Крес Феликс

Громбелардская легенда (фрагмент)

Ее высокоблагородию Н. Р. М. Верене,

первой наместнице верховного судьи

Имперского трибунала в Тромбе

Ваше высокоблагородие!

Прежде всего прошу простить меня за то, что не предстал перед вашим благородием лично. Я незамедлительно сделаю это, как только будет возможно, сейчас же, однако, в силу недомоганий, свойственных пожилому возрасту, никоим образом не в состоянии прибыть к вашему высокоблагородию, ибо обрек бы ваши глаза на воистину жалкое зрелище. Я отнюдь не жалуюсь, напротив, лишь оправдываюсь. Я знаю, сколь важно для вашего высокоблагородия время, и потому спешу передать плоды порученной мне работы, полагая, что особа скромного ремесленника здесь не самая важная.

Ваше высокоблагородие, в соответствии с полученным распоряжением я не щадил труда и усилий, чтобы собрать как можно больше сведений, касающихся жизни известной особы. Да позволено мне будет нескромно заметить, что в течение всего лишь двух лет — ибо лишь столько ваше высокоблагородие выделили мне времени — никто не сумел бы узнать больше, а ведь в мои обязанности входило еще тщательно записать все собранные истории. Подавляющее большинство этого времени было потрачено на многочисленные путешествия, в особенности в Дартан, хотя я и не скрываю, что эта часть задания была для меня самой приятной. Тяжелые горы — ваше высокоблагородие должны с этим согласиться — не то место, что могло бы хоть каким-то образом сравниться с дартанской Золотой Роллайной. Однако я не могу чувствовать себя в чем-то обиженным и не посмел бы жаловаться, ибо для скромного летописца поручение дочери императора само по себе уже достаточная награда, а ведь невозможно забыть также и о вашей великой щедрости. Теперь мне остается лишь просить прощения, что осмеливаюсь приложить к своему труду столь короткое и немногословное письмо. Я не отважился растягивать его на много страниц, зная, сколь ценно время первой наместницы судьи трибунала. Сотни исписанных листов, которые положит перед вашим высокоблагородием мой посланник, пусть выступят в мою защиту.

В самом конце позволю себе приложить тщательный и добросовестный подсчет всех расходов, которые не покрыл выплаченный мне казначеем вашего высокоблагородия аванс.

С надеждой, что ваше высокоблагородие не забудет о честном и прилежном ремесленнике, если еще когда-нибудь решит поручить кому-либо подобного рода работу, подписываюсь с величайшим уважением и благодарностью за оказанную мне честь

Ц. Зеризес, летописец

КНИГА ПЕРВАЯ

Сердце гор

Закон стервятников

(поступок воина)

1

Помещения офицеров гарнизона располагались на втором этаже; к ним вела крутая, вечно погруженная во мрак лестница. Поднявшись по ней, надсотник прошел по недлинному коридору. Внутри здание сильно напоминало армектанский постоялый двор с комнатами для гостей. С некоторого времени сотники и подсотники Громбелардского легиона в Бадоре жили достаточно комфортно; у каждого была собственная комната — большая редкость в других гарнизонах. Найдя нужную дверь, комендант открыл ее без стука. Его ослепил все еще яркий, несмотря на вечер, солнечный свет, падавший через широко распахнутое окно. Полуобнаженная девушка, опиравшаяся руками о подоконник, оглянулась через плечо; с языка ее, похоже, готово было сорваться острое словцо. Однако, увидев вошедшего, она повернулась и вытянулась в струнку. В струнку — почти голая…

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Он не знал, как себя вести с… такими. Зря он поднимался, нужно было послать дежурного легионера. Хотя… собственно, он ведь сам хотел к ней зайти. Он намеревался распорядиться свободным временем своей подчиненной и хотел показать, что подобные посещения не являются обычаем. Но в войске не было места подобным любезностям. Впрочем, даже если…

Он понимал, что ситуация является неловкой лишь для него самого, и это его раздражало. Армектанская лучница попросту ожидала распоряжений. Похоже, она даже не осознавала — и наверняка не помнила, — что раздета.

— Явишься ко мне. Немедленно. Одетая, — подчеркнул он, разозленный не на шутку, поскольку виноват был исключительно сам: после службы, в собственной комнате, она имела право ходить в такой одежде, в какой считала нужным. — Хватит с меня этих ваших голых сисек. Здесь войско, городской гарнизон в Бадоре, в Громбеларде. В Громбеларде! Дошло это хоть до тебя, армектанка?

Он повернулся и вышел, громыхая сапогами по лестнице. Она не успела даже подтвердить, что поняла приказ. Скорчив злобную гримасу, девушка топнула ногой и показала пустым дверям язык.

Она была в не меньшей ярости, чем комендант Арген.

Да, увы, это правда: она оказалась в Громбеларде. Армектанская простота нравов была неуместна в этом отвратительном, угрюмом и дождливом краю; впрочем, она была бы неуместна в любой из провинций империи. Иногда попытки делались в Дартане, но прихоти дартанских магнатов были неприемлемы в громбелардских горах. Дикость! Самая настоящая дикость! В Армекте офицер после службы охотно пил пиво или вино в обществе простых солдат и при этом каким-то образом сохранял свой авторитет. Здесь подобное просто невозможно было вообразить. Ей приходится постоянно расхаживать в мундире, спать в страшной ночной рубашке (а как же, выдали!), а может быть, даже притворяться, что никогда не ходит по нужде, поскольку подобное наверняка недостойно офицера!

Она не думала, что будет так тяжело.

Ее прислали сюда во главе десятки лучниц, чтобы те обучали громбелардцев стрельбе; здесь это оружие использовалось редко и не было популярным. Неизвестно, кто придумал послать сюда одних девушек, — достаточно того, что идея эта могла родиться лишь в больном воображении. Кто-то наверняка решил, что искусство женщин — которых почти не было в Громбелардском легионе — пристыдит местных вояк и склонит их приложить все усилия, чтобы перенять опыт. И действительно, у двух уже начал увеличиваться живот (комендант об этом еще не знал). Почетная миссия армектанских лучниц неминуемо должна была закончиться полным позором. Надсотник Арген с самого начала не скрывал своих опасений. «Вас прислали сюда мне в помощь, но чувствую я, что будут одни хлопоты, — сказал он при встрече. И добавил: — Заботься о себе, подсотница, и следи за своими подчиненными. Я знаю Армект, это совсем иной край, нежели Громбелард». И оказался прав. Однако она не думала, что будет настолько тяжко.

Сидя на койке, она нервно грызла ногти, но внезапно вспомнила приказ коменданта и вскочила. «Явишься немедленно», — сказал он. У Аргена «немедленно» означало: немедленно.

Форменная юбка, к счастью, была на ней, рубашка лежала на койке, но поддоспешник куда-то делся; она нашла только кольчугу и натянула ее прямо на рубашку. Офицерский мундир висел на колышке, вбитом в стену, и поспешный неосторожный рывок привел к тому, что в ткани появилась солидных размеров дыра. Сапоги были на месте. Пояс с мечом она застегивала уже на лестнице, пряжка не поддавалась, но в конце концов с ней удалось справиться. Солдаты во дворе, похоже, не замечали отвратительного моросящего дождя, зато с немалым любопытством поглядывали на бегущую подсотницу (которая наверняка должна была вышагивать гордо и с достоинством). Ворвавшись в здание комендатуры, она направила палец на часового:

— Доложи обо мне коменданту, сейчас же!

Она остановилась в зале для докладов. Солдат исчез за соседней дверью и тотчас же вернулся. Мгновение спустя она оказалась в комнате Аргена. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Похоже, он видел, как она неслась через двор.

— Можешь не докладывать, — сказал он, поворачиваясь к ней.

Он испытующе посмотрел на нее, и она поняла, что, как всегда, ни одна мелочь не ускользнет от его взгляда. Она ожидала сурового выговора, однако надсотник лишь вздохнул и сказал неожиданно тихо, заботливо, почти по-домашнему:

— Ради всех сил на свете, дочка…

Потом добавил все с той же грустью:

— Без подстежки, в мундире дыра… Юбка мятая и грязная, а сапоги, могу побиться об заклад, месяц не чищены. Ты посмешище и дурной пример для солдат. Я сделаю все, чтобы прервать твою военную карьеру, ибо твой вид — оскорбление для меня и других офицеров. Я пошлю рапорт твоему коменданту в Рине.

Видно, некие темные силы решили сделать все, чтобы окончательно ее уничтожить, ибо как раз в этот момент плохо застегнутая пряжка разошлась и меч чуть не упал на пол — она едва успела его подхватить. Арген даже бровью не повел, словно подобное было для его офицеров чем-то совершено нормальным. Он лишь смотрел на нее, будто ожидая, что сейчас у нее отвалится рука или нога.

— Конец обучению, — сказал он. — Больше стрельбы из лука не будет, я вас отсылаю. У меня для тебя последний… — Он не сказал «приказ». — У меня еще одна просьба. Предстоят кое-какие хлопоты, и я хотел бы, чтобы ты мне помогла.

— Так точно, — тихо отозвалась она, не скрывая отчаяния.

— Ну, садись.

На столе лежали какие-то бумаги и большой гарнизонный журнал. Он отодвинул все вбок, и они сели по обе стороны стола.

— Ты скверный офицер, Каренира, но вполне приличная и неглупая девушка, — начал он, и лучница поняла, что разговор будет носить совершенно неофициальный характер. — Я хочу сказать, что чувствую себя виноватым, поскольку мог сделать из тебя солдата, но не слишком пытался. С самого начала я считал, что твоя миссия здесь закончится… ничем. Ну ладно. У меня есть для тебя задание, слишком, пожалуй, трудное для некоторых моих офицеров. По крайней мере для тех, которые у меня под рукой. Поэтому я подумал о тебе.

Она вытаращила глаза.

— Я получил письмо от мудреца Шерни, — продолжал он, делая вид, что не замечает выражения ее лица. — От Дорлана-посланника.

Это имя было известно во всем Шерере, и от удивления она просто остолбенела. Комендант Арген получал письма от величайшего мудреца мира! От самого могущественного из всех, когда-либо принятых Шернью!

— По каким-то причинам Дорлан-посланник не может появиться в Бадоре. Не знаю почему, это его дело, оно не должно волновать ни тебя, ни меня. Он оказывает мне великую услугу, объясняя причины, по которым стервятники в последнее время облюбовали эту часть гор. — Он чуть поморщился, упоминая о крылатых разумных. — В течение нескольких ближайших дней он будет в окрестностях Кривых скал, это в двух днях пути отсюда, впрочем, ты получишь проводника. Там ничего нет, не знаю, зачем мудрецу Шерни… но это нас тоже не волнует. У меня немало сомнений и вопросов к Дорлану. Ты доставишь ему письмо от меня. — Он взял со стола запечатанное письмо. — Ты из хорошей семьи, знаешь историю Шерера, насколько мне известно, немного говоришь по-дартански, — перечислял он.

— Я год служила в дартанском гарнизоне… собственно, в пограничье.

— Я помню, мне известен твой послужной список. Именно поэтому я предпочитаю послать к Дорлану тебя, а не медведя, который знает одни уставы и умеет размахивать мечом. А самое главное — то, что ты мало знаешь о Тяжелых горах и стервятниках. Сомневаюсь, чтобы у Дорлана-посланника было время и желание заниматься писаниной. Ответы на мои вопросы он передаст наверняка устно, а ты их запомнишь и повторишь мне слово в слово. У моих офицеров давно уже сложилось мнение обо всех этих делах, так что если я пошлю одного из них, то он запомнит лишь то, что сам сочтет важным, ибо так действует человеческий разум. Я рассчитываю, что ты запомнишь все без исключения и повторишь мне в точности, а я сам отделю зерна от плевел. Возьмешь пятерых легионеров в качестве сопровождения. В горах спокойно, но я хочу, чтобы тебе ничто не угрожало. Эта миссия, хотя и не носит военного характера, крайне для меня важна. Кроме того, как проводник и помощник, с тобой пойдет десятник Барг, из арбалетчиков. Мне кажется, несмотря ни на что, вы довольно неплохо сотрудничали.

— Да, я очень… — Она запнулась. — Очень его люблю, — тихо закончила она, ибо это не имело никакого значения.

— Так я и думал. Это все. Вот письмо, отправляешься завтра, еще до рассвета.

Она вскочила.

— Так точно. Я… спасибо.

Когда она была уже у двери, он сказал ей вслед:

— Надеюсь, ты справишься.

Ей стало ясно, что ей дали шанс. Что надсотник не хочет, по каким-то причинам, писать рапорт в Рину. Очень осторожно она закрыла за собой дверь.

2

Л. С. И. Рбит, огромный бурый кот из породы гадбов, имя которого знаменито было во всем Громбеларде, друг и заместитель Басергора-Крагдоба. короля гор и горных разбойников, ленивой трусцой преодолевал милю за милей. Миссия его была крайне важна — настолько важна, что он не мог поручить ее никому из своих подчиненных. Он должен был отыскать укрытия трех больших местных отрядов, оценить их силу и методы командования ими. Завершившаяся какое-то время назад военная облава значительным образом изменила соотношение сил в окрестностях Бадора. Рбит хотел знать, кто здесь сейчас правит; с недавнего времени до него доходили всевозможные слухи и сплетни…

Вопреки распространенному мнению, дикие горные банды, бродившие по громбелардским ухабам, отличались незаурядной дисциплиной. С незапамятной поры всегда существовал вождь разбойников, который был сильнее других и которого — по крайней мере номинально — все считали своим предводителем. Однако руководство это осуществлялось по-разному. Из уст в уста передавались имена нескольких разбойничьих вожаков, правивших в Тяжелых горах железной рукой, — но сотня других навсегда исчезла в мраке забвения. Однако уже несколько лет Тяжелыми горами владел человек по прозвищу Крагдоб — что означало «хозяин» или «король». Почти каждый предводитель разбойников брал себе это имя, но почти никто не в силах был заставить подчиненных к нему по этому имени обращаться… Однако на этот раз его носил человек, который стал легендой уже при жизни. Никто никогда не правил горами столь решительно; никто прежде не пользовался столь всеобщим признанием и уважением.

Рбит появился под Бадором, чтобы проверить, не дала ли какой-либо трещины власть его друга. Порой случалось, что некая группа чересчур набиралась сил; бывало, что предводитель такой группы начинал строить далеко идущие планы…

Маленькое пятнышко, висящее под низкими тучами, наверняка не привлекло бы ничьего внимания ни в какой другой части света. Но здесь, в сердце Тяжелых гор, птицы были редкостью. В особенности большие птицы… Рбит припал к земле и застыл неподвижно; бурый мех был почти незаметен на фоне окрестных скал, а довольно широкий и длинный, не слишком набитый мешок, прикрепленный к спине, сливался с ними еще больше…

Рбит увидел стервятника.

Разумный крылатый хищник не представлял для него серьезной угрозы; стервятники почти никогда не нападали на путников, как на четвероногих, так и двуногих. Однако для последних они представляли смертельную опасность — ибо умели защищаться. По странной прихоти Шерни, ни один человек не в состоянии был сопротивляться силе взгляда и голоса стервятника. С котами дело обстояло иначе. Кошачий разум, являвшийся, судя по всему, неудачным творением Полос, не понимал сущности сил, правивших миром. Не чувствуя Шерни, коты прямо-таки демонстративно выказывали свою к ней неприязнь. Ни один кот никогда бы не стал посланником Полос — подобное было невозможно. Но странный недостаток — невозможность абстрактно мыслить, давал четвероногим разумным своеобразную независимость и неуязвимость. На армектанской Северной границе, где Шернь граничила с другой висевшей над миром силой, Алером, люди, оказывавшиеся под чужим небом, теряли самообладание. Ощущение того, что ты вдруг оказался не на своем месте, было столь пронизывающим, что самые отважные воины падали духом. Коты ничего подобного не ощущали. Здесь же, в дождливой провинции, именовавшейся Облачным краем, сила взгляда стервятников на них не действовала и угрозы не представляла. В схватке с котом крылатый хищник мог рассчитывать лишь на остроту когтей и клюва. Но против громадного громбелардского гадба подобного оружия недостаточно…

Рбит не был уверен, успел ли стервятник его заметить. Он спрятался не из-за боязни этой встречи, напротив — он надеялся, что птица опустится на землю, может быть, где-то невдалеке… Распушив хвост и взъерошив шерсть на загривке, прижав уши, он готов был отложить на потом все свои дела; он мог весь день, а может быть, дня два или три кружить по окрестностям и караулить, лишь бы вонзить когти в пернатую тварь. Он ненавидел стервятников изо всех сил — как и любой кот.

Без каких-либо на то причин.

Птица, несмотря на необычайно зоркие глаза, похоже, не заметила распластавшегося на земле врага, поскольку спокойно продолжала описывать большие круги, явно в поисках поживы. В Тяжелых горах дичи было очень мало, так что мало было и падали. Рбит никогда не задумывался о том, как живут немногочисленные племена стервятников, обходящиеся без всего, что было необходимо человеку и даже коту. Крылатые разумные жили так же, как и их предки, нуждаясь лишь в пище.

Однако им не хватало даже ее.

Невдалеке виднелась рощица карликовой горной сосны. Растительность в Тяжелых горах была столь же редка, как и дичь, а сами травы, мхи, кусты и деревья мало напоминали те, что можно было встретить в других частях Шерера. Все это научилось питаться одной лишь водой, ибо она в Тяжелых горах имелась в избытке: кривые сосенки оплетали корнями скалы в таких местах, где трудно было заметить даже следы почвы…

Рбит, в соответствии со своей кошачьей натурой, нисколько не удивлялся подобным чудесам. С полнейшим безразличием он воспринимал мир таким, каким его застал, и ему даже в голову не приходили вопросы «что» и «почему». Он наблюдал за рощицей, поскольку стервятник, описывая круги, иногда исчезал за кронами деревьев… Когда это произошло в очередной раз, кот, словно пружина, выскочил из своего укрытия среди скал и помчался вперед, будто его преследовали все имперские легионы, вместе взятые. Достигнув рощи, он скрылся в гуще каких-то рахитичных зарослей. Здесь стервятник не мог его увидеть.

Когда кошачий разум появился в Шерере, мир давно уже был устроен по человеческим меркам. Новый разумный вид без особого труда нашел себе место в этом мире — беря то, что ему нравилось, и без сожаления отвергая все прочее. Теперь же четвероногий мохнатый разумный с трудом, слегка неловко и неуклюже, с помощью когтей и зубов, отстегивал ремни, удерживавшие на спине плоский мешок из льняного полотна. Предмет, старательно изготовленный человеком — для кота. И проданный за придуманные человеком деньги.

В мешке находилась кольчуга, о которой можно было сказать то же самое: ее изготовил оружейник специально для кота-воина.

Методично, не спеша, с кошачьей тщательностью Рбит забирался в свои доспехи. Он просунул голову через отверстие сзади и нашел короткие рукава для передних лап. Хорошо подогнанная кольчуга прилегала к спине и бокам, лишь незначительно отвисая под брюхом, и покрывала почти все тело кота — от шеи до самого основания хвоста.

Бросив уже ненужный мешок, Рбит выглянул из кустов и стал искать птицу, вглядываясь в пространство между кронами карликовых сосен. Когда он большими прыжками помчался к краю рощи, доспехи раз-другой звякнули о камни — громко для кота, тихо для человека и почти неслышно для стервятника.

3

До перевала Хогрог, через который вел путь к Кривым скалам, они добрались поздним вечером. Лагерь разбили на краю небольшого леса; в окрестностях росло много таких чахлых рощиц. Солдаты ловко соорудили из палок и военных плащей три маленькие палатки; в каждой с некоторым трудом могли разместиться два человека. Армектанская лучница тоже сумела бы поставить такую палатку… но у нее был только один плащ. Каренира с сожалением подумала о том, что в этих краях ничто и никогда ей не удается. Теперь ей придется спрашивать отданных ей в подчинение на краткое время легионеров, из какой палатки уйдет на пост первый солдат, чтобы она могла занять его место…

— Ваше благородие, — произнес старый десятник, подходя к ней.

Житейские мелочи порой пробуждают сильные чувства; сглотнув слюну, она почти растроганно взяла из его рук военную накидку. Этот старый солдат носил в своем мешке запасной плащ для нее; с самого Бадора он тащил с собой совершенно ненужную ему вещь, ибо знал, что она забудет. И ей придется спать — женщине и офицеру — с мужчинами-легионерами, что в Громбеларде не считалось чем-то обычным.

— Спасибо, Барг, — сказала она.

Солдаты со слабо скрываемым любопытством смотрели, как их командир ставит свою палатку. Они сделали бы это за нее, будь отдан такой приказ. Но она была армектанской лучницей среди громбелардских арбалетчиков… В гарнизоне уже убедились, что и она, и остальные девушки превосходно стреляют из луков. Однако сейчас они были в горах, и пришла пора для работы по лагерю.

Она подготовила себе ночлег столь же умело, как и они. И снискала этим определенное уважение.

Барг назначил часовых. Потом разожгли небольшой костер из влажного хвороста; эти люди даже воду бы подожгли, если бы ничего другого не оказалось… Однако она слышала о горах столько дурного, что ее удивила подобная беспечность. Огонь в тщательно выбранном месте мог быть незаметен, но запах дыма наверняка распространялся на милю или дальше. Ее не оставляли мысли об этом, когда она присоединилась к кругу ужинавших у костра подчиненных.

Барг, казалось, умел читать мысли.

— Еще недавно о том, чтобы разжигать на привале костер, и помыслить было невозможно. Но с тех пор как мы устроили облаву, разбойники сидят тихо. Еще месяц, а может быть, и два здесь будет спокойно.

— И все-таки осторожность, наверное, не помешает?

— Сейчас же прикажу погасить, только скажи, госпожа.

— Нет. Ты человек достаточно опытный, так что наверняка все именно так, как ты говоришь. Нужно прислушиваться к советам старых солдат.

Она польстила ему, возвысив его опыт в присутствии остальных легионеров. Он отстегнул меч и. положив его у ноги, улыбнулся девушке.

— Как там, в Армекте, ваше благородие? С кем вы сражаетесь? Солдаты разговаривали с твоими легионерками, и я тоже. Но легионерки многое придумывают, ну, известное дело, как и всякие женщины… Как там у вас на самом деле?

Собравшиеся у костра легионеры прислушались.

— Служба легкая, — ответила она. — У вас… не знаю, поскольку меня первый раз послали в горы, но, похоже, тяжелее, судя по тому, что я видела и слышала. У нас нет разбойников.

— Что-то такое говорят о всадниках равнин…

— Всадники — словно ветер. — Она взмахнула рукой и рассмеялась. — Сегодня здесь, завтра там… Они просто ездят туда-сюда, на равнинах они были всегда, и никто не хочет, чтобы их не было, потому что… — Она не знала, как объяснить. — Ну, они просто были всегда, как и Армект. Но они редко причиняют кому-нибудь вред, скажем, дом сожгут или убьют кого-нибудь… Они охотятся в лесах, хоть им и нельзя, ради мяса и шкур. Крестьяне дают им еду, отчасти добровольно, отчасти по принуждению, но всадники часто помогают: дров нарубят, сарай поставят… поскольку не хотят иметь повсюду врагов. Такие вот разбойники. Иногда даже легионерам помогают.

— Как это?

— Ну, они лучше всех знают равнины. Все ручьи и реки, все переправы и броды. Как-то раз, когда из-под виселицы в Сар Соа сбежали настоящие бандиты, всадники показали нам их убежище. Они просто не хотели, чтобы злодейства тех людей приписали им.

Барг недоверчиво покачал головой, но тут же нахмурился.

— У нас тоже такое бывало, — сказал он. — Я слышал, будто в Громбе в гарнизон кто-то однажды привез одного выродка, что всю семью свою перерезал, всех детишек… Никто его не мог поймать, пока его не доставил кто-то от Крагдоба, так говорили…

— От этого… короля гор? Вот видишь…

Поставленный на огонь маленький котелок начал издавать булькающие звуки. Еще раньше в воду всыпали немного мясного порошка, и теперь каждый из солдат мог зачерпнуть пару ложек горячего бульона. Попробовала варева и подсотница.

— Зачем это? — слегка развеселившись, спросила она. — Пахнет приятно и на вкус неплохо, но зачем?

Барг сперва не понял.

— А… что так мало? — догадался он. — Сегодня, госпожа, дождя нет, но он еще может пойти. Здесь все всегда мокрое, каждый спит в мокром. Такой глоток — вроде бы немного, однако согревает словно водка, только в голову не ударяет. Если только есть возможность, каждому хочется выпить бульона. Хотя бы пару глотков.

Она кивнула.

— Так что вы делаете там, у себя в Армекте? — спросил он, отставляя опорожненный котелок в сторону.

— То же, что и вы, когда не патрулируете горы. Следим за порядком в городах и на трактах.

— Мы тоже охраняем тракт, — вмешался один из солдат.

— Да, но в Армекте у нас много дорог, очень хороших, — объяснила девушка. — Таких, по которым можно ездить даже под самым сильным дождем, твердых.

— Много дорог? Твердых? — Солдат не поверил, поскольку за всю свою жизнь видел только одну приличную горную тропу, связывавшую города Громбеларда и громко именовавшуюся трактом.

Она рассмеялась и пожала плечами, поскольку мало что знала о строительстве дорог. Они были всегда. И почти везде, поскольку вели во все большие города Армекта.

— Ну и еще у нас идет война, настоящая война, — добавила она. — На Северной границе, там, где Шерер соприкасается с Алером. Там у нас застава. Знаете, что такое Алер?

Легионеры переглянулись. Кое-что они об этом слышали.

— Край за Армектом, — ответил один, видимо самый смышленый и бывалый. — Но я слышал, будто так же называется что-то вроде нашей Шерни, только враждебное нам. Была когда-то большая война Шерни и Алера.

— Очень хорошо, — похвалила девушка. — На Северной границе Шерер соприкасается с Алером, а Полосы Шерни с Лентами Алера. Армектанский легион на севере сражается со всем, что приходит из-за границы. Это не люди и не коты, а такие твари… Я никогда их не видела, не была там, — призналась она.

— Наш комендант был, — сказал Барг.

— Да, поскольку каждый офицер легиона, неважно из какой провинции, чтобы дальше продвигаться по службе от сотника и выше, должен отслужить на Северной границе.

— Наш комендант там был? И видел этих… тварей? — допытывался один из солдат.

— А ты что, дурак, не знал? — возмутился другой.

— Ну, не знал. Откуда?..

— Да ведь каждый знает.

— А у вас? — спросила Каренира. — Я здесь уже довольно долго, но носа не высовывала из гарнизона. Только стрельба и стрельба, надсотник все время подгоняет…

Все улыбнулись, ибо знали, что это правда. Комендант Арген никому не позволял бить баклуши, не давал поблажек, был требователен к своим офицерам; те же, волей-неволей, — к своим солдатам.

— Я все время слышу о какой-то облаве, — добавила подсотница. — Что была облава…

Ей не слишком хотелось в этом признаваться, но она стыдилась расспрашивать об этом других подсотников, которые смотрели на нее как на незваного гостя — армектанку, задирающую нос, обучающую их солдат искусству, которому они сами научиться были не в состоянии.

— Была облава, — подтвердил Барг. — Предыдущий комендант Громбелардского легиона, всего легиона, тот, из Громба, что был здесь очень недолго, хотел себя показать… Так говорят. Пришел и устроил облаву. Все были против, все коменданты гарнизонов, наш тоже. Ну если на тракте и в городах спокойно, или почти спокойно, чего искать в горах? Разбойники дерутся между собой, ну и хорошо. Но были такие доводы — мол, спокойно лишь оттого, что разбойники спускаются в низины, а в горах все платят Крагдобу. Купцы, что возят товар, а в городах лавочники, даже какой-нибудь портной или сапожник… Может, это и правда. Что было, то было, но устроили в горах облаву. Мы тоже ходили. — Он кивнул своим солдатам, и трое ответили ему тем же. — Столько солдат было в горах, госпожа, аж не передать. Но с самого начала дело не заладилось, — признался он. — Вроде бы и в тайне держали ту облаву, но все в гарнизоне знали. А Крагдоб, наверное, знал даже раньше, чем мы все… Там, где мы шли, либо никого не было, либо нас ждал столь хорошо подготовленный отпор, что сломя голову бежать приходилось, такая вот правда… А больше всего не хватало лучников, — сказал он, и видно было, что говорил он это вовсе не для того, чтобы доставить ей удовольствие. — Я, госпожа, не умею стрелять из лука, но знаю, что это за оружие, знал даже еще до того, как ты появилась в Бадоре. Арбалет. О! — Он похлопал по массивному самострелу, лежавшему на расстоянии вытянутой руки. — Эта машина, госпожа, бьет без промаха и так далеко, что никакому луку с ней не сравниться. Обычно в горах легче заметить кого-нибудь, чем его поймать, поскольку если он идет по узкой тропе, да еще по крутому склону, сколько времени пришлось бы потратить, чтобы до него добраться? Но арбалет, госпожа, тяжелый арбалет — если хорошо прицелишься, с шестисот шагов попадешь этой вонючке прямо в крестец, и никакая кольчуга не поможет! Но тогда все было не так — битвы, засады… приходилось и отступать, и преследовать… Мы как-то раз окружили одно ущелье недалеко от Эгдорба. — Он показал куда-то на восток. — Они вышли прямо нам под нос, как на ладони, госпожа, а мы все дело испортили… То ли камень у кого-то из-под ноги сорвался, то ли кто-то не выдержал и слишком рано выстрелил… Никто уже не знает, но разбойники развернулись и пустились наутек. Мы послали им вслед все, что у нас было, госпожа, но потом… Если бы они спустились глубже в ущелье, было бы больше времени. Мощный арбалет не натянешь так, как лук, нужна лебедка или рукоятка, даже те легкие, ничего не стоящие, со стременем… нужно время! Твои лучницы, госпожа, всех бы их перебили, до последнего! А мы только тетивы наших арбалетов накручивали.

Барг тряхнул головой.

— И выяснилось во время всей этой облавы, что арбалет в горах, конечно, хорош, — закончил он, — но немного лучников тоже бы пригодилось. Чтобы они прикрывали арбалетчиков, пока те взводят тетивы и накладывают болты, или приканчивали разбойников, которые уже бегут.

— Немногому я вас научила, — сказала Каренира.

— Те, новенькие, из того клина, что составили из нового набора, уже вполне неплохо стреляют, — возразил десятник. — А я, госпожа, уж как-нибудь сумею командовать десяткой, где одна тройка будет состоять из лучников. Я знаю, что им нужно и как их поставить. Пригодится.

— Возможно. — Ей не хотелось говорить, что в Армекте клин лучников, стреляющих «как те новенькие из нового набора», одели бы в кирасы и перевели в топорники. — Лучше так, чем ничего.

— Они научатся. Им уже хватает умения, чтобы тренироваться дальше. Даже без тебя, госпожа.

Это как раз соответствовало действительности. Упорные тренировки в самом деле могли превратить этих желторотиков во вполне неплохих стрелков. Однако она сомневалась, чтобы кто-то в Бадоре всерьез думал о дальнейшем обучении.

Костер погас. Разговор продолжался в темноте — правда, не столь глубокой, как обычно в Громбеларде, поскольку день был очень погожим.

— Почему… лучницы? — спросил Барг. — Не принимай этого на свой счет, госпожа. Я знаю, что в Армекте девушки идут в легион. У нас порой тоже… но редко, и чаще всего на городскую службу, только иногда попадется какая-нибудь… Но у вас лучниц полно. И самых лучших. Говорят, будто лучницы лучше лучников?

Легионеры вопросительно смотрели на нее.

— Их не так много, как вы думаете. Но они есть, поскольку в Армекте мы принимаем во внимание лишь то, годится ли человек в солдаты, — объяснила девушка. — У нас в каждой деревне детишки учатся держать лук, так было всегда. Каждый может записаться, когда легион объявляет набор. Но что может показать девушка? Силу? Она будет сильнее парней, будет махать топором? Будет более выносливой? Никто, попав в щит, не сбросит ее копьем с коня, если она пойдет в конницу? Таких крайне мало. И в войско принимают только таких, кто, хоть и слабее, в солдаты все-таки годится.

— То есть стреляют из лука как никто другой? И тогда они могут быть даже слабыми, но за такую стрельбу их примут?

— То есть стреляют из лука как никто другой, — повторила она, словно эхо. — Могут быть даже слабыми, но все равно их примут.

— И тебя, госпожа, так приняли?

Она рассмеялась.

— Я умею ездить верхом. Мой отец любил лошадей. Я ездила верхом, как никто другой, сразу стала курьером командира гарнизона. К лучницам я перешла позже, когда уже получила повышение. Но я никогда не была лучшей.

— Но… ведь ты очень хорошо стреляешь из лука, госпожа?

— Что, показать? — спросила она.

Протянув руку к луку, она вложила стрелу и, не вставая, выпустила ее во тьму. Стукнул наконечник…

— Второе деревце, то, со сломанной веткой, — сказала она. — Совсем близко.

Солдаты переглянулись; деревца совершенно не было видно. Один поспешно встал — и тут же вернулся ошеломленный, со стрелой в руке.

— Да, госпожа, — подтвердил он. — Под самой веткой… Мне пришлось на ощупь искать!

— Я вовсе не так хорошо стреляю — некоторые из моих девушек стреляют лучше, а то дерево стоит близко. — Каренира улыбнулась. — Но свои глаза я бы ни на чьи не променяла. Я вижу ночью как кот, я… ночная лучница. — Она снова рассмеялась.

— Когда станет светло, — проговорил разохотившийся десятник, — я тоже покажу, на что способен, ваше благородие! У меня старые глаза, и в темноте я мало что вижу… Но днем мы выберем самое далекое дерево, самое далекое, какое только будет видно. И посмотрим, попаду ли я!

4

Она проснулась сразу же, едва рука часового прикоснулась к ее плечу.

— Сейчас встаю, — спросонья прохрипела она и откашлялась. — Буди десятника.

— Он уже не спит.

Она выбралась из своей палатки. Ночью прошел не слишком обильный, хотя и надоедливый дождь, земля была влажной, и она снова подумала о военном плаще Барга, благодаря которому соорудила себе крышу над головой.

Солдаты сворачивали лагерь; работы у них было немного. Отложив уборку своей палатки на потом, она двинулась в сторону близлежащих кустов.

— Подсотница!

Она остановилась.

— Сейчас вернусь. — Она улыбнулась Баргу.

Тот догнал ее на краю рощицы.

— Я пойду вперед, ваше благородие.

— Нет, я только… Сейчас вернусь.

— Ваше благородие, ты офицер и командуешь. Ты не можешь оставить своих людей и уйти, не говоря ни слова. Когда за деревья идет обычный солдат, ему в худшем случае яйца отрежут. Но когда идет командир, кто-то должен сперва тщательно проверить это место.

— Десятник, — сказала она, — со вчерашнего дня ты рассказываешь мне, что в горах царит мир и покой. Я разрешаю развести костер. Теперь я слышу, что среди деревьев кто-то может отрезать мне яйца. Возвращайся к солдатам.

— Я только проверю…

— Возвращайся к солдатам, — приказала она.

Он понял, что девушка решила показать ему, кто тут командует.

Спор решил некто совершенно посторонний.

События последовали друг за другом слишком быстро, и она поняла, что происходит, только уже лежа на земле. Барг выхватил меч и бросился к чему-то быстрому и подвижному, словно пламя. Если только могло существовать бурое пламя, покрытое серыми стальными доспехами… Отскочив в сторону, огромный кот молниеносно вскарабкался на дерево, с которого до этого прыгнул, фыркнул и проговорил низким, мурлыкающим голосом, однако с явственным оттенком уважения:

— Убери меч, легионер! Откуда в столь крупном теле такая скорость? Воистину, удивляюсь человеческой склонности к шуткам — ибо за свою собственную шутку я мог бы сегодня поплатиться жизнью. Я хотел лишь преподать урок женщине; мы не враги.

Со стороны лагеря подбежали остальные солдаты. Барг жестом остановил их. Стоя с мечом наготове, он знал лучше, чем кто-либо другой, что кот его основательно перехваливал. Быстрый или медленный — десятник не в состоянии был равняться с противником в скорости. Возможно, он мог бы его догнать, но уж никак не достать мечом.

— Убери меч, легионер, — повторил гадб. — Это наверняка единственный день в твоей жизни, когда Басергор-Кобаль пришел к тебе не затем, чтобы убить. Я хочу поговорить, и даже более того: я хочу оказать вам услугу.

Армектанка, перепуганная и ошеломленная, кое-как поднялась с земли. Она с недоверием разглядывала громадного зверя, под которым скрипел сук. Ей уже приходилось видеть котов-гадбов… Но этот вполне мог весить больше, чем она сама.

— Басергор-Кобаль, — пробормотал легионер. — Если бы какой-нибудь незнакомый мне человек воспользовался столь славным именем…

— Человека бы ты просто высмеял, — сказал Рбит, лежа на своем суку. — Но кота ведь ты не обвинишь во лжи. Я тот, за кого себя выдаю, и не проси меня повторять еще раз.

Барг убрал меч.

— Не знаю, господин, о чем ты хочешь поговорить, — сказал он коту. — Но мы тебя, конечно, выслушаем. Обращайся к моему командиру.

Кошачьи жесты далеко не столь выразительны, как человеческие, — но все, от подсотницы до последнего солдата, без труда поняли, что означают прижатые уши и нетерпеливое движение хвостом.

— Я должен разговаривать с тобой, армектанка? Но дело крайне серьезное.

Девушка покраснела. Сперва ей пришлось неуклюже подниматься с земли, после того как огромный кот прыгнул ей на спину. Потом ее десятник в ее же присутствии именовал незнакомого кота «господином» и даже чуть ли не «благородием»… Теперь, на глазах у солдат, кот демонстративно выказывал свое к ней презрение. Если вообще не жалость.

— Мне все равно, что говорит мой десятник, — с усилием проговорила она. — Ты будешь разговаривать со мной, кот, или ни с кем.

— Каждому свое место, а место армектанской лучницы — не в Тяжелых горах. Ты здесь гость, подсотница. И я должен разговаривать об извечных законах, правящих этим краем, с кем-то, кто вчера пришел, а завтра уйдет?

Кем бы ни был этот гадб, речь его свидетельствовала о том, что на суку перед ней, сколь бы странным это ни выглядело, сидел не какой-нибудь кот-бандит или гонец, зарабатывающий небольшие деньги на службе у людей. Она вспомнила странное имя и нахмурилась: вроде бы где-то она его уже слышала… Почти никогда не бывало, чтобы, говоря о Крагдобе, короле гор, кто-то не упомянул имени: Кобаль, Басергор-Кобаль.

Она даже не знала, что это означает.

— Ты не можешь знать, кот, действительно ли я здесь со вчерашнего дня и действительно ли я уйду завтра.

— Могу и знаю, подсотница, поскольку, если бы тебя перевели на постоянную службу в Громбелардский легион, на тебе был бы зеленый мундир, как на этих солдатах. Но на тебе голубой. Принимая во внимание, что в Бадоре усиленно взялись обучать лучников, я легко могу догадаться, с кем говорю. Командир отряда армектанских лучниц. Десять женщин, насколько я помню.

Она с усилием сглотнула. Этот гадб прекрасно знает, что происходит в бадорском гарнизоне. Громбелардский легион собирается сражаться с разбойниками, предводители которых знают воистину все обо всем.

— Впрочем, все это несущественно и скучно, — сказал кот. — Не знаю, чего вы ищете в горах, но вы идете по тропе, которая закрыта. Всего в полутора милях отсюда сидит целая стая крылатых. Они вас не видели, поскольку вы пришли вечером. Я хотел заполучить одного в лапы, но обнаружил целую дюжину и отказался от охоты.

Она не знала, что ответить. Ее выручил Барг.

— Позволь мне, госпожа.

— Говори, — велела она с тщательно скрываемым облегчением, сама же повернулась к солдатам: — Заканчиваем сворачивать лагерь!

Чуть поколебавшись, они исполнили приказ. Зря она его отдала… но уже отдала и доказала в итоге нечто противоположное тому, что хотела доказать: то, сколь неохотно они ее слушают. Легионеры, едва живые от волнения, ловили каждое слово разговора. Они собственными глазами видели живую легенду, самого знаменитого кота Громбеларда. Однако им приказали сворачивать уже свернутый лагерь… и, к сожалению, пришлось подчиниться.

Рбит лежал на суку, глядя вниз. Недавно точно так же смотрел на нее ее командир… Надсотник Арген. С заботой и сомнением.

Ей хотелось закричать.

— Мы знаем, что стервятники обитают в тех краях, но не знали, что на самой тропе. В самом деле на самой тропе? — спрашивал Барг.

— Да, на самой тропе. Я не скажу тебе, легионер, почему они выбрали именно это место, поскольку никто не знает, чем руководствуются крылатые. Впрочем, это меня совершенно не интересует, — ответил кот, и это было правдой.

— Почему ты предупреждаешь нас, господин?

— Потому что это крылатые. Я не испытываю никаких особых чувств, когда вижу людей. Но когда я вижу крылатого, я всегда кое-что чувствую и мне всегда хочется кое-что сделать. Незачем говорить, что именно. Ни один трупоед не сможет поживиться чем-либо или кем-либо, если я могу этому помешать. Конец вопросам «почему», — заявил он, потягиваясь так, что звякнули доспехи. — Веди дальше этих солдат, армектанка. Назад, прямо в Бадор.

Он спрыгнул с сука и, не сказав больше ни слова, лениво побрел в глубь зарослей.

— Спасибо, господин, что предупредил нас! — крикнул Барг.

Они услышали нечто вроде фырканья, а потом отдаленное:

— Пустяки…

— Что ты сказал? — недоверчиво переспросила она.

— Я сказал, что другой дороги нет, госпожа. Нам пришлось бы обойти пол-Громбеларда.

Привыкшая к широким равнинам, где всегда существовали сотни каких-нибудь дорог — неважно, мощеных трактов или труднопроходимых троп, — она с трудом понимала, что и в самом деле обходного пути могло не быть. Что дорогу преграждают не высокие травы, замедлявшие движение лошадей, или густой лес, но горы: каменные стены, недоступные ни для кого во веки веков; расщелины, дна которых не достигает взгляд; склоны столь крутые, что их невозможно преодолеть.

— Но нам нужно идти.

— В лучшем случае по воздуху, госпожа, — слегка раздраженно ответил Барг. — Да и там нас может кое-что подстерегать… так что, может быть, лучше под землей…

— Я получила приказ коменданта, — упрямо настаивала девушка. — Я должна его выполнить. Это очень важное задание.

— Если даже от него зависят судьбы всего Громбеларда, он невыполним, госпожа.

— Но почему? Стервятники?

— Стервятники, госпожа. Целая стая.

— Может, это неправда?

Барг вздохнул.

— Нам рассказал об этом кот.

Она плохо знала котов. Но ей было известно то же, что и всем: они не лгут никогда, ибо попросту не в состоянии. Даже строгие имперские суды безоговорочно верили свидетельству кота. Когда свидетельствовал человек, он мог исказить истину. Когда в суд являлся кот, он приносил с собой неопровержимое доказательство — собственные слова. Таковым оно и считалось.

— Что нам могут сделать стервятники?

— Они нас не пропустят.

— Каким образом?

Он терпеливо рассказал ей о воздействии взгляда стервятника на волю любого человека.

— Неужели ты в это веришь? — с неподдельным изумлением спросила она.

— Во что я не должен верить, госпожа?

— В то, что мне рассказал! Ведь это сказки, ничего больше!

Он понизил голос, чтобы не услышали солдаты:

— Послушай, госпожа: я тебе подчиняюсь и выполню любой твой приказ. Но кот был прав: ты здесь гость, госпожа. Ты армектанка. Ты ничего не знаешь о Тяжелых горах, так что послушай, что говорит старый солдат. Ты сказала вчера, что нужно таких слушать. Мы возвращаемся.

— Ты выполнишь любой приказ, — повторила она.

— Но не такой.

— Я не поверну назад. Скорее уж пойду дальше одна.

— Ты шутишь, госпожа?

— Не шучу. Надсотник… комендант доверил мне важное задание.

— Комендант, будь он здесь, немедленно приказал бы тебе возвращаться, ваше благородие.

— Я пойду дальше, — упрямо заявила девушка, — будете вы меня сопровождать или нет. Неужели любой громбелардский зверь может заставить тебя нарушить приказ?

— Этот громбелардский зверь, госпожа, — сказал Барг, явно разозлившись, — самый известный кот Шерера, у которого перед именем три инициала его предков, получивших титулы от самого императора. Говорят, его род выиграл войну со всей Вечной империей, командуя знаменитым Кошачьим восстанием. А здесь этого зверя, как ты говоришь, называют князем Тяжелых гор, и это извечное имя второго лица после Крагдоба. Он вернулся, увидев стаю стервятников, хотя ему нечего бояться их взгляда, ибо коты не чувствуют того, что чувствуют люди. Но ты, госпожа, пойдешь дальше? Сделаешь то, перед чем отступил сам Басергор-Кобаль?

— Я пойду дальше, — твердила она, не слушая никаких объяснений.

— Я не позволю тебе, ваше благородие.

— Каким образом?

— Не знаю.

— Тогда останови меня, — заявила она, поднимая с земли свой мешок с провизией и разными мелочами.

— Я свяжу тебя, госпожа, и заберу в Бадор. Комендант сперва накажет меня за неповиновение, а потом наградит за сообразительность.

Она вынула лук и наложила стрелу на тетиву.

— Попробуй, десятник. Нет, что я говорю, даже не пытайся! — предупредила она столь грозно, что он не отважился возразить. — Можешь думать, что хочешь, герой… Если попытаешься дотронуться до меня хотя бы пальцем, я застрелю тебя, как бешеного шакала.

С натянутым луком она отступила на несколько шагов.

— Эй! — крикнула она. — Кто идет со мной?

Легионеры, давно уже готовые к возвращению, с любопытством наблюдали за разговором командиров, пытаясь отгадать причину задержки. Теперь же лица солдат выражали изумление.

— Кто со мной?! — повторила она.

— Никто не идет! — крикнул Барг, сдерживая солдат жестом. — Давай, госпожа, стреляй в меня… Если даже подсотница меня застрелит, — снова крикнул он легионерам, — пусть никто и не думает с ней идти!

— Хорошо, я иду одна… — тихо сказала она, не опуская, однако, лука. — Возвращайтесь в Бадор. Веди их, десятник.

Она отступила еще на несколько шагов, все еще с наложенной на тетиву стрелой, а потом повернулась и побежала вперед.

5

Рбит доверял собственным ощущениям, ибо с кошачьим слухом, зрением и осязанием почти ничто не могло сравниться. Однако он был именно котом, неудачным творением Шерни — и, обретя разум, не утратил того, чем обладали его предки, — инстинкта. То, что подсказывал ему инстинкт, было не менее важно, чем то, что он видел и слышал.

Он остановился, поскольку за ним кто-то наблюдал. И притом не сверху — за ним следили не глаза стервятника.

Отскочив в щель между камнями, он внимательно прислушивался. Он узнал человека, поскольку звук человеческих шагов звучал иначе, нежели что-либо иное. Совершенно не скрываясь, человек направлялся к нему; он шел по склону — вниз по склону, о чем свидетельствовали как осыпающиеся мелкие камни, так и Длина шагов. Услышав дыхание, Рбит понял, что это немолодой мужчина.

Еще он услышал, как идущий похлопал себя руками по голове… Шлепки ладоней о покрытый волосами череп. Кто бы ни шел к нему, он знал, каким образом коты мыслят и познают мир. Слова могли быть ложью; звуки же были доказательством. Идущий не держал в руках, или даже под мышкой, арбалета или какого-либо другого оружия. Разве что если у него имелось четыре руки.

Рбит вышел из своего укрытия, выжидающе глядя на приближающегося человека. Старый, но крепкий, тот направлялся прямо к нему, ничего не говоря, лишь изобразил рукой, будто хватает что-то перед собой. Кошачий жест, ночное приветствие. Рбит оторвал лапу от земли, выпустил изогнутые когти, а потом убрал снова.

— Немало котов бегает по этим горам, — сказал незнакомец, присаживаясь на большой камень, — но лишь один из тех, о ком я слышал, столь велик, притом бурый и носит столь хорошие доспехи. Позволь мне отдохнуть, господин, — продолжал он, приложив руку к груди, словно желая успокоить дыхание, а может быть, сильное сердцебиение. — Я уже чувствую свои годы. Мне не хотелось тебя громко звать — лишний шум ни к чему…

Трудный громбелардский язык, изобиловавший многочисленными акцентами и придыханиями, позволял выразить любую мысль множеством способов. Громбелардский горец-разбойник знал лишь простейшие из них. Однако этот человек не был разбойником или бродягой — и дело было не только в том, как он пользовался языком.

— Я уже знаю, ты понимаешь кота, ваше благородие, — проговорил Рбит, — так что ты не удивишься, если я скажу: ненавижу загадки.

— Я Дорлан-посланник, — сказал незнакомец.

— Первый раз встречаю посланника. О Дорлане я слышал, как и каждый. Что ты делаешь в Тяжелых горах, мудрец Шерни? Я думал, вы сидите в Дурном краю, занимаясь тем, что там висит или лежит.

Посланник чуть улыбнулся, слыша, с каким пренебрежением кот говорил о простирающейся над миром силе. Однако он знал, что лично к нему это никак не относится.

— Многие всю жизнь не покидают границ Ромого-Коор, — согласился он. — Но если ты и в самом деле слышал о Дорлане, то знаешь, что меня называют «лах'агар» — путешественник. Я бывал в Армекте и Дартане, по Тяжелым же горам прогуливаюсь вообще часто. Достаточно часто, с твоего разрешения, князь.

Кошачий смех звучит достаточно неприятно для человеческого уха, но Посланник, видимо, к этому уже привык.

— Я пытался догнать тебя, кот-воин, чтобы предупредить. Я занимаюсь здесь делами, которые ты наверняка сочтешь недостойными внимания, так что ограничимся лишь тем, что может тебя интересовать. Неподалеку находится территория, занятая стаей стервятников. Возможно, ты об этом уже знаешь? Правда, ты идешь совсем не в ту сторону…

— Я оттуда пришел. Я знаю о стервятниках, но я тебе благодарен.

— Значит, зря я бежал, — без сожаления произнес посланник, вставая со своего камня. — Польза хотя бы в том, что я познакомился с тобой. Я убежден, что у тебя здесь какие-то свои собственные важные дела, ваше благородие, — обратился он к коту, — так что я не прошу тратить на меня свое время. История Шерера крайне меня занимает, твой же род, насколько мне известно, творил эту историю. Однако, насколько я понимаю, кота подобные вопросы не волнуют. Очень жаль.

— Я действительно считаю, что копаться в событиях давно минувших — только лишняя трата времени, хоть мне и кажется, что порой и от этого есть какая-то польза, — вежливо ответил гадб. — Но возможно, мудрец, столь хорошо зная котов, ты все же недооцениваешь кошачье любопытство. Ничто не является для меня сейчас настолько важным, чтобы ради этого я отказался от разговора с Дорланом. Ты где-то здесь живешь, у тебя лагерь?

Посланник не скрывал своей радости.

— Тогда оставим стервятников в покое, — сказал он. — Приглашаю тебя к себе, ваше благородие. Действительно, возле Кривых скал я нашел удобную пещеру, мне такого убежища хватает, так что наверняка хватит и тебе… Но, но… — Он поднял брови. — Ты не идешь прямо в Хогрог, но говоришь, что знаешь о стервятниках и даже пришел оттуда. Значит, здесь есть тропа, о которой я не знаю. Это тайна?

— Есть тропа, но не для людей. Если подумаешь, господин, то легко поймешь, что в горах кошачьи и человеческие тропы — далеко не всегда одно и то же.

— Никогда не думал об этом с такой точки зрения. Но — да, это правда. Должен признаться, котов я знаю в основном с равнин Армекта.

Посланник показал направление, и они двинулись в путь.

Однако через несколько шагов лах'агар неожиданно остановился, прикрыв глаза и дотрагиваясь рукой до лба.

— Странно, — проговорил он, — но у меня такое чувство, будто я не нашел того, кого должен был предостеречь… Не спрашивай меня, ваше благородие, откуда я знак) о таких вещах. Дело в том, что стервятники — как бы часть Шерни… как и я сам…

— Не спрашиваю, поскольку такие знания мне ни к чему, — прервал его кот со свойственной этому разумному виду откровенностью, которая не каждому человеку была приятна. — Здесь есть кто-то еще. Это солдаты. Но их я уже предупредил.

— Предупредил?

Кот не ответил. Он свое сказал, и этого было достаточно.

— Однако стервятники как раз готовятся к сражению, они кого-то высмотрели, — добавил посланник, все еще не отнимая руки от лба. — Я не оспариваю твоих слов, кот. Однако твоего предупреждения не послушались, или есть кто-то еще, другой… Ты сказал — солдаты? Я послал письмо коменданту Бадора, с человеком, заслуживающим доверия. Я как раз предупреждал их о том, чтобы они не посылали патруль… Правда, я писал не об этом месте, на этой тропе тогда не было стервятников. Неужели он послал кого-то ко мне, с благодарностью за мое письмо?

— Не знаю, мудрец, — нетерпеливо фыркнул кот. — Этими солдатами командовала армектанка, ничего не знающая о горах. Может быть, это она угодила в ловушку, но, честно говоря, меня это совершенно не волнует.

— Эти люди… — начал посланник.

— Меня не волнует, что это за люди, — прервал его кот. — Но если можно им помочь — помогу. Я не хочу, чтобы трупоеды водились в моих горах. Чем меньше крылатых, тем лучше.

— Не знаю, можно ли им помочь.

— Я тоже не знаю. Поспевай за мной, господин, если сумеешь. Или лучше подожди здесь, пока я не вернусь.

6

— Я ее не брошу, — сказал Барг. — Не могу. Не брошу.

Солдаты молча смотрели на него.

— Так что нам делать, десятник?

Старый легионер переводил взгляд то на них, то на перевал, с которого они уже спускались.

— Возвращайтесь в Бадор, — ответил он. — Или подождите меня здесь. Я вернусь один или с ней. А если не вернусь… тогда возвращайтесь в Бадор.

Тройник, самый старший по званию, повернулся к четверым оставшимся.

— Десятник идет, тогда и мы тоже, — неуверенно произнес один.

— С подсотницей никто не пошел! — рассердился Барг.

— Потому что ты запретил! Ведь и ты не пошел, потому что только дурак бы пошел. К стервятникам, ха!

— Так почему вы теперь хотите идти?

— Ну, потому что с тобой. Она… то есть подсотница… армектанка! Что она знает о горах? Но раз ты говоришь, что идешь…

— Значит, надо идти, — закончил тройник.

Барг, как и почти каждый мужчина в расцвете лет, склонный к внезапным проявлениям чувств, посмотрел на солдат с почти отцовской нежностью.

— Дураки вы, — чуть хрипло проговорил он.

Солдаты обступили его полукругом.

— Не будем терять времени. Идем? Мы ее догоним!

— Баба молодая, здоровая, а ноги как у кобылы… И разозленная… Она может быть уже далеко.

— Ну так за ней!

Десятник обвел взглядом их лица. Однажды приняв решение, легионеры больше не колебались. Никто никогда не выступал против стервятников. Хорошо. Но они пойдут. Только они, так Уж повелось исстари, — они, и никто другой.

Потому что — надо.

— Проверить арбалеты и стрелы, — велел Барг.

Они исполнили приказ.

— Марш.

Маленький отряд двинулся с места быстро, так быстро, как умеют ходить по горам солдаты Громбелардского легиона. Вскоре они достигли вершины перевала и миновали место своего недавнего ночлега.

То и дело все бросали взгляды на небо.

Посланник не поспевал за котом.

Рбит знал, на что способен. Он не был создан, как волк или пес, для долгого нескончаемого бега. Он не помчался вперед, лишь двинулся с места той мелкой кошачьей трусцой, из-за которой спина и все тело кажутся совершенно неподвижными, а под животом почти не видно, как перебирают мягкие лапы. Однако эта размеренная трусца была достаточно быстрой, чтобы запыхавшемуся немолодому человеку пришлось вскоре остановиться, с трудом переводя дыхание и прижав руку к груди. Рбит не остановился и даже не оглянулся; он бежал под гору, не сбавляя темпа, с поднятым хвостом, под тихий шорох своей кольчуги.

Так он преодолел милю.

Потом он увидел вдалеке разбросанные каменные обломки и кое-где цеплявшиеся за них рахитичные кусты. Это было то самое место, куда он пробрался ночью и пересчитал спящих бок о бок стервятников.

Ему показалось, будто он услышал крик, а на его фоне — клекот стервятника. Было уже недалеко…

Размеренная трусца сменилась быстрым кошачьим бегом.

Он хорошо рассчитал силы. Когда между чахлыми кустами мелькнули черно-белые перья трупоеда, он уже устал, но далек был от полного истощения сил. Он услышал возгласы людей, в воздухе свистнул арбалетный болт — этот звук был прекрасно известен коту — предводителю разбойников. Голоса стервятников слились в монотонный зловещий клекот.

Бег кота сменился длинными прыжками Закованный в железо огромный бурый зверь вылетел из-за камней, словно снаряд из дула корабельной бомбарды. Клекот превратился в странный скрипучий звук, обрывавшийся на очень высокой ноте и повторившийся еще несколько раз: кот и большая птица, сцепившиеся среди камней, несколько мгновений казались непонятной кучей меха, железа, перьев и окровавленного пуха. Из клубка вырвался зверь, одетый в стальную кольчугу, оттолкнулся могучими лапами от земли — и когтями ухватил в воздухе второго стервятника, который только что взлетел. Прижатый к земле весом кота-воина, стервятник ударил было когтями, пытаясь отразить нападение. Первая уродливая птица, брошенная среди скал, все еще издавала квакающие звуки, беспомощно корчась с переломанными крыльями посреди вырванных перьев и брызг крови. Разодранная, почти оторванная голая шея не могла удержать веса головы, падавшей назад… Стервятник издох, откинув голову на спину, с растопыренными когтями, опираясь на остатки сломанных крыльев, словно сидя на земле.

Четыре большие птицы, хлопая крыльями, тяжело поднимались к низким тучам. Клекот смолк, слышалось лишь булькающее, неразборчивое сипение стервятника, которого громадный кот держал зубами за горло, вцепившись в птицу передними лапами. Неожиданно Рбит убрал когти передних лап и отпустил шею стервятника, а затем последним могучим ударом задних лап с выпущенными когтями отшвырнул пожирателя падали. Одним движением кот перевернулся — и снова стоял на всех четырех лапах. В двух шагах от него валялся труп стервятника с разодранным брюхом, из которого вываливались внутренности. Сломанные о доспехи когти еще судорожно сжимались и разжимались.

Из-за близлежащих скал появился какой-то человек в зеленом мундире легионера. Держась за голову, он сделал несколько шагов и опустился на колени, а потом упал лицом вниз. Тут же подбежал второй — тот был почти невредим, хотя и основательно потрясен. Однако не выпускал из рук арбалета и теперь неловко пытался наложить новый болт. Один раз он, а может, кто-то из его товарищей уже воспользовался своим оружием — ибо невдалеке валялась большая черно-белая птица, пробитая короткой толстой стрелой насквозь.

Чуть дальше лежал на боку свернувшийся клубком легионер, стиснув руками меч, который, похоже, сам себе вонзил в живот…

Еще двое солдат вышли из-за скал, пошатываясь и ошеломленно глядя по сторонам. Тот, который сумел снова зарядить арбалет, что-то им сказал и подбежал к краю широкой расщелины. Двинувшись следом за ним, Рбит услышал тяжелый вздох легионера…

На дне глубокой каменной впадины сидел, втиснувшись между двумя камнями, еще один неподвижный стервятник, а перед ним лежали два тела в мундирах. Один из мундиров был голубым, со знаками различия подсотника легиона.

— Он выстрелил и попал… но попытался быстро спуститься к ней… — хрипло проговорил солдат. — И упал.

За их спинами послышалось тяжелое дыхание. Вспотевший и с раскрасневшимся лицом, едва живой Дорлан подошел к краю расщелины.

— Спустимся туда, — предложил он.

— Ты можешь прикасаться к сильным Гееркото, мудрец?

Посланник молча посмотрел на кота.

— Я этого не одобряю, — ответил он. — Брошенный Предмет — не игрушка.

— Он и не будет игрушкой. Помоги мне достать его из-под доспехов, только и всего.

Посланник потянул за висевший на кошачьей шее ремешок и вытряхнул из небольшого плоского мешочка символ одной из Темных Полос — Серебряное Перо. Вопреки своему названию, металлически поблескивавший предмет в форме большого листа был почти белым. Нахмурившись, посланник смотрел на кота, который, взяв в зубы могущественный Гееркото, спрыгнул вниз — и неестественно медленно, словно весил не больше пушинки, сбежал по крутой каменной стене на дно впадины. «Кошачьи тропы» в горах наверняка существовали — но существовали также Предметы, вынесенные из Безымянного края, которые продавались и использовались, нравилось это мудрецам Шерни или нет.

Приземлившись, кот подбежал к неподвижным телам, все еще держа в зубах свое Перо.

— У нас таких штук нет, так что мы спустимся иначе, как и все нормальные люди, — сказал Дорлан. — Легионер, у тебя или у кого-нибудь из твоих товарищей наверняка найдется какая-нибудь веревка. У войска всегда есть все, что нужно.

Подошедший к ним солдат с искаженным гримасой боли лицом уже, похоже, вполне пришел в себя и услышал слова посланника, так как сразу же полез в мешок.

— У меня, у меня есть веревка, — пробормотал он.

— Я солдат Громбелардского легиона, — представился легионер, стоявший рядом с Дорланом. — А ты кто, господин?

Посланник оценил старания простого солдата, который — будучи в мундире — представился лишь затем, чтобы после спросить о личности незнакомца, который, похоже, был важной особой.

— Я посланник, вы зовете нас мудрецами Шерни, — коротко ответил он.

В глазах легионера мелькнуло удивление, но тут ему подали веревку, и его мысли обратились к десятнику и лежавшей рядом подсотнице.

— Посланник… Значит, ты разбираешься в ранах, господин? — спросил он. В глазах простых людей посланники были магами, знавшими все на свете. — Раз ты не хочешь воспользоваться своей силой, то спускайся первым, я спущу тебя на веревке.

Дорлан тотчас же опоясался веревкой. Он не был чересчур тяжел; легионеры без труда отпускали веревку, локоть за локтем.

— Они живы! — рыкнул снизу кот. — У женщины нет глаз!

Дорлан повис неподвижно. Потрясенные солдаты на краю расщелины забыли о том, что нужно спускать веревку. Он крикнул им и вскоре оказался на дне впадины. Быстро отвязавшись, он подошел к лежавшим на земле телам. Кот сидел между ними.

— Воины, — прорычал он, и даже в неразборчивой кошачьей речи явственно слышалась искренняя ненависть. — Воины против трупоедов. Вот он, мир под небом твоей Шерни.

— Просто Шерни, — сухо ответил посланник. — Не моей и не нашей.

Он склонился над девушкой и затем почти сразу же — над солдатом. Легионер уже пришел в себя.

— Не чувствую тела, — медленно проговорил он очень спокойно и отчетливо. — Ничего не болит… но не чувствую.

Дорлан прикусил губу.

— Что с девушкой? — спросил Барг.

Дорлан снова посмотрел на лежащую. Под поднятыми веками зияли две багровые пустые глазницы, из которых сочились тонкие струйки крови. Он прислушался к дыханию и коснулся пульсирующей жилки на шее. Потом осмотрел рассеченную кожу на голове.

— Ее ослепили, — сообщил он. — Она без сознания. Ушиблась пару раз, но ничего серьезного.

— Глаза, — пробормотал легионер, и слышно было, как дрогнул его голос. — Один… и второй?

— Да.

Один из солдат спустился на веревке и подбежал к небольшой группе на дне каменной впадины.

— Десятник… — окликнул он.

Барг не слушал.

— Кто ты, господин? — спросил он.

Дорлан представился, в третий раз за этот день.

— Ее глаза, — повторил легионер. — Она бы их ни на какие другие не поменяла… Она — ночная лучница, чародей. Спаси ее глаза.

— Я не чародей, — сказал Дорлан.

— На скольких я в жизни насмотрелся, что себе шею на скалах свернули… — Солдат все еще говорил медленно и спокойно. — А на себя даже посмотреть не могу… И на что мне глаза? Я бы их ей отдал… Не такие хорошие, как те, что стервятник у нее забрал… но лучше хоть такие, чем ничего. Мне они уже не понадобятся…

Дорлан с трудом сдерживал волнение. Сидевший рядом с десятником солдат судорожно сглотнул слюну.

— Дашь ей мои глаза, мудрец Шерни? — спрашивал Барг. — Говорят, будто вы все можете… Но это наверняка только сказки?

— Да, друг мой… Это сказки. Никто не сможет сделать того, о чем ты просишь.

— Но она ночная лучница, господин. Эта девочка… показывала нашим, как стреляют из лука…

— Говорю тебе, солдат, — глухо отозвался посланник, — что сегодня я готов нарушить все законы мироздания ради… кого-то такого, как я. Но я не в силах сделать то, чего ты желаешь.

— Если хочешь сделать это — сделай, — произнес, почти промурлыкал кот настолько неразборчиво, что его почти не поняли.

Посланник и сидевший рядом с Баргом легионер обернулись к нему. Кот весь дрожал, потрясенный переполнявшими его чувствами.

— Воины убивают воинов, хорошо, — еще более низким голосом сказал он. — Но трупоеды… Трупоеды и воины… Это не законы войны, здесь одни лишь законы стервятников. Отдай ей глаза этого легионера!

— Сделай это, господин, — попросил Барг.

— Если бы я мог… — обессиленно прошептал посланник, вставая.

Вжавшийся в узкую щель между камнями, пробитый стрелой стервятник неожиданно ожил и издал слабый клекот. Полный ненависти кот зашипел и подпрыгнул, словно от удара в живот, но, прежде чем он упал на напружинившиеся лапы, из которых уже выдвинулись когти, лежавший на земле Брошенный Предмет внезапно засветился. Сидевший рядом с Баргом солдат вскрикнул и вскочил, когда на дне впадины зашумел бирюзовый вихрь; с сухим треском из этого вихря вырвались две или три зеленые молнии, ударив в издыхающую птицу. Среди камней взлетели в воздух обгоревшие перья, клуб дыма принес запах обуглившегося мяса. Одновременно лежавшая на земле девушка, подброшенная некоей силой, внезапно дернулась, изогнулась дугой и с криком села, прижав ладони к лицу.

Бирюзовый вихрь втянулся в Серебряное Перо.

Потрясенные люди смотрели друг на друга Кот тяжело дышал, широко растопырив лапы, все еще готовый броситься на стервятника. Видно было, что он ошеломлен в не меньшей степени.

Армектанка отняла руки от лица, и все увидели полный ужаса взгляд серых глаз. Все еще крича, она бросилась к посланнику, первому человеку, которого увидела, и с плачем припала к нему.

— Стервятник! — потрясенно повторяла она. — Стервятник… стервятник…

Посланник обнял ее, но не в силах был вымолвить ни слова.

— Спасибо, господин, — сказал десятник. — Значит, иногда… вы все-таки можете совершить невозможное… Теперь я уже могу умереть. Я знаю, что сюда стоило прийти.

Девушка еще раз пронзительно вскрикнула, поверх плеча Дорлана увидев бледное лицо десятника и стекающие из пустых глазниц две тонкие струйки крови.

— Барг! — с плачем проговорила она. — Барг… о нет!..

— Поможешь мне, старый друг? — спросил несчастный солдат, явно обращаясь к своему товарищу. — Мне теперь даже этого самому не сделать…

Тройник все понял, но не в состоянии был произнести ни слова; он лишь покачал головой.

— Поможешь?

— Я, — произнес Рбит. — Отойдите все.

— Басергор-Кобаль… — проговорил мужественный десятник. — Это большая честь…

— Для меня, — закончил кот. — Не для тебя, воин, но для меня. Идите отсюда, — велел кот посланнику и плачущей девушке, а потом обратился к стоявшему как статуя, судорожно ломавшему пальцы солдату: — Позволь мне, легионер. Или сделай это сам.

Тот не знал, что сказать. Однако в конце концов старое, закаленное в боях сердце забилось сильнее, и тройник заплакал, как плачут только солдаты: уронив лишь пару скупых, но воистину непритворных слез.

— Прости меня, десятник, — пробормотал он. — Разрешаю тебе, кот… Так надо.

Потом повернулся и, подойдя к каменной стене, с которой свисала веревка, помог посланнику обвязать вокруг пояса все еще плачущую подсотницу.

Он поднялся последним.

По низкому небу края дождей ползли клубящиеся тучи. Глянув наверх, кот сказал о них легионеру.

— Они всегда были и будут, — проговорил Барг. — Попрощаемся, господин. Пора.

— Сейчас?

— Сейчас, кот… Давай…

Из разорванной когтями шейной артерии ударила алая струя.

— Я буду помнить о тебе, воин.

Рбит оставался возле солдата — до самого конца.

Перевал Туманов

Его благородию Р. В. Амбегену,

надтысячнику — коменданту Громбелардского легиона,

почетному сотнику Громбелардской гвардии в Тромбе

Мой неизменный товарищ и друг!

Помня о давнишней совместной службе во славу и защиту империи, обращаюсь к вашему благородию с просьбой о помощи в деле необычайно важном. А именно, двадцать верных и испытанных воинов из моей личной свиты отправляются в путешествие, опасности и тяготы которого ты лучше всего сможешь оценить сам, будучи громбелардцем и опытным солдатом. Речь идет о том, чтобы достичь границ Безымянных земель, обычно называемых у вас Дурным краем. Весьма был бы рад любым советам, которые ваше благородие мог бы дать командиру отряда; особо рекомендую его вашему благородию как моего сына, друга и наследника. Со всеми вопросами и сомнениями, ваше благородие, обращайся к нему, и получишь ответы столь же откровенные и исчерпывающие, как если бы их дал тебе я сам…

ПРОЛОГ

— Должен признаться, господин, — произнес Р. В. Амбеген, военный комендант Громба, — что я все еще не могу до конца прийти в себя. Если не от самого вашего предприятия, то по крайней мере от его размаха.

Оветен, сын Б. Е. Р. Линеза, коменданта Армектанского легиона в Рапе, был высоким, хорошо сложенным тридцатилетним молодым человеком, с отважным и открытым лицом солдата. В соответствии с армектанской модой он не носил бороды, только густые темные усы, чуть приподнимавшиеся с левой стороны к небольшому шраму на щеке. Одет он был скромно (слишком явная демонстрация богатства в Армекте не приветствовалась — мужчина-щеголь легко мог стать объектом насмешек); на нем была добротная кольчуга, а сверху — коричневая кожаная куртка, подпоясанная ремнем, на котором висел обычный гвардейский меч, короткий и довольно широкий, с наклоненной вниз рукояткой. Из-под кольчуги виднелись суконные штаны, заправленные в голенища высоких сапог. Амбеген с удовольствием отметил, что молодому человеку присущи черты прирожденного воина, что делает его похожим на отца не только внешне.

Они сидели за большим столом в помещении, наводившем на мысль о тюремной камере; однако именно так выглядели обычные «апартаменты» имперских командиров в громбелардских гарнизонах.

— Мне легко понять, — снова заговорил старый комендант, — когда какой-нибудь авантюрист отправляется в Дурной край за сокровищами, не полагаясь ни на кого и ни на что. Но ведь у его благородия Линеза, — Амбеген постучал пальцами по лежащему на столе письму, — есть и возможности, и средства… Почему не морем? Да, прибрежные воды находятся уже в пределах Дурного края, но все же легче проделать путь в несколько миль по воде, чем преодолевать Тяжелые горы!

Оветен кивнул.

— Морские экспедиции уже были, — коротко ответил он. — Две. Ни одна не вернулась.

Старый комендант помрачнел.

— И тем не менее ты, господин, готов отправиться в третью?

Оветен снова кивнул.

Амбеген, нахмурившись, взял со стола письмо и еще раз пробежал взглядом текст, в особенности те фразы, где его благородие Линез, ссылаясь на старую дружбу (они вместе сражались у Северной границы), просил оказать его людям всяческую помощь.

Комендант задумался.

Линез был армектанцем из знаменитого рода, человеком богатым, могущественным и влиятельным. И вот из-за какого-то каприза (не из-за золота же!) он посылал третью экспедицию в Ромого-Коор — Безымянные земли, не без причин звавшиеся Дурным краем… Из этих весьма странных мест, якобы обители спящего в течение многих веков Великого и Величайшего, мало кто из смельчаков сумел вернуться живым. Время там шло иначе, нежели в иных частях Шерера, главное же — там бушевали непонятные, могучие и враждебные силы. Однако Брошенные Предметы, за которые давали невероятные суммы, продолжали вводить в искушение. Амбеген понимал, что, будучи серьезно больным, может быть, и стоит рисковать жизнью ради того, чтобы добыть Листок Счастья, надежно оберегающий от любых болезней. Он даже понимал, что можно стремиться добыть Предметы ради денег. Однако человек столь богатый, как Линез, мог спокойно купить любой Предмет, какой ему требовался; увеличивать же собственное богатство столь рискованным путем было просто нелепо… Два корабля уже пропали; теперь то же самое могло произойти и с этим отрядом воинов. Что же ему все-таки было нужно? По словам Оветена, отцу требовались не один или два Предмета, но немалое их количество. Какова же была цель столь масштабного предприятия?

— В моем возрасте необузданное любопытство — явление редкое, — сказал наконец комендант, — однако, думаю, ты легко меня поймешь. Итак?..

Оветен кивнул в третий раз.

— На самом деле, ваше благородие, здесь нет никакой тайны, как могло бы показаться. Впрочем, даже если бы и была… Отец велел мне сказать тебе правду. Может быть, тебе это покажется странным или даже забавным, но речь идет о… проигранном пари.

Старый комендант изумленно уставился на него.

— Проигранном… пари?

— Именно так.

Амбеген подумал (уже не первый раз), что Громбелард и Армект разделяет бездонная пропасть. Перед ним сидел сын человека, которому приспичило проиграть какое-то пари. Тонули корабли и гибли люди, которых, правда, наверняка никто не заставлял отправляться в путешествие, а за риск платили по-королевски… Сидевший перед ним парень как раз прощался с жизнью (Амбеген в глубине души был в этом почти уверен), но напрасно было искать в нем хотя бы тени сомнений по поводу соображений, которыми руководствовался его отец. Мало того, Амбеген знал кое-что еще, поскольку провел в Армекте немало лет. А именно — что выигравший то самое пари вряд ли обрадовался победе, ибо не ему досталось участвовать в столь прекрасном безумии! Таков был Армект. И армектанцы.

— Ну что ж, господин, — после некоторого раздумья произнес он, стараясь ничем не выдать своих мыслей, — возможно, ты назвал единственную причину, которую я в состоянии понять… Несмотря на то, что я громбелардец… — В конце концов он все же коротко рассмеялся и тут же жестом извинился. — Порой мне неизмеримо жаль, что моя молодость прошла, — добавил он, и в его словах прозвучал намек на то, что прежде и ему случалось совершать смелые поступки; впрочем, сомневаться в его заслугах не приходилось, как-никак, а это был человек, который полтора десятка лет назад вместе с несколькими сотнями солдат противостоял тысячам захватчиков.

Оветен его понял.

— Отец всегда говорил, господин, что у тебя армектанская душа… Широкая, как наши равнины.

То была высшая похвала, которую можно было услышать от сына народа, правящего Шерером.

— Надеюсь, ты понимаешь, — говорил Амбеген, еще раз взяв со стола письмо старого товарища, — что, несмотря на дружеские чувства, которые я питаю к твоему отцу, не может быть и речи о том, чтобы я поддержал его затею силами имперских солдат? Ибо причины, по которым ты туда отправляешься, пусть лучше останутся между нами… Здесь Громбелард, а не Армект.

Оветен развел руками.

— Ради Шерни, господин, — искренне ответил он, — мне такая мысль даже в голову не приходила! Имперские легионы не решают вопросы проигранных пари.

— Чем же я могу помочь? У меня нет в гарнизоне никого, кто знал бы о крае больше, чем знает в Громбеларде каждый. Экспедиция в край — дело рискованное. Никакое знание не спасет тебя, господин, от того, что подстерегает там. Однако должен сказать, что сам край, пожалуй, менее опасен, чем путь туда… и обратно.

Оветен кивнул.

— Дело в том, ваше благородие, что путешествие — не единственная моя проблема. Отец велел мне ничего от тебя не скрывать. Впрочем… не хочу, чтобы ты подумал, господин, будто я пытаюсь тебе льстить, но отец всегда отзывался о тебе в таких словах, что я привык считать тебя недостижимым образцом для подражания… Не зная тебя лично, я научился уважать тебя и полностью тебе доверять.

Комендант приложил все старания, чтобы скрыть удовольствие, которое доставили ему слова гостя.

— К чему ты клонишь, господин? — спросил он.

— К сути всей тайны. Я говорил о двух морских экспедициях. Вторая… частично удалась. Из края было вынесено большое количество Брошенных Предметов. Потеряв корабль, семь человек отправились в обратный путь по суше, через горы. Однако, хотя они и выбрались за пределы Дурного края, унести добычу им не удалось — почти все они погибли от таинственной болезни. Сокровище успели спрятать. В Армект вернулся только их командир, вместе с одним из своих товарищей, оба крайне ослабевшие. Выжили они лишь потому, что у них были Предметы, называемые Листьями Счастья, и не думай, ваше благородие, что они не пытались спасти с их помощью других… Однако требуется довольно много времени, чтобы эти Предметы начали служить тем, кто постоянно носит их при себе. Так что, увы, в живых остались лишь их владельцы, поскольку Листья защищали их лучше всего. Эти люди принесли известие о спрятанных Предметах. Моя миссия состоит в том, чтобы найти их и доставить в Армект. Вот и все.

Амбеген молчал, ошеломленный только что услышанным.

— Ради Шерни, господин, — наконец сказал он, — кто-нибудь еще знает об этом, кроме тебя? Твои люди?

— Нет, никто.

— А те, которые вернулись с известием?

Оветен потянул за висящий на шее ремешок, показав плоский зеленый камешек, формой напоминавший лист.

— Это я и один из моих солдат. Но он остался в Армекте, он человек уже не молодой, и экспедиция лишила его сил.

Старый солдат чуть не схватился за голову. Он встал и начал ходить по комнатке.

— Слушай меня внимательно, — после долгого молчания заговорил он. — Мы в Громбеларде. Не хочу говорить плохо о собственной стране… но тем не менее это родина разбойников. Если какой-нибудь смельчак отправляется в Дурной край, обычно никто об этом не знает, а если даже и знает, то не обращает внимания на подобную экспедицию, состоящую из одного человека, который наверняка не вернется. Порой, однако, предпринимается экспедиция неплохо оснащенная и подготовленная, скажем, вроде твоей. У хорошо организованной группы отважных и решительных людей есть определенные шансы на успех. Весть о них разносится быстро, а потом к границам Дурного края стягиваются банды негодяев, грабителей, авантюристов. Экспедицию рьяно выслеживают, а когда она возвращается (если возвращается), бандиты ее перехватывают, пытаясь завладеть добычей.

Комендант остановился перед Оветеном, сурово глядя на него.

— Теперь же я узнаю, что сокровище (даже слышать не хочу, сколько там этих Предметов) лежит себе в горах, в каком-то месте, куда может добраться любой пастух и взять себе столько, сколько сможет унести. Если известие об этом достигнет чужих ушей, твоя жизнь, господин, не будет стоить и кварты пива. Понимаешь? В пяти милях за стенами Бадора тебя и твоих людей будут поджидать волчьи стаи, которые схватят вас всех и шкуру живьем сдерут, только бы узнать правду о местонахождении сокровища. Мало того: даже если тайное не станет явным, вас так или иначе будут выслеживать. Каким образом ты намереваешься забрать эти Предметы? Как ты собираешься перенести их через горы?

— Ваше благородие, я уверен, что мои люди…

Комендант неожиданно взорвался:

— Твои люди? Ты бредишь, парень! Это не люди, а трупы, еще живые, но уже почти что холодные!

Оветен смущенно замолк. Амбеген, однако, успокоился столь же внезапно, как и разозлился.

— Прости старика, сынок. Но ты не знаешь Тяжелых гор. Да, я понимаю, ты преодолел их в обществе лишь одного своего товарища. Понимаю и восхищаюсь, это уже немало. Однако едва ли возможно подобное повторить. Неужели за время того путешествия ты ничему не научился? Здесь не Армект! Я ведь твою родину знаю не хуже тебя. Всадники равнин, которых вы называете разбойниками, — просто веселые компании расшалившихся сорванцов, которые ни в какое сравнение не идут с убийцами Мавалы, мясниками Хагена или отборной, организованной по-военному гвардией Басергора-Крагдоба. Да одного последнего хватит, а на самом деле — наиболее опасного… Ты знаешь, господин, сколько народу ему служит? Трибунал, — он постучал пальцами по столу, — оценивает их численность почти в две тысячи! Две тысячи, господин, две тысячи шпионов, разбойников, грабителей, бродяг, да и просто бандитов с арбалетами! Во всем Громбелардском легионе едва наберется вдвое больше, без морской стражи и гвардии! Теперь понимаешь, о чем я? Если хочешь сравнения, то скажу, что до твоих Предметов столь же легко добраться, как если бы они лежали в глубине территории Алера. Теперь-то уж ты должен понять, ведь твой отец прослужил на границе почти всю жизнь, да и до сих пор, как мне кажется, там у вас немалые владения.

Оветен молчал, нахмурив брови.

— Л. С. И. Рбит, — добавил Амбеген. — Князь гор, правая рука Крагдоба. Это кот. У него десятки доносчиков и шпионов. Говорят, даже в легионах… даже среди членов трибунала… при самом дворе князя-представителя. Шепни кому-нибудь на улице: «Экспедиция» — и завтра он уже будет об этом знать.

— И что же ты мне посоветуешь, господин? — спросил Оветен. — В моем распоряжении двадцать отличных лучников, надежные люди, моя собственная отвага и… много золота. Это все. Посоветуй мне, что делать, и я с удовольствием тебя выслушаю.

— Не откажешься?

— Не могу и не хочу.

Комендант огорченно сел, подперев лоб рукой.

— Прежде всего потребуется проводник. И не какой попало. Нужен кто-то, кто знает Тяжелые горы вдоль и поперек, кто поведет вас по любой тропе… и сумеет оторваться от идущей по следу банды.

— Знаешь кого-нибудь такого, ваше благородие?

— Хм… может быть, и знаю.

— Где искать этого человека?

Амбеген на мгновение задумался, затем неожиданно усмехнулся.

— Однако судьба к тебе благосклонна, юный друг… Где искать? Ну что ж, еще вчера я сказал бы, что не знаю, но сегодня говорю: прямо здесь, в Громбе.

1

Л. С. И. Рбит никогда не давал волю чувствам — хладнокровный и циничный, как и почти любой кот, он прекрасно умел владеть собой. Однако прижатые к голове уши были для тех, кто его знал, признаком холодной, угрюмой ярости.

— Это не армектанцы. Это Хаген, — сказал он, глядя на бесформенную груду сложенных на туловище рук и ног, увенчанную расколотой головой; подобное трудно было даже назвать трупом. — Вернее, не он сам, а его люди. Ему дали знать, что Крагдоб берет экспедицию на себя?

— Да, — послышался короткий ответ.

— Но, — сказала Kaгa, маленькая зеленоглазая стройная брюнетка, — весть могла до него не добраться. Не могу поверить, чтобы Хаген объявил нам войну.

— Однако же объявил. — Рбит отвернулся от изрубленного разведчика. — В этих краях только его отряды. Они ведь должны были знать, кого приканчивают. Первое, что они от него услышали, — мое имя.

Девушка покачала головой.

— Хаген часто прибегает к услугам случайных наемников… Те, кто это сделал, наверняка толком даже не знали, кому служат. А уж о том, что Хаген признал верховенство Крагдоба, они вообще понятия не имеют. Впрочем, каждый, кого тут поймают, сразу начинает кричать, что он ваш солдат, ибо это может спасти ему шкуру. Мне самой попадались такие, что беспрерывно клялись, будто служат в моем собственном отряде и под моим командованием, поскольку тут Крагдоб значит столько же, сколько Делен или я.

Всеобщий ропот подтвердил ее слова.

Рбит на мгновение задумался. В отсутствие Делена (он был в Рахгаре, вместе с Басергором-Крагдобом) отрядом командовала Kaгa. Она хорошо знала окрестности Бадора и ходившие там слухи. Так что она вполне могла быть права. И наверняка была права.

— Похороните его, — коротко велел Рбит. — Kaгa, как найти Хагена?

Девушка развела руками.

— В Бадоре или в Громбе. Но скорее всего, в Бадоре. Там сидит его человек. Если нужно о чем-то известить Хагена, то через него. Здесь, в горах, можно искать его сто лет.

Рбит снова прижал уши.

— Значит, выбери нескольких хороших разведчиков. Пусть догонят тот отряд. Это наша вина, Kaгa, мы были чересчур уверены в себе. И как за столько дней мы не смогли понять, что перед нами отнюдь не армектанцы? Я хочу, чтобы меня постоянно информировали. Мне неважно, люди это Хагена или нет. Если они мне не подчиняются — значит, мы уничтожим их всех, Kaгa. Подчистую.

Девушка удовлетворенно кивнула. Она не любила Хагена — его люди слишком часто ставили ей палки в колеса.

Кот застыл неподвижно, наблюдая за отрядом. Kaгa хорошо знала Рбита — он мог стоять так очень долго, глядя куда-то вдаль немигающими желтыми глазами и ловя ушами всевозможные звуки, о которых чаще всего она могла лишь догадываться. Она любила котов, может быть, даже больше, чем людей. Kaгa выросла на улице в Бадоре и знала котов с рождения; собственно, именно разбойничья кошачья стая стала ей семьей…

По-громбелардски «кага» означало «кошка».

— Все-таки нравится мне ваш отряд, — неожиданно сказал Рбит. — Делен сделал из этих людей воинов, а ты навела порядок… Почему люди тебя боятся, Kaгa?

Она пожала плечами, слишком удивленная похвалой, чтобы что-нибудь ответить. Кот очень редко высказывался о ком-либо с уважением.

— Сегодня мы уже не пойдем дальше, не имеет смысла. Скажи об этом людям и организуй все, что нужно.

Она незамедлительно исполнила приказ.

Известие было воспринято с радостью. Форсированные марши через горы были делом обычным, но сейчас они шли почти без отдыха уже несколько дней. Кто бы ни возглавлял отряд, вслед за которым они спешили, он знал горные тропы наверняка лучше, чем имена собственных родителей, и безошибочно выбирал кратчайший путь, не смущаясь, если путь этот пролегал как раз посреди ледяного потока. Именно так, по воде, им пришлось идти несколько миль, все время под гору, вдоль страшно узкого, хотя и довольно мелкого ручья, то и дело останавливаясь, чтобы растереть почти отмороженные ноги, твердые словно деревяшки.

Быстро развернули лагерь, расставили часовых. Почти никто ничего не говорил, только иногда с сожалением вспоминали об убитом разведчике и с презрением — о людях Вер-Хагена, которые хотели их напугать, оставив труп прямо посреди тропы.

Kaгa вернулась к Рбиту, лежавшему на боку под каменным уступом.

— Разведчиков я все-таки послала, — сообщила она, садясь. — Чем быстрее мы найдем тех людей Хагена, тем лучше.

— Вэрк.

Это было кошачье слово, означавшее утвердительный ответ и вместе с тем одобрение и в разговорах с людьми использовавшееся крайне редко.

Наступила тишина. Kaгa встала и принесла бурдюк с вином и копченое мясо. Они поели. Девушка напилась из бурдюка, затем без лишних церемоний вылила немного вина на ладонь и дала коту.

— А ты изменилась, — проворчал кот, недовольно фыркнув; вино оказалось довольно-таки никудышное.

— Недобродившее, — поморщившись, согласилась Kaгa. — Изменилась? А, да… — Она кивнула, снова поморщившись. — У меня будет ребенок. Уже заметно?

— Мне — заметно, скоро заметят и другие… От кого?

— Откуда я знаю? — удивленно посмотрела на него Kaгa. — Скорее всего, от Делена.

Кот повернул голову, и в вечерних сумерках она увидела его круглые зрачки.

— Я уже слишком старая, — усмехнулась она, с легкостью отгадав его мысли. — Мне пятнадцать лет, Рбит, а половину из них забрали горы.

— Не хочешь пожить немного в Громбе?

— Зачем? Не в первый раз уже такое…

— Не в первый, потому что во второй, — прервал он ее. — За полтора года, и даже меньше.

— Ты знал? Ну да. Попрыгаю по горам, и наверняка будет выкидыш, как и в прошлый раз. — Она махнула рукой в сторону вершин. — А если нет — то подумаем позже.

Неожиданно она нахмурилась.

— Да и зачем мне бросать горы? — с нескрываемым раздражением спросила она. — Просто так, без причины? Ведь ноги меня держат по-прежнему!

Рбита развеселила ее злость. Однако он прекрасно понимал, что без гор она просто не выдержит, после того как они уже отняли у нее половину жизни.

— Я всегда хотела быть мужчиной, — угрюмо сказала Kaгa. — Жаль, что я женщина. А больше всего я хотела бы быть котом-гадбом. — Она с серьезным видом посмотрела на него. — Я хотела бы быть такой, как ты, знаешь?

— Ты такая и есть, сестра, — столь же серьезно ответил Рбит. — Только ты этого еще не замечаешь. Оно где-то внутри тебя, и увидеть его нелегко.

Она протянула руку и почесала упругий бархатный загривок.

— Надо бы поспать.

— Надо. Завтра снова предстоит тяжелый путь. И кто знает — если найдем этих, Хагена, может быть, придется драться.

— Вэрк.

2

Оветен посмотрел на отряд, двигавшийся впереди него по крутой горной тропе, и едва не рухнул в пропасть, вместе с покатившейся из-под ног лавиной камней. С трудом ему удалось удержать равновесие.

На него начали оглядываться. Он поднял руку, давая знак, что все в порядке, после чего двинулся дальше, внимательно глядя под ноги. Вот он, край, в котором каждый шаг может оказаться последним! Убийственный марш погубил уже двоих его людей… а он сам позавчера подвернул ногу. И ему еще повезло, очень повезло, поскольку все могло закончиться куда хуже.

Холодный ветер усилился. Оветен посмотрел на небо. На лицо ему упали первые крупные капли; дело шло к вечернему ливню.

Со стороны головы отряда послышался хрипловатый женский голос:

— Идем дальше! Здесь недалеко есть расселина, которая защитит нас от ветра! Еще четверть мили!

Солдаты зашагали проворнее. Девушка пропустила их, ожидая Оветена.

— Как нога? — спросила она.

— Болит, — честно признался Оветен. — Но я поспеваю.

— Едва-едва.

Он кивнул, бросив взгляд на ее стройную фигуру. Похоже, она просто не знала, что такое холод, — кроме тяжелых сапог, на ней была лишь расстегнутая на шее кожаная куртка (настолько покрывшаяся грязью и жиром, что не пропускала дождевую воду) и короткая юбка с разрезом сбоку до самого бедра, чтобы не стеснять движений. Скрещенные на груди ремни поддерживали висевшие за спиной большой мешок и колчан с луком и стрелами.

— Ну так оставь меня в покое, госпожа.

Она рассмеялась, показав зубы.

Ее называли Охотницей. Оветена несколько удивляло подобное прозвище, однако старый комендант еще в Бадоре объяснил ему, что женщина, которая выслеживает и убивает стервятников, вполне его заслуживает.

В окрестностях Бадора и Громба ее прекрасно знали. С гор давно уже доходили слухи о необычной истребительнице крылатых разумных. Несколько раз она показала дорогу заблудившимся путникам, появлялась у вечерних костров военных патрулей… Вместе с купеческими караванами она порой спускалась с гор до самого Рикса. Нередко бывала она и в городах; посты у ворот постоянно обращали на нее внимание, поскольку одинокая вооруженная женщина в самом сердце Громбеларда отнюдь не была чем-то обычным. Офицеры легиона быстро научились ценить известия, которые она время от времени приносила.

Судьбе было угодно, чтобы утром того же дня, когда Оветен прибыл в Громб, Амбегену доложили о появлении лучницы в городе. Ее узнали солдаты, стоявшие на посту у ворот. Оветен подумал, что тогда еще не понимал, сколь, в сущности, благосклонна оказалась к нему фортуна.

— Не смотри на меня, господин, как на грозовую тучу, — сказала она, показывая жестом, что нужно догонять отряд. — Идем.

Они двинулись вслед за солдатами, но не прошли и десятка шагов, как с неба на горы обрушился ливень. Под потоками дождя солдаты пробирались по узкой тропинке, по которой, скорее всего, никто не ходил, разве что горные козы. Оветен не мог понять, откуда берутся подобные тропинки в местах, где, возможно, никогда не ступала нога человека. Среди горных вершин не было никаких селений, поскольку не было мест, где можно было бы пасти овец. Козы… Но даже им нужно было что-то есть. Не питались же они этими скалами, на которых даже мох толком не рос? Лишь в некоторых местах виднелись островки скудной растительности.

— Когда-то здесь жило большое, многочисленное племя, — сказала девушка, словно читая его мысли. — Очень могущественное. После него остались руины удивительных зданий, прямо среди гор. Похоже, некоторые из этих тропинок — следы древних дорог шергардов.

Он удивленно посмотрел на нее. Уже не первый раз она демонстрировала знания, источник которых он напрасно пытался выяснить.

— Откуда ты об этом знаешь, госпожа? — прямо спросил он. — И об этом, и о многом другом?

Она пожала плечами.

— Мой опекун… собственно, почти приемный отец — человек, который видел рождение разума стервятников.

Оветен изумленно уставился на нее.

— Когда-то он был мудрецом-посланником, — пояснила девушка. — Теперь он живет здесь, в Тяжелых горах, и занимается исключительно историей Шерера. Его называют Стариком.

— Мудрец-посланник, — повторил Оветен.

Девушка снова пожала плечами и добавила:

— В Армекте о них знают лишь то, что они существуют. — Сегодня она была удивительно разговорчива, что случалось редко. — Лах'агар, посланник Шерни. Человек, который понимает сущность Пятен и Полос Шерни. Он никакой не чародей и не маг — такой же, как все, из плоти и крови. Общение с Шернью продлевает срок жизни, и только. Кроме того, посланник большую часть жизни проводит в пределах края, где время течет иначе — в девять раз медленнее. Это значит, что, когда в Шерере пройдет девяносто лет, посланник в Дурном краю проживет лишь десять. Больше я тебе ничего не скажу, господин, поскольку ничего больше не знаю. А если даже и знаю, то не понимаю, — откровенно призналась она.

Оветен покачал головой и поднял брови.

— Армектанка в Тяжелых горах… Как такое могло случиться? — спросил он, чувствуя, что у девушки хорошее настроение, и пытаясь ее разговорить.

Она уклонилась от ответа.

— Это очень долгая история.

Дальше они шли молча. Расстояние, отделявшее их от остальных, перестало увеличиваться, однако вывихнутая нога Оветена не позволяла надеяться и на то, что оно уменьшится.

— Далеко еще? — спросил он.

Девушка пристально взглянула на него. У нее были необычные глаза — они совершенно не подходили к ее лицу и казались в некотором смысле… старыми.

— До границы края недалеко. Но может быть, пора бы уже рассказать мне побольше?

— Разве золото, которое ты получаешь, госпожа, не притупляет твоего любопытства?

Он платил ей по-царски. Ибо царской была цена, которую она назначила — и не позволила торговаться.

«Это честная сделка. — заявила она еще в Бадоре. — Я не вожу экспедиций по горам. А если уж мне приходится этим заниматься, то меня следует убедить, что дело того стоит».

Так и решили.

— Золото, которое я получаю… Хорошо, господин. Но ты не подумал, что, может быть, я хочу его заработать… честно?

Он испытующе посмотрел на нее.

— Почему ты хочешь добраться до границы края именно в этом, а не в другом месте? Какое это имеет значение? — спрашивала девушка. — Я ведь не только должна довести вас до цели. Нам еще нужно вернуться. Не лучше ли было бы, если бы я знала все?

Оветен покачал головой.

— Нет так нет, — сухо сказала она. — Со вчерашнего дня нас преследуют.

Известие оказалось столь неожиданным, что он сперва не поверил.

— Здесь горы, — напомнила она. — Иногда, господин, можно видеть человека как на ладони, но на самом деле вас разделяет полдня пути… Повторяю: за нами движется какой-то отряд. И скорее всего, оторваться от него нам не удастся.

— Почему? — коротко спросил он.

Она махнула рукой.

— Дорога через перевал Туманов только одна. По крайней мере, другой я не знаю. Потом Морское Дно — и уже Дурной край. Если мы пойдем так, как ты того желаешь, они будут двигаться за нами как привязанные. До того самого места, где ты хочешь войти в край. Ведь ты хочешь, чтобы мы шли через Морское Дно?

Он прикусил губу.

— И что ты советуешь?

Она показала рукой вперед.

— Там — перевал Туманов… На перевале легко спрятаться — и пропустить их. А потом вернуться. Проделать лишний путь, но войти в край дальше к югу от Морского Дна.

— Мы должны идти через Морское Дно. Впрочем, ты уверена, что твой план удастся?

— Я уверена, — раздраженно ответила она, — только в одном: ты слишком мало мне платишь, ваше благородие. Мое любопытство все еще живо — золото его вовсе не задушило.

Полулежа под скалой, опершись на локоть, девушка наблюдала за возней солдат. Уже смеркалось, но все еще отчетливо были видны их суконные сине-желтые мундиры, скроенные по образцу формы легионеров. Однако на них были не кольчуги, как у армектанской легкой пехоты, а чешуйчатые доспехи; ножны же мечей были окованы бронзой, а не железом. Бронзовыми были и пряжки ремней.

Прекрасный отряд. И состоящий из хороших людей.

Уже в Громбе она оценила их. Это были далеко не мальчишки. Кроме того, она наверняка не приняла бы предложения, если бы они не оказались армектанцами.

Армектанцами… Как же приятно было с ними разговаривать!

Она села, подтянув ноги и обхватив их руками и опустив подбородок на колени.

Все еще шел дождь, но ветер действительно не достигал расселины. Солдаты ужинали перед сном. Оветен назначил часовых и поковылял к лучнице. Он молча сел рядом, о чем-то напряженно размышляя, тупо уставившись на видневшееся в полумраке крепкое, широкое бедро девушки.

— Гм? — спросила она после долгого молчания, подбирая юбку; он увидел округлые очертания бедра и смущенно отодвинулся. Она прыснула.

— Ради Шерни, господин, если уж тебе обязательно надо на что-нибудь столь тупо пялиться, то лучше на какую-нибудь скалу, их вокруг полно, — язвительно заметила она. — Что так беспокоит командира экспедиции?

— Ее цель, — коротко ответил он. — Как ты думаешь, кто нас преследует?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Собственно, я даже не знаю, как давно они за нами идут. Я заметила их вчера. Ничего не говорила, потому что не была до конца уверена.

— Они могут знать о цели нашего путешествия?

— Не знаю. Может быть.

— Их там много?

— Не знаю.

— Ради Шерни, ты что-нибудь вообще знаешь, госпожа?

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Конечно. Я знаю, как довести твой отряд, господин, до Дурного края. Ты мне за это платишь. И, надо полагать, только за это?

Он отвернулся, закусив губу.

— Чего они могут от нас хотеть?

Она снова пожала плечами — ее любимый жест.

— Если они знают или догадываются о цели нашего путешествия…

Затем она в общих чертах повторила все то, что говорил Оветену старый комендант.

— Перехватить возвращающуюся экспедицию вовсе не так сложно, — закончила она. — Брошенные Предметы следует искать на Черном побережье. Лишь безумец стал бы возвращаться из глубины края иным путем, нежели тот, который он уже проделал, обрекая себя на сотни новых неожиданностей и ловушек. Следовательно, экспедиция покидает край вблизи того же места, где вошла. Достаточно устроить засаду — и ждать. Правда, довольно долго, иногда несколько недель. Но, видимо, оно того стоит.

— Мы не идем в Дурной край, — неожиданно заявил Оветен, даже не раздумывая; если бы он вновь начал размышлять, говорить ей об этом или нет, наверняка бы опять не решился.

Она покачала головой.

— Прекрасно. А куда?

— К самой Водяной стене.

И он все ей рассказал.

3

Перевал Туманов был местом необычным. О нем ходили самые невероятные слухи, и не всегда удавалось понять, сколько в них лжи, а сколько истины. Бело-желтые туманы, окутывавшие перевал с начала времен и уплывавшие дальше, до самого Морского Дна, на самом деле были вовсе не туманами и не паром, вырывавшимся из горячих источников или гейзеров. Больше всего они, пожалуй, напоминали дым, поскольку в воздухе постоянно ощущался явный запах гари, но если они и были дымом, то весьма своеобразным, ибо он не раздражал ни глаза, ни горло.

Content

Крес Феликс Громбелардская легенда (фрагмент)