке скоро передавали наверх, на стену, и выливали там, где горючий снаряд попадал в крепкие дубовые бревна укрепления. Огонь тушился плохо, дым и пар объяли город. Весь день и всю ночь рязанцы тушили пожары и разбирали завалы, на морозе, среди падавших с неба огня и камней. Наконец, стих обстрел. Уставшая дружина на стенах собралась, проверяя луки и стрелы, готовя чаны с кипятком и тяжелые камни. Все затаились в ожидании начала приступа.

В тишине ясно прозвучал сигнал, взвились в небо черные флажки, и мунгалское войско пошло на штурм. Впереди, по дикой безбожной привычке, гнали они безоружных пленников, которые должны были мешать стрелкам на стене. Пленные, с плачем и стоном, падая, брели вперед, воздевая руки к защитникам города, но сзади их, не давая остановиться, разили жестокие копья язычников. Волокли по полю к стене огромные тараны и высокие лестницы, а в это время конные лучники скакали вдоль укреплений, непрерывно поливая осажденных ливнем из стрел, не давая тем носа показать из-за деревянных заборов.

Но вот слышен среди ратников громкий приказ воеводы Добромира, и оживает с виду мертвая, закопченная от огней стена. Ощетинивается сотнями стрел и копий, обрушивается на врага градом камней. Визжат мунгалы, ошпаренные кипятком, и сыплются с обледеневших лестниц прямо на острые колья тына. Валятся в ров, придавленные камнями. Скачут кони обратно в лагерь, волоча за собой пронзенных русскими стрелами седоков. Откатилась проклятая рать назад, словно черная волна прибоя. Много мертвых тел и разбитых орудий осталось лежать под крепостной стеной.

Батый хмыкнул, глядя на отступление своих войск. Ничего, это еще только начало. Осада не терпит спешки и суеты, тут нужны выдержка и порядок. Хан отдал новый приказ, и вот уже снова со свистом и хрипом заработали камнеметы, посылая на крепость огромные, в сотни пудов снаряды. Мунгалам торопиться некуда, у них воинов – как песка в реке, и все новые прибывают, закончив грабежи окрестных городов и деревень. Усталых бойцов у осадных машин сменяют свежие, сытые, отдохнувшие. Взамен разбитых лестниц и таранов уже новые волокут.

А рязанцев сменить некому. Против всего татарского полчища и тысячи бойцов не наберется. Да и из тех многие изранены, все который день на ногах, валятся от усталости. Мунгалы же продыху не дают, днем кружат у стен конные стрелки, осыпают защитников стрелами, мешают тушить пожары, не дают ни стену починить, ни раненых вынести. А ночью небо освещается от огненных шаров, которые, как кометы судного дня, пролетают над головами рязанцев. От них везде полыхают пожары, и уже недостает людей, чтобы их тушить. В саже и копоти бродят немногие, кто остался на ногах, поскальзываясь на ледяной корке. День за днем гибнет город, но не сдается на милость поганым пришельцам.

Подходит к концу пятый день осады. Уже нет никого на высоких стенах. Некому пустить стрелу в нападающих, некому тушить пламень, бушующий по всей южной стороне. Некому больше трубить боевой сбор и созывать горожан на укрепления. Без страха выкатывают степняки тяжелые осадные пороки прямо к валам пылающего города, хохочут зло кочевые воины. Давно уже пора раздавить этих урусов, которые, словно острая кость, застряли в зубах у Батыевых полчищ. Не жалеют они снарядов. Со страшным треском пробивают камни брешь в стене. Рушатся сверху горящие бревна, и несметная армия, со страшным криком тысячи глоток, устремляется вверх по валу, прямо в пылающий проем.

Но едва поднялись нападающие в город, как путь им преградила появившаяся из дыма горстка всадников. В княжеских одеждах, с верными гридями выехал Юрий Игоревич дать последний бой нечестивым. С прощальным словом обратился князь к дружинникам своим:

– Нет чести более для русского воина, чем умереть за други своя, за родную землю и за Господа нашего Исуса Христа! Прощайте же, друзья мои верные, пришло нам время для смертной сечи!

И с такими словами ринулись последние защитники Рязани на лютого врага. Кратким был бой, но яростным. Посекли дружину, пронзили стрелами, а князя, оглушив, стащили татары с коня и стали чинить над ним расправу страшную. Привязали его за руки к двум лошадям, чтобы разорвать пополам, по дикому своему языческому обычаю. Такую злобу вызвал он в них своей гордыней и непокорностью. Но едва решили хлестать лошадей, чтобы совершить казнь, как князь с великой силой потянул за веревки и с громким криком поднял лошадей на дыбы. Испугались мунгалы, потому как не видали никогда такой силы в человеке, и пронзили ему грудь острыми стрелами. Так принял смерть князь рязанский Юрий Игоревич.

Мечутся в дыму татарские воины, исполняют приказ хана – никого не щадить, в полон не брать, только лишь смерти предавать всякого жителя непокорного города. Кровь потоками потекла по городским улицам, рубят, жгут, вешают мунгалы стар и млад из людей рязанских. Врываются в дома и грабят, ломают полы в поисках кладов. Секут монахов саблями и срывают с образов драгоценные оклады. Никого в живых не осталось в городе, и жители его, и бояре, и священники, и князь с семьей – все лежат мертвые в догорающих развалинах.

Остатки дружины, забрав с собой кого смогли, покинули Рязань, как только рухнула стена. Добромир провел их к потайному ходу под угловой башней, что вел на крутой берег Оки. Теперь, ночью, пока враг упивается кровью и грабежом, была надежда отступить незамеченными. Не хотели воины уходить, почитая за трусость бросать воеводу, а самим спасаться, но Добромир, залитый кровью, потерявший глаз, силой вышвырнув за дверь самых упрямых, напутствовал ратников:

– Ступайте сыны, поспешайте. Идите на север, навстречу войску владимирскому. Дальше вам защищать земли от нехристи татарской.

И, заперев тайный лаз, взял свою тяжелую палицу и с грозным криком вышел навстречу неприятелям.

Осталось во всей Рязани только одно место, куда не достигли еще поганые полчища. Под белокаменными сводами Спасского храма, за дверями, запертыми на тяжелый засов, несколько монахов укрыли от безбожного нашествия женщин, детей и немощных. Потому как где же искать спасения, как не в доме Господнем. Снаружи степняки уже обложили церковь хворостом и дровами, поливают белые стены вонючей черной смолой, а внутри идет молебен радостный.

Сотня свечей освещает рязанский храм, сотня чистых голосов, младенческих, отроческих и девичьих, поет псалмы и славит Господа. Слезы текут по их лицам, но спокойные, радостные улыбки играют на губах, а глаза полны света, словно видят они Божью славу и спасение для жизнь отдавших за Христа. Громче и громче благое пение, не слышат в церкви треска огня, охватившего храм, не доносятся туда татарские ругательства язычников. Вот и Настя поет среди прочих, стоит, обняв Ваню и Ждану, смотрит с улыбкой на образа. Не замечает, как черный едкий дым лезет сквозь окна, заполняет собой церковь. И чернота эта накрывает все кругом…»

Коловрат медленно приходил в себя. Через высокие окна в покои попадал дневной свет. Монахов не было, только молодой дружинник дремал на лавке у входа. Евпатий медленно сел на полатях, попробовал сжать кулаки и с радостью отметил, что силы вернулись к нему. Он поднял руку и осторожно потрогал затылок. Рана совсем зажила, остался только гладкий шрам, а волосы, на ощупь, были бриты, но уже сызнова отрасли. Мысли путались в голове, цепляясь одна за другую, как бирюльки из детской забавы. Сколько же он пролежал в беспамятстве? Горящая Рязань, Настя, дети. Что с ними? Что за ужасный сон он видел? Неужели это правда? Евпатий тяжело закашлялся, разбудив дружинника. Тот резко поднял голову, с суеверным испугом посмотрел Коловрату в глаза и выскочил за дверь с криком:

– Очнулся боярин рязанский! Князя! Скорее князя зовите!

Не медля ни минуты, Михаил Всеволодович явился в покои. Пару мгновений он молча глядел на Евпатия, теперь уже не было в его взгляде такой заносчивости, уже скорее с опаской смотрит на вещего воина черниговский князь. Наконец молвит он:

– Очнулся, Евпатий Львович? Сильна же твоя хворь оказалась, думали, уж не оправишься.

Евпатий потряс головой, стараясь выгнать из нее остатки кошмара, но видения темных полчищ, надвигающихся на Рязань, никак не хотели уходить. Нужно скорее собрать ратников, сколько сможет, и отправляться на выручку.

– Что, князь, не набралось в Чернигове охотников со мной в Рязанскую землю идти? – сипло спросил Коловрат. Михаил Всеволодович сразу посуровел лицом.

– Отчего же. Сотня с лишком набралась, кто своей волей решился. Да еще сотня, что я даю. Уже несколько дней как готовы. И кони, и припасы. Только тебя дожидались. Да, вот еще… Гонец нынче утром прибыл, из Рязани…

Коловрат разом вскочил на ноги.

– И?! Какие же вести?!

– Недобрые. Вестник только с тобой согласился говорить. Потому я велел, как очнешься, – сразу меня звать. Вот, верно, и он.

В сенях послышались шаги и звон оружия, и в покои вошел Ингварь, а следом за ним – седобородый дружинник, исхудавший, но все еще крепкий, покрытый приметными шрамами.

– Ратмир?!

У Евпатия закружилась голова и почудилось, что он снова в бреду. Старый дружинник радостно заключил Коловрата в объятья.

– Возмужал, соколик! Ай да Коловратушка!

– Как же, Ратмир, ты жив остался, да еще из плена татарского ушел?! – все еще не веря своим глазам, спросил Евпатий, с трудом высвободившись из медвежьей хватки. Ратмир разом помрачнел.

– Об этом после расскажу. Плохие вести принес я тебе, боярин…

– Какие же? Ужасное видение явилось мне, пока терзала меня огневица. Словно горит Рязань, и все жители ее убиенные лежат, а Дикое поле сплошь телами ратников завалено, а первый среди всех княжич Федор пал, от подлой руки… Неужели верно все?

Испугался Евпатий, глядя на то, как побледнел гонец от его слов. Ратмир отвечал ему в большой тревоге:

– Когда князь Юрий меня за тобой посылал, стояли рязанские стены, а войско наше на Дикое поле шло, на брань с Батыем. А вот Федор…

Ярость вновь стала разгораться в сердце Евпатия. Неужели верно, убили подлостью любимого друга псы мунгалские?

– Как молвил он Батыге, мол, сам перед нами на колени встанешь, разъярился, собака. Верно, погиб он. Но о том поговорим в дороге. Князь рязанский велел тебя с собой вести и всех бойцов, что собрать удалось. Кони под седлом ждут нас снаружи, медлить больше нельзя. В большой беде наша земля, выручать надо.

И воины поспешили на двор. Путь снова предстоял тяжелый и неблизкий.

Глава десятая

Главная площадь Рязани походила на кладбище. Мертвые тела усеивали каждую пядь. Искорёженные трупы, казалось, прорастали прямо из-под земли, аки трава. Пахло гарью, кровью и жареным мясом. Сладковатый запах обожженной плоти витал в воздухе, попадал с пеплом в рот и нос, и хотелось зажмуриться, спрятать лицо в руках, чтобы не вдыхать эту чудовищную смесь. Сердце каждого, кто пришел с маленьким отрядом в Рязань, обливалось кровью. Живые содрогались и плакали, глядя на смерть и запустение, кружащие между застывшими в вечной агонии телами, сгоревшими остовами разоренных домов, пустыми, залитыми кровью улицами.

От цветущей столицы Рязанского княжества не осталось почти ничего. Тлеющее пожарище.

Успенский собор, где совсем недавно Евпатий держал на руках Иванушку, сына княжича Федора, и слушал чистые голоса хора, лежал в руинах. Колокол сорвался с прогоревшей колокольни, упал вниз и теперь валялся в снегу безгласным куском бронзы. Та же участь постигла и два других храма – Спас и Борисоглебский. Некогда белые стены под золочеными маковками теперь походили на обгоревшие ребра чудовищ, торчащие из земли. От светлых божьих домов осталось лишь скорбное пепелище, где все было разорено и загажено.

Над княжеским теремом продолжал куриться дым, и редкие языки пламени облизывали почерневший камень. Во всем остальном городе огонь давно погас, превратив большинство домов в уродливые обугленные скелеты.

Дружинники княжича Ингваря оглядывались по сторонам, ежась от мороза и ужаса. Ноябрь в этом году выдался таким холодным, какого не бывало уже давно, и, казалось, они попали в ледяной ад. Дыхание густым паром вырывалось изо рта, студеный воздух обжигал лица, колючими пальцами проникая под одежду. Людей била дрожь, и трудно было сказать, отчего – от мороза или от горя.

Никто не произнес ни слова с той минуты, как маленький отряд вступил в разрушенную Рязань. Говорить было страшно, потому что первое же слово могло превратить творящийся кругом кошмар в реальность.

А еще всех снедал непереносимый стыд за то, что по счастливой случайности удалось выжить. В такой бойне до́лжно умирать рядом с семьей, земляками и братьями… Чтобы потом не приходить на пепелище, захлебываясь горем. Чтобы собственное бессилие не придавливало к булыжникам мостовой непосильной ношей. И не закрадывалась в голову страшная мысль остаться рядом с погибшими родичами. Навсегда.

Коловрат смотрел по сторонам и чувствовал, как внутри все обращается в камень и пепел. Он вглядывался в каждого убитого, встречавшегося по дороге. Многие тела были изуродованы. Обгоревшие, изрубленные в куски, растоптанные. И все равно Евпатий узнавал их.

Дышать становилось тяжело. Не из-за едкого дыма, черным саваном укрывшего Рязань, а из-за того, что горло все сильнее сдавливали рыдания. Только слез не было. Глаза оставались сухими, лишь блестели лихорадочно, когда задерживались на трупах друзей, знакомых, товарищей.

Евпатий разглядывал умерших с болезненным тщанием, силясь оттянуть момент, когда доведется подойти к своему собственному дому и посмотреть, что стало с… Нет! Об этом даже думать нельзя.

– Надо отыскать выживших, – раздался откуда-то из далекого далека хриплый голос Ингваря. – И похоронить павших.

Коловрат оглянулся на княжича – тот был белее снега. Бесцветные, остановившиеся глаза неотрывно смотрели на черные руины, которые некогда были хоромами его дяди и в котором жила вся его семья.

Боярин кивнул и поворотил коня, направившись к сбившимся в кучу дружинникам. Рязанцев среди них было всего человек тридцать-сорок – те, кого Юрий отрядил с Ингварем в Чернигов. Еще сотню дал черниговский князь. Добрые воины, но сейчас они больше походили на тени, чем на живых людей. Это понятно, он и сам чувствовал себя так же, – в безмолвном, воняющем гарью и смертью аду не было места ничему живому. Но оплакивать павших будем потом, сейчас нужно найти тех, кому посчастливилось спастись… Если такие остались.

Евпатий боялся признаться самому себе, что в сердце тлеет едва различимый огонек надежды. «Господи, сотвори чудо. Пускай Настя и дети будут живы».

Напрягая все душевные силы, чтоб не выказать обуревающих его чувств, Коловрат подъехал к дружинникам. Большинство остались сидеть в седлах, будто страшились ступить на укрытую золой и снегом землю. Только Ратмир стоял в стороне, запрокинув голову. Он смотрел в небо, растирал руками пепел и судорожно втягивал воздух. Плакать старый воин не умел, хотя сейчас слезы могли бы принести хоть малую толику облегчения, и никто не осудил бы его за слабость. Пробыв столько лет в плену у мунгалов, Ратмир не успел вернуться домой, как тот превратился в мертвое пепелище. Проклятый пес Бату-хан сжег все, что заставляло командира лучшей рязанской дружины бороться, верить и жить. Не осталось ничего, кроме немощного тела и пепла на сухой ладони.

Евпатий, глядя на застывшее лицо наставника, сцепил зубы и набрал полную грудь воздуха:

– Братья, в лихой час пришли мы к рязанским стенам, – начал он, заглядывая в глаза каждому из стоящих перед ним мужчин. – Пришли слишком поздно. Но пускай отдать свои жизни, чтобы город спасти, мы уже не можем, наша служба не окончена.

Понемногу Коловрат стал замечать, как обращенные к нему взгляды оживают, как из них уходит леденящая пустота. Отправляя дружинников осматривать город и искать выживших, он и сам почувствовал, что железный обруч, сковывающий грудь, чуть-чуть ослабел. От его слова зависели люди, и времени на собственную слабость не оставалось.

– Поезжай к своему дому, Евпатий, – сказал Ингварь Ингваревич, когда первые отряды ушли на поиски. Его лицо немного «оттаяло», но все так же оставалось серовато-бледным. Было похоже, словно Господь вылепил это лицо из снега и пепла, укрывших развалины Рязани плотной коркой. Но у княжича тоже были обязанности – он собирался скакать с десятком дружинников ко дворцу. Кому, как не ему, искать и оказывать последние почести княжеской семье? А в том, что все его родные мертвы, Ингварь, похоже, не сомневался. Это был страшный долг, однако племянник рязанского правителя, не колеблясь, собирался его выполнить. Да и не мог он по-другому, потому что, как и самого Коловрата, изнутри его жгла надежда, не давала покоя, рвала душу. А может, выжили? Ну, ведь может же!

– Я думал дождаться первых вестников… – начал Евпатий, хмуря брови.

– Поезжай.

Княжич тронул каблуками бока лошади и поскакал к тлеющему дворцу, а сотник еще минуту оставался на месте, глядя ему вслед.

Конь фыркал, идя шагом по разрушенным улицам. Пускать его рысью Коловрат не стал – слишком много трупов и обгоревших головешек мусора встречалось по дороге.

Свой дом Евпатий заприметил еще издалека – немудрено, от всей улицы остались одни угли. Обгорелый его скелет возвышался над черным двором, и только облупившаяся печь торчала из его изодранного чрева. С тяжелым сердцем Коловрат спешился, осторожно протиснулся между створками перекошенных ворот и зашагал по остывшим углям.

Все укрывали зола и снег. В ноздри ударил нестерпимо сильный запах гари. Закашлявшись, сотник сделал несколько шагов вперед и увидел перевернутый сундук, вокруг которого были рассыпаны по земле свистульки. Те самые, что он вырезал для Насти. Многие из них огонь не тронул.

Мир накрыла дрожащая пелена. Евпатий рванулся сквозь нее вперед и стал лихорадочно собирать деревянных птичек. Он хватал и хватал их, роняя и подбирая снова, а из горла вырывался судорожный хрип, похожий на всхлипывания. Перед глазами все плыло, и хотелось одного – упасть и умереть среди этих свистулек, которые не тронул даже огонь. Забрал его семью, а свистульки не тронул. Но смерть, подло усмехаясь из-за плеча, не спешила исполнить желание теряющего рассудок человека. Сердце продолжало биться, хоть и обжигало изнутри нестерпимой болью.

– Настя, Настенька… – шептал Коловрат, и перед глазами вставало улыбающееся лицо жены. Нет, нет, разве могла она умереть? А дети? Как же? Они же такие маленькие, им еще жить и жить…

Рядом кто-то всхлипнул, и Евпатий резко оглянулся, рассыпав свистульки. Там, где раньше было крыльцо, стояла Настя, смотрела на него огромными, полными ужаса глазами. К ногам матери жались плачущие Ваня и Ждана, и она прикрывала их руками, будто от великой опасности.

– Настя, что ты? Это же я, – срывающимся голосом прохрипел Коловрат и шагнул к жене.

Фигуры колыхнулись и пропали.

– Нет, нет, ради Бога! – закричал Евпатий.

Он метался по двору, заглядывая в каждую щелку между обгоревшими бревнами, за остатки конюшни, в заваленный головешками подпол сарая. Тщетно. Его семья пропала без следа.

В доме тоже не уцелело ни единого закутка, где можно было спрятаться, но Коловрат, как одержимый, продолжал кружить и кружить загнанным волком.

В голове мутилось, но это только злило. Он видел, видел Настю с детьми, значит, они где-то здесь. Нужно только хорошенько поискать. Они так спрятались, что даже мунгалы поганые их не нашли. Молодец, Настенька. Умница. И себя спасла, и деток наших. А что страшно, так я уже рядом. Я уже…

Снова откуда-то послышался всхлип. Коловрат замер.

– Настя, – позвал он. – Настя!

Еще один всхлип. Совсем близко. Из печи! Как же он, дурень, не догадался? Ведь и заслонка закрыта.

Резко выдернув застрявшую от жара и копоти заслонку, Евпатий увидел спутанные светлые волосы. Все еще не веря, кое-как ухватил скрючившуюся на поде фигуру и потянул на себя. Через мгновение он аккуратно усадил на землю перемазанную сажей девушку и снова полез в печь. Но больше там никого не было.

Коловрат присел на корточки, попытался стереть с грязного лица черные разводы. Девушка вздрогнула и открыла глаза, уставившись на него таким же перепуганным взглядом, каким смотрела Настя у сгоревшего крыльца.

– Лада. Живая! Слава Богу! – прижал к себе Евпатий ключницу. – А где Настя и дети?

Девушка замерла, уткнувшись лицом в толстый кожух хозяина, а потом затряслась в рыданиях.

– В храм побежали… А я испугалась…

Дружинники нашли Евпатия только через несколько часов – он сидел неподвижно, привалившись спиной к обгорелой печи, и смотрел перед собой невидящим взглядом. Лада сидела рядом с ним и что-то тихонько напевала, дрожа всем телом.

Забрать Коловрата получилось не сразу, он сопротивлялся и твердил что-то бессвязное про жену и детей, которые спрятались от татар. Чтобы утихомирить его, ратники тщательно обыскали весь двор и то, что осталось от дома, но так никого и не нашли. Не нашли даже намека на то, что в сгоревшей усадьбе кто-то прятался, кроме Лады. В конце концов, Евпатия вывели со двора. А когда отряд стал отъезжать, ворота скрипнули и с оглушительным грохотом рухнули на землю.

Коловрат вздрогнул, оглянулся и долго смотрел на упавшие створки ворот своего дома. Вместе с ними рухнуло все, ради чего он жил. Вся прошлая жизнь до этой минуты оборвалась, заставляя его сжать кулаки и сцепить зубы. От боли хотелось выть. Но в тот же миг Евпатий Львович с кристальной ясностью осознал, что его семью убили. А виноваты в этом поганые нехристи. С глаз будто пелена спала. Душу все так же разъедала горечь утраты, но одновременно с ней внутри загорелся и другой огонь – решимость. Проклятые язычники дорого заплатят. За все.

На площадь Коловрат выехал уже внешне спокойным и сосредоточенным. От давешнего безумия не осталось и следа, только глаза боярина потемнели, а в углах рта залегли горькие складки.

На площади его встретили многоголосый плач и стенания. В сгоревшем городе все-таки были те, кому удалось выжить. Дружинники отыскивали их и приводили или приносили на площадь. Но слишком многих Рязань потеряла, слишком велика была скорбь. Боярин смотрел на жалкие крохи, оставшиеся от населения княжеской столицы, и молил Господа даровать ему силы. Чтобы хватило вбить золу, толстым слоем покрывшую рязанские улицы, поглубже в глотку и самому Батыю, и всей его Орде. Чтобы наелись они от земли русской на веки вечные. И пусть не выйти ему живым из этой битвы, но нет богоугодней смерти, чем смерть за свою землю.

– Евпатий! – окрикнул кто-то Коловрата. Тот оглянулся и увидел спешащего к нему Каркуна. Ратник хромал, голова у него была перевязана, но тонкие губы все так же кривила усмешка.

– Здрав будь, боярин, – выдохнул Каркун и крепко обнял друга.

– Рад, что ты жив.

– Хотел бы и я этому порадоваться, да не выходит, – взгляд ратника потемнел. – Если б не треснуло меня горящим бревном по башке, я б тут с тобой не беседовал, а лежал вместе с нашей дружиной у княжьего дворца и знал бы, что выполнил свой долг, как полагается. А так…

– А так ты сможешь еще своей родине послужить, – перебил Каркуна Евпатий Львович. – Татарский нехристь на Владимир идет, и я хочу, чтобы весь путь был усеян их трупами. Господь не допустит, чтоб эти нехристи безнаказанно русскую землю топтали.

Каркун внимательно посмотрел в глаза Коловрату и кивнул.

Выживших набралось уже несколько сотен, и хотя многие среди них были немощными стариками, детьми и слабыми женщинами, многие страдали от ран, – все пытались помочь, кто чем может.

Первым делом вытащили из-под обломков соборной церкви колокол и повесили его на специально сбитых козлах.

– Нужно в набат ударить, чтоб все, кто спасся и кого дружина не нашла, поняли, что мунгалы оставили Рязань. Потом разошлем дозоры, узнаем, есть ли живые в соседних городах и селах, – сказал, подходя к Евпатию, княжич Ингварь. – Раньше всего снарядим отряды в Красный и Пронск. В Красном же Евпраксия с сыном Федора…

– Они пали, – мрачно ответил Коловрат.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Господь показал.

Ингварь Ингваревич посмотрел на боярина долгим взглядом.

– Евпатий, я понимаю. Мы все родных потеряли, но нам нужно собраться с силами, похоронить мертвых, отстроить Рязань.

– Для чего? – Коловрат резко повернулся и тяжело взглянул в глаза княжичу. – Все умерли, и нам жить незачем.

– Ты что говоришь?

– Погляди вокруг, княжич. У нас ничего не осталось, только пепелище да горы трупов. Мертвым уже не поможешь, зато мы можем зайти Батыю в тыл – он уж точно не ждет этого. Из сожженного-то города. Атакуем его и сколько сможем с собой мунгал заберем.

– Да ты рехнулся, Коловрат! Это же верная смерть, да и людей у нас почти нет. Кого ты собираешься в дружину взять – стариков, детей и баб?

– Мужей у нас сотен пять наберется…

– Против бесчисленного сонмища мунгалов? Ты хочешь забрать всех, в ком есть силы, чтобы с собой покончить?

Но Евпатий Львович словно и не слышал собеседника. На его лице была написана такая неколебимая решимость, что Ингварь поспешил отвести взгляд.

– Сказано – пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов, вы же идите за Мной, – тихо отчеканил Коловрат.

– Куда «за Мной»?

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. У меня ничего не осталось, кроме собственной жизни, но я готов отдать ее, чтоб наказать супостата. А ты, княжич?

– Рехнулся ты, Евпатий. Делай, что хочешь, а я выполню свой долг. И перед павшими, и перед живыми.

Ингварь Ингваревич отвернулся и зашагал прочь. Из княжеского рода он единственный остался в живых, и теперь ему одному осталось отвечать перед людьми и Господом за возрождение Рязанской земли. И даже если он хотел, как Коловрат, броситься вслед за Батыем-душегубцем, княжеский долг вменял ему совсем иное.

– Звони! – скомандовал он дружиннику, стоявшему у колокола.

Низкий напевный звук разлился над погибшим городом, вселяя в израненные сердца надежду. Густой тяжелый звон плыл над выжженной землей, над лесом и степью, над Диким полем и рекой Воронеж, распространяясь все дальше, призывая живых выбираться из своих схронов. На площадь с разных концов города стали сходиться люди, тонкими ручейками стекаясь к колоколу. Рязань пала. Но еще не умерла.

Глава одиннадцатая

Орда двигалась вперед, и земля дрожала под ударами бессчетного числа копыт. Мунгалы лавиной текли по степи, уходя от сожжённой Рязани. Бату-хан ехал впереди войска с мрачным лицом – взятие города далось ему гораздо тяжелее, чем он рассчитывал. Урусы так неистово дрались за каждый клочок, за каждую пядь своей земли, что победа обошлась татарам в тысячи и тысячи смертей доблестных воинов. Если так пойдет и дальше, великий победоносный поход, в который снарядил Батыя курултай, может оказаться совсем не таким успешным, каким виделся изначально. Допустить этого нельзя – от покорения урусских княжеств зависело слишком многое.

Рядом с ханом ехали его советники и военачальники. Молча. Каждый хорошо понимал, чем могут обернуться такие «победы» в дальнейшем. И настроение у мунгалов было мрачнее тучи. Армия, созданная великим Чингисханом и доведенная до совершенства его внуком Бату, – лучшая в мире. Победить ее не может никто… Но когда за каждого поверженного врага приходится отдавать по меньшей мере пятерых бойцов, в один прекрасный день может случиться так, что сражаться окажется некому.

Внезапно в спину ордынскому войску ударили отголоски колокольного звона. Шел звук со стороны сгоревшей Рязани, и татары стали переглядываться с недоумением и суеверным страхом – кто в мертвом городе мог бить набат? Покойники?

Батый резко обернулся и, прищурившись, посмотрел на черные столбы дыма, все еще поднимающиеся над Рязанью. Низкий, утробный гул колокола стелился по степи, будто преследуя мунгалское воинство. С нарочитой медлительностью хан повернул голову и пристально посмотрел на Хоставрула. Желваки на лице молодого правителя Орды ходили ходуном.

Не говоря ни слова, Хоставрул низко поклонился и поскакал назад, к своему отряду. Изумрудная серьга в его ухе тревожно поблескивала.

– Астай, убери за собой, – рыкнул он в лицо одному из сотников. Именно воины Астая должны были осмотреть город после битвы, найти выживших, добить или привести их к обозу. Низенький и щуплый мунгал, больше похожий на мальчика-подростка, чем на взрослого мужчину, с готовностью кивнул, выкрикнул приказ, и человек пятнадцать из его отряда моментально развернули коней, направившись вслед за предводителем.

Хоставрул хмуро посмотрел им вслед, похлопал прядущего ушами коня по шее, но пришпоривать его не стал – поехал в середине войска. Попадаться Бату-хану на глаза в ближайшее время не стоило, можно было поплатиться головой. Вот когда Астай вернется, доложит, что все в порядке, тогда уж можно предстать пред орлиным взором повелителя. Глядишь, и сменит гнев на милость.

Доверенный сотник Хоставрула несся через заснеженное поле, пригнувшись к шее поджарого конька. Его лицо было до самых глаз замотано меховым шарфом, а шапка из овчины натянута так низко, что закрывала брови. Но от жуткого мороза, который ударил несколько недель назад и чем дальше, тем больше усиливался, никакой мех не спасал.

Под лохматым тулупом Астай носил новую кольчугу – снял ее с убитого уруса, который оказался подходящего роста и комплекции, чтобы его доспех пришелся щуплому татарину впору. Кольчуга была красивая: с чеканными пластинками на груди и витым орнаментом по краю рукавов, горловины и подола. Но самое главное, она совершенно не пострадала в битве – урус получил стрелу в глаз, так что даже крови на кольчугу капнуло всего пара капель. Мунгал довольно усмехнулся в шарф. Небо явно благоволит к своему верному сыну… Хотя битва с армией рязанского коназа складывалась тяжело. Урусов было мало, но они сражались как бешеные. В какой-то момент Астаю даже показалось, что у них получится отбиться… Хорошие воины. Жаль, что предпочли умереть – великому Бату-хану такие умелые и бесстрашные бойцы пригодились бы.

Астай нахмурился. Так кто же все-таки мог ударить в колокол? Защитники Рязани мертвы – он сам отправил несколько арбанов прочесать захваченный город. Воины нашли только раненых – их добили на месте – и пару десятков жителей, которым удалось схорониться от мечей и огня. Большинство выживших были женщины, старики и дети. У них не хватило бы сил поднять огромный бронзовый колокол, свалившийся со сгоревшей колокольни, и подвесить. Да и бить в него они бы поостереглись – армия Бату-хана еще не успела отойти достаточно далеко. Никаких значительных урусских сил к Рязани тоже не подходило, иначе разведчики бы узнали… Все-таки выжившие. Кто-то сумел укрыться так хорошо, что мунгалские бойцы его не нашли. И был достаточно глуп, чтобы зазвонить в колокол и оповестить о себе все близлежащие леса и степи. Что ж, за глупость нужно платить.

Сотник пришпорил коня и, щурясь от мелкого снега, острыми колючками впивающегося в глаза, поскакал еще быстрее. За ним следовало полтора десятка воинов – вполне достаточно, чтобы справиться с несколькими выжившими урусами.

Когда звон колокола над разрушенной Рязанью утих, из толпы послышался срывающийся голос:

– Братие, вознесем Господу молитву за упокой души тех, кто погиб от руки поганых нехристей. Да смилостивится над нами Святый Дух и оградит от всякого зла.

Коловрат высмотрел говорившего и узнал молодого дьякона из Спасского собора. Его ряса была порвана и в нескольких местах обгорела, одна рука висела на перевязи из грязной тряпицы, а всю правую сторону лица покрывала сплошная кровавая корка. Дьякон был еще молодой, наверное, лет двадцати с небольшим, но в его голосе слышалась уверенность, которой нынче так не хватало рязанцам.

Вокруг него собралось несколько десятков людей. Они опустились на колени, прямо в истоптанный, серый от золы снег, и склонили головы. Дьякон осенил себя крестным знамением и нараспев начал:

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго новопреставленного раба Твоего…

Над молящимися пронесся нестройный гул – люди называли имена погибших родственников, друзей и близких. Послышались сдавленные рыдания.

Поколебавшись пару секунд, Коловрат спрыгнул с коня и тоже подошел к пастве. Видит Бог, ему было о чем помолиться. Опустившись на колени, он прикрыл глаза.

– …и яко благ и человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная…

Евпатий изо всех сил сжал рукояти мечей, висящих с двух сторон у него на поясе. «Господи, помоги мне. Не жизни у тебя прошу, не богатств и почестей. Дай только время отплатить поганым нехристям за пролитую кровь земляков, за город, от которого не осталось камня на камне, за смерти близких».

– Яко Ты еси воскресение и живот, и покой рабам Твоим…

Запнувшись, Евпатий Львович хрипло прошептал:

– Анастасии, отроковице Ждане, во крещении Марии, отроку Иоанну…

Перед глазами замелькали образы, от которых сердце болело так сильно, будто его жгли каленым железом. Ждана, перемазав мукой личико и волосы, старательно лепит из теста неведомых зверюшек. Ваня с криком выпрыгивает из-за занавески у печи и «страшным волколаком» кидается Коловрату на спину, а потом заливается радостным смехом. Настя сидит у постели, смотрит ласково. Улыбается, держит в руках деревянную свистульку. Прижимается всем телом, гладит мужа по волосам, горячо целует, хихикая от того, что борода щекочется…

Картины из прошлого хлынули сплошным потоком, затягивая Евпатия в бешеный водоворот. Господь отмерил ему так много счастья, подарил все, о чем можно мечтать. И даже провалы в памяти не омрачали жизнь сколько-нибудь ощутимо, потому что дома всегда ждала Настя, возились дети, пела тягучие песни Лада. Ворота и двери дома все время хлопали от множества гостей, посыльных и посетителей, на столе стояли блины, а в душе царили покой и любовь… Теперь ничего этого не осталось.

Чувство необъятной ледяной пустоты свалилось на Коловрата мельничным жерновом, смяло, поглотило всего целиком, не давая дышать. И когда уж не осталось никакой мочи сопротивляться, откуда-то рванулся истошный женский крик:

– Орда! Орда вернулась!

Евпатий оказался на ногах еще до того, как успел об этом подумать. Ладони все так же сжимали рукояти мечей, сердце забилось с троекратной силой, кровь забурлила, изгоняя из души пустоту и отчаяние. Господь услышал его молитву!

От разрушенных ворот города скакали мунгалы. Много ли их? Коловрат не успел заметить, да ему было и плевать. Хоть бы вся Орда пришла сюда во главе с Батыем, это не имело значения. По рязанским улицам снова скакали тати, каты, убийцы. Те, кто отобрал у него все. И Господь даровал шанс поквитаться.

– Слава тебе, Господи! – заревел бешеным медведем Евпатий и ринулся на врагов. Мечи со свистом покинули ножны, сверкнули в тусклом свете вечернего солнца и завертели смертоносную мельницу.

Сзади дружинники Ингваря Ингваревича хватали оружие и строились в боевой порядок, но Коловрат этого не видел. Весь мир для него сжался до конных фигур впереди, до их лохматых шапок и блеска сабель.

Он несся вперед с нечеловеческой скоростью, рычал и выл как безумный, раскручивая мечи. Он был так страшен, и так мало походил на человека, и так жутко ревел, что боевые кони степняков испугались этого неведомого существа. Животные шарахнулись в стороны, и Евпатий влетел прямо в центр отряда врагов.

Не останавливаясь, он пронесся вперед, поднырнул под саблю, нацеленную ему в голову, и на развороте рубанул обоими мечами наотмашь. Кровь хлынула фонтаном и на землю упали отрубленные рука и нога мунгала. Сам же он с криками свалился с другой стороны коня, дергаясь и извиваясь от смертельной боли. Коловрат крутанулся еще раз, поднырнул под брюхо соседней лошади, вспорол его и выпрыгнул с другой стороны, даже не взглянув, как несчастное животное завалилось на бок, подминая седока. Третьему мунгалу удалось отбить удар неистового русича, и он уже занес саблю для удара, когда Евпатий всадил ему меч прямо в живот. Рязанский витязь двигался так быстро, что враги не успевали реагировать. Закаленные в самых жестоких битвах воины Батыя в ужасе смотрели на пляшущую среди них смерть, а она хохотала им в лицо, не прекращая колоть и рубить.

Казалось, Коловрат неуязвим. Мунгалы в панике махали оружием, кто-то даже достал лук и попытался застрелить сумасшедшего уруса, но тщетно. Тот метнулся шаг в сторону, и стрела воткнулась в шею коня, заставив того встать на дыбы от боли. Наездник свалился в снег, а в следующий миг уже скорчился в последней судороге – из разрубленного горла алыми струями выплескивалась жизнь.

Лучник натянул тетиву снова и встретился взглядом с налитыми кровью глазами. Выстрелить он уже не успел – в воздухе свистнул меч и вонзился мунгалу прямо в переносицу. Труп еще не успел упасть, а ближайший к Евпатию наездник уже полетел лицом в снег и затих с собственной саблей между лопаток. Через миг Коловрат оказался уже в седле и понесся на сбившихся в кучу врагов.

Дружинники Ингваря спешили на подмогу, но на полпути остановились, со священным ужасом наблюдая, как Евпатий в одиночку истребляет отряд конников.

– Неистовый… – едва слышно прошептал Ратмир, когда его бывший ученик с рычанием врубился в десяток врагов и пролетел сквозь них, оставляя за собой только порубленные трупы и лужи дымящейся крови.

На Руси было немало легенд и преданий о ярых богатырях, воины пересказывали былины о Демьяне Куденевиче, воеводах Рагдае Удалом и Волчьем Хвосте, но пожилой витязь никогда не думал, что ему выпадет случай увидеть неистового героя воочию.

О том же, видать, думали и остальные рязанцы. Они молча, испуганными глазами наблюдали за кровавым побоищем и только качали головами, не веря своим глазам. Казалось, даже раненые перестали стонать и затаили дыхание в напряженном ожидании. Не мог один человек справиться с пятнадцатью врагами. Не мог, а справлялся. Да так, что снег из белого стал багряным, а кругом валялись только искромсанные тела, отрубленные конечности и кишки.

Кровь покрывала Коловрата с головы до ног, но он этого не замечал. Он вообще ничего не видел, кроме бегущих от него врагов. Ярость жгла изнутри, давала силы, отметала все лишнее. Не было ни боли, ни страха, ни жалости. Ничего не было – только стремление колоть и рубить. До последнего вздоха.

Между тем из вернувшихся в Рязань мунгалов в живых остался только один. Евпатий осыпал его градом ударов с обеих рук, но низкорослый наездник был быстрым и умелым. Несколько долгих секунд у него получалось отражать сумасшедшие атаки, но видно было, что силы уже на исходе. В конце концов, Коловрат пробил его защиту и рубанул по широкой дуге, рассекая врагу грудь.

Мунгал выронил саблю и с криком упал в снег, хватаясь за рассеченный по всей ширине тулуп. Крови не было – из-под лохматой овчины поблескивали начищенные металлические бляшки. Новая кольчуга, снятая с убитого уруса, спасла ему жизнь. Однако падение выбило из Астая дух. Грудь чудовищно болела, но валяться было некогда. Опершись на руку, мунгал попытался встать, только вместо этого взвыл от боли – один тяжелый сапог придавил его ладонь к земле, а кованый каблук второго с хрустом врезался в грудную клетку. Астай рухнул на спину, а над ним навис залитый кровью демон.

Демон смотрел тусклыми голубыми глазами, в которых не отражалось ничего. Даже ненависти или жажды крови. Только пустота. Такие глаза бывают у мертвецов. Но этот мертвец тяжело дышал и сжимал в руке длинный меч.

– Ты пожалеешь об этом! Великий хан такого не прощает! – завопил от страха Астай.

Демон нахмурился и глянул на грудь поверженного врага. Звенья и бляшки новой кольчуги снова блеснули, а в ответ им блеснули и глаза Коловрата – такой доспех ковали на княжеской кузнице для гридей.

Взмаха меча Астай не заметил.

На отсеченную голову Евпатий даже не взглянул. Он посмотрел по сторонам, выискивая новых врагов, и увидел, что у него за спиной их не меньше тысячи.

Спасибо тебе, Господи!

Кровь снова забурлила, исторгая из горла звериный рев, и Коловрат рванулся навстречу новой битве.

– Он их порубил! – крикнул кто-то в толпе, и многоголосица подхватила:

– Слава Коловрату! Слава Евпатию Неистовому!

Рязанцы и дружинники зашумели в восторге, улыбаясь и хлопая друг друга по плечам. Но через несколько мгновений здравицы затихли, сменившись недоуменным молчанием, а затем и вовсе криками страха.

– Он идет на нас! Господи спаси и сохрани! Остановите его кто-нибудь!

Покрытый кровью богатырь приближался, размахивая мечом. Сквозь оскаленные зубы доносился утробный рык. Красная пелена застилала ему глаза, и сквозь нее проступали только смутные силуэты. Их было много, они источали страх, и это было правильно. Пощады не будет. Всякий, кто встанет на пути, умрет. Святый Боже в милосердии своем даровал ему последнюю отраду – забрать с собой на тот свет как можно больше врагов. И Коловрат с благодарностью принял подарок.

– Евпатий, стой! Остановись! – раздался откуда-то хриплый крик. – Мы же свои!

Каркун, расталкивая дружинников, бросился навстречу командиру. Он поднял руки над головой и встал между рязанцами и надвигающимся кровавым смерчем.

– Видишь, я без оружия. Я не враг тебе, и никто здесь тебе не враг. Опомнись, Евпатий, прошу!

Поначалу казалось, что Коловрат не услышал обращенных к нему слов, но потом он тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху, и его шаг замедлился. Меч прекратил описывать смертоносные восьмерки, звериный рык превратился в хриплое дыхание.

– Евпатий Львович, это я, Лада! – послышался дрожащий женский голос. – Ты меня помнишь? Ты меня от ушкуйников отбил, к хозяйству приставил! Я и за детками вашими смотрела – Жданой и Ваней…

Девушка продолжала говорить и медленно, на негнущихся ногах, шла вперед.

Ждана и Ваня… Что-то щелкнуло в голове у Коловрата, красная пелена стала распадаться, осыпаясь на землю мелкими снежинками. Ноздри забил запах гари, голова нестерпимо заболела… Он ударился ею, когда в Чернигове упал без сознания на каменный пол. Они с Ингварем Ингваревичем ездили туда просить подмоги, против татар. Но опоздали – Батый сжег Рязань. А Лада в печи спряталась… Настя и дети…

Все вернулось в один миг и захлестнуло Евпатия с головой. Уронив меч, он упал на колени, захлебываясь рыданиями. Нестерпимая боль рвала душу и сердце, раскаленным молотом била в затылок. Сил больше не было, и ярый воин провалился в черноту беспамятства.

Лада успела его подхватить в последний миг, прижала к себе и стала баюкать, аки младенца, гладя слипшиеся от крови волосы.

– Надо его в лагерь перенести, – проскрипел рядом Каркун. Он дрожащей рукой вытер покрытый испариной лоб и с грустью посмотрел на своего друга, командира и наставника. – Пора нашему Неистовому Евпатию отдохнуть.

Глава двенадцатая

Отряд ратников небыстро продвигался по льду узкой речушки, следуя за Батыевыми туменами, которые, как стая саранчи, пронеслись по русскому княжеству. С каждой верстой войско прирастало выжившими после боя израненными дружинниками, охотниками, бортниками, всеми, кто мог нести оружие. Вестники скакали по всем окрестным деревням, отыскивая людей, покидавших свои схроны, и звали их в отряд воеводы Коловрата.

Беспамятного Евпатия бережно везли на небольших санях, укрытого теплыми мехами. Каркун, против обыкновения, осторожно правил санками, объезжая все кочки и ухабы. Уже стали собираться сумерки, когда боярин замычал в забытьи, замотал головой, потом, выпростав руки из-под медвежьей шкуры, принялся отбиваться от кого-то невидимого. Наконец он открыл глаза и бешеным взглядом обвел всех вокруг, с трудом вспоминая, кто это и кого как зовут. Лада, сидевшая сбоку на санях, наклонилась к нему и с сочувствием ласково погладила по растрепанным волосам. Коловрат сперва недоверчиво дернулся, но потом поддался ласке и позволил уложить себя обратно на меха. Он смотрел назад, туда, откуда пришел их отряд. Среди редких сосен вдалеке мелькали черные развалины рязанских стен и обезглавленная, погорелая церковь. Воспоминания возвращались к нему, пробуждая боль и ярость. Сбоку, вздымая снежную пыль, подъехал Ратмир и, помахав кольчужной рукавицей, весело крикнул:

– Ну наконец-то! Очнулся наш воевода!

Евпатий отвлекся от своего угрюмого зрелища и удивленно переспросил:

– Кто воевода?

– Да ты! Ну дает болярин! – тыкнул пальцем в ответ Ратмир и рассмеялся, показывая не по-стариковски крепкие зубы. Коловрат приподнялся в санях, обернулся и глянул Каркуну через плечо. Впереди саней двигалось небольшое, в несколько сотен, войско уцелевших рязанцев и черниговских дружинников. Были и всадники, и пешие воины. Виднелись черниговские стяги, нарядные, весело полоскавшие на ветру. Были и рязанские знамена, рваные да обгорелые, и бойцы рязанские были знаменам под стать, в разрубленных доспехах, в крови и саже, словно из пепла пожарища восстали они, чтобы мстить врагу.

Каркун, увидев, что Коловрат наконец пришел в себя, поспешил сказать то, что давно хотел:

– Эх, любо ты этих нехристей порубал. Это ж видано, один – да на десять поганых, как снопы их – раз-раз. Только видать было, как мечи сверкают да головы безбожные летят…

– Какие головы? Десять? Что ты мелешь? – поморщился Евпатий. Память была полна черного дыма, который все не хотел рассеиваться. Лада осторожно обняла его сзади за могучие плечи:

– Ничего, ничего. Память вернется. Это все недуг твой – силу дает, но рассудок отнимает. Тебе лежать сейчас надобно, сил набираться. Сейчас я отвару тебе дам целебного, лихоманку враз снимает.

Она вытащила из-за пазухи небольшой мех со снадобьем и, зубами выдернув пробку, протянула Евпатию.

Пока Коловрат задумчиво прихлебывал еще теплое от женского тела питье, мучительно пытаясь поймать ускользающие воспоминания, Ратмир поравнялся с санями и негромко обратился к воину:

– Тебя, Евпатий Львович, народ рязанский воеводой избрал. Все как один решили – Евпатий Неистовый будешь зваться и рязанцев на Батыя ты поведешь. А поперек ни единого голоса не было.

Евпатий, в сердцах, с такой силой вернул Ладе мех, что немного отвара выплеснулось в сани.

– Разве могу я воеводой быть?! Федора я не уберег, Рязань не уберег, войска черниговского в помощь добыть не сумел! Недостоин я рать за собой вести!

Дружинники, что ехали недалече, приблизились к саням, прислушиваясь с интересом. Вокруг Евпатия уже собралась небольшая толпа, внимавшая их разговору. Ратмир покачал головой и отвечал с рассудительностью старшего:

– Кабы ты с княжичем поехал в Батыеву западню, враз бы голову сложил, друга любезного защищая. И Рязань бы ты и со всей своей удалью спасти не мог, все одно – погиб бы зазря. Видать, Господь тебя нарочно в Чернигове задержал, послав на тебя огневицу с видениями, чтобы было кому теперь нас возглавить и на тьму поганую ратью повести.

– Даже если бы так, все одно, мне недуг мой не позволит войском командовать. Хорош я буду воевода, если меня в любой день падучая разбить может.

Коловрат с досадой потрогал шрам на затылке и замолчал, глядя в темнеющее небо. Лада, взяв его за огрубевшую от ратного дела ладонь, заглянула в ясные, наполненные болью глаза неистового воина и заговорила с ним сочувственно:

– Это не недуг у тебя, Евпатий, а дар Божий – исполняясь яростью, ты, как меч Его карающий, разишь супостатов и врагов всех крещеных людей. Просто дар этот, как любой дар от Господа, – настоящий, с мукой и страданием связан. А по-иному и быть не может.

Коловрат взглянул на девушку по-новому, с большим чувством, загорающимся у него внутри, испытывая волю в груди и силу в членах. Он откинул медвежью шкуру и встал в санях, дружинники с ропотом окружили его, ожидая, что молвить будет новый воевода. Евпатий обвел их взглядом пылающих очей и спросил громогласно:

– Зачем вы хотите идти за мной?! Для того ли, чтобы жизнь свою спасти?!

В войске раздались недовольный шум и возгласы. Витязь извлек меч из ножен и поднял его высоко, чтобы всякий в его отряде увидел.

– Или же хотите совершить возмездие над врагом и испить чашу смертную, голову за други своя сложив?! Убивать супостата, живота не щадя, до последнего вздоха!

Дружным ревом ответили воины, потрясая обгорелыми хоругвями, восклицая:

– Веди нас на смерть, Коловрат! Веди нас к славной битве, Неистовый, за Господа нашего!

Жутко выглядели рязанцы в тот миг – окровавленные и обожженные, с оружием, зазубренным в отчаянной битве, со щитами в торчащих обломках стрел, они словно уже прошли через смерть и больше не боялись ее.

Внезапно Евпатий увидал что-то впереди отряда. Там, вдалеке, где речушка впадала в широкую Оку, среди черных развалин сожженной деревни, плясали багровые огоньки. Воевода подозвал к себе Ратмира и спросил:

– Ты всегда среди дружинников первым соколом слыл, скажи, что, не замутили тебе годы ясных глаз? Разглядишь, что за огни? И сколько их?

Старый дружинник только хмыкнул в ответ и, приподнявшись на стременах, вгляделся в сгущающийся сумрак. Какое-то время он щурил глаза, потом повернулся к Коловрату и, с трудом сдерживая волнение, ответил:

– Конница поганых, около сотни. Видать, грабили псы, от войска отстали.

Евпатий обвел взглядом свое разномастное войско и сказал с решимостью и яростью в голосе:

– Ну что, вот и первый раз настал, когда можем кровью безбожников месть свою утолить! Сегодня день святой – Рождество Христово, самый день вставать на борьбу против поганой силы! Воины земли Рязанской, кто со мной пойдет на бой с нечестивыми?!

Крик сотен глоток был ему ответом. Воевода вскочил на подведенного ему коня и принялся набирать себе отряд для атаки.

Афанасий Нездила осадил лохматого степного коня и тревожно прислушался. Показалось ему, что со стороны Рязани ветер донес боевой клич, грозный и безжалостный. А может, это просто сосны скрипят от ветра на берегах Оки? Неспокойно толмачу. Неудобно сидит новый халат из дорогого шелка, давит палец золотой перстень с яхонтом – подарок хана. Он нетерпеливо огляделся по сторонам. Сотня, которой теперь командовал Нездила, легкие всадники-кипчаки родом из половецких степей, не интересовалась ничем, кроме грабежа. Вот и сейчас они рассеялись по развалинам деревни в поисках прикопанных кладов и забытых в спешке ценных вещей. Среди обгорелых срубов слышались возня, азартные возгласы и брань. Бывший толмач в досаде плюнул на снег. А ведь Субудай в награду за предательство обещал дать ему под командование десять тысяч всадников! И что он получил? Сотню трусливых псов, которые и слушать не хотят его приказы!

Невдалеке раздались радостные возгласы, степняки взломали чудом уцелевший амбар и обнаружили в нем, кроме прочего, большую корчагу хмельного меда и теперь черпали плошками сладкий напиток, пачкая руки и жидкие бороды. Непривычные к хмелю кочевники разбрелись по деревне, хохоча и бранясь. Старые воины пытались урезонить молодых, напоминая, что пророк запретил им пить вино, но их уже никто не слушал. Нездила глядел на всю эту кутерьму, скрипя зубами от гнева, пока терпение его, наконец, не лопнуло:

– Эй вы! Довольно! Нам нужно спешить, войско Бату-хана ушло уже далеко!

Крикнул он по-кипчакски. Один из половцев, увлеченно обшаривавший замерзший труп крестьянина, прервал свое занятие и недовольно обернулся на нового командира:

– Э! Урус, охолони! Кипчак там-сям ищет, урус зарывал клад богатый, серебро, золото. Кипчак знает. Когда находи клад – тогда Бату-хан догоняй.

– Ах вы собаки! Вам бы только брюхо свое ненасытное набивать! – Нездила в гневе наотмашь стеганул степняка нагайкой.

– Я ваш сотник! Я приказываю – живо садитесь на коней и выступаем!

Половцы, недовольно ворча, обступили Афанасия, но приказ выполнять не торопились. Один из десятников, строгий старик в зеленой чалме, погрозил ему скрюченным пальцем:

– Лучше молчи, кяфир, ты нам человек чужой, с кочевой жизнью незнакомый. Вдруг с коня упадешь, шею сломаешь? Всякое бывает, лучше молчи.

Нездила, онемев от такой наглости, схватился было за рукоятку сабли, но передумал:

– Я все расскажу хану о вашей непокорности! Он сдерет с вас кожу! – закричал Афанасий, и его красивое лицо перекосило от гнева. Половцы только засмеялись в ответ, тесня его к черной от сажи избе. Внезапно их остановил леденящий душу крик. Все разом обернулись и замолкли от ужаса. Десяток кочевников, который сторожил коней, валялся на снегу порубленный неведомой силой. Все вокруг было в крови, и лишь один воин, пригвожденный к стене обломком меча, хрипел и сучил ногами, не в силах достать до земли.

– Мертвые урусы!.. Бегите! – выдавил он из себя, плюясь кровью. Стон ужаса прокатился среди половцев. Над гиблой деревней свистал холодный ветер, и через его вой стало слышно, как среди развалин не своим от страха голосом кричат воины, застигнутые неведомыми убийцами врасплох. Грабители, одурев от испуга, сталкивались в темноте и рубили друг друга, не успев разобраться. Оставшиеся в живых сгрудились в кучу вокруг костров и, вытащив оружие, пытались разогнать непроглядную тьму красным светом факелов.

Между домов, приближаясь, мелькали тени, от вида которых волосы у кипчаков встали дыбом. Освещенные неровными всполохами огня, на них наступали мертвецы. Суеверные половцы с ужасом замечали следы сабельных ударов на окровавленных доспехах, рязанские гербы на пробитых стрелами щитах. Сомнений быть не могло, это убитые ими русичи вернулись в виде злых духов, чтобы отомстить! Они появлялись из темноты со всех сторон бесшумно, словно тени, с черными, закопченными ликами, их зазубренные мечи и щербатые топоры кромсали и рубили без устали, отсекая руки и головы, а стрелы без промаха настигали тех, кто пытался бежать. Мертвецы, вооруженные оружием ветхим и изломанным, вырывали сабли из рук умирающих и разили их их же оружием.

Наконец, осталась лишь малая часть от Нездилиной сотни. Выставив короткие пики, она приготовилась к обороне посреди залитой кровью деревни. Половцы, пьяные от страха и от хмеля, стучали зубами и протяжно визжали, но крепко сжимали оружие, как свою последнюю надежду. Вдруг, из просвета между погорелыми избами, к ним вышел рослый широкоплечий русич, на воине не было шелома, и степняки ясно увидели его лицо, искаженное свирепой яростью, и глаза, в которых плясал адский пламень. Это был предводитель армии мстительных духов. Он дико вскричал и, размахивая обоюдно двумя мечами, врубился в строй обороняющихся, словно стальной вихрь. Лишенные доспехов легкие конники не могли сдержать такой натиск в пешем строю и гибли один за другим. Вот одного из воинов в давке толкнули, он упал в костер, опрокинув на себя котелок и начал биться на снегу, разбрасывая угли своим длиннополым кафтаном. Другой опустился на колени и принялся молиться, но мгновенно лишился головы, лихо срубленной одним из безжалостных мечей заколдованного воина. Остальные, обездвиженные страхом, не пытались больше сопротивляться. Ибо разил он с таким неистовством, что мечи его ломались и застревали в мертвых телах, тогда поднимал он сабли кочевников и рубил ими, покуда не затупились.

Афанасий Нездила с белым как снег, перекошенным от ужаса лицом, пятился на коне, глядя, как в считанные минуты гибнет его сотня, уничтожаемая жутким врагом. Внезапно волосы зашевелились у толмача под татарской шапкой. Он увидал среди мертвецов давно погибшего Ратмира с запачканной кровью седой бородой, а с ним и всех дружинников, которых он предал вместе с княжичем Федором. Яростнее всех бились они, без устали, словно одержимые. Ратмир орудовал огромной палицей, каждым ударом оставляя корчиться на снегу изуродованное тело в кипчакском стеганом кафтане. Словно холодная костлявая рука сжала сердце Нездилы, значит, неспроста напала нежить на его отряд. За ним охотились мертвые воины, за то, что предал крещеных людей язычникам, его кровью хотели утолить свою жуткую месть. Несмотря на парализующий ужас, Афанасий принялся стегать нагайкой пьяных и дурных от страха половцев, выкрикивая приказы.

Половцы под его окриками кое-как построились для обороны, и он попытался спрятаться за их спинами, но тут из тьмы налетел этот ужасный воин, двумя мечами прорубая себе дорогу и стремясь явно к Нездиле. Коловрат! И он здесь! Недаром говорили, что он умер от огневицы в Чернигове, а теперь мертвый вернулся для возмездия губителю его крестного брата. В страхе спасая свою жизнь, толмач пришпорил коня и, разбрасывая копытами пеших степняков, ринулся прочь из деревни.

Коловрат уже почти настиг ненавистного предателя, когда тот дернул поводья и сиганул через заснеженный плетень и скрылся в лесу. Вслед ему засвистели стрелы, но всадник, петляя и пригибаясь, уходил все дальше. Евпатий вырвал из рук у одного из мертвых кипчаков метательное копье-сулицу и с яростным рыком послал его вслед Нездиле. Копье, с низким гудением распоров воздух, настигло беглеца, но не убило, а лишь рассекло шею острым наконечником. Кровь брызнула на снег, и Нездила, зажимая рукой глубокую рану, скрылся среди деревьев. Коловрат с досадой поглядел ему вслед и, покуда воины добивали корчившихся на истоптанном снегу степняков, кинулся к лошадям, чтобы пуститься в погоню. Проследить беглеца по кровавому следу было несложно, но Ратмир схватил его за плечо.

– Стой. Пусть уходит. За ним опасно идти, там сейчас земля везде кишит этой нечистью, пока нельзя нам себя выдавать.

Евпатий глухо рыкнул, втыкая саблю в снег у себя под ногами, но, выдохнув, согласно покачал головой. Старый воин был прав, рисковать было нельзя.

Нездила, подгоняемый холодным потусторонним ужасом, вел взмыленного коня напрямую через леса и овраги, не чувствовал ни усталости, ни опасной раны, не замечал, как расцветает короткий зимний рассвет и снова сменяется ночью. Нужно было скорее предупредить новых хозяев, объяснить им, что совершенно невозможно воевать с мертвецами, и он, Нездила, вовсе не виноват в гибели своей сотни.

Наконец, достиг он тыла растянувшейся на много верст Батыевой армии, которым командовал соблазнивший его на измену багатур Субудай. Истощенный, с воспаленными безумными глазами, размахивая факелом, скакал всадник, обгоняя медленно идущий по снегу обоз, новый богатый шелковый халат на нем был залит кровью, а конь, весь в мыле, еле держался на ногах.

– Мертвецы! Рязанские мертвецы восстали! Мертвецы идут, чтобы забрать всех нас! – диким голосом кричал он на всех языках степи, которые мог вспомнить. Татары, кипчаки и прочие кочевые племена пропускали его вперед, глядя вслед кто с насмешкой, а кто и с суеверным страхом.

Через пару верст безумный вестник нагнал Субудая, ехавшего в окружении верных нукеров. Те, увидев залитого кровью всадника с факелом, схватились за оружие, но Субудай остановил их и, нахмурившись, велел пропустить странного уруса. Нездила соскочил с коня и бросился ниц на снег, завывая по-татарски:

– Мертвецы! Великий багатур, мертвые рязанцы вернулись за мной, потому как я души христианские на гибель предал! Я предупредить тебя должен, они и за тобой придут, и за всеми, они из навьего мира на месть пришли и пока не свершат, уж не успокоятся! Они уже всю сотню, что ты мне вверил, забрали! Разрубили на части!

Нездила распрямился, устремив на полководца лихорадочный затравленный взор. Субудай смотрел в ответ черными бусинками глаз, его широкое лицо выражало только лишь брезгливость. Наконец он неожиданным, резким движением выхватил саблю и одним махом отсек голову неудачливому толмачу. Голова полетела на снег, разметав красивые темные волосы, и лежала там с застывшим выражением ужаса на бледном лице. Субудай удовлетворенно покачал толстыми щеками:

– Урусский предатель, видать, сильно соскучился по своим друзьям. Теперь он точно их встретит.

Нукеры отвечали дружным смехом и поскакали дальше, топчась по безголовому телу изменника. Все же Субудай подозвал к себе одного из своих лучших сотников и негромко велел ему:

– Возьми людей, сколько нужно, езжай назад и выясни, что это за мертвецы такие. Если нужно, возьми с собой шаманку, – немного подумав, добавил он. Сотник подобострастно поклонился и поскакал выполнять поручение.

Глава тринадцатая

Уйти живыми от татарских стрел удалось немногим. Еще и погода будто сговорилась с врагом – когда наступили ранние ноябрьские сумерки, с неба повалил снег. Ветер тоже разъярился, дул все сильнее и сильнее, сушил глаза, рвал одежду.

Даже среди деревьев воинам приходилось нелегко. Темные треугольники елей щедро окатывали их снегом, стоило ветру дунуть с особым рвением или кому-то зацепить ветку. А между тянущимися вверх соснами вьюга гуляла вообще без препятствий, засовывала свои ледяные пальцы в каждую прореху, за воротник, под подол тулупов. Тяжелее всего приходилось Ладе – она дрожала всем телом, сколько ни старалась это скрыть. Губы побелели и потрескались, руки от холода свело, и девушка еле удерживала поводья лошади. Однако она не жаловалась, даже тяжко вздохнуть себе не позволяла. Ехала, сцепив зубы, вместе со всеми, только молилась про себя, чтобы пережить надвигающуюся ночь.

Когда совсем стемнело, зуб на зуб уже ни у кого не попадал. Рязанцы замерзали, но упорно шли вперед. Правда, с лошадей пришлось слезть – в рыхлом снегу животные легко могли поломать ноги и загубить не только себя, но и седока.

Метель крепчала, и надежды оставалось все меньше. Каркун и Ратмир неспешно брели рядом. Вьюга, казалось, была бывшему рязанскому воеводе нипочем – он зачерпнул пригоршню свежего снега, поднес к лицу, с упоением потянул носом:

– Пахнет как! Воля!

– Костер жечь надо, а то все померзнем лешему на потеху, – озабоченно сказал Каркун, оглядывая покачивающихся от холода и усталости людей.

– Нельзя стоять. Перемерзнем, – Ратмир сразу стал серьезным, а в голосе прорезались металлические нотки.

– Да мы ж кругом идем, – не унимался Каркун.

– Прорвемся! Не спать! Повеселей, братцы!

Евпатий оглянулся на своего учителя, и едва заметная усмешка тронула губы. Ничто его не ломает: ни плен, ни мороз, ни годы. Помнит еще славный витязь, как дружиной командовать. Жаль, детей не посчастливилось с ним познакомить…

Последняя мысль больно кольнула. Боярин набрал полную грудь воздуха, пристально посмотрел вперед, чтоб отвлечься от горьких дум. Между стволами и ветками мелькнул огонек. Почудилось? Или враги их все-таки нашли?

– Стой! – негромко, но очень отчетливо приказал Коловрат.

Маленький караван застыл на месте… но всего на пару минут. Из-за деревьев послышался хруст и утробное урчание. Кони заволновались, стали ржать, вырываться, бить копытами, поднимая целые фонтаны снега. А вскоре из лесной чащи медленно вышел медведь и глянул на людей блестящими недобрыми глазами.

Каркун первым выхватил меч, все остальные, у кого было оружие, последовали его примеру.

– Не боись, – прозвучал совсем рядом спокойный мужской голос, а затем на поляну ступил высокий худой человек в монашеской рясе. В руке он сжимал факел, и было не понятно, как ему удалось подойти так незаметно.

– Потапыч русских не ломает, – с непоколебимой уверенностью сказал монах и поманил замерзших беглецов за собой.

Когда дружина Евпатия подъехала вслед за Нестором – так представился странный проводник, – к заснеженной скале, кругом уже наступила непроглядная тьма, какая бывает только пасмурными зимними ночами. Если б не факел, подрагивающий желтым пламенем в руке инока, маленький отряд непременно заблудился бы. Тем более что где-то совсем рядом порыкивал медведь. Он явно шел следом за людьми, и кони от этого сильно беспокоились, все время норовя свернуть подальше от бурого шатуна. Но, слава Всевышнему, и продрогшая Лада, и усталые витязи добрались до пещеры в целости.

– Заходите, – пригласил монах и подсветил узкую расщелину. Коловрат с сомнением поглядел на нового знакомца, но встретил прямой, спокойный взгляд. Нестор чуть улыбнулся, будто угадав его опасения, и сказал:

– Здесь вам бояться нечего.

Воины стреножили коней и зашли внутрь. Пещера была просторная и почти пустая, внутри уютно потрескивал костерок. От внезапного тепла приятно защипало замерзшие лица и руки.

Отшельник был немногословен, вопросов гостям задавать не спешил, зато вскоре по каменной келье разнесся густой аромат травяного отвара, а на кусках бересты появились краюха черствого хлеба и куски солонины. Для изголодавшихся и усталых воинов это был целый пир.

– Угощайтесь, гости дорогие, чем Бог послал, – молвил Нестор, разливая отвар по глиняным чашам, и второй раз просить не пришлось.

Ратники старались взять куски поменьше – негоже объедать гостеприимного отшельника, – но уминали скромные яства с завидным аппетитом. Горячий ароматный отвар тоже пришелся им по вкусу. Он приятно горчил, согревал и успокаивал. Отужинав, дружинники Евпатия улеглись прямо у костра, и всего через пару мгновений по пещере разнеслось мерное посапывание спящих. Сам же Коловрат остался сидеть. Он следил за танцующими язычками пламени, гоня от себя усталость, и думал, как быть дальше.

– На-ка, выпей, – тронул его за плечо Нестор, протягивая дымящуюся паром чашу. – Спать будешь, как дитя малое.

– Поздно уже спать. На рассвете надо идти.

– Куда ж вы пойдете, по снегу-то? Метель до следующего вечера не стихнет. Спать ложись. Эх! Гляди ты – мыши всю крапиву потравили… Пей!

– Нельзя. – Евпатий решительно отставил чашу.

– Странное ты себе послушание выбрал. Я вот хоть на голой земле, а все ж сплю. В монастыре, правда, другое послушание было – власяницу носил и…

– Что ж ты теперь не в монастыре, а отшельником в пещере зимуешь?

Старец отложил травы, которые перебирал, и присел на деревянный чурбачок напротив собеседника.

– Грехи замаливаю. Свои и чужие.

Коловрат кивнул:

– Все мы – грешники. Только нынче не молитвы нужны, а сила да мечи острые. Не слыхал? Татарская Орда на Русь пришла. Рязань в руинах лежит. Ингварь Ингваревич собирает выживших по окрестным городам и селам.

Нестор посмотрел Евпатию в глаза, сжал губы и надолго замолчал. Боярин уж подумал, что инок и не заговорит больше, однако вскорости услышал негромкий напряженный голос:

– В Писании сказано: «Ни одна птица не упадет на землю без воли Отца нашего». Коли Господь кару на нас насылает, значит, научить чему-то хочет. Молиться надо – Божий замысел и откроется.

– И та молитва татар прогонит? – с едва сдерживаемым гневом прошептал Коловрат. Внутри у него все закипело.

– Может, и прогонит. А заодно и дрянь из сердец наших повыжжет. Предательство, междоусобицы разрывают землю русскую уж сколько лет. Вот Господь и наслал кару. Если сами не можем с собой совладать, так Он поможет. Придется князьям забыть старые распри и объединиться против общего врага.

– А сколько людей погибнет? Сколько останется без крова, без надежды? Скольких уведут в рабство? Детей, женщин… Разве они в чем виноваты?

– Все мы грешны перед Господом, – угрюмо ответил монах и тяжело вздохнул. – Ты вспомни. И в Рязанском, и в других княжествах властители за троны да за земли дерутся без устали. Людей губят, жгут, грабят… Своих же, русичей! Ты молодой еще, горячий, настоящего зверства не видел. А я знаю, на что мы сами способны – никаких татар не нужно.

– Что инок может знать о войне, сидя в скиту или в пещере? – отмахнулся рязанский боярин. Сонливость как рукой сняло. Он сжимал и разжимал кулаки, еле сдерживая нахлынувшие чувства. Перед глазами стояли разоренные храмы, сожжённые дома родного города, но четче всего Евпатий видел лица жены и детей. Это их смертью Всевышний его вразумить надумал? Что ж это за Бог такой, коли отбирает жизни у невиновных и наказывает тех, кто силился жить если не праведно, то по чести? Не может такого быть!

– Инок не всегда в иноках ходил, – голос Нестора стал совсем тихим, будто потускнел от горечи. Старик подгреб суковатой палкой угли в костре и взглянул на Коловрата. В глазах у него плескалась давнишняя боль, от которой нельзя найти избавления. – Много лет назад я был не последним боярином в Рязани. Служил князю Роману Игоревичу, слушал песни жены, детей растил… А потом поехал с правителем своим в Исады…

Евпатий отвел глаза. Отец рассказывал ему о той бойне, что устроили пронские князья Глеб и Константин. Они позвали своих братьев – удельных рязанских князей – на пиршество в Исады, и те приехали с семьями, приближенными боярами и почетной дружиной. А в разгар праздника в палаты ворвались нанятые Глебом половцы и перебили всех гостей до единого.

– Уж не знаю, с чего меня подлые сыновья Владимира Пронского пощадили. Может, в память о соколиных охотах, что я для них устраивал, когда они в Рязань приезжали… Только из всего посольства я один жив и остался. Лучше бы умер… Вместе с Агафьюшкой, с детками, с князем. – Монах помолчал, стараясь унять дрожь в голосе. И продолжил только через несколько бесконечно долгих минут. – Меня силой выслали, отправили на постриг в монастырь при храме Святой Живоначальной Троицы. И, наверное, это была великая Божья милость ко мне, недостойному. Не покинул меня Всевышний, не позволил сотворить смертного греха, хотя я сотни раз хотел руки на себя наложить и покончить с муками земной юдоли.

Но отец Никифор – настоятель мой, Царствие ему Небесное, – знал, как мятущийся дух усмирить и открыть грешнику дорогу к Господу. Заставлял власяницу не снимая носить, молиться днями и ночами без сна и роздыха, из ереси безбожной пинками да наставлениями вытаскивал. И тогда мне открылось, что в молитве спасение, а души земляков моих, как и мою собственную, врачевать надобно. Я могу помочь малостью – молитвой, советом, исповедью, отваром целебным… А Господь целым народам вспомоществование посылает. И пусть лекарство его бывает нестерпимо горьким, но коли стерпишь, очистишься. Так что, ты уж не обессудь, нет во мне ненависти к татарам. Одна только печаль и надежда.

Покачав головой, Коловрат задумался. Злость улеглась, и хоть они с Нестором смотрели на мир совсем по-разному, теперь безмерное смирение инока было ему куда понятнее… У всякого свой груз, и всякий его несет как может. Однако Евпатий вел за собой людей, которые на него надеялись, так что не спросить он не мог, хотя и не ждал положительного ответа:

– Значит, не поможешь нам?

– Воевать – нет. Но буду молиться за вас. И можете здесь оставаться, сколько надо.

– Оставаться нам нельзя. Следом татары идут. Метель, конечно, следы заметет, но рассчитывать на это не стоит. Тебе бы тоже уйти надобно – язычники не посмотрят, что ты божий человек. Если подумают, что знаешь что-то, запытают.

В пещере повисло напряженное молчание. Старый монах и молодой витязь смотрели друг на друга, и каждый решал, как поступить. В конце концов, Нестор стал палкой чертить на припорошенном землей каменном полу:

– Тут неподалеку есть заимка, где охотники во время лесования останавливаются. Там землянки накопаны, можно от снега и мороза укрыться.

– А ты?

– А я останусь. Меня звери охраняют. Я давно от мирского отрекся – они чувствуют, не боятся. Потапыч, что на опушке вас встретил, с руки ест. Не пропаду.

– Ну, как знаешь, – с сомнением произнес Коловрат.

– Ты не переживай за меня. Господь охранит. Да и не задержусь я в келье своей надолго – пойду по весям. Война плодит страждущих, а мне помогать им должно.

– Раз уж пойдешь, то, может, скажешь, чтоб к Евпатию Коловрату приходили? Не все ведь готовы, как ты, молитвой спасаться.

Чело инока избороздили морщины. Он помолчал, хмуро глядя в огонь, а затем медленно кивнул:

– Ладно. Хоть это и грех большой – людей на смерть звать. Скажу. Не мне решать, кому как проживать свою жизнь.

– Спасибо.

– Не благодари. С тяжелым сердцем просьбу твою выполнять буду. Спать пора.

Нестор с усилием поднялся и пошел в дальний конец пещеры, где лежали звериные шкуры, служившие ему ложем. А Евпатий остался сидеть у костра. Его сильно клонило в сон, глаза слипались. Чтобы побороть навалившуюся дрему, боярин плеснул себе в лицо уже остывший отвар, которым хотел напоить его монах. Вода охладила кожу, а сильный запах трав распутал скрутившиеся в клубок мысли.

Коловрат достал ханскую грамоту из футляра, висевшего на шее. Развернул ткань, всмотрелся в незнакомые символы. Странная вязь почему-то вызвала воспоминания о доме и семье. Глаза защипало, а на смену непрошеным слезам пришла глухая, отчаянная ярость. Сцепив зубы, боярин быстро скрутил грамоту и засунул обратно в футляр.

– Не спать! Нельзя спать! – прошептал он, вынул свою берестяную книжечку и стал делать в ней быстрые записи, расчерчивая страницы планами будущих сражений. Сна больше не было ни в одном глазу. Карту, которую начертил на полу Нестор, Евпатий тоже зарисовал – заимка, действительно, могла стать спасительным пристанищем для маленькой дружины.

Когда костер в пещере окончательно прогорел и угас, Коловрат встал на ноги, потянулся и выглянул наружу. Горизонт уже окрасился малиново-золотым багрянцем, хотя этого было почти не видно за снежным крошевом, которое ветер швырял из стороны в сторону.

Пора.

Вернувшись в келью, Евпатий подошел к Ладе и легонько тронул ее за плечо. Она сильно вздрогнула, тут же села и, хлопая мутными глазами, затараторила хриплым со сна голосом:

– Тебя ранили. Но рана зажила. Видишь, крови нет. Это было давно. Тринадцать лет назад.

Коловрат усмехнулся, погладил девушку по голове и сказал успокаивающе:

– Я не спал.

Когда все воины были уже на ногах и даже успели выпить по чаше горячего отвара, солнце еще не взошло. Однако командир поторапливал всех и недовольно хмурился. Из-за метели казалось, что на дворе все еще сумерки, но надеяться, что мунгалы собьются со следа, – непозволительная роскошь. Лучше рассчитывать на худшее и встретить врага на своих условиях. А их обеспечит явно не пещера, которая в бою может превратиться из спасительного ночлега в смертельную западню.

Лошади хрипели и артачились, не желая идти сквозь вьюгу, но рязанцы все же покинули гостеприимное пристанище и направились через лес вслед за своим воеводой.

Глава четырнадцатая

Мороз не унимался и, казалось, крепчал с каждым днем. Теплой одежды у ратников почти не было, только то, что удалось снять с убитых татар, и на переходах они отчаянно мерзли, ежась от порывов ветра. Однако бодрости духа не теряли. Неуемная энергия воеводы – так стали за глаза называть Евпатия почти все, успешные вылазки, из-за которых Батыево войско постоянно несло потери, и память о сожжённой Рязани согревали пуще овчинного тулупа. Русичи шли за Ордой, как волки за оленьим стадом, выжидая удобного момента и грызя врага то здесь, то там. Они собирались обильно полить родную землю кровью поганых, чтобы каждая пядь обходилась захватчикам в самую высокую цену.

Боевой настрой грел сердца ратников, тем не менее Коловрат хорошо понимал, что его малой дружине нужна стоянка, где можно будет перевести дух, собраться с силами и немного согреться… А потом встретить мунгалов лицом к лицу. В том, что они придут, сомнений не было.

В рязанских лесах под корнями вековых деревьев и на сокрытых от досужего глаза полянках пряталось много охотничьих заимок. Ничего особенного – несколько землянок, в которых жили звероловы, уходившие на лесование. Но такой лагерь мог стать спасением для Евпатиева войска.

И Господь был милостив к отчаянным защитникам русской земли.

Охотники жили в лесах два сезона в году, и сейчас как раз было самое время для зимнего промысла, но заимка, на которую вышли Коловрат с дружиной, пустовала. После того как мунгалы пожгли и разорили Рязань, а за нею и все близлежащие поселения, в этом не было ничего странного. И все же «воевода» разочарованно вздохнул. Охотники знали эти леса, как дом родной, и могли бы здорово помочь маленькой дружине… Но заимка – это уже удача, и стоит быть благодарным за такой подарок.

С того дня, как Евпатий с отрядом добровольцев покинул руины родного города и пошел за мунгалским войском, он почти не спал – боялся. Впасть в беспамятство сейчас было никак нельзя, так что боярин позволял себе лишь короткие минуты тревожной дремы. Держаться было непросто, но помогали лютый мороз, от которого временами зуб на зуб не попадал, и нужда постоянно двигаться.

Охотничий стан был прекрасным местом, чтобы встретить погоню, которую выслали степняки вслед за «урусскими собаками», напавшими на обоз.

Спрыгнув с коня, Коловрат обернулся и придирчивым взглядом оглядел свое маленькое воинство, задержавшись взглядом на Ладе. Вот же упрямая девка. Но, может, и к лучшему, что она увязалась за отрядом. Если опять случится приступ, никто из ратников своему командиру не поможет, а девушка уже не раз видела, как он просыпается… в ремнях. Дай сил, Боже, дай сил перебороть проклятую слабость!

Евпатий упрямо тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и стал быстро отдавать приказы. Через несколько минут каждый ратник знал, где ему надлежит быть и что делать.

Когда разведчики донесли, что отряд мунгалов уже близко, партизанский «воевода» только кивнул. Он сидел у костра прямо посреди лесной опушки и не моргая смотрел в огонь. Напряжение звенело в теле натянутой до предела струной, хотелось вцепиться в рукояти мечей, вскочить и ринуться в атаку… Но план, который он сам и составил, был другим. Врагов нужно уничтожить наверняка, всех до единого. Чтоб никто не ушел и не привел подмогу. А для этого один человек не годился. Даже если его снова накроет божье безумие.

Сзади хрустнула ветка.

Татары были не дураки и лошадей оставили поодаль, чтоб не выдать свое приближение раньше времени. Но на полянке их ждал всего один человек. Это явственно пахло засадой. Кругом стояла гробовая тишина. Ни веточка не колебалась, ни кустик. Евпатий чувствовал напряжённые взгляды узких недобрых глаз, однако же мунгалы медлили.

Время тянулось липкой патокой, цепляясь за продрогшие пальцы и застывая облаками белого пара, вырывающегося изо рта.

Коловрат потер озябшие ладони, почесал голову под меховой шапкой. Ну, давайте, что же вы? Видите, я здесь совсем один. Сижу, греюсь у костра и даже не подозреваю, что за деревьями и сугробами кто-то прячется. Подходи, бери голыми руками.

Соблазн оказался слишком велик, а тишина – слишком успокаивающей.

Хрустнул снег под остроносым сапогом – татары шли полукругом, стремясь заключить одинокого уруса в тиски, из которых не вырваться. Таиться уже не было смысла, и, с криком вырвав сабли из ножен, они бросились к Евпатию.

Воздух наполнился свистом, а небо над поляной почернело. Со всех сторон полетели стрелы. Мунгалы с хрипом и стонами валились в снег. Боевой клич сменился воплями ужаса. Коловрат встал, повернулся лицом к врагам и достал мечи. Но ударить ему так и не довелось – врагов не осталось. Утыканные стрелами, они все лежали на снегу, походя на уродливые черные сугробы.

Из зарослей на поляну вышли дружинники, все еще сжимая луки. Они оглядели трупы врагов, выискивая случайных выживших, но ни единый враг не ушел от стрел. На бородатых лицах заиграли кривоватые ухмылки – воевода все верно рассудил, и засада сработала даже лучше, чем ожидалось.

На поясе Каркуна болталась пара подстреленных еще до боя глухарей. Он отдал их Ратмиру и кивнул в сторону все еще стоящего на месте Коловрата.

Из ближайшей от костра землянки вышла Лада, со страхом огляделась, но, завидев Евпатия Львовича, с облегчением вздохнула. Слава Тебе, Господи, живой.

– Ну что, воевода, поснедаем? – улыбнулся Ратмир, подходя к бывшему ученику.

Евпатий сумрачно глянул на него и быстро отвел взгляд, будто устыдился чего-то. Ратники уже величали так своего командира, но все больше между собой, и Коловрат старался не обращать на это внимания. Какой воевода кидается на своих людей в мареве кровавого беспамятства?

– Не гожусь я, – прозвучал угрюмый ответ.

– Что?

Улыбка на лице Ратмира поблекла. Он попытался заглянуть другу в глаза, но тот уставился в одну точку где-то перед собой и только часто моргал.

– Ты людей веди. Ты воеводой был, – начал Коловрат сбивчиво. – Ты… Ты послушай…

Договорить он не смог. Его качнуло, ноги подломились и, зашатавшись, как подпиленный дуб, Евпатий рухнул в снег.

– Он ранен! Ранен! – закричала в ужасе Лада, рванувшись к боярину.

Девушка упала перед бездыханным телом на колени, стала лихорадочно осматривать его, ощупывать, тормошить. Но Коловрат не подавал признаков жизни. Серые, расширенные от горя глаза ключницы наполнились слезами.

– Т-с-с! Не голоси, – кто-то зажал ей рот жесткой ладонью, и Лада узнала голос Каркуна. – Уснул, верно. Три дня не спал.

Присмотревшись, девушка заметила, что грудь Евпатия мерно вздымается под тулупом, а крови нигде не видно. От облегчения слезы полились еще сильнее. Лада всхлипнула и судорожно закивала. Каркун убрал руку.

Кликнув парочку дюжих ратников, он с Ратмиром перенес Коловрата в землянку и уложил на груду старых шкур. Лада спустилась следом, все еще с тревогой глядя на спящего.

Когда остальные вышли, Каркун подошел к ней и тихо, но очень твердо сказал:

– Следить будешь. На. Вяжи.

Девушка взяла дрожащими пальцами кусок толстой веревки, кивнула, стараясь выглядеть решительно, и опустилась на колени рядом с Евпатием. Каркун еще минуту постоял, потом что-то буркнул себе под нос и оставил ее одну. Лада некоторое время смотрела на спящего и мяла в руках веревку, не решаясь его связать. Перед глазами всплыло лицо Насти, ее строгие наставления. «Если меня вдруг рядом нет – Евпатий Львович на твоем попечении. Вяжи его всякий раз, как спать идет. И не смотри так, это для его же блага. Он со сна, бывает, теряет память, снова с татарами бьётся. Может навредить себе или еще кому. Так что, если любишь барина, вяжи крепко».

Видение было таким живым, что Лада снова расплакалась и, всхлипывая, принялась привязывать руки Коловрата, крепко затягивая узлы.

Пока воевода спал, а ключница дежурила рядом с ним, дружинники перетаскивали мертвых мунгалов в лес, снимали с них одежду, доспехи и унты.

Один из ратников никак не мог стащить с покойника тулуп и уже достал нож, чтобы разрезать задубевшую на морозе кожу, но Каркун его остановил:

– Убери, нам все в целости нужно.

Воин поглядел на него, хмыкнул угрюмо, однако нож убрал.

В стороне от остальных Ратмир ощипывал и опаливал глухарей и прилаживал их над костром. Отряду нужно было поесть и как следует отдохнуть. Сегодня они хорошо потрудились, но это только начало. Впереди ждет битва куда серьезнее.

Глава пятнадцатая

Лагерь Батыева войска раскинулся, словно большой город с огнями и дымами. Разноцветные майханы стройными рядами уходили за горизонт, окружая сердце лагеря – белую юрту самого хана. Повсюду горели костры, слышались негромкие ночные разговоры и ленивые голоса перекликивающихся часовых. На окраине этого города из шатров, среди темных громадин камнеметов, вокруг котелка с похлебкой, кипящей на огне, сидели трое воинов из осадной команды. Один из них, молодой толстощекий татарин-онгут, сдвинув на затылок войлочную шапку, мешал в котелке и увлеченно рассказывал, поминутно вытирая со лба пот, выступающий от жара костра:

– Говорят, что этих духов не берет никакое оружие, а сами они огромного роста и с лицами демонов! Когда отряд, который послал Субудай-баши, прибыл в ту проклятую деревню, там были только растерзанные тела кипчаков, а духов мертвых урусов, напавших на них, с рассветом и след простыл, словно их и не было. А еще говорят, что из тел кто-то выпил всю кровь…

Его товарищи переглянулись и, не выдержав, захохотали. Наконец тот, что был постарше, отдышавшись после смеха, провел ладонью по висячим усам и сказал:

– Скорее, кто-то выпил весь арак! Эти псы-кипчаки наверняка переругались из-за добычи и спьяну перерезали друг друга. А их сотник, урусский изменник, выдумал сказку про шайтанов, только не помогло ему это. Так что лучше чем болтать, сходи принеси хвороста для костра. Смотри, огонь почти погас, а у меня в желудке от голода уже воют злые духи. Накорми-ка хозяина огня Отхан-галахана поживее!

Он снова засмеялся, откинувшись на огромное колесо камнемета. А молодой онгут пристыженно направился к повозкам с хворостом. Подойдя к дровяным саням, он вытянул вперед руку с факелом, чтобы осветить покрытую льдом тропинку и вдруг заметил ковылявшую мимо сгорбленную фигуру в темном плаще с капюшоном, из-под которого торчала седая борода.

– Эй, старик! Ты что тут ползаешь?

Человек в плаще, не отвечая и не оборачиваясь, продолжил свой путь. Кочевник насупил брови и, положив руку на рукоять сабли, пнул незнакомца сапогом.

– Кому говорю! А ну стой!

Старик дождался, пока воин ступит вслед за ним в тень от повозки, и резко развернулся, отбрасывая плащ. Татарин замер, открыв рот, – перед ним стоял грозный широкоплечий ратник в доспехах и шеломе, закрывающем лицо. Разогнувшись, он оказался на целую голову выше и был, несмотря на возраст, могуч и крепок. Молодой воин потянул было саблю из ножен, но рука в кольчужной рукавице мигом вырвала ему кадык. Татарин захрипел и рухнул на снег, рядом, зашипев, упал факел.

Оставшиеся у костра охранники потихоньку начали терять терпение. Тот, что сидел у осадной машины, издевательским тоном крикнул:

– Эй, ну где ты там?! Шайтанов в хворосте ищешь?!

В ответ из темноты со свистом прилетел кинжал и, пробив горло, пригвоздил кочевника к деревянному колесу. Второй охранник в ужасе смотрел, как его товарищ обмяк, уронив голову на грудь. В этот момент из-за спины возник седобородый воин и, коротко рыкнув, наотмашь хватил его палицей по затылку. Татарин рухнул лицом в огонь, опрокинув похлебку, пару раз дернулся и затих. От костра повалил густой пар.

Ратмир вытащил кинжал из горла мертвого охранника, тщательно обтер его полой стеганого татарского халата и бесшумно убрал оружие в ножны. С досадой поглядел на столб белого пара, потом по сторонам и отошел в тень камнемета. Из ближайшего шатра, на ходу подпоясывая шубу, вылез недовольный десятник. Увидев тела, он замер, вытаращив глаза, и хотел было закричать, но в тот же миг стрела пронзила его грудь, а через несколько мгновений вторая вонзилась в глаз. Десятник, размахивая руками, повалился на спину. Из-за повозок высунулся Каркун, одетый в татарский длиннополый кафтан и войлочную шапку, отороченную мехом, и махнул Ратмиру рукой. Старый дружинник махнул в ответ, и между шатров, словно тени, заскользили русские ратники, одетые в темное тряпье и накидки поверх доспехов так, чтобы ни одна пластина на панцире не блеснула в свете костра, чтобы не звякнул ненароком об кольчугу острый меч.

Татары гибли на своих постах, не успевая поднять тревогу. Кого не сразили воины, внезапно вылетая из тени, того настигли безжалостные стрелы черниговских лучников. Через несколько минут все было кончено, воины Коловрата без единого крика перебили отряд, охранявший осадные машины, включая тех, кто спал в шатрах, и теперь натягивали на себя снятые с убитых шубы и халаты.

Ратмир, нахмурившись, разглядывал на ближайшем камнемете сложную систему из тяжелых противовесов, ремней и веревок с крючьями. Он покачал головой и обратился к Евпатию, очищавшему меч от крови:

– Видал я, как эти нехристи из таких пороков камнеметных стреляют, когда я в полоне у поганых был. Много народу тогда погибло, пока катили эти бесовские машины. Их изготовить к стрельбе нужно, и заряды огненные сыскать. Сами не сдюжим.

– Как же быть? – спросил Коловрат, с сомнением глядя на деревянную махину.

– Хинове (китайцы) нам помогут. Батый всегда с собой их в обозе возит, только они умеют греческий огонь готовить и механизмы чинить.

– Обоз рядом, – Евпатий указал рукой в сторону берега Оки, – только охраняется больно хорошо, а дружины мало у нас. Нужно нежданными, вдруг напасть, заставить татар замешкаться, только так победим.

Ратмир согласно покачал головой, сжимая в руке тяжелую палицу. Внезапно между ними влез вездесущий Каркун, улыбающийся до ушей:

– Я знаю, Евпатий Львович, как нехристей до смерти напугать. Меня бабка моя сама научила, это из гнилушек болотных мазь, вот глянь!

Каркун сунул Коловрату под нос маленькую крынку, покрытую промасленной тканью. Непоседливый дружинник приоткрыл сосуд, сунул пальцы внутрь, потом провел ладонью себе по лицу. На лбу и щеке осталась полоса, мерцающая бледным зеленоватым светом. Евпатий и Ратмир уставились на него, в изумлении открыв рты. Каркун же, довольный произведенным впечатлением, немедля предложил крынку Ратмиру. Старый ратник отшатнулся в сторону, как от ядовитой змеи, и в гневе прикрикнул:

– Тьфу! Ну тебя, черт, с твоими ведьмаковскими проделками!

Ратмир скоро осенил себя крестным знамением, спасаясь от Каркунова дурного глаза, и скомандовал:

– Собирай бойцов быстро, идем обоз Батыев брать!

Обоз темнел на заснеженном льду Оки, вниз по склону. Стражники, с факелами и копьями, караулом обходили огромные повозки, груженные сложенными шатрами, оружием, награбленными овсом и пшеницей в прокорм для лошадей. Сонно шумел скот, трещал хворост в кострах, посвистывал среди сосен холодный ветер.

Патруль степняков, тихо переговариваясь, шел между телег, когда у них за спиной внезапно зашевелился стог сена. Из повозки бесшумно выбрались дружинники Коловрата, переодетые в татарские стеганые кафтаны, и, стараясь держаться в тени, двинулись следом. Поравнявшись, они бросились на спину часовым, ножи скользнули по басурманским глоткам, руки подхватили падающие факела. Не прошло и пары мгновений, как тела караульных лежали под повозкой, а русичи продолжили неспешное движение в обход обоза.

Проходя мимо прибрежного бурелома, засыпанного снегом, один из переодетых ратников коротко свистнул и помахал факелом. Тотчас из леса, один за другим, стали появляться одетые в черное бойцы. Нападавшие наводнили обоз, убивая всех, кто попадался на пути.

Наконец-то дорвались рязанские мечи до поганых инородцев, наконец-то смогли воины хоть немного утолить лютую месть за убитых друзей и родных, за сожженное и растоптанное отечество. Ворвались дружинники в шатер, где сидели хворые и раненые воины Батыя, стоят, дышат тяжело, утомившись убийством. Татары, кто без руки, кто одноглазый, посеченные рязанскими мечами, пронзенные рязанскими копьями в недавних сражениях, почти все пали на колени с мольбами о милости. Лишь немногие взялись за оружие и немедля погибли в бою. Остальные же были зарублены дружинниками без пощады и жалости. И случилось там великое побоище, и кровь лилась рекой, вытекая из шатров.

Коловрат и Ратмир, сражаясь плечом к плечу, обыскивали крытые повозки и майханы в поисках ханских мастеров, но находили только заспанных мунгал и потухшие очаги. Наконец, Евпатий рассек мечом войлочный борт очередной юрты и, ворвавшись внутрь, обнаружил внутри множество мужчин в шубах из козьего меха и шелковых халатах, испуганно лепетавших на незнакомом языке.

Их волосы были заколоты в пучки на затылках, а черты лица были более изящными, чем у темноликих грубых степняков. Евпатий остановился в нерешительности с занесенным мечом, ожидая старшего товарища. Но, к его облегчению, Ратмир, заглянувший в юрту следом, радостно осклабился, узнав иноземных мастеров осадного дела. Он выразительно указал на выход окровавленной булавой и на ломаном наречии кочевников велел следовать за ним. Иноземцы при виде седобородого, забрызганного кровью великана пришли в такой трепет, что дважды повторять не пришлось. Часть дружинников вместе с Ратмиром, подгоняя что есть мочи испуганных китайцев, повела их к порокам. Нужно было как можно скорее изготовить грозные машины к стрельбе, пока в Батыевом лагере не сообразили что к чему и не попытались отбить камнеметы обратно. Прочие же остались с Коловратом. Евпатий поглядел вслед удаляющемуся отряду и, поискав глазами среди дружинников, скомандовал:

– Каркун! Пора устраивать твою затею! Надобно отвлечь нехристей, пока Ратмир пороки готовит!

Бородатый ратник с готовностью кивнул и вместе с частью воинов скрылся между повозок.

Под руководством Каркуна рязанцы осторожно вытаскивали из телеги горшки с греческим огнем и привязывали эту опасную ношу к сбруям ломовых обозных лошадей. Лошади ржали и брыкались, пугаясь незнакомых рук, и вскоре со стороны лагеря послышались тревожные крики и топот, замелькали огни факелов. Каркун, впопыхах завязывая последний узел, крикнул:

– Эх, жаль мало успели! Поджигай давай!

Воины принялись чиркать кресалами, в темноте с шипением разгорались алые язычки пламени. Каркун огляделся по сторонам и оглушительно засвистел в два пальца. Лошади, чувствуя огонь за спиной, кинулись вперед, не разбирая дороги. Сзади за ними, подпрыгивая на утоптанном снегу, волочились пылающие горшки и разбрасывали во все стороны горящие брызги. Здесь и там загорались войлочные юрты, хворост, повозки. Широкогрудые ломовые лошади, безумно вращающие глазами, неслись через лагерь, топча и поджигая все на своем пути.

Кочевники, спешившие на выручку охране обоза, метались в дыму, пытаясь не попасть под копыта, лошади сбрасывали всадников и убегали. Неожиданно среди всего этого стали возникать воины, одетые в черные лохмотья, с ужасными, светящимися мертвым зеленоватым цветом лицами. Они разили направо и налево топорами и мечами, появляясь из черного дыма и снова в нем исчезая. Многие видевшие их татары, бросая оружие, старались бежать, крича во весь голос:

– Духи! Красные мангусы напали на нас! Спасайтесь!

Встречные воины, увидав их, поворачивали и пускались в бегство. Всюду жужжали стрелы и сверкали мечи, вершащие расправу.

И в этот миг сверху, как гнев Господень, на кочевников обрушились камни, с оглушительным треском проламывая лед. Телеги медленно погружались, сползая в ледяную воду, степняки в шубах и доспехах тонули, сталкивая в суматохе друг друга в широкие полыньи. Камни, выпущенные из могучих пороков, крушили шатры и юрты, убивали лошадей и воинов.

Байджу, сотник Субудай-багатура, посланный выследить отряд урусских «злых духов», смотрел с высокого берега Оки на сумятицу, царившую внизу, в лагере. Ну конечно, в обозе орудует всего пара десятков, чтобы отвлечь внимание, а основные силы в это время незамеченными развернули камнеметы. Ну что же, Байджу и к такому был готов, его сотня уже давно стояла поблизости в засаде, ожидая, пока урусы осмелеют и нападут, теперь же их безрассудство оказалось превыше всех ожиданий. Теперь он накажет их за это безрассудство. Байджу поднял вверх правую ладонь, и его знаменосец немедля выставил древко с черным флажком. Конница, без факелов, глухо позвякивая доспехами во тьме, послушно тронулась через подлесок тяжелой неспешной рысью.

Ратмир, гикнув, перерубил очередной канат и отер пот со лба рукавом. Огромный противовес рухнул вниз, со страшным скрипом поднялось длинное коромысло, посылая свой снаряд прямо в гущу шатров, раскинувшихся внизу. Только заряжен порок был в этот раз не каменной глыбой – в лагерь язычников, кувыркаясь в воздухе, полетели мертвые тела Батыевых воинов.

Страшным градом посыпались они на крыши майханов, вызывая ужас и панику у мечущихся спросонья степняков. Ратмир рассмеялся, в жестокой радости глядя, как гибнут его мучители от огня, воды и камней с неба. Пламенем мести пылали глаза могучего старика, вершившего расплату за годы, проведенные в полоне.

Внезапно стрела с черным оперением вонзилась в деревянное колесо рядом с рукой Ратмира. Тот оглянулся и увидал, что из леса неумолимо, словно горный оползень, на них идет тяжелая конница кочевников, вооруженная короткими луками, копьями и арканами. Старик помянул черта и во всю мощь широкой груди закричал, созывая бойцов.

– Татары! Отходим с боем! Поджигай пороки!

Но всадники уже скакали между камнеметов, топча копытами и пронзая копьями пеших рязанцев. Некоторые успевали перед смертью вылить на осадные машины пару ведер черной смолы и швырнуть следом горящий факел. Пороки загорались один за другим, как погребальные костры для русичей, наполняя воздух невыносимым жаром. Ратмир ударом палицы сбил с ног лошадь вместе со всадником и еще раз громогласно скомандовал:

– Отходи к реке! Им по бурелому не пройти!

Пламя скоро добралось до горшков с греческим огнем, ухнул взрыв, разделивший пылающей стеной Ратмира с десятком выживших и их преследователей. Беспомощно глядя сквозь огонь, как из последних сил обороняются оставшиеся дружинники, они отступили к Оке, чтобы соединиться там с отрядом Коловрата. Позади слышались треск пламени и звуки жестокой битвы.

Байджу проследил, чтобы китайских мастеров хорошенько отхлестали нагайками, прежде чем они начнут разбирать тлеющие завалы в поисках исправных машин и уцелевших припасов. Жаль, что этих собак нельзя посадить на кол прямо тут, на месте их предательства. Они еще должны послужить Бату-хану в этом походе. Но ничего, они получат свое позже. Хуже было с проклятыми урусами. Как ни старались его воины, живыми удалось взять только пятерых, да и те были до того изранены, что вряд ли могли выдержать серьезную пытку. Что же, когда их жилы намотают на дыбу, они расскажут, где скрываются остальные бунтовщики. И тогда пленников будет достаточно, чтобы Субудай остался им доволен.

Великий хан Батый, не находя покоя, мерял шагами свою роскошную юрту. Сапоги из мягкой кожи, никогда не ступавшие на грязную землю, утопали в пышных коврах, сладкое питье и яства наполняли столы. Но не роскошь и не любовь красавиц занимали великого хана. Всю ночь лишь одна дума терзала его. Несмотря на молодость лет, Батый был опытным воином и полководцем, со своим верным наставником в военной науке Субудаем он завоевывал непобедимый Хорезм, разбил волжских булгар, подчинил своенравных кипчаков, и везде сильнейшие воины побежденных народов вливались в его армию, прельстившись золотом, властью и славой.

Но такого противника, как в этих холодных лесах и степях, он еще не встречал. Дерзкий, самоубийственный ночной налет урусов на его лагерь принес ему немало хлопот. Но взамен ушедших под лед и сгоревших саней можно пополнить обоз новыми, можно построить новые камнеметы, заменить убитых и раненых в строю. Войско его было огромно, как бесконечная широкая река, такие потери ему не страшны. Не это заботило Батыя, опасался великий хан, что, столкнувшись с таким отчаянным и умелым противником, его воины могли утратить веру в собственную непобедимость, а этого допускать было никак нельзя.

Эти загадочные урусы, которые терзают его тылы, как голодные зимние волки, должны служить ему или погибнуть страшной смертью. Только так. Но кто же ведет их за собой? Ведь все их князья мертвы… В этот момент его раздумья прервал посыльный, явившийся от Субудая. Привезли пленников, захваченных во время ночного налета. Хан велел подать коня и поспешил в шатер, служивший ему для допросов.

Несмотря на лютый мороз снаружи, в шатре было жарко, этот жар и дьявольский багровый свет излучала огромная жаровня, стоявшая посередине. На углях, жутко мерцающих в полумраке, разогревались приборы для дикого пиршества: железные клещи, острые иглы, пилы, ножи и сосуды для расплавленного свинца. Помимо бритоголовых палачей, одетых, как кузнецы, в кожаные фартуки, в шатре хана ожидали Субудай и сотник Байджу, изловивший пленников. Сами рязанцы, обгорелые и израненные, сидели небольшой кучкой на полу и угрюмо молчали, с холодной ненавистью разглядывая разжиревшего багатура.

Субудай утирал пот с толстого лица и недовольно косился на низкорослого Байджу. Только пятеро! Сначала они вырезали сотню кипчаков-зажитников (фуражиров), потом осмелились напасть на обоз, сожгли пшеницу, пустили на дно реки сани с оружием и стрелами, перебили раненых, сожгли осадные машины – и что теперь он покажет Бату-хану?

Три десятка убитых урусов и пятеро пленных, которые вот-вот сами отдадут душу вместе с кровью. Что же, придется им принять такую пытку, чтобы хватило на пять сотен! Субудай махнул шелковым рукавом халата, приказывая начать истязания. Палач, огромный дюжий уйгур с двумя косичками, как на Руси носят маленькие девочки, – косички торчали сзади на бугристой бритой голове – довольно осклабился и потянул толстыми руками за пеньковую веревку, ведущую к блоку на стропилах шатра. Один из рязанцев, молодой парень с русыми вихрастыми волосами, слипшимися от крови с левой стороны, зацепленный мясницким крюком за связанные за спиной руки, начал подниматься наверх. Его локти неестественно выгибались, словно у куклы на веревочках из уличного балагана, но ратник, вместо стона и мольбы, лишь пристально глядел на Субудая единственным уцелевшим голубым глазом, страшно смотревшимся на черном от копоти и спекшейся крови лице.

Внезапно полог шатра раздвинулся и в сопровождении шестерки нукеров и своего верного багатура Хоставрула внутрь вошел сам хан Батый. Он оглядел пленников своими внимательными угольно-черными глазами и жестом велел палачу ослабить веревку. Дружинник, тяжело выдохнув, упал на колени и затих. Батый медленно прошелся туда и обратно, тихо ступая мягкими сапогами по пропитанным кровью и слезами шкурам, выстилавшим пол пыточной. Наконец он остановился напротив и кончиком нагайки поднял подбородок одноглазому ратнику. Хан впился в его лицо жестоким властным взглядом, будто пытаясь разглядеть душу противника, прочитать его мысли.

– Ты сильный и храбрый воин, – молвил Батый, не отводя взгляда. Байджу, стараясь выслужиться, громко перевел его слова на коверканный русский.

– Вы все сильные и храбрые воины, – продолжил хан, обходя жалкую, потрепанную кучку пленников. Рязанцы следили за ним взглядами, словно вокруг ползала ядовитая змея.

– Как тебя зовут? Из какой ты земли? Какой ты веры? – спрашивал Батый, снова остановившись напротив одноглазого дружинника и поигрывая у него перед лицом богато украшенной нагайкой. Тот, выслушав перевод властных вопросов хана, поднял голову и отвечал спокойным и даже веселым голосом:

– Звать меня Данила, сам я буду из города Рязани. А веры я, как и все русичи, христианской.

Батый, словно не заметив дерзости, продолжал спрашивать:

– Кому же ты служишь, Данила-багатур? Ты и другие воины?

Данила смотрел на великого властелина степных полчищ безо всякого страха. Не пугал дружинников грозный строй нукеров, не пугали дыбы, крючья и ремни татарских палачей, темневшие в углах шатра.

– Мы слуги великого князя рязанского, Юрия Игоревича. А воевода наш – Евпатий Коловрат.

Батый выслушал ответ и кивнул с жестокой улыбкой.

– В моей армии множество славных воинов, сильных и отважных. Раньше они служили разным повелителям, но все они оказались слабы перед моим лицом. Теперь все они служат мне, потому что могучий воин должен служить великому владыке и не должен служить слабому и побежденному. Твой дерзкий и слабый князь проиграл, так зачем же ты, Данила-багатур, служишь тому, кто побежден?

Темные магнетические глаза хана глядели с вызовом, но Данила лишь рассмеялся в ответ, кривя разбитые губы.

– Где же ты, великий хан, видел побежденных рязанцев? Там, – кивнул он окровавленной головой в ту сторону, где до сих пор тлели развалины рязанских храмов, – много мертвых, но побежденных там нет. И новый князь наш, Ингварь Ингваревич, послал нас к тебе, могучему царю, чтобы честь тебе достойную воздать и проводить тебя со всеми почестями. Тебе и всем воинам твоим чашу поднести, вам подобающую. Не дивись только, великий хан, и не серчай за нерасторопность, что не всем мы успеваем чашу ту наливать, уж больно велика твоя сила – рать татарская.

Байджу перевел эти слова и замер, склонив голову в ожидании вспышки гнева, но Батый продолжал внимательно глядеть на пленников, не меняя выражения своего хищного гордого лица, лишь желваки задвигались под высокими скулами. Хан ничего не ответил дружиннику, он молча встал и, резко развернувшись, вышел из шатра, по дороге сделав Субудаю знак рукой. Багатур с готовностью кивнул, и на его круглом лице заиграла кровожадная гримаса.

– А ты остер на язык, наглый урус! Посмотрим поближе, достаточно ли твой язык острый?

Он положил руки на огромное пузо и затрясся от смеха, радуясь своей шутке, а палач тем временем уже нес Даниле клещи, докрасна раскаленные на жаровне.

Батый, погруженный в неприятные раздумья, быстрым шагом направлялся к своей белоснежной юрте, когда Хоставрул поравнялся с ним и почтительно склонился, прижав огромную темную ладонь к закованной в панцирь груди.

– Сиятельный хан, разреши обратиться к тебе.

Батый с интересом взглянул на Хоставрула и, сбавив шаг, жестом разрешил ему продолжать.

– Я изловлю зверя. Если ты, великий хан, дашь мне пять сотен твоих славных кешиктенов, клянусь, я сделаю то, что не смог выполнить старый Субудай, я притащу этого Ипатия на аркане, словно бешеного волка!

Молодой хан остановился, осмотрел испытующе могучую фигуру Хоставрула и отвечал, глядя ему прямо в глаза:

– Можешь взять хоть пять тысяч. Приведи мне его скорее и заслужишь мою благодарность.

Из шатра за их спиной раздался дикий вопль. Батый жестоко усмехнулся:

– Очень скоро у этих урусов развяжутся языки, и они расскажут, где скрывается их неуловимое войско. Будь начеку, как только это произойдет, бери людей, сколько нужно, и отправляйся немедля.

Хоставрул снова поклонился и вернулся обратно в пыточную юрту. Батый смотрел на его широкую спину, пока она не скрылась под пологом, потом неопределенно покачал головой, круто развернулся и поспешил в свой шатер.

Глава шестнадцатая

Дружинники сидели вокруг костра, жадными глазами следя за Ратмиром. Тот снимал жареных птиц с вертела и резал, придирчиво осматривая каждый кусок.

– Эх, Господь наш пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч мужей накормил. Долго ты еще там? – подал голос один из ратников. Он был остроносый и худой и больше напоминал сучковатое дерево, чем княжеского гридя. Однако Ратмир помнил, что из лука этот молодец бьет птицу на лету да и мечом владеет изрядно. Добрый витязь, только в горячей воде купаный – все норовит впереди остальных свой длинный нос высунуть.

– Тебе лишь бы в три горла жрать, – беззлобно осадил тощего Каркун. Он сидел, расслабленно привалившись к стволу давно упавшей сосны, с прикрытыми веками и как будто дремал. – Потерпишь.

Со всех сторон раздались басовитые смешки, а сосед длинноносого ратника по-дружески ткнул его локтем под ребра. Усталые воины радовались короткой передышке, и жизнь в этом крохотном уголке мира и покоя, потерявшемся в заснеженном лесу, ощущалась как никогда остро.

Снег продолжал падать белым крошевом, оседая на ветках, камнях и шапках, заворачивая мир в холодное покрывало. И можно было бы подумать, что это саван, потому как воинство, пришедшее на родную землю, казалось бесчисленным, а надежда на победу – слишком призрачной. Но маленькая дружина Коловрата относилась к смерти до оскорбительного спокойно, и последнее одеяние земной жизни снова превращалось в пушистый снег, радуя глаз и навевая мысли о доме, отдыхе и безопасности.

Дорезав глухарей, Ратмир раздал каждому по куску и жадно втянул ноздрями воздух, пахнущий смолой, снегом и дымом.

– Эх, воля-волюшка!

Пожилой дружинник лучше остальных понимал, что несет с собой нашествие степной орды. Почти пятнадцать лет в рабстве не сломили его дух, однако научили ценить свободу выше любых земных благ. Смерть – не самое страшное, неволя куда хуже. И если уж выбирать судьбу, то умереть с мечом в руках куда как лучше, чем остаться живым, но до конца своих дней плясать под писклявую дуду узкоглазых язычников.

Глянув в ту сторону, куда дружинники стащили мертвых татар, Ратмир сжал челюсти и нахмурился. Следующая битва может стать для всех них последней. Но коли с собой удастся забрать хотя бы сотню врагов, то лучшего исхода и желать нельзя. Останется только поблагодарить Господа за доброту и щедрость.

– Лада! – позвал бывший воевода, отодвигая свои мысли в сторону. Пока они живы, есть дела поважнее раздумий о грядущих напастях. Девка возле Коловрата уже несколько часов сидит. Изголодалась, небось. Да и Евпатию поснедать не помешает.

Когда Лада подошла к Ратмиру, отсветы костра заиграли на ее лице и светлых волосах. Хороша! Только глаза от слез совсем опухли. Эх, не место девке на войне… да еще не в чистом поле, а там, где смертушка-матушка за каждым кустом дожидается. Но, похоже, красавица эта себе другого выбора тоже не видит. Упрямая.

– На, – пожилой воин протянул на куске бересты мясистую ножку глухаря и по-отечески улыбнулся. – А это Евпатию отнеси. Будить его пора.

На «тарелку» из коры лег второй ломоть, и Лада тут же заспешила назад в землянку. Ратмир печально посмотрел ей вслед. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что у девки на сердце. Вздохнув, бывший командир княжеской дружины взял оставшуюся часть глухаря и с наслаждением откусил большой кусок. Темное мясо было сочным, с горьковатым привкусом хвои. Воля.

Лада, неслышно ступая, вошла в землянку, постояла минуту, чтоб глаза привыкли к тусклому свету лучины, и в три шага оказалась возле постели Евпатия. Присев на корточки, она несколько долгих минут смотрела на его лицо. Такое напряженное и суровое. Даже во сне. Но какое красивое. Как бы она хотела помочь своему хозяину, облегчить страдания, стать опорой. Лада была готова для него на все.

Когда Коловрат с княжичем спас ее от ушкуйников, она была еще маленькой и плохо понимала, что произошло. Но со временем все стало на свои места: пришли понимание того, от какой напасти Евпатий Львович ее спас, и благодарность за стол, кров и занятие, и неизмеримое восхищение его силой, добротой, пригожим лицом, статью… Сколько раз она засматривалась на молодого боярина, когда тот шел через двор, обедал, сосредоточенно чертил остро заточенным костяным писалом что-то в свою берестяную книжицу.

От одного взгляда на него у Лады сжималось сердце, а по телу разливалась сладкая истома. Сколько раз, когда Настасья с детьми оставалась у родителей или ездила на Красный, ключница мечтала о том, как нырнет к Коловрату под одеяло, прижмется к горячему, твердому, как камень, телу… От этих мыслей кровь бросилась в лицо. Нехорошо это! Грех. Евпатий Львович всего несколько дней как жену схоронил, а тут она со своими срамными мечтами. Но ведь раньше она и не помышляла наяву их осуществить. Всевышний все видит, он не позволил бы так опозорить себя, своего спасителя… и так бессовестно предать Настасью Родионовну.

Но та все знала. Видела, какими блестящими, переполненными восхищением глазами смотрит Лада на боярина. Видела, страдала от этого, но не прогнала, не опорочила перед мужем, даже сама старалась виду не подавать. От такой доброты было еще стократ стыднее и горше. Много раз Лада порывалась поговорить с хозяйкой, попросить найти для нее другой дом, повиниться в греховной страсти … Но так и не набралась сил. От мысли, что Евпатия Львовича можно будет встречать только изредка, а то и не видеть вовсе, у Лады так болело в груди, что становилось трудно дышать. Нет! Лучше уж молча, сцепив зубы и мучаясь, чем вдали.

А теперь все переменилось…

Лада поставила берестяную тарелку, аккуратно убрала со вспотевшего лба спящего непослушную прядь, провела кончиками пальцев по крепко сжатым губам. Воспоминания о прошлом истончились и пропали, внутри осталось только щемящее, трепетное тепло.

Евпатий беспокойно засопел. Девушка от неожиданности вздрогнула, покачнулась и шлепнулась на пол. Вот же неуклюжая! Нечего витать в небесах, не до того нынче.

Земляной пол был холодный и сырой, и сидеть на нем даже в тулупе совсем не доставляло удовольствия. Лада оперлась на руку, чтоб поскорее встать, но почувствовала под пальцами что-то сухое и шершавое. Подняв находку, она присмотрелась повнимательнее. Берестяная книжица Евпатия Львовича. Видать, выпала, когда дружинники заносили его в землянку.

Девушка поправила выбившиеся волосы, одернула тулуп и, прижимая бесценные записки Коловрата к груди, тихонько зашептала ему на ухо:

– Ты был ранен. Но рана зажила. Видишь? Тринадцать лет назад… Я твоя ключница Лада…

Она старалась говорить все так, как учила Настя (прости, боярыня! И да упокоится душа твоя вместе с детками в Господних вертоградах). От волнения голос подрагивал, глаза жадно всматривались в напряженное лицо богатыря.

Евпатий заворочался, промычал что-то невнятное и снова затих. Лада уже собралась потрясти его за плечо, но в последний момент не решилась. Он такой красивый, такой мужественный и сильный, а сейчас лежит на старых шкурах связанный, будто дикий зверь. Девушка с грустью посмотрела на своего героя, отерла испарину с его нахмуренного лба. Коловрат дернулся, напряг плечи, силясь пошевелить руками, но путы держали крепко.

Нельзя так, это неверно. Сердце Лады переполнилось печалью и жалостью, пальцы сами собой потянулись к веревкам. Узлы развязались без всяких усилий, и девушка улыбнулась. Она взяла ладонь Евпатия и легонько сжала. Пора его будить…

Коловрат вырвал руку, и в тот же миг его твердые пальцы, сдавили горло Лады, как тиски.

– Стой! Пересвет, стой! Строй держать! Ни шагу назад! (Автор обращает внимание, что это, конечно, цитата не из плакатов Второй мировой, а из русского стеношного боя.) Что, боитесь?! Руби!! Давай! – осипший со сна голос наполнил землянку. Евпатий резко сел, вглядываясь широко раскрытыми глазами куда-то вдаль. Он тяжело дышал, словно после долгого бега, а ладонь все сильнее сдавливала горло онемевшей от ужаса девушки. – Что?! Где я?

Пустое, а от того еще более страшное, лицо обратились к Ладе. Коловрат прищурился.

– Тебя ранили, но рана зажила… – прохрипела Лада, чувствуя, что теряет сознание. – Тринадцать лет назад… Крови нет. Мы за ордынцами идем…

– Татары! Где татары?!

Безумец отшвырнул девушку в сторону с такой силой, что она ударилась спиной о стену землянки и осела на пол, не в силах пошевелиться. Полными слез глазами Лада смотрела, как Евпатий хватает меч и бежит к выходу.

– Ты боярин рязанский, служишь в дружине князя Юрия! У тебя жена Настасья! – задыхаясь, крикнула она и зашлась в приступе кашля. Боже, Боже мой! Спаси и сохрани!

Кое-как поднявшись, девушка на трясущихся ногах бросилась вслед за Коловратом, рыдая и выкрикивая заученные фразы.

Каркун проснулся одним рывком, будто из-под воды вынырнул. Не пошевелившись, он окинул поляну настороженным взглядом – старая привычка воина – сначала оценить положение дел, а уж потом рваться в бой.

Дела были плохи. На спящих дружинников летел смертоносный ураган, раскручивая меч сверкающей молнией. Лицо Евпатия исказила гримаса ярости. Совсем как тогда, в Рязани. И совсем как тогда, он с утробным рыком, бежал вперед, чтобы рубить, колоть, резать… Он шел убивать, не признавая ни своих, ни чужих.

Следом ковыляла зареванная Лада. Ох, дуреха! Прячься! Прячься от неминуемой гибели, которая несется с пустыми глазами, не разбирая дороги.

Каркун подобрался, напряг все мышцы, прикипел взглядом к Коловрату. Нужно выбрать правильный момент. Ошибиться нельзя, иначе никто с этой глухой полянки живым не уйдет.

– Евпатий, ты… – послышался голос Ратмира. Пожилой воин хлопал глазами спросонья и, видать, еще не понял, что происходит.

Безумный вихрь тут же рванулся на звук. Высверк меча резанул по глазам наотмашь. И лезвие уже нависло над изумленным лицом Ратмира, когда Каркун прыгнул. Каменным снарядом врезался он в Коловрата, повалил на землю, стараясь вырвать из руки оружие. Но ослепленный боевым неистовством Евпатий отбросил противника, как пушинку, и вскочил на ноги. Этой короткой заминки хватило, чтобы в лагере проснулись уже все. Ближайшие ратники, не раздумывая, накинулись на воеводу, повалили на землю, заломили руки, отнимая меч. Он рычал и вырывался, но ничего не мог поделать.

Каркун поднялся, вытирая кровь, стекаюшую из разбитой губы на подбородок, снял свою опояску и крепко-накрепко связал руки Коловрата за спиной.

– Святые угодники! – выдохнул один из дружинников. Евпатий продолжал извиваться и хрипеть, держать его, даже связанного, было непросто.

Откуда ни возьмись появилась Лада – всю короткую битву она простояла возле землянки, судорожно прижимая к груди берестяную книжечку хозяина. Лицо у ключницы было белее снега, губы дрожали, и, похоже, она не помнила себя от ужаса.

Бухнувшись на колени перед Коловратом, девушка срывающимся голосом затараторила:

– Ты сотню учишь слажено биться. Двое детей у тебя…

– Шла б ты отсюда! – со злостью бросил Каркун. Он все еще сидел на ногах пленника, а сердце от напряжения колотилось в груди с такой силой, что вот-вот должно было проломить ребра.

Над поляной повисла тяжелая пауза. Лада уставилась на Каркуна огромными заплаканными глазами и минуту не шевелилась, словно не услышала или не поняла того, что тот ей сказал. Заодно и Евпатий перестал брыкаться и затих, уткнувшись лицом в снег. Стало слышно, как где-то вдалеке завыл волк.

– А у меня вот… – тихо сказала девушка, протягивая Каркуну книжечку из бересты. Ратник взял ее, сунул за пазуху и покачал головой:

– Хороша ты, девка. Одна беда – дура.

Лада вытерла слезы с заплаканного лица и протянула руку, чтобы погладить связанного Коловрата.

– Иди, говорю, отсюда! – вспылил Каркун. Еще не хватало, чтобы Евпатий в приступе безумия ей какой-нибудь вред причинил. Одна беда с этими бабами.

Когда Лада убежала в землянку и оттуда послышались ее сдавленные рыдания, Каркун тяжело вздохнул. Девка и так натерпелась за последнее время, а тут еще и ты на нее огнем пышешь.

– Увязалась на нашу голову… – буркнул он и внимательно посмотрел на притихшего пленника. Коловрат лежал неподвижно, вырваться не пытался, а дыхание из надсадного стало почти нормальным.

– Батый Рязань разорил. Мы за ним идем, на себя повернуть хотим, – начал говорить Каркун как можно более спокойным голосом.

– Развяжи, – раздался глухой ответ Евпатия. Звучал он хоть и хрипло, но вполне здраво.

Воевода маленького отряда приподнял голову, силясь увидеть сидящего у него на ногах Каркуна. Тот неуверенно посмотрел на него, потом на двух дружинников, прижимающих плечи Коловрата к земле, и кивнул. Дюжие руки отпустили пленника, а сам Каркун встал и развязал свою опояску.

Евпатий сел, обвел сумрачным взглядом поляну – все смотрели на него. Зачерпнув пригоршню снега, он с силой потер лицо, чтобы прийти в себя, а заодно избавиться на мгновение от этих пытливых взглядов. На душе было тяжело и гадко. Кровь на подбородке у Каркуна Коловрат заметил, как и бледное, напряженное лицо Ратмира. Да и остальные смотрели на него с плохо скрываемой опаской. Но деваться было некуда…

– Помню я, – сказал он, поднимаясь на ноги и растирая затекшие от пут запястья.

Каркун кивнул. Над одинокой охотничьей заимкой пронесся едва слышный вздох облегчения. Дружинники стали собирать вещи, а Евпатий, постояв минуту, чтобы окончательно прийти в себя, направился в землянку, в которой спал. Оттуда все еще слышались сдавленные всхлипы Лады.

Дрожащий огонек лучины высветил сидящую на полу девушку. Она уткнулась головой в колени, а плечи тряслись от рыданий.

Коловрат поднял ее, заглянул в припухшие газа.

– Я же хотела… Я… А они…

Уткнувшись в широкую грудь Евпатия, Лада расплакалась еще сильнее, а он гладил ее по голове и приговаривал шепотом:

– Ты молодец! Все хорошо сделала.

Девушка подняла голову и пытливо заглянула Коловрату в глаза. На ее лице было написано такое мучительное страдание, что у закаленного в боях витязя сжалось сердце.

– Я знаю, как правильно!.. – между тем всхлипывала Лада. – А они говорят, что увязалась… Нет, я правда дура!

– Не слушай никого. Без тебя мы пропали бы.

– Да? – преданный взгляд прожег Евпатия насквозь.

– Конечно!

Лада робко улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ. Через минуту-другую деятельная натура девушки взяла верх. Слезы высохли, ключница подняла оставленную на полу берестяную тарелку и протянула Коловрату:

– Это тебе.

Есть совершенно не хотелось, но отказать он не мог:

– Давай-ка пополам.

Усадив Ладу на ворох старых шкур, которые раньше служили ему кроватью, Евпатий опустился рядом и взял остывший кусок мяса.

Охотничья заимка казалась пустой, только небольшой костер горел и потрескивал посреди поляны. Подле него одиноко сидела хрупкая фигурка, и беспокойные рыжие язычки пламени отражались в ее широко распахнутых серых глазах.

Когда малая дружина Коловрата ушла, Лада долго не могла найти себе места. Она сделала все, что было в ее силах: сварила похлебку из свежепойманных глухарей, которых приволок Каркун, насобирала целую гору хвороста для костра, подсобила ратникам подготовиться к вылазке. Если бы Евпатий Львович разрешил ей пойти вместе со всеми в татарский стан, она бы побежала не задумываясь. Но он запретил. Строго-настрого. А когда она спросила, еще и посмотрел так, что у ключницы душа в пятки ушла.

«Мужеское дело – воевать, а бабье – ждать», – хохотнул Ратмир, похлопав расстроенную девушку по плечу, и она показала ему язык. Ишь, какой умудренный опытом умник нашелся. Поди, в скоморошьи наряды кто угодно рядиться горазд, и коли боярин бы захотел, так и для девки бы на боевой вылазке дело нашлось.

Лада знала, что несправедлива к старому воеводе да и себя обманывает – никогда бы Коловрат не взял на ратное дело женщину. Ей жить должно, детей растить, суженого лаской встречать, за хозяйством следить. А смертоубийство – забава для мужей, на то им и земная жизнь дадена.

Все верно, такой уклад испокон веку. Но как же тяжко ждать, лелея робкую надежду на то, что все будет хорошо, что защитят Господь и Божья Матерь Заступница, что не позволят они умереть смелым витязям… И Евпатию Львовичу… Ему умирать вообще никак нельзя, потому что, если его не станет, то у белобрысой непутевой девки сердце тотчас разорвется на маленькие кусочки. А в раю Коловрата жена поджидает с детками. Там уж всяко не будет места в его душе для какой-то ключницы. Так что вся надежда на земную юдоль. Здесь у Лады еще есть маленький, почти призрачный шанс завоевать сердце Евпатия.

Девушка схватилась ладонями за внезапно ставшее горячим лицо. Стыдоба какая! Но видения сами лезли в голову. Ярче всего Ладе вспоминалось, как боярин ее обнимал после того, как от сонного наваждения очнулся. Его сильные руки прижимали ее к широкой груди, а голос был такой ласковый, что она бы разрыдалась еще сильнее, если бы могла.

Как же тогда хотелось, чтобы Евпатий Львович ее поцеловал. Его губы были совсем рядом. Когда она поднимала голову и смотрела ему в лицо, то почти касалась их, и от этого все естество ее бросало то в жар, то в холод. Казалось, она могла бы простоять так вечно, лишь бы он рук не разжимал, лишь бы гладил ее по волосам, шептал успокаивающие слова.

Ключница в очередной раз подошла к краю поляны и долго всматривалась в лесную чащу, в которой скрылась маленькая дружина Коловрата. Все ли у них хорошо? Живы ли? Не разгадали ли проклятые нехристи хитроумный план Евпатия Львовича? Да нет, быть такого не может. Надо верить. Верить и молиться. И тогда напасти обойдут стороной.

Перед глазами снова встал образ Евпатия. Лада не помнила времени, когда бы у нее душа в пятки не уходила от одного его взгляда. Она краснела и терялась всякий раз, как он возвращался домой с княжеской службы. Всеми силами девушка старалась не показывать, что ее сердце изнывает от тоски – боярин был женат, и негоже было расстраивать его жену неуместными чувствами. Настасья Родионовна всегда была доброй, ласковой и держалась с ключницей как с равной. От этого стыд жег Ладу еще сильнее. Грешно ведь чужого мужа желать! Только сердцу не прикажешь. И остается одно – реветь по ночам, каяться да просить у Всевышнего прощения.

Давным-давно она поклялась себе, что ни словом, ни делом никогда не раскроет своей любви Евпатию Львовичу. Пусть он живет в покое и счастье с женщиной, которую даровал ему Господь. Всякому видно, что они любят друг друга – вон, какие у них детки красивые, – и встать между ними все равно что плюнуть в лицо за все, что они для нее сделали.

…Но татары сожгли Рязань. Настя погибла вместе с Ваней и Жданой, и остался Коловрат на земле один, как перст. Лада все глаза выплакала, молясь за усопших. Они не заслужили такой участи. Никто не заслужил. И глядя на барина, из которого будто душу вынули, она видела, что горе гнетет его страшным грузом. Хотелось помочь, как-нибудь облегчить его страдания, но все, что девушка могла придумать, – это согреть Евпатия своей беззаветной любовью.

Только взглянет ли он на нее? Захочет ли принять чувства от той, кто выжил, когда вся его семья сгорела в мучениях? Эти мысли нередко заставляли Ладу плакать от страха… А еще от воспоминаний. Она и хотела бы забыть, что творилось в Рязани, когда пришла Орда, да не выходило. И снова кругом стояли крики и мольбы о помощи, и снова реками текла кровь, и снова она задыхалась от дыма и жара, скрючившись в печи, без надежды на спасение. Воспоминания рвали сердце на части, и временами казалось, что лучше бы тогда, в пылающем городе, все и закончилось. Однако Лада гнала такие мысли. У Иоанна Златоуста сказано: «Не так губит грех, как отчаяние». А ей нынче отчаиваться вдвойне не пристало – Евпатий Львович рядом, и она может ему помогать.

Дни бежали, Рязань оставалась все дальше позади, а ее витязь ехал на коне всего в паре шагов. И крепла в душе надежда, что все еще может быть хорошо. Война кончится, Коловрат заметит, наконец, чувства скромной ключницы, а мунгалы провалятся в преисподнюю и больше никогда не посмеют приходить на русскую землю.

Уже который раз за последние часы Лада пошла к краю полянки поглядеть, не возвращается ли отряд Евпатия. Она понимала, что дело это пустое, но усидеть на месте не могла. Сердце колотилось сильно-сильно, и хотелось бежать, искать, встречать, только бы увериться, что все живы. Но в глухом лесу нетерпеливой девчонке бежать некуда – только заплутаешь в заснеженной чаще да замерзнешь волкам на радость. К тому же боярин запретил с заимки уходить.

Лада тяжело вздохнула и вернулась к костру. Сев на кучу хвороста, она сжала маленькие кулачки у самого рта, набрала полную грудь морозного воздуха и тихонько зашептала:

– Пресвятая Богородица, я знаю, ты меня всегда слышишь. Сделай меня попригожей, чтобы я понравилась рабу твоему Евпатию. И чтобы он на меня смотрел и смотрел… И чтобы он победил. А лучше, чтобы нехристи сами ушли. И наши все тогда по домам вернутся. И чтобы войны больше совсем не было… Не нужно её. Ты уж попроси там Боженьку, ладно? Аминь.

На небе загорались звезды. В морозном воздухе они были такими яркими, какими, наверное, должны быть глаза Всевышнего. Лада подняла голову, поглядела в эти всевидящие очи и зажмурилась. Как же тяжко бывает просто сидеть и ждать.

Метель разгулялась не на шутку, поэтому костер для ночлега развели прямо в землянке. Дым от сырых дров поднимался к потолку и уходил в небольшую дыру, пробитую в крыше из дерна и деревянных бревен. Пахло старыми шкурами, гарью и потом. Но Ладе казалось, что лучше этого запаха она в жизни не вдыхала. Все вернулись живыми и здоровыми. Даже Евпатий Львович казался довольным. Сегодня, впервые за многие дни, она увидела на его лице улыбку, и на душе сразу посветлело.

Усталые воины быстро позасыпали, и теперь слышалось только их мерное дыхание. Девушка, осторожно ступая, ходила между ними, всматривалась в суровые лица. Кого рогожей, служившей одеялом, накрывала, кого успокаивала тихоньким «чш-ш-ш», если ратника дурной сон беспокоил. Сейчас все эти закаленные в битвах воины казались беззащитными как дети. И Лада с нежностью глядела на них, гоня от себя дурные предчувствия. Коловрат не позволит, чтобы с ними что-то случилось, отведет беду, защитит.

Евпатий Львович спал чуть в стороне. Он приказал, как всегда, связать себе на ночь руки, а мечи положил так, чтобы достать было сложно. Если только всех перебудить.

Девушка с грустью посмотрела на своего хозяина, помедлила и подошла ближе. Он спал на боку, неудобно выгнувшись из-за стянутых веревкой рук. Бедный, даже отдохнуть ему по-человечески нельзя.

Наклонившись вперед, Лада заглянула через плечо Евпатия. Глаза вроде закрыты – в неверном свете маленького костра не понятно, – дыхание ровное, глубокое. Долгую минуту она смотрела и колебалась, но горячее желание все больше брало верх. В конце концов девушка поддалась. «Я же не задумала ничего дурного, – успокаивала она себя, быстро сбрасывая одежду. – Только полежу рядом. Согрею».

Все мысли, все чаяния, которые мучили ее долгие годы, нахлынули разом. Может, и не представится больше случая прижаться вот так, всем телом, ощутить близость, вдохнуть этот родной и до умопомрачения любимый запах. Смерть поджидает за каждым деревом, за каждым поворотом. И если не сейчас быть смелой и бесстыдной, то когда?

Лада осталась в одной сорочке, и холод тут же окатил ее своим студеным дыханием. Девушка задрожала всем телом, приподняла тулуп, под которым спал Коловрат, и нырнула в спасительное тепло. Она тесно прижалась к нему и почувствовала, как связанные руки уперлись ей в живот. От этого прикосновения перехватило дыхание. Не понимая, что делает, Лада потянула за конец веревки, стягивающей запястья Евпатия, и как только путы ослабли, он повернулся.

Блестящие глаза в неверных отсветах тусклого костерка казались черными. Они смотрели на нее с удивлением, и от этого взгляда становилось жарко и страшно одновременно.

– Т-с-с. Тихо. – шепотом затараторила девушка, захлебываясь воздухом, который внезапно стал густым и тяжелым. – Тебя ранили. Но рана зажила. Видишь, крови нет. Это было давно. Тринадцать лет назад. Ты был сотником у князя Юрия. А сейчас мы в лесу. Мы бьемся с ханом Батыем, что сжег Рязань.

Коловрат, не отрывая от нее взгляда, приподнялся на локте:

– Ты что?

На его лице была написана такая растерянность, что Лада почувствовала себя немного увереннее. Судорожно сглотнув, она встала на колени. В голове забилась мысль, от которой внутри все сжалось. Он ничего не помнит, не знает, кто она. А раз так, то можно стать для него кем угодно… Господи, прости мне мои прегрешения! Люблю его, люблю так, что нет мочи терпеть.

Девушка подняла руки к волосам и расплела косу. Шелковистые пряди рассыпались по плечам белым золотом. Не отрывая глаз от лица Евпатия, Лада потянула завязку на сорочке и, схватившись за ворот, спустила ее вниз, обнажая грудь. Округлые девичьи перси высоко вздымались от сбивчивого дыхания, а щеки пылали сильнее язычков пламени в костре.

– Я твоя жена Лада, – хрипло прошептала девушка, наклоняясь к губам Коловрата. Но вместо горячего поцелуя услышала:

– Холодно здесь.

Евпатий отстранился, взял тулуп, который служил ему одеялом, и накинул на голые плечи Лады.

– Озябнешь. Простынешь.

Он печально посмотрел в ее расширенные от стыда и ужаса глаза и добавил:

– Мою жену Настей зовут. Звали.

Если бы в этот миг под Ладой разверзлась земля и поглотила ее, сбросив в самые глубины преисподней, она была бы только рада. Девушка вцепилась в воротник тулупа с такой силой, что даже пальцы побелели. Ей хотелось бежать, бежать куда глаза глядят… И замерзнуть где-нибудь в лесу, чтобы никто не нашел и снова не посмотрел на нее таким же печальным взглядом, как сейчас смотрел Коловрат.

Судорожно всхлипнув, Лада попыталась вскочить, но сильные руки удержали ее на месте. Евпатий Львович сел рядом, обнял одной рукой за плечи и прижал к себе.

– Погоди! Ты ничего плохого не хотела, я знаю.

Слезы полились из девичьих глаз двумя ручьями. Продолжая сжимать спасительный тулуп, Лада уткнулась в плечо боярина и только мелко вздрагивала. Ей было так плохо и стыдно, как не бывало никогда в жизни. Даже у ушуйников в плену она не чувствовала себя такой униженной, несчастной и одновременно такой недостойной сочувствия. Как она могла так подло поступить? Как могла попытаться обмануть того, кто ей дороже всех людей на свете? А он даже не злится, не упрекает.

Евпатий тем временем гладил Ладу по волосам, смотрел в огонь невидящим взором и приговаривал:

– Ты молодец. Не плачь, славная моя, не плачь! Посиди тут, погрейся.

Ему было жаль эту преданную и достойную самых горячих чувств девушку. За что же Господь так несправедлив к ней, раз заставил влюбиться в того, у кого от сердца осталась одна зола? Значит, не напрасно Настя кидала на Ладу косые взгляды. Женщины такие вещи нутром чуют, каждый невольный вздох примечают. Как говаривала ему в детстве матушка, «сердцем видят».

И усмехнуться бы этой мысли, кивнуть с пониманием, да сил нет. Черно на душе. Как давно все это было! И детский смех на всю горницу, и Настины заботливые руки, и любовь, от которой весь мир казался светлее и ярче. Будто в другой жизни. Не с ним даже, а с другим кем-то. У кого душу не затянуло пеплом, не опалило ненавистью. Теперь внутри только холод да скрежет зубовный. И одно осталось, что заставляет открывать глаза по утрам, – ярость.

Настя, Настенька… Что бы я только не отдал, лишь бы сейчас, вместо Лады, рядом со мной ты сидела. Смотрела своими васильковыми глазами, улыбалась… А может, и к лучшему, что тебя нет. Ты со Жданой и Ванюшкой уже в лучшем мире, где озверевшие язычники не врываются в дома, где не льется кровь, не слышно стонов отчаяния. И, дай Бог, когда-нибудь мы там свидимся… Совсем скоро.

Погрузившись в свои невеселые думы, Коловрат не заметил, что Лада перестала всхлипывать и затихла. Ее голова все так же лежала у него на плече, и только редкие тихие всхлипы говорили о том, что девица не спит.

Когда через несколько долгих минут Евпатий очнулся, он подумал было повернуться, сказать Ладе что-нибудь теплое, ободряющее, но слова не шли. Он просто погладил еще раз ее по плечу и вздохнул.

Так они и сидели, прижавшись друг к другу, почти до самого рассвета. Молчали и смотрели в затухающий посреди землянки огонь.

Глава семнадцатая

Светало. Золотистые пальцы солнца с трудом пробирались сквозь плотные сугробы облаков. Морозный воздух был прозрачным и чистым, аки хрусталь. Каждая иголочка на соснах и елях, каждая веточка орешника, каждый бугорок дубовой коры проступали так отчетливо, словно неведомый художник обвел их чернильным контуром. Земля встречала новый день в своем лучшем зимнем наряде.

«Красиво», – подумал Евпатий, сидя у маленького костерка. Он разглядывал укрытые снегом деревья, вдыхал кристально чистый воздух и впервые за многие дни чувствовал если не покой, то удовлетворение. Хорошо они ворога потрепали. Никто даже не надеялся, что вылазка окажется такой удачной. Но поди ж ты! Теперь поганые нехристи будут бояться невидимых демонов, от которых защитить не могут даже их собственные боги.

Коловрат вздохнул. Перепуганные татары – это, конечно, хорошо, только их все равно тьма-тьмущая. У него же в отряде людей совсем мало. Если враги найдут заимку или наткнутся дозорным разъездом на переходе… Нет, в лобовом столкновении русичам не выстоять, скольких бы поганых язычников они с собой не забрали. Да и не это нужно. Вот коли Батый на них воинство свое развернет, тогда уж и умирать не жалко. Главное, Орду задержать.

От раздумий его отвлек шепот – спорили двое ратников, стоящих в карауле:

– …А я тебе говорю, надо верить Божьему человеку! Монахи не врут, потому как грех это, – убежденно говорил один – невысокий круглолицый парнишка лет восемнадцати.

– Так уж и не врут. Каждому своя-то рубаха к телу поближе будет, – хохотнул в ответ второй – сутулый остроносый верзила, похожий на суковатую палку. Он был заметно старше своего собеседника и, похоже, считал себя куда как умнее. – Навострил твой Нестор лыжи и побёг куда подальше от мунгалов.

– Говорю тебе, приведет он помощь, не может не привести.

– Держи карман шире! Наврал, ворона старая, чтоб мы из его пещеры поскорей убрались, а сам – дёру.

– Злоязыкий ты, Прохор. Будешь за то сковородки раскаленные на том свете лизать, помяни мое слово. Нестор не обманет, подождать только нужно.

– Ага, – с издевкой кивнул остроносый Прохор. – Сколько ждать-то?

Себе Евпатий тоже не единожды задавал этот вопрос. Седовласый инок обещал, что будет звать людей в отряд Коловрата, но с той поры прошли дни, а ни одного добровольца так и не появилось. Может, в конце концов, Нестор рассудил, что его смирение перед Божьей волей важнее защиты родной земли? Ну, что ж… Он на просьбу соглашался с тяжелым сердцем, так что можно ли его винить за то, что не сдержал слова?

Евпатий тяжко вздохнул и поднял голову к небу, ища успокоения в неторопливом движении лохматых облаков.

Над верхушками деревьев поднимался сероватый дымок.

Прищурив глаза, Коловрат прикинул, что костер, от которого этот дым поднимается, развели где-то в поле, недалеко от леса. Враги? Друзья? Гадать времени не было, нужно было проверить.

К нему подбежал, запыхавшись, круглолицый молодой ратник. Он делал обход с одной стороны лагеря, а его худой напарник, Прохор, – с другой.

– Комони заиржали, – выдохнул парнишка взволнованно. – Далеко. А я уж думал, не придут наши.

Евпатий на него даже не взглянул. Он приложил к губам палец и, не отводя глаз от подозрительного дымка, застегнул пояс с двумя мечами по бокам:

– Тсс. Погоди. Я посмотрю. А ты здесь останься. Сторожи.

Дозорный поглядел туда же, куда смотрел командир, кивнул с готовностью и положил ладонь в толстой перчатке на рукоять своего меча.

Ни разу не оглянувшись, Коловрат направился к лошадям, отвязал одну и легко вскочил в седло. Между деревьями быстро скакать не получалось, зато обзор открывался куда дальше. А если костер неведомые «гости» развели действительно в чистом поле, то конным будет куда сподручнее, чем пешим.

Не успел Евпатий дернуть поводья – из землянки появилась Лада. Лицо у нее было еще слегка припухшее после сна, но волосы заплетены в гладкую косу, платок тщательно повязан, а вся одежда аккуратно вычищена. Девушка приосанилась и огляделась по сторонам. На караульных ее глаза не задержались, зато когда ключница увидела, что боярин собрался куда-то уехать, она, не раздумывая, двинулась за ним.

Брать лошадь Лада не стала – в лесу за конным поспеть было нетрудно, а в седле она держалась не так уж уверенно. Да по правде говоря, и не слишком ключница об этом задумывалась. Просто она никак не могла отпустить Евпатия Львовича одного. Нужно было хоть одним глазком присмотреть, убедиться, что с ним все в порядке. А там уж пусть скачет себе, раз нужда гонит.

Девушка оглянулась украдкой – не смотрят ли караульные – и неспешно пошла к деревьям, за которыми скрылся всадник. Когда полянка охотничьей заимки перестала проглядывать между стволов, Лада ускорила шаг. На душе было неспокойно, и природа будто почувствовала это – блеклое рассветное солнце погасло, а небо стали заволакивать тучи.

«Дурной знак», – подумала девушка и заспешила вперед, боясь потерять Евпатия из виду.

Через несколько минут сверху посыпались большие снежные хлопья, и видно стало еще хуже. Лада старалась идти как можно быстрее, насколько позволяли сугробы, и совсем запыхалась. Она отерла рукавом испарину со лба, отодвинула очередную еловую лапу, преградившую путь… и тут же качнулась в сторону, скрываясь за развесистой елью. Коловрат остановил коня и оглянулся. Услышал он ее, что ли? Или почувствовал каким-то неведомым чутьем?

Ключница замерла, боясь вздохнуть, а затем услышала, как подкова стукнула о торчащий из земли корень. Боярин двинулся дальше. Слава Богу! Не заметил. Подобрав длинную, тяжелую от налипшего снега юбку, Лада выскользнула из-за дерева и направилась следом.

Между деревьями замаячил просвет – впереди раскинулось поле. Евпатий выехал на опушку и придержал коня. Снежная гладь впереди казалась пустой и девственно чистой. Ни следов, ни людей. Однако, присмотревшись, боярин увидел, что на той стороне у холма все так же поднимается дым от костра, а перед ним стоит кто-то, подняв руку с хоругвью.

Неужто выжил кто? Ведь Ингварь Ингваревич – княжеский племянник – с частью дружины отошел к рубежам Владимирских земель. Может, правда? Клюковники (прозвище владимирцев) подмогу дали!

Сердце у Евпатия забилось так сильно, что аж дыхание перехватило. Стукнув каблуками по бокам лошади, он пустил ее вперед быстрой рысью. Коли остатки рязанского воинства вернулись, то наверняка не одни. Великий князь Владимирский Георгий Всеволодович не пустил бы Романа обратно в разоренную Рязань без всякой подмоги. А раз так, то Орду не только развернуть можно будет, а и дать настоящее сражение.

Коловрат несся через поле, пригнувшись к шее лошади, и не сразу заметил, что рядом с фигурой, сжимающей хоругвь, появились и другие люди. Присмотревшись, он тут же натянул поводья с такой силой, что конь под ним присел на задние ноги. Животное громко заржало, колотя передними копытами по воздуху, но все внимание Евпатия было сосредоточено на фигурах, высыпавших на холм.

Это были враги.

От сильного порыва ветра растерзанное тело Данилы, которое татары использовали для обмана, повалилось на бок вместе с привязанным к руке прапором.

Коловрат увидел это и понял, что, ослепленный надеждой, мчался навстречу мертвецу.

Никакой рязанской дружины, никакого войска Владимирского князя. Его заманили в ловушку. А он и попался, как безмозглый кутенок, не видящий ничего, кроме блюдечка с молоком. Ай да Коловрат! Ай да многомудрый воевода!

– Ураг-ша-а! – разнесся над полем крик, и из-за холма повалили мунгалы на своих низкорослых лошадках.

Евпатий развернул коня, но понял, что до леса доскакать не успеет. Слишком прыткие у татар лошади. Они неслись к нему полукругом, поднимая фонтаны снежной пыли, стремясь взять одинокого всадника в кольцо. Что ж. Русские витязи от смерти не бегают. Коли рассудил Господь, что пришло ему время умереть, он заберет с собой врагов столько, сколько сможет.

С опушки на все это смотрела Лада, спрятавшись за толстым деревом. От ужаса она не могла пошевелиться и только зажимала рот рукой, чтобы не закричать. Холодные порывы ветра со снегом сдували с ее побледневших щек бегущие ручьями слезы.

Дожидаться, пока нехристи его окружат, Коловрат не стал. Выхватив из ножен оба меча, он сильно ударил каблуками сапог в лошадиные бока и ринулся прямо на врагов. Подлетев к первому, Евпатий со звоном отбил его саблю и рубанул по короткой дуге, отсекая голову. Кровь брызнула фонтаном. Конь под мертвым седоком встал на дыбы, сбрасывая тело в снег.

Татары тем временем наседали уже со всех сторон. Бросив поводья, Коловрат выхватил второй меч, и вокруг него заплясали две серебряные молнии. Казалось, витязя окутывает сыплющее искрами сияние. Враги атаковали толпой, мешая друг другу, и не могли пробить звенящую сталью защиту. Конь под Евпатием плясал, повинуясь командам каблуков и коленей, а всадник волчком крутился в седле, не позволяя татарам зайти со спины. Снег под копытами окрасился дорогим пурпуром.

С холма, крича и улюлюкая, бежали пешие мунгалские воины.

Звон оружия ударил, как церковный набат. Лада сильно вздрогнула и попятилась. В голове прояснилось. Оцепенение, в котором она стояла долгую минуту, пока Евпатий Львович несся навстречу подлым нехристям, наконец-то отпустило. Даже не вытерев замерзающих на лице слез, девушка подхватила юбку обеими руками, задрала ее до колен и побежала через лес, что есть сил. На заимку! Скорее! Там Каркун, Ратмир и остальные. Они помогут. У них тоже есть мечи и луки. Только держись, Евпатий Львович! Не умирай! Я мигом!

Хоставрул осматривал поле брани с высокого поросшего подлеском холма. Сгущающаяся метель мешала разглядеть подробности, но исход боя был ясен. Его воины, испытанные в сотне походов, побеждали джигитов Хорезма, закованных в сверкающие латы, хитроумных китайцев с их чудными машинами, неуловимых кипчаков в свободных степях, и вот они снова берут верх. Видать, не такие уж эти урусы заколдованные, как рассказывают трусливые дураки у ночных костров. Но что это? Могучий ратник на рослом кауром коне врубился прямо в середину Хоставрулова войска и проломил строй пехоты. Вот он вырвал копье у воина, пытавшегося ранить его под грудь, между пластинами доспеха, вот метнул он копье и пронзил двоих разом. Конь топчет дрогнувших пехотинцев, меч каждым ударом находит цель, словно дух ярости и боевого безумия овладел грозным ратником и урусы с воинственным кличем хлынули за ним через пролом в строю. Но кто он?

Лицо не разглядеть из-под шелома, метель застит Хоставрулу взор. Обступили воины урусского смельчака, нападают с разных сторон, все достать не могут, валятся мертвыми на снег. Но вот вынимает загадочный ратник второй меч и, вращая смертоносными петлями оба клинка обоюдно, напирает на оробевшего врага, тесня стальным вихрем десяток разом. А за ним ободрившиеся рязанцы ширят пролом в строю, рубятся дружно.

Помрачнело жестокое лицо Хоставрула. За свою наполненную боями жизнь немного он видел воинов, которые бы умели так искусно владеть двумя мечами. Неужели снова он? Все никак не умрет! Значит, нужно помочь ему отправиться в мир духов! Багатур издал громкий гортанный клич, наддал пятками своего вороного красавца-скакуна и ринулся вниз по склону, в самую гущу битвы. Он скакал по заснеженному полю, и воины застывали при виде могучего всадника верхом на храпящем угольно-черном коне, несущегося сквозь метель.

Хоставрул повторил оглушительный клич и поднял в белесое зимнее небо свое оружие – тяжелый кистень на рукояти, украшенной нефритовыми вставками. Воин с двумя клинками оборотился, узнал противника и резко повернул своего каурого навстречу. Оба войска замерли друг против друга и дивились на двух могучих богатырей, изготовившихся к битве.

Один из рязанцев хотел было преградить Хоставрулу дорогу, но великан, не останавливаясь, снес его ударом огромного кистеня и выехал на широкую полосу, усеянную мертвыми телами, что разделяла теперь кочевников и русичей. Рязанский воевода уже ждал его там, тяжело дыша после кровавой сечи и сверкая яростным взглядом из-под маски шелома. Оба клинка в его руках были направлены вниз, и свежая кровь капала с них на снег.

Хоставрул придержал коня и хищно осклабился под кольчужной бармицей, закрывающей лицо, разглядывая соперника:

– Снова ты, урусский волчонок! Я гляжу, ты подрос и стал матерым волком! – обратился он к Коловрату на кипчакском, который оба воина знали.

– Но ничего, я умею охотится на волков! Я на аркане приведу тебя к Бату-хану! Хотя нет, с тебя довольно будет и одной головы на ремне, продетом сквозь уши! – продолжил кочевник, медленно объезжая русича с левой стороны и примериваясь, как лучше нанести удар. Но Коловрат не спускал с него глаз, пылающих местью, и внимательно следил за каждым движением смертоносного кистеня. Евпатий крепко сжал рукоятки мечей и выпрямился в седле.

– У нас в Рязани есть поговорка – не говори гоп, пока не перепрыгнул! – ответил он и пришпорил коня, с грозным ревом кидаясь на ненавистного врага. Но Хоставрул был готов к атаке, с ловкостью барса увернулся он от двух стальных молний, обрушенных на него Коловратом, и вдогонку ударил сам. Шипастый стальной шар размером с человеческую голову пронесся в вершке от затылка Евпатия, и богатыри разъехались вновь. Они кружили друг против друга, и каждый со страшной ненавистью смотрел в глаза сопернику. Татарин злобно хохотнул и крикнул с подлой издевкой:

– А ведь когда пали городские стены, я нашел твою жену, волчонок! Она была сладкой на вкус, как молодая козочка!

И он вновь захохотал, словно сотрясалась окованная сталью гора. Коловрат хотел было что-то ответить, но мгла перед глазами выкрасила все вокруг в багряный цвет. Священная ярость, изливаясь из сердца, наполняла члены неистовой силой. Внезапно словно что-то взорвалось у него в груди и небывалая ясность наступила в кипящем разуме, не существовало ничего более, кроме ненавистного врага и желания его убить. Евпатий бросился на великана, который, словно во сне, медленно поднимал круглый щит, одновременно замахиваясь кистенем. Крупные снежинки зависли в воздухе без движения. Образ жены, обнимающей детей, на короткий миг проявился перед ним, когда он наносил удар.

Изумленный вздох прокатился среди сражавшихся воинов. На их глазах рязанский воевода зарычал как дикий зверь и, не помня себя, кинулся на противника, нарочно ожидавшего атаки. Ударив с невиданной скоростью и силой, он надвое перерубил рукоять кистеня, и не успел еще татарин сообразить, что произошло, как второй меч, описав в воздухе широкий сверкающий круг, обрушился на его шею, попав между шлемом и узорчатым наплечником. Клинок прошел дальше, рассек грудь, выворачивая стальные пластины доспеха, и остановился, только упершись в луку седла. Над полем брани повисла тишина. Тело Хоставрула развалилось надвое, медленно сползло с седла и рухнуло наземь. Шлем, украшенный конским хвостом, откатился в сторону, открывая темное грубое лицо с застывшим выражением изумления и страха.

В тот же миг, воодушевленные русичи издали оглушительный клич и ринулись в атаку с удвоенной силой. «Коловрат! Неистовый!» – кричали они, потрясая оружием, и с этими словами обрушились на строй кочевников. Евпатий же, освободив клинок из тела поверженного великана, осмотрелся по сторонам и направил коня туда, где развевались стяги Батыева войска.

Степняки расступались перед ним, делая пальцами знаки, отгоняющие злых мангусов, и не решаясь вступить в схватку с заколдованным богатырем. Почти не встречая сопротивления, достиг он холма, где, в окружении нукеров, руководили войском татарские сотники. Словно стальной вихрь налетел Коловрат на телохранителей, вставших у него на пути, разметал их в стороны, отсекая руки, а иных разрубая до седла. Вот отлетела отрубленная голова у Батыева тысячника, вот упал знаменосец, выронив древко стяга. Дружным веселым ревом встретили дружинники падение вражьих знамен, но не успевают пробиться к своему воеводе на выручку. Окружили нукеры Евпатия, выставили вперед длинные острые пики, изготовились стрелять из луков в упор.

Но вдруг лошади испуганно захрапели, раздувая ноздри, заплясали под недоуменными седоками. Растерянно крутят головами татары, ничего не могут понять, метель задувает плотными клубами, ни зги не видно. В этот момент огромный зверь с диким ревом выпрыгнул из снежного вихря и разом смял двоих телохранителей вместе с конями. Здоровенный медведь, белый от налипшего снега, встал на задние лапы и обрушился на татарского сотника, который хотел было ударить его саблей, да так и замер в страхе с поднятой рукой. Хозяин рязанских лесов рвал и крушил врагов вокруг себя, при виде его окровавленной оскаленной морды воины кричали от ужаса, а лошади сбрасывали всадников и скакали прочь. Степняки бросились врассыпную, страшась сражаться с противником, на стороне которого бьются и метель, и дикие звери.

Евпатий огляделся – по всему заснеженному полю русичи гнали кочевников, конных и пеших. Тех, кто спасался бегством, настигали стрелы и копья черниговских всадников, тех, кто хотел сопротивляться, рубили рязанские мечи. И среди этого кровавого побоища, сквозь ветер и вьюгу брел, опираясь на посох, невозмутимый седобородый монах, а за ним, словно верный охотничий пес, тяжело переваливался огромный бурый медведь.

Глава восемнадцатая

Человек шел по мунгалскому лагерю, низко надвинув капюшон. Его лица видно не было, а фигуру скрывал длинный кожаный плащ. Он уверенно ступал в суете большого военного лагеря, бросая по сторонам быстрые цепкие взгляды.

Воины занимались своими делами: обтирали и переседлывали лошадей, готовили еду, таскали мешки с утварью, стригли друг друга на замысловатый национальный манер – макушку и волосы над бровями выбривали, оставляя посередине, над переносицей, узкую и длинную, «ласточкиным хвостом» раздвоенную челку, а длинные волосы сзади заплетали за ушами в две, реже в четыре и даже шесть кос, болтали, прихлебывая мясной отвар или кумыс. Все происходило вроде бы как всегда, но что-то все же было не так. Витал над Ордой какой-то тяжкий дух, от которого разговоры и смех были слишком громкими, движения неточными, а взгляды подозрительными. Только кого можно подозревать посреди собственного стана? Шпионов? Лазутчиков? Да, мы в землях урусов, врагов, и держаться настороже – правильный выбор, но видеть изменника в каждом проходящем мимо…

Войско Чингисхана – деда Батыя – славилось железной дисциплиной, стойкостью и налаженным внутренним распорядком. Каждый знал свое место, что ему делать и чьи приказы выполнять. Помощь и взаимовыручка были основой воинства. Если на марше передний нукер что-то роняет, задний обязан подобрать и вернуть хозяину. А чтобы помогать собратьям, им нужно доверять… Однако нынче именно этого – доверия – в мунгалском стане и не ощущалось. Люди косились друг на друга, будто опасались увидеть вместо знакомых кого-то неведомого.

Стараясь оставаться незаметным, человек подходил к компаниям переговаривающихся воинов, ненадолго останавливался, прислушивался.

– Они пьют кровь и выедают печень. От этого их все больше, – говорил коренастый хорчи-кешиктен, затачивая наконечники стрел, и сидящие рядом с ним воины недоверчиво переглядывались.

– В Дэлгэра из третьей сотни лесной дух плюнул снегом. И у него лопнули глаза. Все видели, – рассказывал другой мунгал, непрерывно жестикулируя.

– Я так – раз, повернулся, – полушепотом бубнил третий, – а Цэрэн и Очир пропали. Метель их – жмяк – и в клочья.

Капюшон качнулся из стороны в сторону, и если бы кто-то наблюдал со стороны, то заметил бы, как напряглись плечи человека в кожаном плаще. Но обратить на него внимание было некому, и скрывающий лицо незнакомец двинулся дальше.

Неподалеку от ханского шатра он снова остановился, затаившись в тени небольшой юрты, в которой размещался пост кебтеулов – ночных стражей правителя. Перед входом стояли двое немолодых мунгалов и тихо беседовали. Один был в легком доспехе, а другой – в одеянии шамана Тенгри.

– Вот желчь кулана с голубой глиной, – шаман снял с шеи небольшой кожаный мешочек, туго затянутый тесьмой из конского волоса, передал кебтеулу и провел большим пальцем поперек его лба. – Встретишь духа – мажь здесь. И не смотри на него.

Ханский охранник кивнул, надевая мешочек и пряча его под доспех.

– Да, Тэмучина духи боялись, – вздохнул он с сожалением и высыпал в ладонь шаману монеты. – Великий был хан.

– Без сильного хана сожрут нас духи. Помяни мое слово.

Человек в капюшоне не стал слушать дальше и широким шагом направился прямиком к шатру Бату-хана. Он шел, сильно впечатывая подошвы сапог в землю, сжимая и разжимая кулаки. По всему было понятно, что таинственный наблюдатель злится. Когда он подошел ко входу в шатер, охранники собрались преградить ему дорогу. Капюшон резко слетел на плечи, и стражи увидели искаженное гневом лицо своего правителя. Батый был бледен, а его ноздри раздувались, будто кузнечные меха.

Зайдя под сень своего временного жилища, мунгалский правитель не глядя сбросил плащ, который услужливо подхватили слуги. Он прошелся по мягкому, украшенному орнаментами ковру и сделал резкий жест, отсылая всех вон. Шатер моментально опустел. Батый улегся на пол, закинул руки за голову и уставился на шанырак, венчающий крышу юрты.

Этот шанырак перешел к нему, как к старшему сыну, от отца – Джучи, а к тому – от его отца – Тэмуджина. И каждый раз, глядя на эту реликвию, Бату ощущал груз ответственности, которая легла на его плечи вместе с памятью о великом предке. Сколько Бату себя помнил, деда никто не звал его собственным именем – Тэмуджин. Даже в кругу семьи. Дети, жены, анды-побратимы, великие нойоны, целые улусы, входящие в империю мунгалов, именовали своего легендарного правителя не иначе, как Чингисхан – владыка, повелитель Вселенной. Страна Вечного Неба до сих пор жила по его закону, а о подвигах Тэмуджина слагали легенды не только на степных просторах, но и далеко за их пределами.

Сейчас, когда курултай поручил именно ему – хану Бату – возглавить Западный поход, многие ждали от внука таких же невероятных свершений, какими прославился его дед. Да и он сам от себя этого ждал. Более того, он был уверен, что способен превзойти великого предка. Однако тень Чингисхана постоянно сопровождала Бату, какое бы решение он ни принял, куда бы ни направил свой взор. Каждый в его войске смотрел на молодого правителя и думал: а сделал бы то же самое его дед? И если что-то выходило не так, тут же появлялись шепотки, что светлый Чингисхан-де принял бы лучшее решение, победил бы в битве, рассудил бы справедливее.

И теперь, когда воинский дух постоянно падает из-за этих набегов проклятых урусских собак (а Батый не сомневался, что «лесные духи» – это именно они, а не бесплотные демоны, повелевающие метелью и уносящие воинов в ледяной ад), имя прославленного деда звучит в мунгалском стане все чаще. И если с живым соперником можно поспорить, можно вызвать его на бой и победить, то как побеждать мертвеца? Чингисхан всегда будет умнее, дальновиднее, лучше. Это несправедливо, но не только это печалило и злило Бату-хана.

В сердцах воинов растет страх, а шаманы только подогревают его, поддерживая эти нелепые байки про лесных духов. Даже те, кто поклоняется Аллаху, Будде и Христу, ходят к ним за волшебными мазями, защищающими от нечисти. И с каждым днем их все больше. Ужас перед неведомым врагом так усилился, что уже и воины его собственного кэшиктэна – личной гвардии – покупают мешочки с чудодейственной «желчью кулана». А ведь это самые опытные и стойкие бойцы, лучшая часть армии. Так что бы сделал ты, великий хан, завоевавший половину мира?

Ответ был очевиден.

Войско непобедимых мунгалов нужно спасать. Это звучит смешно, даже унизительно, но в свое время Чингисхан учил внука думать, руководствуясь не эмоциями, сплетнями и верованиями, а холодным расчетом. И теперь, пребывая в великом раздражении и бурля от гнева, наследник легендарного правителя не позволял гордыне затмить правду. Пусть и горькую, как стебли полыни.

Батый смотрел на шанырак, думал и постепенно успокаивался. Злость уходила, уступая место трезвым, взвешенным планам. Молодой правитель погрузился в размышления так глубоко, что не сразу заметил, что в шатре появился кто-то еще. Только когда несколько капель холодной воды упали ему на лицо, он вздрогнул и скосил глаза на тучную фигуру, застывшую у входа с пустым кувшином в руках.

Субудай тяжело дышал и отдувался, вытирая толстой ладонью воду с лица. Его круглая голова была красной, а веко над потерянным в давней битве глазом мелко подрагивало, что выдавало сильное возбуждение. Припадая на искалеченную ногу, пожилой багатур подошел к своему повелителю и опустился на колени.

– Бату-хан, я служил твоему деду и твоему отцу, – заговорил он напряженным голосом. – И всю жизнь я воевал. Воевал и побеждал.

Это была чистая правда. Такого полководца, как Субудай, нужно было еще поискать. Он был низкого происхождения, родился в семье урянхайского кузнеца, но его блестящий ум, отвага и дальновидность позволили ему занять ближайшее место к Чингисхану. Дед ценил своего «маадыра» (героя) так высоко, как никого другого. Собственные сыновья и внуки не удостаивались такого уважения, как Субудай. И здесь не пристало завидовать или возмущаться, ибо этот тучный, несущий на себе знаки множества ранений, полководец был поистине велик.

Бату радовался, когда Субудай-багатур согласился ему служить. И никогда об этом не пожалел. Сподвижник деда и в пожилом возрасте не растерял качеств, которые позволили ему вознестись так высоко. Он давал мудрые советы, вел в бой войска, поддерживал и учил своего молодого хана.

В Орде не было человека, которому Бату доверял бы больше. И вот, Субудай стоял на коленях и покрывался испариной от переполняющих его чувств.

Мунгалский полководец помолчал, собираясь с духом, и в конце концов воскликнул:

– Но я не могу биться с духами!

Что?! От удивления Батый привстал на локте и пристально посмотрел на советника. Неужто и он поддался всеобщей панике? Не может быть!

Субудай прочел на лице хана все, что тот успел подумать, и покачал головой:

– Да! Знаю, что не духи отравили воду и напали на наш стан. Но я сам видел.

– Что ты видел?

– Этот урус был на поле совсем один. Мы окружили его, – старый воитель унесся мыслями к тому злосчастному полю у леса и одинокой фигуре, гарцующей в окружении сверкающих молний. – Тут поднялась снежная буря, из нее вышли огромные звери, они рвали нас в клочья. А потом… появились они.

Пока Субудай говорил, Бату поднялся с ковра, медленно прошелся по шатру, оказавшись за спиной тучного советника, и замер там, не сводя глаз с блестящей красной лысины. Когда прозвучали последние слова, в помещении на мгновение повисла тяжелая, удушающая тишина, которую прорезал резкий звук, похожий на свист.

Сабля вылетела из висящих на боку у хана ножен с поразительной скоростью и, описав крутую дугу, опустилась на расписную вазу. Тонкий фарфор раскололся на две половины, а мелкие осколки усыпали ковер колючим нетающим снегом.

Субудай-багатур замер, а когда холодная, острая, как бритва, сталь коснулась шеи, покорно опустил голову. Его жизнь всегда принадлежала хану, независимо от того, как его звали, – Чингисхан, Джучи или Бату. И смерти старый полководец не боялся. Куда больше страданий ему доставляла мысль, что он подвел, разочаровал своего повелителя. Субудай сгорал от стыда. И готов был принять смерть как избавление.

Но следующего взмаха не последовало. Батый постоял немного, рассматривая шею своего слуги и блики огня от жаровни, танцующие на блестящем лезвии, и убрал саблю в ножны.

– Длинный, черный, спать не может, – тихо произнес он, усаживаясь рядом с Субудаем. – Помнишь?

Именитый военачальник не ответил – он все так же продолжал сидеть с опущенной головой, и его единственный глаз неподвижно смотрел на узор ковра. Но не видел его.

– Это тень, – продолжал между тем хан, и в голосе не было слышно ни злобы, ни сомнений. – Я и не заметил, как ты постарел.

Бату встал и посмотрел на советника сверху вниз:

– Разворачивай войско.

Эти слова вывели Субудая из ступора. Он поднял голову и с великим изумлением посмотрел на повелителя.

– Что? Но хан… Все войско?!

– Русские не могут победить нас. А страх может. Все мои воины должны увидеть, что это не духи, а обычные люди, слабые люди. Ступай.

Все еще не веря своим ушам, прославленный военачальник продолжал взирать на молодого хана. Замысел Батыя плохо укладывался в голове, и Субудай никак не мог решить, что делать. Переспросить еще раз, попытаться разубедить, подчиниться?

Однако Бату не собирался оставлять ему выбор. Он холодно глянул в сильно побледневшее круглое лицо и рыкнул:

– Пошел!

На рассвете огромное мунгалское воинство двинулось по толстому льду Оки. Мороз сковал реку так крепко, что похожая на стекло, припорошенная снегом сморозь даже не поскрипывала под многими тысячами ног и копыт.

В такт движению Орды низко рокотал барабан. В его ритмичный гул вплетался писк боевых рожков, а сигнальные флаги то и дело взмывали над колонами, когда предводители туменов отдавали приказы.

– Обоз и заводных коней – к берегу!

– Оставить по одному коню!

– Принять влево!

Батый следил за движением своей армии с высокого холма, окруженный советниками и кэшиктэнами-телохранителями. Татары двигались слаженно и четко, разворачивая боевые порядки. Но кое-где хан замечал, что воины мешкают, задерживаясь, чтобы намазать лбы под шлемами из нагрудных мешочков. Хуже всего было то, что это делали даже сотники. Некоторые отбирали мешочки со снадобьем у подчиненных, гнали их нагайками в строй, а затем украдкой тоже наносили «защиту от духов».

Хан сжал челюсти и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Ничего, главное, чтоб они сражались, а не бежали от врага. И если сейчас им помогает эта дурацкая мазь – пускай.

Перед самой опушкой леса мунгалское войско выровнялось, а на передний край выехали облаченные в тяжелый доспех нукеры.

Субудай проезжал сквозь строй, окидывая бойцов придирчивым взглядом. Он делал так перед каждым сражением. И хотя сегодня глубоко в его душе гнездилась тревога, военачальник этого не показывал. Он не мазал себе лоб шаманским зельем и не просил служителей Тенгри, Аллаха, Христа или других богов возносить за него молитвы, хотя знал, что некоторые военачальники Бату-хана так и сделали. Но Субудай носил почетный титул «багатур» – доблестный воин – и не хотел его пятнать, перекладывая на богов ответственность. Вечное Небо все видит и рассудит по справедливости… Если ему, вообще, будет дело до мелкой человеческой возни.

Полководец оглядел своим единственным, но все еще зорким глазом лесную опушку и поскакал к Бату-хану.

Глава девятнадцатая

Едва стихла метель, Коловрат с остатками своей дружины, забрав с собой раненых, отступил к небольшой деревянной крепости-погосту, что стояла в паре верст на высокой излучине реки. Защитники давно оставили стены, отступая в сторону Владимира перед надвигающимися полчищами кочевников. Теперь брошенная застава стала убежищем для охотников, погорельцев из соседних деревень и всякого люда, чудом избежавшего смерти от огня и меча и рабства у безбожников, которое было хуже погибели.

Все они уже давно знали о Коловрате и его воинах, умевших малым числом бить супостатов, которым, казалось, невозможно создать преграду. Словно огромный черный зверь в сто тысяч голов, Батый терзал и грабил рязанскую землю, и вот теперь новый воевода со товарищи вырвал у этого зверя из бока такой кусок мяса, что вся махина степного войска развернулась в поисках обидчика.

Когда Евпатий проходил мимо, люди, сняв шапки, кричали ему вслед: «Неистовый! Коловрат! Отомсти поганым!» И смотрели на него как на святого, избранного Духом для исполнения его воли.

Вдруг все обернулись на крик, раздавшийся у них за спинами. Дозорные с северной стороны заставы натягивали луки и готовили мечи, кто-то наступал через лес, ломая ветки и переговариваясь. Ратмир и Коловрат переглянулись, и воевода поднял руку, приказывая лучникам не стрелять без команды. Уже затряслись ёлки на опушке, послышался хруст валежника, тетивы на луках загудели от напряжения, клинки наполовину покинули ножны. Но вместо одетых в стеганые халаты кочевников из леса появились ратники в кольчугах и с рязанским гербом на щитах. Между ними попадались и простые крестьяне в шубах, вооруженные топорами и короткими пиками, и охотники со смертоносными луками, умевшие убить медведя одной стрелой. Собравшиеся по всей округе на зов, они выходили из елового бора и шли брататься с дружиной Коловрата. Ни у кого из них более не было дома, их земля лежала разоренная на многие версты вокруг – только сожженные церкви и воронье, только одно дело осталось – месть за павших друзей, за родные города, бить постылого врага в смертном бою. Нестор благословил пришедших на помощь и с улыбкой обернулся к Ратмиру:

– Вот и народ пришел славу свою обрести. Теперь и Христос поможет нам.

Все новые и новые воины выходили из леса и заполняли маленькую крепость, и когда последний оказался за частоколом, ратники подрубили вековые гигантские ели так, что они обрушились на дорогу, намертво завалив узкий проход. На заставе теперь царило оживление, лучники вставали у пустующих бойниц, мужики плавили снег и передавали ведра с водой, чтобы поливать деревянный частокол и валы, бойцы готовились к кровавой рукопашной. Удалой и отчаянный дух овладел русичами, весело улыбаясь, ударяли они друг друга по плечам, без страха смотрели вниз, на изготовившиеся к нападению полчища, но только с яростью и жаждой битвы.

Не успела отгреметь одна битва, а дружина и простой русский люд уже готовились к следующей. Укрепляли прохудившийся по недосмотру частокол, копали рвы, точили и обжигали на кострах колья, выбирали себе оружие и доспехи, которых теперь было вдоволь. Всего войска у русичей теперь не набралось бы и двух сотен. Остальные либо не могли держать более меч из-за тяжелых ран, либо припорошенные снегом лежали на поле брани. Только тело Данилы, над которым надругались язычники, похоронили с почестями как мученика, остальных же хоронить не успевали, потому как мертвых было много больше, чем живых. Для Данилы же вырыли в промерзшей земле могилу и собравшись, все кто бился с ним плечо к плечу, бережно опустили в нее изуродованное, с вывернутыми суставами тело верного ратника.

Нестор, который со своим медведем остался при Коловрате, отпел воина, погибшего за родную землю, и все кто, был там, остались стоять молча, ожидая, какие слова скажет воевода. Евпатий же, глядя на свежую могилу и преисполнившись ярости к врагу, сказал лишь одно:

– Не зря погиб этот славный ратник. Как и всякий, кто за честь и за други своя, защищая землю свою, жизнь отдает. Теперь готовим мы с Батыем битву последнюю, смертную. Здесь, на этом холме, примем мы свою чашу и облечем себя славой Христовой. Будем же биться так, чтобы надолго запомнили псы поганые, что такое ярость русского воина!

И вся дружина приветствовала его слова громким криком.

Но, видать, сильнее всего бесшабашность после победы ударила в голову Ратмиру. Немолодой уже витязь прямо с руки кормил медведя монаха-отшельника и блаженно улыбался, как улыбаются мамаши, глядя на своих чад. Что голодный бурый шатун может ему и руку оттяпать, Ратмир, судя по всему, не вспоминал. Он почесывал своего питомца за ухом и что-то ласково приговаривал.

Коловрат покачал головой, глядя на эту идиллию, и подошел к Нестору. Старец сидел прямо в снегу и все еще тяжело дышал – ему эта битва явно далась нелегко. Черная ряса спускалась из-под короткого тулупа и сильно натягивалась на худых острых коленях, на которых лежали морщинистые ладони инока.

– Спасибо тебе, чернец, – произнес Евпатий Львович.

Светлые старческие глаза глянули будто в самую душу.

– Нестором меня звать. Ты у меня в пещере был. Все за меч взяться уговаривал.

– Уговорил, значит?

В памяти Коловрата проступали только какие-то нечеткие обрывки, но в словах монаха он ни на минуту не усомнился. Между тем Нестор, кряхтя, поднялся и снова посмотрел на воеводу:

– Я так рассудил: коль война, значит, наш Бог с их богами воюет. Так? У них богов много, а наш – один совсем. Ну, я и решил, что Господу тоже помогать нужно. Отправил людей в мирные земли и пошел.

Евпатий ничего не успел ответить, как рядом нарисовались двое селян. Плохонькие тулупы расстегнуты, от разгоряченных тел только что пар не поднимается, на ногах лапти.

– Прости, боярин. Тут это… – смущенно начал один, переминаясь с ноги на ногу. – Мужики спросить послали…

Но второй его перебил, бойко выпалив:

– Правда, что твой десяток с туменом ордынцев бился?

– Погоди ты! – одернул его первый и снова повернулся к Коловрату. Над густой бородой щеки крестьянина залил румянец. – Говорят, ты это… Четырьмя мечами биться можешь.

– А правда, что ты один сорок ордынцев изрубил?

– Не сорок, а полсотни, и нас семеро было, – встрял в разговор востроносый Прохор, и селяне открыли от изумления рты.

Однако долго дивиться подвигам «рязанского десятка» им не пришлось – к Евпатию Львовичу подбежал запыхавшийся Каркун и на одном дыхании выпалил:

– Там ордынцы! Все войско свое развернули! На нас идут!

Головы всех, кто был на холме, повернулись к Коловрату. Однако и здесь ему сказать не дали.

– Погоди… – тронул Каркуна за рукав Прохор. – Так они не на Владимир, а на нас идут. Победили мы, выходит. Слышите? Победили!

Худой угловатый дружинник обвел взглядом недоуменные лица, будто хотел озарением своим поделиться.

– А ведь верно, – кивнул Ратмир, похлопывая стоящего рядом мишку по лохматой спине. – По-нашему вышло.

– И я говорю: пусть идут! – подхватил, просветлев, Каркун. – Им нас по лесам до следующей зимы ловить!

Холм зашумел на разные голоса. Послышались победные выкрики, смех, люди снова бросились обниматься. Они радовались так, будто и не шла на них вся многотысячная мунгалская орда. Даже обветренные губы Евпатия на миг сложились в улыбку.

Когда ратники разошлись готовить заставу к обороне, Ратмир обратился к Нестору, который в задумчивости остался стоять над могилой:

– Ты же сказывал, чернец, что пойдешь по деревням и весям собирать народ нам в помощь, а здесь только местные охотники и землепашцы с окрестных деревень, где же народ рязанский?

Нестор поглядел на старого воина ясным взглядом выцветших глаз и отвечал со смиренной улыбкой:

– Нам воинство Христово незримое помогать сегодня будет. Или мало тебе такой помощи? Мы и сами к этому воинству скоро присоединимся, есть ли большая слава для ратника?

Ратмир только покачал головой и ухмыльнулся в ответ, поправляя на поясе свою верную палицу. Он, проведший всю жизнь в битвах, никогда и не представлял себе смерть на домашнем одре – только гибель на ратном поле с мечом в руках была достойна старого княжеского ратника. Внезапно их разговор оборвал Каркун. Дружинник в большой тревоге размахивал руками и кричал, стараясь привлечь внимание:

– Приехали! Приехали!

Ратмир и Нестор, недоуменно переглянувшись, поспешили в сторону леса, где немного севернее заставы проходил старый зимник.

Коловрат уже ждал их, удивленно и смущенно оглядывая прибывшие широкие сани, запряженные парой тощих кобыл. В санях сидела детвора всех возрастов, сироты из окрестных городков и деревень, сожженных захватчиками, и во все глаза смотрели на ратников. Евпатий отозвал дружину в сторонку и с тревогой в голосе сказал:

– Уводить их надо, и скорее. Батый, не ровен час, нагрянет, а его псы ни стар ни млад щадить не будут. Обратно в лес, в схроны охотничьи.

Ратмир нахмурился, поглядывая на сани.

– Нельзя им обратно, глянь, недокормыши. Околеют в лесу, до утра не доживут.

Евпатий задумался, по привычке поглаживая рукой старый шрам и поглядывая то на детей, то на заснеженный простор, из которого с минуты на минуту могли показаться темноликие всадники на коренастых лошадях. Наконец он молвил:

– Пришлые охотники говорили, что в двадцати верстах по реке еще один погост есть, его татары стороной обошли. Говорят, там народ выживший собирается.

Нестор с сомнением помотал головой:

– Я эти места знаю, через лес им туда не добраться. А по реке не успеют, догонят их поганые, тут все как на ладони.

Все снова погрузились в молчание. В этот миг между ними, кося черным глазом, влез Каркун.

– Я знаю! Я знаю, как по реке удрать, что ни один конь не догонит!

Коловрат недоверчиво оглядел Каркуна:

– Ну, давай выкладывай, затейник.

– Надобно на сани парус поставить! У нас так рыбаки на озере катались, если ветер добрый, тогда только держись, только в ушах свист!

Евпатий подумал пару мгновений и хлопнул Каркуна по плечу:

– Ладно, попробуем! Делай свой парус, бери людей в помощь. Только смотри, времени мало, Батый вот-вот заявится.

Пока мужчины занимали оборону и готовились отражать неумолимую атаку Батыевых полчищ, Лада весь день не отходила от раненых. Не покладая рук она промывала раны, накладывала повязки, топила снег на очаге, изготавливала снадобья из коры и сушеных трав. Ее красивое лицо, излучающее сострадание, внушало воинам силы, чтобы снова взять в руки оружие и, несмотря на глубокие раны, встать в строй. Иногда же это лицо было последним, что видели умирающие, и тогда, принимая его за ангельский лик, они покидали этот мир со спокойной улыбкой. Лада склонилась над очередным раненым, жестоко страдающим от застрявшего в груди зазубренного обломка стрелы, и что-то успокоительно шептала ему в тот момент, когда к ней подошли Коловрат, Ратмир и еще несколько дружинников с ними. Лицо девушки вспыхнуло, когда она увидела, что взгляд воеводы полон тоски и тревоги, она бережно уложила раненого и поспешно встала навстречу. Евпатий оглядел ее исподлобья и сказал глухо:

– Вот, Лада, стало быть, и настал наш час прощаться. Скоро тут ничего не будет, кроме крови и лютой погибели, теперь не место тебе здесь. Собирайся в дорогу.

– Как же так, Евпатий Львович? Как же я вас в такое время оставлю? Да и куда? Ведь татары везде!

Лада едва не плакала от мысли о разлуке. Она вглядывалась в хмурое, жесткое лицо Коловрата, озаренное внутренним светом силы, и не могла смириться с тем, что видит его в последний раз.

– Есть дело, важнее которого нет и лучше тебя с ним никто не справится.

Воевода повел ее за собой в сторону скрытого лесом узкого зимника, петлявшего, повторяя путь реки. Там, посреди заснеженных елок, стояли большие широкие сани, полные худых чумазых детей. Многие из них были одеты в не по размеру большие зипуны и шубы, мужицкие шапки, виснущие на ушах, и взрослые рукавицы. На козлах сидел Каркун и мастерил свистульку из коры, без умолку рассказывая что-то открывшим рот от удивления ребятишкам. До них донеслись обрывки разговора:

– …И он его пополам раз! Другого – раз! Те на него, а он копьем пятерых вместе хлоп! Как перепелок!..

Евпатий недовольно сдвинул брови и окликнул дружинника:

– Каркун! Что парус твой, готов?

Дети обернулись и с благоговением уставились на волшебного богатыря, который, по рассказам, один мог драться с тысячей поганых. Каркун же спрыгнул с саней и поспешил навстречу:

– Готов, Евпатий Львович, вон, несут уже!

Со стороны заставы и вправду появилась четверка мужиков, несущих полотняный, грубо сработанный парус и мачту. Дружинники бережно ссадили ребятишек на утоптанный снег зимника и, пока крепили веревками мачту и снасти, отошли держать совет. Коловрат рисовал веточкой на снегу, остальные, обступив со всех сторон, заглядывали ему через плечо.

– Сейчас гоните что есть духу сюда, до излучины, – ткнул веточкой в самодельную карту Евпатий. – Как дойдете сюда, отпрягайте лошадей и поднимайте парус. Там дальше все почти по прямой, до ночи будете на северной заставе. А мы тут развлечем пока нехристей так, что они о погоне и думать не смогут. Ветер-то будет? – спросил он Каркуна, увлеченно сопящего над самодельной картой.

– А то!

Просиял дружинник и, облизав, поднял вверх грязный короткий палец.

– Добрый ветер! А в русле вовсе как в печной трубе дует. Не догонят нечистые!

– Смотри, – серьезно сказал ему Евпатий, – за эти души невинные головой отвечаешь. Лада тебе будет в помощь, лучше, чем она, о детях никто позаботиться не сможет. Ну да ладно, времени нет, садитесь в сани, трогайте скорее!

Воевода был уверен, что Каркун все запомнит и не подведет. Однако же, поднявшись на ноги, он положил руку ему на плечо и серьезно посмотрел в глаза:

– У тебя одно дело – молодь рязанскую спасти.

Ратник посуровел лицом, кивнул и пошел помогать Ратмиру прилаживать к саням парус. А Коловрат встал рядом с Ладой и посмотрел на копошащихся в снегу малышей.

– Опять при детях будешь.

– Да.

Воевода перебегал взглядом с одного курносого личика на другое и вдруг запнулся… Из-под золотой непослушной челки на него смотрели васильковые глаза, а побледневшие от холода губы были упрямо поджаты, будто малец не собирался сдаваться… даже взрослым.

– На моего похож, – хрипло выдавил Евпатий, и Лада грустно кивнула.

– Да.

– И не вспомню завтра про них…

– Зато они тебя не забудут.

Ничего больше не сказав, воевода направился к дружинникам, а девушка посмотрела ему вслед и тихонько добавила:

– И я не забуду.

– Детей береги, – внезапно обернулся Коловрат, и ключница смущенно заморгала. Но тут ее посетила мысль, которая до того не приходила в голову, и Лада испуганно спросила:

– Как же ты теперь вспоминать будешь?

Евпатий Львович усмехнулся невесело:

– Так лучше. Биться легче. – И пошел прочь.

Девушка долго смотрела ему вслед, а потом снова глянула на детей, и на глаза навернулись слезы.

У саней во всю кипела работа. Мужики таскали тонкие сосновые стволы и ветки, дружинники обрубали с них сучки, прилаживали к санкам. Нестор на скорую руку сшивал куски полотна, которые удалось найти в небогатых пожитках отряда, и близоруко щурился. Дело спорилось, и Коловрат видел, что вскорости все будет готово.

Мимо как раз шел Каркун, оттирая с рук налипшую сосновую смолу. Воевода всматривался в знакомое лицо ратника и чувствовал, как сжимается сердце. Шансов выжить у маленькой дружины почти не было, но скорая смерть не занимала мыслей Евпатия. Глядя на старого товарища, он думал совсем о другом.

– Давайте, за всех нас живите, – негромко сказал он, и Каркун остановился.

Они долгую минуту смотрели друг на друга и знали все, что каждый хочет сказать. Да и что слова могут выразить? Рязанцы молча обнялись, постояли короткий миг и разошлись, не оглянувшись. Еще многое предстояло сделать, а время неслось все быстрей.

Все уселись, устроив детей вокруг мачты. Посерьезневший вдруг Каркун правил лошадьми, Лада же все не могла отвести от Евпатия взгляда, словно не веря, что прощаются они навсегда. Коловрат смотрел, как сани поворачивают и спускаются к реке, на заплаканное лицо Лады, обнимающей взволнованных детишек, и вдруг на мгновение ему почудилось, что там, в санях, вместе с ней сидят его Ваня и Ждана.

Прежде чем морок рассеялся, сани успели исчезнуть среди елок, а Евпатий так и остался стоять глядя им вслед. Внезапно раздались взволнованные крики, и вся застава за его спиной пришла в движение. С берега реки кричали на разные голоса:

– Батый! Батый пришел!

Коловрат, Ратмир, Нестор и прочие в молчании глядели поверх частокола на просторы, окружавшие деревянную крепость. Из снежной дымки, ряд за рядом появлялись пехотинцы с длинными пиками и круглыми щитами. Следом на поле выехали сплошной стеной всадники в тяжелых доспехах, вооруженные палицами и саблями, с краев, огибая холм, скакали легкие конники в желтых халатах, на ходу изготавливая к стрельбе короткие кривые луки. Вот уже не видать белого снега, весь простор до самого горизонта, тумен за туменом появляясь из мглы, заняли Батыевы полчища, текущие как темный шумливый поток. Вот вдалеке появились татарские стяги, сам Субудай, многоопытный бесстрашный полководец, лично ведет полки на крошечную крепостушку, последний оплот русской дружины.

Евпатий обвел глазами ратников. Мало, очень мало их осталось. На каждого дружинника по несколько сотен врагов приходится. Но нету страха ни у кого в глазах, только ярость и решимость отдать свою жизнь подороже в яростной битве. Вот Ратмир, старый воин, усмехаясь себе в бороду, примеряет, как лучше бить поганых. Вот Нестор, смотрит на невиданное войско, губы его тихо шепчут молитву, но брови сдвинуты грозно. Вот Емеля, верный десятник, очиняет точильным камнем свой топор, напевает тихо песенку про родную землю. Все готовы насмерть стоять, без страха, без пощады.

Глава двадцатая

Великое войско Батыя наконец выстроилось, окружив холм с крохотной деревянной крепостью, словно стальное море, ощетинившееся копьями и саблями. Когда шла конница степняков, тумен за туменом, словно огромные черно-желтые волны, сама земля содрогалась от топота сотни тысяч копыт, снег сыпался с темных еловых лап, а звери и птицы уходили в страхе за многие версты от этой страшной смертельной силы. Но вот всякий отряд, конный или пеший, подчиняясь окрикам сотников, занял свое место на заснеженном поле, и вокруг воцарилась тишина. Над войском, растянувшимся до самого горизонта, изредка проносились лошадиное ржание или краткий грубый приказ. Все ждали.

Но вот пологи белой юрты, которую на огромной повозке тащили за собой десять пар лошадей, раздвинулись и на приготовленную площадку вышел молодой и грозный любимый внук старого Чингисхана, сокрушитель народов и повелитель великого воинства, Бату-хан. Даже могущественные мурзы и великие багатуры, иссеченные шрамами, почтительно склонились под взглядом его внимательных и жестоких обсидиановых глаз. Батый с интересом поглядел на крошечную деревянную заставу, над которой курился сизый дымок и упрямо торчал оборванный и обгорелый стяг Рязанского княжества с диким неоседланным конем на красном поле.

Значит, там, в этой ничтожной крепости сидит этот самый заколдованный Евпатий, ради которого хану пришлось развернуть все войско на полпути к Коломне. Что же, сегодня урусу предстоит узнать настоящую силу степных полчищ, если, конечно, он не воспользуется защитной пайцзой и не перейдет на сторону Батыя. Это было бы весьма разумно с его стороны. Молодой хан уселся на резной трон, откинулся поудобней на широкую золоченую спинку и вопросительно поглядел на стоящего по правую руку Субудая.

Полководец почтительно кивнул своему могущественному ученику и еще раз оглядел войска перед приказом к атаке – обманчиво спокойно и лениво, из-под полуприкрытых век. Несмотря на преклонные годы и тучность, он по-прежнему хитер как лисица и отважен как барс, и тяжелая сабля у него на боку вовсе не была церемониальным украшением. Субудая тоже тревожил этот рязанский воевода с его неугомонными витязями, он знал: матерый лютый волк, которого со всех сторон обложили охотники и травят собачьей сворой, дерется с удвоенной силой и яростью. Этому заносчивому хвастуну Хоставрулу недоставало спокойствия и выдержки, поэтому он и угодил зверю прямо в пасть. Старый воин, переживший десятки походов, не допустит его ошибки и раздавит наглецов стальными тисками своих лучших полков. Субудай привычным властным голосом отдал команду, и над ставкой Батыя взмыл в небо маленький черный флажок.

С высоты холма защитники крепости хорошо видели, как над Батыевой ставкой взмыл прапор, и сразу дружно грянули боевые барабаны, отбивающие грозный ритм. Всадники расступились в стороны, пропуская вперед стрелков, тяжело шагая вверх по заснеженному склону, они заняли позицию в сотне саженей от стены и, наполнив воздух зловонным черным дымом, выпустили в сторону крепости тысячи стрел с горящими смоляными наконечниками. Огненный град обрушился на заставу, но стрелы, втыкаясь в покрытые толстой коркой блестящего льда бревна частокола, лишь шипели и гасли. Внутри стен кое- где занялся пожар, но ведра с водой были наготове, и огню не дали разойтись. Евпатий осторожно разогнулся и, выглянув в бойницу, дал отмашку лучникам. Повсюду раздался звон спускаемых тетив, и внизу на склоне послышались крики раненых и умирающих.

Подчиняясь приказу, мунгалские лучники отступили назад за щиты тяжелой пехоты, оставив на снегу несколько десятков мертвых тел. Над заставой раздался боевой клич рязанцев, грозным эхом пронесшийся над руслом реки. В ответ ему над войском кочевников поднялся новый флажок и боевые барабаны ускорили темп. С воинственным кличем, выставив наверх круглые, окованные железом щиты, пошла на штурм степная пехота. Лучники дали несколько залпов через бойницы, но защищенных доспехами бойцов было не остановить. Защитники крепости, крестясь и читая молитвы, приготовились отражать атаку врукопашную.

За десять саженей до стены, где склон холма, облитый водой, делался совсем крутым и похожим на детскую горку, татары остановились, и первые ряды достали длинные веревки с крюками. Немедленно тучи стрел полетели в защитников с флангов, где легкая конница кочевников скакала хороводом, не давая высунуть носа за частокол. Внизу раздалась команда, и крючья полетели наверх, цепляясь за щели между бревнами. Воины заложили щиты за спины и ловко принялись карабкаться вверх по склону, и через несколько мгновений, когда они достигли подножия частокола, обстрел прекратился. Емеля опустил щит и вопросительно поглядел на Коловрата, подняв боевой топор, но воевода отрицательно помотал головой и скомандовал:

– Десять шагов назад!

Дружинники с ропотом отступили от натянутых веревок, которые уже были готовы рубить. Все взгляды впились в зубчатый край частокола, мечи и топоры были готовы обрушиться на врага, тетивы луков натянуты до звона. Но вот одновременно дюжина степных пехотинцев показалась на стене, в тяжелых доспехах неловко перелезая через острые колья. Евпатий выждал еще миг и махнул мечом:

– Руби поганых!

Ратники разом метнулись вперед, сметая тех, кто уже успел спрыгнуть на деревянные мостки, и сбрасывая вниз беспомощно повисших на частоколе татар. Мертвые и раненые воины посыпались на головы своих товарищей, сбивая их с ног, под стенами началась сумятица, и в этот момент наверху принялись рубить веревки.

Нападавшие с криками катились по склону, строй щитов внизу сломал свою линию и смешался, в образовавшиеся бреши со стены немедля принялись стрелять лучники-охотники, умевшие убить белку в глаз с двадцати саженей, без труда отыскивали уязвимые места в доспехах, метили между латных пластин, били по плохо защищенным ногам. Татары пятились, закрываясь щитами, никто не решался помочь раненым, которые десятками остались лежать на снегу, истекая кровью.

Наконец, над ставкой Батыя поднялся новый флажок, и барабаны, изменив ритм, начали бить отступление. Дружинники в крепости переводили дух, умываясь снегом и оттаскивая своих погибших. Всего в первой атаке пало меньше десятка русичей, в основном пронзенных стрелами, нападавшие же потеряли почти две сотни убитыми, трупы лежали кучей у подножия холма, напоминая, что у витязей Евпатия Неистового есть чем проучить поганых псов. Ратмир, разглядывая усталых бойцов, многие из которых были ранены, подошел к Коловрату и сказал негромко:

– Долго не продержимся, Батый не дурак, это он примерялся только, а сейчас всей силой ударит.

Евпатий указал окровавленным клинком на видневшуюся вдали излучину реки:

– Пока Каркун парус не поднимет, будем держаться. Нужно дать детям уйти подальше. Надо будет – мертвые будем стоять и биться!

Ратмир усмехнулся, поигрывая своей тяжелой палицей:

– Можем и мертвые, нам не впервой. А ты, чернец, как считаешь, продержимся? – обратился он к Нестору, который отдыхал поблизости, опершись спиной на обледенелый сугроб. Монах кротко улыбнулся и ответил, глядя куда-то в небо, словно читая там разгадку:

– С Божьей помощью все преодолеем, если будем друг за друга стоять. А за сиротами приглядеть я Мишку своего отправил, он их до излучины проводит, чтобы добрались спокойно, а то мало ли кто в лесу бродит, – добавил он, посмотрев Ратмиру в глаза, и покрепче взялся за тяжелый посох, который служил ему оружием. Тот хотел спросить еще что-то, но из-за стены вновь оглушительно загрохотали барабаны, и воздух потемнел от тучи стрел. Коловрат, пригнувшись, подобрался к бойнице и осторожно выглянул наружу. В этот раз Субудай направил войска одновременно с двух сторон, выбирая места, где холм был более пологий. Теперь, помимо крюков, кочевники несли с собой лестницы и огромные щиты, сплетенные из ивовых прутьев, которые защищали нападавших от стрел. Защитникам пришлось разделить силы: правый фланг взял на себя Евпатий, левым, прилегающим к лесу, командовал Ратмир.

Несмотря на смертоносный град, которым их осыпали степняки, обороняющиеся не отходили от бойниц, не давая поставить лестницы и забросить крючья. Почти каждая стрела валила с ног одного из язычников, но через мгновение на его месте появлялись двое других, русичи же страдали от постоянного обстрела. На фланге Коловрата крепко держала оборону кучка стрелков в новых добротных доспехах, это было все, что осталось от сотни черниговских храбрецов, отправленных на подмогу князем Михаилом. Остальных же, в основном охотников, не носивших даже кольчуг, отогнали от стены залпами арбалетных болтов, и теперь, установив лестницы, кривоногие низкорослые степняки лезли наверх, уже сжимая в руках кривые острые сабли.

– Татары в крепости! – раздался крик из дальнего угла заставы.

Там воинам Батыя удалось беспрепятственно поставить лестницу и пробраться вовнутрь. Теперь пехотинцы с булавами и саблями сыпались с частокола как горох, немедленно бросаясь в атаку с воинственным криком. Но Евпатий уже построил дружину в глубине заставы, и нападающих встретила стена щитов, острые мечи и грозный клич рязанцев. Сам воевода Коловрат вел их, и стояли они крепче камня, не страшась ничего.

Налетела черная волна на строй витязей, словно на скалу, и разбившись, откатилась обратно. Дружина пошла следом, прижимая дрогнувших татар к частоколу, слаженно работая мечами, тем временем все новые воины лезли через стену, напирая на отступающих с другой стороны.

Началось кровавое побоище, в котором уже ничего нельзя было разобрать, ратники рубили и кололи без устали, ступая прямо по мертвым телам и поскальзываясь в крови, и впереди всех сверкали молниями клинки Коловрата. Там, где бился рязанский воевода, слышались только звон мечей, крики ужаса и треск разрубаемых доспехов. Первым прорвался Евпатий к стене, скинул вниз дико орущего пехотинца, перелезавшего через стену, и принялся рубить веревки и лестницы, обрушивая целые грозди воинов на головы их товарищей, бесконечной волной идущих на штурм. Наконец, все лестницы были сброшены на толпу, сгрудившуюся у подножья заставы, и дружинники принялись истреблять тех, кто еще оставался внутри стен. Евпатий отер пот и кровь с лица и огляделся.

На фланге Ратмира дела шли куда хуже. На его участке стены кочевникам удалось расшатать и вырвать крюками несколько бревен из частокола, и теперь в образовавшуюся дыру сплошным потоком лезли темнолицые пехотинцы в доспехах и кольчугах.

Сам старый ратник с кучкой уцелевших оборонял пролом, орудуя своей тяжелой палицей. Гора трупов вокруг него доходила почти до пояса, а новые нападавшие кружили рядом с большой опаской. Неподалеку среди сражавшихся была видна высокая черная фигура Нестора. Монах умело бился длинным крепким посохом, разбивая шеломы и опрокидывая врагов навзничь. Всего защитников на той части стены оставалось не более дюжины.

Коловрат с яростным криком бросился на помощь товарищам, расшвыривая всех, кто попадался на пути. Увидев рядом своего бывшего ученика, Ратмир улыбнулся и принялся с удвоенной силой крушить кочевников, но в этот момент стрела пронзила его ногу выше колена, где кончалась длинная кольчуга, старый ратник с рычанием обломал торчащее древко и попятился назад.

Евпатий немедля загородил его грудью и, запрыгнув на гору мертвых тел, разил направо и налево. Вдруг он замер на мгновение, вглядываясь вдаль. Там, на излучине реки, маленький, словно детская берестяная игрушка, поднимался парус, стремительно тащивший по заснеженному льду крохотные сани. Воевода улыбнулся, просветлев лицом, и крикнул:

– Ратмир! Гляди-ка, все-таки сработала затея Каркуна! Значит, спаслись сироты! Продержались мы!

Старый ратник ответил белозубой улыбкой и, превозмогая боль, выпрямился на обеих ногах.

– Вот и славно, Евпатий Львович, стало быть, нечего больше тут делать, надобно к лесу прорываться, а там…

Его речь оборвала стрела, вонзившаяся в грудь между пластин, а через мгновение другая пробила кольчугу рядом с шеей. Ратмир, словно удивившись, поглядел на черное оперение, попытался вырвать досадную помеху из груди, но вместо этого лишь охнул, споткнулся и медленно сполз наземь.

Красная пелена заволокла Коловрату взор, а кровь оглушительным барабаном застучала в голове. С бешеным криком обрушился он на нападавших, двумя мечами пробивая себе дорогу к погибающему товарищу. Подступив, он встал на одно колено и наклонился, снимая со старого товарища шелом, закрывавший лицо. Ратмир кашлял кровью и все порывался что-то сказать:

– Детишки… Детишки-то все же будут жить, славно… Внучки мои хорошие…

Евпатий, стараясь не дать воли слезам, придерживал его голову:

– Самые лучшие, старик! Самые лучшие.

Ратмир улыбнулся и, поглядев в морозное ясное небо, прошептал еще всего одно слово:

– Воля…

И глаза его остановились. Коловрат бережно закрыл ему глаза и сказал тихо сам себе:

– Ничего, старый друг, скоро свидимся, скоро…

Евпатий разом встал, рыча как дикий зверь, и кинулся к пролому в стене. Нестор и немногие уцелевшие дружинники, ободрившись, направились за ним. Татары, видя могучего витязя, опьяненного диким гневом и яростью, в ужасе бежали прочь, Коловрат же преследовал их и на склоне, кромсая врага, отсекая руки и головы, сталкивал поганых вниз. И словно в ответ на его ярость из леса раздался звериный рев, и на опушку леса тяжелыми прыжками выскочил громадный медведь и обрушился на татар. Одним ударом могучей лапы он сгребал сразу троих, одним прыжком давил десяток. Кочевники пытались совладать с ним, но зверь, казалось, не замечал ни стрел, вонзавшихся в его шкуру, ни копий, которые он ломал, как тростинки. Пехотинцы окружили медведя, выставив пики, но сами дрожали от страха перед мощью зверя, который пришел из лесов, чтобы сражаться за этих проклятых заколдованных урусов.

В стане Батыя царила нехорошая тишина. Мурзы и темники переговаривались шепотом, испуганно косясь на золоченый трон, а больше вовсе молчали, с тревогой глядя на вершину холма, где уже несколько часов, отряд за отрядом, гибли лучшие воины степных туменов. Сам великий хан тоже пребывал в молчании, уже долгое время не сводя глаз с обгорелого стяга, украшающего деревянный острог крепости. Словно издеваясь над Батыем, стяг весело плясал на солнце и вовсе не собирался превращаться в белую тряпку, означающую, что осажденные просят о пощаде.

Хан встал на ноги и с досадой швырнул наземь драгоценный кубок, привезенный из золотого Хорезма. Военоначальники и нукеры, стоявшие поблизости, побледнели от ужаса, не смея вымолвить и слова, первый раз они видели своего молодого господина в таком недовольстве и ярости. Батый, однако, быстро вернул себе самообладание и через мгновение заговорил своим привычным твердым и повелительным тоном:

– Дальше так продолжать нельзя. Я не могу больше терять своих лучших людей, еще немного – и следующий отряд не пойдет на штурм, даже если их гнать плетками. Это все равно что заставлять воинов прыгать в бушующий огонь. Довольно. Это ведь крепость, верно? Так разворачивайте же осадные орудия! Мы сотрем упрямцев с лица земли! Живо, живо!

Сотники и тысячники со всех ног кинулись исполнять приказ, грубо подгоняя китайских мастеров и монголов из осадной команды. Не прошло и десяти минут, как в тяжелые пороки были заложены огромные камни, ремни и веревки гудели от напряжения, а воины застыли в ожидании команды, зажав в руках стальные крюки на длинных древках.

Темник, отвечавший за камнеметы, тихим голосом доложил хану, что все готово для залпа. Батый медленно кивнул, не отводя взгляда от крепости, нахмурился и коротко махнул рукой, отдавая сигнал. С треском и свистом взмыли в воздух тяжелые снаряды и, пролетев по широкой дуге, обрушились на крошечную крепость. Затем еще залп и еще. Камни сыпались, разбивая в щепки утлый частокол, рухнул деревянный острог, украшенный стягом, весь склон превратился в месиво из ледяной крошки, камней и крови, а осадные орудия все давали залп за залпом, уничтожая все живое в маленькой упрямой крепости.

Коловрат шел вперед, медленно ступая по скользкому склону, он уже ничего не видел вокруг, кроме мелькания и блеска клинков, кровавых брызг и перекошенных от ужаса лиц врагов. Он не видел, как погибли последние из черниговских воинов, как упал могучий десятник Емеля, пронзенный копьем, как улыбался своей кроткой улыбкой Нестор, зажимая смертельную рану в груди. Яростный витязь не чувствовал боли от ран, покрывавших его тело, и не слышал грохота, когда татары принялись обстреливать крепость из камнеметов, уничтожая все живое, что там было. Тяжелые камни падали вокруг, вдавливая в снег мертвые тела и поднимая острые ледяные брызги, но Евпатий больше ничего не видел и не слышал. Пред глазами у него стоял один лишь запечатленный образ – его жена Настя, прижимающая к себе его детей, и улыбка на ее лице.

Батый, с потемневшим от гнева лицом, сидел на троне, ухватив себя за бороду, и безотрывно наблюдал, как осадные машины рушат маленькую крепость. Этот день он запомнит навсегда, этот день станет ему хорошим уроком, что никогда нельзя недооценивать противника, его силу и ярость. Великий хан раздраженно посмотрел на своего полководца, который, мрачнее тучи, стоял рядом.

– Ну что, многомудрый и многоопытный Субудай? Что же случилось с твоими солдатами? Неужели их на моих глазах разбили две сотни урусов? Против десяти туменов великого войска! Или, может, это злые духи перебили наши лучшие полки? Отвечай!

Толстые щеки Субудая нервно задергались, и он, не найдя сил, чтобы посмотреть своему хану в глаза, с трудом выдавил:

– Они все мертвы, великий хан, мы не проиграли этот бой.

Батый злобно рассмеялся, ударив кулаком по золоченому подлокотнику трона.

– Не проиграли!? Да уж, победой я это точно не назову! Коня мне! Живо! Я сам хочу посмотреть на них вблизи.

На склоне холма Батый слез со своего прекрасного арабского скакуна и в окружении нукеров поднялся к подножию крепости. Весь склон был багровым от пролитой крови, стоны и крики умирающих, раздавленных камнями, звучали везде. Хан остановился и с интересом оглядел огромного медведя, утыканного стрелами и копьями. Вокруг зверя кругом лежали несколько десятков изувеченных пехотинцев со следами страшных когтей на телах и доспехах. Батый изумленно покачал головой и прошел мимо, через следы побоища, переступая сапогами из мягкой кожи через трупы своих солдат. Особенно внимательно он оглядывал мертвых противников. Хан ожидал увидеть бравых гридей в сияющих латах, хорошо вооруженных сильных воинов, от которых не стыдно терпеть такие потери, но каково же было его удивление, когда он увидел, что оборонявшиеся были одеты по большей части в крестьянские тулупы, охотничьи шубы и вооружены кое-как, по большей части тем, что добыли в бою у самих татар. Выходит, его чуть не победила кучка оборванцев? Батый мрачно усмехнулся и остановился, разглядывая труп урусского монаха в черной рясе, уставившегося в небо ясными, широко открытыми глазами. Даже после смерти он продолжал крепко сжимать свой боевой посох, облепленный кровью и осколками костей.

Внезапно нукеры всполошились и, достав оружие, обступили хана. Среди горы мертвых тел, раздавленных огромным камнем, виднелось какое-то движение. С трудом выбираясь из-под чужих трупов, показался рослый витязь с ясными голубыми глазами. Сначала он с трудом встал на одно колено, потом, опираясь на обломок меча, поднялся во весь немалый рост и сделал пару неуверенных шагов. Доспехи витязя были разрублены во многих местах, алая кровь сочилась из десятка глубоких ран, но взгляд был яростен и непреклонен. Витязь усмехнулся, глядя на перепуганных нукеров, и, пошарив за пазухой, вытащил и поднял над головой маленький футляр, скрепленный сургучной печатью. Телохранители, увидев это, ахнули и сделали пару шагов назад. Батый жестом приказал им разойтись в стороны, чтобы лучше рассмотреть, и с изумлением узнал свои собственные охранные таблички, выданные его послами горделивому князю Юрию. Израненный воин сделал еще несколько неверных шагов, держа футляр высоко над головой, словно оберег. Все в молчании завороженно следили за его движениями. Батый подозвал к себе толмача и тихо приказал:

– Спроси, кто он.

Тощий испуганный толмач послушно задал вопрос, коверкая русские слова. Раненый воин, с трудом стоя на ногах, выслушал вопрос и хрипло ответил, через силу шевеля спекшимися губами:

– Я – русский воин. Звать меня Евпатий Коловрат. Скажи ему, – кивнул он на Батыя, – скажи ему, что настанет день, и наша возьмет. Переведи.

Толмач, испуганно склонившись, перевел его слова. Витязь, глядя прямо в глаза великому хану, улыбнулся, заметив удивление и испуг, промелькнувшие у него в глазах, когда он услышал знакомое имя. Он сделал еще пару неуверенных шагов и, под удивленный вздох телохранителей, бросил футляр под ноги Батыю. Сургучная печать треснула, и на снег выпали серебряные таблички с именем великого хана.

– На, забери. Не пригодилась.

Коловрат еще раз усмехнулся и как подкошенный рухнул на спину. Глаза его смотрели вверх, а губы шевелились, силясь сказать еще что-то. Хан подошел и опустился перед поверженным богатырем на одно колено, пытаясь расслышать слова. Тот заглянул своими голубыми глазами в черные глаза Батыя и тихо произнес:

– Ну вот, все же ты преклонил перед русскими колени.

Глубоко вздохнул и затих с широко раскрытыми глазами и улыбкой на лице. Толмач хотел было перевести и вдруг замялся, голос его дрожал, не в силах донести такую дерзкую речь, но Батый уже и сам понял смысл слов.

Субудай поцокал языком, указывая на поле битвы:

– Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно на конях бьются – один с тысячею, а два – с десятью тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища.

Под камнями и бревнами что-то зашевелилось. Совсем юный урусский ратник с окровавленным лицом выполз из-под дымящегося завала. И еще вдали кто-то звонко запел:

Зоря-зоряница по небу гуляла,

По небу гуляла, собирала звезды.

Звезды собирала во подол во алый,

Звезды собирала, в копанец ссыпала…

Батый резко выпрямился, с новым, доселе невиданным выражением на лице, и оглядел свои войска.

– Слушайте все!

Раздался над полем брани его властный и твердый голос:

– Если бы этот воин был моим, я бы держал его у самого сердца! Отдайте его тело тем храбрецам, вручите каждому золотую пайцзу как падишахам и не делайте им никакого вреда! Пусть они возведут ему курган и справят богатую тризну!

Батый повел рукой, указывая на склон, усыпанный снарядами от осадных машин и мертвыми телами, и, развернувшись, зашагал вниз по склону, погруженный в глубокое раздумье.

– Что дальше, хан? – спросил Субудай, отдавая жестами приказы.

– Ответ уже дан моим дедом – великим Темуджином! – ответил Бату, садясь на коня. – Мы идем до самого конца земли и моря! И даже таким храбрым багатурам не удастся заставить нас остановиться или отступить!

Послесловие

С тех пор прошли годы. Да что там годы – века пронеслись, словно стая птиц!

Многое быльем поросло.

Нет уже прежней столицы Великого Рязанского княжества и не будет никогда – у подножья величавых городских валов стоит лишь крохотное село Старая Рязань.

Разгромив Русь, а потом войско венгерского короля, монгольские войска дошли до последнего пристанища – берегов Средиземноморья.

Они сожгли Рязань дотла. Князь Ингварь Ингваревич, возвратившись из Чернигова вместе с Евпатием Коловратом, решил отыскать и предать земле тела убитых родственников и всех павших от меча Орды, очистить город от трупов, освятить оскверненные храмы. Но татары уничтожили все, что могли, превратив город в пепелище. Так что разрушенную славу Рязани перенял Переяславль-Рязанский, который в XVIII веке принял и само ее название.

А вот славу Евпатия Неистового, Евпатия Коловрата никому не удалось осквернить и разрушить. Пусть многие утверждают, что он и его подвиг – это всего лишь легенда, однако то, что он существовал, опровергнуть тоже никому не удалось.

Никто не знает, стал ли Коловрат народной легендой, которая пережила века, или богатырь воплотился от рязанских былин и сказаний.

Мы знаем лишь то, что он есть, – и реальней во сто крат живущих сейчас, и принес пользы Русской земле куда больше, чем мы, его потомки.

Кто мы? И куда идем? Нет ответа.

Но пока будем знать, откуда мы и кто был вначале, – путь наш будет светлее.

И мы расскажем легенду о Коловрате своим детям и внукам так же, как наши отцы и деды рассказывали нам.

1

6731 год – дата «от сотворения мира» – такая датировка была принята на Руси до Петра I. Это 1223 год от Рождества Христова. У историков нет единства относительно того, как соотносятся между собой даты первых столкновений с монголами «от сотворения мира» и «от Рождества Христова». Причина не только в изменениях хронологии за последние столетия, но и в том, что летописные источники тоже часто противоречат друг другу. Поэтому называют и 6730, и 6731, и 6732 годы. – Прим. ред.

Content

Вадим Саралидзе
Легенда о Коловрате

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Послесловие

1