Потерянный герцог Уиндхэм (The Lost Duke of Wyndham)

Глава первая

Моей маме,

которая делает все вещи возможными.

А также Пауле,

несмотря на то, что она когда–то представила нас

как ее сына и невестку.

Sheesh.

Грейс Эверсли была компаньонкой вдовствующей герцогини Виндхэм в течение пяти лет, и за это время она поняла о своей хозяйке несколько вещей, самой главной из которых было: под строгой, требовательной и надменной внешностью ее милости не билось золотое сердце.

Однако это не говорит о том, что оскорбленный орган был совершенно черным. Ее милость вдовствующую герцогиню Виндхэм никак нельзя было назвать злой в полной мере. Она не была жестокой, злобной, или даже окончательно подлой. Но Августа Элизабет Кандида Дебенхем Кэвендиш родилась дочерью герцога, вышла замуж за герцога, а затем родила другого герцога. Ее сестра была членом незначительной королевской семьи в некоей центрально–европейской стране, название которой Грейс никогда не могла правильно произнести, а ее брату принадлежала большая часть Восточной Англии. По мнению вдовы, мир был расслоен с совершенно ясной, жестко заданной иерархией.

Виндхэмы, и особенно Виндхэмы, которые были Дебенхэмами, прочно занимали верхнюю позицию.

Потому вдова ожидала ото всех соответствующего поведения и уважения. Она редко была добра, она не терпела глупость, и она никогда не делала незаслуженных комплиментов. (Некоторые утверждали, что она никогда не делала комплиментов вообще, но Грейс, совершенно точно, дважды явилась свидетельницей краткого, но честного — «хорошо сделано» – никто не верил ей, когда она упоминала об этом позже).

Но вдова спасла Грейс из безнадежной ситуации, и за это навсегда стала обладательницей благодарности Грейс, ее уважения и, более всего, ее лояльности. Однако сейчас нельзя не признать, что вдова была слегка навеселе. Они возвращались домой из Линкольнширского Собрания в изящном с хорошими рессорами экипаже, легко скользящем по темным полуночным дорогам, Грейс все равно не могла ничем помочь, и была счастливо освобождена от этого тем, что ее хозяйка быстро заснула.

Ночь была действительно прекрасна, и Грейс знала, что не должна быть такой жестокой. По прибытии в Собрание вдова немедленно заняла свое почетное место среди близких друзей, и Грейс уже не была обязана проявлять к ней внимание. Вместо этого она танцевала и смеялась со своими старыми друзьями, она выпила три бокала пунша, она дразнила Томаса — всегда интересное занятие; он был нынешним герцогом и, конечно, нуждался в том, чтобы его время от времени опускали на землю. Но больше всего она улыбалась. Она улыбалась так энергично и так часто, что у нее заболели щеки.

Чистая и неожиданная радость вечера оставила ее тело, наполненное энергией, и теперь она была совершенно счастлива ехать домой, усмехаясь в темноту под легкое похрапывание вдовы.

Грейс закрыла глаза, хотя сама и не думала спать. Было что–то усыпляющее в движении кареты. Она сидела сзади – как обычно — и ритмичный перестук лошадиных копыт приводил ее в сонное состояние. Это было странно. Ее глаза устали, хотя остальные части тела нет. Но возможно дремота не является столь уж неуместной, хотя как только они возвратятся к Белгрейв, она будет обязана помочь вдове с…

Бах!

Грейс выпрямилась, посмотрев на свою хозяйку, которая, чудесным образом, не проснулась. Что это был за звук? Наверное, кто–то…

Бах!

На сей раз, карета покачнулась, остановившись столь стремительно, что вдова, которая сидела впереди, упала со своего места.

Грейс немедленно встала на колени рядом с хозяйкой, инстинктивно обхватив ее руками.

— Что за черт? – гневно воскликнула герцогиня, но затихла, поймав выражение лица Грейс.

— Выстрелы, — прошептала Грейс.

Губы вдовы сморщились, затем она сорвала с себя изумрудное ожерелье и бросила его Грейс. – Спрячьте это, — приказала она.

— Я? — пропищала Грейс, но тут же запихала драгоценности под подушку. И все, о чем она смогла подумать, было то, что было бы неплохо вложить немного смысла в уважаемую Августу Виндхэм, поскольку если она будет убита, то произойдет это из–за скупости вдовы, не желающей расстаться со своими драгоценностями…

Дверь резко открыли.

— Вставайте и выходите!

Грейс замерла, все еще сидя на полу рядом с хозяйкой. Медленно она повернула свою голову к дверному проему, но все, что она смогла увидеть, было круглое серебристое дуло пистолета угрожающе нацеленное ей в лоб.

— Леди, — снова произнес голос, на сей раз он был немного другим, почти вежливым. Говорящий вышел из тени вперед и изящным круговым движением протянул свою руку, чтобы сопроводить их. – Буду рад Вашему обществу, если позволите, — пророкотал он.

Грейс бросила взгляд назад – тщетно, как она и ожидала, было ясно, что нет никакого средства спастись. Она повернулась к вдове, ожидая увидеть ее в ярости, но та была совершенно белой. Именно тогда Грейс поняла, что дрожит.

Вдова дрожала.

Они дрожали обе.

Разбойник наклонился, прислонившись плечом к дверному проему. Он улыбнулся медленно и лениво, с очарованием жулика. Как могла видеть Грейс, половина его лица была скрыта маской, она не знала его, но три вещи о нем были совершенно ясны:

Он был молод.

Он был силен.

И он был смертельно опасен.

— Мэм, — сказала Грейс, толкнув вдову локтем. — Я думаю, что мы должны сделать так, как он говорит.

— Мне нравятся разумные женщины, — сказал он и снова улыбнулся. На этот раз всего лишь слегка приподнялся уголок его рта. Но его пистолет оставался поднятым, и его очарование ничуть не помогло успокоить страх Грейс.

Затем он протянул ей руку. Он протянул свою руку. Так, словно они прибыли на прием. Так, словно он был джентльменом и собирался спросить о погоде.

— Могу я быть полезен? – пророкотал он.

Грейс в отчаянии покачала головой. Она не могла дотронуться до него. Она точно не знала почему, но сердцем чувствовала, что это будет чрезвычайное бедствие, если вложить свою руку в его.

— Что ж, — сказал он с небольшим вздохом. — Леди сегодня настолько самостоятельны. Это разбивает мне сердце, в самом деле. — Он наклонился, словно делясь секретом. — Никому не нравится чувствовать себя лишним.

Грейс уставилась на него.

— Все немеют от моей милости и очарования, — сказал он, отстраняясь, чтобы позволить им выйти. – И так каждый раз. Право же, мне нельзя находиться рядом с леди. Я Вас так раздражаю.

Он был безумен. Это было единственным объяснением. Грейс не заботило, были ли милы его манеры, он должно быть безумен. И у него имелось оружие.

— Хотя, — размышлял он, не выпуская пистолета из рук, и его голос, казалось, сотрясал воздух, — некоторые, конечно, скажут, что немая женщина является наименее раздражающей из всех.

Томас согласился бы, подумала Грейс. Герцог Виндхэм, который несколько лет назад настоял, чтобы она называла его по имени (вместо нелепого хора из Ваша милость, мисс Милость, Ваша милость) [мисс Грейс = мисс Милость], не терпел никакой болтовни.

— Мэм, — немедленно прошептала она, потянув вдову за руку.

Вдова ни слова не сказала и не кивнула, но она взяла руку Грейс и позволила помочь ей выйти из кареты.

— Ах, теперь намного лучше, — сказал разбойник, ухмыльнувшись. — Какая удача для меня наткнуться на двух столь божественных леди. Я думал, что меня встретит противный старый джентльмен.

Грейс отступила в сторону, не отрывая взгляда от его лица. Он не был похож на преступника, или точнее, на ее представление о преступнике. Его произношение говорило об образовании и хорошем воспитании, и он, наверняка, недавно мылся, иначе она не могла бы не почувствовать запаха.

— Или, возможно, одна из тех ужасных юных жаб, утянутых в жилет на два размера меньше, — размышлял он, глубокомысленно потирая свободной рукой подбородок. — Вы знаете таких, не так ли? – спросил он у Грейс. — Красное лицо, пьет слишком много, думает слишком мало.

К своему большому удивлению Грейс кивнула.

— Так я и думал, что Вы знаете, — ответил он. – У них довольно толстый зад, как не печально.

Грейс только стояла и мигала, наблюдая за его ртом. Это была единственная часть его лица, за которой она могла наблюдать, верхнюю часть скрывала маска. Но его губы были настолько полны движения, так отлично сформированы и выразительны, что она почти чувствовала, что могла его видеть. Это было странно. И завораживающе. И более чем тревожно.

— Ах, ну, что ж, — сказал он, с тем же самым обманчиво–скучающим вздохом, который Грейс видела у Томаса, когда тот желал сменить тему разговора. — Я уверен, что Вы, леди, понимаете, что это не светский раут. — Его глаза метнулись к Грейс, и на лице появилась дьявольская улыбка. — Не совсем.

Губы Грейс приоткрылись.

Его взгляд — насколько она могла видеть его глаза через маску — стал тяжелым и обольстительным.

— Я, действительно, люблю смешивать бизнес и удовольствие, — пророкотал он. — Это не так часто случается, не с теми же тучными молодыми господами, путешествующими по дорогам.

Она знала, что должна задохнуться от возмущения, но голос разбойника был таким успокаивающим, как прекрасный бренди, который ей иногда предлагали в Белгрейве. Были в нем совсем небольшие переливы, свидетельствующие о детстве, проведенном далеко от Линкольншира, и Грейс чувствовал на себе его влияние, словно она могла упасть вперед, легко и мягко, и земля была где–то в другом месте. Далеко, далеко отсюда.

Быстрая, как молния, его рука подхватила ее локоть, поддержав ее.

— Вы же не собираетесь падать в обморок, не так ли? – спросил он, его руки сжимали ее ровно настолько, сколько требовалось, чтобы удержать ее на ногах.

Не позволяя ей идти.

Грейс покачала головой.

— Нет, — сказала она тихо.

— Сердечное Вам за это спасибо, — ответил он. — Было бы прекрасно поймать Вас, но тогда я должен буду опустить свой пистолет, у нас ведь до этого не дойдет, не так ли? – И он повернулся к вдове, довольно посмеиваясь. — Вы тоже не вздумайте делать этого. Я был бы более чем счастлив поймать и Вас тоже, но не думаю, что любая из Вас желала бы оставить моих партнеров отвечающими за огнестрельное оружие.

И только тогда Грейс поняла, что было еще трое других мужчин. Конечно, кто–то должен был быть с ним – он не мог организовать это один. Но остальные были совершенно бесшумны, предпочитая оставаться в тени.

А она не в состоянии была отвести взгляд от их лидера.

— Наш кучер ранен? — спросила Грейс, огорченная тем, что она только теперь подумала о его судьбе. Ни его, ни лакея, который служил эскортом, не было в поле зрения.

— Ничего такого, кроме места для любви и нежности, — заверил ее разбойник. — Он женат?

О чем он говорит?

— Я, я не думаю, — ответила Грейс.

— Тогда пошлите его в трактир. Там есть довольно приятная девица, которая… О, о чем это я думаю? Я же среди леди. – Хмыкнул он. – Тогда теплый бульон и, возможно, холодный компресс. После этого свободный день на любовь и нежность. Другой приятель, между прочим — он кивнул в сторону соседней группы деревьев — там. Совершенно цел, уверяю Вас, хотя он, вероятно, находит некоторые свои места более напряженными, чем он предпочитает.

Грейс вспыхнула и повернулась к вдове, пораженная тем, что она не давала разбойнику повода для такого непристойного разговора. Но вдова все еще была столь же бледна как белый лист, она уставилась на вора, как будто увидела призрака.

— Мэм? — сказала Грейс, немедленно беря ее руку. Она была холодной и липкой. И поникшей. Совершенно поникшей. — Мэм?

— Как Вас зовут? – прошептала вдова.

— Мое имя? — повторила Грейс в ужасе. С ней случился удар? Потеряла память?

— Ваше имя, — сказала вдова с большей силой, и было ясно, что на сей раз она обращалась к разбойнику.

Но он только засмеялся.

— Я рад вниманию столь прекрасной леди, но конечно Вы не думаете, что я назову свое имя, совершая поступок, за который могут повесить.

— Мне надо знать Ваше имя, — сказала вдова.

— А я, к сожалению, нуждаюсь в Ваших драгоценностях, — ответил он. С почтительным наклоном головы он указал на руку вдовы. — Это кольцо, если Вы не возражаете.

— Пожалуйста, — прошептала вдова, и Грейс пристально вгляделась в ее лицо. Вдова редко говорила спасибо и никогда не говорила пожалуйста.

— Она должна сесть, — сказал Грейс разбойнику, поскольку, конечно же, вдова была больна. У нее было прекрасное здоровье, но ей уже было далеко за семьдесят, и у нее был шок.

— Мне нет необходимости садиться, — резко сказала вдова, избавляясь от Грейс. Она вернулась к разбойнику, сняла свое кольцо и протянула ему. Он выдернул у нее кольцо, повертел его своими пальцами прежде, чем положить в карман.

Грейс тихо стояла, наблюдая за обменом, ожидая, что он попросит еще. Но к ее удивлению, вдова заговорила первой.

— У меня есть еще сумочка в карете, — медленно сказала она со странным, совершенно нетипичным уважением. – Пожалуйста, позвольте мне достать ее.

— Как бы я не хотел потворствовать Вам, — вежливо сказал он, — я должен отказаться. Кто знает, может, у Вас имеются два пистолета, спрятанные под сиденьем.

Грейс сглотнула, думая о драгоценностях.

— И, — добавил он, его поведение становилось почти кокетливым, — я могу сказать, что Вы — наиболее невыносимый тип женщины. — Он вздохнул с драматическим талантом. — Умная. О, признайте это. — Он одарил вдову гибельной улыбкой. — Вы — опытный наездник, первоклассная попытка, Вы можете придумывать истории достойные Шекспира.

От его слов вдова побледнела еще больше, если это еще возможно.

— Ах, чтобы прожить следующие двадцать лет, — сказал он со вздохом, — я не могу позволить Вам убежать.

— Пожалуйста, — попросила вдова. — Существует нечто, что я должна отдать Вам.

— Вот это — долгожданная смена аллюра, — заметил он. — Люди так редко желают расстаться со своими вещами, так этого не любят.

Грейс подошла к вдове.

— Пожалуйста, позвольте мне помочь Вам, — настаивала она.

Вдове была нехорошо. Ей не могло быть хорошо. Она никогда не была скромна, и не просила, и…

— Возьмите ее! — внезапно выкрикнула вдова, хватая руку Грейс и толкая ее к разбойнику. — Вы можете держать ее в заложниках с пистолетом у головы, если желаете. Обещаю Вам, я вернусь без оружия.

Грейс покачнулась и оступилась, шок сделал ее почти нечувствительной. Она упала напротив разбойника, и одна из его рук немедленно обвилась вокруг нее. Объятие было странным, почти покровительственным, и она знала, что он был столь же ошеломлен, как она.

Они оба наблюдали, как вдова, не ожидая его разрешения, быстро поднялась в карету.

Грейс боялась дышать. Ее спина была прижата к нему, а его большая рука лежала на ее животе, кончики его пальцев мягко обвивались вокруг ее правого бедра. Он был теплым, и она почувствовала жар, и, святые небеса, она никогда, никогда, не стояла так близко к мужчине.

Она могла чувствовать его запах, чувствовать его дыхание, теплое и мягкое возле ее шеи. А затем он сделал самую удивительную вещь. Его губы приблизились к ее уху, и он прошептал:

— Она не должна была делать этого.

Он казался … нежным. Почти сочувствующим. И строгим, как если бы он не одобрял обращение вдовы с ней.

— Я не привык так держать женщину, — рокотал он в ее ухо. — Я вообще предпочитаю другой вид близости, а как Вы?

Она ничего не сказала, она боялась говорить, боялась, что если она попытается заговорить, то обнаружит, что у нее пропал голос.

— Я не нанесу Вам вреда, — рокотал он, его губы касались ее уха.

Ее глаза упали на пистолет, все еще находящийся в его правой руке. Он выглядел грозным и опасным и находился возле ее бедра.

— Все мы прячемся в своем панцире, — прошептал он, затем слегка шевельнулся, и внезапно его свободная рука легла на ее подбородок. Один палец слегка поглаживал ее губы, а затем он наклонился и поцеловал ее.

Грейс в шоке смотрела, как он отступил, мягко ей улыбаясь.

— Это было слишком коротко, — сказал он. — Жаль. — Он отстранился, взял ее руку, и коснулся поцелуем ее тыльной стороны. – Возможно, в другой раз, — пророкотал он.

Но он не отпустил ее руку. Даже когда вдова появилась из кареты, он все еще держал ее пальцы в своих, его большой палец слегка поглаживал ее кожу.

Он пленил ее. Она едва могла думать, она едва могла дышать, но она знала, что это случилось. За те несколько минут, что сошлись их пути, он ничего не сделал, только поцеловал ее, а она изменилась навсегда.

Перед ними появилась вдова, и если она и обеспокоилась, что разбойник ласкал ее компаньонку, она ничего об этом не сказала. Вместо этого она показала маленький предмет.

— Пожалуйста, — попросила она его. — Возьмите это.

Он выпустил руку Грейс, его пальцы неохотно покинули ее кожу. Как только он дотянулся до предмета, Грейс поняла, что вдова держала живописную миниатюру. Это был портрет ее второго давно умершего сына.

Грейс знал эту миниатюру. Вдова всегда носила ее с собой.

— Вы знаете этого человека? — прошептала вдова.

Разбойник посмотрел на портрет и покачал головой.

— Посмотрите поближе.

Но он только снова покачал головой, пытаясь возвратить портрет вдове.

— Может он чего–то стоит, — сказал один из его компаньонов.

Он вновь покачал головой и пристально вгляделся в лицо вдовы.

— Он никогда не будет для меня столь же ценен, как для Вас.

— Нет! — воскликнула вдова, вновь протягивая ему миниатюру. — Смотрите! Я прошу Вас, смотрите! Его глаза. Его подбородок. Его рот. Они Ваши.

Грейс с силой втянула воздух.

— Я сожалею, — мягко сказал разбойник. — Вы ошибаетесь.

Но ее нельзя было отговорить.

— Его голос — Ваш голос, — настаивала она. – Ваша интонация, Ваш юмор. Я знаю это. Я знаю это так же, как я знаю, как дышать. Он был моим сыном. Мой сын.

— Мэм, — вмешалась Грейс, по–матерински обвивая руку вокруг нее. Обычно вдова не позволила бы такую близость, но не было ничего нормального во вдове этим вечером. — Мэм, здесь темно. Он носит маску. Это не может быть он.

— Конечно это не он, — крикнула она, с яростью отталкивая Грейс. Она бросилась вперед, и Грейс почти упала, с ужасом заметив, что все мужчины подняли свое оружие.

— Не причиняйте ей боль! — выкрикнула она, но ее просьба была не нужна. Вдова уже схватила свободную руку разбойника и сжимала ее, как будто он был ее единственным средством спасения.

— Это — мой сын, — сказала она, ее дрожащие пальцы показывали миниатюру. — Его звали Джон Кэвендиш, и он умер двадцать девять лет назад. У него были каштановые волосы, и синие глаза, и родинка на плече. — Она судорожно сглотнула, ее голос снизился до шепота. — Он обожал музыку, и он не мог есть землянику. И он мог… он мог…

Голос вдовы сломался, но все молчали. Воздух был густым, тишина напряженной, все глаза были устремлены на старуху, пока она, наконец, не продолжила, шепча едва слышно:

— Он мог любого заставить смеяться.

И затем, чего Грейс никак не могла вообразить, вдова обратилась к ней и добавила:

— Даже меня.

Время словно остановилось, чистое, тихое и тяжелое. Никто не произнес ни слова. Грейс не была даже уверена, дышал ли кто.

Она смотрела на разбойника, на его рот, на этот выразительный, дьявольский рот, и она знала, что что–то было не так. Его губы были приоткрыты, но не только это, было что–то еще. Впервые, его рот был без движения, и даже в серебристом свете луны она могла сказать, что он побелел как полотно.

— Если для Вас это что–нибудь значит, — продолжала вдова с тихой решимостью, — Вы можете найти меня в замке Белгрейв. Я буду ждать Вас.

И затем, сгорбленная и дрожащая, какой Грейс никогда ее не видела, она повернулась, продолжая сжимать миниатюру, и поднялась назад в карету.

Грейс стояла, не совсем уверенная в том, что сделать. Казалось странным, что она больше не ощущала опасности под тремя дулами пистолетов, все еще направленными на нее, и одним дулом — разбойника, ее разбойника, безвольно опущенном. Но они добыли всего лишь одно кольцо, конечно, это не достаточный трофей для опытной группы грабителей, и она не чувствовала, что может вернуться в карету без разрешения.

Она откашлялась.

— Сэр? — сказала она, не зная точно, как к нему обратиться.

— Меня зовут не Кэвендиш, — сказал он мягко, его голос был слышен только ей. – Но так меня звали когда–то.

Грейс задохнулась.

И затем одним резким и быстрым движением он вскочил на свою лошадь и рявкнул:

— Здесь мы закончили.

И Грейс осталась одна, уставившись на его спину, пока он не скрылся вдали.

Глава вторая

Несколько часов спустя Грейс сидела на стуле в коридоре около спальни вдовы. Она была так утомлена и ничего так не хотела, как заползти в свою собственную кровать, где, она была совершенно уверена, будет метаться и ворочаться, не в состоянии заснуть, несмотря на изнеможение. Но вдова была так расстроена и звонила столь часто, что Грейс, наконец, сдалась и принесла стул к ее спальне. За прошлый час она принесла вдове (которая не поднималась с постели) связку писем, спрятанных в глубине запертого ящика, стакан теплого молока, стакан бренди, другую миниатюру ее давно умершего сына Джона, шейный платок, который явно обладал своего рода сентиментальной ценностью, и другой стакан бренди, чтобы заменить тот, который вдова опрокинула, с тревогой отправляя Грейс за шейным платком.

Прошло примерно десять минут с последнего вызова. Десять минут бездействия, когда она сидела на стуле и ждала, размышляя, размышляя…

О разбойнике.

О его поцелуе.

О Томасе, нынешнем герцоге Виндхэме, которого она считала другом.

О давно умершем среднем сыне вдовы и человеке, который, очевидно, имел с ним сходство. И его имя.

Его имя. Грейс протяжно, беспокойно вздохнула. Его имя.

Боже милостивый!

Она не сказала этого вдове. Она стояла неподвижно посреди дороги, наблюдая, как разбойник мчался прочь в свете неполной луны. Только когда он скрылся, она, наконец, подумала, что ее ноги вполне способны передвигаться, и пора направить их домой. Нужно было развязать лакея и позаботиться о кучере, а что касается вдовы — она была так явно расстроена, что даже не жаловалась, когда Грейс размещала раненого кучера с нею в карете.

Затем она присоединилась к лакею на месте кучера и повезла всех домой. Она не имела большого опыта управления лошадьми, но вполне могла справиться.

Она должна была справиться. Не было никого, кто сделал бы это за нее. Это было то, на что она была способна.

Управлять. Что–то делать.

Она привезла их домой, нашла того, кто позаботится о кучере, затем занялась вдовой, и все время думала: «Кто это был?»

Разбойник. Он сказал, что его когда–то звали Кэвендиш. Мог ли он быть внуком вдовы? Ей сказали, что Джон Кэвендиш умер, не оставив потомства, но он был бы не первым молодым дворянином, который засоряет местность внебрачными детьми.

Если исключить то, что он сказал, что его зовут Кэвендиш. Или скорее звали Кэвендиш. Это означает…

Грейс в смятенье покачала головой. Она так устала, она едва соображала, и все же единственное, что она еще могла делать, это думать. Что это значит, если имя разбойника было Кэвендиш? Может незаконный сын взять имя отца?

Она понятия не имела. Она никогда прежде не встречала бастарда, по крайней мере, не такого благородного происхождения. Но она знала других, которые изменили свои имена. Сын викария, например, жил с родственниками, будучи маленьким, а когда в последний раз приезжал навестить их, он взял себе другую фамилию. Таким образом, наверняка, незаконный сын мог назвать себя любым именем, которым ему бы захотелось. И даже если это не было бы юридически обосновано, то разбойник не посчитался бы с такой мелочью, не так ли?

Грейс коснулась своего рта, пытаясь притвориться, что она не дрожит от волнения при воспоминаниях, промчавшихся в ее памяти. Он поцеловал ее. Это был ее первый поцелуй, а она не знала, кем он был.

Она помнила его аромат, она помнила теплоту его кожи и бархатную мягкость его губ, но она не знала его имени.

По крайней мере, не полностью.

— Грейс! Грейс!

Грейс поднялась. Она оставила дверь приоткрытой так, чтобы лучше слышать вдову, и быть достаточно уверенной, что ее снова вызывают. Вдова явно все еще расстроена — она редко использовала имя Грейс. Так тяжелее было обращаться к ней в требовательной манере, в отличие от мисс Эверсли.

Грейс помчалась назад в спальню, пытаясь не выглядеть утомленной и обиженной, в то время как произносила:

— Чем могу быть полезна?

Вдова сидела в кровати, точнее, не совсем сидела. Она, практически, лежала, только ее голова опиралась на подушки. Грейс подумала, что так ужасно неудобно, но в последний раз, когда она попыталась улучшить ее положение, та едва ее не покусала.

— Где Вы были?

Грейс не думала, что вопрос требовал ответа, но, тем не менее, сказала:

— Возле Вашей двери, мэм.

— Вы мне понадобились, чтобы кое–что мне принести, — сказала вдова, выглядевшая не столько властной, сколько взволнованной.

— Что Вы хотите, Ваша милость?

— Я хочу портрет Джона.

Грейс уставился на нее непонимающе.

— Да не стойте же там! — вдова практически кричала.

— Но, мэм, — возразила Грейс, отступив назад, — я принесла Вам всем три миниатюры, и…

— Нет, нет, нет, — выкрикивала вдова, ее голова качалась взад и вперед на подушках. — Я хочу портрет. Из галереи.

— Портрет, — эхом отозвалась Грейс, была половина третьего утра, и, возможно, она заболела от истощения, но ей показалось, что ее только что попросили снять портрет в натуральную величину со стены и пронести его два лестничных марша в спальню вдовы.

— Вы знаете его, — сказала вдова. — Джон стоит рядом с деревом, и его глаза искрятся.

Грейс мигала, пытаясь осознать это.

— Я думаю, такой только один.

— Да, — сказала вдова, ее голос почти сорвался от нетерпения. – У него блестящие глаза.

— Вы хотите, чтобы я принесла его сюда.

— У меня нет другой спальни, — огрызнулась вдова.

— Очень хорошо. — Грейс сглотнула. О господи, как она собирается это сделать? — Это займет немного времени.

— Только подставьте стул и сдерните проклятую картину вниз. Вам нет необходимости…

Грейс рванулась вперед, поскольку тело вдовы забилось в судорогах кашля.

— Мэм! Мэм! – говорила она, обвивая вокруг нее свою руку, чтобы усадить ее вертикально. — Пожалуйста, мэм. Вы должны попытаться быть более спокойной. Вы сделаете себе больно.

Вдова несколько последних раз кашлянула, сделала большой глоток теплого молока, затем выругалась и выпила вместо него свое бренди. И она полностью пришла в себя.

— Я сделаю больно Вам, — она с трудом дышала, поставив стакан назад на ночной столик, — если Вы не принесете мне этот портрет.

Грейс сглотнула и кивнула.

— Как пожелаете, мэм. — Она выбежала, опустившись по стене коридора, как только оказалась вне поля зрения вдовы.

Вечер так прекрасно начинался. А теперь посмотрите на нее. Ей целились пистолетом в сердце, ее поцеловал человек, чье место, уж точно, на виселице, и теперь вдова хотела, чтобы она вступила в схватку с портретом в натуральную величину на стене галереи.

В половине третьего утра.

— Она платит мне явно не достаточно, — бормотала Грейс в такт своему дыханию, спускаясь вниз по лестнице. – Не может существовать достаточно денег…

— Грейс?

Она резко остановилась, споткнувшись на нижней ступеньке. Большие руки немедленно нашли ее плечи и поддержали. Она осмотрелась, даже притом, что знала, кто это может быть. Томас Кэвендиш был внуком вдовы. Он был также герцогом Виндхэмом и, таким образом, несомненно, самым влиятельным человеком в округе. Он жил в Лондоне почти так же часто, как и здесь, но Грейс, на самом деле, очень хорошо его узнала за те пять лет, что была компаньонкой вдовы.

Они были друзьями. Это была странная и совершенно неожиданная ситуация, учитывая различие в их положении, но они были друзьями.

— Ваша милость, — сказала она, несмотря на то, что он давно просил называть его по имени, когда они были в Белгрейве. Она устало кивнула ему, он отстранился и опустил свои руки. Было слишком поздно, чтобы задумываться над титулами и обращениями.

— Почему, черт возьми, Вы так активны? — спросил он. – Сейчас уже более двух часов ночи.

— На самом деле, более трех, — рассеянно поправила она, и затем… святые небеса, Томас!

Ее застали врасплох. Что она должна сказать ему? Должна ли она вообще что–нибудь говорить? Она бы не скрыла тот факт, что на нее и вдову напали разбойники, но она не была уверена, должна ли рассказать, что у него может быть двоюродный брат, разгуливающий по дорогам, лишая местное дворянство их ценностей.

Однако если подумать, этого не могло быть. И, конечно же, не имело смысла напрасно его беспокоить.

— Грейс?

Она встряхнула головой.

— Я сожалею, что Вы сказали?

— Почему Вы блуждаете по дому?

— Ваша бабушка нехорошо себя чувствует, — сказала она. И затем, так как она отчаянно хотела изменить тему разговора: — Вы поздно вернулись.

— У меня были дела в Стэмфорде, — сказал он резко.

Его любовница. Если было бы что–то еще, он не был бы так уклончив. Это странно, тем не менее, сейчас он был здесь. Обычно он отсутствовал всю ночь. Грейс, несмотря на свое респектабельное происхождение, была прислугой в Белгрейве, а потому была посвящена почти во все сплетни. Если герцог отсутствовал всю ночь, она обычно знала об этом.

— У нас был … захватывающий вечер, — сказал Грейс.

Он смотрел на нее выжидающе.

Она колебалась, и затем… действительно, ничего не случится, если она расскажет об этом.

— На нас напали разбойники.

Его реакция была моментальной.

— Боже милостивый, — воскликнул он. — Вы в порядке? А моя бабушка?

— Мы обе целы, — заверила его Грейс, — хотя наш кучер получил удар по голове. Я взяла на себя смелость предоставить ему три дня, чтобы поправиться.

— Конечно. — Он на мгновение закрыл глаза, выглядя очень огорченным. — Я должен извиниться, — сказал он. – Мне следовало бы настоять, чтобы Вы взяли более чем одного слугу для эскорта.

— Не глупите. Это не Ваша ошибка. Кто бы подумал… — Она прервала себя, так как действительно, не было никакого смысла в поисках виновного. — Мы невредимы, — повторила она. — Это — все, что имеет значение.

Он вздохнул.

— Что они взяли?

Грейс сглотнула. Она не могла сказать ему, что они украли только кольцо. Томас никогда не был идиотом, он задался бы вопросом почему. Она широко улыбнулась, решив, что неопределенность – это то, что надо.

— Немного, — сказала она. – У меня вообще ничего. Я полагаю, что было очевидно, что я женщина без средств.

— Бабушка должна быть безумно зла.

— Она немного расстроена, — сказала Грейс уклончиво.

— На ней были ее изумруды, не так ли? — Он покачал головой. — Старая летучая мышь нелепо привязана к этим камням.

Грейс не стала ругать его за характеристику его бабушки.

— Она, действительно, была в изумрудах. Но спрятала их под подушкой сиденья.

Он выглядел пораженным.

— Она спрятала?

— Я спрятала, — поправила Грейс, несклонная разделять славу. — Она кинула их мне прежде, чем они ворвались в карету.

Он слегка улыбнулся, затем, после минуты несколько натянутой тишины, сказал:

— Так Вы не сказали, почему Вы все еще на ногах так поздно. Вы заслуживаете отдыха.

— Я … э … — Казалось, не было никакого способа избежать с ним разговора. К тому же, на следующий день он, наверняка, заметил бы массивное пустое пятно на стене галереи. — У Вашей бабушки странное желание.

— Все ее желания странные, — немедленно ответил он.

— Нет, это… хорошо… — Грейс смотрела раздраженно. Как она до этого дошла? — Я полагаю, что Вы захотите помочь мне вынести картину из галереи.

— Картину.

Она кивала.

— Из галереи.

Она снова кивнула.

— Я полагаю, что она просит один из тех небольших квадратных натюрмортов.

— С вазами с фруктами?

Он кивнул.

— Нет. — Когда он не ответил, она добавила: — Она хочет портрет Вашего дяди.

— Которого?

— Джона.

Он кивнул, слегка улыбаясь, но без тени юмора.

— Он всегда был ее любимцем.

— Но Вы никогда не знали его, — сказала Грейс, потому что то, как он это произнес – почти провозгласил, звучало так, словно он был этому свидетелем.

— Нет, конечно, нет. Он умер прежде, чем я родился. Но мой отец рассказывал о нем.

По выражению его лица было видно, что он не желал более обсуждать этот вопрос. Грейс не могла представить, что еще сказать, тем не менее, она продолжала стоять, ожидая, когда он соберется с мыслями.

Что он, очевидно, и сделал, потому что повернулся к ней и спросил:

— Это портрет в натуральную величину?

Грейс представила себя снимающей его со стены.

— Боюсь, что так.

Мгновение казалось, что он может пойти в галерею, но затем лицо его отвердело, и он превратился в грозного, неприступного герцога.

— Нет, — сказал он твердо. — Вы не получите ее для нее этим вечером. Если она хочет перетащить эту чертову картину в свою комнату, она может утром попросить лакея.

Грейс хотела улыбнуться его защите, но она была слишком утомлена. И помимо этого, с тех пор, как она поселилась у вдовы, она давно научилась следовать по пути наименьшего сопротивления.

— Уверяю Вас, сейчас я ничего так не хочу, как удалиться, но легче сразу же выполнить ее приказ.

— Абсолютно нет, — сказал он властно, и не ожидания возражений, повернулся и пошел вверх по лестнице. Грейс наблюдала за ним одно мгновение, а затем, пожав плечами, отправилась в галерею. Не может же быть, что так трудно снять картину от стены?

Но она успела сделать всего десять шагов до того, как услышала, что Томаса окликнул ее.

Она вздохнула, останавливаясь. Она должна была знать его лучше. Он был столь же упрям, как и его бабушка, хотя он и не ценил бы сравнение.

Она развернулась и пошла назад той же дорогой, когда услышала, что он снова ее зовет.

— Я уже здесь, — сказала она раздраженно. – Будьте любезны, не разбудите весь дом.

Он закатил глаза.

— Не говорите мне, что Вы собирались снять картину.

— Если я этого не сделаю, то она будет звонить мне всю ночь, и тогда сегодня заснуть мне не удастся.

Он сощурил глаза.

— Смотрите на меня.

— Зачем? — спросила она, сбитая с толку.

— Сорвите шнур ее звонка, — сказал он, устремляясь наверх с вновь обретенной решимостью.

— Сорвать ее … Томас! — Она бежала позади него, но конечно не могла поспеть за ним. — Томас, Вы не можете!

Он обернулся. Затем усмехнулся, и было в этом что–то тревожное.

— Это — мой дом, — сказал он. — Я могу делать все, что хочу.

И пока Грейс переваривала услышанное своим измученным сознанием, он зашагал через зал в комнату его бабушки.

— Что, — она услышала, что он оборвал шнур, — Вы думаете, что Вы делаете?

Грейс испустила вдох и поспешила за ним, входя в комнату в то время, когда он говорил:

— О боже, с Вами все в порядке?

— Где мисс Эверсли? — спросила вдова, ее глаза отчаянно метались по комнате.

— Я здесь, — заверила ее Грейс, выйдя вперед.

— Вы принесли его? Где портрет? Я хочу видеть моего сына.

— Мэм, сейчас слишком поздно, — Грейс попытался оправдаться. Она медленно двигалась вперед, хотя и не была уверена зачем. Если вдова начнет говорить о разбойнике и о том, что он похож на ее любимого сына, она будет не в состоянии остановить ее.

Но тем не менее, находясь поблизости, она, по крайней мере, сохраняла иллюзию, что может предотвратить несчастье.

— Мэм, — снова сказала Грейс, мягко, мягко. Она бросила на вдову осторожный взгляд.

— Вы можете приказать лакею принести ее Вам утром, — сказал Томас, несколько менее властно чем прежде, — но я не позволю мисс Эверсли заниматься такой тяжелой работой, и уж конечно, не в середине ночи.

— Мне нужна картина, Томас, — сказала вдова, и Грейс, почти дотянулась до нее, чтобы взять ее руку. Она казалась огорченной. Она казалась старой. И она совершенно не походила на саму себя, когда произнесла: — Пожалуйста.

Грейс поглядела на Томаса. Он выглядел обеспокоенным.

— Завтра, — сказал он. — Первое же, что для Вас сделают, если Вы этого желаете.

— Но…

— Нет, — прервал он. — Я сожалею, что на Вас напали сегодня вечером, и я, конечно, сделаю все, что необходимо — в пределах разумного — чтобы обеспечить Вам комфорт и здоровье, но это не включает причудливые и несвоевременные требования. Вы понимаете меня?

Они смотрели на друг друга так долго, что Грейс захотелось выйти. Тогда Томас резко сказал:

— Грейс, идите спать. — Он не обернулся.

Грейс задержалась еще на мгновение, ожидая неизвестно чего — может возражений от вдовы? Удара молнии за окном? Когда ничего не последовало, она решила, что более уже ничего не может сделать этим вечером, и оставила комнату. Пока она медленно шла через зал, она могла слышать их спор — ничего неистового, ничего страстного. Но она и не ждала этого. Характеры Кэвендишей излучали холод, и они, с большей вероятностью, нападут с замораживающей колкостью, чем с горячими слезами.

Грейс дышала глубоко и неровно. Она никак не могла к этому привыкнуть. Она провела в Белгрейве пять лет, но все же раздражение и негодование, которые проскакивали между Томасом и его бабушкой, до сих пор потрясали ее.

И хуже всего было то, что не было даже никакой причины! Однажды, она осмелилась спросить у Томаса, почему они так презирали друг друга. Он только пожал плечами, говоря, что это было всегда. Она не любила его отца, Томас утверждал, что его отец ненавидел его, а сам он, возможно, прекрасно обошелся бы без любого из них.

Грейс была ошеломлена. Она думала, что семьи создаются, чтобы любить друг друга. В ее семье так и было. Ее мать, ее отец… Она закрыла глаза, сдерживая слезы. Она готова была расплакаться. Возможно, потому что устала. Она больше не плакала о них. Она потеряла их — она всегда будет переживать их потерю. Большая зияющая пустота поселилась в ней после их.

А теперь… что ж, она нашла новое место в этом мире. Это не было то, чего она ожидала, и это не было то, что планировали для нее ее родители, но оно дало ей пищу и одежду, и возможность время от времени видеть своих друзей.

Но иногда, поздно вечером, когда она лежала в своей постели, ей было так тяжело. Она знала, что не должна быть неблагодарной — она же жила в замке, святые небеса. Но она не была рада этому. Ни неволе, ни фальшивым отношениям. Ее отец был сельским джентльменом, ее мать — любимицей местного общества. Они воспитали ее в любви и радости, и иногда, когда они вечером сидели перед камином, отец мог вздохнуть и сказать, что она вынуждена будет остаться старой девой, поскольку, конечно же, не было ни одного мужчины в графстве, который был бы достаточно хорош для его дочери.

И Грейс рассмеялась бы и сказала:

— А как насчет остальной части Англии?

— И там тоже!

— Во Франции?

— О боже, нет.

— В Америке?

— Вы пытаетесь убить Вашу мать? Вы знаете, что она начинает страдать морской болезнью, как только видит берег.

И все они, так или иначе, знали, что Грейс выйдет замуж за кого–то тут же в Линкольншире, где она и будет жить, или, по крайней мере, совершать лишь короткие поездки куда–то недалеко, и она будет счастлива. Она нашла бы то, что нашли ее родители, потому что никто не ожидал, что она выйдет замуж по какой–либо другой причине кроме любви. У нее были бы дети, и ее дом был бы полон смеха, и она была бы счастлива.

Она считала себя самой удачливой девочкой в мире.

Но лихорадка, которая ворвалась в дом Эверсли, была жестока, а когда она прошла, Грейс осталась сиротой. В семнадцать лет она едва ли могла жить самостоятельно, и действительно, никто не был уверен, что с нею делать, пока дела ее отца не были улажены, и завещание не было прочитано.

Грейс горько рассмеялась, в то время как сняла свою мятую одежду и приготовилась лечь спасть. Распоряжения ее отца только все ухудшили. Они были должны, не так много, но достаточно, чтобы она почувствовала финансовые затруднения. Ее родители, оказалось, всегда жили несколько выше своих средств, по–видимому, надеясь, что любовь и счастье защитят их.

И, действительно, так оно и было. Любовь и счастье противостояли каждому препятствию, перед которыми оказывались Эверсли.

Кроме смерти.

Силлсби, единственный дом, который когда–либо знала Грейс, наследовался по мужской линии. Она знала это, но не ожидала, что ее нетерпеливый кузен Майлс так быстро сменит место жительства. Или что он все еще не состоит в браке. Или что, когда он толкнул ее к стене и прижал свои губы к ее, она, как предполагалось, должна была это ему позволить, да еще благодарить эту жабу за его милостивый и благосклонный интерес к ней.

Вместо этого она пихнула его локтем под ребра и коленом между ног.

Да, он не был слишком влюблен в нее после этого. Это была только часть полного фиаско, который довершила ее улыбка.

Взбешенный ее отказом, Майлс выбросил ее на улицу. Грейс осталась ни с чем. Без дома, без денег, без связей (она отказалась посчитать за таковые Майлса).

И тут появилась вдова.

Новости о затруднительном положении Грейс, должно быть, быстро облетели округ. Вдова налетела подобно ледяной богине и унесла ее прочь. Не было никаких иллюзий, что она была избалованной гостьей. Вдова прибыла с полной свитой, бросила на Майлса такой взгляд, от которого он долго корчился (без всяких преувеличений; и это был самый приятный момент для Грейс), а затем заявила ей:

— Вы должны стать моей компаньонкой.

Прежде, чем Грейс успела согласиться или отказаться, вдова развернулась и оставила комнату. Это только подтвердило то, что знали все — у Грейс не было выбора в этом вопросе.

Это было пять лет назад. Теперь Грейс жила в замке, ела превосходную пищу, у нее была одежда, если и не по последней моде, то хорошо сшитая и, действительно, весьма симпатичная. (Может, у вдовы и были другие недостатки, но она, хотя бы, была не скупа).

Она жила всего лишь в миле от того места, где выросла, и поскольку большинство ее друзей все еще жили в округе, она видела их достаточно регулярно — в деревне, в церкви, во время дневных визитов. И если у нее не было собственной семьи, то, по крайней мере, она не была вынуждена иметь ее с Майлсом.

Но как она не ценила всего того, что сделала для нее вдова, она хотела чего–то большего.

Или, возможно, даже не большего. Возможно, только кое–что еще.

Это невозможно, думала она, падая в кровать. Единственными вариантами для женщины ее происхождения были служба и брак. Для нее это означало — служба. Мужчины Линкольншира были слишком запуганы вдовой, чтобы кто–либо осмелился сделать предложение Грейс. Было известно, что у Августы Кэвендиш не было никакого желания обучать новую компаньонку.

Еще лучше было известно, что у Грейс нет ни единого гроша.

Она закрыла глаза, пытаясь напомнить себе, что простыни, на которых она спала, были наивысшего качества, и свеча, с которой она только что сняла нагар, была из чистого воска. Нельзя отрицать, что она имела все для физического комфорта.

Но то, что она хотела, это…

На самом деле, не имело значения, что она хотела. Это была ее последняя мысль прежде, чем она, наконец, заснула.

И увидела сны о разбойнике.

Глава третья

На расстоянии пяти миль, в маленькой почтовой гостинице, в своей комнате одиноко сидел человек с бутылкой дорогого французского бренди, пустым стаканом, небольшой коробкой одежды и женским кольцом.

Его звали Джек Одли, до этого Капитан Джон Одли армии Его Величества, еще прежде Джек Одли Батлерсбридж, из графства Кэвен, Ирландия, еще раньше Джек Кэвендиш–Одли того же самого места, а еще прежде, так давно, как только можно было добраться, поскольку это было во времена его Джона крещения, Августус Кэвендиш.

Миниатюра ничего для него не значила. Он видел ее только ночью, и он, во всяком случае, еще не знал ни одного портретиста, который смог бы ухватить сущность человека в миниатюрной живописи.

Но кольцо…

Нетвердой рукой он вылил в себя еще стакан бренди.

Он не присматривался к кольцу, когда брал его из рук старой леди. Но теперь, в тишине снимаемой комнаты, он рассмотрел его. И то, что он увидел, потрясло его до глубины души.

Он видел это кольцо прежде. На своем собственном пальце.

У него был мужской вариант, но они были идентичны. Искривленный цветок, крошечный завиток в виде буквы Г. Он никогда не знал, что это означает, поскольку ему сказали, что его отца звали Джон Августус Кэвендиш, никакого намека на Г нигде найдено не было.

Он все еще не знал, что же стояло за буквой Г, но был уверен, что старая леди знала. И независимо от того, сколько времени он пытался убедить себя, что это всего лишь совпадение, он знал, что этим вечером на пустынной Линкольнширской дороге, он встретил свою бабушку.

Господи.

Он снова посмотрел вниз на кольцо. Он положил его на стол, его лицо отражалось в нем, мерцая от света свечи. Он резко крутанул свое собственное кольцо и сдернул его с руки. Он не мог припомнить, когда в последний раз его палец был гол. Его тетя всегда настаивала, чтобы он скрывал его, это был единственный подарок на память, который они получили от его отца.

Его мать, сказали ему, сжимала его в своих дрожащих пальцах, когда ее вытаскивали из холодных вод Ирландского моря.

Медленно Джек протянул кольцо, осторожно укладывая его рядом с его «сестрой». Его губы слегка разгладились, он оценивал пару. На что он надеялся? На то, что, когда он положит их рядом, то увидит, что они, фактически, совершенно разные?

Он мало знал своего отца. Его имя, конечно, и то, что он был младшим сыном зажиточной английской семьи. Его тетя встречала его дважды, у нее сложилось впечатление, что он жил отдельно от своих родственников. Он говорил о них только со смехом, в той манере, которую люди используют, когда не хотят сказать что–нибудь по сути вопроса.

У него не было состояния, или так казалось его тете. Его одежда была качественна, но затаскана, так что любой мог утверждать, что он блуждал по ирландской сельской местности в течение многих месяцев. Он сказал, что приехал на свадьбу школьного друга, и ему так здесь понравилось, что он остался. Его тетя не видела причины сомневаться в этом.

В конечном счете, всё, что знали о Джеке, было: Джон Августус Кэвендиш был родовитым английским джентльменом, который поехал в Ирландию, влюбился в Луизу Гелбрейт, женился на ней, а затем погиб, когда судно, перевозившее их в Англию, разбилось недалеко от Ирландских берегов. Луизу прибило к берегу, ее побитое тело дрожало, но она была жива. Это случилось за месяц до того, как все поняли, что она беременна.

Но она была слаба и истощена горем, и ее сестра, женщина, которая воспитала Джека как своего собственного сына, сказала, что большим удивлением является то, что Луиза пережила беременность, чем то, что она, наконец, умерла при его рождении.

И это должным образом подвело итог знаний Джека о наследии его отца. Время от времени он думал о своих родителях, задаваясь вопросом, кем они были, и кто из них одарил его готовностью улыбаться, но, правду сказать, он никогда не тосковал ни по чему больше. В возрасте двух дней его отдали Уильяму и Мэри Одли, и если они и любили своих собственных детей больше, то никогда не позволяли ему почувствовать это. Джек, фактически, вырос сыном сельского сквайра, с двумя братьями, сестрой, и двадцатью акрами холмистого пастбища, идеально подходящего для того, чтобы ездить, бегать, прыгать — всего того, что мог захотеть маленький мальчик.

У него было изумительное детство. Проклятье, оно было почти идеальным. Если он не вел жизнь, которую ожидал, если иногда он лежал в постели и задавался вопросом почему, черт возьми, он грабил экипажи в мертвой ночной тишине, то, по крайней мере, он знал, что дорога к этому была проложена его собственными руками, его собственными недостатками.

И большую часть времени он был счастлив. Он был разумно весел по своей природе, и, действительно, все могло быть хуже, чем игра в Робин Гуда на британских сельских дорогах. По крайней мере, он чувствовал, что у него будто была своего рода цель. После того, как его пути с армией разошлись, он не знал, чем себя занять. Он не желал возвращаться к солдатской жизни, однако, что же еще он умел делать? Как оказалось, у него было всего два навыка в жизни: он мог сидеть на лошади так, словно родился в этом положении, и он мог вести беседу достаточно остроумную и полную очарования даже с самыми неприветливыми людьми. Сложив их вместе, ограбление экипажей показалось ему самым логичным выбором.

Джек впервые решился на ограбление в Ливерпуле, когда увидел, что молодой франт пнул однорукого бывшего солдата, который опрометчиво попросил у него пенни. Несколько ободренный довольно крепкой пинтой пива, Джек последовал за парнем в темный переулок, приставил оружие к его сердцу и ушел с его бумажником. Содержимое которого он тогда раздал нищим на Куинс Вэй, большинство из которых когда–то боролись за достойных людей Англии, а затем были забыты.

Итак, девяносто процентов содержимого кошелька было роздано. Остальное Джек оставил на еду.

После этого было довольно легко перейти к грабежам на дорогах. Такая жизнь была более изящной, чем жизнь разбойника. И нельзя было отрицать, что уйти верхом намного легче.

Итак, такова была его жизнь. Это было то, чем он занимался. Если бы он возвратился в Ирландию, он, вероятно, к настоящему времени был бы уже женат, спал с одной женщиной, в одной кровати, в одном доме. Его жизнь проходила бы графстве Кэвен, и его мир был бы намного, намного меньше, чем это было сегодня.

У него была душа бродяги. Именно поэтому он не возвращался в Ирландию.

Он плеснул еще немного бренди в свой стакан. Имелось сто причин, почему он не вернулся в Ирландию. По крайней мере, пятьдесят.

Он сделал глоток, потом другой, затем пил залпом до тех пор, пока не стал слишком пьян, чтобы продолжать обманывать себя.

Была одна причина, по которой он не возвращался в Ирландию. Одна причина, и четыре человека, которым он не мог показаться.

Поднявшись со своего места, он подошел к окну и посмотрел наружу. Было плохо видно — маленький сарай для лошадей плотно скрыт листьями дерева через дорогу. Лунный свет превратил прозрачный воздух в мерцающий и густой, казалось, человек мог выйти и затеряться в нем.

Он мрачно улыбнулся. Заманчиво. Очень заманчиво.

Он знал, где находится Замок Белгрейв. Он находился в графстве уже неделю, нельзя было так долго оставаться в Линкольншире и не изучить местоположения величественных зданий, даже если бы Вы не были вором, грабящим его жителей. Он подумал, что может и посмотреть. Вероятно, он должен посмотреть. Он был должен это кому–то. Черт возьми, возможно, он должен сам себе.

Он не так уж много интересовался своим отцом…, но немного–то он всегда интересовался. И он был здесь.

Кто знает, когда он будет в Линкольншире снова? Он слишком любил свою голову, чтобы долго оставаться на одном месте.

Он не хотел говорить со старой леди. Он не хотел представляться и давать объяснения или притворяться, что он был еще кем–то кроме того, кем был…

Ветеран войны.

Разбойник.

Бродяга.

Идиот.

Подчас сентиментальный дурак, который знал, как мягкосердечные леди заботятся о раненых, пользовался этим неправедно — иногда Вы не можете снова вернуться домой.

Но, Боже мой, чего бы он только не отдал, чтобы взглянуть на них одним глазком.

Он закрыл глаза. Его семья приняла бы его назад. Это было хуже всего. Его тетя обняла бы его. Она сказала бы ему, что все это было не его ошибкой. Она была такой понимающей.

Но она не поняла бы. Это была его последняя мысль прежде, чем он заснул.

И видел сны об Ирландии.

***

Следующий день выдался погожим и издевательски ясным. Шел бы дождь, Джек и не потрудился бы выйти. Он ездил верхом, и он потратил достаточно времени в своей жизни, притворяясь, что не возражает против того, что промокает насквозь. Он не ездил в дождь, если не было необходимости. По крайней мере, он заработал достаточно.

Но он не собирался встречаться со своими сообщниками до сумерек, таким образом, у него не было оправдания не ехать. Кроме того, он собирался только посмотреть. Возможно, найти некий способ, который позволил бы ему вернуть кольцо старой леди. Он подозревал, что оно много значило для нее, и даже притом, что он, возможно, получил бы за него огромные деньги, он знал, что не будет в состоянии заставить себя его продать.

Итак, он съел здоровый завтрак, сопровождаемый вредным напитком, владелец гостиницы поклялся, что тот просветлит его голову, хотя Джек не сказал ничего кроме:

— Яйца.

До того, как приятель сказал:

— Я принесу все, что тебе необходимо.

Удивительно, но смесь сработала (следовательно, поспособствовала перевариванию здорового завтрака), Джек уселся на свою лошадь и, не торопясь, поскакал к замку Белгрейв.

Он часто ездил по этим местам за прошедшие несколько дней, но это был первый раз, когда он заинтересовался окружающим пейзажем. Наиболее интересными ему казались деревья, по следующим причинам — форме листьев, и тому, как они поворачивались, когда дул ветер. Цветы тоже. Некоторые были знакомы ему, точно такие же цвели в Ирландии. Но другие были новы, возможно, они росли только в местных долинах и болотах.

Это было странно. Он не был уверен, зачем он об этом думает. Возможно, причина была в том, что его отец видел все это каждый раз, когда проезжал этой же самой дорогой. Или возможно потому, что не будь шторма в Ирландском море, они могли бы быть цветами и деревьями из его собственного детства. Джек не знал, построили бы его родители свой дом в Англии или в Ирландии. Очевидно, они плыли, чтобы представить его мать семье Кэвендишей, когда их судно затонуло. Тетя Мэри сказала, что они планировали решить, где будут жить, после того, как Луиза немного посмотрит Англию.

Джек сделал паузу и сорвал с дерева лист, так, без всякой причины, только из прихоти. Он решил, что лист не такой зеленый как дома. Конечно, это не имело значения, за исключением того, что странным было то, что он делает.

Он бросил лист на землю и, фыркнув от нетерпения, пришпорил лошадь. Это же смехотворно, что он изводится чувством вины, собираясь просто увидеть замок. Боже, он же не собирался представляться. Он не хотел найти новую семью. Он обязан семье Одли намного больше, чем этой.

Он только хотел увидеть дом. Издалека. Увидеть, то что он мог бы иметь, но чего был рад не иметь.

Но возможно должен был иметь.

Джек пустил коня в галоп, позволяя ветру выдуть все воспоминания. Скорость давала очищение, почти прощение, и прежде, чем он понял это, он прибыл на место. И все, о чем он смог подумать, было…

Господи.

***

Грейс была измучена.

Ночью она спала, но немного, и не очень хорошо. И даже притом, что вдова захотела провести утро в постели, Грейс такую роскошь не предоставили.

Герцогиня бесконечно требовала помочь ей сменить положение: она то садилась, то ложилась, то откидывалась полулежа.

И даже когда она все бросила, отвернулась и отказалась поднять голову от подушки, ей все равно удалось вызвать Грейс шесть раз.

Первый час.

Наконец, она с головой ушла в пачку писем, которые Грейс откопала для нее в глубине старого стола ее покойного мужа, сложенных в коробку с надписью:

ДЖОН, ИТОН.

Спасена школьными бумагами. Кто бы мог подумать?

Однако отдых Грейс был прерван менее чем через двадцать минут, прибытием леди Элизабет и Амелии Уиллоуби, симпатичных, белокурых дочерей графа Кроуленда, давних соседей и, Грейс всегда была рада это отметить, друзей.

Особенно Элизабет. Они были одного возраста, и до того, как положение Грейс резко изменилось со смертью ее родителей, считались подходящими компаньонками. О, все знали, что Грейс не составит конкуренцию девочкам Уиллоуби — в конце концов, у нее никогда не было бы Лондонского сезона. Но здесь в Линкольншире, они были, если не ровня, то, по крайней мере, приблизительно одного уровня. В Линкольнширском Собрании люди не были настолько разборчивы.

И когда девочки были одни, социальное положение никогда не стояло между ними.

Амелия была младше Элизабет. Всего лишь на год, но когда все они были моложе, это казалось огромной пропастью, поэтому Грейс не знал ее так уж хорошо. Но она предполагала, что скоро это изменится. Амелия была обещана Томасу, и обещана с самой колыбели. Это была бы Элизабет, но ее обещали другому молодому лорду (также в младенчестве; лорд Кроуленд не желал пускать дело на самотек). Однако суженый Элизабет умер очень молодым. Леди Кроуленд (которая не была таковой фактически) объявила все это весьма неудобным, но бумаги, связывающие Амелию с Томасом, были уже подписаны, и все посчитали за лучшее оставить все как есть.

Грейс никогда не обсуждал этого с Томасом — они были друзьями, но он никогда не стал бы говорить с нею о чем–то настолько личном. Однако она давно подозревала, что он находил данную ситуацию довольно удобной. Действительно, наличие невесты ставило мечтающих о замужестве мисс (и их мамаш) в безвыходное положение. Отчасти. На самом деле, было очевидно, что английские леди верили в свой шанс, и где бы не появился бедный Томас, женщины начинали выставлять себя в самом лучшем свете, на всякий случай, а вдруг Амелия, ох, исчезнет.

Умрет.

Решит, что она не желает быть герцогиней.

Действительно, подумала Грейс с усмешкой, как будто у Амелии был какой–то выбор в данном вопросе.

Но даже притом, что жена была бы намного более эффективным сдерживающим средством, чем невеста, Томас продолжал тянуть со свадьбой, из–за чего Грейс считала его совершенно бесчувственным. Ради Бога, Амелии шел уже двадцать первый год. И, если верить леди Кроуленд, то по меньшей мере, четверо мужчин в Лондоне сделали бы ей предложение, если бы она не считалась будущей герцогиней Виндхэм.

(Элизабет, чьей сестрой она была, сказала, что число было ближе к трем, но, тем не менее, в течение многих лет бедная девочка была в подвешенном состоянии).

— Книги! — объявила Элизабет, как только они вошли в зал. – Как и было обещано.

По просьбе Элизабет ее мать позаимствовала у вдовствующей герцогини несколько книг. Не то чтобы леди Кроуленд действительно читала книги. За исключением страниц со сплетнями леди Кроуленд читала очень немного, но возвращение книг было прекрасным предлогом, чтобы посетить Белгрейв, и она хваталась за любой повод, который помог бы Амелии побыть с Томасом.

Ни у кого не находилось смелости сказать ей, что Амелия редко даже видела Томаса, когда бывала в Белгрейве. Большую часть времени она вынуждена была выносить компанию герцогини — компанию, возможно, слишком сильно сказано, чтобы описать Августу Кэвендиш, стоящую перед молодой леди, предназначенную для того, чтобы продолжить род Виндхэм.

Вдова прекрасно умела находить какие–либо недостатки. Можно было даже сказать, что это был ее самый большой талант.

И Амелия была ее любимым объектом.

Но сегодня она была занята. Герцогиня все еще находилась наверху за чтением латинских спряжений своего мертвого сына, и потому Амелия имела возможность потягивать чай, пока Грейс и Элизабет болтали.

Или скорее это Элизабет болтала. Все, что удавалось делать Грейс, это кивать и бормотать в подходящие моменты. Можно было бы подумать, что ее усталый ум совершенно ни на чем не может сосредоточиться, но верно было обратное. Она не могла прекратить думать о разбойнике. И его поцелуе. И его личности. И его поцелуе. А если бы она встретила его снова. И он поцеловал бы ее. И…

Она должна была прекратить думать о нем. Это безумие. Она посмотрела на поднос с чаем, задаваясь вопросом, будет ли неприлично съесть последнюю булочку.

— … тебе точно хорошо, Грейс? — сказала Элизабет, подавшись вперед, чтобы сжать ее руку. — Ты выглядишь очень усталой.

Грейс заморгала, пытаясь сосредоточиться на лице своей дорогой подруги.

— Извини, — механически ответила она. — Я действительно устала, хотя это не оправдание моего невнимания.

Элизабет понимающе взглянула на нее. Она знала вдову. Они все знали.

— Она держала тебя допоздна вчера ночью?

Грейс кивнула:

— Да, хотя, по правде говоря, это была не ее вина.

Элизабет посмотрела на дверь, чтобы удостовериться, что никто их не подслушивает, прежде чем ответила:

— Это всегда — ее вина.

Грейс криво улыбнулась:

— Нет, на сей раз это действительно не так. На нас… — Да, интересно, существует ли причина не говорить об этом Элизабет? Томас уже знает, и, наверняка, до сумерек это будет известно всей округе. — На самом деле, на нас напали разбойники.

— О, Боже мой! Грейс! — Элизабет торопливо поставила свою чайную чашку. — Неудивительно, что ты выглядишь такой расстроенной!

— Хммм? — Амелия смотрела куда–то в пространство, она часто так делала, пока Грейс и Элизабет болтали, но это сообщение привлекло ее внимание.

— Я совершенно оправилась, — уверила ее Грейс. — Боюсь, что только немного устала. Я плохо спала.

— Что случилось? — спросила Амелия.

Элизабет раздраженно кинула ей:

— На Грейс и вдову напали разбойники!

— Правда?

Грейс кивнула.

— Вчера вечером. По пути домой из собрания. — И затем она подумала — О, Господи, если разбойник — действительно внук вдовы, и вполне законный, что будет с Амелией?

Но он не законный. Не может им быть. В нем может быть кровь Кэвендишей, но, конечно, не происхождение. Сыновья герцогов не оставляли законное потомство от случайных связей. Этого просто никогда не случалось.

— Они что–нибудь забрали? — спросила Амелия.

— Как ты можешь быть такой спокойной? — Возмутилась Элизабет. — Они угрожали ей оружием! — Она повернулась к Грейс. — Так?

Грейс снова представила себе — холодное круглое дуло пистолета, пристальный, неторопливый, обольстительный взгляд разбойника. Он не выстрелил бы в нее. Теперь она это знала. Но, тем не менее, она пробормотала:

— Действительно, угрожали.

— Ты испугалась? — Спросила Элизабет, затаив дыхание. — Я бы точно. Я упала бы в обморок.

— Я не стала бы падать в обморок, — заметила Амелия.

— Ну да, конечно, ты не упала бы, — сказала Элизабет раздраженно. — Ты даже не задохнулась, когда Грейс сказала тебе об этом.

— На самом деле, это кажется довольно захватывающим. — Амелия смотрела на Грейс с большим интересом. — Не так ли?

И Грейс, о боже, она почувствовала, что краснеет.

Амелия наклонилась вперед, ее глаза сияли.

— Значит, он был красив?

Элизабет посмотрела на свою сестру так, словно та была безумна.

— Кто?

— Разбойник, конечно.

Грейс, запинаясь, что–то пробормотала и принялась пить свой чай.

— Он был красив, — торжествующе сказала Амелия.

— Он был в маске, — вынуждена была сказать Грейс.

— Но все же ты можешь сказать, что он был красив.

— Нет!

— Тогда его акцент был ужасно романтичен. Французский? Итальянский? — Глаза Амелии все более расширялись. — Испанский.

— Ты сошла с ума, — сказала Элизабет.

— У него не было акцента, — парировала Грейс. Тогда она подумала о тех небольших дьявольских переливах его голоса, которые не могла точно описать. — Хорошо, совсем чуть–чуть. Возможно, шотландский? Ирландский? Не могу сказать точно.

Амелия уселась на место со счастливым вздохом.

— Разбойник. Как романтично.

— Амелия Уиллоуби! — Возмутилась Элизабет. — Грейс только что подверглась нападению с оружием, и ты называешь это романтичным?

Амелия открыла рот, чтобы ответить, но именно в это время они услышали шаги в зале.

— Герцогиня? — прошептала Элизабет, было видно, как она хотела, чтобы это было не так.

— Я так не думаю, — ответила Грейс. — Она все еще была в постели, когда я уходила. Она была скорее… хм… не в себе.

— Я так и подумала, — заметила Элизабет. Затем она прошептала: — Они забрали ее изумруды?

Грейс покачал головой:

— Мы спрятали их. Под подушками сиденья.

— О, как умно! — сказала Элизабет одобрительно. — Амелия, разве ты не согласна? — Не ожидая ответа, она повернулась к Грейс. — Это была твоя идея, не так ли?

Грейс открыла рот, чтобы возразить, что она была счастлива спрятать их, но именно в это время мимо открытой двери гостиной прошел Томас.

Беседа прервалась. Элизабет смотрела на Грейс, Грейс — на Амелию, а Амелия продолжала смотреть на теперь уже пустой дверной проем. Переведя дыхание, Элизабет повернулась к Амелии и заговорила:

— Я думаю, что он не знает, что мы здесь.

— Мне все равно, — объявила Амелия, и Грейс ей поверила.

— Интересно, куда он пошел, — пробормотала Грейс, хотя и не думала, что кто–нибудь ее услышит. Они все еще наблюдали за дверью, ожидая, не возвратится ли он.

Сначала Грейс услышала ворчание, затем звук от падения. Она стояла, задаваясь вопросом, должна ли пойти и узнать в чем дело.

— Черт побери, — услышала она возглас Томаса.

Грейс вздрогнула, посмотрев на остальных. Они тоже вскочили на ноги.

Она услышала, как Томас сказал:

— Осторожней с этим.

И затем, в то время как три леди молча стояли и смотрели, портрет Джона Кэвендиша появился в открытом дверном проеме, два лакея изо всех сил пытались удержать его в вертикальном положении.

— Кто это был? — спросила Амелия, как только портрет скрылся.

— Средний сын вдовы, — пробормотала Грейс. — Он умер двадцать девять лет назад.

— Почему они его переносят?

— Вдова хочет его к себе, — ответила Грейс, думая, что такого ответа достаточно. Кто знает, почему вдовствующая герцогиня что–либо делает?

Амелия, очевидно, была удовлетворена этим объяснением, потому что не стала расспрашивать дальше. Или, возможно, потому, что в этот момент в дверях вновь появился Томас.

— Леди, — сказал он.

Они все три присели в реверансе.

Он кивнул с таким видом, что было ясно — это всего лишь вежливость.

— Прощайте. — И затем вышел.

— Прекрасно, — сказала Элизабет, и Грейс не была уверена, пыталась ли та выразить возмущение его грубостью или просто заполнить тишину. Если последнее, то это не сработало, потому что никто больше не сказал ни слова, пока, наконец, Элизабет не добавила: — Возможно, нам пора ехать.

— Нет, Вы не можете, — ответила Грейс, чувствуя себя ужасно из–за необходимости доставлять такие дурные вести. — Еще нет. Вдова хочет видеть Амелию.

Амелия застонала.

— Я сожалею, — сказал Грейс. И думала она именно это.

Амелия села, посмотрела на поднос с чаем и объявила:

— Я ем последнюю булочку.

Грейс кивнула. Амелии необходимо подкрепиться для предстоящего испытания.

— Может мне заказать больше?

Но тут снова вернулся Томас.

— Мы почти потеряли его на лестнице, — сказал он Грейс, качая головой. — Портрет качнулся вправо и почти наткнулся на перила.

— Ох.

— Он был бы пронзен стойкой прямо в сердце, — сказал он с мрачным юмором. — Это стоило бы сделать только для того, чтобы увидеть ее лицо.

Грейс приготовилась встать и подняться наверх. Если вдова бодрствовала, это означало, что ее общение с сестрами Уиллоуби было закончено.

— Значит, Ваша бабушка поднялась с кровати?

— Только чтобы наблюдать за транспортировкой. Пока Вы в безопасности. — Он покачал головой, закатив глаза. — Я не могу поверить, что она имела безрассудство предположить, что Вы доставите его ей прошлой ночью. Или, — добавил он весьма многозначительно, — Вы сами думали, что сможете это сделать.

Грейс подумала, что должна объяснить.

— Вдова просила, чтобы я принесла ей картину вчера вечером, — сказала она Элизабет и Амелии.

— Но она же огромная! — воскликнула Элизабет.

— Моя бабушка всегда предпочитала своего среднего сына, — сказал Томас, губы его скривились, Грейс не стала бы называть это улыбкой. Он оглядел комнату, и затем, как будто внезапно осознав, что здесь присутствует его невеста, сказал:

— Леди Амелия.

— Ваша милость, — ответила она.

Но он, возможно, не услышал ее. Он уже повернулся к Грейс, говоря:

— Вы, конечно, поддержите меня, если я запру ее?

— Том… — начала Грейс, тут же оборвав себя. Она предполагала, что Элизабет и Амелия знали, что он дал право называть его по имени в то время, когда они в Белгрейве, но, тем не менее, казалось непочтительным делать это в присутствии других.

— Ваша милость, — сказала она, произнося каждое слово с осторожной решительностью. — Сейчас Вы должны проявить к ней чуть больше терпения. Она немного не в себе.

Грейс вознесла молитву, прося прощения, поскольку она позволяла всем думать, что вдова была расстроена не чем иным, как обычным грабежом. Она, строго говоря, не лгала Томасу, но она подозревала, что в этом случае грех умолчания мог оказаться не менее опасным.

Она заставила себя улыбнуться. Она чувствовала себя притворщицей.

— Амелия? Вам нехорошо?

Грейс повернулась. Элизабет с беспокойством наблюдала за своей сестрой.

— Со мной все хорошо, — проговорила Амелия, по которой было видно, что это не совсем так.

Пару минут сестры препирались, голоса их были достаточно тихими, поэтому Грейс не могла разобрать их слов, а затем Амелия поднялась, сказав что–то о необходимости подышать свежим воздухом.

Томас продолжал стоять, Грейс тоже встала. Амелия дошла до двери, и тут Грейс поняла, что Томас не намерен следовать за ней.

О боже, для герцога, его манеры были отвратительны. Грейс толкнула его локтем в бок. Кто–то же должен это сделать, сказала она себе. Никто никогда не противостоял этому человеку.

Томас бросил на нее тяжелый взгляд, но, очевидно, понял, что она была права, потому что повернулся к Амелии, едва заметно кивнул головой и сказал:

— Разрешите мне сопровождать Вас.

Они вышли, а Грейс с Элизабет сидели тихо в течение, по крайней мере, минуты прежде, чем Элизабет тихо сказала:

— Они не составят хорошую пару, не так ли?

Грейс кинула быстрый взгляд на дверь, даже зная, что они давно скрылись, и покачала головой.

***

Он был огромен. Это был замок, конечно, это означало, что он должен быть внушительным, но чтобы настолько.

Джек стоял с открытым от удивления ртом.

Он был огромен.

Забавно, что никто не упоминал, что его отец был из герцогской семьи. Знал ли кто–нибудь? Он всегда предполагал, что его отец был сыном некоего веселого старого сельского сквайра, возможно, баронета или, возможно, барона. Ему всегда говорили, что он был произведен на свет Джоном Кэвендишем, не лордом Джоном Кэвендишем, как его должны были бы именовать.

А что касается старой леди… Джек понял этим утром, что она никогда не называла своего имени, но, конечно, она была герцогиней. Она была слишком властной, чтобы быть незамужней тетей или овдовевшей родственницей.

Господи. Он был внуком герцога. Как это было возможно?

Джек уставился на здание перед ним. Он не был настолько провинциальным. Он много путешествовал, пока был в армии, и ходил в школу с сыновьями самых известных семей Ирландии. Он был знаком с аристократами. Он не чувствовал себя неудобно в их среде.

Но этот дом…

Он был огромен.

Сколько в нем комнат? Должно быть более ста. И каково его происхождение? Он не выглядел совершенно средневековым, несмотря на зубчатые окончания стен, он был, несомненно, предтюдоровским. Должно быть, в нем происходило что–что важное. Не существовало таких больших зданий, которые не были бы связаны с каким–либо историческим событием. Может быть, переговоры? Возможно, королевский визит? Похоже было, что о таком событии должны были упоминать в школе, однако он не помнил этого.

Он не был хорошим учеником.

Представление о замке, пока он не приблизился, было обманчиво. Местность была усажена деревьями, и башни и башенки, казалось, мелькали перед глазами, уносясь прочь, пока он пробирался сквозь листву. Только, когда он достиг конца дорожки, он смог полностью оценить вид — основательный и ошеломляющий. Камень был серого цвета, с намеком на желтый оттенок, и хотя углы дома были главным образом прямыми, в его фасаде не было ничего скучного. Он опускался и поднимался, выступал и изгибался. Не было длинной георгианской стены из окон.

Джек не мог даже вообразить, как долго вновь прибывший будет искать вход внутрь здания. Или сколько времени понадобится, чтобы найти беднягу, если тот заблудится.

Так он стоял и смотрел, пытаясь принять это. На что бы это походило, если бы он рос в этом доме? Его отец здесь вырос, и по всем отзывам он был достаточно хорошим человеком. Хорошо, по одному отзыву, подумал он — его тетя Мэри была единственной из его знакомых, кто знал отца достаточно хорошо, чтобы поведать историю или две.

Однако было трудно вообразить семью, живущую здесь. Его собственный дом в Ирландии не был маленьким по любым стандартам, но, тем не менее, с четырьмя детьми часто чувствовалось, как будто они постоянно натыкались друг на друга. Вы не могли пройти даже десять шагов, или провести десять минут, не будучи втянуты в беседу с кузеном, или братом, или тетей, или даже с собакой. (Он был хорошим псом, упокой, Господь, его маленькую пушистую душу. Лучше, чем большинство людей).

Они знали друг друга, они были Одли. Это была, как давно решил Джек, очень хорошая — и очень необычная, семья.

Через несколько минут у парадной двери возникла небольшая суета, появились три женщины. Две из них были белокурыми. Он находился слишком далеко, чтобы видеть их лица, но он мог сказать по тому, как они двигались, что они были молоды, и, вероятно, весьма привлекательны.

Симпатичные девушки, как он давно понял, двигались иначе, чем несимпатичные. Не имело значения, знали ли они о своей красоте или нет. То, что они не знали, говорило об их искренности. Которая у некрасивых была всегда.

Полуулыбка тронула губы Джека. Он подумал, что он был чем–то вроде ученого, изучающего женщин. Данный предмет, в этом он часто пытался себя убедить, был столь же благороден, как любой другой.

Но появилась третья девушка — последняя, вышедшая из замка — он затаил дыхание и замер, не в силах отвести взгляд.

Это была девушка из кареты, остановленной в прошлую ночь. Он был уверен в этом. Её волосы были правильного цвета — блестящие и темные, но это не был такой уж уникальный оттенок, который нельзя было бы найти в другом месте. Он знал, что это была она, потому что… потому что…

Потому что знал.

Он помнил ее. Он помнил, как она двигалась, как она прижималась к нему. Он помнил мягкое дуновение воздуха между их телами, когда она отошла.

Она нравилась ему. Он не часто получал шанс любить или не любить людей, которых он подстерегал, но про себя он подумал, что было нечто довольно привлекательное во вспышке ума в ее глазах, когда старая леди пихнула ее к нему, давая ему разрешение держать оружие у ее головы.

Он не одобрил этого. Но в тоже время он оценил все это, потому что трогать ее, держать ее было неожиданным удовольствием. И когда старая леди возвратилась с миниатюрой, его единственная мысль была о том, какая жалость, что у него не было времени, чтобы поцеловать ее должным образом.

Джек спокойно наблюдал, как она шла по дороге, оборачиваясь через плечо, затем наклоняясь вперед, чтобы что–то сказать другим девушкам. Одна из блондинок взяла ее под руку и увела в сторону. Они были подругами, понял он с удивлением, и задался вопросом, была ли девушка — его девушка, так он теперь о ней думал — чем–то большим чем компаньонкой. Возможно, бедная родственница? Она, конечно, была не близкой родственницей, но казалось, что она была и не совсем служанкой.

Она поправила ленточки своей шляпки, затем (Как ее звали? Он хотел знать ее имя) указала на что–то вдалеке. Джек проследил за ее взглядом, но такое большое количество деревьев вдоль дороги закрывало от него то, что вызвало ее интерес.

А затем она повернулась.

Лицом к нему.

Увидела его.

Она не вскрикнула, и не вздрогнула, но он знал, что она увидела его, в некотором смысле…

В некотором смысле и он предположил, что это была она, потому что не мог видеть ее лица на таком расстоянии. Но он знал.

Его кожу стало покалывать, и это подсказало ему, что она тоже узнала его. Это было нелепо потому, что он был далеко внизу по дороге, и он не был в одежде разбойника, но он знал, что она знала, что уставилась на человека, который ее поцеловал.

Мгновение — возможно, оно продлилось всего секунды, растянувшиеся в вечность. И затем где–то позади него прокричала птица, выдернув его из транса, тут же в голове забилась мысль.

Пора уходить.

Он никогда долгое время не оставался на одном месте, но здесь — это место — было, определенно, самым опасным из всех.

Он бросил назад последний взгляд. Никакой тоски, нет, он не жаждал этого замка. А что касается девушки из кареты — он подавил что–то странное и раздражающее, горящее в горле — он не будет жаждать и ее тоже.

Некоторые вещи слишком ненадежны.

***

— Что это был за человек?

Грейс слышала, что говорила Элизабет, но она притворилась, что не слышит. Они сидели в удобной карете Уиллоуби, но их счастливая тройка теперь стала четверкой.

Вдова, как только встала с кровати, бросила один взгляд на поцелованные солнцем щеки Амелии (Грейс действительно думала, что она и Томас совершили настоящую длительную прогулку вместе, все говорило за это), и разразилась едва понятной тирадой о надлежащем поведении будущей герцогини. Не каждый день услышишь речь, содержащую все о династии, потомстве и веснушках одновременно.

Но вдова справилась с этим, и теперь все они были несчастны, и больше всех Амелия. Вдова вбивала все это в ее голову, и то, что она должна поговорить с леди Кроуленд — больше всего, вероятно, о воображаемых пятнах на коже Амелии — поэтому, она пригласила себя на прогулку, давая инструкции конюшим Виндхэма подготовить карету и выслать ее за ними, чтобы вернуться назад.

Грейс отправилась с ними. Поскольку, если честно, у нее совершенно не было выбора.

— Грейс? — Это снова была Элизабет.

Грейс поджала губы и категорически уставилась на пятно на подушке сиденья сразу слева от головы вдовы.

— Кто это был? — упорствовала Элизабет.

— Никто, — быстро сказала Грейс. – Мы готовы ехать? — Она смотрела в окно, притворяясь заинтересованной в причине отсрочки их отъезда. В любой момент они могли выехать в Бёрджес Парк, где жили Уиллоуби. Она боялась поездки, хотя та и была короткой.

И, кроме того, он ее видел.

Разбойник. Которого звали не Кэвендиш.

Но когда–то звали так.

Он уехал прежде, чем вдова появилась из замка, демонстрируя искусство верховой езды столь бесспорное, что даже она, которая никогда не была наездницей, признала его мастерство.

Но он видел ее. И он узнал ее. Она была совершенно в этом уверена.

Она чувствовала это.

Грейс нетерпеливо постукивала пальцами по бедру. Она думала о Томасе и огромном портрете, пронесенном мимо дверей гостиной. Она думала об Амелии, которая, начиная с рождения, воспитывалась так, чтобы быть невестой герцога. И она думала о себе. Ее мир не мог быть совершенно таким, каким она хотела, но это был ее мир, и он был безопасен.

И вдруг во власти одного человека оказалась возможность разрушить все это.

Почему, даже притом, что она выторговала бы за часть своей души всего лишь еще один поцелуй этого человека, имени которого не знала, когда Элизабет заметила, что все выглядело так, будто она его знала, она резко сказала:

— Я не знаю.

Вдова огляделась, она была раздражена.

— О чем вы говорите?

— В конце дороги стоял человек, — сказала Элизабет, прежде чем Грейс успела что–либо сказать.

Голова вдовы откинулась назад в направлении Грейс.

— Кто это был? — потребовала она ответа.

— Я не знаю. Я не видела его лица. — Это не было ложью. По крайней мере, не совсем.

— Кто это был? — гремела вдова, ее голос заглушал стук колес, громыхавших вниз по дороге.

— Я не знаю, — повторила Грейс, но даже она слышала, что ее голос сломался.

— Вы видели его? — спросила вдова Амелию.

Глаза Грейс поймали Амелию. Что–что прошло между ними.

— Я никого не видел, мэм, — сказала Амелия.

Вдова с фырканьем отвернулась от нее, обращая всю свою ярость на Грейс.

— Это был он?

Грейс покачала головой.

— Я не знаю, — запиналась она. — Не могу сказать.

— Остановите карету, — завопила вдова, покачнувшись вперед и пихая Грейс в сторону так, чтобы она могла барабанить в стенку, отделяющую салон от кучера. — Остановитесь, я Вам говорю!

Карета внезапно остановилась, и Амелия, которая сидела рядом с вдовой, упала вперед, приземлившись в ногах Грейс. Она попыталась встать, но была придавлена герцогиней, которая рванулась через карету, чтобы схватить подбородок Грейс, ее длинные, старческие пальцы, безжалостно вцепились в ее кожу.

— Я дам Вам еще один шанс, мисс Эверсли, — шипела она. — Это был он?

Прости меня, подумала Грейс.

Она кивнула.

Глава четвертая

Десять минут спустя Грейс сидела в карете Уиндхэмов наедине с герцогиней, пытаясь вспомнить, почему она сказала Томасу, что он не должен запирать свою бабушку. За последние пять минут герцогиня проделала следующие вещи:

Развернула карету.

Вытолкала Грейс из кареты на землю, куда она приземлилась, неловко подвернув правую лодыжку.

Отослала сестер Уиллоуби своей дорогой без малейшего объяснения.

Отправила карету Уиндхэмов обратно.

Снабдила вышеупомянутую карету шестью здоровыми лакеями.

Затолкала Грейс обратно в карету. (Лакей, проделавший это, принес свои извинения, поскольку вынужден был так поступить не по своей воле).

— Мэм? — спросила Грейс нерешительно. Они мчались вперед со скоростью, которую нельзя было считать безопасной, но вдова продолжала стучать своей тростью о стену, крича кучеру, чтобы ехал быстрее. — Мэм? Куда мы едем?

— Вы это отлично знаете.

Грейс выждала минуту, затем сказала:

— Сожалею, мэм, но я не знаю.

Вдова окинула ее сердитым взглядом.

— Мы не знаем, где он, — заметила Грейс.

— Мы найдем его.

— Но, мэм…

— Достаточно! – проскрежетала герцогиня. Ее голос не был громок, но в нем было столько гнева, что Грейс немедленно замолчала. Спустя некоторое время она украдкой взглянула на старую женщину. Вдова сидела прямо как шомпол, слишком прямо для поездки в карете, ее правая рука была согнута и, словно коготь, оттягивала занавеску таким образом, чтобы видеть дорогу.

Деревья.

Это все, что там можно было увидеть. Грейс не могла вообразить, во что герцогиня вглядывается так пристально.

— Если Вы видели его, — сказала вдова, ее низкий голос резал слух Грейс, — значит, он все еще находится где–то здесь.

Грейс ничего не сказала. Впрочем, вдова в любом случае на нее не смотрела.

— А это означает, — продолжал ледяной голос, — что существует очень немного мест, где он может остановиться. Поблизости есть только три почтовые станции. Это — все.

Грейс обхватила голову руками. Это был признак слабости, чего она обычно старалась перед вдовой не показывать, но сейчас не было смыла сдерживать себя. Они собирались похитить его. Она, Грейс Катриона Эверсли, которая ни разу не украла грошовой ленточки на ярмарке, собиралась участвовать в настоящем преступлением.

— Боже мой, — прошептала она.

— Замолчите, — рявкнула вдова, — и попытайтесь быть полезной.

Грейс скрипнула зубами. Какого дьявола, вдова думает, что она может быть полезна? Нет сомнения, все, что будет необходимо, выполнят лакеи, каждый из которых был, согласно инструкциям Белгрейва, пяти футов одиннадцати дюймов высотой. И нет, она не ошибается насчет цели их поездки. Когда она искоса посмотрела на вдову, ответ был кратким:

— Мой внук, возможно, нуждается в убеждении.

Затем вдова проворчала:

— Смотри в окно, — говоря с нею, как будто она внезапно превратилась в идиотку. – Ты лучше всех его знаешь.

Боже мой, она с благодарностью отдала бы пять лет своей жизни только бы оказаться где–нибудь еще, но не в этой карете.

— Мэм, я же сказала — он находился в конце дороги. Я действительно не видела его.

— Вы видели его вчера ночью.

Грейс пытался не смотреть на нее, но не могла.

— Я видела, Вы поцеловали его, — прошипела вдова. — И я предупреждаю Вас, помните, кто Вы, и не пытайтесь повысить Ваше положение.

— Мэм, это он поцеловал меня.

— Он — мой внук, — выплюнула вдова, — и он может оказаться истинным герцогом Уиндхэмом, так что и не мечтайте о нем. Вы — моя компаньонка, и это — все.

Грейс не могла ответить на оскорбление. Вместо этого она в ужасе смотрела на вдову, неспособная осознать, что вдова, действительно, произнесла эти слова.

Истинный герцог Уиндхэм.

Даже само предположение этого было скандальным. Она так легко откажется от Томаса, лишит его неотъемлемого права, его имени? Уиндхэм – это не только имя, которое носил Томас, это то, кем он был.

Но если вдова решит публично защищать разбойника как истинного наследника… Милостивый Боже, Грейс не могла даже вообразить глубину скандала, который это вызовет. Самозванец, скорее всего, будет признан незаконнорожденным, конечно, не может быть никакого другого результата — но ущерб будет нанесен. Всегда были те, кто нашептывал, что, возможно, Томас не был настоящим герцогом, что он не должен быть настолько уверен в своей безопасности, так как, на самом деле, не имеет на титул права.

Грейс не могла вообразить, что с ним будет. Со всеми ими.

— Мэм, — сказала она, ее голос немного дрожал. – Не можете же Вы думать, что этот человек может быть законным наследником.

— Конечно, могу, — зло сказала вдова. — Его манеры безупречны…

— Он — разбойник!

— У него прекрасные манеры и совершенно правильное произношение, — парировала вдова. – Независимо от его текущего положения он был воспитан должным образом и получил образование джентльмена.

— Но это не означает…

— Мой сын умер на корабле, — прервала ее вдова твердым голосом, — после того, как он провел восемь месяцев в Ирландии. Восемь чертовых месяцев, которые, как предполагалось, должны были длиться четыре недели. Он уехал на свадьбу друга. Свадьба. – Казалось, ее тело застыло, зубы сжаты, она сделала паузу, вспоминая. – Мы не знали ничего об этом. Только то, что женился какой–то его школьный друг, родители которого купили себе титул, что открыло им дорогу в Итон, как будто это могло сделать их лучше, чем они были до этого.

Глаза Грейс расширились. Голос вдовы снизился до низкого, ядовитого шипения, и даже без напоминания Грейс отодвинулась поближе к окну. Она чувствовала, как яд проникает в нее, если находиться к вдове слишком близко.

— И затем… — продолжала вдова. — И затем! Все, что я получила, — записка в три предложения, написанная чьей–то рукой, сообщающая о том, что он прекрасно провел время, и теперь, возможно, останется там.

Грейс моргнула.

— Он не сам это написал? — спросила она, неуверенная, почему нашла эту деталь столь любопытной.

— Он подписал ее, — сказала вдова резко. — И запечатал своим кольцом. Он знал, что я не могу расшифровать его каракули. — Она откинулась на спинку сиденья, ее лицо исказилось от давнего десятилетнего гнева и негодования. — Восемь месяцев, — бормотала она. — Восемь дурацких, бесполезных месяцев. Кто может сказать, что он не женился там на какой–нибудь проститутке? У него было достаточно для этого времени.

Несколько мгновений Грейс наблюдала за ней. Она видела все признаки надменного гнева, но было и еще что–то. Ее губы были поджаты и искривлены, а ее глаза подозрительно блестели.

— Мэм… — сказала Грейс мягко.

— Молчите, — сказала вдова, ее голос звучал так, как будто вот–вот сломается.

Грейс подумала, стоит ли продолжать, но затем решила, что слишком многое находится под угрозой, чтобы молчать.

— Ваша милость, этого просто не может быть, — начала она, не теряя мужества, несмотря на испепеляющее выражение лица вдовы. – Мы говорим не о скромном владении. Это не Силлсби, — добавила она, проглотив комок, подкативший к горлу при упоминании о ее родном доме. — Мы говорим о Белгрейве. О герцогстве. Бесспорные наследники не появляются из тумана. Если бы у Вашего сына был сын, то мы бы знали.

В течение нескольких неприятных минут вдова пронзительно смотрела на нее, затем сказала:

— Мы попробуем начать со «Счастливого Зайца». Это наименее мерзкая из всех местных почтовых станций. — Она откинулась назад на подушки, смотря прямо вперед, когда говорила. — Если он такой же, как его отец, то он должен слишком любить комфорт, чтобы поселиться где–нибудь еще.

***

Джек почувствовал себя идиотом, когда ему на голову накинули мешок.

Итак, это случилось. Он знал, что оставался тут слишком долго. Всю дорогу назад он ругал себя за то, что свалял такого дурака. Он должен был уехать после завтрака. Он должен был уехать на рассвете. Но нет, вместо этого он всю ночь пил, а затем поехал к этому чертову замку. И там он увидел ее.

Если бы он ее не увидел, то ни за что не оставался бы на дороге так долго. И не поехал бы прочь с такой скоростью, что вынужден был остановиться отдохнуть и напоить свою лошадь.

И он, конечно, не попал бы в это дурацкое положение, когда кто–то напал на него сзади.

— Свяжите его, — приказал грубый голос.

Этого было достаточно, чтобы каждая клеточка его тела вступила в борьбу. Человек, живущий так близко от петли, всегда готов к этим двум словам.

Не имело значения, что он не мог видеть. Не имело значения, что он понятия не имел, кто они такие и зачем пришли за ним. Он боролся. И он знал, как бороться, по правилам и без. Но их было, по крайней мере, трое, возможно больше, и он сделал всего два хороших удара, прежде чем был повален в грязь, его руки заведены назад и связаны…

Ладно, это была не веревка. По правде говоря, почти шелк.

— Извините, — пробормотал один из нападавших, что было странно. Мужчины, связывающие других мужчин, редко приносят свои извинения.

— Не думайте об этом, — возразил Джек, затем проклял себя за свою дерзость. Все, чего он достиг своим тонким замечанием, был рот полный пыли из мешковины.

— Сюда, — сказал кто–то, помогая ему встать на ноги.

И Джек ничего не мог поделать, как только повиноваться.

— Э–э… будьте любезны, — сказал первый голос — тот, что приказал его связать.

— Не скажете ли, куда меня ведут? – спросил Джек.

Ответом было только невнятное «гм–м…». Наемники. Это были наемники. Он вздохнул. Наемники никогда не знали причины происходящего.

— Э–э… Вы можете идти?

И затем, прежде чем Джек смог что–либо сделать или хотя бы сказать «простите», он был грубо поднят и брошен, должно быть, в карету.

— Посадите его на сиденье, — пролаял голос. Он узнал его. Это была старая леди. Его бабушка.

Прекрасно, по крайней мере, он не будет повешен.

— Не присмотрит ли кто за моей лошадью, — сказал Джек.

— Позаботьтесь о его лошади, — приказала старая леди.

Джек позволил себе переместиться на сиденье, не особенно легкий маневр для того, кто был связан и ничего не видел, как он.

— Может, Вы развяжете мне руки, — сказал он.

— Я не так глупа, — ответила старая леди.

— Да, — сказал он с притворным вздохом. – Думаю, что Вы правы. Красота и глупость никогда не идут, взявшись за руки, как того бы хотелось.

— Я сожалею, что была вынуждена принять такие меры, — сказала старая леди. — Но Вы не оставили мне никакого выбора.

— Никакого выбора, — размышлял Джек. — Да, конечно. Вроде, я не так уж много сделал, чтобы избежать Ваших когтей.

— Если бы я была Вам нужна, — сказала старая леди резко, — Вы не уехали бы сегодня днем.

Джек насмешливо улыбнулся.

— Она Вам рассказала, — сказал он, задумавшись, почему же он был уверен, что она не может этого сделать.

— Мисс Эверсли?

Так вот как ее зовут.

— У нее не было выбора, — пренебрежительно сказала старая леди, словно желания мисс Эверсли были чем–то, что она никогда не принимала во внимание.

И тут Джек почувствовал ее. Небольшое дуновение воздуха рядом. Легкий шорох движения.

Она была здесь. Неуловимая мисс Эверсли. Безмолвная мисс Эверсли.

Восхитительная мисс Эверсли.

— Освободите его голову, — услышал он приказ своей бабушки. — Вы задушите его.

Джек терпеливо ждал с ленивой улыбкой на лице — это не то выражение, которое они должны от него ожидать, а значит, это то, что он хотел им показать. Он услышал шум — это была мисс Эверсли. Это был не вздох и не стон. Это было что–то, что он не смог описать. Возможно, тоскливая обреченность. Или, возможно…

Мешковина упала, и он целую минуту смаковал прохладный воздух на своем лице.

Затем он посмотрел на нее.

Это было чувство стыда. Вот что это было. Бедная мисс Эверсли выглядела несчастной. Более любезный джентльмен отвернулся бы, но в данный момент он не чувствовал себя чрезмерно чутким, и потому долго не отрывал взгляда от ее лица. Она была прекрасна, хотя не в общепринятом понимании этого слова. Никакой английский язык не способен был описать ее, не эти великолепные каштановые волосы и ярко–синие глаза со слегка приподнятыми уголками. Ее ресницы были черны как ночь, резко контрастируя с бледным совершенством ее кожи.

Конечно, эта бледность, возможно, была результатом ее теперешнего состояния. Бедная девочка выглядела так, словно могла в любой момент упасть в обморок.

— Вам не понравилось целовать меня? – пробормотал он.

Она стала пунцовой.

— Очевидно, так. — Он повернулся к своей бабушке и сказал самым учтивым тоном, — Надеюсь, Вы понимаете, что это — вопиющее нарушение.

— Я — герцогиня Уиндхэм, — ответила она, надменно подняв свои брови. – Для меня не существует вопиющих нарушений.

— Ах, как несправедливо устроена жизнь, — сказал он со вздохом. — Вы не согласны, мисс Эверсли?

Она посмотрела, словно хотела заговорить. Действительно, бедная девочка, она, вероятно, прикусила свой язык.

— Теперь, если Вы стали преступницей в этом небольшом преступлении, — продолжал он, позволяя своим глазам нагло скользить от ее лица к груди и обратно, — все будет совсем по–другому.

Ее челюсть напряглась.

— Представьте себе, — шептал он, позволяя своему пристальному взгляду упасть на ее губы, — как было бы прекрасно. Только подумайте – Вы и я, одни в этой чрезвычайно роскошной карете. — Он довольно вздохнул и откинулся назад. – У меня разыгралось воображение.

Он ждал, что старая леди защитит ее. Она этого не сделала.

— Поделитесь Вашими планами насчет меня? — спросил он, положив ногу на ногу и ссутулившись на своем месте. Было нелегко сидеть в таком положении со все еще связанными сзади руками, но, будь он проклят, если сядет прямо и вежливо.

Старая леди повернулась к нему, сжав губы.

— Большинство мужчин не жаловалось бы.

Он пожал плечами.

— Я не большинство мужчин. – С легкой улыбкой он повернулся к мисс Эверсли. — Довольно банальное возражение, как думаете? Настолько очевидное. Его придумал бы и новичок. — Он покачал головой, притворяясь разочарованным. — Надеюсь, я не потерял свое мастерство.

Ее глаза расширились.

Он усмехнулся.

— Вы думаете, что я безумен.

— О, да, — сказала она, и он наслаждался ее голосом, омывшим его своим теплом.

— Это требуется уточнить. — Он повернулся к старой леди. – В семье были безумцы?

— Конечно, нет, — резко ответила герцогиня.

— Прекрасно, какое облегчение. Нет, — добавил он, — этак я признаю связь с вами. А я не думаю, что желал бы быть связанным с такими головорезами, как вы. Так–так. Даже я никогда не прибегал к похищению. — Он наклонился вперед, как будто открывая мисс Эверсли очень важный секрет. — Это — плохой тон, знаете ли.

И ему показалось — о, как прекрасно — что ее губы слегка дернулись. У мисс Эверсли было чувство юмора. Она стала вдвое привлекательнее.

Он улыбнулся ей. Он знал, как это надо делать. Он точно знал, как улыбнуться женщине, чтобы заставить ее почувствовать что–то такое глубоко внутри.

Он улыбнулся ей. И она покраснела.

Это заставило его улыбнуться еще шире.

— Достаточно, — приказала старая леди.

Он притворился, что не понял.

— Вы о чем?

Он смотрел на нее, на эту женщину, которая, вероятнее всего, была его бабушкой. Ее лицо было стянуто и морщинисто, углы ее рта опущены под весом вечно хмурого взгляда. Он подумал, что она выглядела бы недовольной, даже если бы улыбнулась. Даже если, так или иначе, ей удалось бы заставить свой рот сложиться полумесяцем в правильном направлении…

Нет, решил он. Это не сработало бы. Она никогда не справилась бы с этим. Она, вероятно, умерла бы от натуги.

— Оставьте мою компаньонку в покое, — сказала герцогиня кратко.

Он наклонился к мисс Эверсли, усмехнувшись ей, даже притом, что она весьма решительно отводила взгляд.

— Я побеспокоил Вас?

— Нет, — быстро она сказала. – Конечно, нет.

Что, возможно, было недалеко от истины, но кто он такой, чтобы придираться?

Он возвратился к старой леди.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Она властно подняла бровь. Ах, подумал он без всякого сарказма, так вот от кого у него эта привычка.

— Что Вы планируете сделать со мной? – спросил он.

— Сделать с Вами. – Повторила она его слова с любопытством, как если бы посчитала их безумно странными.

Он повторил ее движение бровью, задаваясь вопросом, признает ли она жест.

— Существует достаточно много вариантов.

— Мой дорогой мальчик, — начала она. Ее тон был величественен. Снисхождение. Это выглядело так, словно он нуждался в том, чтобы понять, что он должен целовать ей туфли. — Я собираюсь подарить Вам мир.

***

Грейс почти удалось восстановить свое самообладание, когда разбойник после долгого и вдумчиво–хмурого взгляда, обращенного к вдове, сказал:

— Я не уверен, что Ваш мир меня заинтересует.

Взрыв испуганного смеха вырвался из ее горла. О, святые небеса, глядя на вдову, можно было подумать, что она готова плеваться от негодования.

Грейс прижала руку ко рту и отвернулась, делая вид, что не заметила, как усмехнулся ей разбойник.

— Извините, — сказал он вдове без всякого намека на раскаяние в голосе. – А могу я взамен получить ее мир?

Грейс резко повернула голову, чтобы увидеть, как он кивает в ее направлении. Он пожал плечами.

— Вы мне нравитесь больше.

— Вы бываете серьезны? – рассердилась вдова.

А затем он изменился. Его тело не перестало сутулиться, но Грейс почувствовала, как воздух вокруг него начал закручиваться от напряжения. Он был опасным человеком. Он хорошо это скрывал за своим ленивым очарованием и наглой улыбкой. Но он не тот человек, который позволит себя обманывать. Она была уверена в этом.

— Я всегда серьезен, — сказал он, его глаза не отрывались от вдовы. – Было бы неплохо, если бы Вы приняли это во внимание.

— Я так сожалею, — прошептала Грейс, слова вырвались прежде, чем она осознала их смысл. Серьезность ситуации неимоверно тяготила ее. Она так волновалась за Томаса. Что все это будет означать для него. Но в данный момент двое мужчин в доме, где она жила, были пойманы в эти сети.

И независимо от того, кем был этот мужчина, кем бы он ни был, он не заслуживал этого. Возможно, он захотел бы жить, как Кэвендиш, с его богатством и авторитетом. Большинство мужчин захотело бы. Но он заслуживал выбора. Все заслуживали выбора.

Тогда она посмотрела на него, заставляя себя поднять свои глаза к его лицу. Она избегала его пристального взгляда столько, сколько могла, но внезапно почувствовала себя неприятно из–за своей трусости.

Он, должно быть, ощутил, что она наблюдает за ним, потому что вдруг повернулся. Его темные волосы упали вперед на его лоб, и его глаза — яркого оттенка болотного зеленого цвета — потеплели.

— Вы действительно нравитесь мне больше, — прошептал он, и она подумала, надеялась? — что видела вспышку уважения в его пристальном взгляде.

А затем, быстрый как вспышка, момент исчез. Его рот снова сложился в дерзкую полуулыбку, и он перевел сдерживаемое дыхание прежде, чем произнес:

— Это — комплимент.

На конце ее языка вертелось слово “ Спасибо», произнесенное, оно показалось смешным. Тогда он пожал одним плечом, как будто это было все, чем он мог быть обеспокоен, и добавил:

— Конечно, смею предположить, что единственный человек, которого я хотел бы видеть меньше, чем нашу уважаемую графиню…

— Герцогиню, — поправила вдова.

Он сделал паузу, вежливо позволив ей бросить надменный взгляд, затем вновь повернулся к Грейс.

— Как я уже сказал, единственный человек, которого я хотел бы видеть меньше, чем ее, — он кивнул в сторону вдовы, даже не удостоив ее взглядом, — это французский солдат, стало быть, это не такой уж[i] большой комплимент, но я, действительно, хотел, чтобы Вы знали, что это было сказано искренне.

Грейс пыталась сдержать улыбку, но он все время смотрел на нее так, словно они обменивались шутками, только они двое, и она знала, что это вдвойне злило герцогиню. Взгляд, брошенный на нее, подтвердил это, вдова выглядела даже более холодной и расстроенной, чем обычно.

Грейс вновь повернулась к разбойнику, из чувства самосохранения, из–за чего же еще. Вдова проявляла все признаки надвигающейся бурной деятельности, а после прошлой ночи Грейс знала, что герцогиня слишком опьянена идеей ее давно потерянного внука, чтобы сделать его целью этой деятельности.

— Как Ваше имя? — спросила его Грейс, так как это казалось самым очевидным вопросом.

— Мое имя?

Грейс кивнула.

Он повернулся к вдове, словно делая ей выговор.

— Забавно, что [i]Вы еще не спросили меня. — Он покачал головой. — Безобразные манеры. Все лучшие похитители знают имена своих жертв.

— Я не похищаю Вас! — вспыхнула вдова.

Настала неловкая пауза, а затем его голос прошелестел, как шелк.

— Тогда я неправильно понял, зачем меня связали.

Грейс осторожно посмотрела на вдову. Герцогиня никогда не ценила сарказм, если он не исходил из ее собственных уст, и она никогда не позволит, чтобы за ним осталось последнее слово. И действительно, когда она заговорила, ее слова были отрывисты и жестки, в них проявлялась голубая кровь человека, уверенного в собственном превосходстве.

— Я верну Вам Ваше надлежащее место в этом мире.

— Я вижу, — медленно проговорил он.

— Хорошо, — сказала вдова оживленно. – Значит, мы пришли к согласию. Все, что остается, это…

— Мое надлежащее место, — сказал он, прервав ее.

— Конечно.

— В мире.

Грейс поняла, что задержала дыхание. Она не могла смотреть в сторону, не могла отвести от него взгляда, когда он прошептал:

— Тщеславие. Это замечательно.

Его голос был мягким, почти задумчивым, и становился все тише. Вдова резко отвернулась к окну, Грейс попыталась заглянуть ей в лицо, чтобы найти в нем что–то, хоть что–нибудь, что показало бы ее человечность, но она оставалась суровой и твердой, и в ее голосе не было никаких эмоций, когда она сказала:

— Мы почти дома.

Они остановились на том самом месте, где Грейс видела его ранее этим днем.

— Итак, — сказал разбойник, глядя в окно.

— Вы направляетесь к себе домой, — заявила вдова, ее голос, властный и требовательный, поставил точку в этом разговоре.

Он не ответил. Этого и не требовалось. Они все знали, что он думал.

Никогда.

Глава пятая

— Милый домик, — сказал Джек, переступая парадный вход Белгрейва с все еще связанными руками. Он повернулся к старой леди. — Вы занимались оформлением? Чувствуется женская рука.

Мисс Эверсли шла сзади, но он слышал, как ее душит еле сдерживаемый смех.

— О, не сдерживайте себя, мисс Эверсли, — бросил он через плечо. – Для Вас же будет лучше.

— Сюда, — приказала вдова, двигаясь рядом с ним, предлагая следовать за нею через холл.

— Я должен повиноваться, мисс Эверсли?

Она не ответила, она была умной девочкой. Он же был слишком разъярен, чтобы вести себя осмотрительно, и потому сделал еще один дерзкий шаг.

— Ау! Мисс Эверсли! Вы слышите меня?

— Конечно, она слышит Вас, — сердито бросила вдова.

Джек сделал паузу, подняв голову и разглядывая вдову.

— Я думал, что Вы вне себя от радости, что завели со мной знакомство.

— Конечно, — огрызнулась она.

— Хм–м. — Он повернулся к мисс Эверсли, которая поравнялась с ними во время их пикировки. — Что–то мне не кажется, что она вне себя от радости, мисс Эверсли. А Вам?

Глаза мисс Эверсли метнулись от него к хозяйке и обратно, прежде чем она сказала:

— Вдовствующая герцогиня ничего так более не желает, как принять Вас в свою семью.

— Хорошо сказано, мисс Эверсли, — одобрил он. — Проницательно и все же осмотрительно. — Он вернулся к герцогине. — Я надеюсь, Вы хорошо ей платите.

Два красных пятна разлились по щекам вдовы, так резко контрастирующие с белизной ее кожи, что он поклялся бы, что она использовала румяна, если бы не видел своими собственными глазами, как расцвели эти признаки гнева.

— Вы уволены, — приказала она, даже не посмотрев на мисс Эверсли.

— Я? – притворился он. — Прекрасно. — Он протянул свои связанные запястья. – Не возражаете?

— Не Вы, она. – Его бабушка сжала челюсти. – Вы все прекрасно поняли.

Но Джек был не только не в настроении любезничать, но в этот момент он даже не хотел придерживаться своего обычного шутливого тона. Он посмотрел ей в глаза, его зеленый взгляд встретился с ее ледяным, ледяной синевой, и он сказал бы, что почувствовал дрожь — déjà vu. Было ощущение, словно он вернулся на Континент, назад на войну, его плечи распрямились, глаза сузились, как было всегда пред лицом врага.

— Она остается.

Они замерли, все трое, глаза Джека не отрывались от вдовы, когда он продолжил:

— Вы привели ее сюда. Она останется здесь до конца.

Он почти ожидал, что мисс Эверсли будет возражать. Черт, любой нормальный человек бежал бы как можно дальше от надвигающейся конфронтации. Но она все еще стояла совершенно неподвижно, ее руки были опущены, только горло судорожно дернулось, она сглотнула.

— Если Вы хотите, чтобы я был здесь, — сказал он спокойно, — Она будет тоже.

Вдова протяжно и сердито вздохнула и кивнула головой в сторону.

— Грейс, — рявкнула она, — темно–красная гостиная. Сейчас же.

Ее звали Грейс. Он повернулся и посмотрел на нее. Ее кожа была бледна, ее глаза расширены, взгляд оценивающий.

Грейс. Имя нравилось ему. Оно ей подходило.

— Разве Вы не хотите знать мое имя? – обратился он к вдове, которая уже проследовала через холл.

Она остановилась и повернулась, показывая тем самым, что хочет.

— Джон, — объявил он, наслаждаясь тем, как кровь отхлынула от ее лица. – Джеком зовут меня друзья, — он посмотрел на Грейс соблазняющим взглядом, — и подруги.

Он мог бы поклясться, что почувствовал ее дрожь, которая восхитила его.

— А мы? — прошептал он.

Она пыталась разлепить губы целую секунду прежде, чем ей удалось выдавить:

— Что мы?

— Друзья, конечно.

— Я… я…

— Оставьте мою компаньонку в покое! – рявкнула вдова.

Он вздохнул и кивнул головой в сторону мисс Эверсли.

— Она такая властная, как Вы думаете?

Мисс Эверсли покраснела. О, это был самый симпатичный розовый цвет, который он когда–либо видел.

— Жаль, что у меня связаны руки, — продолжал он. – Момент столь романтичен, кислое присутствие Вашей хозяйки не в счет, что было бы чудесно запечатлеть один изящный поцелуй на Вашей ручке, если бы я был способен освободить свои.

На сей раз он был точно уверен, что она дрожала.

— Или Ваши губы, — прошептал он. — Я мог бы поцеловать Ваши губы.

Наступившая очаровательная тишина вскоре была грубо прервана:

— Что за черт?

Мисс Эверсли отскочила назад на фут или три, а Джек повернулся посмотреть, кто же этот чрезвычайно сердитый мужчина.

— Этот человек надоедает Вам, Грейс? – потребовал он.

Она быстро покачала головой.

— Нет, конечно, нет. Но…

Вновь прибывший повернулся к Джеку и уставился разъяренными синими глазами. Разъяренные синие глаза, которые бы очень напоминали глаза самой вдовы, не будь у нее мешков и морщин.

— Кто Вы?

— Кто Вы? – возразил Джек, сразу же невзлюбив его.

— Я — Уиндхэм, — словно выстрелил тот. — И Вы находитесь в моем доме.

Джек моргнул. Кузен. Его новая семья чудесным образом разрастается с каждой минутой.

— Что ж. Хорошо, в таком случае, я — Джек Одли. Прежде солдат армии Его Величества, теперь — большой дороги.

— Кто эти Одли? — потребовала вдова, возвращаясь назад. — Вы – не Одли. Это написано на Вашем лице. На Вашем носу и подбородке, и в каждой черточке Ваших глаз, которые имеют весьма необычный цвет.

— Необычный цвет? – переспросил Джек, сыграв оскорбление. — Правда? — Он повернулся к мисс Эверсли. – Все леди мне говорили, что они зеленого цвета. Меня обманывали?

— Вы — Кэвендиш! – взревела вдова. — Вы Кэвендиш, и я желаю знать, почему мне не сообщили о Вашем существовании.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — потребовал Уиндхэм.

Джек подумал, что вовсе не обязан отвечать, потому счастливо сохранял спокойствие.

— Грейс? – спросил Уиндхэм, поворачиваясь к мисс Эверсли.

Джек наблюдал за ними с интересом. Они были друзьями, но насколько близкими? Он не мог понять.

Мисс Эверсли с видимым трудом сглотнула.

— Ваша милость, — сказала она, — можно нам поговорить наедине?

— А как же остальные? — вмешался Джек, потому что после того, чему он был подвергнут, он решительно не чувствовал, что кто–либо заслуживает разговоров наедине. И затем, достигнув максимального раздражения, он добавил: — После всего, через что я…

— Он — Ваш кузен, — резко объявила вдова.

— Он — разбойник, — сказала мисс Эверсли.

— Нет, — добавил Джек, поворачиваясь, чтобы показать свои связанные руки, — я здесь не по собственной воле, уверяю Вас.

— Ваша бабушка думает, что узнала его вчера вечером, — сказала мисс Эверсли герцогу.

— Я уверена, что узнала его, — резко возразила вдова. Джек едва не поклонился, когда она махнула рукой в его сторону. — Только посмотрите на него.

Джек повернулся к герцогу.

— На мне была маска. – Он действительно не собирался брать на себя вину за все это.

Джек бодро улыбнулся, с интересом наблюдая за герцогом, когда тот поднес свою руку ко лбу и сжал свои виски с такой силой, что мог бы проломить череп. Затем его рука упала, и он проорал:

— Сесил!

Джек собрался было пошутить о другом потерянном кузене, но в это время, скользя через холл, появился лакей, по–видимому, тот, кого звали Сесил.

— Портрет, — приказал Уиндхэм. — Моего дяди.

— Тот, что мы только что подняли к…

— Да. В гостиную. Сейчас же!

Даже у Джека расширились глаза от бешеной энергии его голоса.

И затем – словно кислота разъедала его внутренности — он увидел, что мисс Эверсли взяла руку герцога.

— Томас, — сказала она мягко, удивляя его тем, что назвала герцога по имени, — пожалуйста, позвольте мне объяснить.

— Вы знали об этом? – требовательно спросил Уиндхэм.

— Да, но…

— Вчера вечером, — сказал он пронизывающе. — Вы знали вчера вечером?

Вчера вечером?

— Да, я знала, но Томас…

Что случилось вчера вечером?

— Достаточно, — прошипел он. — В гостиную. Вы все.

Джек последовал за герцогом, и потом, как только за ними закрылась дверь, показал свои руки.

— Как Вы думаете, не могли бы Вы…? — спросил он. Скорее, чтобы поддержать разговор, чем на что–то надеясь.

— Ради Бога, — прошептал Уиндхэм. Он что–то взял с письменного стола около стены и затем вернулся. Одним сердитым сильным ударом он разрубил веревки золотым ножиком для вскрытия писем.

Джек посмотрел вниз, чтобы удостовериться, что не ранен.

— Отлично проделано, — пробормотал он. Даже ни царапины.

— Томас, — заговорила мисс Эверсли, — я на самом деле думаю, что Вы должны позволить мне поговорить с Вами перед…

— Перед чем? — бросил Уиндхэм, обращаясь к ней с таким гневом, который Джек счел непозволительным. — Перед тем, как мне сообщат о давно потерянном кузене, которого разыскивает Король?

— Король, нет, я так не думаю, — сказал Джек мягко. В конце концов, ему стоило подумать о собственной репутации. — Всего лишь несколько судей. И священник или два. — Он повернулся к вдове. — Грабеж на дороге, вообще–то, считается не самым безопасным из всех возможных занятий.

Его легкомыслие никем не было оценено, даже бедной мисс Эверсли, которой удалось подвергнуться ярости обоих Уиндхэмов. Совершенно незаслуженно, по его мнению. Он ненавидел тиранов.

— Томас, — попросила мисс Эверсли, ее тон еще раз заставил Джека задуматься о том, что же точно существовало между этими двумя. — Ваша милость, — исправилась она, возбужденно глядя на вдову, — есть кое–что, что Вы должны знать.

— Ну, конечно, — огрызнулся Уиндхэм. — В первую очередь, личности моих истинных друзей и наперсниц.

Мисс Эверсли вздрогнула, пораженная, и в этот момент Джек решил, что с него достаточно.

— Я советую Вам, — сказал он, его голос был тихим, но твердым, — говорить с мисс Эверсли с большим уважением.

Герцог повернулся к нему, он выглядел столь же оглушенным как тишина, которая наступила в комнате.

— Прошу прощения.

В этот момент Джек его ненавидел, каждую его аристократическую черточку.

— Не привыкли к тому, чтобы уважать человека, с которым разговариваете, не так ли? — усмехнулся он.

Воздух трещал от напряжения, и Джек знал, что, вероятно, должен был предвидеть последствия. Лицо герцога совершенно перекосило от ярости, и Джек, казалось, не мог сдвинуться с места, в то время как Уиндхэм бросился вперед, сомкнул свои руки вокруг его горла, и оба покатились, упав на ковер.

Проклиная себя за дурацкое поведение, Джек попытался противостоять кулаку герцога, только что врезавшемуся в его челюсть. Начиналась чисто животная борьба за выживание, и он стянул свои мышцы в твердый узел. Одним быстрым молниеносным движением он бросил свое тело вперед, используя свою голову как оружие. Послышался треск, это он ударил Уиндхэма в челюсть, ошеломив противника, чем тут же не преминул воспользоваться в своих интересах, перекатившись и полностью изменив их положение.

— Не смейте… Вы… когда–либо нападать на меня снова, — рычал Джек. Он боролся в сточных канавах и на полях битвы за свою страну и за свою жизнь, и он никогда не был терпелив с теми, кто ударил первым.

Он прижал локоть к животу и собирался упереться коленом в пах, когда мисс Эверсли вмешалась в драку, втискивая себя между этими двумя мужчинами, ни капли не думая ни об уместности ее действий, ни о своей собственной безопасности.

— Остановитесь! Вы оба!

Джеку удалось толкнуть Уиндхэма в предплечье как раз вовремя, чтобы помешать его кулаку достичь ее щеки. Конечно, это был бы несчастный случай, но тогда он вынужден был бы убить его, и это было бы настоящим преступлением.

— Вам должно быть стыдно, — сказала мисс Эверсли, смотря прямо на герцога.

Он только поднял бровь и сказал:

— Не могли бы Вы сойти с моего… э–э… — Он смотрел вниз на свое тело, на котором она сидела.

— О! – подскочила она, и Джек бы защитил ее честь, если не считать того, что, надо признать, произнес бы то же самое, находясь под нею. Не говоря уж о том, что она все еще держала его руку.

— Позаботьтесь о моих ранах, – попросил он, его глаза, большие и зеленые, источали соблазн, против которого никто бы не устоял. Они говорили: я нуждаюсь в Вас. Я нуждаюсь в Вас, и если бы Вы только позаботились обо мне, я отказался бы от всех других женщин и растаял у Ваших ног и, весьма возможно, стал бы отвратительно богатым, и если бы Вы только захотели, стал бы королем, всем, чем пожелаете.

Это всегда срабатывало.

Но не теперь.

— У Вас нет никаких ран, — огрызнулась она, отталкивая его. Она просмотрела на Уиндхэма, который поднялся на ноги и встал возле нее. — И у Вас тоже.

Джек собрался отпустить комментарий о добросердечии, но именно в это время вперед вышла вдова и шлепнула своего внука – того внука, в происхождении которого все были совершенно уверены — по плечу.

— Извинитесь немедленно! – приказала она. — Он — гость в нашем доме.

Гость. Джек был тронут.

— В моем доме, — уточнил герцог.

Джек наблюдал за старой леди с интересом. Она сама не сказала бы лучше.

— Он — Ваш двоюродный брат, — сказала она сурово. — Можно было подумать, учитывая нехватку близких отношений в нашей семье, что Вы будете рады приветствовать его появление.

О, да. Герцог прямо светился от счастья.

— Было бы кого, — огрызнулся Уиндхэм, — сделайте мне одолжение, объясните, как этот человек появился в моей гостиной?

Джек ожидал, что кто–нибудь даст объяснение, но когда никто не сделал даже попытки, предложил свою собственную версию.

— Она похитила меня, — пожав плечами, сказал он, направляясь к вдове.

Уиндхэм медленно повернулся к своей бабушке.

— Вы похитили его, — сказал он, его голос был спокойным и странно лишенным недоверия.

— Да, — ответила она, вздернув подбородок. — И я сделала бы это снова.

— Это правда, — сказала мисс Эверсли. И после этого она восхитила его, повернувшись к нему и сказав, — я сожалею.

— Принято, разумеется, — любезно сказал Джек.

Герцог, однако, не был удивлен. Бедная мисс Эверсли чувствовала потребность оправдать свои действия:

— Она похитила его!

Уиндхэм проигнорировал ее. Джек действительно начинал испытывать к нему неприязнь.

— И заставила меня принять участие, — бормотала мисс Эверсли. Она, с другой стороны, быстро становилась его любимицей.

— Я узнала его вчера вечером, — заявила вдова.

Уиндхэм посмотрел на ее неуверенно.

— В темноте?

— Под его маской, — с гордостью ответила она. — Он – точна копия своего отца. Его голос, его смех, каждая его черточка.

Джек не думал, что это такой уж убедительный аргумент, потому ему было любопытно, что ответит герцог.

— Бабушка, — сказал он, и Джек отметил, что в голосе его чувствовалось поразительное терпение, — я понимаю, что Вы все еще оплакиваете своего сына…

— Вашего дядю, — вмешалась она.

— Моего дядю. — Он откашлялся. — Но прошло тридцать лет со дня его смерти.

— Двадцать девять, — поправила она резко.

— Это долгий срок, — сказал Уиндхэм. — Воспоминания стираются.

— Не мои, — ответила она надменно, — и, конечно же, не те, что касаются Джона. Вашего отца я была бы более чем рада забыть навсегда…

— В этом мы с Вами сходимся, — прервал Уиндхэм, заставляя Джека задуматься над этой историей. И затем, выглядя так, словно все еще желает кого–нибудь задушить (Джек готов был поставить свои деньги на вдову, так как уже имел удовольствие наблюдать за ними), Уиндхэм повернулся и проревел: — Сесил!

— Ваша милость! — послышался голос из холла. Джек наблюдал, как два лакея изо всех сил пытались пронести массивную картину из–за угла в комнату.

— Поставьте ее где–нибудь, — приказал герцог.

С легким ворчанием и при одном сомнительном моменте, когда казалось, что картина опрокинет, на взгляд Джека, чрезвычайно дорогую китайскую вазу, лакеям удалось восстановить равновесие и установить картину на пол, осторожно прислонив ее к стене.

Джек подошел к ней. Они все к ней подошли. И мисс Эверсли первой произнесла:

— О, Боже.

***

Это был он. Конечно, это не был он, поскольку на картине был Джон Кэвендиш, который погиб почти тремя десятилетиями ранее, но, ей богу, он выглядел точно так же, как человек, стоящий рядом с нею.

Глаза Грейс расширились настолько, что им стало больно, и она смотрела назад и вперед, назад и вперед…

— Я вижу, что теперь нет никого, кто со мной не согласен, — сказала вдова самодовольно.

Томас повернулся к мистеру Одли, словно увидел призрака.

— Кто Вы? – прошептал он.

Но даже у мистера Одли не было слов. Он уставился на портрет, смотрел и смотрел, и смотрел, его лицо побелело, губы приоткрылись, все его тело ослабло.

Грейс затаила дыхание. В конечном счете он обретет дар речи, и когда он это сделает, безусловно, он скажет им всем то, что сказал ей прошлой ночью.

Меня зовут не Кэвендиш.

Но так меня звали когда–то.

— Мое имя, — мистер Одли запинался, — данное мне имя… — Он сделал паузу, судорожно сглотнув, его голос дрожал, когда он говорил, — Мое полное имя — Джон Ролло Кэвендиш–Одли.

— Кто были Ваши родители? — прошептал Томас.

Мистер Одли, мистер Кэвендиш–Одли, не ответил.

— Кто был Ваш отец? — на этот раз голос Томаса был громче и более настойчив.

— Кем, черт возьми, Вы думаете, он был? – взорвался мистер Одли.

Сердце Грейс колотилось. Она смотрела на Томаса. Он был бледен, его руки дрожали, и она почувствовала себя предателем. Она могла бы сказать ему. Она могла бы предупредить его.

Она оказалась трусихой.

— Ваши родители, — сказал Томас, его голос был еле слышен. — Они были женаты?

— Какое Вам до этого дело? – Потребовал мистер Одли. На мгновение Грейс показалось, что они вновь подерутся. Мистер Одли напоминал дикое животное в клетке, в которого тычут палками до тех пор, пока оно не сможет этого больше терпеть.

— Пожалуйста, — умоляла она, кидаясь то к одному, то к другому снова и снова. — Он не знает, — сказала она. Мистер Одли мог и не знать, что это означает, если он был законнорожденным. Но Томас знал, и он дошел до того, что Грейс подумала, что он мог бы убить. Она смотрела на него и на его бабушку.

— Кто–то должен объяснить мистеру Одли…

— Кэвендишу, — бросила вдова.

— Мистеру Кэвендишу–Одли, — сказала Грейс быстро, потому что она не знала, как объяснить ему, не оскорбив никого в комнате. — Кто–то должен сказать ему что… это…

Она обращалась к другим за помощью, за наставлением, за чем–нибудь, потому что, конечно, это была не ее обязанность. Сейчас она была одной из них, но в ней не было крови Кэвендишей. Почему же она должна все объяснять?

Она смотрела на мистера Одли, пытаясь не видеть портрет в его лице, и сказала:

— Ваш отец — человек на портрете, если считать, что он — Ваш отец — он был… старшим братом отца его милости.

Никто ничего не сказал.

Грейс откашлялась.

— Итак, если… если Ваши родители были действительно законно женаты…

— Они были женаты, — мистер Одли почти задыхался.

— Да, конечно. Я хотела сказать не это, конечно, но…

— Она хочет сказать, — резко вмешался Томас, — что, если Вы — действительно законный сын Джона Кэвендиша, тогда Вы — герцог Уиндхэм.

Так оно и было. Правда. Или если не правда, то возможность правды, и никто, даже вдова, не знал, что сказать. Эти двое мужчин — эти два герцога, подумала Грейс с истеричным всхлипом смеха, просто уставились друг на друга, изучая друг друга, и в конце концов, мистер Одли протянул руку. Она тряслась так же, как у вдовы, когда та стремилась что–то заполучить, а его пальцы крепко сжались, когда, наконец, добрались до спинки стула. Чувствуя дрожь в ногах, мистер Одли сел.

— Нет, — сказал он. — Нет.

— Вы останетесь здесь, — проговорила вдова, — пока этот вопрос не будет улажен к моему удовлетворению.

— Нет, — сказал мистер Одли значительно тверже. — Я не останусь.

— О, да, Вы останетесь, — ответила она. — Если Вы этого не сделаете, то я отдам Вас властям как вора, которым Вы являетесь.

— Вы не сделали бы этого, — проболталась Грейс. Она повернулась к мистеру Одли. — Она никогда не сделала бы этого. Никогда, если она полагает, что Вы — ее внук.

— Замолчи! – прорычала вдова. — Я не знаю, что Вы думаете, мисс Эверсли, но Вы не член семьи, и Вам не место в этой комнате.

Мистер Одли встал. Его реакция была резкой и высокомерной, впервые Грейс увидела в нем того военного, которым, как он говорил, он когда–то был. Когда он заговорил, его слова были взвешенными и четкими, и полностью отличались от того ленивого протяжного произношения, которое она от него ожидала.

— Никогда больше не говорите с ней в таком тоне.

Что–то внутри нее растаяло. Прежде Томас защищал ее от своей бабушки, действительно, он долго был ее защитником. Но не таким, как Джек. Он ценил ее дружбу, она знала, что это так. Но Джек… это было другое. Она не слышала слов.

Она чувствовала их.

Она наблюдала за лицом мистера Одли, ее глаза скользнули к его рту. Это напомнило ей… прикосновение его губ, его поцелуй, его дыхание, и сладостно–горький шок, когда он исчез, потому что она не хотела этого… она не хотела, чтобы это закончилось.

Стояла прекрасная тишина, даже скорее неподвижность, если бы не расширенные глаза вдовы. А затем, как раз, когда Грейс поняла, что ее руки начали дрожать, герцогиня произнесла:

— Я — Ваша бабушка.

— Это, — ответил мистер Одли, — еще не доказано.

Губы Грейс приоткрылись от удивления, потому что никто не мог сомневаться относительно его происхождения, не с этим доказательством, стоящим у стены гостиной.

— Что? — вспыхнул Томас. — Теперь Вы пытаетесь сказать, что не думаете, что Вы — сын Джона Кэвендиша?

Мистер Одли пожал плечами, и немедленно стальное выражение в его взгляде пропало. Он снова был бродягой разбойником, полагающимся на помощь дьявола и совершенно безответственным.

— Откровенно говоря, — сказал он, — я совершенно не уверен, что желаю получить вход в этот ваш очаровательный небольшой клуб.

— У Вас нет выбора, — сказала вдова.

— Такая любящая, — сказал мистер Одли со вздохом. — Такая внимательная. Действительно, бабушка на все времена.

Грейс прижала руку ко рту, но ее сдерживаемый смех, тем не менее, вырвался наружу. Это было так неподобающе… по многим соображениям… но удержаться было невозможно. Лицо вдовы стало фиолетовым, ее губы сжимались до тех пор, пока линия гнева не дошла до ее носа. Даже Томас никогда не добивался такой реакции, а, видит Бог, он пробовал.

Она посмотрела на него. Из всех находящихся в комнате он, конечно, больше всех находился под угрозой. Он выглядел опустошенным. И изумленным. И разъяренным, и, удивительное дело, готовым рассмеяться.

— Ваша милость, — сказала Грейс нерешительно. Она не знала, что хотела сказать ему. Вероятно, ничего, но тишина была так ужасна.

Он проигнорировал ее, но она знала, что он услышал, потому что его тело напряглось еще больше, а затем задрожало, как только он перевел дыхание. И тогда вдова — о, почему она никак не научится оставлять в покое? — произнесла его имя, как будто звала собаку.

— Замолчите, — прорычал он.

Грейс хотела обратиться к нему. Томас был ее другом, но он был – и всегда будет — выше нее. И теперь она стояла здесь, ненавидя себя, потому что не могла прекратить думать о другом мужчине в комнате, о том, кто мог очень легко украсть у Томаса его предназначение.

Так она стояла и ничего не делала. И еще больше ненавидела себя за это.

— Вы должны остаться, — сказал Томас мистеру Одли. – Нам необходимо…

Грейс затаила дыхание, Томас откашлялся.

— Мы должны будем в этом разобраться.

Они все ждали ответа мистера Одли. Казалось, он изучал Томаса, оценивая его. Грейс молилась, чтобы он понял, насколько трудно было Томасу говорить с ним с такой любезностью. Конечно, он ответил бы в том же духе. Она так сильно хотела, чтобы он был хорошим человеком. Он поцеловал ее. Он защищал ее. Разве это так много, надеяться, что под всем этим скрывается рыцарь на белом коне?

Глава шестая

Джек всегда гордился тем, что был способен найти иронию в любой ситуации, но стоя здесь в Белгрейве, в одной из множества гостиных Белгрейва, он видел только голую холодную реальность.

Шесть лет он был офицером в армии Его Величества, и если он и изучил что–либо за эти годы на поле битвы, так это то, что жизнь могла, а часто и делала крутой поворот в какой–то определенный момент. Один неправильный поворот, одна пропущенная подсказка, и он мог проиграть всю компанию. Но как только он возвратился в Великобританию, он, так или иначе, упустил это из виду. Его жизнь стала рядом мелких решений и незначительных столкновений. Верно, что он жил жизнью преступника, которая означала, что он всегда находился в нескольких шагах от петли палача. Зато ничья жизнь не зависела от его действий. И ничьи средства к существованию.

Он никогда серьезно не относился к ограблению экипажей. Это была игра, в которую играл мужчина слишком образованный и никем не руководимый. Кто бы подумал, что одно из его пустяковых решений — выйти на дорогу Линкольна на севере вместо юга, приведет к этому? Одно было ясно наверняка: его беззаботная жизнь на дороге закончилась. Он подозревал, что Уиндхэм будет более чем счастлив, если он без слов уедет как можно дальше отсюда, но только не вдова. То, что сказала о ней мисс Эверсли, не в счет, он был совершенно уверен, старая летучая мышь пойдет на все, чтобы удержать его на привязи. Возможно, она и не передала бы его властям, но она, конечно же, могла рассказать всем о том, что ее давно потерянный внук разъезжает по сельским дорогам и грабит экипажи. Если бы она это сделала, было бы затруднительно продолжать заниматься выбранной профессией.

А если он действительно герцог Уиндхэм…

Да поможет им всем Господь.

Он начинал надеяться, что его тетя лгала. Потому что никто не желал ему такой власти, и меньше всех он сам.

— Пожалуйста, может кто–нибудь объяснить… — Он вздохнул и остановился, сжав пальцами виски. Было ощущение, словно целый батальон промаршировал через его голову. — Кто–нибудь может объяснить генеалогическое древо? — Кто–то же должен знать, был ли его отец наследником герцогства? Его тетя? Его мать? Он сам?

— У меня было три сына, — решительно начала вдовствующая герцогиня. — Чарльз был самым старшим, Джон — средним, и Реджинальд — младшим. Ваш отец уехал в Ирландию только после того, как Реджинальд женился, — на ее лице отразилось отвращение, и она кивнула головой в сторону Виндхэма, — на его матери.

— Она была из семьи Ситов, — сказал Уиндхэм без всякого выражения. — Ее отец владел фабриками. Множеством фабрик. — Одна его бровь поднялась. Совсем чуть–чуть. — Теперь они принадлежат нам.

Губы вдовы напряглись, но она не прервала его.

— Мы были уведомлены относительно смерти Вашего отца в июле 1790.

Джек кивнул. Ему сказали то же самое.

— Спустя год после этого, мой муж и мой старший сын умерли от лихорадки. Я не болела. Мой младший сын больше не жил в Белгрейве, таким образом, он тоже избежал ее. Чарльз еще не был женат, и мы полагали, что и Джон умер, не оставив потомства. Поэтому герцогом стал Реджинальд. — Она сделала паузу, но ничто не выдавало ее эмоций. — Это было неожиданно.

Все посмотрели на Уиндхэма. Он ничего не сказал.

— Я останусь, — сказал Джек спокойно, потому что видел, у него не было другого выбора. И, возможно, ему не повредило бы лучше узнать своего отца. Человек должен знать, от кого он произошел. Именно это всегда говорил его дядя. Джек начал задаваться вопросом, не просил ли он прощения, заранее. На тот случай, если однажды он решит, что хочет быть Кэвендишем.

Конечно, дядя Уильям не встречал этих Кэвендишей. А если бы встретил, то пересмотрел свое утверждение полностью.

— Это самое разумное, — сказала вдова, хлопая в ладоши. — Теперь мы…

— Но сначала, — вмешался Джек, — я должен вернуться в гостиницу собрать свои вещи. — Он оглядел гостиную, почти смеясь над окружающим его богатством. — Хотя их и не так много.

— Ерунда, — сказала вдова оживленно. — Ваши вещи будут заменены. — Она оглядела его костюм для путешествий. — И могу добавить, что вещами гораздо лучшего качества.

— Я не спрашивал Вашего разрешения, — сказал Джек беспечно. Ему не нравилось, если голос выдавал его гнев. Это ставило собеседника в неудобное положение.

— Но…

— Кроме того, — добавил Джек, так как действительно больше не желал слышать ее голос, — я должен дать разъяснения своим партнерам. — При этом он посмотрел на Уиндхэма. — Ничего близкого к правде, — добавил он сухо, чтобы герцог не подумал, что он намеревается распространить по всему графству какие–либо слухи.

— Не исчезайте, — приказала вдова. — Уверяю Вас, Вы об этом пожалеете.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Уиндхэм вежливо. — Кто же исчезнет, если ему обещано герцогство?

Челюсть Джека напряглась, но он заставил себя расслабиться. Для этого дня одной драки было достаточно.

И тогда, черт бы его побрал, герцог резко добавил:

— Я буду сопровождать Вас.

О, мой Бог. Это было последнее, в чем он нуждался. Джек развернулся вокруг себя, чтобы оказаться лицом к нему, в сомнении приподняв одну бровь.

— А что, есть необходимость волноваться о моей безопасности?

Уиндхэм явно напрягся, и Джек, научившийся замечать даже мельчайшие детали, увидел, как сжались его кулаки. Итак, он оскорбил герцога. С этой точки зрения и принимая во внимание синяки, которые он, наверняка, обнаружит на своем горле, он явно не был осторожен.

Он повернулся к мисс Эверсли со своей самой скромной улыбкой.

— Я — угроза его титулу. Конечно, любой разумный человек подверг бы сомнению свою безопасность.

— Нет, Вы неправы! — выкрикнула она. — Вы недооцениваете его. Герцог…

Она бросила испуганный взгляд на Уиндхэма, и они все ощутили ее неловкость, когда она поняла то, что сказала. Но она была решительной девушкой и справилась.

— Он — один из самых благородных людей, которых я когда–либо встречала, — продолжала она голосом низким и пылким. — Вы никогда не приехали бы, чтобы навредить ему.

Ее щеки вспыхнули от страсти, и Джек был неприятно поражен мыслью, было ли что–нибудь между мисс Эверсли и герцогом. Они проживали в одном доме или, вернее, замке, в компании всего лишь озлобленной старой леди. И хотя вдова была совсем не стара, Джек не мог предположить, что существовала нехватка возможностей участвовать в развлечениях у нее под носом.

Он наблюдал за мисс Эверсли совсем близко, его глаза не отрывались от ее губ. Он удивил себя, когда поцеловал ее прошлой ночью. Он не хотел этого, и он, конечно, никогда не делал этого прежде, грабя экипажи. Но это казалось самой естественной вещью в мире — касаться ее подбородка, наклонить ее лицо к своему и захватить ее губы своими.

Мгновение было ласковым, но мимолетным, и только сейчас он по–настоящему понял, что хотел намного больше.

Он посмотрел на Уиндхэма, и его ревность, должно быть, отразилась на его лице, потому что его недавно обретенный кузен выглядел несколько удивленным, когда произнес:

— Уверяю Вас, что не буду прибегать к тем средствам, которые у меня имеются.

— Вы сказали ужасную вещь, — ответила мисс Эверсли.

— Зато честно, — признал Джек с поклоном. Ему не нравился этот человек, этот герцог, который рассматривал мир как свои частные владения. Но он ценил честность независимо от источника.

И пока Джек смотрел ему в глаза, казалось, между ними родилось невысказанное соглашение. Они не должны быть друзьями. Они не должны быть даже дружелюбны. Но они будут честны друг с другом.

Это Джека вполне устраивало.

***

По подсчетам Грейс, мужчины должны вернуться в течение полутора часов, самое большее двух. Она не так много времени провела в седле, чтобы считаться лучшей судьей в оценке скорости, но она была вполне уверена, что двое мужчин верхом могли достичь почтовой гостиницы меньше чем за час. Затем мистер Одли должен собрать свои вещи, что не могло длиться долго, не так ли? И затем…

— Отойдите от окна, — приказала вдова.

Губы Грейс напряглись в раздражении, но ей удалось восстановить спокойное выражение лица прежде, чем она обернулась.

— Займитесь же чем–нибудь, — сказала вдова.

Грейс огляделась, пытаясь разгадать приказ вдовы. У нее в голове всегда было что–то определенное, и Грейс ненавидела, когда была вынуждена угадывать.

— Хотите, чтобы я Вам почитала? — спросила она. Это была самой приятной из ее обязанностей, в настоящее время они читали роман «Гордость и Предубеждение», которым Грейс очень наслаждалась, а вдова притворялась, что он ей совершенно не нравится.

Вдова что–то проворчала. Это было не просто ворчание. Грейс научилась распознавать его значение. Она гордилась этим навыком.

— Я могу написать письмо, — предложила она. — Разве Вы не планировали ответить на недавнее официальное письмо от Вашей сестры?

— Я могу сама писать свои собственные письма, — сказала вдова резко, даже притом, что они обе знали, что ее правописание было чудовищным. Грейс всегда заканчивала тем, что переписывала всю ее корреспонденцию, прежде чем она была отправлена.

Грейс глубоко вдохнула, затем медленно выдохнула, выдох дрожью прошел по телу. У нее не хватало энергии распутывать внутреннюю работу ума вдовы. Не сегодня.

— Мне жарко, — объявила вдова.

Грейс не отвечала. Она надеялась, что в этом нет необходимости. Затем вдова подняла что–то с соседнего стола. Веер, с тревогой поняла Грейс, в то время как вдова быстро его раскрыла.

О, пожалуйста, нет. Не сейчас.

Вдова рассматривала веер, несколько праздничный, синего цвета, он был весь в китайских рисунках, написанных черными и золотыми красками. Затем она снова закрыла его, так ей было легче держать его перед собой наподобие указки.

— Вы можете обмахивать меня, — сказала она.

Грейс сделала паузу. Всего лишь на мгновение, вероятно, даже не на полную секунду, но это было ее единственным средством возмущения. Она не могла сказать нет, она даже не могла позволить себе выразить свое отвращение взглядом. Но она могла сделать паузу. Она могла считать, что ее тело в течение этих нескольких мгновений сопротивляется вдове.

А затем она, конечно, вышла вперед.

— Я нахожу воздух весьма приятным, — сказала она, как только приняла свое обычное положение возле вдовы.

— Это только потому, что Вы обмахиваете меня веером.

Грейс смотрела вниз на стянутое лицо своей хозяйки. Некоторые из линий должны были состариться, но не те, что возле ее рта, те, что вытянули ее губы в бесконечно недовольную гримасу. Что случилось с этой женщиной, что сделало ее такой ожесточенной? Были ли это смерти ее детей? Сожаление об ушедшей юности? Или она просто родилась с раздраженным выражением лица?

— Что Вы думаете о моем новом внуке? — резко спросила вдова.

Грейс замерла, затем быстро вернула себе самообладание и продолжила размахивать веером.

— Я не думала о нем достаточно для того, чтобы составить свое мнение, — ответила она, тщательно подбирая слова.

Говоря, вдова продолжала смотреть прямо перед собой:

— Ерунда. Первое впечатление – самое верное. Вы это очень хорошо знаете. Иначе Вы были бы уже замужем за тем Вашим отталкивающим маленьким кузеном, не так ли?

Грейс подумала о Майлсе, обосновавшемся в ее старом доме. Она должна была признать, что время от времени вдова говорила правильные вещи.

— Конечно, у Вас есть что сказать, мисс Эверсли.

Веер поднялся и опустился три раза, прежде чем Грейс решилась произнести:

— Кажется, у него имеется непотопляемое чувство юмора.

— Непотопляемое. – Повторила вдова с любопытством, словно пробовала это слово на языке. — Подходящее прилагательное. Я не думала об этом, но оно ему соответствует.

Это был один из тех редчайших комплиментов, которые вдова когда–либо высказывала.

— Он является практически копией своего отца, — продолжала вдова.

Грейс перенесла веер из одной руки в другую, пробормотав:

— Является копией?

— Действительно. Хотя, если бы его отец был немного более… непотопляемым, мы не оказались бы в таком положении, не так ли?

Грейс задохнулась.

— Я так сожалею, мэм. Я должна была выбирать слова более тщательно.

Герцогиня не потрудилась принять извинение.

— Его веселость очень походит на его отца. Мой Джон никогда не проходил мимо ни одного значительного повода. У него было самое язвительное остроумие.

— Я не сказала бы, что мистер Одли кого–либо уязвляет, — сказала Грейс. Его юмор был слишком хитрым.

— Его зовут не мистер Одли, и, конечно, он язвителен, — сказала вдова резко. – Он вскружил Вам голову, поэтому Вы не видите этого.

— Не вскружил, — запротестовала Грейс.

— Конечно, да. Любая девушка не устояла бы. Он очень красив. Вот только глаза подвели.

— Кто я такая, — сказала Грейс, сопротивляясь желанию сказать, что нет ничего неправильного в зеленых глазах, — чтобы возражать. Это был самый утомительный день. И ночь, — добавила она, немного подумав.

Вдова пожала плечами.

— Остроумие моего сына было легендарно, — сказала она, направляя беседу туда, куда желала. — Вы и не подумали бы, что оно обидно, просто потому, что он был слишком умен. Это был блестящий человек, который мог оскорбить так, что оскорбленный даже не понимал этого.

Грейс подумала, что это довольно грустно.

— Тогда какова цель?

— Цель? — Вдова быстро мигнула несколько раз. — Чего?

— Оскорбления кого–либо. — Грейс снова переместила веер, затем потрясла освободившейся рукой, ее пальцы были сжаты зажимом ручки веера. — Или точнее сказать, — поправилась она, так как была совершенно уверена, что вдова могла найти много серьезных оснований оскорбить любого, — оскорбления кого–либо с намерением, чтобы этого не заметили?

Вдова все еще не смотрела на нее, но Грейс видела, что она закатила глаза.

— Это — источник гордости, мисс Эверсли. Я и не ожидала, что Вы поймете.

— Нет, — мягко сказала Грейс. — Я не догадалась бы.

— Вы не знаете, что это значит, — выделиться в чем–то. — Вдова сморщила губы и слегка покрутила шеей из стороны в сторону. — Вы не можете знать.

Герцогиня также могла оскорбить любого, за исключением того, что она, казалось, совершенно не осознавала того, что делала это постоянно.

В этом была некая ирония. Должна была быть.

— Мы живем в интересные времена, мисс Эверсли, — прокомментировала вдова.

Грейс тихо кивнула, повернув свою голову в сторону так, чтобы вдова, даже если ей вздумается обернуться, не увидела слезы в ее глазах. Ее родители испытывали недостаток в средствах, чтобы путешествовать, но их сердца всегда странствовали, и дом семьи Эверсли был переполнен картами и книгами о далеких землях. Это было как вчера, Грейс вспомнила, как они все сидели перед камином, поглощенные чтением, и ее отец что–то нашел в своей книге и воскликнул: «Разве это не изумительно? В Китае, если Вы желаете оскорбить кого–то, Вы говорите «Да случится Вам жить в интересные времена».

Грейс не понимала, чем вызваны слезы в ее глазах, горем или радостью.

— Достаточно, мисс Эверсли, — внезапно сказала вдова. – Мне уже не жарко.

Грейс закрыла веер, затем решила положить его на стол у окна, таким образом, у нее будет причина пересечь комнату. В воздухе разлился легкий сумрак, поэтому дорога внизу все еще хорошо просматривалась. Она не была уверена в причине, по которой ей так не терпелось вновь увидеть этих двух мужчин, возможно, как доказательство, что за это время они не убили друг друга. Несмотря на защиту чувства чести Томаса, ей не понравилось выражение, которое она увидела в его глазах. Она, конечно, никогда не слышала, чтобы он на кого–то нападал. Но он выглядел настолько диким, когда бросился на мистера Одли. Если бы мистер Одли сам не был таким умелым борцом, она была совершенно уверена, что Томас нанес бы ему серьезные увечья.

— Вы думаете, пойдет дождь, мисс Эверсли?

Грейс повернулась.

— Нет.

— Поднимается ветер.

— Да. — Грейс ждала, когда вдова обратит свое внимание на какой–нибудь пустяк на столе рядом с нею, а затем вернулась к окну. И конечно же через мгновение услышала:

— Я надеюсь, что идет дождь.

Она задержалась еще чуть–чуть. Затем повернулась.

— Прошу прощения?

— Я надеюсь, что идет дождь. — Снова сказала герцогиня, настолько равнодушно, словно это обычное дело желать, чтобы шел дождь, в то время как два джентльмена ехали верхом.

— Они промокнут, — сказала Грейс.

— Они будут вынуждены оценить друг друга. Что должны будут сделать рано или поздно. Кроме того, мой Джон, когда выезжал верхом, никогда не брал в голову, идет ли дождь. Фактически, он скорее наслаждался им.

— Это не означает, что мистер…

— Кэвендиш, — вставила вдова.

Грейс сглотнула. Это помогло ей сохранить терпение.

— Независимо от того, как он хочет, чтобы его называли, я думаю, что мы не можем предположить, что он любит ездить под дождем только потому, что так любил делать его отец. Большинство людей этого не делают.

Казалось, что вдова не желает понимать этого. Но она все же сделала допущение:

— Правда, я ничего не знаю о его матери. Она может быть ответственной за любое число несоответствий.

— Не хотите ли чая, мэм? — спросила Грейс. — Я могу позвонить и заказать.

— Что мы знаем о ней, в конце концов? Почти наверняка ирландка, что может означать множество вещей, и все они ужасны.

— Ветер усиливается, — сказала Грейс. — Я боюсь, Вы можете простыть.

— Он же не назвал нам ее имя?

— Я так не думаю, — вздохнула Грейс, потому что прямые вопросы мешали притворяться, что она не является частью этой беседы.

— Господи. — Задрожала вдова, и ее глаза приняли выражение чрезвычайного ужаса. — Она могла быть католичкой.

— Я встречала нескольких католиков, — сказал Грейс, теперь, когда стало ясно, что ее попытки увести разговор в сторону потерпели неудачу. — И что странно, — пробормотала она, — ни у одного из них не было рогов.

— Что Вы сказали?

— Только то, что я очень немного знаю о католической вере, — быстро нашлась Грейс. Глядя на ее хозяйку, становилось ясно, почему она часто направляла свои комментарии к окну или стене.

Вдова издала звук, который Грейс не взялась бы описать. Это походило на вздох, но, скорее всего, это было фырканье, потому что следующими словами герцогини были:

— Мы должны позаботиться об этом. — Она наклонилась вперед, сжав пальцами переносицу и выглядя чрезвычайно расстроенной. — Я полагаю, что должна связаться с архиепископом.

— Это сложно? — спросила Грейс.

Голова вдовы затряслась от отвращения.

— Этот маленький, вечно покрытый испариной человечек будет командовать мной годами.

Грейс наклонилась вперед. Что это за движение там вдалеке?

— Бог знает, какого рода требования он выдвинет, — бормотала вдова. — Я предполагаю, что должна буду позволить ему спать в Государственной Спальне, тогда он сможет сказать, что спал на простынях Королевы Елизаветы.

Грейс видела, как двое мужчин, ехавших верхом, появились в поле зрения.

— Они вернулись, — сказала она, и не в первый раз за этот вечер задалась вопросом, какая же роль в этой драме предназначена ей. Она не была членом семьи, в этом вдова была права. И, несмотря на свое относительно высокое положение в доме, она не была посвящена в дела, имеющие отношение к семье или титулу. Она этого и не ждала, и совершенно не хотела. Вдова относилась к ней хуже, когда возникали дела, касающиеся династии, и Томас находился в своем худшем настроении, когда вынужден был иметь дело с вдовой.

Она должна извиниться. Не имело значения, что мистер Одли настоял на ее присутствии. Грейс знала свое положение и знала свое место, она не должна присутствовать при семейных разборках.

Но каждый раз, когда она говорила себе, что пришло время уйти, что она должна отвернуться от окна и попросить вдову отпустить ее, чтобы герцогиня смогла поговорить со своими внуками наедине, она не могла заставить себя сдвинуться с места. Она продолжала слышать — нет, чувствовать – голос мистера Одли.

Она остается.

Он нуждался в ней? Наверное. Он ничего не знал об Уиндхэмах, ничего об их истории и напряженных отношениях, которые опутывали весь дом, как липкая паутина. Можно было ожидать, что он не сможет вести свою новую жизнь самостоятельно, по крайней мере, не сразу.

Грейс дрожала, прижав руки к груди, она видела, как спешились мужчины. Как странно чувствовать себя необходимой. Томасу нравилось говорить ей, что она нужна ему, но они оба знали, что это не так. Он мог нанять любую компаньонку для своей бабушки. Томас ни в ком не нуждался. И ни в чем. Он был удивительно самодостаточен. Уверенный и гордый, все, в чем он действительно нуждался, это в случайном булавочном уколе, который разорвал бы пузырь, окружавший его. Он слишком хорошо это знал, что спасало его от того, чтобы быть совершенно невыносимым. Он никогда не говорил так, но Грейс знала, что это было как раз тем, почему они стали друзьями. Она, возможно, была единственным человеком в Линкольншире, который не склонялся и не расшаркивался перед ним, и не говорил только то, что он желал бы услышать.

Но он не нуждался в ней.

Грейс услышала шаги в холле и повернулась, нервно напрягаясь. Она ждала, что вдова прикажет ей удалиться. Она даже посмотрела на нее, слегка подняв брови, словно с вызовом, но вдова уставилась на дверь, решительно игнорируя ее.

Томас вошел первым.

— Уиндхэм, — сказала вдова оживленно. Она никогда не называла его иначе, чем его титулом.

Он кивнул в ответ.

— Я приказал отнести вещи мистера Одли в синюю шелковую спальню.

Грейс бросила осторожный взгляд на вдову, чтобы увидеть ее реакцию. Синяя шелковая спальня была одной из самых хороших спален для гостей, но она не была самой большой или самой престижной. Она находилась, однако, через холл от вдовы.

— Превосходный выбор, — ответила вдова. — Но я должна повториться. Не называйте его мистером Одли в моем присутствии. Я не знаю этих Одли и знать не хочу.

— Не знаю, хотели бы они знать Вас, — прокомментировал ее слова мистер Одли, вошедший в комнату вслед за Томасом.

Вдова подняла бровь, словно желая показать свое собственное величие.

— Мэри Одли — сестра моей покойной матери, — заявил мистер Одли. — Она и ее муж, Уильям Одли, приняли меня при моем рождении. Они воспитали меня как свое собственное дитя и по моей просьбе дали мне свое имя. Я не желаю менять его. — Он смотрел на вдову спокойно, смело ожидая ее возражений.

К немалому удивлению Грейс, герцогиня промолчала.

Затем он с изящным поклоном повернулся к ней:

— Вы можете называть меня мистер Одли, если желаете, мисс Эверсли.

Грейс присела в легком реверансе. Она не была уверена, было ли это требованием, поскольку никто не определил нынешнее его положение, но выглядело вполне вежливым. В конце концов, он же поклонился.

Она посмотрела на вдову, которая впилась в нее взглядом, затем на Томаса, которому, так или иначе, удалось выглядеть удивленным и раздраженным в одно и то же время.

— Она не может уволить Вас за то, что Вы использовали его официальное имя, — сказал Томас со своим обычным оттенком нетерпения. — А если она это сделает, то я уволю Вас с пожизненным содержанием и отправлю жить в один из наших пустующих домов.

Мистер Одли посмотрел на Томаса с удивлением и одобрением прежде, чем повернуться к Грейс и улыбнуться.

— Это заманчиво, — прошептал он. — Как далеко она может быть отправлена?

— Я полагаю куда–то в наши дальние владения, — ответил Томас. — В это время года острова Внешние Гебриды прекрасны.

— Я Вас презираю, — прошипела вдова.

— Почему я терплю ее? — громко спросил Томас. Он подошел к кабинету и налил себе выпить.

— Она Ваша бабушка, — сказала Грейс, так как кто–то же должен был быть голосом разума.

— Ах да, родная кровь, – вздохнул Томас. — мне говорят, что она гуще, чем вода. Жаль. — Он посмотрел на мистера Одли. — Скоро и Вы узнаете.

Грейс почти ожидала, мистер Одли ощетинится от снисходительного тона Томаса, но его лицо оставалось вежливо беззаботным. Любопытно. Казалось, что эти двое мужчин заключили своего рода перемирие.

— А теперь, — объявил Томас, смотря прямо на свою бабушку, — моя работа здесь окончена. Я вернул блудного сына к Вашей любящей груди, и все прекрасно в этом мире. Не в моем мире, — добавил он, — но чьем–то мире, я уверен.

— Не в моем, — сказал мистер Одли, поскольку никто больше не был склонен комментировать слова Томаса. И затем он улыбнулся, медленной, ленивой улыбкой, предназначенной показать его как беспечного жулика, которым он и был. — На тот случай, если Вам интересно.

Томас посмотрел на него, его нос сморщился в выражении неопределенного безразличия.

— Мне не интересно.

Голова Грейс слегка качнулась назад к мистеру Одли. Он все еще улыбался. Она обратилась к Томасу, ожидая, что он скажет что–либо еще.

Он наклонил к ней голову в ироническом приветствии, затем сделал отвратительно большой глоток своего ликера.

— Я уезжаю.

— Куда? — потребовала вдова.

Томас задержался в дверях.

— Я еще не решил.

Что означало, Грейс была уверена, куда–нибудь подальше отсюда.

Глава седьмая

Джек подумал, что эта фраза вполне могла бы принадлежать и ему.

Не то чтобы он воспылал к герцогу любовью. Действительно, всего лишь за один день он увидел достаточно примеров его непостижимого высокомерия и был совершенно счастлив лицезреть его спину, выходящую из комнаты. Но остаться здесь с вдовой…

Даже восхитительная компания мисс Эверсли была недостаточным искушением, чтобы и дальше терпеть герцогиню.

— Пожалуй, я тоже отправлюсь спать, — объявил он.

— Уиндхэм пошел не спать, — зло сказала вдова. — Он просто вышел.

— А я все же отправлюсь спать, — сказал Джек. Он вежливо улыбнулся. — Это окончательное решение.

— Сейчас едва стемнело, — попыталась задержать его вдова.

— Я устал. — И это было верно. Он действительно устал.

— Мой Джон имел обыкновение оставаться почти до рассвета, — сказала она мягко.

Джек вздохнул. Он не хотел чувствовать жалость к этой женщине. Она была тверда, безжалостна и совершенно неприятна. Но она, очевидно, любила своего сына. Его отца. И она потеряла его.

Мать не должна пережить своих детей. Он знал это так же хорошо, как дышать. Это было неестественно.

Итак, вместо того, чтобы указать ей на то, что ее Джона, вероятно, никогда не похищали, не душили, не шантажировали и не лишали (хотя и несерьезно) средств к существованию, и все за один день, он подошел к ней и положил кольцо – то самое, что он почти сорвал с ее пальца – на стол рядом с нею. Его собственное было в его кармане. Он еще не был готов рассказать ей о его существовании.

— Ваше кольцо, мадам, — сказал он.

Она кивнула, затем взяла его в руки.

— Что означает буква Д? — спросил он. Всю свою жизнь он задавался этим вопросом. Может же он вынести из этой ситуации хоть какую–то пользу.

— Дебенхем. Моя девичья фамилия.

Ах. Это имело смысл. Она отдала свою семейную реликвию своему любимому сыну.

— Мой отец был герцогом Ранторпом.

— Я не удивлен, — пробормотал он. Она вполне могла принять это за комплимент. Он поклонился. — Доброй ночи, Ваша милость.

Рот вдовы напрягся в разочаровании. Но она, казалось, признала, что если события прошедшего дня приравнять к сражению, то победа осталась за нею, и она была удивительно добра, произнеся:

— Я пришлю Вам ужин.

Джек кивнул и пробормотал спасибо, затем повернулся, чтобы выйти.

— Мисс Эверсли покажет Вам Вашу комнату.

Джек насторожился, и когда он посмотрел на реакцию мисс Эверсли, то увидел, что она тоже.

Он ожидал, что его проводит лакей. Возможно, дворецкий. Это был восхитительный сюрприз.

— Это сложно, мисс Эверсли? — спросила вдова. Ее голос казался хитрым, немного ядовитым.

— Конечно, нет, — ответила мисс Эверсли. Она была удивлена. Он увидел это по тому, как взлетели ее ресницы чуть выше обычного. Она не привыкла к тому, чтобы обслуживать кого–то кроме вдовы. Ее хозяйке, решил он, не нравилось делить ее с кем–либо еще. И в то время как его глаза застыли на ее губах, он осознал, что полностью согласен с герцогиней. Если бы она принадлежала ему, если бы он имел какое–нибудь право на нее… то он также не пожелал бы делить ее с кем–то.

Он хотел поцеловать ее снова. Он хотел дотронуться до нее, всего лишь мягкое прикосновение руки к ее коже, настолько мимолетное, что его можно было бы посчитать случайным.

Но еще больше он хотел произносить ее имя.

Грейс.

Оно нравилось ему. Он его успокаивало.

— Позаботьтесь о его комфорте, мисс Эверсли.

Джек повернулся к вдове с расширившимися глазами. Она сидела как статуя, ее руки аккуратно сложены на коленях, но уголки ее рта были слегка изогнуты, и глаза ее выглядели хитрыми и довольными.

Она отдавала Грейс ему. Ясно как божий день, она позволяла ему использовать свою компаньонку, если он того пожелает.

Господи. В какую семью он попал?

— Как скажете, мэм, — ответила мисс Эверсли, и в этот момент Джек почувствовал себя вывалянным в грязи, потому что был совершенно уверен, что она понятия не имела, что ее хозяйка пыталась сделать ее его шлюхой.

Это был самый ужасный вид взятки. Останьтесь на ночь, и Вы получите эту девочку.

Это вызывало у него отвращение. Двойное, поскольку он действительно хотел эту девочку. Он только не хотел, чтобы ее дарили ему.

— Это так любезно с вашей стороны, мисс Эверсли, — сказал он, чувствуя, что должен быть предельно вежлив, чтобы успокоить вдову. Они достигли двери, и тут он кое–что вспомнил и вернулся. Он и герцог перебросились все лишь несколькими словами во время поездки в гостиницу, но по одному вопросу они пришли к согласию. — О, кстати, если кто–то спросит, я — друг Уиндхэма. С давних пор.

— С университета? — предложила Мисс Эверсли.

Джек мрачно хмыкнул.

— Нет. Я не учился в университете.

— Вы не учились! — задохнулась вдова. — Меня заставили поверить, что Вы получили образование джентльмена.

— Кто? — спросил Джек очень вежливо.

Она что–то пробормотала, затем, нахмурившись, сказала:

— Это ясно из Вашей речи.

— Судя по моему акценту. — Он посмотрел на мисс Эверсли и пожал плечами. — R — англичанина–эмигранта и H — чистокровного англичанина. Что поделать?

Но вдова не была готова отклониться от предмета разговора.

— У вас есть образование или нет?

Было заманчиво сказать, что он обучался с сельскими мальчишками, только ради того, чтобы увидеть ее реакцию. Но он многим был обязан своим тете и дяде и поэтому повернулся к вдове и сказал:

— Портора Ройал (Portora Royal School — Школа для мальчиков в Эннискиллене, Северная Ирландия) после двух месяцев в Тринити колледже в Дублине, не Кембридже, как видите, затем шесть лет на службе в армии Его Величества защищал вас от вторжения французов. — Он слегка наклонил голову. — С удовольствием приму Вашу благодарность.

Губы вдовы оскорбленно приоткрылись.

— Нет? — Он поднял брови. — Забавно, что никто, кажется, не задумывается о том, что все здесь все еще говорят на английском языке и кланяются доброму королю Георгу.

— Я задумываюсь, — сказала мисс Эверсли. И когда он посмотрел на нее, она мигнула и добавила: — э–э… спасибо.

— Пожалуйста, — сказал он, и ему пришло в голову, что первый раз за все время у него появилась причина сказать это. К сожалению, вдова не была уникальна в этом смысле. Солдат иногда чествовали, и было верно, что форма весьма эффективно привлекала леди, но никто и никогда не подумал сказать им спасибо. Ни ему и, особенно, ни тем мужчинам, которые получили увечья или были обезображены.

— Скажите всем, что мы вместе брали уроки фехтования, — сказал Джек мисс Эверсли, игнорируя вдову, поскольку не мог сделать ничего лучше. — Это — столь же хорошая отговорка, как любая другая. Уиндхэм ведь хорошо владеет шпагой?

— Я не знаю, — сказала она.

Конечно, она и не могла знать. Но независимо от этого, если Уиндхэм сказал, что владеет шпагой удовлетворительно, то он почти наверняка был мастером. Они бы неплохо пофехтовали, если бы когда–нибудь вынуждены были встретиться на дуэли. Фехтование было его любимым предметом в школе. Что, вероятно, стало единственной причиной, по которой его держали в школе до восемнадцати лет.

— Мы идем? — пробормотал он, кивнув головой на дверь.

— Синяя шелковая спальня, — мрачно напомнила вдова.

— Ей не нравится быть исключенной из беседы, не так ли? — прошептал Джек тихо, чтобы услышать могла только мисс Эверсли.

Он знал, что она не могла ответить, не тогда, когда ее хозяйка была так близко, но он видел, что ее глаза метнулись в сторону, словно пытаясь скрыть веселье.

— Вы можете удалиться на ночь, мисс Эверсли, — распорядилась вдова.

Грейс повернулась в удивлении.

— Вы не желаете, чтобы я оставалась с Вами? Еще так рано.

— Нэнси может позаботиться обо мне, — ответила герцогиня сквозь сжатые губы. — Она вполне приемлемая служанка и, что еще лучше, не говорит ни слова. Я нахожу, что в слуге это исключительно хорошая черта.

Поскольку Грейс придерживала свой язычок чаще, чем высказывалась, она решила посчитать это высказывание герцогини за комплимент, а не за язвительное оскорбление, каковым оно должно было стать.

— Конечно, мэм, — сказала она, присев в легком реверансе. — Я приду к Вам утром с Вашим шоколадом и газетой.

Мистер Одли был уже в дверях и махнул рукой, показывая, чтобы она шла впереди, повинуясь, она вышла в холл. Она понятия не имела, с чего это вдова отпустила ее, разрешив ей отдохнуть сегодня вечером, но она больше не собиралась спорить.

— Нэнси — ее горничная, — объяснила она к мистеру Одли, как только он поравнялся с ней.

— Я так и подумал.

— Это очень странно. — Она покачала головой. — Она…

Мистер Одли терпеливо ждал, когда она закончит предложение, но Грейс не знала, как это лучше сделать. Она собиралась сказать, что вдова ненавидела Нэнси. Фактически, вдова едко и мучительно долго жаловалась каждый раз, когда у Грейс выпадал выходной день, и Нэнси служила заменой.

— Вы хотели что–то сказать, мисс Эверсли? — напомнил он.

Она почти ответила ему. Это было странно, потому что она только что узнала его, и, кроме того, его, вероятно, не интересовали мелочи домашнего хозяйства Белгрейва. Даже если он действительно станет герцогом — мысль об этом все еще отзывалась спазмами в животе — хорошо, допустим, то, наверное, не таким, как Томас, который не мог отличить одну горничную от другой. И если его спрашивали, которую из них не любила его бабушка, он отвечал — всех.

Это, подумала Грейс с кривой улыбкой, было вероятнее всего.

— Вы улыбаетесь, мисс Эверсли, — заметил мистер Одли, смотря на нее так, как если бы он единственный обладал неким секретом. — Скажите почему.

— О, так, ничего, — сказала она. — Ничего такого, что представляло бы для Вас интерес. — Она направилась к лестнице в конце холла. — Сюда, эта лестница ведет к спальням.

— Вы улыбались, — повторил он снова, остановившись в шаге от нее.

Что–то заставило ее улыбнуться снова.

— Я не говорила, что нет.

— Леди, которая не притворяется, — сказал он одобрительно. — С каждой минутой Вы нравитесь мне все больше.

Грейс поджала губы, следя за ним через плечо.

— Вы не очень высокого мнения о женщинах.

— Прошу прощения. Я должен был сказать человек, который не притворяется. — Его лицо осветилось улыбкой, которая потрясла ее всю до кончиков пальцев. — Я никогда не буду утверждать, что мужчины и женщины взаимозаменяемы, и благодарю небеса за это, но что касается правдушки, ни один из полов не получит высокой оценки.

Она смотрела на него с удивлением.

— Я не думаю, что есть такое слово — правдушки. Точнее, я совершенно уверена, что нет.

— Нет? — Его глаза метнулись в сторону. В течение секунды — даже не секунды, но достаточно долго для нее, чтобы задуматься, не смутила ли она его. Этого не могло быть. Он не лез за словом в карман и чувствовал себя совершенно уверенно. Достаточно было дня знакомства, чтобы понять это. И действительно, его улыбка стала беспечной и насмешливой, а глаза явно сияли, когда он сказал: — Что ж, должно быть нет.

— Вы часто составляете слова?

Он скромно пожал плечами.

— Я пытаюсь сдерживать себя.

Она посмотрела на него с большой долей сомнения.

— Да, — возразил он. Затем прижал руку к сердцу, словно был ранен, но его глаза смеялись. — Почему никто не верит мне, когда я говорю, что я — высоконравственный и честный джентльмен, имеющий намерение следовать каждому правилу на этой земле.

— Возможно, потому, что большинство людей знакомится с Вами, когда Вы приказываете им выйти из кареты с оружием в руках?

— Так и есть, — признал он. — Вы считаете, что это влияет на отношение?

Она взглянула на него, в его изумрудные глаза, в которых затаилась улыбка, и она почувствовала, что ее губы задрожали. Она хотела смеяться. Она хотела хохотать так, как она хохотала, когда ее родители были живы, когда у нее была свобода выискивать в жизни различные нелепости и время, чтобы смеяться над ними.

Было такое чувство, словно что–то проснулось в ней. Это было замечательное ощущение. Очень приятное. Ей хотелось поблагодарить его за это, но она выглядела бы самой настоящей дурой. И тогда она поступила еще лучше.

Она извинилась.

— Простите, — сказала она, приостановившись в начале лестницы.

Казалось, это удивило его.

— За что?

— За… сегодня.

— За то, что похитили меня. — То ли удивленно, то ли снисходительно произнес он.

— Нет, я не это имела в виду, — возразила она.

— Вы были в карете, — напомнил он. — Я уверен, что любой суд, действующий по нормам общего права, признал бы Вас сообщницей.

О, это было больше, чем она могла вынести.

— Я полагаю, это был бы тот же самый суд, действующий по нормам общего права, который послал бы Вас на виселицу этим же утром, но чуть раньше, чтобы наказать за то, что Вы угрожали герцогине пистолетом.

— Ну–ну. Я же говорил Вам, что за это нарушение не положена виселица.

— Нет? — усомнилась она, в точности повторяя его более раннюю интонацию. — А должна бы.

— Вы так думаете?

— Если принять правдушку за слово, то обращение к герцогине с оружием в руках — достаточная причина для получения приговора о повешении.

— Вы сообразительны, — сказал он восхищенно.

— Спасибо, — сказала она и затем добавила, — у меня не было практики.

— Да. — Он мельком взглянул через холл в гостиную, где вдова, по–видимому, все еще восседала на своем диване. — Она требует от Вас молчаливости, не так ли?

— Слуге не полагается быть разговорчивым.

— Это — то, как Вы себя видите? — Его глаза поймали ее взгляд, несмотря на то, что она отошла уже достаточно далеко. — Слуга?

Теперь она действительно ушла далеко вперед. Если он и хотел узнать что–то о ней, то она не была уверена, что она хочет, чтобы он это сделал.

— Не отставайте, — сказала она, предлагая ему следовать за ней вверх по лестнице. — Синяя шелковая спальня превосходна. Очень удобна, утром прекрасно освещена. В ней замечательные художественные работы. Я думаю, что она Вам понравится.

Она говорила и говорила без умолку, но он был достаточно любезен, чтобы не делать ей замечаний. Вместо этого он произнес:

— Я уверен, что это будет лучшим из моих последних апартаментов.

Она посмотрела на него с удивлением.

— О, я полагала… — Она не закончила, слишком смущенная, чтобы сказать, что она думала о нем, как о бездомном кочевнике.

— Жизнь на почтовых станциях, либо в чистом поле, — сказал он с притворным вздохом. — Такова судьба разбойника.

— Вы наслаждаетесь этим? — Она сама удивилась, спросив об этом, и еще больше была удивлена тем, что с любопытством ждала ответ.

Он усмехнулся.

— Грабя экипажи?

Она кивнула.

— Это зависит от того, кто находится в экипаже, — сказал он мягко. – Я очень счастлив, что не грабил Вас.

— Не грабили меня? — Она обернулась, и лед, который до этого слегка потрескивал, был сломан окончательно.

— Я не взял ни одной вещи, не так ли? — ответил он, на лице — святая невиновность.

— Вы украли поцелуй.

— Ах, это, — развязно сказал он, наклоняясь к ней, — Вы его мне сами подарили.

— Мистер Одли…

— Я действительно хочу, чтобы Вы звали меня Джеком, — вздохнул он.

— Мистер Одли, — сказала она снова. — Я не дарила… — Она быстро осмотрелась, затем понизила голос до еле слышимого шепота. — Я не дарила… дарю… что Вы сказали, что я сделала.

Он лениво улыбнулся.

— Слово «поцелуй» так опасно?

Она сжала губы, поскольку, на самом деле, не было никакого способа получить превосходство в этой беседе.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я не буду Вас мучить.

Это было бы доброе и щедрое обещание, если бы за этим не последовало:

— Сегодня.

Но даже после этого она улыбнулась. Было трудно не улыбаться в его присутствии.

Они были уже в холле второго этажа, и Грейс повернула к семейным апартаментам, где он должен остановиться. Они шли молча, и у нее было достаточно времени, чтобы рассмотреть джентльмена, шагавшего рядом. Ей было не важно, что, по его словам, он не завершил учебу в университете. Несмотря на это, он был чрезвычайно умен и начитан. И было невозможно не признать, что он обладал обаянием, перед которым нельзя было устоять. Таким образом, не было ни одной причины, чтобы не составить о нем благоприятного мнения. Однако она не могла спросить его, почему он грабил экипажи. Это выглядело бы слишком бесцеремонно для их краткого знакомства.

И все–таки это нелепо. Кто бы мог подумать, что она будет волноваться по поводу манер и уместности вопросов, задаваемых грабителю?

— Сюда, — сказала она, показывая рукой, чтобы он следовал за ней налево.

— Кто спит там? — Спросил Мистер Одли, глядя в противоположном направлении.

— Его милость.

— А, — сказал он мрачно. — Его милость.

— Он хороший человек, — сказала Грейс, чувствуя, что должна высказаться в его защиту. Почему Томас вел себя не так, как должен бы, было совершенно понятно. Со дня его рождения он был воспитан, чтобы стать герцогом Уиндхэмом. И вдруг, по необъяснимой иронии судьбы, ему сообщают, что он может быть не кто иной, как просто мистер Кэвендиш.

Если у мистера Одли был тяжелый день, то у Томаса, безусловно, день был еще хуже.

— Вы восхищаетесь герцогом, — заявил мистер Одли.

Грейс не вполне поняла, было ли это вопросом, но решила, что нет. В любом случае, его голос был сух, словно он думал, что она была настолько наивна, чтобы воспринимать герцога именно так.

— Он хороший человек, — повторила она твердо. — Однажды Вы согласитесь со мной, продолжив Ваше знакомство.

Мистер Одли хмыкнул с легким удивлением.

— Теперь Вы в точности тот самый слуга — застывший и чопорный, и должным образом лояльный.

Она сердито на него взглянула, но он явно не придал этому значения, потому что в следующее мгновение он уже усмехался и говорил:

— Теперь Вы собираетесь защищать вдову? Хотел бы услышать, как Вы это сделаете. Право, мне очень любопытно, в каких словах можно было бы попытаться совершить такой подвиг.

Грейс не могла себе представить, что он на самом деле ожидал, что она ответит. Тем не менее, она отвернулась, чтобы он не смог увидеть ее улыбку.

— Не могу судить об этом сам, — продолжал он, — но мне говорят, что я очень красноречив. — Он наклонился к ней, словно раскрывая важную тайну. — Это во мне говорит ирландец.

— Вы — Кэвендиш, — напомнила она.

— Только наполовину. — И затем добавил, — Слава Богу.

— Они не настолько плохи.

Он усмехнулся.

— Они не настолько плохи? Такова Ваша защитная реакция?

Да помогут ей небеса, она не вспомнила ничего хорошего и поэтому сказала:

— Вдова отдаст свою жизнь за семью.

— Жалко, что она этого уже не сделала.

Грейс бросила на него испуганный взгляд.

— Вы говорите в точности, как герцог.

— Да, я заметил, у них теплые, нежные отношения.

— Мы пришли, — сказал Грейс, открывая дверь в его спальню. Затем она отошла. Было бы неприлично сопровождать его в его комнату. За пять лет, которые она провела в Белгрейве, она ни разу не переступала порога спальни Томаса. В этом мире ей принадлежало очень немногое, но чувство собственного достоинства она сохранила, и свою репутацию, и планировала и дальше держать оба их при себе.

Мистер Одли заглянул внутрь.

— Очень много синего, — заметил он.

Она не могла не улыбнуться.

— И шелковистого.

— Действительно. — Он переступил порог. — Вы не собираетесь присоединиться ко мне?

— О, нет.

— Я и не надеялся. Жаль. Я собираюсь нежиться на своей собственности, купаясь в этом синем шелковом великолепии.

— Вдова была права, — сказала Грейс, тряхнув головой. — Вы никогда не бываете серьезны.

— Не правда. Я довольно часто серьезен. Вам решать — когда. — Он пожал плечами, без всякой цели подошел к письменному столу, его пальцы лениво прошлись вдоль лежащей на столе бумаги, пока не соскользнули с кромки и вернулись назад. — Мне нравится иметь дело с людьми догадливыми.

Грейс ничего не говорила, только наблюдала, пока он осматривал свою комнату. Она должна уйти. Она даже думала, что точно хочет уйти, весь день она стремилась добраться до кровати и уснуть. Но она осталась. Стояла и наблюдала, пытаясь вообразить, какие чувства он испытывает, видя все это впервые.

Когда–то она впервые вошла в замок Белгрейв в качестве слуги. Он же, весьма вероятно, был его хозяином.

Это должно быть странно. Это должно подавлять. Она не решалась сказать ему, что это не самая модная и не самая выдающаяся спальня. Она даже не предназначалась для исключительных гостей.

— Превосходная картина, — прокомментировал он, наклонив голову, чтобы оценить живопись на стене.

Она кивнула, приоткрыв губы, затем снова их закрыла.

— Вы собирались мне сказать, что это — Рембрандт.

Она снова приоткрыла рот, на сей раз от удивления. Он даже не смотрел на нее.

— Да, — признала она.

— А это? — спросил он, обращая свое внимание к одной из картин чуть ниже. — Караваджо?

Она мигнула.

— Я не знаю.

— Я знаю, — сказал он тоном, который был в одно и то же время убедителен и мрачен. — Это — Караваджо.

— Вы знаток живописи? — спросила она и заметила, что носки ее ног так или иначе пересекли порог комнаты. Ее пятки все еще были в безопасности и следовали приличиям, стоя на полу коридора, но пальцы ее ног…

Они зудели в ее домашних тапочках.

Они жаждали приключений.

Она жаждала приключений.

Мистер Одли перешел к другой картине — восточная стена вся была увешана ими — и пробормотал:

— Я не сказал бы, что я знаток, но да, мне действительно нравится живопись. Она легко читается.

— Легко читается? — Грейс вышла вперед. Какое странное утверждение.

Он кивнул.

— Да. Смотрите сюда. — Он показал на женщину на картине, похоже, относящейся ко времени после эпохи Возрождения. Она сидела на богатом стуле, обитом темным бархатом, обрамленном толстым, крученым золотом. Возможно, это трон? — Смотрите, куда направлен ее взгляд, — сказал он. — Она наблюдает за той, другой, женщиной. Но она не смотрит на ее лицо. Она ревнует.

— Нет. — Грейс двинулась в его сторону. — Она сердится.

— Да, конечно. Но она сердится, потому что она ревнует.

— К ней? — спросила Грейс, указывая на «другую» женщину в углу. Ее волосы были цвета пшеницы, и она была одета в тонкую греческую тунику. Она выглядела скандально, одна ее грудь, казалось, в любой момент готова была вырваться наружу. — Я так не думаю. Посмотрите на нее. — Она подошла к первой женщине, той, что на троне. — У нее есть все.

— Все материальное, да. Но эта женщина — он перешел к той, что была в греческой одежде — имеет ее мужа.

— Откуда Вы знаете, что она замужем? — Грейс смотрела сбоку, наклонясь к картине, всматриваясь в ее кольца на пальцах, но живописная манера не была достаточно хороша, чтобы разобрать такие мелкие детали.

— Конечно, она замужем. Посмотрите на ее выражение.

— Я не вижу ничего, что выдавало бы в ней супружницу.

Он поднял бровь.

— Супружницу?

— Я совершенно уверена, что такое слово есть. В любом случае, оно более вероятно, чем правдушка. — Она нахмурилась. — И если она замужем, где же муж?

— Тут же, — сказал он, касаясь замысловатого позолоченного сооружения сразу за женщиной в греческой одежде.

— Почему Вы так думаете? Это же за краем холста.

— Вам необходимо все лишь взглянуть в ее лицо. В ее глаза. Она пристально смотрит на человека, который любит ее.

Грейс нашла это интригующим.

— Не на человека, которого она любит?

— Я не знаю, — сказал он, его голова слегка наклонилась.

Мгновение они стояли молча, затем он сказал:

— На этой картине написана вся история. Необходимо только немного времени, чтобы прочесть ее.

Грейс вдруг осознала, что он был прав, и это было тревожно, потому что он, как предполагалось, не должен быть настолько проницателен. Только не он. Не беззаботный, лихой разбойник, который не побеспокоился найти себе достойную профессию.

— Вы находитесь в моей комнате, — сказал он.

Она отшатнулась. Резко.

— Не упадите. — Его рука метнулась и нашла ее локоть.

Она не стала ругать его, она и в самом деле могла упасть.

— Спасибо, — сказала она мягко.

Он не отпускал.

Она восстановила равновесие. Она стояла прямо.

Но он не отпускал.

И она не вырывалась.

Глава восьмая

И тогда он поцеловал ее. Не мог с собой ничего поделать.

Нет, он не смог остановиться. Его рука была на ее локте, и он чувствовал ее кожу, чувствовал ее мягкую теплоту, и когда он посмотрел вниз, ее лицо оказалось так близко, а ее глаза, глубокие и синие, но совершенно земные, пристально смотрели на него, и, по правде говоря, не было иного пути — он ничего не мог сделать в этот момент, кроме как поцеловать ее.

Что–то другое было бы трагедией.

Это было искусство поцелуя — он давно знал, ему говорили, что он мастер. Но этот поцелуй, с этой женщиной — должен был быть искусством. Казалось, все в нем затаило дыхание, потому что никогда в своей жизни он никого не хотел так, как хотел мисс Грейс Эверсли.

И еще никогда он так не хотел, чтобы все было безупречно.

Он не должен испугать ее. Он должен ей понравиться. Он хотел, чтобы и она хотела его, чтобы хотела познать его. Хотел, чтобы она держалась за него, нуждалась в нем, шептала ему на ухо, что он ее герой, и чтобы она ничего и никогда так не хотела, как дышать воздухом, которым дышал он.

Он хотел отведать ее вкус. Хотел проглотить ее, выпить все то, что сделало ее ею, такой, какой она была, и увидеть, сделало бы это и его человеком, иногда ему казалось, что должно бы. В этот момент она была его спасением.

И его искушением.

И всем сразу.

— Грейс, — шептал он, его голос слегка касался ее губ. — Грейс, — повторил он снова, ему нравилось произносить ее имя.

Она стонала в ответ, мягкий всхлипывающий звук, который сказал ему все, что он хотел знать.

Он целовал ее неторопливо. Как следует. Его губы и язык исследовали каждый уголок ее души, но затем он захотел большего.

— Грейс, — выдохнул он снова, его голос охрип. Его руки скользнули на ее спину, прижимая ее к себе так, чтобы смог почувствовать ее тело как часть их поцелуя. Она не носила корсет под платьем, и каждый изгиб ее молодого тела стал известен ему, каждой разгоряченной части его тела. И все же он хотел узнать больше, чем ее форму. Он хотел узнать ее вкус, ее запах, дотронуться до ее тела.

Поцелуй обольщал.

А он был обольстителем.

— Грейс, — вновь прошептал он, и на сей раз она ответила:

— Джек.

Это была его погибель. Звук его имени на ее устах, простой, мелодичный слог — сразил его так, как никакой мистер Одли никогда не смог бы. Его рот стал более настойчивым, он еще сильнее прижал ее к своему телу, он зашел слишком далеко, чтобы заботиться о том, что у нее может перехватить дыхание в его крепких объятиях.

Он поцеловал ее щечку, ее ушко, шейку, спускаясь к ямке у ее ключицы. Рукой провел вдоль ее груди, прикосновение заставило ее глубоко вздохнуть, пока верхняя часть ее изгибов не оказалась так близко к его губам, так соблазнительно…

— Нет…

Это был скорее намек на шепот, чем что–либо еще, но тем не менее, она оттолкнула его.

Он уставился на нее, его дыхание было частым и тяжелым. В ее глазах застыло изумление, ее губы выглядели влажными и припухшими от поцелуев. Его тело гудело от желания, глаза скользнули к ее животу, словно он мог каким–то образом видеть сквозь складки ее платья, ниже, ниже, к развилке ее ног.

Независимо от того, что он чувствовал до этого — в одно мгновение все утроилось. Бог мой, он физически страдал от боли.

С дрожащим стоном он вернул свой пристальный взгляд к ее лицу.

— Мисс Эверсли, — произнес он, потому что должен был что–то сказать, но не видел способа принести свои извинения. Ни одного такого, что был бы хорош.

— Мистер Одли, — ответила она, слегка коснувшись своих губ.

И он понял, в этот единственный, сбивающий с толку миг чистого страха, что все, что он видел на ее лице, в ошеломленном блеске ее глаз — чувствовал он сам.

Но нет, это невозможно. Он только что встретил ее и, кроме того, не любил. Точнее, он не испытывал сердечного томления, затмения ума, чрезмерного вожделения, которые так часто путают с любовью.

Конечно, он любил женщин. Они нравились ему, чрезмерно, что, он знал, делало его довольно уникальным среди мужчин. Ему нравилась манера, с какой они двигались, он любил звуки, которые они издавали, когда таяли в его объятиях или выражали свое неодобрение. Он любил, как по–разному они пахли, как по–разному они двигались, и даже в этом случае, было в них что–то такое, что объединяло их в группу, что, по–видимому, связывало их всех вместе. Казалось, даже воздух вокруг них кричал: я — женщина. Я — не такая, как ты.

И благодарение Господу за это.

Но он никогда не любил женщину. И у него не было никакого желания что–либо менять. Привязанность была опасна, она грозила всеми видами неприятностей. Он предпочитал двигаться от романа к роману. Это соответствовало его жизни — и его душе — как нельзя лучше.

Он улыбнулся. Совсем чуть–чуть. Именно этого и можно было ожидать от человека, подобного ему, в такой ситуации. Возможно, он чуть больше наклонил голову, чем полагалось. Вполне достаточно, чтобы наполнить его голос слегка язвительным остроумием, когда он сказал:

— Вы вошли в мою комнату.

Она кивнула, но движение было настолько медленным, что он не был уверен, что сама она осознала, что сделала его. Когда она заговорила, в ней ощущалось некое оцепенение, словно она говорила сама с собой.

— Я больше не буду этого делать.

Теперь, это было бы катастрофой.

— Мне жаль, что Вы не будете, — сказал он, предлагая ей свою самую обезоруживающую улыбку. Он потянулся, и прежде чем она смогла понять его намерения, взял ее руку и поднес к своим губам. — Это было, конечно, — прошептал он, — самое приятное приветствие за весь сегодняшний день в Белгрейве.

Не отпуская ее пальцев, он добавил:

— Мне очень понравилось обсуждать эту живопись с Вами.

Это было правдой. Ему всегда нравились умные женщины.

— Так же, как и мне, — ответила она, затем слегка дернула свою руку, вынуждая его отпустить ее. Она сделала несколько шагов к двери, затем остановилась, почти развернулась и сказала:

— Здешняя коллекция может поспорить с любым великим музеем.

— Я надеюсь осмотреть ее вместе с Вами.

— Мы начнем с галереи.

Он улыбнулся. Она была умна. Она почти достигла двери, когда он произнес:

— Там есть обнаженная натура?

Она застыла.

— Я задал вопрос, — сказал он невинно.

— Есть, — ответила она, но не обернулась. Он хотел увидеть цвет ее щек. Киноварь [Ки́новарь, — минерал, сульфид ртути (II). Самый распространённый ртутный минерал. Имеет красивую алую окраску, на свежем сколе напоминает пятна крови.] или просто розовый?

— В галерее? — спросил он, поскольку было бы просто невежливо проигнорировать его вопрос. Он хотел увидеть ее лицо. В последний раз.

— Нет, не в галерее, — сказала она, и повернулась. Всего лишь настолько, чтобы он сумел увидеть, как искрятся ее глаза. — Это — портретная галерея.

— Конечно. — Он придал своему лицу соответствующее серьезное выражение. — Никаких голых тел, тогда извините. У меня, признаюсь, отсутствует желание видеть прадеда Кэвендишей au naturel (фр. — в натуральном виде).

Ее губы сомкнулись, но он знал, что исключительно с юмором, а не с неодобрением. Он задумался о том, как же подтолкнуть ее рассмеяться, выпустить наружу тот смех, который, без сомнения, закипал где–то у основания ее горла.

— Или, о боже, — продолжал он, — вдову.

Она прыснула.

Он поднес руку ко лбу.

— Мои глаза, — стонал он. — Мои глаза.

И затем, черт возьми, он пропустил это мгновение. Она рассмеялась. Он был уверен, что именно рассмеялась, хотя это было больше похоже на придушенный всхлип, чем на что–нибудь еще. Тем не менее, он закрыл рукой глаза.

— Доброй ночи, мистер Одли.

Он вернул руку на место.

— Доброй ночи, мисс Эверсли. — И вдруг — он мог поклясться, что готов был позволить ей уйти — он вновь услышал свой голос, — я увижу Вас за завтраком?

Она сделала паузу, ее рука застыла на внешней ручке двери.

— Я полагаю, Вы — ранняя пташка.

Вот уж кем он не был.

— Безусловно.

— В это время вдова любит перекусить, — объяснила она.

— Не шоколад ли и газету? — Он спрашивал себя, все ли помнит, что она сказала за весь день. Весьма возможно.

Она покачала головой.

— Это в шесть. Завтрак подают в семь.

— В комнате для завтрака?

— Так Вы знаете, где это?

— Нет, — признался он. — Но это показалось мне наиболее вероятным. Вы встретите меня здесь и проводите вниз?

— Нет, — сказала она, ее голос немного сел от изумления (или раздражения? Он не мог сказать точно), — но я договорюсь, чтобы кто–то другой проводил Вас туда.

— Жаль. — Вздохнул он. — Это не одно и то же.

— Я не должна на это надеяться, — сказала она, медленно закрывая за собою дверь. И затем, сквозь дверь, он услышал, — я пришлю лакея.

Он рассмеялся. Ему нравилась женщина с чувством юмора.

***

Точно в шесть следующим утром Грейс вошла в спальню вдовы, придерживая тяжелую дверь, открытую для горничной, которая следовала за нею из кухни с подносом.

Вдова не спала, что было совершенно не удивительно. Она всегда просыпалась рано, пробивалось ли летнее солнце по краям занавесок, или зимний мрак висел тяжелым утром. Грейс, однако, с удовольствием спала бы до полудня, если бы ей разрешили. Она взяла за привычку спать с раздвинутыми портьерами, начиная с прибытия в Белгрейв — лучше позволить солнечному свету будить ее каждое утро, проникая сквозь опущенные веки.

Это не очень хорошо работало, так же, как часы с боем, которые она установила на свой ночной столик несколькими годами ранее. Она думала, что приспособится к расписанию вдовы по этому пункту, но, очевидно, ее внутренние часы объявили ей войну — последний маленький кусочек, оставшийся от нее прежней, отказывался признавать, что она была и навсегда останется компаньонкой вдовствующей герцогини Уиндхэм.

В конечном счете, ей помогали горничные. У вдовы была Грейс, чтобы будить ее по утрам, а у Грейс были горничные, которые сменялись каждое утро, проскальзывая в ее комнату и тряся ее за плечо, пока она не стонала:

— Достаточно…

Что касается мистера Одли, то это странно. Она не могла себе представить, что он рано встает.

— Доброе утро, Ваша милость, — сказала Грейс, подходя к окну. Она открыла тяжелые бархатные шторы. На улице было пасмурно, висел легкий туман, но, казалось, что вот–вот должно показаться солнце. Возможно, к полудню облака разойдутся.

Вдова сидела прямо, опираясь на свои подушки, почти по–королевски, под своим искусно стилизованным куполообразным навесом над кроватью. Она практически закончила свои утренние упражнения, которые заключались в сгибании пальцев рук, затем пальцев ног и заканчивались поворотами шеи слева направо. Она никогда не наклоняла ее из стороны в сторону, как заметила Грейс.

— Мой шоколад, — сказала она коротко.

— Здесь, мэм. — Грейс подошла к столу, где горничная оставила поднос, перед тем как поспешно покинуть спальню. — Осторожно, мэм. Очень горячо.

Вдова выждала, пока Грейс устроит поднос на ее коленях, потом раскрыла газету. Она была двухдневной давности (три дня было стандартом для данного округа), аккуратно выглаженная дворецким.

— Мои очки.

Грей уже держала их в руке.

Вдова устроила их на кончике своего носа, затем сделала осторожный глоток шоколада, просматривая газету. Грейс сидела на стуле, стоящем за столом. Это было не самое удобное место — утром вдова была столь же требовательна, как в остальную часть дня, потому придется постоянно вставать и садиться, и идти через всю комнату к ее кровати. Но Грейс не разрешалось сидеть рядом с кроватью. Вдова жаловалась, что тогда у нее возникает чувство, как будто Грейс пытается читать через ее плечо.

Что, конечно, было правдой. Зато теперь Грейс забирала газету в свою комнату, как только вдова заканчивала ее читать. В этом случае, когда к ней приступала Грейс, газете было всего лишь два с половиной дня, то есть она узнавала новости на двенадцать часов раньше, чем кто–либо еще в округе.

В ней было что–то действительно странное, поскольку вдова произнесла:

— Хм–м.

Грейс наклонила голову, но не ничего не спросила. Если бы она задала вопрос, вдова никогда бы не ответила.

— Был пожар в Ховат Холле, — сказала вдова.

Грейс не знала точно, где это.

— Я надеюсь, что никто не пострадал.

Вдова прочитала еще несколько строк, затем ответила:

— Только лакей. И две служанки. — И затем, мгновение спустя, — Собака погибла. О Боже, какой стыд.

Грейс не ответила. Она не позволяла себе быть втянутой в раннюю утреннюю беседу, пока не выпивала свою собственную чашку шоколада, что не имела возможности сделать до семичасового завтрака.

Ее желудок урчал. Для того, кто как она, ненавидел утро, она на удивление любила хорошо позавтракать. Если бы можно было обойтись только лососем и яйцами на ужин каждый вечер, она была бы счастлива.

Она поглядела на часы. Еще пятьдесят пять минут. Она задумалась, проснулся ли мистер Одли.

Возможно. Ранние пташки никогда не просыпались за десять минут до завтрака, чтобы сэкономить время на сон.

Она подумала, а как он выглядит сейчас, весь сонный и взъерошенный.

— Что–то не так, мисс Эверсли? — резко спросила вдова.

Грейс мигнула.

— Не так, мэм?

— Вы… щебетали. — Сказала она с немалым отвращением, как если бы обращалась с чем–то особенно неприятно пахнущим.

— Я очень сожалею, мэм, — сказала Грейс быстро, смотря вниз на свои руки, сложенные на коленях. Она почувствовала, что ее щеки загорелись, у нее было ощущение, что даже в утреннем свете, когда вдова могла видеть хуже обычного, ее румянец был ясно виден.

В самом деле, она не должна думать о мистере Одли и уж точно не представлять его в домашней одежде. Одним небесам известно, что за звуки она издавала в это время.

Но он был красив. Даже когда она видела только нижнюю половину его лица, поскольку он был в маске, это было совершенно очевидно. Его губы всегда складывались в легкую улыбку. Она подумала, а умел ли он вообще хмуриться. А его глаза… Да, она не имела возможности разглядеть их в ту первую ночь, и почти наверняка, для нее это было хорошо. Она никогда не видела такого изумрудного цвета. Они совсем затмили изумруды вдовы, из–за которых, Грейс была все еще огорчена, когда вспоминала об этом, она рисковала своей жизнью (по крайней мере, теоретически).

— Мисс Эверсли!

Грейс вскочила.

— Мэм?

Вдова пронзила ее взглядом.

— Вы фыркали.

— Я?

— Вы сомневаетесь в моем слухе?

— Конечно, нет, мэм. — Вдова ненавидела саму мысль о том, что что–то в ней могло сдать в результате ее возраста. Грейс откашлялась.

— Прошу прощения, мэм. Я делала это бессознательно. У меня, э–э, ухудшилось дыхание.

— Ухудшилось дыхание. — Вдова, казалось, нашла это достаточным оправданием и за более ранний щебет Грейс тоже.

Грейс слегка коснулась рукой своей груди.

— Боюсь, небольшой застой в легких.

Ноздри вдовы расширились, когда она посмотрела вниз на чашку в своих руках.

— Надеюсь, что Вы не дышали над моим шоколадом.

— Конечно, нет, мэм. Поднос всегда носят служанки с кухни.

Вдова, очевидно, более не находила причин обдумывать это далее и вернулась к своей газете, оставляя Грейс в покое с ее мыслями о мистере Одли.

Мистер Одли.

— Мисс Эверсли!

На этот раз Грейс уже стояла. Это становилось смешным.

— Да, мэм?

— Вы вздыхали.

— Я вздыхала?

— Вы отрицаете это?

— Нет, — ответила Грейс. — То есть я не заметила, что я вздыхала, но я, конечно, допускаю, что могла это делать.

Вдова раздраженно махнула рукой в ее сторону.

— Этим утром Вы меня отвлекаете.

Грейс почувствовала, что ее глаза засияли. Не означает ли это, что ее рано отпустят?

— Сядьте, мисс Эверсли.

Она села. Очевидно, нет.

Вдова положила свою газету и сжала губы.

— Расскажите мне о моем внуке.

Она вновь покраснела.

— Прошу прощения?

Правая бровь вдовы выгнулась, довольно хорошо имитируя вершину пляжного зонтика.

— Вы ведь показывали ему его комнату вчера вечером, не так ли?

— Конечно, мэм. По Вашему приказу.

— И? Что он говорил? Я хочу понять, какой он человек. Будущее семьи может оказаться в его руках.

Грейс виновато подумала о Томасе, которого она, так или иначе, не вспоминала последние двенадцать часов. Он был всем, тем герцогом, которым должен был быть, и никто не знал замок лучше, чем он. Даже вдова.

— Э–э, Вы не думаете, что это немного преждевременно, Ваша милость?

— Защищаете моего второго внука, не так ли?

Глаза Грейс расширились. В тоне вдовы сквозило злорадство.

— Я считаю его милость другом, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Я никогда не пожелала бы ему плохого.

— Пф–ф. Если мистер Кэвендиш — и не смейте называть его мистер Одли — действительно является законной проблемой моего Джона, тогда Вы едва ли желаете Уиндхэму плохого. Он должен быть благодарен.

— За то, что его титул увели прямо у него из–под носа?

— За то, что имел счастье сделать это вовремя, — парировала вдова. — Если мистер — о, черт, я собираюсь звать его Джоном…

Джеком, подумала Грейс.

— Если Джон действительно — законный сын моего Джона, то Уиндхэм никогда в действительности титула не имел. Таким образом, едва ли можно назвать это лишением титула.

— За исключением того, что, начиная с рождения, ему говорили, что этот титул — его.

— Это не моя ошибка, не так ли? — усмехнулась вдова. — И едва ли это было сразу с рождения.

— Нет, — призналась Грейс. Томас получил титул в возрасте двадцати лет, когда его отец погиб от болезни легких. — Но он знал с детства, что однажды титул станет его, это почти одно и то же.

Вдова немного поворчала по этому поводу с тем самым злым оттенком в голосе, который она всегда использовала, если ей выдвигали аргумент, против которого у нее не было готового возражения. Она бросила на Грейс один последний пронзительный взгляд и затем вновь занялась своей газетой, подняв ее вертикально, закрывая лицо.

Грейс использовала момент в своих интересах, чтобы успеть сменить положение. Глаза она закрыть не смела.

И точно, не прошло и десяти секунд, как вдова отложила газету и спросила напрямик:

— Вы думаете, он будет хорошим герцогом?

— Мистер О… — Грейс поймала себя как раз вовремя. — Э–э, наш новый гость?

Вдова многозначительно закатила глаза.

— Зовите его мистером Кэвендишем. Это — его имя.

— Но оно не соответствует тому, которым он желал бы называться.

— Будь я проклята, если меня интересует, кем он желает называться. Он — тот, кто он есть. — Вдова сделала большой глоток своего шоколада. — И мы все тоже. И это — хорошо.

Грейс ничего не сказала. Она была вынуждена терпеть лекции вдовы по той простой причине, что слишком много раз их слушала, чтобы рисковать вызвать их повторение.

— Вы не ответили на мой вопрос, мисс Эверсли.

Грейс минуту подумала, прежде чем решилась ответить.

— Я действительно не могу сказать, мэм. Не при таком кратком знакомстве.

Это было по большей части верно. Было трудно представить кого–либо еще, кроме Томаса, носящим этот титул, но мистеру Одли — со всем его восхитительным дружелюбием и чувством юмора – казалось, не доставало многозначительности. Конечно, он был умен, но обладал ли он проницательностью и рассудительностью — качествами, необходимыми для управления состоянием такого размера, как у Уиндхэмов? Белгрейв был основным местом проживания членов семьи, но существовали другие бесчисленные владения, и в Англии и за границей. Томас нанял, по крайней мере, дюжину секретарей и управляющих, которые помогали ему распоряжаться ими, но он и сам никогда не уклонялся от ответственности. Если бы он не исследовал каждый дюйм земель Белгрейва, она готова была держать пари, что он разорился бы. И Грейс выполняла для вдовы достаточно много поручений, касающихся поместья, чтобы знать, что Томас знал почти всех своих арендаторов по имени.

Грейс всегда думала, что это замечательно, что именно его судьба вознесла наверх, поместив в Уиндхэм. (Ниже одного лишь короля, и много выше Вас, спасибо огромное).

Томасу нравилось представлять миру этакого немного скучающего, искушенного в светской жизни человека, что было весьма далеко от него настоящего. Именно поэтому, думала она, он был так хорош во всем, что он делал.

И потому было совершенно бессердечно со стороны вдовы рассматривать его с таким недостатком уважения. Грейс полагала, что нужно самому обладать чувствами, чтобы заботиться о них у других, и все же вдова действовала не в рамках своего обычного эгоизма.

Грейс понятия не имела, возвратился ли Томас прошедшей ночью, но если и нет… то она не обвинила бы его.

— Еще шоколада, мисс Эверсли.

Грейс встала и наполнила чашку вдовы из чайника, который стоял в запасе на ночном столике.

— Что Вы говорили о прошлой ночи?

Грейс решила притвориться бестолковой.

— Я рано удалилась. — Она отняла чайник от чашки, осторожно, чтобы не капнуть. — С Вашего весьма любезного разрешения.

Вдова нахмурилась. Грейс избежала более подробных высказываний, возвращая чайник с шоколадом на его место на столе. Это заняло достаточно времени, чтобы получилось так, как она хотела.

— Он говорил обо мне? — спросила вдова.

— Э–э, немного, — подстраховалась Грейс.

— Немного или нисколько?

Грейс повернулась. Как избежать этого допроса, прежде чем вдова выйдет из себя.

— Я уверена, что он упоминал Вас.

— Что он говорил?

О боже. Как она скажет ей, что он назвал ее старой летучей мышью? Если же он ее так и не назвал, то, вероятно, он назвал ее чем–то еще худшим.

— Я точно не помню, мэм, — сказала Грейс. — Мне ужасно жаль. Я не знала, что Вы пожелаете узнать у меня его слова.

— Хорошо, в следующий раз имейте в виду, — пробормотала вдова. Она вернулась к своей газете, затем повернулась к окну, ее рот был сжат в прямую, упрямую линию. Грейс все еще стояла, сжав перед собой руки, и терпеливо ждала, в то время как вдова суетилась и вертелась, потягивала маленькими глотками шоколад, жевала, и затем — в это трудно было поверить, но Грейс подумала, что она, как ни странно, могла бы почувствовать жалость к старой женщине.

— Он напоминает мне Вас, — сказала она прежде, чем смогла подумать, что лучше этого не делать.

Вдова повернулась к ней с восхищенным взглядом.

— Он напоминает? Чем?

Грейс почувствовала пустоту в желудке, хотя она не была уверена, происходило ли это из–за нетипичного счастья на лице вдовы или того факта, что она понятия не имела, что сказать.

— Ну, не полностью, конечно, — она остановилась, — но что–то есть в выражении.

Приблизительно после десяти секунд вежливой улыбки Грейс стало очевидно, что вдова ждала большего.

— Его бровь, — сказала она, то, о чем она подумала, было гениально. — Он поднимает ее так же, как Вы.

— Вот так? — Левая бровь вдовы взметнулась так быстро, что Грейс была удивлена, что она не вылетела с ее лица.

— Э–э, да. Что–то вроде этого. Его… — Грейс сделала неопределенное движение возле своих собственных бровей.

— Гуще?

— Да.

— Конечно, он — мужчина.

— Да. — О, да.

— Он может делать это обеими бровями?

Грейс непонимающе на нее уставилась.

— Обеими, мэм?

Вдова начала поднимать и опускать свои брови поочередно. Левая, правая, левая, правая. Это было совершенно нелепое зрелище.

— Я не знаю, — сказал Грейс. Быстро. Чтобы прекратить это.

— Очень странно, — сказала вдова, возвращая обе брови назад туда, где, Грейс надеялась, она и будет держать их в дальнейшем. — Мой Джон не умел этого делать.

— Наследственность непостижима, — согласилась Грейс. — Мой отец не мог сделать вот так, — она взяла свой большой палец и согнула его назад, пока он не коснулся ее предплечья, — но он говорил, что его отец мог.

— Ах! — Вдова отшатнулась в отвращении. — Прекратите! Прекратите!

Грейс улыбнулась и сказала с подкупающей мягкостью:

— Тогда Вы не захотите увидеть, что я могу делать со своим локтем.

— О господи, нет. — Фыркнула вдова и махнула в сторону двери. — Я отпускаю Вас. Идите позавтракайте.

— Позвать Нэнси помочь Вам одеться?

Вдова так многострадально вздохнула, словно аристократические привилегии в жизни были непосильной ношей.

— Да, — согласилась она неприятным голосом, — и только потому, что я не могу смотреть на Ваш большой палец.

Грейс хихикнула. И почувствовала себя ужасно смелой, так как даже не пыталась задушить свой смех.

— Вы смеетесь надо мной, мисс Эверсли?

— Конечно, нет!

— Нет, — сказала вдова резко, — даже не думайте говорить, что Вы смеетесь со мной.

— Я всего лишь смеюсь, мэм, — сказала Грейс, ее лицо подергивалось от улыбки, которую она не могла удержать. — Я иногда так делаю.

— Я никогда этого не видела. — Сказала она так, словно это означало, что этого не может быть вообще.

Грейс не могла произнести ни одного из трех возражений, которые немедленно пришли ей на ум…

Это потому, что Вы не слушаете, Ваша милость.

Это потому, что у меня редко появляется причина смеяться в Вашем присутствии.

или

Что из того?

Поэтому вместо этого она улыбнулась — даже тепло. Это тоже было странно. Она провела большую часть своего времени, глотая ее резкие замечания, и это всегда оставляло горький вкус во рту.

Но не в этот раз. На сей раз она чувствовала себя легкой. Свободной. Если она не могла высказать свои мысли вдове, ее это не очень заботило. Было слишком много такого, чего она с нетерпением ждала этим утром.

Завтрак. Яичница с беконом. Лосось. Тост с маслом и мармеладом, заодно и…

И он.

Мистер Одли.

Джек.

Глава девятая

Джек выполз из кровати точно без четырнадцати минут семь. Пробуждение было детально продуманным делом. После того, как мисс Эверсли удалилась прошлой ночью, он вызвал горничную и дал ей строгое поручение постучать в его дверь в пятнадцать минут седьмого. Затем, как только она ушла, он подумал, что нашел лучшее решение и дополнил свой приказ шестью громкими ударами в назначенное время, за ними должны были последовать еще двенадцать ударов через пятнадцать минут после первых.

Так или иначе, было понятно, что он не собирался вылезать из кровати при первой же попытке.

Горничной также сообщили, что, если она не увидит его у двери в течение десяти секунд после второго ряда ударов, она должна войти в комнату и не уходить до тех пор, пока не будет уверена, что он проснулся.

И, наконец, ей был обещан шиллинг, если она ни слова никому об этом не скажет.

— А я узнаю, рассказали Вы или нет, — предупредил он ее со своей самой обезоруживающей улыбкой. — Сплетни всегда возвращаются назад ко мне.

Это было верно. Независимо от того был ли это жилой дом или учреждение, служанки всегда рассказывали ему обо всем. Было удивительно, сколь многого можно достичь, используя только улыбку и милое щенячье выражение.

Однако, к сожалению для Джека, того, чем хорош был его план с точки зрения стратегии, оказалось недостаточно в конечной реализации.

Нет, горничную винить было не за что. Она выполнила свою часть точно. Шесть резких ударов в пятнадцать минут седьмого. Точно в срок. Джек с трудом ухитрился приоткрыть один глаз почти на две трети, чего хватило только на то, чтобы сосредоточиться на часах на его ночном столике.

В половине седьмого он снова захрапел и если насчитал только семь ударов из положенных двенадцати, то был практически уверен, что это была его ошибка, не ее. И действительно, можно только восхититься смелостью бедной девочки следовать данным указаниям, когда сталкиваешься с его несколько неприветливым 'Нет', сопровождаемым:

Уйдите;

Еще десять минут;

Я сказал, еще десять минут;

и

Отправляйтесь к черту!

Без пятнадцати семь он лежал на животе на краю своей кровати, одна рука мягко свисала вниз, ему, наконец, удалось открыть оба глаза, и он увидел ее, напряженно сидящую в кресле в другом конце спальни.

— Э–э, мисс Эверсли встала? — пробормотал он, прогоняя сон со своего левого глаза. Правый глаз, казалось, закрылся снова, пытаясь утянуть за собой оставшуюся часть его тела назад в сон.

— Еще без двадцати шесть, сэр.

— Я уверен, такая же бодрая, как чертов пересмешник.

Горничная держала свое мнение при себе.

Он приподнял голову, неожиданно чуть более активную.

— Не так уж и бодра, а? – Итак, мисс Эверсли не была ранней пташкой. Второй день начинал подавать надежды.

— Она не столь плоха, как Вы, — наконец признала девица.

Джек перекинул свои ноги через край кровати и зевнул.

— Она должна быть мертвой, чтобы достичь такого же состояния.

Девица захихикала. Это хорошо, прекрасный звук. Пока у него были хихикающие горничные, дом был его. Тот, у кого были слуги, был мир. Он изучил это в возрасте шести лет. Практически, сводил свою семью с ума, что только делало все это еще слаще.

— Как Вы полагаете, сколько бы она еще спала, если бы Вы ее не разбудили? — спросил он.

— О, я не могу Вам этого сказать, — ответила горничная, безумно краснея.

Джек не видел, что могло быть секретного в информации о том, любит ли поспать мисс Эверсли, но, тем не менее, он должен был приветствовать лояльности горничной. Это, однако, не означало, что не стоит делать новой попытки обыграть ее.

— Как насчет того, когда вдова дает ей свободный день? — спросил он почти небрежно.

Горничная печально покачала головой.

— Вдова никогда не дает ей свободных дней.

— Никогда? — Джек был удивлен. Его новоприобретенная бабушка была придирчивой и с большим самомнением, обладала еще кучей других раздражающих недостатков, но она казалась ему, по сути своей, до некоторой степени справедливой.

— Только вторую половину дня, — сказала горничная. Она наклонилась вперед, посмотрела налево, затем направо, как будто кто–то еще мог быть в комнате и мог услышать ее. — Я думаю, что она делает это только потому, что знает, мисс Эверсли ненавидит утро.

Ах, в таком случае это действительно было похоже на вдову.

— Она получает их двойное количество, — продолжала объяснять горничная, — так что, в конце концов, их общее количество соответствует необходимому.

Джек сочувственно кивнул.

— Это унизительно.

— Несправедливо.

— Ужасно несправедливо.

— Бедная мисс Эверсли, — продолжала горничная, ее голос окреп от оживления. — Она очень добра. Приветлива со всеми слугами. Никогда не забывает наши дни рождения и делает нам подарки, говоря, что они от вдовы, но все мы знаем, что это от нее.

Затем она взглянула на Джека, и он, кивнув, наградил ее искренним одобрением.

— И все, что она хочет, бедненькая, всего одно утро раз в две недели, чтобы выспаться до полудня.

— Она сама так сказала? — пробормотал Джек.

— Только однажды, — призналась горничная. — Не думаю, что она помнит об этом. Она очень устала. Я думаю, прошлой ночью она ушла от вдовы очень поздно. Я стучала раза в два дольше обычного, чтобы разбудить ее.

Джек сочувственно кивал.

— Вдова никогда не спит, — продолжала девица.

— Никогда?

— Нет, конечно, она должна спать. Но кажется, что сна ей нужно совсем немного.

— Как–то знавал я одного вампира, — пробормотал Джек.

— Бедная мисс Эверсли должна придерживаться графика вдовы, — объяснила горничная.

Джек продолжал кивать. Казалось, это работало.

— Но она не жалуется, — сказала девица, явно торопясь защитить ее. — Она никогда не жалуется на ее милость.

— Никогда? — Если бы он жил в Белгрейве так долго, как Грейс, он жаловался бы сорок восемь часов в сутки.

Горничная покачала головой с праведностью, которая сделала бы честь и жене священника.

— Мисс Эверсли никогда не сплетничает.

Джек собирался возразить, что все сплетничают, и несмотря на то, что они при этом говорят, все этим наслаждаются. Но он не хотел, чтобы девица расценила это как критику ее текущего поведения, потому он все кивал снова и снова, поощряя ее словами вроде:

— Это поразительно.

— По крайней мере, не с прислугой, — пояснила горничная. – Возможно, с ее друзьями.

— Ее друзьями? — отозвался Джек эхом, пересекая комнату в своей ночной рубашке. Для него была приготовлена одежда, недавно вычищенная и выглаженная, ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что все было самого высшего качества.

Скорее всего, это была одежда Уиндхема. Они имели один и тот же размер. Он спросил себя, а знал ли герцог, что на его гардероб совершили нападение. Вероятно, нет.

— Леди Элизабет и леди Амелия, — сказала горничная. — Они живут с другой стороны деревни. В другом большом доме. Не таком большом, как этот, заметьте.

— Нет, конечно, нет, — бормотал Джек. Он решил, что эта девица, чье имя он обязательно должен выучить, станет его любимицей. Она была неисчерпаемым источником полезных сведений, и все, что нужно было сделать, — позволить ей хоть на мгновение присесть в удобное кресло.

— Их отец — граф Кроуленд, — продолжала горничная, болтая без умолку, в то время как Джек вошел в свою комнату для переодевания, чтобы одеться. Он подумал, что кто–то бы и отказался носить одежду герцога после их пререканий днем раньше, но ему это представлялось совершенно бессмысленным. И если он собирается преуспевать в том, чтобы соблазнить мисс Эверсли на дикую оргию страсти (хотя и не сегодня), он должен одеться. А его собственная одежда, скорее всего, слишком изношена и грязна.

Кроме того, возможно, это досадит его герцогству. И, в конце концов, рассудил Джек, он дворянин.

— И часто Мисс Эверсли выбирается, чтобы провести время с леди Элизабет и леди Амелией? — спросил он, надевая свои бриджи. Сидят безупречно. Как удачно.

— Нет. Хотя они были здесь вчера.

Те две девушки, которых он видел с нею на дороге. Блондинки. Конечно. Он должен был понять, что они сестры. Он понял бы это, подумал он, если бы был в состоянии оторвать свой взгляд от мисс Эверсли на достаточно длительное время, чтобы рассмотреть что–то еще, кроме цвета их волос.

— Леди Амелия должна стать нашей следующей герцогиней, — продолжала горничная.

Руки Джека, застегивающие пуговицы на чрезвычайно хорошо скроенной льняной рубашке Уиндхема, застыли.

— В самом деле, — сказал он. — Я не знал, что герцог помолвлен.

— Леди Амелия тогда была еще ребенком, — добавила горничная. — Думаю, скоро у нас будет свадьба. Все к тому идет, правда. Она стареет. Я не думаю, что ее родители будут терпеть дальнейшие проволочки.

Джек подумал, что обе девушки выглядели такими юными, но он был слишком далеко от них.

— Думаю, ей уже двадцать один.

— Это старость? — проворчал он сухо.

— Мне семнадцать, — сказала девица со вздохом.

Джек решил не комментировать, поскольку не мог знать, хочет ли она выглядеть старше или моложе своих лет. Он вышел из раздевалки, продолжая завязывать свой шейный платок.

Девица вскочила на ноги.

— О, но я не должна сплетничать.

Джек заверил ее с поклоном:

— Я не скажу никому ни слова. Клянусь.

Она помчалась к двери, затем повернулась и сказала:

— Меня зовут Бесс. — Она присела в легком реверансе. — Если Вам что–нибудь будет нужно.

Джек улыбнулся на это, потому что был полностью уверен, что ее предложение было совершенно невинно. Было в этом что–то освежающее.

Спустя минуту, как ушла Бесс, прибыл лакей, как и обещала мисс Эверсли, чтобы сопровождать его вниз в комнату для завтрака. Он, казалось, был не столь информирован, как Бесс (лакеи никогда не делились информацией, по крайней мере, не с ним), и пятиминутная прогулка прошла в молчании.

Тот факт, что поход занял пять минут, не был удивителен для Джека. Если Белгрейв казался чрезмерно большим издалека, то внутри он был похож на лабиринт. Джек был практически уверен, что видел меньше, чем одну десятую из всех помещений, а уже узнал местонахождение трех лестниц. Еще были башенки, он видел их, находясь снаружи, и, почти наверняка, темницы.

Должны были быть темницы, решил он, делая шестой поворот с начала спуска по лестнице. Никакой обладающий чувством собственного достоинства замок не мог обойтись без них. Он решил, что попросит Грейс отвести его вниз хотя бы для беглого осмотра, поскольку подземные помещения были, вероятно, единственными, которые могли не иметь бесценных работ старых мастеров, висящих на стенах.

Он мог бы стать любителем искусства, но это — он почти, вздрогнул, когда проносился мимо Эль Греко — его было просто слишком много. Даже его комната для переодевания имела наклонную обшивку потолка с бесценными масляными работами. Кто бы ни декорировал ее, он имел ужасную склонность к купидонам. Синяя шелковая спальня, черта с два. Она должна быть переименована в Комнату Тучных Младенцев, Вооруженных Колчанами и Стрелами. С надписью: Посетители, остерегайтесь.

Нет, действительно, должен же быть лимит на количество купидонов, которых можно поместить в одну маленькую раздевалку.

Они сделали последний поворот, и Джек издал почти восхищенный вздох, когда знакомые запахи английского завтрака донеслись до его носа. Лакей подвел его к открытой двери, и Джек шагнул через нее, его тело покалывало в незнакомом ожидании, обнаружить, что мисс Эверсли еще не прибыла.

Он посмотрел на часы. Без одной минуты семь. Несомненно, это было новым, послевоенным рекордом.

Буфет был уже накрыт, поэтому он взял тарелку, наполнил ее множеством продуктов и выбрал место за столом. Это потребовало некоторого времени, так как он завтракал в приличном доме. В последнее время он ел в гостиницах и арендованных комнатах, а перед этим на поле брани. Он чувствовал себя Крезом, сидящим со своей едой, почти декадентом.

— Кофе, чай, или шоколад, сэр?

Джек уже не мог вспомнить, когда последний раз пил шоколад, и его тело почти содрогнулось от наслаждения. Лакей принял во внимание его пожелание и отошел к другому столу, где в ряд стояли три изящных кувшина, изогнутое горло каждого походило на лебединую шею. Через мгновение Джек был вознагражден дымящейся чашкой шоколада, в которую он быстро кинул три ложки сахара и добавил немного молока.

Да, решил он, делая один восхитительный глоток, все же есть некоторое преимущество жизни в роскоши.

Он почти расправился со своей едой, когда услышал приближающиеся шаги. Через мгновение появилась мисс Эверсли. Она была одета в скромное белое платье — нет, не белое, решил он, скорее кремового цвета, возможно, такого, как верхний слой молока в ведре до того, как его снимут. Независимо от того, какого он был оттенка, он точно соответствовал гипсовым завиткам, что обрамляли дверной проем. Ей не хватало только желтой ленты (под цвет стен, которые были удивительно жизнерадостны для такого внушительного дома), и он бы поклялся, что комната была украшена в эту самую минуту.

Он встал, отвесив ей вежливый поклон.

— Мисс Эверсли, — прошептал он. Ему понравилось, как она покраснела. Совсем немного, просто идеально. Чуть больше, и это означало бы, что она смущена. Чуть меньше, как бы намекая на бледную гвоздику, означало бы, что она с нетерпением ждала встречи.

Возможно, подумал он, она и не должна.

Это даже еще лучше.

— Шоколад, мисс Эверсли? — спросил лакей.

— О, да, пожалуйста, Грэм. — Она казалась довольной, получая свой напиток. И действительно, когда она, наконец, села напротив него с тарелкой, почти столь же полной, как его, она вздыхала от удовольствия.

— Вы не берете сахар? — спросил он удивленно. Он никогда не встречал женщину — и очень немного мужчин — любящих неподслащенный шоколад. Сам он этого не выносил.

Она покачала головой.

— Утром мне нужен чистый шоколад.

Он наблюдал с интересом — и, честно говоря, с изумлением — как она поочередно потягивала напиток и вдыхала его аромат. Ее руки не оставляли ее чашку, пока она не выпила последнюю каплю, и затем Грэм, который, очевидно, хорошо знал ее привычки, немедленно подошел к ней, снова наполняя чашку без всякого намека на указание.

Мисс Эверсли, решил Джек, определенно не была человеком, любящим вставать очень рано.

— Вы здесь уже давно? — спросила она, теперь, когда выпила полную чашку шоколада.

— Нет. — Он бросил печальный взгляд на свою тарелку, которая была почти пуста. — В армии я научился есть быстро.

— Я полагаю, это было необходимо, — сказала она, пробуя яйцо всмятку.

Он слегка кивнул, подтверждая ее слова.

— Герцогиня скоро подойдет, — сказала она.

— Ах. Таким образом, Вы подразумеваете, что мы должны научиться разговаривать быстро, если желаем приятно побеседовать до появления герцогини.

Ее губы дернулись.

— Это не совсем то, что я подразумевала, но… — Она сделала глоток шоколада, чтобы скрыть свою улыбку, — близко к этому.

— Нечто, что мы должны научиться делать быстро, — сказал он со вздохом.

Она подняла глаза, вилка застыла на полпути к ее рту. Маленькая капля яйца упала на тарелку с громким шлепком. Ее щеки пылали.

— Я подразумевал не это, — сказал он, радуясь ходу ее мыслей. — О боже, я никогда не делал бы этого быстро.

Ее губы приоткрылись. Не дойдя до образования буквы О, но, тем не менее, получился довольно привлекательный небольшой овал.

— Если, конечно, у меня не было бы выбора, — добавил он, позволяя своему взгляду стать тяжелым и страстным. — Когда стоишь перед выбором между скоростью и воздержанием…

— Мистер Одли!

Он откинулся на стуле с удовлетворенной улыбкой.

— Мне было интересно, когда Вы начнете ругать меня.

— Не так скоро, — пробормотала она.

Он взял свои нож и вилку и отрезал кусочек бекона. Он был толстым и розовым, отлично приготовленным.

— Вернемся к разговору, все это от того, — сказал он, кладя мясо в рот. Он прожевал, проглотил, затем добавил, — что я не способен быть серьезным.

— Но Вы утверждали, что это не так. — Она слегка подалась вперед — всего лишь на один дюйм, но движение, казалось, говорило — Я наблюдаю за Вами.

Он почти трепетал. Ему понравилось наблюдать за нею.

— Вы сказали, — продолжала она, — что Вы часто бываете серьезны, и что мое дело выяснить когда.

— Я так сказал? — прошептал он.

— Что–то близкое к этому.

— Что ж, тогда, — он наклонился через стол так, что его глаза захватили ее, его зеленые ее голубые, — как Вы думаете? Прямо сейчас я серьезен?

Одно мгновение он думал, что она могла бы ответить ему, но нет, она только откинулась на спинку стула с невинной улыбкой и сказала:

— Я действительно не могу сказать.

— Вы разочаровываете меня, мисс Эверсли.

Ее улыбка стала совершенно безмятежной, поскольку она все свое внимание обратила на пищу на своей тарелке.

— Возможно, я не могу судить о предмете столь неподходящем для моих ушей, — проговорила она.

На что он громко рассмеялся.

— У Вас очень уклончивое чувство юмора, мисс Эверсли.

Она, казалось, обрадовалась комплименту так, словно много лет ждала, чтобы кто–то признал это. Но прежде чем она смогла что–нибудь сказать (если действительно она намеревалась что–либо сказать), момент был нарушен герцогиней, которая вошла в комнату, сопровождаемая двумя служанками, измотанными и выглядевшими совершенно несчастными.

— Над чем Вы смеетесь? — потребовала она.

— Ничего особенного, — ответил Джек, решая облегчить мисс Эверсли задачу поддержания беседы. После пяти лет обслуживания вдовы бедная девочка заслужила передышки. — Только благодаря очаровательной компании мисс Эверсли.

Вдова кинула на них обоих острый взгляд.

— Моя тарелка, — бросила она резко. Одна из девиц помчалась к буфету, но была остановлена, когда вдова сказала, — мисс Эверсли проследит.

Грейс без слов встала, а вдова повернулась к Джеку и сказала:

— Только она одна делает все должным образом. — Она покачала головой и тяжело вздохнула, явно оплакивая уровень интеллекта, который обычно обнаруживала у слуг.

Джек ничего не сказал, решив, что сейчас столь же подходящий момент, как и любой другой, чтобы призвать на помощь любимую аксиому его тети: Если Вы не можете сказать что–то хорошее, не говорите вообще ничего.

Хотя было так заманчиво сказать что–либо необычайно хорошее о слугах.

Грейс вернулась с тарелкой в руке, поставила ее перед вдовой и затем слегка повернула так, что яйца оказались в районе девяти часов, совсем близко к вилкам.

Джек наблюдал за ней, сначала с любопытством, затем пораженный. Тарелка была разделена на шесть равных секций в форме клина, каждая со своим собственным выбором продуктов. Ничто не соприкасалось друг с другом, даже голландский соус, которым были политы яйца с осторожной точностью.

— Это шедевр, — объявил он, выгнувшись вперед. Он пытался рассмотреть, вывела ли она свое имя голландским соусом.

Грейс посмотрела на него. Взлядом, который не трудно было интерпретировать.

— Действительно ли это — солнечные часы? — спросил он, сама невинность.

— О чем Вы говорите? — проворчала вдова, берясь за вилку.

— Нет! Не разрушайте это! — вскричал он — лучшее, что он мог придумать, чтобы не взорваться от смеха.

Но она все равно проткнула часть тушеного яблока.

— Как Вы могли? — обвинил ее Джек.

Грейс фактически отвернулась на своем стуле, неспособная наблюдать за происходящим.

— О чем, черт возьми, Вы говорите? — потребовала вдова. — Мисс Эверсли, почему Вы отвернулись к окну? Он о чем?

Грейс повернулась, прикрывая рукой рот.

— Я уверена, что не знаю.

Глаза вдовы сузились.

— Я думаю, что Вы знаете.

— Уверяю Вас, — сказала Грейс, — я никогда не знаю, что он имеет в виду.

— Никогда? — Подверг сомнению ее высказывание Джек. — Какое смелое утверждение. Мы только что встретились.

— А похоже, что намного дольше, — сказала Грейс.

— Почему, — размышлял он. — Вот интересно, был ли я только что оскорблен?

— Если Вас оскорбили, Вам не должно быть никакого дела до этого, — сказала вдова резко.

Грейс повернулась к ней с легким удивлением.

— Это не то, что Вы говорили вчера.

— Что она вчера говорила? — спросил мистер Одли.

— Он — Кэвендиш, — сказала вдова просто. Словно это все объясняло. Но, вероятно, она все же верила в небольшие дедуктивные способности Грейс, потому добавила так, что было похоже, что она говорила с малым ребенком, — Мы другие.

— Правила не для нас, — сказал мистер Одли, пожимая плечами. И затем, как только вдова отвела взгляд, он подмигнул Грейс. — Что она говорила вчера? — спросил он снова.

Грейс не была уверена, что сможет все правильно пересказать, при условии, что сама была не согласна с мнением вдовы, но она не могла проигнорировать его прямой вопрос, заданный дважды, потому сказала:

— Существует искусство оскорбления, и если можно нанести его так, чтобы субъект этого не понял, это еще более впечатляюще.

Она посмотрела на вдову, ожидая увидеть, будет ли она исправлена.

— Это не работает, — сказала вдова лукаво, — когда он сам — субъект оскорбления.

— Так это не будет искусством, если оскорбляет кто–то другой? — Спросила Грейс.

— Конечно, нет. Почему меня должно заботить, кто меня оскорбил? — Вдова презрительно фыркнула и вернулась к своему завтраку. — Мне не нравится этот бекон, — объявила она.

— Ваши беседы всегда такие уклончивые? — Спросил мистер Одли.

— Нет, — ответила Грейс довольно честно. — Это были исключительные два дня.

Ни у кого не нашлось ничего, чтобы добавить к этому, вероятно потому, что все они были с этим согласны. Но мистер Одли нарушил тишину, повернувшись к герцогине и произнеся:

— Я считаю, что бекон был превосходен.

На что вдова ответила:

— Уиндхем вернулся?

— Не думаю, — ответила Грейс. Она посмотрела на лакея. — Грэм?

— Нет, мисс, его нет дома.

Вдова сморщила губы в выражении раздраженного недовольства.

— Очень необдуманно с его стороны.

— Еще рано, — сказала Грейс.

— Он не предупреждал, что уедет на всю ночь.

— Герцог обычно должен зарегистрировать свой график у бабушки? — Пробормотал мистер Одли, явно нарываясь на неприятности.

Грейс одарила его раздраженным взглядом. Конечно, это не требовало ответа. Взамен он улыбнулся. Он любил досаждать ей. Многое становилось абсолютно ясным. Многого и не требовалось. Этот мужчина любил досаждать всем.

Грейс вернулась к вдове.

— Я уверена, что он скоро появится.

Раздражение не исчезло из выражения лица вдовы.

— Я надеялась, что он будет здесь, чтобы мы могли поговорить искренне, но я полагаю, что мы можем продолжить и без него.

— Вы думаете, что это мудро? — Спросила Грейс прежде, чем она смогла остановить себя. И действительно, вдова ответила на ее дерзость испепеляющим взглядом. Но Грейс не стала сожалеть о сказанном. Было неправильно принимать решения о будущем в отсутствии Томаса.

— Лакей! — рявкнула вдова. — Оставьте нас и закройте двери с другой стороны.

Как только лакей вышел, вдова повернулась к мистеру Одли и объявила:

— Я подала отличную идею.

— Я действительно думаю, что мы должны подождать герцога, — вмешалась Грейс. В ее голосе звучала небольшая паника, и она не была уверена, почему же она столь обеспокоена. Возможно, это было потому, что Томас был единственным человеком, который сделал ее жизнь терпимой за последние пять лет. Если бы не он, она забыла бы звук своего собственного смеха.

Ей нравился мистер Одли. Он ей даже слишком нравился, если говорить честно, но она не позволит вдове за завтраком вручить ему неотъемлемое право Томаса.

— Мисс Эверсли… — огрызнулась вдова, явно давая горячий отпор.

— Я согласен с мисс Эверсли, — спокойно вставил мистер Одли. — Мы должны подождать герцога.

Но вдова никогда никого не ждала. И ее выражение с одной стороны было грозным, а с другой — вызывающим, когда она сказала:

— Мы должны поехать в Ирландию. Завтра, если мы сможем так быстро собраться.

Глава десятая

Обычно, слыша неприятные новости, Джек улыбался. Конечно, приятные новости он также встречал с улыбкой, но сделать это мог любой. Настоящий же его талант заключался в том, чтобы изогнуть губы в улыбке тогда, когда, скажем, требовалось вычистить ночной горшок или рискнуть жизнью, крадясь по позициям врага, чтобы определить его численность.

Он вообще умел управлять эмоциями. Будь то уборка экскрементов или передвижение безоружным среди французов, он всегда реагировал бесстрастным саркастическим замечанием и ленивой улыбкой.

Это не было чем–то таким, что он должен был в себе воспитывать. В самом деле, акушерка, которая помогла ему прийти в этот мир, поклялась своей жизнью, что он был единственным ребенком, которого она когда–либо видела, кто появился из утробы матери улыбаясь.

Он не любил конфликтов. Он, который выбрал себе в профессии — сначала службу в армии, затем поприще благородного разбойника — всегда находил в этом некий интерес. Целиться в безымянного лягушатника или снимать ожерелье с шеи раскормленной аристократки — для него это не было конфликтом.

Конфликтом для Джека являлось то, что затрагивало лично его самого. Это предательство любимой или оскорбление, нанесенное другом. Это два брата, соперничающие за одобрение их отца. Это быть бедным родственником, что обязывает тебя проглатывать свою гордость и приводит к насмешкам, заставляет повышать голос, вынуждает мучиться вопросом, не оскорбил ли он кого.

Или разочаровал кого–то.

Он понял, почти со стопроцентной гарантией, что усмешка и веселое замечание могут разрядить почти любую ситуацию. Или сменить любую тему. Что означало, что он очень редко говорил о делах, которые обсуждать не хотел.

Тем не менее, на этот раз, столкнувшись с герцогиней и ее непредсказуемостью (хотя, на самом деле, он должен был ожидать этого) все, что он мог сделать в ответ на ее заявление, это уставиться на нее и произнести:

— Прошу прощения?

— Мы должны поехать в Ирландию, — сказала она снова, в том не терпящем возражений тоне, с которым, как он полагал, она родилась. — Не думаю, что имеется другой способ добраться до сути интересующего нас вопроса, не посетив место бракосочетания. Надеюсь, что ирландские церкви ведут учет?

Бог ты мой, она что, думала, что все они неграмотны? Джек воздержался от слишком большого количества желчи в ответе, потому заметил весьма кратко:

— Несомненно.

— Хорошо. — Вдова вернулась к своему завтраку, вопрос прочно засел в ее голове. — Мы найдем того, кто проводил церемонию, и получим журнал с записью о ней. Это — наш единственный путь.

Джек чувствовал, что сжимает и разжимает пальцы под столом. Было ощущение, словно его кровь вот–вот вырвется наружу через его кожу.

— Разве не предпочтительнее просто послать кого–то? — спросил он.

Вдова посмотрела на него как на идиота.

— Кому я могу доверить вопрос такой важности? Нет, это должна быть я. И Вы, конечно, и Уиндхем, так как я ожидаю, что он захочет увидеть любые доказательства, которого мы обнаружим на месте.

Обычно Джек никогда не оставлял такого рода заявлений без своих собственных комментариев, чрезвычайно ироничных, надо заметить, но на этот раз Джек — тот, кто отчаянно пытался представить, как он сможет поехать в Ирландию, не будучи замеченным его тетей, дядей или кем–либо из его кузенов — фактически прикусил свой язык.

— Мистер Одли? — спокойно сказала Грейс.

Он не посмотрел на нее. Он отказывался смотреть на нее. Она увидит в его лице гораздо больше того, что когда–либо сможет увидеть вдова.

— Конечно, — сказал он оживленно. — Конечно, мы должны ехать. — Действительно, что еще он мог сказать? Ужасно жаль, но я не могу поехать в Ирландию, поскольку я убил своего кузена?

Джек многие годы был далек от светского общества, и все же он был совершенно уверен, что данная тема никак не подходит для милой беседы за завтраком.

Да, он знал, что не он нажал спусковой крючок, да, он знал, что не он вынудил Артура купить офицерский чин и пойти в армию наряду с ним, да — и это было самым худшим — он знал, что его тетя даже не подумает обвинять его в смерти Артура.

Но он знал Артура. И что еще более важно, Артур знал его. Лучше, чем кто–либо другой. Он знал его силу — и его слабость — и когда Джек, наконец, поставил крест на своей злополучной университетской карьере и поступил в армию, Артур не позволил ему идти одному.

И они оба знали почему.

— Наверное, это слишком самонадеянно, пытаться отбыть завтра, — сказала Грейс. — Вы должны будете обеспечить поездку и…

— Вот ещё! — был ответ вдовы. — Секретарь Уиндхема сам может справиться с этим. Самое время, чтобы он отработал свое жалованье. И если не завтра, то послезавтра.

— Вы желаете, чтобы я Вас сопровождала? — спокойно спросила Грейс.

Джек должен был прервать ее, да, черт возьми, она поедет, иначе он тоже откажется, но вдова окинула ее надменным взглядом и ответила:

— Конечно. Не думаете же Вы, что я совершу такую поездку без компаньонки? Я не могу доверять горничным — сплетни, Вы знаете — к тому же мне будет нужен кто–то, кто поможет мне с платьем.

— Вы знаете, что я не очень хорошо укладываю волосы, — заметила Грейс, и к ужасу Джека, он рассмеялся. Это был всего лишь короткий небольшой взрыв смеха с оттенком отвратительного нервного возбуждения, но этого было достаточно для обеих леди, чтобы остановить их беседу, и их еду, и повернуться к нему.

О. Великолепно. Как он должен объяснить им это? Не обращайте на меня внимания, я просто смеялся над нелепостью происходящего. Вы с Вашими волосами, я с моим мертвым кузеном.

— Вы находите мои волосы забавными? — резко спросила вдова.

И Джек, поскольку терять ему было абсолютно нечего, слегка пожал плечами и сказал:

— Немного.

Вдова была в ярости, а Грейс буквально впилась в него взглядом.

— Меня всегда забавляли женские прически, — объяснил он. — Так много работы, в то время как, на самом деле, все желали бы видеть их ниспадающими вниз.

Обе они, казалось, немного расслабились. Его комментарий, возможно, risqué (фр. — рискованный), но он решил, что лучше балансирование на грани, чем оскорбление. Вдова бросила последний раздраженный взгляд в его сторону, затем повернулась к Грейс, чтобы продолжить прерванную беседу.

— Вы можете провести утро с Марией, — то ли подсказала, то ли приказала она. — Она покажет Вам, что делать. Не может быть, чтобы это было так уж трудно. Возьмите одну из посудомоек на кухне и попрактикуйтесь на ней. Я уверена, она будет даже благодарна.

Грейс не выглядела полной энтузиазма, но при этом кивала и бормотала:

— Конечно.

— Проследите, чтобы работа по кухне не пострадала, — сказала вдова, заканчивая последнее из своих тушеных яблок. — Изящная причёска — достаточное вознаграждение.

— За что? — спросил Джек.

Вдова повернулась к нему, ее нос выглядел заостренным более обычного.

— Вознаграждение за что? — вновь заявил он, так как испытывал непреодолимое желание противоречить.

Вдова мгновение сидела, уставившись на него, затем, должно быть, решила, что лучше всего его проигнорировать, потому что вернулась к Грейс.

— Вы можете начать упаковку моих вещей, как только Вы закончите с Марией. А после этого проследите, чтобы наше отсутствие объясняла подходящая история. — Она махнула в воздухе рукой, словно это был какой–то пустяк. — Посещение Охотничьего домика в Шотландии подойдет. Бордерс, я думаю. Никто не поверит, если Вы скажете, что я поехала в Хайлэндс.

Грейс тихо кивала.

— Однако где–то же есть хорошие дороги, — продолжала вдова, при этом выглядела так, словно наслаждалась всем этим. — Наконец, скажем, что один из моих друзей захотел меня видеть.

— У Вас много друзей? — спросил Джек, его тон был столь безукоризненно вежлив, что она будет гадать весь день, была ли она оскорблена.

— Вдовой многие восхищаются, — сказала Грейс быстро, прекрасная маленькая компаньонка, вот кто она была.

Джек решил не комментировать.

— Вы когда–нибудь были в Ирландии? — спросила вдову Грейс. Джек же поймал сердитый взгляд, который она бросила на него, прежде чем повернуться к своей хозяйке.

— Конечно, нет. — Лицо вдовы сморщилось. — С какой стати я бы туда отправилась?

— Говорят, чтобы смягчить характер, — сказал Джек.

— В данный момент, — парировала вдова, — я не очень впечатлена ее влиянием на чьи–то манеры.

Он улыбнулся.

— Вы посчитали меня невежливым?

— Я посчитала Вас дерзким.

Джек обернулся к Грейс с печальным вздохом.

— А я думал, что здесь я буду любимым внуком и не буду нести никакой ответственности.

— Все ошибаются, — сказала вдова резко. — Вопрос в том, насколько.

— А по–моему, — сказал Джек спокойно, — более важно, что каждый делает, чтобы исправить ошибки.

— Или, наверняка, — огрызнулась вдова сердито, — можно было сразу этой ошибки избежать.

Джек наклонился вперед, весьма заинтересованный.

— Что такого сделал мой отец?

— Он умер, — сказала она, и ее голос был настолько горек и холоден, что Джек через стол услышал, как Грейс вздохнула.

— Но Вы не можете обвинить его в этом, — проговорил Джек. — Сильнейший шторм, протекающий корабль…

— Он не должен был оставаться в Ирландии так долго, — шипела вдова. — Он вообще не должен был туда ехать. Он был необходим здесь.

— Вам, — сказал Джек мягко.

Лицо вдовы потеряло часть своей обычной чопорности, и на мгновение он подумал, что видел, как ее глаза стали влажными. Но независимо от того, какие эмоции овладели ею, они были поспешно подавлены, она пронзила свой бекон и огрызнулась:

— Он был необходим здесь. Всем нам.

Грейс внезапно встала.

— Я пойду найду Марию, Ваша милость, если разрешите.

Джек поднялся вместе с ней. Не могло быть и речи, чтобы она оставила его наедине с герцогиней.

— Помните, Вы обещали мне показать замок, — пробормотал он.

Грейс перевела взгляд с вдовы на него и снова на вдову. Наконец, вдова резко взмахнула рукой и сказала:

— О, проводите его. Он должен увидеть свою собственность прежде, чем мы уедем. С Марией Вы можете заняться позже. Я останусь и буду ждать Уиндхема.

Уже почти у двери они услышали, как она довольно мягко добавила:

— Если, конечно, это все еще его имя.

***

Грейс была слишком сердита, чтобы вежливо ждать возле двери, и, действительно, она пересекла уже половину холла, когда мистер Одли догнал ее.

— Это прогулка или гонка? — спросил он, его губы сложились в уже знакомую улыбку. Но на сей раз она лишь усилила ее ярость.

— Почему Вы травили ее? — вспыхнула она. — Почему Вы так поступили?

— Вы говорите о моем высказывании про ее волосы? — спросил он и бросил ей один из тех раздражающих невинных взглядов что–такого–неправильного–я–мог–сделать. При этом он отлично сознавал что.

— Все, — ответила она горячо. — Мы завтракали, и затем Вы…

— Вы, возможно, завтракали, — вмешался он, и его голос приобрел незнакомые резкие нотки, — Я разговаривал с Медузой.

— Да, но Вы ухудшали ситуацию, раздражая ее.

— Разве это не то, что делает его святейшество?

Грейс уставилась на него в сердитом замешательстве.

— О чем Вы говорите?

— Извините. — Пожал он плечами. — Герцог. Я не заметил, что он придерживает свой язык в ее присутствии. Я старался подражать.

— Мистер Од…

— Ах, я неправильно выразился. Он не является святым, не так ли? Всего лишь совершенным.

Она ничего не могла сделать, кроме как уставиться на него. Чем Томас заслужил такое презрение? По всем правилам именно Томас должен быть в мрачном настроении. Вероятно, он и был, что справедливо, но, по крайней мере, он уехал, чтобы выплеснуть свою ярость где–то в другом месте.

— Его милость, так его надо называть? — Продолжал мистер Одли, его голос не утратил ни грана насмешки. — Я не настолько необразован, что не знаю правильных форм обращения.

— Я никогда не говорила обратного. Могу добавить, что и вдова тоже. — Грейс раздраженно вздохнула. — Теперь весь день с ней будет тяжело иметь дело.

— Разве обычно это не так?

О боже, она хотела поразить его. Ясно, что для вдовы это было обычное состояние. Он знал это. Что мог он получить, высказываясь подобным образом, кроме усовершенствования своей столь бесстрастной и сдержанной личности?

— Сегодня она будет еще хуже, — вымученно произнесла она. — И я буду той, кто за это заплатит.

— Тогда прошу прощения, — сказал он и склонился в раскаивающемся поклоне.

Внезапно Грейс почувствовала себя неудобно. Не потому что она думала, что он дразнил ее, а скорее потому, что была почти уверена, что он был искренним.

— Ничего, — пробормотала она. — Это не Ваше дело, волноваться из–за меня.

— Уиндхема?

Грейс подняла на него глаза, так или иначе захваченная прямотой его пристального взгляда.

— Нет, — сказала она мягко. — Да, он беспокоится, но не…

Нет, он не беспокоился. Томас действительно присматривал за ней, и, более чем в одном случае, вступался за нее, когда чувствовал, что ее обидели несправедливо, но он никогда не придерживал свой язык перед своей бабушкой только для того, чтобы сохранить мир. А Грейс никогда и не мечтала о том, чтобы попросить его об этом. Или ругать его за то, что он сделал что–то не так.

Он был герцогом. Она не могла говорить с ним подобным образом, независимо от их дружбы.

Но мистер Одли был…

Она на минуту закрыла глаза, отвернувшись, чтобы он не мог видеть смятение на ее лице. Пока он был только мистером Одли, не намного выше нее. Но голос вдовы, мягкий и угрожающий, все еще звенел в ее ушах…

Если, конечно, это все еще его имя.

Конечно, она говорила о Томасе. Но тогда было верно и обратное. Если Томас не был Уиндхемом, то им был мистер Одли.

И этот человек… этот мужчина, который дважды ее поцеловал и заставил мечтать о чем–то, не касающемся этого замка — он будет хозяином этого замка. Титул герцога не был все лишь словом, добавляемым к имени. Это были земли, это были деньги, это была сама история Англии, возложенная на плечи одного человека. И если и было что–то, чему она научилась за те пять лет, что провела в Белгрейве, так это то, что аристократия отличалась от остальной части человечества. Да, они были смертными, и истекали кровью и плакали точно так же как все остальные, но они несли в себе что–то такое, что ставило их отдельно от других.

Это не делало их лучше. Независимо от лекций вдовы по данному предмету, Грейс никогда не поверила бы этому. Но они были другими. Они формировались под давлением своей истории и своей роли.

Если мистер Одли был законнорожденным, тогда он был герцогом Уиндхемом, а она была всего лишь старой девой, не смеющей даже и мечтать о нем.

Грейс сделала глубокий восстанавливающий вдох и затем, как только ее нервы достаточно успокоились, повернулась к нему.

— Какую часть замка хотели бы Вы осмотреть, мистер Одли?

Должно быть, он понял, что сейчас не подходящий момент, чтобы давить на нее, и потому бодро ответил:

— Весь, конечно, но я полагаю, что это невыполнимо за одно короткое утро. С чего предложите начать?

— С галереи? — Он так заинтересовался картинами в своей комнате прошлой ночью. Галерея казалась вполне логичным местом для начала осмотра.

— Вглядываться в дружественные лица моих воображаемых предков? — Его ноздри расширились, мгновение он выглядел так, как будто проглотил что–то неприятное. — Думаю, нет. С меня довольно моих предков для одного утра, благодарю покорно.

— Те предки — мертвые, — пробормотала Грейс, едва способная поверить в свою дерзость.

— Именно такими я их и предпочитаю, но не этим утром.

Она взглянула через холл туда, где солнечный свет, проникающий через окно, образовал на полу рисунок из кругов.

— Я могу показать Вам сады.

— Я неподходяще одет.

— Музыкальный зал?

Он постучал по уху.

— Боюсь, мне медведь на ухо наступил.

Она сжала губы, минуту помолчала, затем сказала:

— Вы желаете увидеть какое–то конкретное помещение?

— Многие, — ответил он быстро, — но от Вашей репутации останутся одни лохмотья.

— Мистер О…

— Джек, — напомнил он ей, и каким–то образом расстояние между ними сократилось. — Вчера вечером Вы называли меня Джеком.

Грейс не двигалась, несмотря на то, что ее так и подмывало стремглав броситься назад. Он стоял не настолько близко, чтобы поцеловать ее, и даже не настолько близко, чтобы случайно коснуться ее рукой. Но ее легкие внезапно ощутили отсутствие воздуха, а ее сердце ускорило свой бег, сменив свой стройный ритм на беспорядочный.

Она чувствовала, как на ее языке формируется это слово — Джек. Но произнести его она не могла. Не тогда, когда ее воображение все еще рисовало его в образе герцога.

— Мистер Одли, — сказала она, и хотя пыталась быть строгой, на самом деле, никак не могла справиться с собой.

— Мое сердце разбито, — сказал он, совершенно точно дозируя легкомыслие в своей интонации, чтобы восстановить ее хладнокровие. — Но я продолжу легкий флирт, может быть, совершенно напрасно.

— Да, Вы стремитесь к отчаянию, — пробормотала она.

Его бровь слегка приподнялась.

— Неужели я слышу намек на сарказм?

— Только намек.

— Хорошо, потому что, уверяю Вас, — он положил руку на сердце, — внутри у меня все умирает.

Она рассмеялась, но попыталась сдержаться, в результате вышло что–то больше похожее на фырканье. Это должно было ее смутить, если бы она была с кем–то другим, но не с ним. Он же сумел снять напряжение, и вместо этого она почувствовала, что улыбается. Она задумалась, понимал ли он, каким талантом обладал — заставить любого собеседника улыбаться.

— Идите за мной, мистер Одли, — сказала она, предлагая ему следовать за ней через холл. — Я покажу Вам свою любимую комнату.

— Где купидоны?

Она моргнула.

— Что, прошу прощения?

— Этим утром я подвергся нападению купидонов, — сказал он, пожимая плечами, как будто такой инцидент был обычным делом для начала дня. — В моей комнате для переодевания.

И она снова улыбнулась, на сей раз еще более широко.

— Ах. Я и забыла. Их слишком много, не так ли?

— Если ты равнодушен к голым младенцам.

Она снова прыснула.

— У Вас что–то с горлом? — спросил он невинно.

Она ответила ему сухим взглядом, затем сказала:

— Полагаю, что раздевалка была украшена прабабушкой нынешнего герцога.

— Да, я так и подумал, что это вряд ли была вдовствующая герцогиня, — сказал он бодро. — Не похоже, что она способна вдохновиться херувимами любого вида.

Представшей перед ее мысленным взором картины было достаточно, чтобы она рассмеялась во весь голос.

— Наконец–то. — Сказал он и под ее любопытным взглядом добавил: — Я думал, что Вы собрались задохнуться.

— Похоже, что Вы тоже вернули себе хорошее настроение, — заметила она.

— Для этого достаточно избавить мое общество от ее общества.

— Но Вы встретили вдову только вчера. Конечно, перед этим у Вас были неприятности.

Он одарил ее беззаботной улыбкой.

— Я счастлив со дня своего рождения.

— О, хватит, мистер Одли.

— Я никогда не признаюсь в своем плохом настроении.

Она подняла брови.

— Вы просто испытываете его?

На что он ухмыльнулся.

— Конечно.

Разговаривая, они шли в направлении задней части дома, иногда мистер Одли требовал рассказать ему о месте назначения.

— Я ничего Вам не скажу, — отвечала Грейс, пытаясь игнорировать легкомысленное чувство ожидания, которое начало проникать в нее. — Для этого нет подходящих специальных слов.

— Это одна из гостиных, а?

Для кого–то еще, возможно, но для нее это было волшебство.

— Сколько их, между прочим? — спросил он.

Она сделала паузу, пытаясь подсчитать.

— Я не уверена. Вдове нравятся только три, поэтому мы редко используем другие.

— Пыльные и заплесневелые?

Она улыбнулась.

— Их убирают каждый день.

— Конечно. — Он смотрел по сторонам, и ей пришло в голову, что он не выглядел запуганным окружающим великолепием, похоже, он всего лишь… забавлялся.

Нет, не забавлялся. Это больше походило на некий скептицизм, будто он все еще воображал, что мог продать это все и позволить похитить себя какой–нибудь другой вдовствующей герцогине. Возможно, с замком чуть меньше.

— Даю пенни за Ваши мысли, мисс Эверсли, — сказал он. — Хотя я уверен, что они стоят фунт.

— Гораздо больше, — бросила она через плечо. Его настроение оказалось заразным, и она почувствовала в себе проснувшуюся кокетку. Это было незнакомо. Незнакомо и прекрасно.

Он поднял руки, показывая, что сдается.

— Боюсь, цена слишком высока. Я — всего лишь бедный разбойник.

Она подняла голову.

— Но ведь это не сделало Вас неудачливым разбойником?

— Touché (фр. — туше!), — признал он, — но, увы, неправда. У меня была самая прибыльная работенка. Жизнь вора полностью удовлетворяет моим талантам.

— Так Ваши таланты заключаются в том, чтобы наводить оружие и срывать ожерелья с дамских шей?

— Я очаровываю ожерелья с их шей. — Он покачал головой в прекрасной имитации данного правонарушения. — Будьте любезны, поймите отличие.

— О, пожалуйста.

— Я очаровал Вас.

Она была сплошное негодование.

— Вовсе нет.

Он потянулся, и прежде чем она сумела отступить на достаточное расстояние, он схватил ее руку и поднес к своим губам.

— Вспомните ту ночь, мисс Эверсли. Лунный свет, мягкий ветер.

— Не было никакого ветра.

— Вас подводит память, — проворчал он.

— Не было никакого ветра, — заявила она. — Вы романтизируете нападение.

— Вы можете обвинять меня? — возразил он, улыбаясь ей улыбкой грешника. — Я никогда не знаю, кого встречу в недрах кареты. По большей части это сопящий старый барсук.

Первой мыслью Грейс было спросить его, а что если бы барсук обратился в мужчину или женщину, но она решила, что это только поощрило бы его. Плюс, он все еще держал ее руку, его большой палец медленно поглаживал ее ладонь, и она поняла, что такая близость весьма ограничивает ее таланты к остроумному ответу.

— Куда Вы завлекаете меня, мисс Эверсли? — Его голос журчал, мягко струясь по ее коже. Он снова целовал ее, и ее рука вся дрожала от волнения.

— Это уже за углом, — прошептала она. Поскольку ее голос, казалось, оставил ее. Она почти не дышала.

Он выпрямился, но не выпускал ее руку.

— Увлекайте, мисс Эверсли.

Она шла, мягко ведя его за собой, к месту назначения. Для всех остальных это была всего лишь гостиная, украшенная в сливочных и золотых оттенках с редким вкраплением очень бледно–зеленого. Но график, которого придерживалась вдова, давал возможность Грейс приходить сюда утром, когда восточное солнце все еще низко висело над горизонтом.

Рано утром воздух мерцал, словно золото на свету, и когда он лился через окна этой широкой, не имеющей названия гостиной, мир начинал искриться. Поздним утром это была бы всего лишь дорого украшенная комната, но теперь, в то время как где–то за окнами в небе все еще чуть слышно щебетали жаворонки, она была волшебной.

Если он не видит этого…

Нет, она не знала, что будет означать, если он этого не увидит. Но она бы разочаровалась. Это было мелочью, совершенной бессмыслицей, но ей, и все же…

Она хотела, чтобы он увидел. Простое волшебство утреннего света. Красота и изящество, какие только она могла вообразить — все в одной комнате Белгрейва, они принадлежали ей.

— Здесь, — сказала она, слегка затаив дыхание от ожидания. Дверь была открыта, и как только они приблизились, она увидела свет, наклонно лившийся из окна и мягко приземляющийся на гладкую поверхность пола. Он имел золотистый оттенок, и она могла видеть в нем каждую пылинку, тихо парящую в воздухе.

— Личная капелла? — поддразнил он. — Фантастический зверинец?

— Ничего столь обычного, — ответила она. — Закройте глаза. Вы должны увидеть все это сразу.

Он взял ее руки и, стоя перед нею, накрыл ими свои глаза. Она оказалась мучительно близко от него, ее руки вытянуты, корсаж ее платья практически касался его превосходно сшитого пиджака. Было так легко податься вперед, вдохнуть его запах. Она могла позволить своим рукам закрыть и свои собственные глаза, наклонив к нему свое лицо. Он поцеловал бы ее, и она потеряла бы свое дыхание, свою волю, свое желание быть, в тот момент, только самой собой.

Она хотела раствориться в нем. Она хотела быть частью его. А самым удивительным было то, что в то же самое время она хотела быть вместе с этим золотым светом, слегка колеблющимся внизу возле них, и это казалось самой естественной вещью в мире.

Но его глаза были закрыты, и для него один маленький кусочек волшебства отсутствовал. Должно быть так и было, ибо если бы он чувствовал все то, что струилось вокруг нее — через нее — он бы никогда не произнес совершенно очаровательно:

— Мы все там же?

— Почти, — сказала она. Она должна была бы быть благодарна, что момент был нарушен. Она должна была бы почувствовать облегчение, что не сделала ничего такого, о чем бы пожалела.

Но нет. Она хотела жалеть. Она хотела этого отчаянно. Хотела сделать что–то такое, что, как она знала, делать не должна, и она хотела лежать в кровати ночью, позволяя памяти хранить ее жар.

Но она не была настолько отважной, чтобы начать свое собственное падение. Вместо этого она подвела его к открытой двери и мягко сказала:

— Здесь.

Глава одиннадцатая

Как только Джек открыл глаза, у него перехватило дыхание.

— Никто не приходит сюда кроме меня, — тихо сказала Грейс. — Не знаю почему.

Свет, воздушная рябь там, где солнечные лучи проникали сквозь шероховатые стекла старинных окон…

— Особенно зимой, — продолжила она, ее голос при этом слегка дрожал, — это волшебно. Не знаю, чем это объяснить. Думаю, тогда солнце находится ниже. И еще снег…

Свет. Должно быть это он. То, как он вибрировал, падая на нее.

Его сердце остановилось. Словно молния поразила его — эта потребность, это неодолимое влечение… Он не мог говорить. Он не мог даже начать ясно формулировать свою мысль, но…

— Джек? — прошептала она, и этого было достаточно, чтобы вывести его из транса.

— Грейс. — Всего одно слово — «милость», но это было благословение. Это было сильнее, чем просто желание, это была потребность. Это было что–то не поддающееся анализу, непостижимое, живое, пульсирующее внутри него, то, что только она могла приручить. Если бы он не держал ее, не касался в этот самый момент, что–то умерло бы в нем.

Для человека, который пытался рассматривать жизнь как бесконечный ряд насмешек и острот, ничего не могло быть ужаснее.

Он потянулся и грубо привлек ее к себе. Он не был деликатным и нежным. Да он и не смог бы быть таким. Он не мог справиться с этим, не сейчас, когда он так отчаянно нуждался в ней.

— Грейс, — повторил он снова, потому что «милость» — это то, чем она была для него. Казалось невероятным, что он знал ее всего лишь один день. Она была его милостью, его Грейс, и все казалось таким, словно она всегда была рядом с ним, ожидая, когда он, наконец–то, откроет глаза и найдет ее.

Его руки обхватили ее лицо. Она была бесценным сокровищем, и все же он не мог заставить себя касаться ее с почтением, которого она заслуживала. Напротив, его пальцы были грубыми, а его тело — жестким. Ее глаза — такие ясные, такие синие — думал он, что он мог бы утонуть в них. Он хотел утонуть в них, потеряться в ней и никогда не возвращаться.

Его губы коснулись ее, а затем — в этом он был уверен — он пропал. В этот миг для него не существовало ничего больше кроме этой женщины, а возможно, так будет всегда.

— Джек, — вздохнула она. Первый раз за все утро она назвала его по имени, и от этого пульсирующие волны желания прокатились через все его и так уже напряженное тело.

— Грейс, — вновь повторил он, потому что не решался сказать что–нибудь еще, боясь того, что впервые в жизни его бойкий язык подведет его, и будут произнесены неверные слова. Он что–то скажет, и этого будет слишком мало, или, возможно, — слишком много. И тогда Грейс почувствует, если каким–то чудом она еще не поняла этого, что она околдовала его.

Он целовал ее жадно, неистово, со всем жаром горящей в нем страсти. Его руки прошлись вдоль ее спины, запоминая плавную линию ее позвоночника, и когда Джек достиг более пышных изгибов ее фигуры, он ничего не смог с собой поделать — он прижал ее к себе еще плотнее. Он был возбужден гораздо сильнее, чем когда–либо мог себе это представить, и все, о чем он мог сейчас думать — если бы вообще думал в это мгновение — было то, что он испытывал потребность прижать ее еще ближе. Независимо от того, сможет ли он ее получить, независимо от того, сможет ли он ее иметь, он должен был взять ее прямо сейчас.

— Грейс, — вновь прошептал Джек, в то время как его рука переместилась к месту, где ее платье соприкасалось с кожей — сразу возле ключицы.

Она вздрогнула от его прикосновения, и Джек замер, едва способный представить, как он сможет оторваться от нее. Но ее рука накрыла его руку, и она прошептала:

— Я была удивлена.

И только после этого он снова начал дышать.

Дрожащей рукой он прошелся по изящному волнистому краю ее корсажа. Казалось, ее сердце бьется прямо под его пальцами. Никогда в своей жизни он настолько остро не воспринимал такой простой звук — тихий шелест воздуха, проходящего через ее приоткрытые губы.

— Вы так прекрасны, — шептал он. Было удивительно, что при этом он даже не смотрел на ее лицо. Ему хватало ее кожи, бледного, молочного оттенка, и легкого розового румянца, следовавшего за его пальцами.

Мягко, нежно он склонил свою голову и прошелся губами вдоль ямки у основания ее шеи. Грейс задохнулась, или возможно это был стон, и ее голова медленно откинулась назад в молчаливом приглашении. Ее руки обвились вокруг его головы, а ее пальцы запутались в его волосах. И тогда, не задумываясь над тем, что это может означать, он подхватил ее на руки и отнес к низкому, широкому канапе (вид дивана), стоящему на другом конце гостиной около окна, купавшегося в волшебном солнечном свете, который так пленил их обоих.

Некоторое время, стоя возле нее на коленях, Джек ничего не делал, только смотрел на нее, затем он протянул вперед свою дрожащую руку и легко коснулся щеки Грейс. Она смотрела на него, широко открыв глаза, в них было удивление и предвкушение, и, пожалуй, небольшая нервозность.

Но еще там была вера. Она хотела его. Его. Никого больше. Ее никогда не целовали прежде, в этом он был совершенно уверен. Возможно, пытались. В этом он был еще более уверен. Такая красивая женщина, как Грейс, не могла достичь ее возраста не отказываясь (или не отбиваясь) от многочисленных поклонников.

Но она ждала. Она ждала его.

Все еще стоя перед ней на коленях, он наклонился, чтобы поцеловать ее, его рука двинулась от ее лица к ее плечу, и, наконец, легла на ее бедро. Его возбуждение становилось все более глубоким, впрочем, как и ее, она вернула Джеку его поцелуй с естественным пылом, заставившим его затаить дыхание от желания.

— Грейс, Грейс, — застонал он, его голос тонул в теплоте ее рта. Его рука нашла низ ее платья и скользнула под него, обхватив ее тонкую лодыжку. И затем потянулась выше… выше… к ее колену. И выше. До тех пор, пока он не смог этого больше выносить, тогда он сам переместился на диван, частично накрыв ее своим собственным телом.

Его губы переместились на шею девушки, и он почувствовал ее резкий вдох на своей щеке. Но она не сказала «нет». Она не накрыла его руку своей, заставляя его остановиться. Она не делала ничего, только шептала его имя и выгибала под ним свои бедра.

Возможно, она не знала, что означает это движение, не знала, что оно делает с ним, но даже такое легкое давление под ним неимоверно увеличило силу его желания, приведя его к пику возбуждения.

Поцелуями Джек проложил дорожку вниз от шеи девушки к нежной выпуклости ее груди, его губы нашли то самое местечко на краю ее корсажа, к которому недавно прикасались его пальцы. Он отодвинулся от нее, совсем немного, но вполне достаточно для того, чтобы он мог скользнуть своим пальцем под корсаж ее платья, чтобы плавно стянуть его вниз, или, может быть потянуть ее наверх, — любое действие, которое помогло бы открыть Грейс для его страсти.

Но как раз в тот самый миг, когда его рука достигла своей цели, когда в течение одной великолепной секунды, его рука обхватывала ее грудь, кожа к коже, тугая заостренная вершинка в его ладони, она вскрикнула. Мягко, с удивлением.

И с испугом.

— Нет, я не могу. – Она поспешно вскочила, судорожно поправляя свое платье. Ее руки дрожали. Даже больше. Казалось, они были наполнены чужой, нервной энергией, и когда он заглянул ей глаза, словно нож пронзил его.

В них не было отвращения, в них не было страха. То, что он увидел, было мучением.

— Грейс, — произнес Джек, придвигаясь к ней. — Что–то не так?

— Я сожалею, — сказала она, отстраняясь. — Я… я не должна. Не сейчас. Не до… — Ее рука взметнулась к ее рту, прикрыв его.

— Не до…? Грейс? Не до чего?

— Я сожалею, — сказала она снова, подтверждая его убеждение, что это были худшие два слова в английском языке. Она сделала быстрый небрежный реверанс. — Я должна идти.

И затем она выбежала из комнаты, оставив его совершенно одного. В течение целой минуты он пристально вглядывался в пустой дверной проем, пытаясь понять, что же случилось. И только когда он, наконец, вышел в холл, он понял, что не знает, как найти обратную дорогу до своей комнаты.

***

Грейс мчалась через Белгрейв, где полушагом, кое–где вприпрыжку… местами переходя на бег… независимо от того, что это было, она должна была сделать так, чтобы достичь своей комнаты максимально быстро, и, насколько это было возможно – с достоинством. Если слуги видели ее — а она не могла представить, что этого не произошло, казалось, этим утром они были положительно повсюду — они, должно быть, спрашивали себя, что за беда с ней приключилась.

Вдовствующая герцогиня ее не ждала, поскольку, несомненно, думала, что она все еще показывает мистеру Одли дом. У Грейс имелся, по крайней мере, час до того, как она, возможно, должна будет предстать перед герцогиней.

Господи, что она наделала? Если бы Грейс, в конце концов, не вспомнила о том, кто она такая, и кем был он, а также — кем он мог быть, то она позволила бы ему продолжать. Она хотела этого. Она хотела этого со страстью, которая потрясла ее. Когда Джек взял ее руку, когда он привлек ее к себе, он что–то пробудил в ней.

Нет. Это проснулось в ней двумя ночами ранее. Той залитой лунным светом ночью, когда она стояла у кареты, что–то зародилось в ней. И теперь…

Она сидела на своей кровати, желая спрятаться под одеяло, но вместо этого она продолжала сидеть, уставившись в стену. Нельзя было вернуться назад. Невозможно было считать, что ее не целовали, когда это уже произошло.

Возбужденно дыша, а скорее даже безумно смеясь, она закрыла лицо руками. Как она умудрилась выбрать самого наименее подходящего мужчину из всех, в кого можно было влюбиться? Не то, чтобы это слово было мерой ее чувств, поспешила она заверить себя, но она не была совсем уж дурой, чтобы не признать свое расположение к нему. Если бы она позволила себе… Если бы она позволила ему…

Она влюбилась.

О боже.

Либо он был разбойником, и теперь ей было суждено стать супругой преступника, либо он был настоящим герцогом Уиндхемом, что означало…

Она рассмеялась, потому что действительно это было забавно. Это должно быть забавным. Если это не было бы забавным, то тогда это могло быть только трагичным, и она не была уверена, что может сейчас с этим справиться.

Замечательно. Возможно, она влюбилась в герцога Уиндхема. Теперь это было ясно. Посмотрим, сколько бед это могло ей принести? Например, он являлся ее работодателем, а также владельцем дома, в котором она жила, и его социальное положение было неизмеримо выше ее собственного.

И к тому же существовала Амелия. Она и Томас, конечно, не ладят, но она все же имеет право ожидать, что станет герцогиней Уиндхем после того, как выйдет замуж. Грейс не могла себе вообразить, какой коварной обманщицей она предстала бы перед семьей Уиллоуби — ее хорошими друзьями — если бы все увидели, что она гоняется за новым герцогом.

Грейс закрыла глаза и коснулась кончиками пальцев своих губ. Сейчас она дышала достаточно глубоко, а значит, почти расслабилась. И все же она все еще чувствовала его присутствие, его прикосновение, теплоту его кожи.

Это ужасно.

Это замечательно.

Она настоящая дура.

Она легла, вздохнув глубоко и устало. Забавно, что она надеялась на перемены, которые нарушили бы монотонность ее дней, проходящих в заботе о вдовствующей герцогине. Разве жизнь не посмеялась над ней? Любовь…

Любовь — самая жестокая шутка из всех возможных.

***

— Леди Амелия желает видеть Вас, мисс Эверсли.

Грейс встряхнулась, усиленно моргая. Она, должно быть, заснула. Она не могла вспомнить, когда в последний раз засыпала днем.

— Леди Амелия? – удивленная, эхом отозвалась она. — С леди Элизабет?

— Нет, мисс, — сообщила ей горничная. — Она приехала одна.

— Как любопытно. — Грейс села, сгибая и разгибая свои руки и ноги, чтобы разбудить свое тело. — Пожалуйста, скажите ей, что я сейчас буду. — Она подождала, когда горничная выйдет, затем подошла к своему небольшому зеркалу, чтобы поправить волосы. Они были в полном беспорядке, хотя она не могла сказать, спутались ли они за время ее сна или тогда, когда она была с мистером Одли.

Она почувствовала, что краснеет от своих воспоминаний, и застонала. Собрав всю свою решимость, она привела в порядок прическу и покинула комнату. Она шла так быстро, как только могла, словно скорость и расправленные плечи могли разогнать все ее тревоги.

Или хотя бы придать ей беззаботный вид.

Действительно, казалось странным, что Амелия приехала в Белгрейв без Элизабет. Грейс не знала, поступала ли Амелия так когда–либо прежде. Но, по крайней мере, она никогда не приезжала в Белгрей, чтобы увидеться с ней. Интересно, думала Грейс, заключалось ли истинное намерение Амелии в том, чтобы повидать Томаса, который, насколько Грейс было известно, все еще отсутствовал.

Она поспешила вниз по лестнице, затем повернула, чтобы оказаться в передней гостиной. Но она не сделала и дюжины шагов, как кто–то схватил ее за руку и увлек в боковую комнату.

— Томас! — воскликнула она. Это был действительно он, слегка осунувшийся и с отвратительным синяком под левым глазом. Его вид шокировал ее, она никогда прежде не видела, чтобы он выглядел настолько взъерошенным. Его рубашка помялась, шейный платок отсутствовал, а его прическу никак нельзя было назвать à la Brutus.

Или даже à la человеческая.

А его покрасневшие глаза… Это было совсем на него не похоже.

— Что с Вами случилось?

Он поднес палец к губам и закрыл дверь.

— Вы ожидали кого–то еще? — спросил он, и ее щеки порозовели. Действительно, когда она почувствовала на своей руке сильную мужскую руку, и что ее куда–то тянут, она предположила, что это был мистер Одли, желающий украсть ее поцелуй.

Ее дыхание стало более глубоким, как только Грейс поняла, что была разочарована тем, что это не он.

— Нет, конечно, нет — сказала она поспешно, хотя подозревала, что Томас знал, что она лгала. Она быстро оглядела комнату, чтобы убедиться, что они одни. — Что–то не так?

— Я должен поговорить с Вами прежде, чем Вы увидите леди Амелию.

— О, тогда Вы знаете, что она здесь?

— Я привез ее, — подтвердил он.

Ее глаза расширились. Вот это новость. Он отсутствовал всю ночь и вернулся весь помятый. Она посмотрела на ближайшие часы. Еще не было и двенадцати. Когда он успел забрать Амелию? И где?

И почему?

— Это — длинная история, — сказал он, чтобы остановить ее прежде, чем она задаст какие–либо вопросы. — Достаточно сказать, что она сообщит Вам, что этим утром Вы были в Стэмфорде и пригласили ее в Белгрейв.

Ее брови приподнялись. Если он просит, чтобы она солгала, то это на самом деле очень серьезно.

— Томас, очень много людей весьма хорошо осведомлены, что я не была в Стэмфорде этим утром.

— Да, но среди них нет ее матери.

Грейс не была уверена, была ли она потрясена или восхищена. Он скомпрометировал Амелию? Почему еще они должны были бы лгать ее матери?

— Э–э… Томас… — начала она, не зная, как продолжить. — Чувствую, я должна Вам сказать, что, учитывая, как долго Вы тянули с этим, смею предположить, что леди Кроуленд будет рада узнать…

— О, ради Бога, это – это совсем не то, — пробормотал он. — Амелия помогла мне добраться до дома, когда я был… — И тут он покраснел. Покрасневший! Томас! — слегка пьян.

Грейс прикусила губу, чтобы удержаться от улыбки. Это было настолько выдающимся событием, такой забавной картиной — Томас, позволивший себе быть чем–то меньшим, чем абсолютно невозмутимым джентльменом.

— Это так великодушно с ее стороны, — сказала она, возможно, немного чересчур чопорно. Но действительно, этого нельзя было избежать.

Томас впился в нее взглядом, от чего ей стало еще труднее сдерживаться.

Она откашлялась.

— Не хотите ли Вы, э–э, привести себя в порядок?

— Нет, — выпалил он, — мне нравится выглядеть похожим на грязного болвана.

Грейс вздрогнула при этом.

— Теперь послушайте, — продолжал он, причем выглядел ужасно решительным. — Амелия повторит то, что я Вам уже сказал, но ничего не говорите ей о мистере Одли.

— Я никогда и не сказала бы, — произнесла Грейс быстро. — Это не мое дело.

— Хорошо.

— Но она захочет узнать, почему Вы были, э–э… — о, Господи, как же выразиться учтиво?

— Вы не знаете, почему, — сказал он твердо. — Скажите ей только это. Разве она должна подумать, что Вы знаете больше?

— Она знает, что я считаю Вас другом, — сказала Грейс. – И, кроме того, я живу здесь. Слуги всегда все знают. И она это знает.

— Вы не прислуга, — пробормотал он.

— Я и Вы знаем, что я — именно прислуга — ответила она, почти развеселившись. — Единственное отличие состоит в том, что мне разрешают носить более красивую одежду и иногда — разговаривать с гостями. Но я уверяю Вас, я посвящена во все домашние сплетни.

В течение нескольких секунд он ничего не говорил, только пристально смотрел на нее, словно ожидая, что она рассмеется и скажет, Это все лишь шутка! Наконец, он пробормотал что–то себе под нос, что, без всяких сомнений, не предназначалось для ее ушей (и она, действительно, ничего не разобрала; болтовня слуг временами была рискованной, но никогда не переходила в брань).

— Ради меня, Грейс, — сказал Томас, сверля ее взглядом, — пожалуйста, Вы скажете ей, что не знаете?

Это была самая личная просьба, которую она когда–либо слышала от него, что совершенно сбило ее с толку и заставило почувствовать себя неловко.

— Конечно, — сказала она быстро. — Даю Вам слово.

Он оживленно кивнул.

— Амелия ждет Вас.

— Да. Да, конечно. — Грейс поспешила к двери, но когда ее рука коснулась ручки, она поняла, что не совсем готова уйти. Она обернулась, еще раз посмотрев на его лицо.

Он был не в себе. Никто не смог бы обвинить его в этом, это были самые необычные два дня. Но, тем не менее, это взволновало ее.

— С Вами все в порядке? — спросила она.

И немедленно об этом пожалела. Казалось, его лицо пришло в движение, оно искривилось, и она не могла понять, собирался ли он рассмеяться или заплакать. Но Грейс знала, что она не хочет быть свидетелем ни того, ни другого.

— Нет, не отвечайте, — пролепетала девушка и выбежала из комнаты.

Глава двенадцатая

В конце концов, Джек нашел свою комнату. И хотя он был уверен, что если бы не его желание присоединиться к Грейс за завтраком, то, он до сих пор бы продолжал с удовольствием спать. Тем не менее, когда, вернувшись в свою комнату, Джек прилег на кровать поверх покрывала, намереваясь хотя бы вздремнуть, оказалось, что он не может сомкнуть глаз.

Это вызвало у него сильное раздражение. Джек всегда гордился своей способностью заснуть в любое время по своему желанию. Это умение весьма выручало Джека в его бытность солдатом. Никому другому не удавалось управлять своим сном так, как ему. Он мог задремать там, где позволяли обстоятельства, и друзья вечно завидовали ему, когда он, прислонившись к дереву, закрывал глаза и засыпал в течение трех минут.

Но, очевидно, этому не суждено было случиться сегодня, даже при том, что под ним было не узловатое дерево, а самый прекрасный матрац, который можно было купить за деньги. Он закрыл глаза и принялся дышать медленно и ровно, и… ничего.

Ничего, только Грейс.

Ему хотелось бы сказать, что она не давала ему покоя, но это было бы неправдой. Это была не ее вина, что он так поглупел. И, по правде говоря, дело было не в том, что он отчаянно нуждался в ней (хотя он нуждался, и это было очень тревожно). Джек не мог выбросить ее из головы, потому что не хотел этого делать. Так как, если бы он перестал думать о Грейс, то он должен был бы начать думать о других вещах. Например, о том, что он, возможно, был герцогом Уиндхемом.

Возможно… Вот ещё. Он знал, что это так и было. Его родители были женаты. Все, что требовалось, — это определить местонахождение приходской метрической книги.

Джек закрыл глаза, пытаясь отодвинуть непреодолимое чувство страха, которое тяготило его. Он должен был солгать, сказав, что его родители никогда не были женаты. Но, проклятье, он не предвидел последствий, когда утверждал обратное. Никто не сказал ему, что он получит этот чертов титул герцога. Все, что было ему известно на тот момент, — это то, что он был чертовски зол на вдовствующую герцогиню за то, что она его похитила. И на Уиндхема, разглядывавшего его так, словно он был чем–то вроде мусора на коврике.

А затем Уиндхем произнес своим вкрадчивым, надменным тоном: «Если Ваши родители действительно были женаты».

Джек выпалил свой ответ прежде, чем у него был шанс подумать о последствиях своих действий. Эти люди были ничем не лучше его. Они не имели никакого права сомневаться в его родителях.

Теперь же было слишком поздно. Даже если он попытается солгать и отречется от своих слов, вдова все равно не успокоится до тех пор, пока не перероет всю Ирландию в поисках документов о браке.

Она хотела, чтобы наследником оказался он, это было ясно. Было сложно вообразить, что она может о ком–либо заботиться, но, очевидно, она обожала своего среднего сына.

Его отца.

И даже при том, что вдовствующая герцогиня не выказала какой–либо особенной нежности к нему самому — не сказать, что Джек приложил большие усилия, чтобы произвести на нее впечатление — она явно предпочитала его своему другому внуку. Джек понятия не имел, что произошло между вдовой и нынешним герцогом, если что–нибудь вообще произошло. Но их отношения не отличались чрезмерной привязанностью.

Джек встал и подошел к окну, наконец, признав, что потерпел поражение в борьбе за сон. Утреннее солнце уже ярко светило высоко в небе, и его внезапно охватило желание оказаться на улице, или точнее, — вне стен Белгрейва. Странно, как в таком огромном доме можно ощущать, что стены словно давят на тебя. Ему захотелось выбраться наружу.

Джек пересек комнату и схватил свое пальто. Оно выглядело потертым на фоне великолепной одежды Уиндхема, которую он надел этим утром. Он почти надеялся, что встретит вдову, и тогда она сможет увидеть его пыльный и изношенный наряд.

Почти. Но не совсем.

Широким быстрым шагом он проложил свой путь вниз к главному холлу, пожалуй, единственному месту, до которого он знал, как добраться. При этом мраморный пол делал его шаги раздражающе громкими. Казалось, все здесь отзывается эхом. Все было слишком большим, слишком холодным, слишком…

— Томас?

Он остановился. Это был женский голос. Но не голос Грейс. Хотя молодой. И несколько неуверенный.

— О… простите. — Это действительно была молодая женщина, среднего роста, блондинка, с довольно очаровательными глазами цвета лесного ореха. Она стояла в дверях гостиной, куда его притащили за день до этого. На ее щеках играл восхитительный румянец, не скрывавший небольшое количество веснушек, которые, Джек был уверен, она терпеть не могла (что было свойственно всем женщинам, насколько он знал). Он решил, что в ней было что–то исключительно приятное. Если бы он не был настолько поглощен Грейс, то он пофлиртовал бы с этой девушкой.

— Жаль, что разочаровал Вас, — заговорил Джек, одарив ее озорной улыбкой. Это не было флиртом. Так он разговаривал со всеми леди. Отличие было в его намерениях.

— Нет, — сказала она быстро, — конечно, нет. Это была моя ошибка. Я просто находилась в гостиной. — Девушка прошла к дивану, стоявшему позади нее. — Я приняла Вас за герцога.

Должно быть это невеста герцога, понял Джек. Как интересно. Было трудно понять, почему Уиндхем тянул с браком. Он отвесил ей вежливый поклон.

— Капитан Джек Одли, к Вашим услугам, сударыня. — Прошло много времени с тех пор, как он представлялся, используя свое воинское звание, но почему–то сейчас это показалось ему необходимым.

Она присела в изящном реверансе.

— Леди Амелия Уиллоуби.

— Невеста Уиндхема.

— Так вы его знаете? О, ну, конечно, знаете. Вы же здесь гость. О, Вы должно быть его партнер по фехтованию.

— Он говорил Вам обо мне? — День становился все более интересным.

— Немного, — призналась девушка. Моргнув, она уставилась куда–то вне его поля зрения. Он понял, что она смотрела на его щеку, на которой все еще красовался синяк после стычки с ее женихом днем ранее.

— Ах, это, — пробормотал Джек, испытав небольшое смущение. — Это выглядит намного хуже, чем есть на самом деле.

Ей хотелось расспросить его об этом. Он видел это по ее глазам. «А видела ли она почерневший глаз Уиндхема?» — подумал он. Если да, то, конечно, это разожгло ее любопытство.

— Скажите мне, леди Амелия, — просто сказал Джек, — какого она сегодня цвета?

— Ваша щека? — спросила она с небольшой долей удивления.

— Конечно. Вы никогда не замечали, что ушибы имеют свойство выглядеть тем хуже, чем они старее? Вчера он был совершенно фиолетовым, почти по–королевски, с намеком на синий. Я не заглядывал в зеркало в последнее время. — Он повернул голову, чтобы ей было лучше видно. — Он все еще также привлекателен?

Ее глаза расширились, и одно мгновение она, казалось, не знала, что сказать. Джек задумался, флиртовал ли с нею хоть один мужчина. Позор Уиндхему. Он оказал ей плохую услугу.

— Э–э, нет, — ответила леди Амелия. — Я не назвала бы его привлекательным.

Он рассмеялся.

— Никаких чопорных слов?

— Боюсь, те синие оттенки, которыми Вы так гордились, на данный момент слегка позеленели.

Он наклонился к ней с теплой улыбкой.

— В тон моим глазам?

— Нет, — сказала девушка, по–видимому, невосприимчивая к его очарованию, — только не с примесью фиолетового. Это выглядит совершенно ужасно.

— Фиолетовый, смешанный с зеленым дает…?

— Настоящую грязь.

Джек снова рассмеялся.

— Вы очаровательны, леди Амелия. Но я уверен, что Ваш жених говорит Вам это при каждом удобном случае.

Она не ответила. Не то, чтобы она не могла. Но ее единственными возможными ответами были – «да», что продемонстрировало бы ее тщеславие, или «нет», что раскрыло бы пренебрежение ею со стороны Уиндхема. Ни один из ответов не был тем, что леди желала бы показать миру.

— Вы ждете его здесь? — спросил Джек, думая про себя, что пора заканчивать беседу. Леди Амелия была очаровательна, и он не мог отрицать определенной степени развлечения, которая проистекала из знакомства с нею без ведома Уиндхема, но он все еще был немного взвинчен и с нетерпением ожидал, когда он окажется на улице.

— Нет, я только… — Она откашлялась. — Я должна встретиться здесь с мисс Эверсли.

Грейс?

И кто посмеет утверждать, что человек не может глотнуть немного свежего воздуха в гостиной? Нужно только разбить окно.

— Вы знакомы с мисс Эверсли? — Спросила леди Амелия.

— Да, знаком. Она восхитительна.

— Да. — Последовала пауза, достаточно долгая для того, чтобы заставить Джека задуматься. — Ею все восхищаются, — закончила леди Амелия.

Джек подумал не создать ли трудности Уиндхему. Простое, невнятное: «Как Вам должно быть трудно, когда здесь в Белгрейве находится такая красивая леди» — заставило бы ее задуматься. Но это, в равной степени, принесло бы неприятности и Грейс, а этого он не собирался делать. Итак, вместо этого он выбрал вежливое и скучное:

— Вы знакомы с мисс Эверсли?

— Да. Точнее, нет. Я хочу сказать, что больше, чем знакома. Я знала Грейс с самого детства. Она очень дружна с моей старшей сестрой.

— И конечно с Вами.

— Конечно. — Согласилась леди Амелия. — Но все же больше с моей сестрой. Дело в том, что они одного возраста.

— Ах, это ужасное положение младшей сестры, — пробормотал он.

— У Вас есть опыт?

— Ничуть, — ответил Джек с усмешкой. — Я был одним из тех, кто игнорировал младшего брата. — Он вспомнил дни, проведенные им в семье Одли. Эдвард был всего лишь шестью месяцами моложе, а Артур всего лишь на восемнадцать месяцев младше него. Бедный Артур был исключен из всех проделок, и даже более того, он был им не интересен — это тот Артур, с которым его, в конечном счете, связали самые прочные узы.

Артур был необыкновенно проницателен. В этом они были схожи. Джек всегда был способен читать людей, как открытую книгу. Он имел к ним подход. Иногда это было его единственным способом сбора информации. Но, будучи мальчишкой, он рассматривал Артура как надоедливого щенка. Только когда они оба стали студентами в Портора Ройал, он понял, что Артур все видит и понимает, также как и он сам.

И хотя Артур никогда не говорил ему об этом, Джек знал, что он понимает и его тоже.

Но он подавил в себе сентиментальные воспоминания. Им было не место, не сейчас, не в компании с очаровательной леди, когда в любой момент могла появиться еще одна. Поэтому он решил озвучить более счастливые мысли об Артуре и сказал:

— Я был самым старшим ребенком в семье. Думаю, это произошло случайно. Я должен быть самым недовольным, поскольку отвечал за все.

На что леди Амелия улыбнулась.

— Я — вторая из пяти, таким образом, я тоже могу оценить Ваши чувства.

— Пятеро! И все девочки? — предположил Джек.

— Как Вы догадались?

— Я понятия не имею, — сказал он довольно честно, — за исключением того, что это — такая очаровательная картина. Было бы досадно испортить ее мужчиной.

— Ваш язык — всегда такой серебряный (прим. — равносильно нашему выражению «хорошо подвешен язык»; «серебрянный язык» означает также красноречие, лесть.), капитан Одли?

Джек одарил ее одной из своих самых лучших улыбок.

— За исключением тех случаев, когда он является золотым.

— Амелия!

Они оба обернулись. В комнату вошла Грейс.

— И мистер Одли, — сказала с удивлением Грейс, не ожидавшая увидеть здесь Джека.

— О, прошу прощения, — произнесла леди Амелия, поворачиваясь к Джеку. — Я думала, что Вы капитан Одли.

— Это, — сказал он, слегка пожав плечами, — зависит от моего настроения. — Он повернулся к Грейс и поклонился. — Я совершенно счастлив увидеть Вас вновь так скоро, мисс Эверсли.

Она покраснела. Заметила ли это леди Амелия, подумал Джек.

— Я не знала, что Вы здесь, — сказала Грейс после легкого реверанса.

— Ничего страшного. Я направлялся на прогулку, когда леди Амелия перехватила меня.

— Я думала, что это Уиндхем, — объяснила леди Амелия. — Не странно ли это?

— Действительно, — ответила Грейс, чувствуя себя очень неудобно.

— Конечно, я не очень вглядывалась, — продолжила леди Амелия, — это и объясняет то, что я ошиблась. Я только заметила его краем глаза, когда он шагал мимо открытой двери.

Джек повернулся к Грейс.

— Это имеет такое большое значение, как я здесь оказался?

— Такое большое значение, — эхом отозвалась Грейс. Она обернулась через свое плечо.

— Вы ждете кого–то, мисс Эверсли? — спросил Джек.

— Нет, я только подумала, что его милость захотел бы присоединиться к нам. Э–э, так как его невеста здесь, конечно.

— Так он вернулся? — Пробормотал Джек. — Я не знал.

— Мне так сказали, — ответила Грейс, и он был уверен, что она солгала, хотя не мог понять почему. — Сама я его не видела.

— Увы, — сказал Джек, — он некоторое время отсутствовал.

Грейс сглотнула.

— Думаю, я должна его увидеть.

— Но Вы только что пришли.

— Тем не менее…

— Мы пошлем за ним, — сказал Джек, поскольку не собирался позволить ей так легко спастись. Не говоря уже о том, что он с нетерпением ждал, когда герцог обнаружит его здесь с Грейс и леди Амелией. Он пересек комнату и дернул за шнур колокольчика. — Вот, — сказал он. — Сделано.

Грейс неловко улыбнулась и подошла к софе.

— Думаю, что мне лучше сесть.

— Я присоединюсь к Вам, — сказала леди Амелия с готовностью. Она поспешила за Грейс и села прямо возле нее. Они сидели вместе, чопорно и неловко.

— Какую очаровательную картину представляете Вы обе, — сказал Джек, потому что, в самом деле, как он мог их не поддразнивать? — А я без моих красок.

— Вы рисуете, мистер Одли? — Спросила леди Амелия.

— Увы, нет. Но думаю, я мог бы взять несколько уроков. Это — благородное занятие для джентльмена, разве Вы не согласны?

— О, действительно.

Наступила тишина, затем леди Амелия подтолкнула Грейс.

— Мистер Одли — большой ценитель искусства, — выпалила Грейс.

— Тогда Вы должны наслаждаться пребыванием в Белгрейве, — сказала леди Амелия. Ее лицо являло прекрасный образец вежливого интереса. Занятно, подумал Джек, как долго она обучалась придавать лицу такое выражение. Как у дочери графа у нее должно было быть бесчисленное множество общественных обязанностей. Он предположил, что это выражение — спокойное и неподвижное, но, тем не менее, невраждебное — было весьма полезным.

— Я весь в ожидании экскурсии с целью осмотра здешних коллекций, — ответил Джек. — Мисс Эверсли согласилась показать их мне.

Леди Амелия повернулась к Грейс настолько, насколько смогла, учитывая то, что они сидели вплотную друг к другу.

— Это было очень любезно с твоей стороны, Грейс.

Грейс что–то проворчала, что, вероятно, и было ответом.

— Мы планируем избегать купидонов, — заметил Джек.

— Купидонов? — Эхом отозвалась леди Амелия.

Грейс делала вид, что ее это не касается.

— Я обнаружил, что не люблю их.

Леди Амелия отнеслась к этому его заявлению с любопытной смесью раздражения и недоверия.

Джек посмотрел на Грейс, чтобы увидеть ее реакцию, затем вновь обратил свое внимание на леди Амелию.

— Я вижу, что Вы не согласны, леди Амелия.

— Что может не нравиться в купидонах?

Он оперся рукой на расположенную напротив них софу.

— Вы не считаете, что они довольно опасны?

— Полные маленькие младенцы?

— Со смертельным оружием в руках, — напомнил он ей.

— Они не настоящие стрелки.

Джек сделал еще одну попытку вовлечь в беседу Грейс.

— А Вы что думаете, мисс Эверсли?

— Я не часто думаю о купидонах, — кратко ответила она.

— И все же мы уже обсуждали их дважды, Вы и я.

— Только потому, что Вы подняли эту тему.

Джек повернулся к леди Амелии.

— Моя гардеробная положительно наводнена ими.

Леди Амелия повернулась к Грейс.

— Ты была в его гардеробной комнате?

— Не с ним, — резко оборвала ее Грейс. — Но, конечно, я видела это прежде.

Джек улыбнулся про себя, размышляя, не сказано ли это о нем, о том, что ему так нравится причинять неприятности.

— Прошу прощения, — пробормотала Грейс, явно смущенная своей вспышкой.

— Мистер Одли, — сказала леди Амелия, поворачиваясь к нему с решимостью на лице.

— Леди Амелия.

— Это будет очень невежливо, если мисс Эверсли и я пройдемся по комнате?

— Конечно же, нет, — ответил Джек, и хотя он не мог видеть ее лица, но знал, что она действительно думает, что это будет невежливо. Но он не возражал. Если леди желали посекретничать, он не собирался стоять у них на пути. Кроме того, ему нравилось наблюдать, как двигается Грейс.

— Спасибо за Ваше понимание, — сказала леди Амелия, беря Грейс под руку и поднимая их обеих на ноги. — Я действительно чувствую потребность размять свои ноги и боюсь, что Ваш широкий шаг был бы слишком велик для леди.

Как она смогла произнести это, не подавившись языком, Джек не знал. Но он только улыбнулся, наблюдая за тем, как они подошли к одному из окон, оставив его вне пределов слышимости.

Глава тринадцатая

Грейс позволила Амелии увлечь себя к окну, и как только они пересекли комнату, Амелия тут же начала быстро шептать ей о событиях этого утра, о Томасе, нуждавшемся в ее помощи, и о своей матери.

Грейс только кивала, постоянно бросая взгляды в сторону открытой двери. В любое время мог появиться Томас, и хотя Грейс понятия не имела, что можно предпринять, чтобы предотвратить пагубное, как ей казалось, столкновение, сейчас она не могла думать ни о чем другом.

Амелия тем временем продолжала что–то шептать ей. Грейс смогла сосредоточиться только на самом конце фразы, когда Амелия сказала:

— …я прошу тебя не опровергать этого.

— Конечно же, нет, — быстро произнесла Грейс, потому что, наверняка, Амелия просила о том же, о чем Томас уже попросил ее несколькими минутами ранее. В противном случае она понятия не имела, на что согласилась, когда добавила: — Даю тебе слово.

В этом случае Грейс не была уверена, что ей стоит беспокоиться.

Тут они обе умолкли, поскольку как раз в этот момент, проходили мимо мистера Одли, который понимающе кивнул им и улыбнулся.

— Мисс Эверсли, — произнес он. — Леди Амелия.

— Мистер Одли, — ответила Амелия. Грейс произнесла то же самое, но ее голос был сух и неприветлив.

Как только они отошли на достаточное расстояние от мистера Одли, Амелия вновь начала шептать, но именно в этот момент Грейс услышала тяжелые шаги в холле. Она развернулась, чтобы посмотреть, но это был всего лишь проходивший мимо с багажом лакей.

Грейс сглотнула. О, Боже, вдовствующая герцогиня уже начала упаковывать вещи для поездки в Ирландию, а Томас даже еще и не знал о ее планах. Как же она позабыла сообщить ему об этом во время их разговора?

Вдруг она осознала, что рядом с ней Амелия, о которой ей каким–то образом удалось забыть, даже при том, что они держали друг друга под руку.

— Прости, — быстро сказала Грейс, так как подозревала, что настала ее очередь говорить. — Ты что–то сказала?

Амелия покачала головой и ответила:

— Нет.

Грейс была почти уверена, что это не так, но она не была склонна спорить сейчас.

И затем… снова шаги в холле.

— Извини меня, — сказала Грейс, более неспособная пребывать в состоянии неизвестности ни одной минутой дольше. Она выдернула свою руку и поспешила к открытой двери. Еще несколько слуг прошли мимо, все явно занятые приготовлениями к будущей поездке в Ирландию. Грейс вернулась к Амелии и снова взяла ее под руку. — Это был не герцог.

— Кто–то куда–то едет? — спросила Амелия, наблюдая за двумя лакеями, промелькнувшими в дверном проеме, один с дорожной сумкой, другой — со шляпной коробкой.

— Нет, — сказала Грейс. Однако она ненавидела лгать, поэтому добавила: — Точнее, я полагаю, что может быть кто–то и собирается, но я об этом не знаю.

Что тоже было ложью. Замечательно. Она посмотрела на Амелию и попыталась ободряюще ей улыбнуться.

— Грейс, — тихо произнесла Амелия, с чрезвычайно заинтересованным видом: — с тобой все в порядке?

— О, нет… точнее я хочу сказать, что, да, со мной все хорошо. — Она попыталась снова беззаботно улыбнуться, но подозревала, что это у нее получилось еще хуже, чем раньше.

— Грейс, — прошептала Амелия, и в ее голосе послышались новые довольно тревожащие лукавые нотки: — ты влюбилась в мистера Одли?

— Нет! — О Боже, это прозвучало слишком громко. Грейс взглянула на мистера Одли. Не то, чтобы она хотела этого, но они только что совершили очередной поворот и вновь оказались прямо перед ним, так что она не могла этого избежать. Его лицо было слегка наклонено вниз, но Грейс увидела, что он смотрит на нее, весьма ошеломленный. — Мистер Одли, — произнесла она. Поскольку он наблюдал за нею, Грейс показалось, что ей следует обратиться к нему, даже если он был слишком далеко, чтобы услышать.

Затем, как только у нее появилась возможность, она повернулась к Амелии, яростно прошептав:

— Я только что встретила его. Вчера. Нет, днем раньше. — О, ну что за дурочка! Она покачала головой и решительно уставилась прямо перед собою. — Я не могу вспомнить.

— Что ж, ты встретила много интригующих господ за последнее время, — прокомментировала Амелия.

Грейс резко повернулась к ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Мистер Одли… — поддразнила Амелия. — Итальянский разбойник.

— Амелия!

— Ах, да, ты сказала, что он был шотландец. Или ирландец. Ты не была уверена. — Бровь Амелии взлетела в раздумье. — Откуда мистер Одли? У него такой же акцент.

— Не знаю, — вымученно произнесла Грейс. Где сейчас Томас? Она боялась его появления, но ожидание было еще хуже.

И затем Амелия — о Боже, ну, почему? — воскликнула:

— Мистер Одли!

Грейс отвернулась и уставилась в стену.

— Грейс и я задаемся вопросом, откуда Вы, — произнесла Амелия. — Ваш акцент мне незнаком.

— Ирландия, леди Амелия, немного севернее Дублина.

— Ирландия! — воскликнула Амелия. — Боже мой, это так далеко.

Они закончили кружить по комнате, но Грейс осталась стоять даже после того, как Амелия отняла у нее свою руку и села. Тогда Грейс двинулась к двери, стараясь действовать незаметно, насколько это было вообще возможно.

— Как Вам понравился Линкольншир, мистер Одли? — услышала она вопрос Амелии.

— Я нахожу его полным сюрпризов.

— Сюрпризов?

Грейс всматривалась в холл, слегка прислушиваясь к беседе позади нее.

— Мой визит сюда не принес того, чего я ожидал, — сказал мистер Одли, и Грейс весело улыбнулась тому, как он это сказал.

— В самом деле? — удивилась Амелия. — Чего же Вы ожидали? Уверяю Вас, мы весьма цивилизованны в этой части Англии.

— Несомненно, — пробормотал он. — Даже более того, чем я бы предпочел.

— Вот как, мистер Одли, — удивилась Амелия, — что же это означает?

Если он и ответил, то Грейс не слышала что. Именно в этот момент она увидела, как Томас спустился в холл. Он полностью привел себя в порядок и снова был похож на герцога.

— Ох, — восклицание само сорвалось с ее губ. — Извините меня. — Она поспешила в холл, как безумная, размахивая руками, навстречу Томасу, чтобы подготовить его к встрече с Амелией и мистером Одли.

— Грейс, — сказал Томас, целеустремленно двигаясь вперед, — что это значит? Пенрит сказал мне, что Амелия ждет меня здесь.

Он даже не замедлил шага при виде Грейс, и она поняла, что необходимо преградить ему дорогу.

— Томас, подождите, — произнесла девушка с тихой настойчивостью и схватила его за руку, заставляя остановиться.

Томас повернулся к ней, одна его бровь надменно изогнулась.

— Там мистер Одли, — сказала она, оттаскивая его подальше от двери. — Он в гостиной.

Томас поглядел на гостиную, затем снова на Грейс, явно ничего не понимая.

— С Амелией, — фактически прошипела она.

Всю его показную невозмутимость как ветром сдуло.

— Что за черт? — выругался Томас, снова посмотрев в направлении гостиной. Хотя отсюда он не имел никакой возможности увидеть, что же там происходит.

— Почему?

— Я не знаю, — сказал Грейс, в голосе которой было слышно раздражение. Откуда она могла знать почему? — Он уже был там, когда я пришла. Амелия сказала, что увидела, как он проходил мимо двери, и подумала, что это были Вы.

Было видно, как его бросило в дрожь.

— Что он сказал?

— Я не знаю. Меня там не было. А потом я не могла ее хорошенько расспросить в его присутствии.

— Нет, конечно же, нет.

В наступившей тишине Грейс ждала, чтобы продолжить разговор. Он надавил пальцем на свою переносицу и выглядел так, словно у него болела голова. Пытаясь предложить хоть какие–то не неприятные новости, Грейс сказала:

— Я почти уверена, что он не открыл ей…

О, Боже. Как она должна сформулировать это?

— …свою подлинную личность, — закончила она с содроганием.

Томас бросил на нее грозный взгляд.

— Я в этом не виновата, Томас, — парировала она.

— Я этого и не говорил. — Его голос был холоден, и, не произнеся больше ни слова, он прошествовал в гостиную.

***

С того момента, как Грейс выскочила из комнаты, ни Джек, ни леди Амелия не произнесли ни слова. Казалось, что они заключили соглашение соблюдать тишину, чтобы попытаться разобрать то, что говорилось в холле.

Джек всегда считал себя одним лучших в искусстве подслушивания, но сейчас он был неспособен уловить ни одного звука из перешептывания Грейс и Уиндхема. Однако у него имелась своя версия того, о чем они могли бы говорить. Грейс предупреждала Уиндхема о том, что злой мистер Одли запустил свои когти в прекрасную и невинную леди Амелию. Затем Уиндхем выругался — про себя, конечно, поскольку никогда не будет настолько туп, чтобы сделать это в присутствии леди, — и потребовал выложить ему все, что было сказано.

Все это было бы крайне занимательно, если бы не события сегодняшнего утра. И их поцелуй.

Грейс.

Он опять хотел ее. Он опять хотел ту женщину, которую он сжимал в своих объятиях, а не ту, что чопорно вышагивала по периметру комнаты с леди Амелией, следя за ним, словно в любой момент он мог украсть фамильное серебро.

Он подумал, что это было забавно. В любом случае. И решил, что должен себя поздравить. Независимо от того, какие чувства она к нему испытывала, это не было равнодушие. Которое было бы самым жестоким ответом из всех возможных.

Впервые в жизни Джек обнаружил, что завоевание леди не будет для него игрой, в которую он любил играть прежде. Впервые его не волновали острые ощущения от преследования, не волновало переживание каждого приятного и развлекательного шага на этом пути, не волновало планирование соблазнения и затем — выполнение этого плана с талантливым размахом.

Он просто хотел ее.

Возможно, даже — навсегда.

Он посмотрел на леди Амелию. Она подалась вперед, ее голова была наклонена так, словно она пыталась расположить ухо под наилучшим углом.

— Вы все равно не услышите их, — сказал Джек.

Взгляд, который она на него бросила, был забавным. И совершенно неискренним.

— О, не притворяйтесь, что Вы не пробовали, — проворчал он. — Я тоже пытался это сделать.

— Очень хорошо. — Леди Амелия выждала одно мгновение, затем спросила: — Как Вы думаете, о чем они говорят?

Ах, любопытство всегда побеждает. Джек решил, что она более сообразительна, чем притворялась в начале их знакомства. Он пожал плечами, делая вид, что не знает.

— Трудно сказать. Я бы никогда не осмелился претендовать на то, что способен постичь женский разум или нашего образ мыслей нашего уважаемого хозяина.

Удивленная Амелия резко обернулась к нему.

— Вам не нравится герцог?

— Я этого не говорил, — ответил Джек. Но, несомненно, они оба знали, что он имел ввиду именно это.

— Как долго Вы намереваетесь оставаться в Белгрейве? — спросила девушка.

Джек улыбнулся.

— Вам не терпится избавиться от меня, леди Амелия?

— Конечно, нет. Я видела, как слуги выносили дорожные сундуки. Я подумала, что, возможно, они Ваши.

Джек попытался сохранить на лице невозмутимое выражение. Он не знал, почему был так удивлен, узнав, что старая склочница уже начала упаковывать вещи.

— Полагаю, что они принадлежат вдовствующей герцогине, — ответил он.

— Она куда–то уезжает?

Джек почти рассмеялся над выражением откровенной надежды на ее лице.

— В Ирландию, — ответил он рассеянно, прежде, чем ему пришло в голову, что возможно эта женщина менее, чем кто–либо другой, должна быть посвящена в их планы.

А возможно, она была единственным человеком, которому действительно следовало бы обо всем рассказать. Конечно, она имела право знать. По его мнению, она должна быть святой, если действительно собиралась выйти замуж за Уиндхема. Он не мог вообразить ничего менее приятного, чем жизнь с таким высокомерным педантом.

И сразу же, словно вызванный его мыслями, в комнате появился тот самый высокомерный педант.

— Амелия.

Уиндхем стоял в дверном проеме во всем своем герцогском блеске. Если бы не восхитительный синяк под глазом, подумал Джек с небольшой долей удовлетворения. Он был еще более заметен, чем вчера вечером.

— Ваша светлость, — ответила девушка.

— Так приятно видеть Вас здесь, — сказал Уиндхем, присоединяясь к ним. — Вижу, что Вы уже познакомились с нашим гостем.

— Да, — сказала леди Амелия, — мистер Одли весьма занимателен.

— Весьма, — сказал Уиндхем. Джек подумал, что вид у герцога такой, словно он только что съел редьку.

Джек всегда ненавидел редьку.

— Я приехала, чтобы повидать Грейс, — сказала леди Амелия.

— Да, конечно, — ответил Уиндхем.

— Увы, — вставил Джек, наслаждаясь их неловкостью, — я обнаружил леди Амелию первым.

В ответ Уиндхем обдал его ледяным презрением. На что Джек улыбнулся, убежденный, что это распалит его намного больше, чем любые слова, которые он мог бы сейчас произнести.

— На самом деле, это я обнаружила его, — сказала леди Амелия. — Я увидела его в холле и подумала, что это Вы.

— Поразительно, не так ли? — побормотал Джек. Он повернулся к леди Амелии. — Мы совершенно не похожи.

— Нет, — резко сказал Уиндхем, — совершенно не похожи.

— А Вы как думаете, мисс Эверсли? — спросил Джек, вставая. Казалось, он один заметил, что Грейс вернулась в комнату. — У нас с герцогом есть общие черты?

Губы Грейс приоткрылись, она выждала целую секунду прежде, чем заговорила.

— Боюсь, что я не так хорошо Вас знаю, чтобы судить объективно.

— Прекрасно сказано, мисс Эверсли, — ответил он, кивнув ей с одобрением. — Могу ли я сделать вывод, что Вы весьма хорошо знаете герцога?

— Я пять лет проработала на его бабушку. За это время мне повезло изучить кое–что в его характере достаточно хорошо.

— Леди Амелия, — сказал Уиндхем, явно торопившийся закончить разговор, — могу я проводить Вас домой?

— Конечно, — сказала девушка.

— Так скоро? — пробормотал Джек, докучая герцогу.

— Моя семья ждет меня, — ответила леди Амелия, хотя до того, как Уиндхем предложил проводить ее, она не проявляла никаких признаков озабоченности этим.

— Тогда мы уезжаем прямо сейчас, — сказал Уиндхем. Его невеста приняла его руку и встала.

— Э–э, Ваша светлость!

Джек немедленно повернулся на звук голоса Грейс.

— Могу я поговорить с Вами, — сказала она, стоя около двери, — перед тем, как Вы, э–э, уедете. Пожалуйста.

Уиндхем извинился и проследовал за нею в холл. Они были все еще видны из гостиной, хотя было трудно, а точнее, невозможно, подслушать их беседу.

— И все же, что они могут обсуждать? — спросил Джек леди Амелию.

— Понятия не имею, — огрызнулась она.

— Аналогично, — сказал Джек, придав своему голосу легкость и беззаботность. Только для контраста. Жизнь здесь становилась все более интересной.

И затем они услышали:

— Ирландия!

Это произнес Уиндхем, к тому же довольно громко. Джек наклонился вперед, чтобы лучше видеть, но герцог взял Грейс за руку и увел ее с глаз долой. И за пределы слышимости.

— Что ж, мы получили ответ, — пробормотал Джек.

— Он не может расстроиться из–за того, что его бабушка уезжает из страны, — сказала леди Амелия. — Я бы подумала, что он скорее устроит праздник по этому поводу.

— А я думаю, что мисс Эверсли сообщила ему, что его бабушка требует, чтобы он сопровождал ее.

— В Ирландию? — Амелия покачала головой. — О, Вы должно быть, ошибаетесь.

Он пожал плечами, притворяясь безразличным.

— Возможно. Я здесь совершенно новый человек.

И затем она произнесла весьма претенциозную речь:

— Оставив в стороне тот факт, что я не могу вообразить, почему вдовствующая герцогиня пожелала поехать в Ирландию — не то чтобы я не хотела бы увидеть Вашу красивую страну, но это не в характере вдовы, которая, как я слышала, всегда пренебрежительно отзывалась о Нортумберленде, Озерном крае и всей Шотландии в целом… — Она сделала паузу, по–видимому, чтобы отдышаться. — А уж Ирландия кажется ей и вовсе концом света.

Он кивнул, так как все это было вполне ожидаемым.

— И к тому же, утверждение, что она захотела, чтобы его светлость сопровождал ее, кажется бессмысленным. Они не любят находиться в компании друг друга.

— Как вежливо сказано, леди Амелия, — прокомментировал Джек. — А кто–нибудь вообще любит находиться в их компании?

Ее глаза расширились от шока, и ему пришло в голову, что возможно он должен был ограничить свое оскорбление одной только вдовой, но именно в это время Уиндхем вернулся назад в комнату, выглядя раздраженным и высокомерным.

И почти наверняка достойным любого вида оскорбления, которое Джек мог бы ему нанести.

— Амелия, — произнес Уиндхем с напускной беззаботностью, — боюсь, что я не смогу проводить Вас домой. Приношу свои извинения.

— Конечно, — ответила она так, как если бы имела возможность сказать что–то другое.

— Я готов сделать все для Вашего комфорта. Возможно, Вы хотели бы выбрать книгу из библиотеки?

— Вы можете читать в экипаже? — засомневался Джек.

— А Вы нет? — спросила она.

— Я могу, — ответил он с особым ударением. — Я могу делать в экипаже почти все. Или с экипажем, — добавил он, улыбнувшись Грейс, которая стояла в дверном проеме.

Уиндхем впился в него взглядом и, схватив свою невесту за руку, без церемоний рывком поднял ее на ноги.

— Было приятно с Вами познакомиться, мистер Одли, — сказала леди Амелия.

— Да, — беспечно отозвался Джек, — кажется, Вы действительно нас покидаете.

— Амелия, — произнес герцог, его голос стал еще более резким, чем прежде. И он утащил ее из комнаты.

Джек последовал за ними к двери, разыскивая Грейс, но она уже исчезла. Что ж, хорошо, возможно это и к лучшему.

Он посмотрел в окно. Небо потемнело, и казалось, что дождь неизбежен.

Самое время для той прогулки, которую он задумал. Дождь должен быть холодным. И проливным. Точно таким, в каком он нуждался.

Глава четырнадцатая

За пять лет, проведенных в Белгрейве, Грейс, если и не привыкла, то, по крайней мере, осознала, чего можно достичь, имея хоть немного влияния и большое количество денег. Тем не менее, даже она была поражена, как быстро планы их путешествия обрели зримые очертания. В течение трех дней была нанята частная яхта, которая должна была переправить их из Ливерпуля в Дублин, а затем ждать столько, сколько потребуется, пока они не будут готовы вернуться назад в Англию.

Один из секретарей Томаса был послан Ирландию, чтобы организовать их проживание. Грейс почувствовала жалость к бедняге, когда тот был вынужден прослушать — а затем и повторить, причем дважды, обширные и чересчур детальные инструкции вдовы. Сама Грейс привыкла к манерам вдовствующей герцогини, но секретарь, приученный иметь дело с намного более разумным хозяином, выглядел так, словно готов был расплакаться.

Только самые лучшие гостиницы должны были ожидать таких путешественников, как они, и, конечно же, в каждой из гостиниц им должны быть предоставлены самые лучшие комнаты.

Если же эти комнаты уже были кем–то зарезервированы, то владельцы гостиницы должны были принять меры, чтобы разместить этих путешественников где–нибудь в другом месте. Вдовствующая герцогиня сказала Грейс, что ей нравится посылать кого–то вперед в случаях подобных этому. Это так любезно с их стороны — заранее уведомить владельцев гостиниц, и таким образом, те смогут найти альтернативное жилье для других гостей.

Грейс подумала, что более вежливо было бы, не выкидывать из гостиниц людей, чье преступление состояло всего лишь в том, что они зарезервировали комнату, которую захотела получить вдова, но все, что она могла сделать, — это сочувствующе улыбнуться бедному секретарю. Вдовствующая герцогиня не собиралась менять своих решений, и, кроме того, она уже начала излагать свой следующий набор инструкций, которые касались чистоты, пищи и предпочтительных размеров полотенец для рук.

Грейс провела эти дни, бегая по замку, готовясь к путешествию и разнося важные сообщения, так как остальные трое обитателей замка, казалось, были полны решимости избегать друг друга.

Вдова была столь же неприветлива и груба, как и всегда, но теперь основной ее жалобой являлось головокружение, что приводило Грейс в замешательство. Вдовствующая герцогиня была взволнована предстоящей поездкой. Этого было достаточно, чтобы заставить почувствовать беспокойство даже самых опытных компаньонок, ведь вдова никогда ни о чем не волновалась. Радовалась — да, была удовлетворена — часто (хотя еще более частой эмоцией было неудовлетворение). Но взволнованной? Грейс никогда не была свидетельницей подобной эмоции.

Это было странно, поскольку казалось, что вдове не очень–то понравился мистер Одли, и было ясно, что она нисколько его не уважает. А что касается мистера Одли, то он отвечал ей тем же. В этом отношении он очень походил на Томаса. Грейс казалось, что эти двое мужчин, возможно, стали бы верными друзьями, не встреться они при таких напряженных обстоятельствах.

Но если поведение Томаса с вдовой было откровенным и прямым, то мистер Одли был намного хитрее. Находясь в ее компании, он всегда провоцировал вдовствующую герцогиню. У него всегда было наготове замечание, настолько тонкое, что Грейс могла убедиться в его значении, только поймав его загадочную улыбку.

У него всегда была наготове эта загадочная улыбка. И она всегда предназначалась для Грейс.

Даже сейчас, только подумав о его улыбке, девушка обняла себя руками, словно удерживая ее возле своего сердца. Когда он улыбался ей, Грейс ощущала это, как будто улыбку можно было не только видеть. Его улыбка касалась ее, как поцелуй, и тело девушки отвечало на нее своего рода небольшим всплеском в животе, и розовым жаром ее щек. Грейс удавалось сохранить свое самообладание, потому что именно этому ее и обучали, и девушка даже сумела найти свой вид ответа — легчайшее подрагивание уголков ее губ, может быть, — мельчайшие изменения в ее пристальном взгляде. Она знала, что Джек видел все это. Он видел все. Ему нравилось разыгрывать бестолкового глупца, но у него был самый проницательный взгляд, какой она когда–либо видела.

И все это время вдовствующая герцогиня, совершенно искренняя в своем стремлении отнять титул у Томаса и отдать его мистеру Одли, энергично поторапливала всех. Когда вдова говорила об их будущей поездке, то никогда не говорила в том смысле, что «если они найдут доказательство», а всегда только «когда они его найдут ”. Она уже начала планировать, как лучше всего объявить об этом остальной части общества.

Грейс заметила, что вдовствующая герцогиня не была особенно тактична в этом отношении. Что, например, она сказала совсем недавно Томасу прямо в лицо? Что–то о необходимости изменить бесконечные контракты, чтобы вставить в них правильное имя герцога. Она даже повернулась к нему и спросила, не помнит ли он, какие бумаги подписывал в то время, пока считался герцогом.

Грейс подумала, что Томас — просто образец сдержанности, поскольку не придушил свою бабушку тут же на месте. Действительно, все, что он ответил, было:

— Это едва ли будет моей проблемой, если выяснится, что я не герцог. — И затем, отвесив насмешливый поклон в сторону вдовствующей герцогини, он покинул комнату.

Грейс не могла понять, почему ее столь удивило то, что вдова не сдерживает себя перед Томасом, как будто бы прежде та выказывала заботу о чьих–либо чувствах. Несомненно, данные обстоятельства квалифицировались как исключительные. Конечно, даже Августа Кэвендиш не могла не видеть, что это, несомненно, очень жестоко, стоять перед Томасом и рассказывать ему о том, каким она планирует его публичное унижение.

А что касается Томаса, — он был сам не свой. Он слишком много пил, а когда он не уединялся в своем кабинете, то слонялся по дому как капризный лев. Грейс старалась избегать его, частично потому что он был в таком плохом настроении, но главным образом потому, что она чувствовала себя очень виноватой во всем происходившем, такой бессовестно вероломной в том, что ей очень нравился мистер Одли.

Который забыл о нем. Мистер Одли. Она проводила с ним слишком много времени. Грейс понимала это, но ничего не могла с собой поделать. И, в какой–то степени, она не была столь уж виновна в этом. Вдова продолжала посылать ее с поручениями, которые притягивали девушку в его сферу.

Ливерпуль или Холихед — какой порт для них лучше? Конечно, Джек (вдова все еще отказывалась называть его мистером Одли, а он ни за что не откликнулся бы на имя Кэвендиш), знает это.

Чего им ждать от ирландской погоды? Найдите Джека и спросите его мнение.

Можно ли приобрести приличный чай в Ирландии? Что будет, когда они покинут окрестности Дублина? И затем, после того, как Грейс принесла его ответы «Да» и «ради Бога» (придуманные ею взамен богохульств), ее вновь послали к Джеку за ответом на вопрос: «Знает ли он, как оценить качество чая».

Она испытывала смущение, отправляясь за ответом на данный вопрос. Но как только они увидели друг друга, раздался взрыв неудержимого смеха. И теперь так было всегда. Джек улыбался. И вслед за ним улыбалась и она. И Грейс понимала, насколько лучше она чувствует себя, когда у нее есть причина улыбаться.

Только что вдова приказала, чтобы Грейс нашла Джека для полного подсчета средств, необходимых для их предполагаемого путешествия по Ирландии. Грейс посчитала это излишним, поскольку полагала, что вдовствующая герцогиня к этому времени уже все решила сама. Но она не собиралась жаловаться, нет, ведь данное поручение требовало, чтобы она покинула вдову и отправилась к мистеру Одли.

— Джек, — прошептала она про себя. Для нее он был Джеком. Это имя отлично ему подходило, быстрое и беззаботное. Имя Джон было слишком уравновешенным, а мистер Одли — слишком формальным. Она хотела, чтобы он был Джеком, несмотря на то, что со времени их поцелуя она не позволяла себе так называть его вслух.

Джек дразнил ее по этому поводу — он постоянно ее поддразнивал. Джек подстрекал и льстил, и говорил ей, что она должна называть его по имени, или, он не будет ей отвечать, но она оставалась непреклонной. Грейс понимала, что стоит ей лишь раз произнести его имя, и пути назад уже не будет. А ведь она и так уже была рискованно близка к тому, чтобы навеки потерять свое сердце.

Это могло случиться. И это уже случилось бы, если бы она это себе разрешила. Стоило только дать себе волю. Она могла закрыть глаза и вообразить будущее… с ним, с детьми, с их неумолкающим смехом.

Но не здесь. Не в Белгрейве, не с ним в роли герцога.

Она хотела назад в Силлсби. Не в сам дом, так как это было невозможно, но в ощущение той жизни. Уютное тепло, огород, которому ее мать никогда не уделяла слишком большого внимания. Она хотела бы проводить вечера, сидя в гостиной, то есть в том месте, где можно сидеть. Ей было все равно, какого она цвета, или какой тканью декорирована, или в каком месте дома находится. Она всего лишь хотела бы читать у камина со своим мужем, показывая ему то, что особенно ее позабавило, и, слышать в ответ его смех.

Грейс хотела именно этого, и если набраться храбрости и быть честной самой с собой, она знала, что ей хотелось этого именно с ним.

Но Грейс не часто была честна с собой. Что толку? Если Джек не знает, кто он такой, откуда ей знать, о чем мечтать?

Она защищала себя, держа свое сердце на замке, пока у нее не будет ответов на свои вопросы. В самом деле, если он окажется герцогом Уиндхемом, то тогда она будет полной дурочкой.

***

Несмотря на то, что Белгрейв был прекрасным домом, Джек предпочитал проводить время на свежем воздухе, и теперь, когда его лошадь находилась в конюшне Уиндхема (где она, конечно же, пребывала в вечной радости, находясь в тепле и объедаясь морковкой), Джек взял за привычку выезжать каждое утро на прогулку.

Не то чтобы это сильно отличалось от его прежнего распорядка: обычно Джек всегда был в седле поздним утром. Отличие состояло в том, что прежде у него была цель: либо он ехал куда–нибудь, либо, при случае, убегал от кого–нибудь. Теперь же он выезжал ради спортивных упражнений, чтобы поддерживать себя в форме. Странная вещь — жизнь джентльмена. Физические усилия достигались благодаря организованным упражнениям, а не так, как у остальной части общества, — благодаря честному ежедневному труду.

Или нечестному, как часто бывало.

В свой четвертый день пребывания в Белгрейве, Джек вернулся в дом — ему было трудно назвать это место замком, хотя так оно и было, но это всегда вызывало в нем желание закатить глаза, чувствуя, что легкие порывы ветра над полями вселили в него энергию.

Направляясь к парадной двери, он поймал себя на том, что всматривается в дорогу, надеясь увидеть Грейс, хотя было очень маловероятно, чтобы она вышла на улицу. Джек всегда надеялся встретить Грейс независимо от того, где он был. Один ее вид заставлял что–то приятно щекотать и пениться в его груди. В половине случаев она даже не замечала его, против чего он не возражал. Он любил смотреть, как она занимается своими непосредственными обязанностями. Но если он разглядывал ее достаточно долго, а он всегда именно так и поступал, поскольку не видел ничего более достойного для наблюдения, то она всегда чувствовала его взгляд. В конечном итоге, даже если он находился от нее под неудобным углом зрения, или стоял в тени, Грейс чувствовала его присутствие и оборачивалась.

И в таких случаях Джек всегда пытался сыграть соблазнителя, пристально разглядывая ее с тлеющей энергией, чтобы увидеть, будет ли она таять под его взглядом, растекаясь лужицей хныкающего желания.

Но это у него никогда не получалось. Поскольку всякий раз, когда она оглядывалась на него, единственное, на что он был способен, это стоять и улыбаться ей, словно томящийся от любви глупец. Он мог бы испытывать чувство отвращения по отношению к себе, но она всегда улыбалась ему в ответ, и это делало приятные ощущения в нем еще более игристыми и беззаботными.

Он открыл дверь в центральный холл Белгрейва и, оказавшись внутри, замер на мгновение. Потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться к внезапному отсутствию ветра, и действительно, его тело слегка дрожало, как будто пытаясь справиться с ознобом. Это также дало ему время, чтобы оглядеться, и действительно, он был вознагражден за свое усердие.

— Мисс Эверсли! — воскликнул Джек достаточно громко, поскольку девушка была в дальнем конце холла, и, по–видимому, спешила по одному из этих нелепых поручений вдовствующей герцогини.

— Мистер Одли, — улыбаясь, ответила она, двигаясь ему навстречу.

Он сбросил свое пальто (по–видимому, позаимствованное из герцогского гардероба) и вручил его лакею, как всегда удивляясь тому, как слугам удавалось, появляться, казалось, из ниоткуда, и всегда в тот самый момент, когда они были нужны.

Кто–то их хорошо вышколил. Джек еще помнил свои военные годы, чтобы оценить это.

Грейс подошла к нему прежде, чем он успел снять свои перчатки.

— Вы ездили верхом? — спросила она.

— Да. Сегодня — прекрасный день для этого.

— Несмотря на ветер?

— С ветром даже лучше.

— Полагаю, что Вы выезжали на своей лошади?

— Конечно. Люси и я — прекрасная команда.

— Вы ездите на кобыле?

— На мерине.

Она моргнула от любопытства, нет от удивления и неожиданности.

— Вы назвали своего мерина Люси?

Он вложил в свое пожатие плечами немного драматического таланта.

— Это — одна из тех историй, которая в пересказе что–то теряет. — По правде говоря, эта история включала выпивку, три отдельных пари и склонность всем перечить, и он не был уверен, что гордится этим.

— Я плохая наездница, — сказала Грейс. Это не было извинением, всего лишь констатация факта.

— По выбору или по обстоятельствам?

— Немного и того и другого, — ответила девушка, выглядя при этом слегка озадаченной, как будто никогда раньше не думала над этим вопросом.

— Тогда Вы должны как–нибудь присоединиться ко мне.

Она улыбнулась с сожалением.

— Вряд ли это входит в перечень моих обязанностей при вдове.

Насчет этого Джек был склонен сомневаться. Он подозревал, что у герцогини имелись свои виды на Грейс. Вдова, казалось, подталкивала Грейс в его сторону при каждом удобном случае, словно некий созревший фрукт, подвешенный перед его носом, чтобы соблазнить его остаться. Он находил все это довольно отталкивающим, но не собирался отказывать себе в удовольствии находиться в компании Грейс только для того, чтобы досадить старой летучей мыши.

— Вот ещё, — сказал Джек. — Все лучшие компаньонки выезжают с гостями.

— О! — Так сомнительно. — В самом деле.

— Хорошо, по крайней мере, так они поступают в моем воображении.

Грейс покачала головой, даже не пытаясь сдержать улыбку.

— Мистер Одли…

Но он посмотрел на нее в той своей манере, которую можно было назвать забавно–таинственной.

— Думаю, что мы одни, — прошептал он.

Грейс озорно взглянула на него, наклонившись вперед.

— Что означает…?

— Вы можете называть меня Джеком.

Она сделала вид, что обдумывает его предложение.

— Нет, не думаю.

— Я никому не скажу.

— Ммм… — Ее нос напрягся, затем последовало сухое: — Нет.

— Однажды Вы уже сделали это.

Она сжала губы, подавляя не улыбку, а самый настоящий смех.

— Это было ошибкой.

— В самом деле.

Грейс судорожно вздохнула и обернулась. Это был Томас.

— Откуда, дьявол, его принесло? — пробормотал мистер Одли.

Из маленького салона, несчастно подумала Грейс. Вход был сразу за ними. Томас часто проводил там время, читая или просматривая свою корреспонденцию. Он говорил, что ему нравится послеполуденный свет.

Но сейчас был не день. И от него пахло бренди.

— Приятная беседа, — произнес Томас, растягивая слова. — Полагаю, одна из многих.

— Вы подслушивали? — спросил мистер Одли спокойно. — Какой стыд.

— Ваша светлость, — начала Грейс, — я…

— Томас, — насмешливо прервал он, — или Вы не помните? Вы называли меня так намного чаще, чем однажды.

Грейс почувствовала, как зарделись ее щеки. Она не представляла, как много из их беседы слышал Томас. Очевидно, почти все.

— Это так? — спросил мистер Одли. — В таком случае, я настаиваю, чтобы Вы звали меня Джеком. — Он повернулся к Томасу и пожал плечами. — Это будет справедливо.

Томас промолчал, хотя грозное выражение его лица было красноречивее всяких слов. Мистер Одли, обернувшись к девушке, сказал:

— Я буду звать Вас Грейс.

— Не будете, — рявкнул Томас.

Мистер Одли оставался спокойным, как ни в чем не бывало.

— Он всегда принимает такие решения за Вас?

— Это — мой дом, — напомнил Томас.

— Возможно, это ненадолго, — пробормотал мистер Одли.

Грейс подалась вперед, совершенно уверенная, что Томас сейчас набросится на него. Но Томас, в конце концов, всего лишь тихо засмеялся.

Он смеялся, но это был ужасный звук.

— Просто, чтобы Вы знали, — произнес Томас, глядя мистеру Одли в глаза: — она не переходит вместе с домом.

Грейс в шоке взглянула на него.

— Что Вы под этим подразумеваете? — спросил Мистер Одли, и его голос стал настолько ровным и нарочито вежливым, что было невозможно не услышать в нем стальные нотки.

— Думаю, Вы знаете.

— Томас, — сказала Грейс, пытаясь не допустить ссоры.

— О, мы опять вернулись к Томасу, не так ли?

— Я думаю, что Вы ему нравитесь, мисс Эверсли, — сказал мистер Одли почти веселым голосом.

— Не будьте смешны, — немедленно сказала Грейс. Поскольку этого не могло быть. Он не мог. Если Томас… ведь, у него были годы на то, чтобы что–то предпринять, хотя вряд ли из этого что–то могло получиться.

Томас скрестил руки на груди и пристально взглянул на мистера Одли — вид, который действовал на большинство мужчин так, что у тех только пятки сверкали.

Мистер Одли просто улыбнулся. А затем сказал:

— Я не хотел бы отвлекать Вас от Ваших обязанностей.

Это было предложение уйти, изящно сформулированное и бесспорно грубое. Грейс не могла в это поверить. Никто не осмеливался говорить такое Томасу.

Но Томас улыбнулся в ответ.

— Ах, теперь это — мои обязанности?

— Пока дом все еще Ваш.

— Не только дом, Одли.

— Вы думаете, что я не знаю этого?

Все промолчали. Голос мистера Одли был свистящим, низким и настойчивым.

И испуганным.

— Прошу прощения, — резко сказал Томас, и пока Грейс молчаливо смотрела на него, он повернулся и ушел назад в маленький салон, плотно прикрыв за собой дверь.

Казалось, прошла целая вечность, во время которой Грейс стояла, уставившись на выкрашенную белой краской дверь, а потом она повернулась к мистеру Одли.

— Вы не должны были провоцировать его.

— О, я не должен был провоцировать?

Она напряженно вздохнула.

— Конечно, Вы же понимаете, в каком трудном положении он находится.

— В противоположность мне, — произнес он, самым отвратительным тоном, который она когда–либо от него слышала. — Как я обожаю, когда меня похищают и удерживают против моего желания.

— Никто не стоит с оружием, приставленным к Вашей голове.

— Это — то, что Вы думаете? — Его тон был насмешливым, а его глаза говорили, что он не может поверить в ее наивность,

— Не думаю, что Вы даже хотите этого, — сказал Грейс. Почему она не поняла этого раньше? Как она не увидела этого?

— Хочу чего? — почти выкрикнул он.

— Титула. Вы не хотите его, не так ли?

— Титул, — сказал он холодно, — не хочет меня.

И она с ужасом наблюдала за тем, как он развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Глава пятнадцатая

Во время ливня, заманившего его в ловушку закрытого помещения, блуждая по Белгрейву, Джеку удалось набрести на коллекцию книг, посвященных искусству. Это было нелегко: в замке были две отдельные библиотеки, и каждая содержала не менее пятисот томов. Но книги по искусству, как он заметил, по размеру были гораздо больше остальных, что значительно облегчало его задачу. Он просто искал секции с самыми высокими корешками. Джек вытаскивал эти книги, просматривал их, и после нескольких безуспешных попыток, он нашел именно то, что искал.

Но особенного желания оставаться читать в библиотеке у него не было: Джек всегда находил обстановку гнетущей, если она содержала такое огромное количество книг. А потому он выбрал те тома, которые показались ему самыми интересными и забрал их с собой в полюбившуюся ему комнату — кремовую с золотом гостиную в задней части замка.

Джек называл ее «комната Грейс». Он никогда не будет в состоянии думать об этой комнате как–нибудь иначе.

Именно здесь он уединился после смутившего его столкновения с девушкой в центральном холле. Ему не нравилось выходить из себя, а если быть более точным, он это ненавидел.

Джек провел там следующие несколько часов, согнувшись над книгой, лишь иногда поднимаясь, чтобы размять ноги. Он уже заканчивал изучать том по французскому рококо, когда в открытую дверь вошел лакей, остановился, а затем отступил назад.

Джек взглянул на него, дугой выгнув бровь, но молодой человек ничего не произнес, только унесся прочь, туда, откуда он появился.

Две минуты спустя Джек был вознагражден за свое терпение: в холле раздались звуки женских шагов. Шагов Грейс.

Он сделал вид, что совершенно поглощен книгой.

— О, Вы читаете, — Грейс казалась удивленной.

Он осторожно перевернул страницу.

— Я иногда делаю это.

Джек почти смог услышать, как она закатила глаза у входа в комнату.

— Я искала Вас повсюду.

Он приклеил к лицу улыбку и взглянул на нее.

— А я до сих пор здесь.

Грейс нерешительно остановилась в дверном проеме, с силой сжав руки перед собой. Джеку было видно, что девушка нервничает.

И он возненавидел себя за это.

Он слегка наклонил голову, приглашая ее сесть в кресло, стоящее рядом с ним.

— Что Вы читаете? — входя в комнату, спросила девушка.

Он повернул книгу к свободному месту за столом.

— Взгляните.

Грейс села не сразу. Точнее она положила свои руки на край стола и наклонилась вперед, всматриваясь в открытые страницы.

— Искусство, — сказала она.

— Это мой второй любимый предмет.

Она бросила на него проницательный взгляд.

— Хотите, чтобы я спросила Вас, каков же Ваш первый любимый предмет?

— Я настолько предсказуем?

— Вы предсказуемы только тогда, когда желаете быть таковым.

Джек сложил руки, имитируя смущение.

— Увы, это все же не сработало. Вы ведь не спросили меня, какой мой любимый предмет.

— Поскольку я совершенно уверена, — ответила Грейс, усаживаясь, — что Ваш ответ будет содержать нечто весьма неподобающее.

Он приложил руку к груди — жест довольно драматический, но, в любом случае, он помог ему успокоиться. Всегда легче играть шута. Никто не ожидает от паяца слишком многого.

— Я оскорблен, — заявил Джек. — Заверяю Вас, я не собирался говорить, что моим любимым предметом является соблазнение, или искусство поцелуя, или подходящий способ снять перчатку с руки леди, или, если двигаться в этом же направлении, подходящий способ снять…

— Прекратите!

— Я собирался сказать, — произнес Джек, делая вид, что загнан в угол, — что мой любимый предмет в последнее время — это Вы.

Их глаза встретились, но только на мгновение. Что–то расстроило девушку, и она быстро отвела взгляд в сторону. Джек наблюдал за нею, зачарованный сменой эмоций на ее лице, в то время, как ее руки, сложенные вместе, были очень напряжены.

— Мне не нравится эта картина, — совершенно неожиданно сказала Грейс.

Джек вынужден был заглянуть в книгу, чтобы увидеть, о каком изображении она говорила. Это были мужчина и женщина, сидевшие на траве. Женщина сидела спиной к зрителю, и казалось, что она отталкивает мужчину. Джек не был знаком с этой картиной, но ему показалось, что он узнал стиль.

— Буше?

{Франсуа Буше (фр. François Boucher, 29 сентября 1703, Париж — 30 мая 1770, там же) - французский живописец, яркий представитель художественной культуры рококо.

}

— Да… нет, — смущенно произнесла Грейс, наклонившись вперед. Она посмотрела в книгу. — Жан Антуан Ватто, — прочитала она. — «Ложный шаг».

{Жан Антуан Ватто, более известный как Антуан Ватто (фр. Jean Antoine Watteau, 10 октября 1684, Валансьен — 18 июля 1721, Ножан–сюр–Марн) - французский живописец и рисовальщик, основоположник и крупнейший мастер стиля рококо.

}

{ «Le Faux Pas (The Mistaken Advance)», 1717 г. = FAUX PAS [фо па́], фр. — Ложный шаг, неуместный поступок.

}

Он всмотрелся более внимательно.

— Жаль, — оживленно Джек сказал. — Я только что перевернул страницу. Думаю, она все же более похожа на Буше. Вы согласны?

Девушка слегка пожала плечами.

— Я не достаточно знакома ни с одним из живописцев, чтобы судить о них. Я не изучала живопись или художников, когда была ребенком. Мои родители не сильно интересовались искусством.

— Разве это возможно?

На что она улыбнулась или, точнее, рассмеялась.

— Нет, не то чтобы они совсем не знали живопись, просто другие вещи интересовали их гораздо больше. Я думаю, что выше всех других интересов они ставили любовь к путешествиям. Они оба обожали карты и атласы всех видов.

Джек закатил глаза.

— Я ненавижу карты.

— Серьезно? — Казалось, она была ошеломлена, и, возможно, слегка обрадована его признанием. — Почему?

Джек ответил правдиво:

— Я не слишком хорошо в них разбираюсь.

— И это говорит разбойник?

— А какое отношение имеет одно к другому?

— Разве Вы не должны знать, куда Вы направляетесь?

— Это не так важно, важнее знать, где я был. — Он явно озадачил Грейс таким ответом, после чего еще добавил: — Если быть честным, существуют некоторые части страны, возможно, — весь Кент, где мне лучше не показываться.

— Это как раз один из тех случаев, — произнесла девушка, несколько раз быстро моргнув, — когда я не совсем уверена в Вашей серьезности.

— О, я очень серьезен, — с готовностью ответил Джек. — За исключением, возможно небольшой части Кента.

Она с недоумением смотрела на него.

— Возможно, я слегка преуменьшаю.

— Преуменьшаете, — эхом отозвалась она.

— Есть причина, по которой я избегаю Юга.

— О, боже!

Это было восклицание благовоспитанной леди. Он почти рассмеялся.

— Не думаю, что когда–либо знала мужчину, который признался бы, что плохо читает карты, — сказала Грейс, как только сумела вернуть себе самообладание.

Он ответил ей теплым взглядом, который через некоторое время стал пылким.

— Я же сказал Вам, что я был особенным.

— О, прекратите! — Грейс не смотрела на него, по крайней мере, прямо, и поэтому не видела, как изменилось выражение его лица. Этим можно объяснить тот факт, почему ее тон оставался столь же ясным и оживленным, когда она произнесла: — Должна сказать, что это намного усложняет дело. Вдова попросила меня найти Вас, чтобы Вы помогли ей составить наш маршрут после того, как мы выгрузимся в Дублине.

Джек махнул рукой.

— Ну, это я могу сделать.

— Без карты?

— Мы часто путешествовали, когда учились в школе.

Грейс подняла глаза и улыбнулась, почти с ностальгией, так словно она могла увидеть его в его собственных воспоминаниях.

— Готова поспорить, что Вы не были старостой. {примеч. старший ученик, старший префект, староста — возглавляет школьную префектуру в мужской школе; следит за соблюдением дисциплины через классных префектов, представляет школу или класс на различных мероприятиях.}

Его бровь приподнялась.

— Вы знаете, я думаю, что большинство людей сочло бы это оскорблением.

Губы девушки изогнулись, а глаза сверкнули озорством.

— О, но только не Вы.

Конечно, она была права, но Джек не хотел, чтобы она знала об этом.

— И почему же Вы так думаете?

— Вы никогда не захотели бы быть старостой.

— Слишком большая ответственность? — пробормотал Джек. Интересно, именно это она о нем и думала?

Грейс открыла рот, и Джек понял, что она собирается сказать «да». Ее щеки слегка порозовели, и она на мгновение отвела взгляд прежде, чем ответила:

— В Вас слишком много протеста. Вы не захотели бы стать союзником администрации.

— О, администрации, — Джек не смог удержаться и весело повторил за ней.

— Не высмеивайте мой выбор слов.

— Хорошо, — согласился он, выгибая одну бровь. — Я надеюсь, Вы понимаете, что говорите это бывшему офицеру армии Его Величества.

Грейс немедленно отмела его высказывание.

— Я должна сказать, что Вы наслаждаетесь, именуя себя мятежником. Но я подозреваю, что в глубине души Вы такой же обычный человек, как и все мы.

Он выдержал паузу, а затем сказал:

— Надеюсь, Вы понимаете, что говорите это бывшему разбойнику на дорогах Его Величества.

Джек так и не понял, как ему удалось произнести это с серьезным выражением лица, и для него было большим облегчением, когда Грейс, спустя минуту, в течение которой она, казалось, пребывала в шоке, взорвалась от смеха. Поскольку действительно, он не думал, что сумел бы удержать выгнутую аркой бровь, призванную означать оскорбленное выражение, хотя бы на одно мгновение дольше.

Джек чувствовал, что, подражает Уиндхему, сидя словно он проглотил шомпол,. От этого, честное слово, его даже подташнивало.

— Вы ужасны, — сказала Грейс, вытирая слезы.

— Стараюсь изо всех сил, — скромно заметил Джек.

— И это, — погрозила ему пальцем Грейс, все еще продолжая смеяться, — то, почему Вы никогда не будете старостой.

— Боже мой, надеюсь, что нет, — ответил Джек. — В моем возрасте это выглядело бы несколько неуместно.

Не говоря уже о том, как безнадежно он не подходил для школы. Сны об этом до сих пор еще мучили его. Конечно, это не были кошмары — это того не стоило. Но почти каждый месяц он просыпался от одного из тех надоедливых сновидений, в которых он возвращался в свои школьные дни (такая нелепость в его двадцативосьмилетнем возрасте). Его сны были похожи один на другой. Он смотрел на свое расписание и внезапно понимал, что весь семестр не посещал уроки латинского языка. Или пришел на экзамен, не надев брюки.

Единственными школьными предметами, которые он вспоминал с некоторой любовью, были спорт и искусство. Спорт ему всегда давался легко. Ему было достаточно понаблюдать за игрой в течение минуты, и его тело уже инстинктивно знало, как надо перемещаться. Что же касается искусства, ну, в общем, он никогда не выделялся ни в одном из его практических направлений, но всегда любил его изучать. Именно поэтому Джек говорил с Грейс об искусстве в свою первую ночь в Белгрейве.

Его взгляд упал на открытую книгу, все еще лежавшую на столе между ними.

— Почему она Вам не понравилась? — спросил Джек, возвращаясь к картине. Она и ему не слишком нравилась, но он не находил в ней ничего оскорбительного.

— Он ей не нравится, — ответила Грейс. Она смотрела в книгу, а Джек — на нее, и он был удивлен, заметив, как ее брови нахмурились. Беспокойство? Гнев? Он не мог сказать.

— Ей неприятны его ухаживания, — продолжала Грейс. — Но он не собирается останавливаться. Посмотрите на его выражение.

Джек всмотрелся в изображение, наклонившись чуть ниже. Ему показалось, что он увидел то, о чем говорила девушка. Репродукция не была высшего качества, и было трудно понять, насколько она близка к настоящей живописной работе. Конечно, цвет отсутствовал, но линии были четкими. Он подумал, что в выражении лица мужчины было нечто коварное. Кроме того…

— Но, скажите, — спросил Джек, — Вы ведь возражаете против содержания картины, а не ее самой?

— А в чем различие?

Он задумался. Все–таки прошло уже столько времени с тех пор, как кто–либо вовлекал его в интеллектуальную беседу.

— Возможно, художник желал получить именно такой отклик на свое произведение. Возможно, его намерение состояло в том, чтобы изобразить эту самую сцену. Это не означает, что он одобряет ее.

— Допустим. — Губы девушки были сжаты, а их уголки напряглись в манере, которой он не видел прежде. Ему это не понравилось. Это старило ее. Но еще неприятнее было то, что казалось, она ожидает от грядущего неприятностей. Когда она сложила губы таким образом — сердито, растерянно, покорно — было похоже, что она уже никогда не будет счастлива опять.

Хуже того, казалось, что она смирилась с этим.

— Вам и не должно понравиться это, — тихо сказал Джек.

Ее рот смягчился, но в глазах сквозила печаль.

— Нет, — сказала Грейс, — мне не нравится. — Она потянулась к книге и перевернула страницу, открывая другую иллюстрацию. — Я, конечно же, слышала о господине Ватто, и он может быть уважаемым художником, но… О!

Джек уже улыбался. Переворачивая страницу, Грейс не смотрела в книгу. Но он–то смотрел.

— О, мой…

— Вот теперь, это — Буше, — сказал Джек благодарно.

— Это не… Я никогда… — Глаза девушки расширились и стали похожи на две огромных синих луны. Ее губы приоткрылись, а ее щеки… Джек едва смог удержаться от желания воспользоваться ее веером, чтобы остудить их жар.

— Мари–Луиза О’Мерфи, — сказал он Грейс.

{Луиза О’Мерфи (фр. Marie–Louise O'Murphy) (21 октября 1737, Руан — 11 декабря 1814, Париж) - фаворитка короля Людовика XV, модель художника Франсуа Буше.

}

Грейс с ужасом взглянула на картину.

— Вы знаете ее?

Он не должен был смеяться, но, по правде говоря, никак не смог удержаться.

— Каждый школьник знает ее. О ней, — исправился он. — Полагаю, она недавно умерла. В ее старческом маразме вряд ли она представляла угрозу. Как ни печально, она была достаточно стара, чтобы годиться мне в бабушки.

Джек любовно вглядывался в женщину на картине, вызывающе и праздно раскинувшуюся на диване. Она была обнажена — изумительно, восхитительно, абсолютно полностью — и лежала на животе, ее спина — слегка приподнята, поскольку женщина опиралась на спинку дивана, смотря куда–то за пределы картины. Она была нарисована с боку, но даже в этом случае, часть расселины ее ягодиц была скандально видна, а ее ноги…

Джек мысленно счастливо вздохнул. Ее ноги были широко раскинуты, и он был совершенно уверен, что не был единственным школьником, представлявшим себя устроившимся между ними.

Много молодых парней потеряли свою девственность (пока лишь в мечтах) с Мари–Луизой О’Мерфи. Интересно, понимала ли сама леди, какие услуги она предоставляла.

Джек взглянул на Грейс. Она уставилась на картину. Джек подумал, он надеялся, что девушка могла бы возбудиться.

— Вы никогда не видели ее прежде? — спросил он.

Она покачала головой. И только. Она не верила своим глазам.

— Она была любовницей короля Франции, — объяснил ей Джек. — Говорили, что король, увидев один из ее портретов работы Буше — думаю, что не этот, возможно миниатюру — решил, что она должна принадлежать ему.

Губы Грейс приоткрылись, словно она хотела ответить, но из этого ничего не вышло.

— Она явилась с улиц Дублина, — сказал Джек, — по крайней мере, мне так сказали. Трудно представить, что она могла получить фамилию О’Мерфи где–нибудь еще. — Он нежно улыбнулся своим воспоминаниям. — Мы всегда были так горды, считая ее одной из нас.

Джек подвинулся так, чтобы он смог дотронуться до Грейс, заглядывая через ее плечо. Когда Джек заговорил, он знал, что его слова касаются ее кожи подобно поцелую.

— Она весьма провокационна, не так ли?

Однако, Грейс, казалось, не знала, что сказать. Джек не возражал. Он обнаружил, что наблюдение за Грейс, смотрящей на картину, — намного более эротичное зрелище, чем сама картина.

— Я всегда хотел съездить, увидеть ее лично, — продолжал он. — Полагаю, что теперь она находится в Германии. Возможно, в Мюнхене. Но, увы, мои путешествия никогда не забрасывали меня в те края.

— Я никогда не видела ничего подобного, — прошептала Грейс.

— Она вызывает особые чувства, ведь так?

Девушка кивнула.

И Джек подумал, что если он всегда мечтал расположиться между бедрами мадемуазель О’Мерфи, то спрашивала ли себя сейчас Грейс, — на что это похоже — оказаться на месте этой женщины? Представляла ли она себя лежащей на диване и беззащитной перед пристальным жаждущим взглядом мужчины?

Его пристальным взглядом.

Он никогда не позволил бы никому другому разглядывать ее в таком виде.

В комнате стояла тишина. Он мог слышать собственное дыхание, каждый новый вдох был более слабым, чем предыдущий.

И он мог слышать ее дыхание — мягкое, низкое, учащающееся с каждой секундой.

Джек хотел ее. Отчаянно. Он хотел Грейс. Он хотел, чтобы она раскрылась перед ним, как та женщина на картине. Он хотел ее всеми способами, которыми он мог бы ее иметь. Он хотел сорвать с нее одежду, хотел поклоняться каждому дюйму ее кожи.

Фактически, он смог все это почувствовать: мягкую тяжесть ее бедер в его руках, когда он обхватил их, мускусный жар, когда он придвинулся ближе для поцелуя.

— Грейс, — прошептал Джек.

Она не смотрела на него. Ее глаза все еще были прикованы к картине в книге. Ее язычок пробежался, увлажняя ее губы.

Возможно, она даже не поняла, что сделало с ним это движение.

Джек протянул к ней руку, дотронувшись до ее пальцев. Она не отпрянула.

— Потанцуйте со мной, — прошептал он, обхватив ее запястье. Джек мягко потянул ее, вынуждая подняться.

— Но ведь нет никакой музыки, — попыталась возразить Грейс. Но все же встала. Девушка не сопротивлялась, не было даже намека на колебание, она стояла перед ним и ждала.

И тогда Джек сказал то, что было у него на сердце.

— Мы сами напоем мелодию.

Было достаточно времени, чтобы Грейс могла сказать «нет». Когда его рука коснулась ее. Когда он потянул ее, чтобы поднять на ноги.

Когда Джек попросил, чтобы она танцевала, несмотря на отсутствие музыки.

Но она не сделала этого.

Она не могла.

Она должна была. Но она не хотела.

А потому она оказалась в его руках, и они вальсировали под его тихое мурлыканье. Их объятие нельзя было бы считать позволительным в любом приличном бальном зале, Джек прижимал ее слишком близко, и казалось, что с каждым шагом он придвигался все ближе, пока, наконец, расстояние между ними стало измеряться не в дюймах, а в степени жара.

— Грейс, — он выдохнул ее имя хриплым, жаждущим стоном. Но девушка не слышала ни единого звука. Тогда он поцеловал ее, и все звуки отступили перед его натиском.

И она ответила на его поцелуй. О боже, Грейс не думала, что когда–либо она что–нибудь хотела так, как в данный момент она хотела этого мужчину. Она хотела, чтобы он окружил ее, поглотил ее. Она хотела затеряться в нем, упасть вниз, предлагая ему свое тело.

Все, что угодно, хотелось шепнуть ей. Все, что Вам угодно.

Поскольку он–то, конечно, знал, в чем нуждалась она сама.

Женщина с картины, любовница французского короля, она что–то сделала с Грейс. Девушка была околдована. Не было никакого другого объяснения. Она хотела лежать голой на диване. Она хотела чувствовать прикосновение парчи, трущейся о ее живот, пока прохладный, свежий воздух овевает ее спину.

Она хотела понять, что это значит — лежать там под мужскими взглядами, со страстью скользящими по ее телу.

Его глазами. Только его.

— Джек, — прошептала она, прильнув к нему всем телом. Она должна была почувствовать его, его давление, его силу. Она не хотела касаться его только губами, она хотела его повсюду, повсюду сразу.

Мгновение он колебался, удивленный ее внезапным пылом, но быстро опомнился и уже в следующую секунду пнул дверь ногой, закрывая ее, а затем прижал Грейс к стене возле двери, ни на миг не прерывая их поцелуй.

Она стояла на цыпочках, зажатая между Джеком и стеной с такой силой, что ее ноги повисли бы в воздухе, находись она всего лишь дюймом выше. Его губы жаждали боготворить ее, и она затаила дыхание, когда он наклонился, чтобы прикоснуться к ее щеке, а затем — к ее шее, и все, что Грейс могла сделать, — это держать голову вертикально. Казалось, ее шея напряглась, и Грейс ощутила, как сама она изгибается вперед, а ее груди, горят желанием прижаться к нему как можно ближе.

Это не было их первой близостью, но сейчас все было по–другому. Прежде она хотела, чтобы он ее поцеловал. Она хотела, чтобы кто–то хоть раз ее поцеловал.

Но теперь… Было похоже на то, что проснулись все ее скрытые мечты и желания, превратив ее в некое странное пылкое существо. Она стала агрессивной. Сильной. И она так чертовски устала, наблюдая за жизнью, проходившей мимо нее.

— Джек… Джек… — Она не могла выговорить больше ни одного другого слова, нет, ни тогда, когда его зубы потянули корсаж ее платья. Его пальцы помогали ему, проворно расстегивая пуговки на ее спине.

Почему–то это показалось ей несправедливым. Она тоже хотела участвовать в этом процессе.

— Дай, я, — ей удалось освободиться, и Грейс переместила свои руки, упивавшиеся свежей шелковистостью его волос, к его манишке. Грейс сползла по стене, таща его за собой, пока они оба не оказались на полу. Не теряя ритма, она лихорадочно справилась с пуговицами и откинула его рубашку в сторону, как только стянула ее с Джека.

Некоторое время она только разглядывала его. Ее дыхание остановилось где–то внутри нее, там разгорался пожар, рвавшийся наружу, но она, казалось, не могла выдохнуть. Грейс дотронулась до него, положив ладонь на его грудь, наконец, свист воздуха возвестил, что ее дыхание возобновилось, как только она почувствовала, что сердце Джека подпрыгнуло под ее рукой. Она ласково провела ладошкой вверх, затем вниз, поражаясь ощущению его кожи под своей рукой, пока одна из его ладоней резко не накрыла ее.

— Грейс, — выдохнул Джек, сглотнув, и она почувствовала, что его пальцы дрожат.

Она взглянула на него, ожидая продолжения. Он может обольстить одним только взглядом, подумала она. Одно прикосновение, и она растает. Может он обладает каким–то волшебством, которое удерживает ее? Властью?

— Грейс, — произнес он опять, преодолевая свое затрудненное дыхание. — Скоро я не буду в состоянии остановиться.

— Это не важно.

— Важно. — Его голос прерывался, и это заставило ее хотеть его еще сильнее.

— Я хочу Вас, — умоляла она. — Я этого хочу.

Джек выглядел так, словно испытывал боль. Она знала, что это она.

Он сжимал ее руку, и они оба молчали. Грейс взглянула на него, и их глаза встретились.

Они смотрели друг на друга, не отрываясь.

И в этот момент она полюбила его. Грейс не знала, что он сделал с ней, но она изменилась. И она полюбила его за это.

— Я не возьму у Вас этого, — сказал он грубым шепотом. — Не таким образом.

Тогда, как? хотела спросить она, но рассудок тонкой струйкой уже просочился обратно в ее тело, и она поняла, что Джек был прав. Она имела не так много ценностей в этом мире: крошечные жемчужные сережки ее матери, семейная Библия, любовные письма ее родителей друг другу. Но у нее было ее тело, и у нее было чувство собственного достоинства, и Грейс не могла позволить себе отдать их человеку, который не будет ее мужем.

А они оба знали, что, если он окажется герцогом Уиндхемом, тогда он никогда не сможет стать ее мужем. Грейс не знала всех обстоятельств его воспитания, но она слышала достаточно, чтобы знать, что он был знаком с законами аристократии. Он должен знать, что его ожидает.

Джек заключил ее лицо в свои ладони и уставился на нее с нежностью, которая заставила ее затаить дыхание.

— Бог — мне свидетель, — прошептал он, поворачивая ее таким образом, чтобы суметь привести в порядок ее пуговицы, — это — самая трудная вещь, которую я когда–либо делал в своей жизни.

Каким–то образом она нашла в себе силы улыбнуться. Или, по крайней мере, не разрыдаться.

***

Позже той же ночью Грейс зашла в розовый салон, чтобы найти писчую бумагу для вдовствующей герцогини, которая решила, что должна незамедлительно послать письмо своей сестре, великой герцогине некоей маленькой европейской страны, название которой Грейс никогда не могла произнести (или, честно говоря, запомнить).

Это был более длительный процесс, чем могло показаться, поскольку вдове нравилось сочинять свою корреспонденцию вслух (с Грейс в качестве аудитории), мучительно долго обсуждая, каждый оборот речи. Грейс же должна была сконцентрироваться на запоминании слов вдовы, поскольку от нее потребуется (не вдовой, а скорее общим долгом перед человечеством) скопировать официальное письмо вдовы, переводя ее неразборчивые каракули в нечто более ясное и аккуратное.

Вдовствующая герцогиня ни за что не желала признавать, что Грейс это делает. Когда однажды Грейс предложила свои услуги по переписыванию, вдова впала в такую ярость, что Грейс никогда больше не заикалась об этом. Но, учитывая то, что следующее письмо ее сестры начиналось с потока похвал новой манере письма вдовы, Грейс предполагала, что вдовствующая герцогиня все же кое о чем догадывалась.

Ну, хорошо. Это была одна из тех вещей, которые они не обсуждали.

Этим вечером Грейс не возражала против данной работы. Иногда все заканчивалось головной болью, потому она всегда старалась заниматься копированием, когда солнце стояло еще высоко, и она могла наслаждаться преимуществами естественного света. Переписывание требовало от нее всего ее внимания, полной концентрации, и потому Грейс подумала, что это именно то, в чем она нуждалась прямо сейчас. Что–то такое, чтобы отвлечься от… всего.

Мистера Одли.

Томаса. И того, какой виноватой она себя чувствовала.

Мистера Одли.

Той женщины с картины.

Мистера Одли.

Джека.

Грейс прерывисто, громко вздохнула. Святые небеса, кого она пыталась обмануть? Она точно знала, о чем она так твердо старалась не думать.

О себе.

Грейс снова вздохнула. Возможно, ей стоит переехать жить в страну с труднопроизносимым названием. Вот только вопрос, говорят ли там на английском языке. И еще один вопрос, может ли так случиться, что Великая Герцогиня Маргарета (урожденная Маргарет, которую вдова дерзко называла Мэггс) столь же сварлива, как и ее сестра.

Все же это маловероятно.

Хотя, в качестве члена королевской семьи, у Мэггс, по–видимому, была власть лишить головы кого угодно. Вдова говорила, что все они там были немного феодалами.

Грейс коснулась своей головы и решила, что она ей нравится на том месте, где она сейчас, и с вновь обретенной решимостью потянулась открыть верхний ящик секретера, приложив при этом, вероятно, чуть больше силы, чем стоило бы. Она вздрогнула от скрипа дерева о дерево и нахмурилась, секретер оказался не таким уж прочным предметом мебели. Что совершенно неуместно в Белгрейве, решила Грейс для себя.

В верхнем ящике было почти пусто. Только перо для письма, которое выглядело так, словно оно не использовалось со времен последнего короля Георга, правившего этой страной.

Девушка перешла ко второму ящику, полностью выдвигая его, чтобы проверить, не скрывается ли что–нибудь в тени, и тут она что–то услышала.

Точнее, кого–то.

Это был Томас. Он стоял в дверях, выглядя несколько осунувшимся, и даже в тусклом свете Грейс смогла заметить, что его глаза налиты кровью.

На нее нахлынуло чувство вины перед ним. Он был хорошим человеком. И девушка ненавидела себя за то, что влюбилась в его конкурента. Нет, не совсем так. Она ненавидела того мистера Одли, который был его конкурентом. Нет, и это не то. Она ненавидела всю эту чертову ситуацию. Каждую ее крупицу.

— Грейс, — сказал Томас. Больше ничего, только ее имя.

Она сглотнула. Прошло время с тех пор, как они разговаривали по–дружески. Не то, чтобы они стали недружелюбны, но, по правде говоря, существовало ли что–либо хуже этой осторожной любезности?

— Томас, — ответила Грейс, — я и не знала, что Вы все еще не спите.

— Сейчас не так уж и поздно, — заметил он, пожимая плечами.

— Нет, полагаю, что нет. — Девушка посмотрела на часы. — Вдова уже в постели, но еще не спит.

— Ваша работа никогда не кончается, не так ли? — спросил он, входя в комнату.

— Нет, — ответила она, желая вздохнуть. Но затем, отвергая жалость к себе, Грейс объяснила: — у меня наверху закончилась писчая бумага.

— Для корреспонденции?

— Вашей бабушки, — подтвердила она. — У меня никого нет, с кем я могла бы переписываться. — Святые небеса, было ли это правдой? Никогда прежде этого с ней не происходило. Неужели она не написала ни одного письма за все те годы, что провела здесь? — Полагаю, что как только Элизабет Уиллоуби выйдет замуж и уедет… — Грейс сделала паузу, думая, что это будет очень грустно, и ей понадобится подруга, которой она будет в состоянии написать письмо. — …я буду скучать по ней.

— Да, — произнес Томас, казавшийся несколько рассеянным, в чем Грейс совершенно не могла его обвинять, учитывая текущее состояние его дел. — Вы — близкие подруги, не так ли?

Она кивнула, продолжая шарить в глубине третьего ящика. Успех!

— Ах, нашла. — Грейс вытащила небольшую пачку бумаги, после чего поняла, что ее триумф означает, что она должна уйти, вернувшись к своим обязанностям. — Я должна идти писать письма Вашей бабушки.

— Она не пишет сама? — удивленно спросил Томас.

На что Грейс почти захихикала.

— Она думает, что она это делает. Но правда состоит в том, что ее манера письма ужасна. Никто не может разобрать то, что она намеревалась сказать. Даже у меня бывают трудности с этим. Иногда я заканчиваю тем, что импровизирую, по крайней мере, в половине того, что копирую.

Она смотрела на листы в своих руках, машинально перемешивая их на столе сначала одним способом, затем другим, даже сделала из них кучку. Когда Грейс вновь взглянула на Томаса, тот стоял чуть ближе и казался чрезвычайно серьезным.

— Я должен принести извинения, Грейс, — сказал он, подходя к ней.

О, она не хотела этого. Она не хотела извинений, нет, ведь она сама в своем сердце носила такую большую вину пред ним.

— За то, что случилось днем? — спросила девушка, придав как можно больше легкости своему голосу. — Нет, пожалуйста, не глупите. Это — ужасная ситуация, и никто не может обвинить Вас в…

— Во многих вещах, — вмешался он.

Томас смотрел на нее очень странно, и Грейс подумала, не пил ли он. В последнее время он именно так и поступал. Девушка сказала себе, что не должна ругать его, действительно, он, на удивление, очень хорошо держался, учитывая все обстоятельства.

— Пожалуйста, — сказала Грейс, надеясь положить конец обсуждению. — Мне ничего не приходит на ум, за что Вы должны были бы извиниться, но уверяю Вас, если бы что–то и было, то я с радостью приняла бы Ваше извинение.

— Спасибо, — сказал он. И затем без всякой связи произнес: — Мы отбываем в Ливерпуль через два дня.

Грейс кивнула. Она уже знала об этом. И, конечно, он должен был знать, что она в курсе их планов.

— Полагаю, что у Вас много дел, которые нужно завершить прежде, чем мы уедем, — сказала она.

— Почти ничего, — ответил Томас, но было в его голосе нечто ужасное, словно он подбивал Грейс спросить у него, что это означает. А значение должно было быть, поскольку у Томаса всегда было много дел, независимо от того, был ли у него запланирована поездка или нет.

— О! Это должно быть приятным изменением, — сказала девушка, потому что не могла просто проигнорировать его утверждение.

Он слегка наклонился вперед, и Грейс почувствовала запах алкоголя, исходивший от него. О, Томас. Она переживала за него, ей было больно представить, что же он чувствует. И ей очень хотелось сказать ему: «Я тоже не хочу всего этого. Я хочу, чтобы Вы оставались герцогом, а Джек был простым мистером Одли, и я хочу, чтобы все это побыстрее закончилось.»

Даже если правда окажется не такой, о какой она непрестанно молилась, Грейс хотела знать это.

Но она не могла произнести это вслух. Тем более Томасу. Он смотрел на Грейс пронизывающим взглядом, как будто знал все ее тайны: что она влюбилась в его соперника, что она уже целовалась с ним, несколько раз, и что ей хотелось пойти дальше.

Она и пошла бы дальше, если бы Джек не остановил ее.

— Видите, я тренируюсь, — сказал Томас.

— Тренируетесь?

— Быть свободным от забот джентльменом. Возможно, я должен взять пример с Вашего мистера Одли.

— Он не мой мистер Одли, — немедленно ответила Грейс, хотя знала, что он так сказал только для того, чтобы спровоцировать ее.

— Он не должен волноваться, — продолжил Томас так, словно она ничего не говорила. — Я оставил все дела в прекрасном состоянии. Все контракты составлены очень тщательно, все цифры во всех колонках скрупулезно сверены. Если он примет управление поместьем, то будет должен держать все это в голове.

— Томас, остановитесь, — произнесла Грейс, потому что не могла больше этого слышать. Это было невыносимо для них обоих. — Не говорите так. Мы не знаем, что он настоящий герцог.

— Мы не знаем? — Он выпятил губу и посмотрел на нее сверху вниз. — Ну же, Грейс, ведь мы оба знаем, что мы найдем в Ирландии.

— Мы не знаем, — настаивала девушка, но голос ее был неискренним. Она понимала это, но считала, что должна держаться, чтобы не сломаться окончательно.

Томас уставился на нее и смотрел так долго, что ей стало неуютно под его взглядом. Затем он спросил:

— Вы любите его?

Грейс почувствовала, как кровь отлила от ее лица.

— Вы любите его? — повторил он, на сей раз резче. — Одли.

— Я знаю, о ком Вы говорите, — произнесла она прежде, чем смогла придумать что–то более вразумительное.

— Полагаю, что да.

Она остановилась, заставляя себя разжать кулаки. Вероятно, она испортила писчую бумагу, так как она услышала, как что–то хрустнуло в ее руке. За одно мгновение он прошел путь от извинения до ненависти, и Грейс понимала, что внутри него разрастается обида, но и у нее тоже, черт возьми.

— Как давно Вы здесь? — спросил Томас.

Грейс отодвинулась, слегка повернув голову в сторону. Он так странно смотрел на нее.

— В Белгрейве? — спросила она нерешительно. — Пять лет.

— И все это время я не… — Он покачал головой. — Интересно почему.

Не раздумывая, она попыталась отстраниться, но путь ей преградил стол. Что это с ним?

— Томас, — теперь она была осторожна, — о чем Вы говорите?

Казалось, он нашел это забавным.

— Проклятье, если бы я знал.

И затем, пока она обдумывала подходящий ответ, Томас горько рассмеялся и произнес:

— Что с нами станет, Грейс? Мы обречены. Вы знаете это. Мы оба.

Грейс знала, что он сказал правду, но так ужасно было это услышать, услышать это подтверждение.

— Я не знаю, о чем Вы говорите, — сказала она.

— Перестаньте, Грейс, Вы слишком умны для этого.

— Я должна идти.

Но он загородил ей дорогу.

— Томас, я…

И тогда, о, Господи, он поцеловал ее. Его рот нашел ее губы, и у нее в животе все перевернулось от ужаса, не потому, что его поцелуй был отталкивающим, а потому, что этого не было. И для нее это было шоком. Грейс провела здесь пять лет, а он даже не намекнул на…

— Остановитесь! — Она вырвалась. — Зачем Вы это делаете?

— Не знаю, — сказал Томас, беспомощно пожав плечами. — Я здесь, Вы здесь…

— Я ухожу. — Но одна из его рук все еще держала ее руку. Ей нужно было освободить ее. Она могла бы ее выдернуть, не так уж сильно Томас держал ее. Но ей было необходимо, чтобы это было его решением.

Ему было необходимо, чтобы это было его решение.

— Ах, Грейс, — сказал он, почти побежденный. — Я больше не Уиндхем. Мы оба знаем это. — Томас сделал паузу, пожал плечами и отнял руку, сдаваясь.

— Томас? — прошептала она.

И тут он произнес:

— Почему бы Вам не выйти за меня замуж, когда все это закончится?

— Что? — Что–то похожее на ужас нахлынуло на нее. — О, Томас, Вы безумны. — Но она знала, что он подразумевал на самом деле. Герцог не мог жениться на Грейс Эверсли. Но если он не был… Если он был всего лишь простым мистером Кэвендишем… Почему нет?

Кислота разлилась в ее горле. Он не хотел оскорбить ее. Грейс даже не чувствовала себя оскорбленной. Она знала мир, в котором жила. Она знала правила, и знала свое место.

Джек никогда не будет ее. Нет, если он — герцог.

— Что Вы скажете, Грейси? — Томас коснулся ее подбородка, приподнимая ее лицо, чтобы заглянуть в него.

И она подумала — почему нет.

Разве это было бы так уж плохо? Наверняка, она не может остаться в Белгрейве. И, возможно, она научится любить его. Она уже любит его, как друга, конечно же.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее опять, и на этот раз Грейс сама позволила ему сделать это, желая, чтобы ее сердце затрепетало, а пульс участился, и то место, что находится где–то промеж ее ног… О, пожалуйста, пусть она почувствует то же, что она чувствовала, когда Джек дотрагивался до нее.

Но ничего не произошло. Всего лишь теплый дружеский поцелуй. Не самая худшая вещь в мире.

— Я не могу, — прошептала она, отворачивая лицо в сторону. Ей хотелось плакать.

И затем она действительно заплакала, потому что Томас, положив подбородок на ее голову, стал по–братски успокаивать ее.

Ее сердце сжалось, и она услышала, как он прошептал:

— Я знаю.

Глава шестнадцатая

Джек плохо спал этой ночью. Это сделало его весьма раздражительным, и он решил обойтись без завтрака, чтобы не встречаться с людьми, которые потребовали бы от него поддержания разговора. Поэтому он вышел из замка и отправился на свою, ставшую уже с некоторых пор обычной, утреннюю верховую прогулку.

Одним из самых прекрасных лошадиных качеств было то, что лошади никогда не ожидали, что с ними будут вести светскую беседу.

Джек понятия не имел, что сказать Грейс, когда он вновь ее увидит. Вас очень приятно целовать. Жаль, что мы не пошли дальше.

Это была правда, хотя именно он не дал им этого сделать. Он желал ее всю ночь.

Ему, возможно, придется жениться на девушке.

Джек остановился как вкопанный. Кто это сказал?

Твоя совесть — беспокойный еле слышный голосок его совести.

Проклятье. Ему, в самом деле, было необходимо лучше выспаться этой ночью. Его совесть никогда не была столь громкой.

Но может ли он? Жениться на ней? Конечно, это единственный путь, который у него был, если он хотел когда–нибудь уложить ее в постель. Грейс не принадлежала к тому сорту женщин, с которыми можно просто поразвлечься. И дело было не в ее происхождении, хотя, конечно, это сыграло свою роль. Все дело было только… в ней самой. Такой она была. С ее удивительным чувством собственного достоинства, с ее мягким и лукавым юмором.

Брак. Какая необычная идея.

Не то, чтобы Джек избегал брака. Просто он никогда серьезно не рассматривал эту идею. Он редко задерживался на одном месте достаточно долго для того, чтобы обрести прочные привязанности. И его доход, по самой природе его профессии, был случайным. Джеку и в голову не пришло бы просить женщину связать свою жизнь с разбойником.

Кроме того, он не был разбойником. Больше не был. Вдовствующая герцогиня не позволит ему быть разбойником.

— Прекрасная Люси, — пробормотал Джек, погладив своего мерина по шее, прежде чем оставить его в конюшне. Он полагал, что должен дать бедняге мужское имя. Хотя, они уже так долго были вместе. Было бы трудно сменить его.

— Моя самая длительная привязанность, — Джек разговаривал сам с собой, шагая обратно к дому. — Душераздирающее зрелище. — Люси был принцем, насколько это возможно для лошади, но, тем не менее, он был лошадью.

Что он должен предложить Грейс? Джек посмотрел на Белгрейв, возвышающийся над ним подобно каменному монстру, и почти рассмеялся. Герцогство. О господи, он не хотел этого. Для него это слишком много.

А что, если он не герцог? Конечно, он знал, что он был им. Его родители были женаты, Джек был совершенно в этом уверен. Но что, если нет никаких доказательств? Что, если в церкви случился пожар? Или наводнение? Или мыши? Разве мыши не грызут бумагу? Что, если мышь — нет, что если целый легион мышей сжевал весь реестр приходского священника?

Это вполне могло случиться.

Но что он сможет предложить ей, не будучи герцогом?

Ничего. Вообще ничего. Лошадь по имени Люси, и бабушку, которая, как он все больше и больше в этом убеждался, была порождением Сатаны. Он ничего не умел, о чем стоило бы говорить — трудно поставить на кон его талант грабежа на большой дороге, как некий вид честной профессии. И он не возвратится в армию. Даже если бы это было приемлемо, то это отдалило бы его от жены, и тогда, что бы это ему дало?

Джек предположил, что Уиндхем мог бы назначить ему пособие и подарить какой–нибудь небольшой уютный сельский домик, расположенный как можно дальше от Белгрейва. Джек, конечно, принял бы все это, он никогда не страдал от чрезмерной гордости. Но что он знал о небольших уютных сельских домиках? Джек вырос в одном из них, но никогда не обращал внимания на то, как им управляли. Он знал, как чистить стойло и флиртовать с девицами, но он был совершенно уверен, что требовалось иметь гораздо больше навыков, если он хотел обеспечить приличное существование своей семье.

А ведь есть еще и Белгрейв, все еще нависающий над ним, заслоняя от Джека солнце. О господи, если он не знает, как он сможет должным образом управлять маленькой сельской собственностью, что, черт возьми, он будет сделать с этим монстром? Не говоря уж о дюжине или около того других владений в списке собственности Уиндхемов. Вдова перечислила их однажды вечером за ужином. Джеку было трудно вообразить все те документы, которые он будет должен рассматривать. Горы контрактов, бухгалтерские книги, предложения и письма — он сойдет с ума, всего лишь думая об этом.

И все же, если он откажется от герцогства, если он так или иначе найдет способ остановить все это прежде, чем станет слишком поздно — что тогда он сможет предложить Грейс?

Так как его желудок все еще протестовал из–за пропущенного завтрака, поэтому Джек, ускорив шаг, направился к входу в замок и вошел внутрь. Холл был полон слуг, перемещавшихся в разных направлениях и выполнявших свои бесчисленные обязанности. Поэтому появление Джека прошло практически никем незамеченным, против чего сам он совершенно не возражал. Джек снял свои перчатки и, потирая руки, постарался их согреть, когда внезапно, в другом конце холла, он увидел Грейс.

Джек не думал, что девушка заметила его, и начал двигаться в ее направлении, но по дороге, проходя мимо одной из гостиных, он услышал неясный шум голосов и не смог сдержать своего любопытства. Остановившись, Джек заглянул внутрь.

— Леди Амелия, — удивился он. Девушка стояла, весьма чопорно, сильно сжав руки перед собой. Джек не мог ее упрекнуть. Он был уверен, что сам чувствовал бы напряжение и зажатость, если бы был помолвлен с Уиндхемом.

Джек вошел в комнату, чтобы поприветствовать девушку.

— Я и не знал, что Вы удостоили нас своим восхитительным присутствием.

И в этот момент он заметил Уиндхема. В самом деле, его трудно было не заметить. Герцог испустил довольно жуткий звук. Похожий на смех.

Рядом с ним стоял пожилой джентльмен, среднего роста, с наметившимся брюшком. И хотя он выглядел аристократом до кончиков ногтей, но лицо мужчины было загорелым и обветренным, намекая на большое количество времени, проводимого им на свежем воздухе.

Леди Амелия откашлялась и сглотнула, выглядя при этом очень взволнованной.

— Э–э, отец, — сказала она пожилому джентльмену, — могу я представить Вам мистера Одли? Он — гость в Белгрейве. Я познакомилась с ним на днях, когда навещала Грейс.

— Где Грейс? — спросил Уиндхем.

Что–то в его тоне показалось Джеку угрожающим, но, тем не менее, он ответил:

— Только что была в нижнем холле. Я как раз шел…

— Я уверен, что так, — оборвал его Уиндхем, даже не посмотрев в его сторону. Затем он обратился к лорду Кроуленду: — Итак, Вы пожелали узнать мои намерения.

Намерения? Джек прошел дальше в комнату. Это могло оказаться интересным.

— Сейчас не лучшее время для этого, — сказала леди Амелия.

— Нет, — возразил Уиндхем в нехарактерной возвышенной манере. — Возможно, это наш единственный шанс.

Пока Джек раздумывал, что же из этого выйдет, в комнате появилась Грейс.

— Вы желали видеть меня, Ваша светлость?

Мгновение Уиндхем, казалось, был в замешательстве.

— Я был настолько громким?

Грейс жестом указала назад на холл.

— Вас услышал лакей…

Ах да, лакеи в Белгрейве имелись в большом количестве. Было просто удивительно, почему вдовствующая герцогиня полагала, что она в состоянии сохранить поездку в Ирландию в тайне.

Но если это и беспокоило Уиндхема, то он никак этого не показывал.

— Действительно, проходите, мисс Эверсли, — произнес Уиндхем, делая рукой приглашающий жест. — Можете занять свое место для наблюдения за этим фарсом.

Джек почувствовал себя неловко. Он не знал своего новоприобретенного кузена достаточно хорошо, и не желал знать, но это явно не было его обычным поведением. Уиндхем был слишком драматичен, слишком благороден. Он оказался в положении человека, балансирующего на краю пропасти. Джек видел все признаки этого. Он сам был их свидетелем.

Следует ли ему вмешаться? Он мог отпустить какой–нибудь глупый комментарий, чтобы разрядить напряженность. Это может помочь, но, конечно, это подтвердит мнение Уиндхема о нем, как о легкомысленном шуте, которого нельзя воспринимать всерьез.

Джек решил попридержать свой язык.

Он проследил, как Грейс вошла в комнату и остановилась у окна. Может, она и заметила его, но только мельком. Она выглядела столь же озадаченной, как и сам Джек, но намного более заинтересованной.

— Я требую объяснить, что здесь происходит, — сказал лорд Кроуленд.

— Конечно, — ответил Уиндхем. — Как грубо с моей стороны. Где мои манеры?

Джек посмотрел на Грейс. Она прикрыла рот рукой.

— Мы тут в Белгрейве провели весьма захватывающую неделю, — продолжал Уиндхем. — Такого я не мог вообразить даже в самой буйной фантазии.

— Что это значит? — Лорд Кроуленд был краток.

— Ах, да. Вероятно, Вы должны узнать, что этот человек, прямо перед вами, — Томас махнул рукой в сторону Джека, — мой кузен. Возможно даже, что он и есть герцог. — Он посмотрел на лорда Кроуленда и пожал плечами. — Мы не уверены.

Тишина. А затем:

— О, Боже!

Джек бросил быстрый взгляд на леди Амелию. Она была очень бледной. Джек не мог представить, что она сейчас думает.

— Поездка в Ирландию… — произнес ее отец.

— Должна установить факт его законнорожденности, — подтвердил Уиндхем. И затем, с болезненно веселым выражением, он продолжил: — Собирается целая компания. Даже моя бабушка едет.

Джек боролся с собой, пытаясь, чтобы его лицо не отражало то шоковое состояние, которое он испытывал. Потом он взглянул на Грейс. Та тоже в ужасе уставилась на герцога.

С другой стороны хладнокровие лорда Кроуленда выглядело зловещим.

— Мы присоединимся к вам, — произнес он.

Леди Амелия качнулась вперед.

— Отец?

Он даже не обернулся.

— Не вмешивайся, Амелия.

— Но…

— Уверяю вас, — вмешался Уиндхем, — что мы предпримем все необходимые меры со всей возможной поспешностью и сообщим вам немедленно о полученном результате.

— На чаше весов будущее моей дочери, — горячо возразил Кроуленд. — Я отправлюсь с вами, чтобы лично проверить документы.

Выражение лица Уиндхема стало зловещим, а его голос — угрожающе низким.

— Вы думаете, что мы попытаемся обмануть Вас?

— Я только защищаю права своей дочери.

— Отец, пожалуйста. — Амелия подошла к Кроуленду и положила руку на его рукав. — Пожалуйста, на минуту.

— Я сказал: не вмешивайся! — закричал ее отец и с силой стряхнул ее руку со своего рукава так, что она отшатнулась.

Джек шагнул вперед, чтобы помочь ей, но Уиндхем оказался там прежде, чем Джек успел моргнуть.

— Извинитесь перед Вашей дочерью, — потребовал Уиндхем.

Кроуленд сконфуженно пробормотал:

— О чем, черт возьми, Вы говорите?

— Извинитесь перед нею! — Взревел Уиндхем.

— Ваша светлость, — быстро произнесла Амелия, пытаясь втиснуться между этими двумя мужчинами. — Пожалуйста, не судите моего отца слишком строго. Его вынудили исключительные обстоятельства.

— Никто не знает этого лучше, чем я. — Пока Уиндхем говорил это, он не смотрел на Амелию, зато не сводил глаз с лица ее отца, а затем он добавил: — Извинитесь перед Амелией, или я буду вынужден указать Вам на дверь.

Впервые, Джек восхищался им. Он уже понял, что уважает Уиндхема, но это было совсем не одно и то же. Уиндхем был скучен, по его скромному мнению, но все, что Уиндхем делал, каждое его решение и действие — все было ради других. Все это делалось ради наследия Уиндхемов, а не ради конкретного человека. Было невозможно не уважать такого человека.

Но сейчас происходило нечто совсем другое. Герцог защищал не своих людей, а одного единственного человека. И сделать это было намного труднее.

И все же, глядя в этот миг на Уиндхема, Джек сказал бы, что тот держится также естественно, как дышит.

— Я сожалею, — сказал, наконец, лорд Кроуленд, выглядя при этом так, словно был не совсем уверен в том, что только что случилось. — Амелия, ты же знаешь, я…

— Я знаю, — сказала девушка, прерывая его.

Тут, наконец, и Джек оказался в центре внимания.

— Кто этот человек? — спросил лорд Кроуленд, махнув рукой в его направлении.

Джек повернулся к Уиндхему и выгнул бровь, предоставляя тому возможность ответить.

— Он — сын старшего брата моего отца, — сказал Уиндхем лорду Кроуленду.

— Чарльза? — спросила Амелия.

— Джона.

Лорд Кроуленд кивнул, все еще адресуя свои вопросы Уиндхему.

— Вы совершенно в этом уверены?

Томас только пожал плечами.

— Вы можете сами взглянуть на портрет.

— Но его имя…

— Было Кэвендиш при рождении, — вмешался Джек. Если он стал предметом обсуждения, он, черт возьми, примет в этом участие. — Я стал Кэвендишем–Одли в школе. Вы можете проверить документы, если пожелаете.

— Здесь? — спросил Кроуленд.

— В Эннискиллене. Я приехал в Англию только после службы в армии.

— Я уверен в том, что он — кровный родственник, — спокойно сказал Уиндхем. — Остается лишь определить законность его происхождения.

Джек взглянул на него с удивлением. Первый раз Уиндхем вслух публично признал его родственником.

Граф оставил сообщение без комментариев. По крайней мере, не напрямую. Он только пробормотал:

— Это — катастрофа, — и отошел к окну.

Больше он ничего не сказал.

И ничего не сделал.

Но спустя некоторое время взбешенный низкий голос графа зазвучал вновь.

— Я добросовестно подписал контракт, — сказал он, все еще рассматривая лужайку. — Двадцать лет назад, я подписал контракт.

Однако все остальные продолжали хранить молчание.

Граф резко обернулся.

— Вы понимаете? — потребовал он, впиваясь взглядом в Уиндхема. — Ваш отец приехал ко мне со своими планами, и я с ними согласился, полагая, что Вы — законный наследник герцогства. Она должна была стать герцогиней. Герцогиней! Вы думаете, что я согласился бы отдать свою дочь, знай я, что Вы всего лишь… только…

Всего лишь такой же, как я, хотелось сказать Джеку. Но на этот раз, пожалуй, было не время и не место для легких острот.

И затем Уиндхем — Томас, внезапно решил Джек, что хочет называть его по имени — смутил графа, сказав:

— Вы можете называть меня мистером Кэвендишем, если пожелаете. Если Вы думаете, что это поможет Вам свыкнуться с этой мыслью.

Это были те самые слова, что произнес бы Джек. Если бы он сейчас был на месте Томаса, и ему надо было об этом думать.

Но граф не был напуган саркастическим упреком. Он впился взглядом в Томаса и, дрожа от гнева, прошипел:

— Я не позволю, чтобы мою дочь обманули. Если Вы не докажете, что Вы являетесь настоящим и законным герцогом Уиндхемом, можете считать помолвку недействительной.

— Как пожелаете, — коротко ответил Томас. Он не выдвинул аргументов, не проявил никаких признаков, что желает бороться за свою суженую.

Джек просмотрел на леди Амелию и быстро отвел взгляд. Есть некоторые вещи, некие эмоции, за которыми джентльмен наблюдать не должен.

Но как только Джек отвернулся, он оказался лицом к лицу с графом. Ее отцом. И палец этого человека указывал на его грудь.

— В таком случае, — сказал граф, — если Вы — герцог Уиндхем, то тогда Вы женитесь на ней.

Потребовалось величайшее усилие, чтобы к Джеку Одли вернулся голос. И оно было сделано.

А когда Джек вернул свой голос, то сначала он довольно неприлично откашлялся и только затем произнес:

— Ох. Нет.

— О, да, — предупредил его Кроуленд. — Вы женитесь на ней, даже если я буду вынужден вести вас к алтарю, приставив свое ружье к вашей спине.

— Отец, — выкрикнула леди Амелия, — Вы не сделаете этого.

Кроуленд полностью проигнорировал свою дочь.

— Моя дочь помолвлена с герцогом Уиндхемом, и она выйдет замуж за герцога Уиндхема.

— Я не герцог Уиндхем, — сказал Джек, частично вернув себе самообладание.

— Пока еще нет. И, возможно, никогда им и не станете. Но я буду присутствовать в тот момент, когда правда выйдет наружу. И я удостоверюсь, что моя дочь выходит замуж за правильного человека.

Джек соразмерил их силы. Лорд Кроуленд не был слабым человеком, и хотя он не источал такой же надменной властности, как Уиндхем, но он явно знал себе цену и свое место в обществе. Он не позволит, чтобы с его дочерью обошлись несправедливо.

Джек уважал его за это качество. Если бы у него была дочь, подумал Джек, то он сделал бы то же самое. Но он надеялся, что не за счет невинного человека.

Джек взглянул на Грейс. Лишь на мгновение. Мимолетное, но Джек поймал выражение ее глаз, в которых читался ужас от разворачивающейся сцены.

Он не бросил бы ее. Ни ради какого–либо чертового титула, и уж, конечно, не ради соблюдения чьего–либо контракта о помолвке.

— Это — безумие, — произнес Джек, оглядывая комнату, неспособный представить, что только он один собирается себя защищать. — Я ее даже не знаю.

— Об этом едва ли стоит беспокоиться, — мрачно изрек Кроуленд.

— Вы сошли с ума[i], — воскликнул Джек. — Я не собираюсь жениться на ней. — Он быстро посмотрел на Амелию. — Прошу прощения, миледи, — практически пробурчал он. — Ничего личного.

Ее голова немного дернулась, быстро и огорченно. Это было и не «да», и не «нет», скорее болезненное признание его правоты, движение того типа, когда ничего другого ты сделать не в состоянии.

Внутри у Джека все взорвалось.

[i]«Нет», сказал он себе. «Это не твое обязательство. Ты не должен за него отвечать».

Никто из присутствующих не сказал ни слова в его защиту. Джек понимал, что Грейс находилась не в том положении, чтобы сделать это, но ей–богу, как насчет Уиндхема? Разве ему не важно, что Кроуленд пытается отнять у него невесту?

Но герцог продолжал стоять, как изваяние, его глаза горели каким–то странным огнем, природу которого Джек не мог определить.

— Я не соглашался на это, — сказал Джек. — Я не подписывал никакого контракта. — Конечно, это должно что–то значить.

— Он тоже не подписывал, — возразил Кроуленд, пожав плечами в сторону Уиндхема. — Это сделал его отец.

— От его имени, — вполне справедливо выкрикнул Джек.

— И здесь Вы неправы, мистер Одли. В контракте вообще не упоминается его имя. Моя дочь, Амелия Гонория Роуз, должна была выйти замуж за седьмого герцога Уиндхема.

— В самом деле? — Наконец прозвучало от Томаса.

— Разве вы не просматривали эти бумаги? — возмутился Джек.

— Нет, — просто сказал Томас. — Я никогда не видел в этом необходимости.

— Черт побери! — выругался Джек, — Я связался с шайкой проклятых идиотов.

Он заметил, что никто не возразил ему. Джек в отчаянии посмотрел на Грейс, которая должно быть была единственным нормальным человеком в компании, собравшейся в этой комнате. Но Грейс на него не смотрела.

Все, с него достаточно. Он должен положить этому конец. Джек встал по стойке смирно и тяжело посмотрел в лицо лорда Кроуленда.

— Сэр, — сказал он, — я не женюсь на Вашей дочери.

— О, нет, Вы женитесь.

Но это сказал не Кроуленд. Это был Томас. Он пересек комнату и остановился только тогда, когда они оказались друг против друга, почти нос к носу. Глаза Уиндхема сверкали гневом.

— Что Вы сказали? — переспросил Джек, надеясь, что неправильно его понял. Из всего, что Джек видел, а видел он, честно говоря, не так уж и много, ему казалось, что Томасу очень нравилась его маленькая невеста.

— Эта женщина, — сказал Томас, отходя назад к Амелии, — провела всю свою жизнь, готовясь стать герцогиней Уиндхем. Я не позволю Вам так просто разрушить всю ее жизнь.

В комнате установилась гнетущая тишина. Все вокруг них замерли.

За исключением Амелии, которая, казалось, была готова рассыпаться на мелкие кусочки.

— Вы меня поняли?

И Джек… Хорошо, он был Джеком, и поэтому он просто приподнял свои брови, и не нацепил свою притворную улыбку лишь потому, что был совершенно уверен, что его улыбке явно не хватит искренности. Джек посмотрел Томасу в глаза.

— Нет.

Томас ничего не ответил.

— Нет, я не понимаю. — Джек пожал плечами. — Извините.

Томас пристально взглянул на него и произнес:

— Полагаю, что я убью Вас.

Леди Амелия пронзительно вскрикнула и кинулась вперед, схватив Томаса за руку, за секунду до того, как он готов был броситься на Джека.

— Вы можете украсть мою жизнь, — прорычал Томас, едва позволяя ей удерживать себя. — Вы можете украсть даже мое имя, но, клянусь Богом, Вы не сделаете это с нею.

— У нее есть имя, — заметил Джек. — Уиллоуби. И, ради Бога! Она ведь, дочь графа! Она найдет себе кого–нибудь еще.

— Если Вы — герцог Уиндхем, — проревел Томас в бешенстве, — Вы будете соблюдать свои обязательства.

— Если я — герцог Уиндхем, то тогда Вы не можете указывать мне, что мне следует делать.

— Амелия, — с убийственным спокойствием произнес Томас, — отпустите мою руку.

Вместо этого она еще сильнее потянула его назад.

— Я не думаю, что это — хорошая идея.

В этот момент лорд Кроуленд решил вмешаться.

— Э–э, джентльмены, все эти рассуждения пока что гипотетические. Вероятно, нам следует подождать до…

И тут Джек увидел свое спасение.

— В любом случае, я не буду седьмым герцогом, — пробормотал он.

— Прошу прощения? — Кроуленд произнес это так, словно Джек был неким раздражителем, а не человеком, которого граф пытался насильно женить на своей дочери.

— Я не буду. — Джек лихорадочно соображал, пытаясь соединить все детали семейной истории, которые стали ему известны за последние несколько дней. Он посмотрел на Томаса.

— Ведь, так? Потому что Ваш отец был шестым герцогом. За исключением того, что на самом деле, он им не являлся. Если герцог — я. Являлся ли он? Если был я?

— О чем, черт возьми, вы говорите? — потребовал Кроуленд.

Но Джек видел, что Томас очень точно понял его мысль. И действительно, он сказал:

— Ваш отец умер до того, как умер его собственный отец. Если Ваши родители были женаты, то Вы бы унаследовали титул после смерти пятого герцога, полностью устранив моего отца, и меня, из порядка наследования.

— Что делает меня герцогом номер шесть, — сказал Джек спокойно.

— Именно так.

— И тогда я не связан обязательствами контракта, — объявил Джек. — Ни один суд в мире не заставит меня исполнять его. Хотя сомневаюсь, что они бы это сделали, даже если бы я был седьмым герцогом.

— Этот вопрос не к юридическому суду, — сказал Томас, — Вы должны обратиться к суду Вашей собственной моральной ответственности.

— Я не просил об этом, — сказал Джек.

— Я тоже, — тихо ответил Томас.

Джек ничего не сказал. Он чувствовал, что его голос пойман в ловушку в его груди, окруженный грохочущим и вырывающимся наружу воздухом. В комнате стало жарко, его шейный платок оказался завязанным слишком туго, и в тот момент, когда его жизнь рушилась и уходила из–под его контроля, наверняка Джек знал только одну вещь.

Он должен был выйти.

Он посмотрел на Грейс, но та не двинулась с места. В этот момент она поддерживала Амелию, взяв девушку за руку.

Он не бросил бы ее. Он не мог. Впервые в своей жизни он нашел кого–то, кто заполнил пустоту в его сердце.

Джек не знал, кем он будет после того, как они посетят Ирландию и найдут то, что, как все думали, они ищут. Но кем бы он ни был — герцогом, разбойником, солдатом, мошенником — Джек хотел, чтобы Грейс была рядом с ним.

Он любил ее.

Он любил ее.

Существовало миллион причин, почему он не заслуживал ее, но он любил ее. И пусть он — эгоистичный ублюдок, но Джек собирался жениться на ней. Он найдет выход. Независимо от того, кто он такой или что он имеет.

Возможно, он помолвлен с Амелией. Вероятно, он не достаточно умен, чтобы понять законность всего этого, и уж точно не без контракта в руках, и не без кого–то, кто перевел бы для него этот контракт с юридического языка.

Но он женится на Грейс. Он сделает это.

Но сначала он должен поехать в Ирландию.

Он не может жениться на Грейс, пока он сам не знает, кто он такой, но самое важное — он не может жениться на Грейс, пока не искупит свои грехи.

А это может быть сделано только в Ирландии.

Глава семнадцатая

Пять дней спустя, в море

Джек уже не первый раз пересекал Ирландское море. И даже не второй или третий. И каждый раз он спрашивал себя, настанет ли день, когда предчувствие беды оставит его, когда он будет в состоянии смотреть на темные, бурлящие под ним воды, и не думать о своем отце, плавно скользящем вниз навстречу смерти.

Даже до того, как Джек встретил Кэвендишей, когда его отец был для него всего лишь чем–то сродни сказочному герою, Джек не любил это море.

И вот он стоит здесь. Держась за поручни. И не знает, как себе помочь. Он не может находиться в море и не смотреть на воду. На ее поверхность, а затем — и в ее глубину.

И хотя, на этот раз это плавание было спокойным, но и это не могло успокоить его. Джек не боялся за свою собственную безопасность. Просто он чувствовал себя совершенно разбитым, скользя над могилой своего отца. Ему хотелось, чтобы это плавание поскорее завершилось. Он вновь хотел оказаться на твердой земле. Даже, если этой землей была Ирландия.

В последний раз, когда он был дома…

Джек с силой сжал челюсти и закрыл глаза. В последний раз, когда он был дома, он привез туда тело Артура.

Это была самая жестокая вещь, которую он когда–либо делал. И не только потому, что его сердце разрывалось с каждой новой милей, и даже не потому, что он боялся своего возвращения домой. Как он смог смотреть в глаза своим дяде и тете, когда он привез их мертвого сына?

Как будто не было достаточным того, что это оказалось чертовски трудным перевезти тело из Франции в Англию, а затем — в Ирландию. Он должен был найти гроб, что было неимоверно сложно во время войны. «Спрос и предложение», — сказал Джеку один из его друзей после их первой неудачной попытки приобрести гроб. Трупов на поле битвы было так много, что гробы стали запредельной роскошью.

Но Джек был настойчив, и он досконально выполнил все указания, которые дал ему владелец похоронного бюро, заполнив деревянный гроб опилками и запечатав его смолой. Но даже в этом случае запах, в конечном счете, просочился наружу, и к тому времени, когда он достиг Ирландии, ни один кучер не желал везти такой груз. И Джеку пришлось купить свой собственный фургон, чтобы доставить тело своего кузена домой.

Эта поездка разрушила и его собственную жизнь. Армейское начальство ответило отказом на его просьбу позволить ему перевезти тело, и Джек был вынужден продать свой офицерский патент. Это была небольшая плата за то, чтобы иметь возможность отдать последнюю дань своей семье. Но это также означало, что Джек вынужден был оставить должность, для которой он, наконец–то, идеально подходил. Школа была ужасным местом: провал за провалом. Он выкарабкался, главным образом, с помощью Артура, который, видя его усилия, тайно пришел ему на помощь.

Но университет, Бог ты мой, Джек все еще не мог поверить, что он согласился туда пойти. Он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но мальчики из Портора Ройал продолжали свою учебу в университете. Это не обсуждалось. Но Артур был на год младше его, а без него Джек не имел и шанса. Провал был бы унизителен, и поэтому Джек устроил так, чтобы его исключили. На это не потребовалось чрезмерной фантазии, чтобы найти способы вести себя в манере, неподобающей для студента Тринити Колледжа.

Джек возвратился домой, по общему мнению, с позором, и было решено, что он попробует преуспеть в армии. Так он и поступил. Это было для него то, что надо. Наконец, он нашел место, где мог преуспеть и процветать без книг, бумаг и перьев для письма. Джек вовсе не был невежественен. Просто он ненавидел книги, бумаги и перья для письма. Они вызывали у него головную боль.

И так было всегда. И вот теперь он находится здесь, на пути назад в Ирландию, впервые, со времени с панихиды по Артуру, и он может оказаться герцогом Уиндхемом, что гарантирует ему целую проклятую жизнь с книгами, бумагами и перьями для письма.

И головными болями.

Джек мельком взглянул налево от себя и увидел Томаса, склонившегося в легком поклоне перед Амелией. Тот что–то показывал девушке, вероятно птицу, так как Джек больше ничего интересного не обнаружил. Амелия улыбалась, хотя и не широко, но по крайней мере, достаточно, чтобы ослабить чувство вины, которое испытывал Джек после недавней сцены в Белгрейве, когда он отказался жениться на ней. Но это вовсе не означало, что он мог поступить тогда как–то иначе. Неужели они действительно думают, что он мог повернуться и сказать: «О, да, подавайте мне любую! И я тотчас же с радостью отправлюсь с нею в церковь».

Не то, чтобы с леди Амелией было что–то не так. Фактически, каждый мог сделать (и вероятно сделает) намного худшую партию, если его принудят вступить в брак. И если бы он уже не встретил Грейс…

Он, возможно, поступил бы так, как его просили.

Джек услышал чье–то приближение, и когда обернулся, там была она, словно бы вызванная его мыслями. Грейс сбросила свою шляпку, и ее темные волосы развевались на ветру.

— Здесь очень мило, — сказала девушка, прислонившись к поручням рядом с ним.

Джек кивнул. Он не видел девушку большую часть рейса. Вдовствующая герцогиня пожелала остаться в своей каюте, и Грейс была обязана проявлять к ней внимание. Конечно, она не жаловалась. Она никогда не жаловалась, и по правде говоря, Джек полагал, что у нее не было на это причин. В конце концов, ее работа заключалась в том, чтобы находиться подле вдовы. Однако он не мог себе представить менее приятной должности. И он знал, что сам он никогда бы не смог выдержать на такой должности.

Скоро, подумал Джек. Скоро она будет свободна. Они поженятся, и Грейс никогда не придется даже видеть вдову, если таково будет ее желание. Джека вовсе не волновало то, что старая летучая мышь приходилась ему бабушкой. Она была злой и эгоистичной, и у него не было никакого желания разговаривать с нею, как только все это закончится. Если его вынудят стать герцогом, то он купит домик где–нибудь на Внешних Гебридских островах и отошлет вдовствующую герцогиню туда. А если он не герцог, то тогда Джек планировал взять Грейс за руку и увезти ее из Белгрейва, и никогда не оглядываться назад.

По правде говоря, это была довольно заманчивая мечта.

Грейс смотрела вниз, наблюдая за водой.

— Не странно ли это, — размышляла девушка, — как быстро она движется.

Джек посмотрел на парус.

— Дует хороший ветер.

— Я знаю. Конечно, это имеет смысл. — Она подняла глаза и улыбнулась. — Просто я никогда раньше не была на корабле.

— Никогда? — В это казалось трудно поверить.

Она покачала головой.

— Не на таком, как этот. Мои родители однажды взяли меня на гребную лодку на прогулку по озеру, но это было просто для забавы. — Она вновь посмотрела вниз. — Я никогда не видела, чтобы вода так стремительно двигалась. Жалко, что я не могу опустить в нее руку.

— Она холодная, — сказал Джек.

— Ну, да, конечно. — Грейс наклонилась вперед, ее шея выгнулась, казалось, что она ловит лицом ветер. — И все же я хотела бы ее коснуться.

Джек пожал плечами. Ему бы следовало быть более разговорчивым, особенно с нею, но он мог думать только о том, что увидел первый признак земли на горизонте, а его живот сжимало и выкручивало.

— С вами все в порядке? — спросила Грейс.

— Все хорошо.

— Вы несколько зеленоватого цвета. Вы страдаете морской болезнью?

Хотел бы он. Но Джек никогда не страдал морской болезнью. Он страдал «земной болезнью». Ему не хотелось возвращаться. Он проснулся посреди ночи, лежащий на своей маленькой койке, весь липкий от пота.

Он должен вернуться. Джек знал, что так и сделает. Но это вовсе не означало, что большая часть его не хотела отпраздновать труса и сбежать.

Джек услышал, как у Грейс перехватило дыхание, и когда он посмотрел на нее, девушка махнула рукой вперед, и ее лицо осветилось от волнения.

Возможно, это было самое красивое зрелище, которое он когда–либо видел.

— Это Дублин? — спросила она. — Там?

Джек кивнул.

— Порт. Сам город немного дальше.

Она так вытягивала шею, что это показалось бы ему весьма забавным, не будь Джек в таком ужасном настроении. Не было никакой возможности что–либо увидеть с такого расстояния.

— Я слышала, что это — очаровательный город, — заметила Грейс.

— Да, там есть чем развлечься.

— Жаль. Не думаю, что мы там долго пробудем.

— Нет. Вдова жаждет отправиться дальше.

— А вы разве нет? — спросила девушка.

Джек вздохнул и потер глаза. Он устал, был возбужден, и чувствовал себя так, словно его доставили к месту его гибели.

— Нет, — сказал он. — Честно говоря, я был бы весьма счастлив остаться прямо здесь, на этом корабле, у этих поручней всю свою оставшуюся жизнь.

Грейс, нахмурившись, повернулась к нему.

— С вами, — сказал мягко Джек. — Здесь у этих поручней, с вами.

Он посмотрел вдаль. Порт Дублина стал теперь чуть больше пятнышка на горизонте. Скоро он будет в состоянии рассмотреть здания и корабли. По левую сторону от себя Джек слышал беседовавших Томаса и Амелию. Они тоже смотрели вдаль, наблюдая за портом, который, казалось, рос у них прямо на глазах.

Джек сглотнул. Узел в его животе тоже разрастался. Боже, это почти забавно. Он здесь, снова в Ирландии, вынужден предстать перед своей семьей, которую он подвел много лет тому назад. И если одно это не достаточно плохо, то к тому же он может оказаться законным герцогом Уиндхемом, оказаться в положении, для которого он однозначно не подготовлен.

И ко всему прочему, поскольку никакая рана никогда не должна остаться без соли, он вынужден был сделать все это в компании вдовы.

Ему хотелось рассмеяться. Это было забавно. Это должно было быть забавно. Если это не забавно, то ему только и остается, черт подери, что пойти и расплакаться.

Но было не похоже, что ему смешно. Он смотрел на Дублин, видневшийся прямо по курсу, на все уменьшающемся расстоянии.

Было слишком поздно смеяться.

***

Несколько часов спустя, в «Куинс Армс», Дублин

— Это не слишком поздно!

— Мэм, — сказала Грейс, пытаясь сохранять невозмутимость и, как могла, успокаивая вдову, — сейчас уже больше семи часов. Мы все устали и хотим есть, а дороги темны и нам незнакомы.

— Но не для него, — возразил вдова, дернув головой в сторону Джека.

— Я устал и голоден, — рявкнул в ответ Джек, — и благодаря вам, я больше не путешествую по дорогам при свете луны.

Грейс закусила губу. Они находились в дороге уже более трех дней, и можно было с уверенностью сказать, что чем дальше они продвигались, тем более вспыльчивым становился Джек. Каждая миля, приближавшая их к Ирландии, казалось, истощала его терпение. Джек стал молчаливым и замкнутым, и совершенно непохожим на того человека, которого она знала.

Человека, в которого она влюбилась.

Они прибыли в порт Дублина после полудня, но к тому времени, когда они собрали свои вещи и направились в город, время почти приблизилось к ужину. Грейс почти не ела, пока они находились в море, и теперь, ступив на твердую землю, которая не качалась и не уходила у нее из–под ног, девушке очень хотелось есть. Менее всего она желала немедленного отправления в Батлерсбридж, — маленькую деревушке в графстве Каван, где вырос Джек.

Но вдовствующая герцогиня продолжала спорить. Поэтому они стояли в передней комнате гостиницы, все шестеро, в то время как вдова пыталась навязать остальным скорость и направление их путешествия.

— Разве Вы не желаете уладить этот вопрос раз и навсегда? — потребовала вдова от Джека.

— Вовсе нет, — нагло ответил тот. — Гораздо сильнее мне хочется получить кусок картофельной запеканки с мясом и кружку пива. — Джек повернулся к остальной части группы, и Грейс испытала боль, увидев выражение его глаз. Он был измучен. Но чем, она не могла понять.

Какие демоны поджидали его здесь? Почему прошло столько времени с момента его последнего посещения Ирландии? Он говорил Грейс, что у него было прекрасное детство, и что он обожал свою приемную семью и не променял бы ее на все блага мира. Разве не об этом мечтает каждый? Разве Джек не хочет оказаться дома? Разве он не понимает, как удачно все складывается, и он возвращается домой?

Грейс на его месте сделала бы все возможное для этого.

— Мисс Эверсли, — Джек учтиво поклонился. — Леди Амелия.

Обе две леди присели в легком реверансе, и Джек вышел из комнаты.

— Я полагаю, что в этом он прав, — пробормотал Томас. — Ужин кажется бесконечно более привлекательной перспективой, чем ночь, проведенная в дороге.

Вдовствующая герцогиня резко повернула в его сторону голову, сверкнув при этом глазами.

— Нет, — отрезал Томас, ответив ей чрезвычайно сухим взглядом, — я не пытаюсь оттянуть неизбежное. Даже под угрозой скорого лишения собственности герцоги испытывают чувство голода.

На что лорд Кроуленд громко рассмеялся.

— У него есть Вы, Августа, — сказал он весело и отправился в бар.

— Я поужинаю в своей комнате, — объявила вдова. В ее тоне слышалось неповиновение, как будто она ожидала, что кто–то будет возражать, но этого, конечно, никто не сделал. — Мисс Эверсли, — рявкнула она, — Вы позаботитесь обо мне.

Грейс устало вздохнула и собралась отправиться следом за вдовой.

— Нет, — сказал Томас.

Вдовствующая герцогиня замерла.

— Нет? — отозвалась она ледяным эхом.

Грейс обернулась и взглянула на Томаса. Что он хочет сказать? Ничего необычного в приказе вдовы не было. Грейс была ее компаньонкой. Именно для выполнения подобных обязанностей она и была нанята.

В уголках губ Томаса возникла еле заметная, но губительная улыбка, смутившая его бабушку.

— Грейс будет обедать с нами. В столовой.

— Она — моя компаньонка, — прошипела вдова.

— Больше нет.

Грейс затаила дыхание, наблюдая за их спором. Отношения между Томасом и его бабушкой никогда не были сердечными, но то, что происходило сейчас, выглядело весьма необычно. Казалось, Томас получает почти удовольствие от происходящего.

— Поскольку я пока еще не лишен своего положения, — сказал Томас, медленно произнося слова, и явно смакуя каждое из них, — я взял на себя смелость сделать несколько последних распоряжений.

— О чем, черт возьми, Вы говорите? — потребовала вдовствующая герцогиня.

— Грейс, — произнес Томас и повернулся к девушке, с дружелюбием и неким воспоминанием в его взгляде, — Вы официально освобождаетесь от своих обязанностей при моей бабушке. Когда Вы возвратитесь домой, то обнаружите коттедж, переписанный на Ваше имя, а также капитал, достаточный, чтобы обеспечить Ваш доход на всю оставшуюся жизнь.

— Вы сошли с ума? — пробормотала вдова.

Грейс в шоке уставилась на Томаса.

— Я уже давно должен был так поступить, — произнес Томас. — Но я был слишком эгоистичен. Я не мог представить, что мне придется жить с нею… — он кивнул головой на свою бабушку, — без вас, без того, что Вы выступали в роли буфера между нами.

— Я не знаю, что и сказать, — прошептала Грейс.

— Обычно в таких случаях я советую произнести «спасибо», но поскольку именно меня вам надо благодарить, то «Вы — лучший из мужчин» будет достаточно.

Грейс несмело улыбнулась и прошептала:

— Вы — лучший из мужчин.

— Как приятно это услышать, — сказал Томас. — Ну, а теперь, Вы хотите присоединиться к нам за ужином?

Грейс обернулась к красной от гнева вдове.

— Ты — алчная маленькая шлюха, — выплюнула та. — Думаешь, что я не знаю, какая ты? Думаешь, что я позволю тебе снова оказаться в моем доме?

Грейс уставилась на вдовствующую герцогиню в тихом шоке, затем произнесла:

— Я собиралась ответить, что предложила бы вам свою помощь на оставшуюся часть поездки, поскольку никогда и не думала покинуть пост без надлежащего и учтивого уведомления, но теперь, полагаю, что я передумала. — Она повернулась к Амелии, старательно удерживая руки, прижатыми к своим бокам. Ее трясло. Она не была уверена, было ли это от шока или от восхищения, но она дрожала. — Я могу переночевать в твоей комнате? — спросила она Амелию. Поскольку с вдовой она, естественно, оставаться не собиралась.

— Конечно, — быстро ответила Амелия. Она взяла Грейс под руку. — Давайте пойдем ужинать.

Это была, как потом решила Грейс, самая замечательная картофельная запеканка, которую она когда–либо ела.

***

Несколько часов спустя, Грейс сидела в своей комнате и смотрела в окно, в то время как Амелия спала.

Грейс попыталась заснуть, но ей не давали покоя мысли о поразительном акте великодушия со стороны Томаса. Плюс к этому, она мучалась вопросом, куда ушел Джек — его не было в столовой, когда они с Томасом и Амелией прибыли туда, и никто, казалось, не знал, что с ним случилось.

И плюс ко всему, Амелия храпела.

Грейс оставалось наслаждаться видом раскинувшегося перед нею Дублина. Их гостиница находилась не в самом центре города, но улица была заполнена народом: местными жителями, спешащими по своим делам, и большим количеством путешественников, едущих из порта.

Как это странно вновь обрести свободу. Грейс все еще не могла поверить, что она здесь делит кровать с Амелией, а не свернулась на неудобном стуле возле кровати вдовы.

Ужин прошел весело. Томас выпил и был в удивительно хорошем настроении, что бы они не обсуждали. Про свой щедрый подарок он больше не упоминал, но Грейс знала, почему он так поступил. Если Джек окажется настоящим герцогом, а Томас был убежден, что так оно и будет, то тогда девушка не сможет оставаться в Белгрейве.

Ежедневно, всю оставшуюся часть своей жизни, страдать от разбитого сердца, нет, этого она не сможет вынести.

Томас знал, что она влюбилась в Джека. Она не сказала ему об этом прямо, но он хорошо ее знал. Должен был знать. И он действовал с таким великодушием, в то время, как она взяла да и влюбилась в человека, который мог стать причиной крушения всей его жизни…

Каждый раз, когда Грейс об этом думала, на ее глаза наворачивались слезы.

Итак, теперь она была независима. Независимая женщина! Ей нравилось, как это звучит. Она будет спать до полудня каждый день. Она будет читать книги. Она будет предаваться явной лени после всего этого, по крайней мере, в течение нескольких месяцев, а затем, найдет себе какое–нибудь дело, чтобы занять свое время. Возможно, благотворительность. Или, может быть, она будет учиться рисовать акварелью.

Это казалось декадентством. И это было прекрасно.

И одиноко.

Нет, твердо решила Грейс, она найдет друзей. В округе у нее было много друзей. Она была рада, что ей не придется уезжать из Линкольншира, даже если это означает, что иногда их пути с Джеком могут пересечься. Линкольншир был ее домом. Тут она знала всех, и все знали ее, и ее репутация не будет подвергнута сомнению, даже если она действительно заживет своим собственным домом. Она будет жить в мире и респектабельности.

Это было бы так хорошо.

Но одиноко.

Нет. Не одиноко. У нее будет капитал. Она сможет навещать Элизабет, которая выйдет замуж за графа с Юга. Она сможет стать членом одного из тех женских обществ, которые так обожала ее мать. Леди встречались каждый вторник, утверждая, что должны обсудить искусство, литературу, и новости дня, но когда встречи проходили в Силлсби, Грейс слышала, что собравшиеся женщины слишком много смеялись для этих тем.

Она не будет одинока.

Она отказывается быть одинокой.

Она оглянулась назад на Амелию, похрапывающую на кровати. Бедняжка. Грейс часто завидовала девочкам Уиллоуби, занимающим свое надежное место в обществе. Они были дочерьми графа, с безупречной родословной и щедрым приданым. И было, в самом деле, странно, что теперь ее будущее становилось настолько же ясным, насколько будущее Амелии было темным.

Но она вспомнила, что Амелия никогда не контролировала свою собственную судьбу больше, чем она сама. Ее отец выбрал ей мужа прежде, чем она научилась говорить, прежде чем он понял, кем она будет, на что она будет похожа. Как он мог знать, рассматривая младенца меньше года от роду, подойдет ли девочке роль герцогини?

Всю свою жизнь Амелия ждала Томаса, ждала, когда тот найдет время для бракосочетания с ней. И даже если все кончится тем, что она выйдет замуж за любого из двух герцогов Уиндхемов, то она все еще окажется обязанной следовать тому, что диктует ее отец.

Грейс вновь смотрела в окно, когда она услышала шум в холле. Шаги, решила она. Мужчина. И не сумев сдержать себя, она поспешила к двери, приоткрыла ее и выглянула в коридор.

Джек.

Он выглядел помятым, усталым и крайне подавленным. Он вглядывался в темноту, пытаясь определить, какая из комнат его.

Грейс–компаньонка, возможно, отступила бы назад в свою комнату, но Грейс–женщина–с–независимыми–средствами была несколько более смелой, и она вышла в коридор, прошептав его имя.

Джек осмотрелся. Его глаза вспыхнули, и Грейс запоздало вспомнила, что на ней всего лишь длинная ночная рубашка. Ее рубашка и отдаленно не была откровенной, фактически, наоборот, Грейс сейчас была даже более прикрыта, чем будь она в вечернем платье. Однако она обхватила себя руками и только потом шагнула вперед.

— Где Вы были? — прошептала она.

Джек пожал плечами.

— Везде. Навещал знакомые места.

Что–то в его голосе встревожило ее.

— В самом деле? — спросила Грейс.

— Нет. — Он посмотрел на нее, затем протер глаза. — Я был через улицу отсюда. Ел свою картофельную запеканку.

Она улыбнулась.

— И Ваша пинта пива?

— Две, фактически. — И тут он улыбнулся ей, робкой, мальчишеской улыбкой, которая попыталась изгнать опустошение с его лица. — Я пропустил их.

— Ирландский эль?

— Английская дрянь — свиное пойло в сравнении с ним.

Грейс почувствовала, что согревается изнутри. В его глазах был юмор, впервые за последнее время. Это было так странно. Она думала, что для нее будет пыткой стоять около него, находиться рядом с ним, слышать его голос и видеть его улыбку. Но все, что она сейчас чувствовала — было счастье. И облегчение.

Грейс не могла вынести, когда видела его таким несчастным. Она должна быть его. Даже если он не мог быть ее.

— Вы не должны здесь находиться, — сказал Джек

— Нет. — Она покачала головой, но не двинулась с места.

Он состроил гримасу и посмотрел вниз на свой ключ.

— Я не могу найти свою комнату.

Грейс взяла у него ключ и присмотрелась к нему.

— Четырнадцать, — сказала она и огляделась. — Здесь очень темно.

Джек кивнул.

— Вот туда, — показала Грейс на нижний холл. — Я проходила мимо нее там.

— Ваша комната удобная? — спросил Джек. — Она достаточно большая для вас и вдовы?

Грейс задохнулась. Он не знал. Она совсем забыла. Он уже уехал, когда Томас подарил ей дом.

— Я не с вдовой, — ответила она, неспособная скрыть свое волнение. — Я…

— Кто–то приехал, — прошептал он резко, и действительно, она услышала голоса и шаги на лестнице. Джек начал оттеснять Грейс к ее комнате.

— Нет, я не могу. — Она заартачилась. — Там Амелия.

— Амелия? Почему она… — Джек что–то еле слышно пробормотал и затем потянул ее за собой в нижний холл. В комнату номер 14.

Глава восемнадцатая

— Три минуты, — закрыв дверь, произнес Джек. Он и в самом деле думал, что вряд ли это продлиться дольше. Только не тогда, когда она одета в свою длинную ночную рубашку. Это была весьма уродливая вещь, грубая, застегнутая от подбородка до пальцев ног, но, тем не менее, это все–таки была ночная рубашка.

И это была Грейс.

— Ни за что не поверите в то, что произошло, — сказала она.

— Что ж превосходное начало, — признал Джек, — но после всего, что произошло за последние две недели, я готов поверить почти во что угодно. — Он улыбнулся и пожал плечами. Две пинты прекрасного ирландского эля подняли ему настроение.

И тогда девушка рассказала ему самую удивительную историю. Томас подарил ей дом и обеспечил доход. Теперь Грейс была независимой и свободной женщиной.

Слушая ее взволнованный рассказ, Джек осветил лампой свою комнату. Он ощутил укол ревности. Не потому, что думал, будто Грейс не должна получать подарки от другого мужчины: правда заключалась в том, что она более чем заслужила, чтобы герцог выделил ей какую–нибудь собственность. Провести пять лет с вдовой… Бог ты мой, да ей нужно присвоить титул за ее заслуги. Никто не сделал больше для Англии, чем Грейс.

Нет, его ревность была намного более обоснована. Джек услышал радость в ее голосе и, как только темнота в комнате рассеялась, он увидел радость и в ее глазах. И все оказалось очень просто. Джек был недоволен тем, что кто–то другой, а не он, доставил ей эту радость.

Это он хотел сделать ее счастливой. Он хотел зажечь весельем ее глаза. Он хотел быть причиной ее улыбки.

— Но я все равно поеду с Вами в графство Каван, — говорила Грейс. — Я не могу остаться здесь одна и не хочу оставлять Амелию. Все это для нее ужасно трудно, Вы же знаете.

Она взглянула на Джека, и тот кивнул в ответ. По правде говоря, он не очень–то много думал об Амелии, хоть это и было эгоистично.

— Все это ужасно неловко по отношению к вдовствующей герцогине, — продолжила Грейс. — Она была в ярости.

— Могу себе представить, — пробормотал Джек.

— О, нет. — Ее глаза стали совершенно круглыми. — Это было чересчур даже для нее.

Джек обдумал это сообщение.

— Не уверен, сожалею я или, наоборот, испытываю облегчение из–за того, что пропустил это.

— Наверное, это к лучшему, что Вы не присутствовали, — ответила Грейс, делая страшное лицо. — Вдова была, мягко говоря, недоброй.

Джек хотел сказать, что ему трудно себе представить вдову в каком–либо другом состоянии, но Грейс внезапно развеселилась и произнесла:

— Но знаете, мне все равно! — Она захихикала. Это прозвучало импульсивно, словно она до сих пор не могла поверить своей удаче.

Джек улыбнулся. Оно было заразным, ее счастье. У него не было в планах позволить Грейс жить где–то без него. И он подозревал, что Томас подарил ей дом вовсе не с намерением, что она будет там жить в качестве миссис Джек Одли, но Джек понимал ее восторг. Впервые за многие годы у Грейс появилось что–то свое.

— Я сожалею, — произнесла девушка, но не смогла скрыть свою улыбку. — Я не должна здесь находиться. Я не собиралась дожидаться Вас, но была так взволнована, и мне так хотелось рассказать Вам, потому что я знала, что Вы поймете.

И пока она говорила это, глядя на него сияющими глазами, один за другим Джека покидали его собственные демоны, пока не остался просто мужчина, стоящий перед женщиной, которую он любит. В этой комнате, в эту минуту, не имело значения, что он вернулся в Ирландию, что имелось немало причин, по которым он должен бы броситься отсюда наутек и найти место на каком–нибудь отплывающем из Ирландии судне.

В этой комнате, в эту минуту, для него существовала только она.

— Грейс, — прошептал Джек, и его рука легко коснулась щеки девушки. Она потерлась об нее, и в этот момент он понял, что погиб. Не имело значения, что он думал когда–то, что умеет владеть собой, не имело значения, правильно ли он поступает…

Все ушло.

— Поцелуй меня, — прошептал Джек.

Ее глаза расширились.

— Поцелуй меня.

Она хотела этого. Джек видел это по ее глазам, чувствовал это.

Он наклонился ближе… но недостаточно для того, чтобы их губы соприкоснулись.

— Поцелуй меня, — прошептал он снова.

Грейс приподнялась на цыпочки. Больше она не сделала ни одного движения: не подняла рук, чтобы приласкать его, не наклонилась, позволяя своему телу прижаться к нему. Всего лишь приподнялась на цыпочки настолько, чтобы ее губы слегка коснулись его губ.

А затем она отпрянула от него.

— Джек? — прошептала девушка.

— Я… — Он почти сказал это. Слова уже были тут, на языке. «Я люблю тебя».

Но каким–то образом Джек понимал, сам не зная откуда, — что если он произнесет это вслух, то отпугнет этим девушку.

— Останься со мной, — прошептал Джек. Он завязал с благородством. Нынешний герцог Уиндхем мог потратить всю свою жизнь, делая только правильные вещи, но Джек не мог быть настолько бескорыстным.

Джек поцеловал ее руку.

— Я не должна, — прошептала Грейс.

Он поцеловал другую руку.

— О, Джек.

Он поднес обе руки к своим губам, вдыхая ее аромат.

Грейс посмотрела на дверь.

— Останься со мной, — опять прошептал Джек, а затем коснувшись ее подбородка, легонько приподнял ее лицо и запечатлел на ее губах нежный поцелуй.

— Останься.

Джек наблюдал за лицом Грейс и видел тень борьбы в ее глазах. Ее губы дрожали. Отвернувшись от него, девушка произнесла:

— Если я… — Голос ее дрожал, был неуверенным и едва слышным. — Если я останусь…

Джек коснулся ее подбородка, но не повернул ее лицом к себе. Он ждал, пока девушка будет готова, пока она сама повернется к нему.

— Если я останусь… — Грейс сглотнула и на мгновение закрыла глаза, словно набираясь смелости. – Можешь ли ты… знаешь ли ты способ, чтобы я не забеременела?

На мгновение он лишился речи. А потом кивнул, поскольку да, он знал такой способ. Всю свою взрослую жизнь Джек принимал меры, чтобы не появилось никаких младенцев.

Но так было с женщинами, которых он не любил, с женщинами, которых он не планировал обожать и поклоняться им всю оставшуюся часть их жизни. А сейчас перед ним была Грейс, и мысль сотворить с нею ребенка внезапно вспыхнула в нем как яркая, волшебная мечта. Он мог представить их семьей, смеющимися и поддразнивающими друг друга. Таким было его собственное детство — шумным и беспокойным, когда он бегал наперегонки по полям со своими кузенами, ловил рыбу в ручьях и никогда ничего не мог поймать. Обеды в их доме никогда не были формальными, а потому холодные сборища в Белгрейве были столь же чужды ему, как китайский званный обед.

Он хотел всего этого, и хотел, чтобы рядом с ним была Грейс. Единственное, что он не осознавал до настоящего момента, – это насколько сильно ему хочется этого.

— Грейс, — сказал Джек, прижав к себе ее руки. — Это не имеет значения. Я женюсь на тебе. Я хочу жениться на тебе.

Она мотнула головой, быстро и резко, почти яростно.

— Нет, — сказала она. — Ты не можешь. Нет, если ты — герцог.

— Могу. — А потом… Черт побери, он скажет это, чтобы не случилось. Есть вещи настолько значимые, настолько искренние, что их нельзя держать в себе. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я никогда не говорил этого ни одной другой женщине, и никогда не скажу. Я люблю тебя, Грейс Эверсли, и я хочу не тебе жениться.

Она закрыла глаза, словно его вид причинял ей боль.

— Джек, ты не можешь…

— Я могу. И сейчас. И в будущем.

— Джек…

— Я так устал от того, что все указывают мне, что я не могу делать, — взорвался он, отпустил ее руки и зашагал по комнате. — Ты понимаешь, что для меня важно? Не это чертово герцогство, и уж конечно не вдова. Для меня важна ты, Грейс. Ты.

— Джек, — опять повторила она, — если ты станешь герцогом, то от тебя будут ожидать, что ты женишься на женщине знатного происхождения.

Джек выругался про себя.

— Ты говоришь о себе так, словно ты — подзаборная шлюха.

— Нет, — ответила она, пытаясь быть терпеливой, — я не шлюха. Я точно знаю, кто я. Я — обедневшая молодая леди безупречного, но невыдающегося происхождения. Мой отец был провинциальным джентльменом, моя мать — дочерью провинциального джентльмена. У нас нет никаких связей с аристократией. Моя мать была троюродной сестрой баронета, вот и все.

Джек уставился на нее так, словно не услышал ни единого произнесенного ею слова. Или слышал, но не понял.

Нет, подумала Грейс печально. Он слушал, но не услышал. И тут он вполне уверенно произнес:

— Мне все равно.

— Но всем остальным не все равно, — упорствовала она. — И если выяснится, что ты – герцог, по этому поводу поднимется шум. Будет большой скандал.

— Мне все равно.

— Но ты должен… — Грейс остановилась, заставив себя вдохнуть прежде, чем продолжить. Ей хотелось стиснуть руками голову или сжать их в кулаки так, чтобы ногти впились в кожу. Хотелось сделать что–то, что поглотило бы это ужасное разочарование, которое выворачивало ее наизнанку. Почему он не слушает ее? Почему он не может понять, что…

— Грейс… — начал Джек.

— Нет! — Прервала она его, возможно более резко, чем должна бы, но ей было необходимо сказать ему: — Ты должен будешь действовать очень осмотрительно, если желаешь быть принятым в обществе. Твоей женой не обязательно должна стать Амелия, но это должна быть леди, подобная ей. С подходящим социальным положением. Иначе…

— Ты меня слушаешь? — перебил Джек. Он схватил ее за плечи и держал так до тех пор, пока девушка не посмотрела прямо ему в глаза. — Меня не волнует это «иначе». Я не нуждаюсь в одобрении общества. Ты – это все, в чем я нуждаюсь, буду ли я жить в замке, лачуге, или в чем–то среднем между ними.

— Джек… – вновь начала девушка. Он слишком наивен. И она любит его за это. Грейс почти расплакалась от радости, что он обожает ее настолько, что думает, будто сможет так просто отмахнуться от правил поведения в обществе. Просто он не знает. Он не жил в Белгрейве в течение пяти лет. Не ездил в Лондон с вдовой и не видел сам, что значит быть членом такой семьи. А она видела. Видела, понимала и точно знала, что ожидают от герцога Уиндхема. Его герцогиней не может стать простая девушка, живущая по соседству. Нет, если он хочет, чтобы к нему отнеслись серьезно.

— Джек, — повторила она снова, пытаясь найти правильные слова. — Я хочу…

— Ты любишь меня? — прервал он.

Грейс замерла. Он смотрел на нее с таким напряжением, что она замерла, затаив дыхание.

— Ты любишь меня?

— Это не…

— Ты… любишь… меня?

Грейс закрыла глаза. Она не хотела отвечать. Если она ответит, то пропадет. Она никогда не сможет сопротивляться ему — его словам, его губам. Если она ответит, то потеряет свою последнюю защиту.

— Грейс, — произнес Джек, покачивая ее лицо в своих руках, словно в колыбели. Он наклонился и поцеловал ее с щемящей нежностью. — Ты любишь меня?

— Да, — прошептала она. — Да.

— Тогда это — единственное, что имеет значение.

Она приоткрыла рот, чтобы в последний раз попробовать переубедить его, но он уже целовал ее, его рот, горячий и страстный, накрыл ее губы.

— Я люблю тебя, — повторял Джек, целуя ее щеки, брови, уши. — Я люблю тебя.

— Джек, — прошептала девушка, но ее тело уже задрожало от желания. Она хотела его. Она хотела этого. Она не знала, что принесет ей завтрашний день, но в этот миг ей хотелось притвориться, что ей все равно. До тех пор, пока…

— Обещай мне, — обхватив его лицо руками, быстро произнесла Грейс. — Пожалуйста. Обещай мне, что ребенка не будет.

Его глаза на миг прикрылись, потом вспыхнули, и, наконец, он произнес:

— Обещаю тебе, что я попытаюсь.

— Ты попытаешься? — эхом отозвалась Грейс. Конечно же, он не станет ей лгать. Он не будет пренебрегать ее просьбой, а позже — притворяться, что пытался.

— Я сделаю то, что мне известно, как делать. Но это не всегда надежно.

Грейс ослабила хватку и выразила свое согласие, проведя кончиками пальцев по его щекам.

— Спасибо, — прошептала она, наклоняясь для поцелуя.

— Но я обещаю тебе и то, — сказал, заключая ее в свои объятия, Джек, — что у тебя будет наш ребенок. Я женюсь на тебе. Неважно, кто я, или как меня зовут, — я все равно женюсь на тебе.

Но у нее больше не было желания спорить с ним. Не теперь, когда Джек нес ее к кровати. Он положил девушку на покрывало и отстранился, быстро расстегивая верхние пуговицы на своей рубашке, для того чтобы можно было стянуть ее через голову.

Затем он вернулся и прилег рядом, наполовину накрыв ее своим телом, и начал целовать так, словно от этого зависела вся его жизнь.

— Боже мой, — проворчал Джек, — эта рубашка – уродлива! — И Грейс не могла не захихикать, пока его пальцы пытались справиться с пуговицами на рубашке. Он издал разочарованный рык, когда они не подчинились, и затем захватил ворот ее ночной рубашки с двух сторон, явно намереваясь дернуть и позволить пуговицам разлететься по комнате.

— Нет, Джек, ты не можешь! – произнося это, Грейс почти смеялась; она не знала, почему это оказалось настолько забавным, ведь потеря девственности — серьезное, изменяющее жизнь женщины событие. Но в девушке было столько радости, что она просто пузырилась внутри нее. Ее трудно было сдержать. Особенно когда Джек так старательно пытался решить такую простую задачу, и был так расстроен своей неудачей.

— Ты уверена? — Его лицо казалось почти смешным в своем разочаровании. — Поскольку я вполне уверен, что уничтожив эту вещь, окажу услугу всему человечеству.

Грейс старалась не смеяться.

— Это — моя единственная ночная рубашка.

Казалось, это очень заинтересовало Джека.

— Так ты говоришь, что если я порву ее, то тебе придется спать голой в течение всей нашей поездки?

Она быстро отодвинула его руку от своего ворота.

— Нет, — предупредила Грейс.

— Но это так заманчиво.

— Джек…

Он отпрянул от нее, пристально глядя на нее со смесью голода и веселья, от чего она вся затрепетала.

— Очень хорошо, — сказал Джек — Сделай это сама.

Грейс так и собиралась, но теперь, когда он так пристально наблюдал за нею полными желания глазами из–под отяжелевших век — она словно приросла к месту. Разве у нее хватит дерзости, чтобы раздеться перед ним? Освободить свое тело от одежды — и сделать это самой. Грейс поняла, что существует большая разница между тем, чтобы снять одежду самой или позволить, чтобы тебя соблазнили.

Медленно, дрожащими пальцами, она коснулась верхней пуговки своей длинной ночной рубашки. Грейс не могла ее видеть: пуговка была слишком высоко, почти у ее подбородка. Но ее пальцы знали, что делать, знали, где располагались пуговки, и, почти не размышляя, она расстегнула одну.

Джек втянул в себя воздух.

— Следующую.

Она повиновалась.

— Следующую.

И еще. И еще, пока она не достигла той, что находилась между ее грудями. Он протянул к ней свои большие руки и медленно развел в стороны ее расстегнутую рубашку. Не так уж много это открыло его взору, так как было расстегнуто еще слишком мало пуговок. Но Грейс почувствовала прохладный воздух на своей коже, ощутила его мягкое щекочущее дыхание, когда Джек наклонился, чтобы запечатлеть один легкий поцелуй на ее груди.

— Ты прекрасна, — прошептал он. И когда его пальцы вновь оказались на застегнутых пуговках ее ночной рубашки, он справился с ними без особого труда. Взяв ее руку, он нежно потянул за нее, побуждая Грейс сесть. Она села, закрыв глаза, и ее ночная рубашка соскользнула вниз.

В темноте ее ощущения обострились, и ткань — простой, прочный хлопок, пробудила в ней дрожь, скользнув по ее коже.

А, возможно, все это происходило потому, что Грейс знала — он смотрит на нее.

Были ли похожи ее ощущения на чувства той женщины? На той картине? Должно быть, у той женщины имелся некоторый опыт ко времени, когда она позировала господину Буше, но ведь и у нее когда–то все было в первый раз. Закрывала ли она глаза, почувствовав мужской взгляд на своем обнаженном теле?

Грейс почувствовала, как рука Джека коснулась ее лица, кончики его пальцев мягко пробежали вдоль линии ее шеи к ямке у плеча. Там он сделал паузу, но только на мгновение, и Грейс втянула в себя воздух в ожидании дальнейшей близости.

— Почему ты закрыла глаза? — прошептал Джек.

— Я не знаю.

— Ты боишься?

— Нет.

Она ждала. Задыхалась. Она даже подпрыгнула, совсем чуть–чуть, когда его пальцы заскользили вдоль внешнего изгиба ее груди.

Грейс почувствовала, что невольно выгнулась ему навстречу. Это было странно. Она никогда не думала об этом, даже не предполагала, на что это может быть похоже, когда руки мужчины поглаживают тебя подобным образом, но теперь, когда момент настал, Грейс точно знала, чего ей хочется, чтобы он сделал.

Она хотела почувствовать, как он обхватит ее грудь, полностью заключив ее в свои ладони.

Хотела почувствовать, как его рука коснется ее сосков.

Хотела, чтобы он трогал ее… Боже, она хотела, чтобы он трогал ее так бесстыдно и не останавливался. Это ощущение распространилось от ее грудей к животу, а затем к потайному местечку промеж ног. Она почувствовала себя горячей, покрасневшей и безумно жаждущей.

Жаждущей… там.

Это было без сомнения самое странное и невероятное ощущение. Грейс не могла его игнорировать. Она не хотела его игнорировать. Она хотела лелеять его, потворствовать ему и позволить Джеку показать ей, как утолить эту жажду.

— Джек, — застонала она, в то время как его руки двигались, качая как в колыбели обе ее груди. И затем он поцеловал ее.

Глаза девушки открылись.

Губы Джека коснулись остроконечной вершинки ее груди, и Грейс была вынуждена прижать руку ко рту, чтобы не закричать от удовольствия. Она и представить не могла… Она думала, что знает, чего она хочет, но это…

Она не знала.

Девушка ухватилась за голову Джека, используя ее для поддержки. Это были одновременно и пытка, и счастье, к тому моменту, когда его рот вновь нашел ее губы, она едва могла дышать.

— Грейс… Грейс… — шептал мужчина, раз за разом скользя по ее коже. Ей казалось, словно он одновременно целовал ее повсюду: ее рот, уши, шею. Его руки были грешными. И неустанными.

Джек непрестанно двигался, непрестанно прикасался к ней. Руки Джека были то на ее плечах, то на бедрах, а потом одна из них начала скользить по ноге девушки, таща за собой ее ночную рубашку, пока та окончательно не соскользнула с тела Грейс.

Ей следовало бы смутиться. Почувствовать неловкость. Но ничего подобного она не испытывала. Не с ним. Не тогда, когда Джек смотрит на нее с такой любовью и преданностью.

Он любит ее. Он так сказал, и она поверила, а теперь и почувствовала это. Пыл, искренность. Этим сияли его глаза. И теперь она понимала, как может женщина оказаться на краю гибели. Разве может кто–то сопротивляться этому? Разве сама она может сопротивляться ему?

Он приподнялся, тяжело дыша, пытаясь непослушными пальцами расстегнуть свои бриджи. Его грудь уже была обнажена, и все, о чем Грейс могла думать, было: «Как он красив. Может ли мужчина быть настолько красивым?»

По телу Джека было видно, что жизнь его не была легкой. Его тело было худощавым и крепким, кожа тут и там была изборождена шрамами.

— Ты был ранен? — спросила Грейс, опустив взгляд на шрам на его предплечье.

Сбрасывал свои бриджи, Джек посмотрел вниз.

— Французский снайпер, — криво улыбнувшись, подтвердил он. — Мне повезло, что он не был лучшим в своем профессии.

Вряд ли это было забавным происшествием. Но он преподнес его именно так. Как некий малозначимый факт. Грейс улыбнулась в ответ.

— Я чуть не умер тогда.

— Правда?

— Лихорадка.

Он вздрогнул.

— Ненавижу лихорадку.

Грейс кивнула, сжав уголки губ, чтобы сдержать улыбку.

— Вряд ли мне понравилось бы быть раненой.

Он взглянул на нее, в его глазах плескался юмор.

— Я бы не советовал этого.

И тут она в самом деле рассмеялась, поскольку все это было действительно нелепо. Боже, он стоял перед нею голый, явно возбужденный, а они обсуждали, сколько неприятностей могут доставить огнестрельные ранения и лихорадка.

Джек медленно опустился на кровать, подкрадываясь к ней с хищным выражением.

— Грейс? — прошептал мужчина.

Она взглянула на него и почти растаяла.

— Да?

Джек растянул губы в улыбке голодного волка.

— Теперь мне гораздо лучше.

И все, больше слов не было. Когда он вновь поцеловал ее, то в его поцелуе чувствовались ярость и страсть, которые, поняла Грейс, скоро приведут их к финалу. Грейс почувствовала это его желание и неослабевающую потребность. И когда Джек встал на колени между ее ног, она немедленно и безоговорочно, ничего не страшась, открылась ему.

Грейс не знала, как долго он ее целовал. Это было ни на что не похоже. И одновременно это было похоже на вечность. Словно она была рождена ради этого момента, для этого мужчины. Словно в день ее появления на свет было предопределено, что двадцать восьмого октября 1819 года она будет находиться в комнате номер 14 гостиницы «Квинс Армс», и она отдаст себя этому мужчине, Джону Августу Кэвендишу–Одли.

Ничего другого не могло произойти. Случилось то, что было предназначено судьбой.

Грейс ответила на его поцелуй с неменьшим пылом, хватая его за плечи, за руки, за все, до чего могла дотянуться. И затем, как раз в тот самый миг, когда она подумала, что не может больше ждать, его рука скользнула ей промеж ног. Его прикосновение было нежным, но, тем не менее, Грейс подумала, что готова закричать от потрясения и удивления.

— Джек, — выдохнула девушка, не потому что хотела, чтобы он остановился, а потому что не было сил молчать. Джек щекотал и дразнил, а она задыхалась и корчилась. И вдруг в какой–то момент осознала, что он уже не просто прикасается к ней. Он уже был внутри нее: его пальцы исследовали Грейс в той интимной манере, которая заставила ее затаить дыхание.

Грейс почувствовала, как ее лоно сжимает его пальцы, и просит о чем–то большем. Она не знала, что ей делать, не знала ничего, за исключением того, что она хочет его. Она хочет его, хочет чего–то такого, что только этот мужчина может ей дать.

Джек сменил положение, и его пальцы покинули ее. Его тело приподнялось над нею, и когда Грейс взглянула на него, ей показалось, что Джек напрягся под воздействием какой–то непреодолимой силы. Он возвышался над нею, поддерживая себя на локтях. Ее язык дернулся, готовый произнести его имя, но в ту же секунду она почувствовала, как он с мягким нажимом входит в нее.

Их глаза встретились.

— Шшшш, — пробормотал Джек. — Пожди… я обещаю…

— Я не боюсь, — прошептала девушка.

Его рот сложился в кривую улыбку.

— Я…

Грейс хотела спросить, что он имеет ввиду и почему улыбается, но тут Джек начал продвигаться вперед, открывая ее, растягивая ее. И это было самой странной, самой удивительной вещью — он был в ней. Тот единственный человек, который мог быть там. Это было очень захватывающе. Они соединились. И Грейс не могла думать ни о чем другом.

— Я причиняю тебе боль? — прошептал Джек.

Грейс покачала головой.

— Мне это нравится, — прошептала она в ответ.

Услышав это, он застонал и сделал толчок вперед. Это внезапное движение вызвало у нее волну невероятных ощущений и легкого давления. Она выдохнула его имя и схватила его за плечи, и затем подчинилась древнейшему ритму, двигаясь вместе с ним, как единое целое. Движение, ритм, напряжение, и затем…

Она взорвалась. Выгнулась и застонала, почти закричала. И когда, наконец, она пришла в себя и нашла силы дышать, то и тогда ей было сложно представить, что она все еще жива. Конечно, ее тело не могло не почувствовать этот извечный ритм и было готово к его повторению.

И вдруг Джек резко вышел из нее и отвернулся, ворча и издавая стоны своего собственного удовлетворения. Грейс коснулась его плеча, чувствуя судороги его тела. И когда он что–то выкрикнул, она не просто услышала что. Она почувствовала это сквозь его кожу, сквозь ее тело.

Прямо к ее сердцу.

Некоторое время Джек оставался неподвижным, пережидая, пока восстановится его дыхание. Затем перевернулся на спину и, притянув к себе, обнял Грейс. Он прошептал ее имя и поцеловал в макушку.

Затем сделал это снова.

И снова.

И когда Грейс, наконец, заснула, именно это она слышала в своем сне. Голос Джека. Нежно нашептывающий ее имя.

***

Джек точно почувствовал момент, когда она заснула. Он не был уверен, как ему это удалось — ее дыхание стало тихим и замедленным, тело вытянулось и затихло.

И он точно понял, что она заснула.

Тогда он в последний раз поцеловал Грейс в висок. И, посмотрев на ее спокойное лицо, прошептал:

— Я женюсь на тебе, Грейс Эверсли.

И не имело значения, кто он такой. Он никогда не позволит ей уйти.

Глава девятнадцатая

Дорога в Батлерсбридж была в точности такой, как Джек ее запомнил. Деревья, птицы, идеальный оттенок зеленого, когда ветер пригибал траву. Все это были звуки и образы его детства. Ничего не изменилось. Это должно было бы его утешить.

Но не утешало.

Проснувшись этим утром, Джек обнаружил, что Грейс уже ускользнула из постели и вернулась в свою комнату. Конечно же, Джек был разочарован. Он проснулся полный любви и желания, и ничего другого ему так не хотелось, как вновь заключить девушку в свои объятия.

Но он понял ее. Жизнь женщины не была столь свободной, как жизнь мужчины, даже жизнь женщины с независимым состоянием. Грейс должна была заботиться о своей репутации. Томас и Амелия никогда не скажут против нее ни слова, но лорда Кроуленда Джек знал не столь хорошо, чтобы предположить, как отец Амелии может отреагировать, если бы Грейс застигли в постели Джека. Что же касается вдовствующей герцогини…

И без слов было ясно, что сейчас она с удовольствием уничтожит Грейс, если ей дать для этого хоть малейший шанс.

Вся компания путешественников, за исключением вдовы (ко всеобщему облегчению) встретилась в столовой гостиницы за завтраком. Увидев входящую в комнату Грейс, Джек понял, что ему не удастся скрыть свои чувства от посторонних глаз. «Будет ли так всегда?» — задумался Джек. Будет ли он каждый раз при виде девушки испытывать такой неописуемый и ошеломляющий прилив чувств?

Это не было простым желанием. Его чувства были намного больше, чем простое желание.

Это была любовь.

Любовь. С большой буквы Л плюс витиеватый почерк, сердечки и цветы, и что–нибудь еще в этом роде – ангелы, и все эти надоедливые маленькие купидоны, предназначенные для приукрашивания.

Любовь. Это не могло быть ничем иным. Джек увидел Грейс и ощутил удовольствие. Не только свое, но и всех окружающих. Незнакомца за своей спиной. И знакомого на противоположном конце комнаты. Он видел все это. И он все это чувствовал.

Это было удивительно. Грандиозно. Грейс просто посмотрела на него, и Джек почувствовал себя самым лучшим из мужчин.

И она еще думала, что Джек позволит кому–либо разлучить их!

Этого не случится. Он не допустит этого.

На протяжении всего завтрака Грейс определенно не избегала его — для этого было слишком много взаимных взглядов и тайных улыбок. Но она избегала напрямую обращаться к Джеку, и у него, конечно же, ни разу не возникло возможности заговорить с нею. Вероятно, он был бы не в состоянии сделать это, даже, если бы Грейс и не была столь склонна к осторожности. После завтрака Амелия вложила свою руку в правую руку Грейс и не отпускала ее.

Усиленная моральная поддержка, решил Джек. Обе леди были вынуждены находиться весь день в карете с вдовствующей герцогиней. Он бы и сам без раздумий принял протянутую руку, если бы ему пришлось выдержать то же самое.

Воспользовавшись прекрасной погодой, трое джентльменов ехали верхом. Во время их первой остановки для того, чтобы напоить лошадей, лорд Кроуленд решил было пересесть в карету, но тридцать минут спустя, он, пошатываясь, выбрался наружу, заявив, что верховая езда менее утомляет, чем общество вдовствующей герцогини.

— Вы оставили свою дочь беззащитной перед ядом вдовствующей герцогини? — кротко спросил Джек.

Кроуленд даже не пытался оправдываться.

— Я и не говорил, что я горжусь собой.

— Внешние Гебриды, — посмеиваясь, произнес Томас. — Уверяю вас, Одли, именно это — ключ к Вашему счастью. Внешние Гебриды.

— Внешние Гебриды? — повторил Кроуленд, переводя взгляд с одного мужчины на другого, в поисках объяснения.

— Они почти также далеки, как и Оркнейские острова, — с удовольствием заметил Томас. — И намного забавнее произносятся.

— У вас там есть собственность? — спросил Кроуленд.

— Пока нет, — ответил Томас. Он посмотрел на Джека. — Возможно, вам удастся восстановить женский монастырь. Желательно с непреодолимыми стенами.

Джек обнаружил, что наслаждается этой мысленной картинкой.

— Как вы умудрились так долго прожить с нею? — спросил он.

Томас покачал головой.

— Понятия не имею.

Они беседовали так, как если бы все уже было решено, вдруг осознал Джек. Они беседовали так, как если бы его уже признали герцогом. И Томас, казалось, не возражал. Казалось, что он с нетерпением ожидал своего неизбежного лишения титула.

Джек оглянулся назад на карету. Грейс настаивала, что она не сможет выйти за него замуж, если он окажется герцогом. Но Джек не представлял себе, как он сможет соответствовать данному титулу без ее поддержки. Он был не готов к тем обязанностям, которые перейдут к нему вместе с титулом. Совсем не готов. Грейс же знала, что следует делать, ведь так? Она жила в Белгрейве в течение пять лет. Она должна была знать, как управлять этим местом. Она знала по именам всю прислугу, и, насколько он мог судить, их дни рождения тоже.

Она была добра. Она была великодушна. Ей были присущи честность, безукоризненная рассудительность, и уж конечно Грейс была намного более умной, нежели он сам.

Джек не мог себе представить более идеальной герцогини.

Но он не хотел быть герцогом.

На самом деле, не хотел.

Джек обдумывал все это бесчисленное множество раз, напоминая себе обо всех причинах, почему из него получится очень плохой герцог Уиндхем, но говорил ли он когда–нибудь об этом откровенно вслух?

Он не хотел быть герцогом.

Джек оглянулся на Томаса, который смотрел на солнце, прикрыв глаза рукой.

— Должно быть, полдень уже миновал, — произнес лорд Кроуленд. — Сделаем остановку на ланч?

Джек пожал плечами. Ему было все равно.

— Ради леди, — сказал Кроуленд.

Все как один, мужчины повернулись и посмотрели на карету.

Джеку показалось, что он увидел отвращение на лице лорда Кроуленда.

— Там внутри не очень–то приятно, — сказал тот тихим голосом.

Джек насмешливо выгнул бровь.

— Вдовствующая герцогиня, — с содроганием произнес Кроуленд. — Амелия умоляла меня позволить ей ехать верхом после того, как мы напоим лошадей.

— Это было бы слишком жестоко по отношению к Грейс, — заметил Джек.

— Именно это я и сказал Амелии.

— В то время как вы сами сбежали из кареты, — пробормотал, слегка улыбаясь, Томас.

Кроуленд вызывающе поднял голову.

— Я никогда и не утверждал иного.

— А я бы никогда не осмелился критиковать Вас за это.

Джек без особого интереса слушал их обмен репликами. По его оценке, они были на полпути к Батлерсбриджу, и ему становилось все тяжелее найти что–то забавное в бессодержательной болтовне своих попутчиков.

— Где–то через милю, или около того, будет поляна, — сказал Джек. — Я останавливался там раньше. Это — подходящее место для пикника.

Двое других мужчин кивнули в знак согласия, и приблизительно пять минут спустя они нашли это место. Джек спешился и тотчас же прошел к карете. Выйти из кареты дамам помогал грум, но так как Грейс должна была выходить последней, то Джеку было достаточно легко встать так, чтобы подать ей руку, когда она, наконец, появилась из кареты.

— Мистер Одли, — произнесла Грейс. Это была простая вежливость, но глаза девушки светились тайной теплотой.

— Мисс Эверсли. — Взгляд Джека был устремлен на губы Грейс. Уголки ее губ слегка дернулись… еле–еле. Ей хотелось улыбнуться. Он видел это.

Он чувствовал это.

— Я буду есть в карете, — решительно заявила вдовствующая герцогиня. — Только дикари едят на земле.

Джек стукнул себя в грудь и ухмыльнулся.

— Горд оказаться дикарем. — Он насмешливо посмотрел на Грейс: — А вы?

— Очень горда.

Вдова продефилировала один раз по периметру поляны, для того, чтобы, по ее словам, размять ноги и затем уселась обратно в карету.

— Должно быть, для нее это было очень трудно, — заметил Джек, наблюдавший за вдовой.

Грейс в этот момент изучала содержимое корзины для пикника, но, услышав слова Джека, она подняла голову.

— Трудно?

— В карете сейчас нет никого, кого бы она могла изводить, — пояснил Джек.

— Я думаю, что она чувствует, что все мы ополчились против нее.

— Именно так.

Казалось, Грейс хотела возразить:

— Да, но…

О… нет. Он не собирался выслушивать, как она придумывает для вдовы оправдания.

— Не говорите мне, что Вы испытываете к ней хоть какую–то симпатию.

— Нет, — покачала головой Грейс. — Я бы так не сказала, но…

— Вы слишком мягкосердечны.

В ответ на это она улыбнулась. Застенчиво.

— Возможно.

Когда одеяла были расстелены, Джек устроил так, что они оказались сидящими несколько в стороне от остальных. Это оказалось не очень сложно, то есть не так уж очевидно. Амелия села рядом со своим отцом, который, казалось, собирался прочитать ей некую нотацию, а Томас удалился, вероятно, в поисках дерева, которое нуждалось в поливе.

— По этой дороге вы путешествовали, когда отправились в школу в Дублин? — спросила Грейс, протягивая руку за ломтиком хлеба с сыром.

— Да.

Джек попытался не допустить напряжения в голосе, но, должно быть, это ему не удалось, потому что, когда он посмотрел на Грейс, та рассматривала его тревожным взглядом.

— Почему вы не хотите возвращаться домой? — спросила Грейс.

Джек еле удержался от того, чтобы посетовать на ее чересчур богатое воображение, или, так как действительно настала пора возвращать былую форму, сказать что–то умное и замысловатое про солнечный свет, щебетание птиц и человеческую доброту.

Заявления вроде этих помогали ему выбраться из намного более щекотливых ситуаций, нежели нынешняя.

Но сейчас у него не было на это ни сил, ни желания.

И, в любом случае, Грейс многое знала. Она знала его. Большую часть времени он мог быть привычно легкомысленным и забавным, и он надеялся, что Грейс это в нем нравилось. Но не тогда, когда он пытался скрыть правду.

Или скрыться от правды.

— Это все довольно сложно, — ответил Джек, потому что, как минимум, это не было ложью.

Грейс кивнула и вернулась к своему ланчу. Джек подождал: будут ли еще вопросы. Но их не последовало. Поэтому он вернулся к своему яблоку.

Он огляделся. Взгляд Грейс, отрезавшей ломтик жареного цыпленка, был устремлен на ее тарелку. Джек открыл рот, чтобы заговорить, но потом решил не делать этого и поднес яблоко ко рту.

Но так и не откусил его.

— Прошло уже более пяти лет, — выпалил он.

Грейс подняла на него взгляд.

— С тех пор, как вы последний раз были дома?

Он кивнул.

— Прошло много времени.

— Много.

— Слишком много?

Его пальцы крепче сдавили яблоко.

— Нет.

Грейс взяла что–то со своей тарелки, а потом опять посмотрела на него.

— Вы не хотите, чтобы я порезала для вас яблоко?

Джек передал ей яблоко, главным образом потому, что он забыл, что продолжает держать его в руках.

— Знаете, у меня был кузен. — Дьявол, как это у него вырвалось?! Он не собирался ничего рассказывать об Артуре. Он провел последние пять лет, пытаясь не думать о нем, пытаясь удостовериться, что лицо Артура не то последнее, что он видит, перед тем как уснуть ночью.

— Я полагала, судя по вашим словам, что у вас было трое кузенов, — сказала Грейс. Она не смотрела на него, полностью сосредоточившись на яблоке и ноже в своих руках.

— Теперь их только двое.

Грейс взглянула на него с сочувствием.

— Я сожалею.

— Артур погиб во Франции.

Это прозвучало резко. Внезапно Джек осознал, что прошло очень много времени с тех пор, как он произносил имя Артура вслух. Наверное, лет пять.

— Он был во Франции вместе с вами? — мягко спросила Грейс.

Джек кивнул.

Она посмотрела на кусочки яблока, аккуратно разложенные на тарелке. Казалось, что она не знает, что с ними делать дальше.

— И вы не собираетесь сказать, что в этом не было моей вины? — спросил Джек, ему был противен звук своего голоса. Он был глухим и полным боли, и в то же время язвительным и безнадежным. Джек не мог поверить в то, что он только что произнес.

— Меня там не было, — ответила девушка.

Джек впился в нее взглядом.

— Я не могу себе представить, как это могло бы оказаться вашей виной, но меня там не было. — Грейс протянула руку и положила ее поверх руки Джека. — Мне очень жаль. Вы были близки?

Джек кивнул, отворачиваясь от нее и делая вид, что смотрит на деревья.

— Не слишком сильно, пока мы были маленькими. Но потом, когда мы уехали в школу… — Он надавил на переносицу, размышляя, как объяснить ей то, что сделал для него Артур. — Мы нашли друг в друге много общего.

Пальцы девушки крепче сжали его руку, а затем отпустили ее.

— Тяжело потерять того, кого ты любишь.

Джек повернулся к ней, прежде убедившись, что его глаза останутся сухими.

— Когда вы потеряли своих родителей…

— Это было ужасно, — ответила она. Уголки ее губ дрогнули, но это была не улыбка. Движение было мимолетным — стремительное проявление эмоций, появляющихся и исчезающих почти незамеченными. — Не то, чтобы я думала, что мне лучше умереть, — тихо сказала Грейс. — Но я не знала, как мне жить дальше.

— Я хотел бы… — Но он не знал, чего он хочет. Хотел бы он быть рядом с нею в это время? Но что в этом было бы хорошего? Пять лет назад он сам был сломлен.

— Меня спасла вдовствующая герцогиня, — сказала Грейс. Она криво усмехнулась. — Разве это не забавно?

Его брови приподнялись.

— О, бросьте. Вдова ничего не делает по доброте душевной.

— Я не говорила, почему она это сделала. Я просто сказала, что она сделала это. Я была бы вынуждена выйти замуж за своего кузена, если бы вдовствующая герцогиня не забрала меня к себе.

Джек взял руку девушки и поднес к своим губам.

— Я рад, что вы не вышли за него.

— Я тоже рада, — решительно ответила Грейс. — Он — отвратительный.

Джек тихонько рассмеялся.

— В данном случае мне хотелось бы верить, что вы были освобождены от него для того, чтобы дождаться меня.

Она ответила ему лукавым взглядом и отняла свою руку.

— Вы не встречали моего кузена.

Наконец Джек взял дольку яблока и откусил кусочек.

У нас с вами чересчур много отвратительных родственников.

Ее губы искривились от какой–то мысли, а затем она повернулась, чтобы взглянуть назад на карету.

— Я должна пойти к ней, — сказала Грейс.

— Нет, не должны, — решительно ответил Джек.

Грейс вздохнула. Она не хотела испытывать жалость по отношению к вдовствующей герцогине, только не после тех слов, что вдова сказала ей накануне вечером. Но ее беседа с Джеком вернула воспоминания… и напомнила Грейс, сколь многим она обязана вдовствующей герцогине.

Девушка вновь повернулась к Джеку.

— Она совсем одна.

— Она заслуживает одиночества, — сказал он, совершенно убежденный и очень удивленный, словно не мог поверить, что тут есть что обсуждать.

— Никто не заслуживает одиночества.

— Вы действительно в это верите?

Она не верила, но…

— Я хочу в это верить.

Джек с сомнением посмотрел на нее.

Грейс начала подниматься. Она огляделась, и, удостоверившись, что их никто не может услышать, произнесла:

— В любом случае, вы не должны были целовать мою руку там, где люди могут это увидеть.

Потом она встала и быстро отошла от него, прежде чем у Джека появился шанс ответить ей.

— Вы уже закончили свой ланч? — спросила Амелия у Грейс, когда девушка проходила мимо нее.

Грейс кивнула.

— Да. Я иду к карете, чтобы посмотреть не нуждается ли в чем–нибудь вдовствующая герцогиня.

При этих словах Амелия взглянула на Грейс так, словно та потеряла рассудок.

Грейс слегка пожала плечами.

— Любой человек заслуживает второго шанса. — Она подумала над этим, а затем, больше для себя, добавила:

— Я действительно верю в это.

И Грейс прошествовала к карете. Та была слишком высока, чтобы забраться в нее самостоятельно, а грумов нигде не было видно, поэтому Грейс просто позвала:

— Ваша светлость! Ваша светлость!

Никакого ответа не последовало, и потому она позвала немного громче:

— Мадам!

В открытом дверном проеме показалось гневное лицо вдовы:

— Что тебе нужно?

Грейс напомнила себе о смирении. Ведь не напрасно же каждое воскресенье она посещала церковь.

— Я хотела спросить, не нужно ли вам чего–нибудь, ваша светлость?

— Почему?

О боже, вдова была так подозрительна!

— Потому что я — воспитанный человек, — сказала Грейс несколько нетерпеливо. И затем она скрестила руки, в ожидании того, что на это ответит вдовствующая герцогиня.

Вдова пристально разглядывала Грейс в течение нескольких мгновений, а затем произнесла:

— Мой опыт говорит, что воспитанные люди не нуждаются в том, чтобы рекламировать себя в качестве таковых.

Грейс хотелось спросить какого рода опыт общения с воспитанными людьми имеет ввиду вдова, так как исходя из личного опыта, Грейс могла сказать, что все воспитанные люди, попав в общество вдовы, спасались от нее бегством.

Но такое замечание показалось Грейс слишком язвительным.

Она вздохнула. Ей не следовало этого делать. В любом случае, ей не следовало предлагать свою помощь вдовствующей герцогине. Теперь она была независимой женщиной, и у нее не было необходимости волноваться о своей защищённости.

Но она была, по ее собственному утверждению, воспитанным человеком. И Грейс была настроена оставаться воспитанным человеком, не обращая внимания на свои улучшившиеся обстоятельства. Она прислуживала вдовствующей герцогине в течение пяти последних лет, потому что к этому ее вынудили обстоятельства, а вовсе не потому, что ей хотелось этого. И теперь…

Что ж, ей по–прежнему не хотелось этого делать. Но она сделает это. Какими бы мотивами не руководствовалась вдова пять лет назад, тем не менее, она спасла Грейс от несчастного замужества. И в благодарность за это, Грейс могла потратить час своего времени, проявляя к вдове внимание. Но самым важным было то, что у нее была возможность выбора: уделять вдове внимание или нет.

Было поразительно, насколько велика была разница.

— Мадам? — произнесла Грейс. И больше ничего. Просто «мадам». Она сказала достаточно. Теперь была очередь вдовы.

— О, очень хорошо, — раздраженно сказала та. — Если вы чувствуете, что вы обязаны.

Грейс продолжала сохранять невозмутимое выражение лица в то время, как она позволила лорду Кроуленду (который услышал последнюю половину их разговора и сказал Грейс, что она сошла с ума) помочь ей забраться в карету. Она заняла отведенное ей место спиной к направлению движения, устроившись как можно дальше (насколько это было возможно) от вдовствующей герцогини, и аккуратно сложила руки на коленях. Она не знала, как долго им придется здесь просидеть, так как остальные совершенно не казались готовыми закончить свой ланч.

Вдовствующая герцогиня уставилась в окно. Грейс рассматривала свои руки. Время от времени она украдкой поглядывала в сторону вдовы, и каждый раз видела одну и ту же картину: вдовствующая герцогиня все также продолжала смотреть в окно, ее осанка была жесткой и непреклонной, губы твердо сжаты.

А потом, к тому времени Грейс взглянула в сторону вдовы раз пять, она обнаружила, что та смотрит прямо на нее.

— Вы разочаровываете меня, — сказала вдовствующая герцогиня низким голосом, не то, чтобы прошипела, но близко к этому.

Грейс продолжала хранить молчание. Казалось, что ни ее поза, ни дыхание, ничего не изменилось. Она не знала, что сказать, за исключением того, что она не собирается извиняться за то, что имела мужество добиваться счастья.

— Вам не полагается уезжать.

— Но я же не служанка, мадам.

— Вам не полагается уезжать, — вновь повторила вдовствующая герцогиня, но на сей раз, казалось, что внутри нее что–то дрожит. Не ее тело, и не ее голос.

Ее сердце, потрясенно осознала Грейс. Это дрожало ее сердце.

— Он не оправдал моих ожиданий, — сказала вдова.

Грейс моргнула, пытаясь понять, кого именно имела ввиду вдова.

— Мистер Одли?

— Кэвендиш, — ожесточенно ответила вдовствующая герцогиня.

— Вы понятия не имели, имели чем он живет, — сказала Грейс настолько мягко, насколько это было возможно. — Как вы могли что–либо ожидать?

Вдова ничего не ответила. Во всяком случае, на этот вопрос.

— Вы знаете, почему я взяла вас в свой дом? — вместо этого спросила она.

— Нет, — тихо ответила Грейс.

На мгновение губы вдовствующей герцогини сжались еще сильнее, прежде чем она ответила:

— Это было неправильно. Человек не должен оставаться одиноким в этом мире.

— Нет, — вновь сказала Грейс. И она верила в это всем сердцем.

— Я сделала это ради нас обеих. Я превратила ужасные обстоятельства в нечто хорошее. Для нас обеих. — Ее глаза прищурились, пристально разглядывая Грейс: — Вам не полагается уезжать.

А затем, о Боже, Грейс не могла поверить, что она это произносит, но:

— Я буду навещать вас, если пожелаете.

Вдовствующая герцогиня сглотнула, ее взгляд был устремлен прямо перед собой, когда она произнесла:

— Это будет вполне приемлемо.

Грейс была спасена от дальнейшей беседы появлением Амелии, которая сообщила им, что они отправятся дальше через несколько минут. И, действительно, едва она успела усесться на свое место, как колеса кареты заскрипели и покатились вперед.

Все молчали.

Так было лучше всего.

***

Несколько часов спустя Грейс открыла глаза.

Амелия смотрела на нее.

— Ты заснула, — тихо произнесла девушка, а затем, прижав свой палец к губам, она указала на вдовствующую герцогиню, которая тоже задремала.

Прикрыв зевок рукой, Грейс спросила:

— Как ты думаешь, нам еще долго ехать?

— Не знаю, — слегка пожала плечами Амелия. — Может, час? Или два? — Она вздохнула и, закрыв глаза, откинулась на сиденье. Она выглядит усталой, подумала Грейс. Все они очень устали.

И напуганы.

— Что ты будешь делать? — спросила Грейс, прежде чем у нее появился шанс передумать.

Амелия ответила, не открывая глаз:

— Не знаю.

Это не слишком походило на ответ, но с другой стороны и вопрос был не слишком четким.

— Знаешь, что во всем этом самое забавное? — внезапно спросила Амелия.

Грейс покачала головой, а затем, вспомнив, что глаза Амелии все еще закрыты, она сказала:

— Нет.

— Вот я все время думаю: «Это несправедливо. Я должна иметь право выбора. Меня не должны продавать и обменивать, словно некий товар». А потом, я думаю: «А в чем собственно, разница? Много лет назад я была обещана Уиндхему. И я никогда не возражала против этого».

— Ты тогда была всего лишь ребенком, — возразила Грейс.

Амелия продолжала сидеть с закрытыми глазами, и когда она вновь заговорила, голос ее был тихим и полным сознания собственной вины.

— У меня было достаточно времени, чтобы выразить свое недовольство.

— Амелия…

— Мне некого обвинять, кроме самой себя.

— Это неправда.

Амелия наконец открыла глаза. По крайней мере, один из них.

— Ты только что сама сказала это.

— Нет. Я не говорила. Я бы… — Грейс пришлось признать, что это правда. — Я все равно бы это сказала, но так случилось, что это правда. В этом нет твоей вины. На самом деле, в этом нет ничьей вины. — Она вздохнула. Надо выговориться. — Мне хотелось, чтобы было наоборот. Тогда все было бы настолько проще.

— Чтобы было, кого обвинять?

— Да.

И тогда Амелия прошептала:

— Я не хочу выходить за него замуж.

— За Томаса? — спросила Грейс. Амелия так долго была его невестой, и было не похоже, что они испытывают друг к другу большую привязанность.

Амелия как–то странно посмотрела на Грейс.

— Нет, за мистера Одли.

— Правда?

— Похоже, ты шокирована.

— Нет, конечно, нет, — поспешно возразила Грейс. Что она должна была сказать Амелии? Что она сама так отчаянно влюблена в мистера Одли, что просто не представляет, как кто–то может не желать его? — Просто я хотела сказать, что он такой красивый, — сымпровизировала Грейс.

Амелия слегка пожала плечами.

— Полагаю, что так.

Она полагает? Разве она никогда не видела, как он улыбается?

Но затем Амелия произнесла:

— Тебе не кажется, что он несколько чересчур обворожителен?

— Нет.

Грейс тотчас же опустила взгляд вниз на свои руки, потому что тон ее голоса получился совсем не таким, как она хотела. И действительно, Амелия, должно быть, тоже это услышала, так как следующими ее словами были:

— Грейс Эверсли, ты влюблена в мистера Одли?

Придя в замешательство, Грейс смогла лишь хрипло с запинкой произнести:

— Я…

На этом Амелия перебила ее:

— Ты влюблена.

— Это не важно, — сказала Грейс, поскольку, что еще она могла сказать Амелии, которая могла быть или не быть заинтересованной в том, чтобы выйти за него замуж.

— Конечно же, это важно. А он любит тебя?

Грейс хотелось исчезнуть.

— Нет, — сказала Амелия, весьма развеселившись. — Не отвечай. По твоему лицу и так видно, что он тоже влюблен. Хорошо. Что ж, в таком случае, мне определенно не стоит выходить за него замуж.

Грейс сглотнула. Она ощутила во рту привкус горечи.

— Ты не должна отказывать ему из–за меня.

— Что ты сказала?

— Я не выйду за него замуж, если он окажется герцогом.

— Почему нет?

Грейс попыталась улыбнуться, потому что действительно, было весьма мило со стороны Амелии не придавать значения разнице в их социальном положении. Но она не смогла полностью справиться с этим.

— Если он — герцог, то ему нужно будет жениться на ком–то подходящем. Равной ему по положению.

— О, не говори глупостей, — усмехнулась Амелия. — Можно подумать, что ты выросла в сиротском приюте.

— Достаточно того, что и так скандала будет не избежать. Он не должен добавлять к нему еще и сенсационную женитьбу.

— Женись он на актрисе, — это была бы сенсация. А о вас будут сплетничать всего лишь в течение недели.

Дело не ограничилось бы только этим, но Грейс не видела смысла продолжать этот спор дальше. Но затем Амелия сказала:

— Не знаю, что на уме у мистера Одли, и каковы его намерения, но если он готов рискнуть всем ради любви, то и ты должна поступить также.

Грейс посмотрела на нее. Как получилось, что Амелия внезапно стала такой мудрой? Когда это произошло? Когда она перестала быть маленькой сестренкой Элизабет и стала… самой собой?

Амелия потянулась и сжала руку Грейс.

— Ты должна быть смелой, Грейс.

Затем она улыбнулась, пробормотав что–то себе под нос, а потом отвернулась и стала смотреть в окно кареты.

Грейс уставилась прямо перед собой, размышляя… сомневаясь… была ли Амелия права? Или это ее замечание всего лишь свидетельствовало о том, что сама она никогда не сталкивалась с такого рода трудностями? Легко было рассуждать о необходимости быть смелой, когда ты сам никогда не испытывал отчаяния.

Что бы произошло, если бы женщина ее положения вышла замуж за герцога? Мать Томаса не была аристократкой, но когда она выходила замуж за его отца, тот был всего лишь третьим в линии наследования, и никто не ожидал, что она станет герцогиней. По общему мнению, она была очень подавлена. Даже несчастна.

Но родители Томаса не любили друг друга. Они даже не испытывали друг к другу симпатии, если верить тому, что слышала о них Грейс.

А она любила Джека.

И Джек любил ее.

И все же, насколько все было бы проще, если бы Джек не был законным сыном Джона Кэвендиша.

И тут Амелия неожиданно прошептала:

— Мы могли бы обвинить во всем вдовствующую герцогиню. — Когда Грейс в замешательстве повернулась к ней, Амелия пояснила: — В случившемся. Ты ведь сказала, что было бы легче, если бы мы могли кого–то обвинить.

Грейс посмотрела на вдову, сидящую напротив Амелии. Она приглушенно похрапывала, а ее голова располагалась под неудобным углом. Поразительно, но даже во время сна губы вдовы были плотно сжаты, а выражение ее лица оставалось весьма неприветливым.

— Безусловно, во всей сложившейся ситуации больше ее вины, чем кого–либо другого, — добавила Амелия, но Грейс заметила, что, говоря это, девушка бросила нервный взгляд на спящую вдову.

Грейс кивнула, прошептав:

— Не могу с этим не согласиться.

Амелия на несколько секунд уставилась в пространство, а затем, как раз в то самое время, когда Грейс уверилась, что та не планирует отвечать, она произнесла:

— Это не помогло мне почувствовать себя лучше.

— Обвинение вдовствующей герцогини?

— Да. — Плечи Амелии слегка опустились. — Это по–прежнему ужасно. Все это.

— Чрезвычайно, — согласилась Грейс.

Амелия повернулась и посмотрела прямо на Грейс.

— Чертовски скверно.

Грейс от удивления открыла рот.

— Амелия!

Лоб Амелии сморщился в размышлении.

— Я правильно использовала это выражение?

— Откуда мне знать?

— О, ну хватит, не будешь же ты утверждать, что никогда мысленно не использовала выражений, не подобающих леди.

— Я не говорила ничего подобного.

Взгляд, брошенный на нее Амелией, был похож на вызов.

— Но ты так думала.

Грейс почувствовала, что ее губы подрагивают.

— Это дьявольски неприятно.

— Проклятое неудобство, скажу я тебе, — достаточно быстро ответила Амелия, так что Грейс поняла, что та запаслась еще одним новым ругательством.

— Знаешь, у меня имеется преимущество, — лукаво сказала Грейс.

— О, в самом деле?

— Конечно. Я посвящена в разговоры прислуги.

— О, ну хватит, не будешь же ты утверждать, что горничные в Белгрейве разговаривают, словно торговки рыбой.

— Нет, но лакеи иногда говорят именно так.

— В твоем присутствии?

— Не нарочно, — признала Грейс. — Но иногда такое случается.

— Очень хорошо. — Амелия повернулась к ней с насмешливой улыбкой и весельем в глазах.

— Скажи мне самое грязное ругательство, что тебе известно.

Грейс на мгновение задумалась, а затем, бросив быстрый взгляд в сторону вдовы, дабы убедиться, что та все еще спит, наклонилась вперед и шепнула что–то Амелии на ухо.

После этого Амелия откинулась назад и уставилась на Грейс, трижды моргнув, прежде чем смогла произнести:

— Я не уверена, что знаю точно, что это означает.

Грейс нахмурилась.

— Я тоже не вполне уверена.

— Хотя, звучит это достаточно скверно.

— Чертовски скверно, — сказала с улыбкой Грейс и похлопала Амелию по руке.

Амелия вздохнула.

— Дьявольски неприятно.

— Мы повторяемся, — указала Грейс.

— Я знаю, — согласилась Амелия. — Но чья в этом вина? Не наша. Мы были слишком защищены.

— Теперь это, — с удовольствием заявила Грейс, — действительно дьявольски неприятно.

— Проклятое неудобство, если ты меня спросишь.

— О чем, черт возьми, вы обе болтаете?

Грейс задохнулась от испуга и украдкой взглянула на Амелию, которая пристально уставилась на вполне уже проснувшуюся вдовствующую герцогиню взглядом полным ужаса.

— Ну? — потребовала вдова.

— Так, пустяки, — прощебетала Грейс.

Вдовствующая герцогиня оценивающе на нее посмотрела с весьма неприятным выражением лица, а потом направила свое ледяное внимание на Амелию.

— А вы, леди Амелия? Где ваши хорошие манеры?

И тогда Амелия, — о, боже, — она пожала плечами и произнесла:

— Проклятье, откуда мне знать?

Грейс старалась не шевелиться, но раздражение определенно рвалось наружу. Она даже боялась, что ввяжется в ссору с вдовой. Какая ирония, что она впервые сподобилась на такое, и то по воле случая.

— Вы отвратительны, — прошипела вдова. — Не могу поверить, что я подумывала о том, чтобы простить вас.

— Прекратите придираться к Грейс, — произнесла Амелия с неожиданной силой.

Грейс в удивлении повернулась к ней.

Вдовствующая герцогиня, однако, была в ярости.

— Прошу прощения?!

— Я сказала, прекратите придираться к Грейс.

— Да кто ты такая, чтобы мне указывать?

Поскольку Грейс наблюдала за Амелией, то могла бы поклясться, что та изменилась прямо у нее на глазах. Неуверенная в себе девушка исчезла, и на ее место пришла:

— Будущая герцогиня Уиндхем, так, по крайней мере, мне было сказано.

Рот Грейс приоткрылся от потрясения. И восхищения.

— В самом деле, — презрительно добавила Амелия, — в противном случае, черт побери, что я тогда делаю здесь, в Ирландии?

Взгляд Грейс метнулся с Амелии на вдову и обратно. И опять на вдову. А затем…

Что ж, достаточно будет сказать, это было чудовищно длинное молчание.

— Замолчите, — произнесла, наконец, вдовствующая герцогиня. — Мне невыносим звук ваших голосов.

И, действительно, все они хранили молчание всю оставшуюся часть их путешествия. Даже вдовствующая герцогиня.

Глава двадцатая

За пределами кареты атмосфера была значительно менее напряженной. Трое мужчин, ехавших верхом, никогда не выстраивались в одну линию. Время от времени один из них увеличивал свой темп или отставал, так что одна лошадь всегда находилась позади другой. В результате всадники лишь обменивались небрежными поклонами в знак приветствия.

Иногда кто–либо из них отпускал замечание относительно погоды.

Лорд Кроуленд, казалось, неожиданно заинтересовался местными птицами.

Томас говорил очень мало, но… Джек посмотрел на него… о, Господи, Томас свистит?

— Вы счастливы? — несколько суховато спросил Джек.

Томас удивленно оглянулся.

— Я? — Он нахмурился, задумавшись над вопросом. — Полагаю, что да. Сегодня довольно хороший день, разве Вы не согласны?

— Чудесный день, — отозвался Джек.

— Ни один из нас не заперт в карете с этой злобной старой ведьмой, — объявил Кроуленд. — А потому мы все должны быть счастливы. — Затем он добавил: — Извините. — Ведь эта злобная старая ведьма, в конце концов, приходилась бабушкой обоим его компаньонам.

— Передо мной не нужно извиняться, — ответил Томас. — Я полностью согласен с Вашей оценкой.

Есть в этом что–то символичное, подумал Джек, что их беседа все время возвращается к тому, какое облегчение все они испытывают в отсутствие вдовы. Это было чертовски странно — говорить правду, и тут ему пришло на ум…

— Я должен буду жить с нею? — выпалил Джек.

Томас просмотрел на него и усмехнулся.

— Внешние Гебриды, друг мой, Внешние Гебриды.

— Почему же Вы сами не сделали этого? — поинтересовался Джек.

— О, поверьте, я именно так и сделаю, если существует хоть малейший шанс, что завтра я по–прежнему буду обладать какой–либо властью над нею. А если нет… — Томас пожал плечами. — Мне придется заняться каким–либо видом деятельности, не так ли? Я всегда мечтал о путешествиях. Возможно, я стану Вашим разведчиком. Я найду самое обветшалое, самое холодное место на острове. Я удивительно хорошо проведу время.

— Ради Бога, — взмолился Джек. — Прекратите говорить подобные вещи. — Он не хотел, чтобы все было предопределено. Он не хотел, чтобы всем это было понятно. Томас должен бороться за свое место в этом мире, а не отказываться от него так небрежно.

Поскольку сам Джек не хотел этого герцогства. Ему нужны были Грейс и его свобода, а в эту самую минуту, сильнее всего ему хотелось оказаться где–нибудь в другом месте. Где угодно, только не здесь.

Томас бросил на него любопытный взгляд, но ничего не сказал. Джек тоже хранил молчание. И все они продолжали молчать, добравшись до Полламора, а потом — города Кавана, и даже тогда, когда они въехали в Батлербридж.

Уже давно наступила ночь, но Джек знал здесь каждое заведение, каждый указательный столб и каждое дерево. Вот там была гостиница Деррагарра, где он впервые напился в свой семнадцатый день рождения. Здесь была мясная лавка, здесь кузница, и ах, да, тут располагалась мельница, позади которой он украл свой первый поцелуй.

А это означает, что не далее, чем через пять… нет, четыре минуты, он будет дома.

Дом.

Это было слово, которое он не произносил годами. Оно не имело для него никакого значения. Джек жил в гостиницах и трактирах, а иногда — прямо под звездами. У него имелась своя компания друзей, состоявшая из всякого сброда, но они не стремились к духовной близости. Просто вместе им было гораздо удобнее воровать, чем поодиночке. Все, что их объединяло, — это их прошлая служба в армии и готовность поделиться частью награбленного с теми, кто возвратился с войны менее удачливым, чем они.

Все эти годы Джек делился деньгами с безногими мужчинами, с женщинами, потерявшими мужей, детьми–сиротами. Никто никогда не подвергал сомнению, откуда у него брались деньги. Он полагал, что его манера поведения и произношение выдавали в нем джентльмена, и этого было достаточно. Люди видели то, что хотели видеть, и когда чиновник в форме (никто никогда не поинтересовался его именем) приезжал и привозил подарки …

Никто не желал задавать вопросы по этому поводу.

Джек никому об этом не рассказывал. Да и кому он должен был рассказать?

Грейс.

Теперь у него была Грейс.

Он улыбнулся. Она одобрила бы это. Возможно не средства, но, несомненно, — цель. Правда заключалась в том, что Джек никогда ничего не брал у тех, кто не выглядел так, словно мог себе это позволить. И он всегда с особой тщательностью грабил самых надоедливых из его жертв.

Такая щепетильность, конечно, не могла бы спасти его от виселицы, но зато она немного улучшала его отношение к выбранной им профессии.

Услышав, что к нему приблизилась чья–то лошадь, Джек повернулся — это был Томас, ехавший теперь рядом с ним.

— Это правильная дорога? — спокойно спросил Томас.

Джек кивнул.

— Только чуть извилистая.

— Они не ожидают Вас, не так ли?

— Нет.

Томас был слишком тактичен, чтобы пускаться в дальнейшие расспросы, и действительно, он позволил своей лошади отстать на полкрупа, предоставив Джека самому себе.

И вот он появился. Клоуверхилл. Точно такой, каким Джек его запомнил, только, возможно, плющ еще больше увил кирпичный фасад. Комнаты были освещены, и окна сияли теплом. И даже при том, что единственными звуками были звуки, издаваемые их путешествующей компанией, Джек мог поклясться, что слышит смех и веселье, просачивающиеся через стены.

О, Боже, он думал, что забыл все это, но оно…

Оно было чем–то большим. Оно было болью, настоящей болью, живущей в его груди; пустотой, рыданием, навсегда поселившимися в его горле.

Это был дом.

Джеку захотелось остановиться на минутку, чтобы пристально всмотреться в изящный старый дом, но он услышал приближение кареты, и понял, что не сможет удерживать своих попутчиков в то время как он будет потворствовать своей ностальгии.

К тому же меньше всего ему хотелось, чтобы вдова ворвалась в дом раньше его (а Джек был совершенно уверен, что именно так она и сделает), поэтому он подъехал к дому, спешился и двинулся дальше пешком. Джек закрыл глаза и тяжело вздохнул, а затем, понимая, что не станет храбрее, если промедлит еще несколько минут, он взялся за медный дверной молоточек и ударил в него.

Никакого ответа не последовало. В этом не было ничего удивительного. Было уже поздно. Их никто не ждал. Дворецкий, скорее всего, удалился на ночь. Существовало достаточно много причин, по которым им следовало бы снять комнаты в деревне и вернуться в Клоуверхилл утром. Он не хотел…

Дверь открылась. Джек держал руки за спиной, сильно сжав их. Он попытался было вернуть их в обычное положение, но они начали дрожать.

Сначала он увидел свет свечи, и только потом человека, несущего ее, морщинистого и сгорбленного.

— Мастер Джек?

Джека сглотнул.

— Уимпоул, — произнес он. О боже, старому дворецкому должно быть уже около восьмидесяти, но конечно тетя не лишит его должности до тех пор, пока тот сам желает работать, что, зная Уимпоула, будет продолжаться до самой его смерти.

— Мы вас не ждали, — сказал Уимпоул.

Джека попытался улыбнуться.

— Что ж, ты же знаешь, как я люблю сюрпризы.

— Входите! Входите! О, мастер Джек, миссис Одли будет так рада видеть Вас. Как… — Уимпоул остановился, всматриваясь в темноту, его морщинистые старые глаза слегка косили.

— Боюсь, что я привез с собой нескольких гостей, — объяснил Джек. Вдове уже помогли выбраться из кареты, а Грейс и Амелия стояли сразу позади нее. Томас твердой рукой подхватил свою бабушку под руку, чтобы дать Джеку возможность побыть одному хоть некоторое время, но вдова уже выказывала признаки неминуемого возмущения.

— Уимпоул? — раздался женский голос. — Кто там в такой час?

Джек стоял, вытянувшись, едва дыша. Это была его тетя Мэри. Ее голос совсем не изменился. Словно Джек никогда не уезжал…

Но это было невозможно. Если бы он никогда не уезжал, его сердце не стучало бы сейчас так глухо, а рот не пересох от волнения. И самое неприятное, — он не чувствовал бы себя таким чертовски испуганным. Безумно испуганным при виде женщины, которая всегда любила его всем своим сердцем и без каких–либо условий.

— Уимпоул? Я… — Она завернула за угол и уставилась на него как на призрака. — Джек?

— Собственной персоной. — Он попробовал взять веселый тон, но не вполне справился с этим, и где–то глубоко внутри, там, где он прятал свои самые черные моменты, ему хотелось расплакаться. Прямо здесь, перед всеми, это извивалось и корчилось в нем, вырываясь наружу.

— Джек! — выкрикнула женщина и рванулась вперед, обнимая его. — О, Джек. Джек, мой дорогой милый мальчик. Мы так по тебе скучали. — Она покрывала его лицо поцелуями, как мать, встретившая своего сына.

Как она встретила бы Артура.

— Я рад видеть тебя, тетя Мэри, — произнес Джек. Он крепко обнял ее и спрятал свое лицо в изгибе ее шеи, потому что она была его матерью, во всех смыслах этого слова. И он скучал по ней. Ей Богу, он скучал по ней, и в этот миг не имело значения, что он причинил ей боль худшим из возможных способов. Он только хотел, чтобы его обнимали.

— О, Джек, — произнесла женщина, улыбаясь сквозь слезы, — я должна отшлепать тебя за то, что ты так долго не появлялся. Почему ты так поступил? Разве ты не знаешь, как мы волновались? Как…

— Гм.

Мэри умолкла и повернулась, все еще держа лицо Джека в своих ладонях. Вдова подошла к главному входу и стояла на каменных ступенях позади Джека.

— Вы, должно быть, тетя, — сказала она.

Мэри молча уставилась на нее.

— Да, — наконец, ответила она. — А Вы…?

— Тетя Мэри, — торопливо произнес Джек прежде, чем вдова смогла снова заговорить, — боюсь, что я должен представить Вас вдовствующей герцогине Уиндхем.

Мэри отпустила его и присела в реверансе, отступив в сторону, когда вдова пронеслась мимо нее.

— Герцогиня Уиндхем? — эхом отозвалась Мэри, ошеломленно глядя на Джека. — О боже, Джек, почему ты не предупредил заранее?

Джек с трудом улыбнулся.

— Так лучше всего, уверяю тебя.

В этот момент остальная часть путешественников выступила вперед, и Джек поспешил представить их, пытаясь не замечать, что его тетя из бледной стала смертельно бледной после того, как он представил ей герцога Уиндхема и графа Кроуленда.

— Джек, — прошептала она в отчаянии, — у меня нет комнат. У нас нет ничего достойного…

— Пожалуйста, миссис Одли, — произнес Томас с почтительным поклоном, — не корите себя из–за нашего вторжения. Было непростительно с нашей стороны прибыть без уведомления. Я не жду, что Вы предоставите нам что–то грандиозное. Хотя, — он оглянулся на вдову, которая стояла в холле с кислым выражением лица, — возможно, Вам удастся выделить Вашу самую лучшую комнату для моей бабушки. Это будет облегчением для всех нас.

— Конечно, — быстро сказала Мэри. — Пожалуйста, уже довольно прохладно. Проходите в дом. Джек, я в самом деле должна тебе сказать…

— Где Ваша церковь? — потребовала вдова.

— Наша церковь? — в замешательстве переспросила Мэри, обращаясь к Джеку. — В такой час?

— Я не намерена молиться, — рявкнула вдова. — Я желаю просмотреть записи.

— Викарий Беверидж все еще служит? — спросил Джек, пытаясь сменить тему.

— Да, но в это время он, конечно, уже в постели. Думаю, что сейчас половина девятого, а он — ранняя пташка. Возможно утром. Я…

— Это — вопрос династической важности, — вмешалась вдова. — И меня не волнует, будь на дворе хоть полночь. Мы…

— А меня волнует, — с ледяным выражением лица прервал ее Джек, вынуждая вдовствующую герцогиню замолчать. — Вы не станете вытаскивать священника из постели. Вы ждали этого так долго. Поэтому сможете, черт возьми, подождать еще до утра.

— Джек! — задохнулась Мэри. Она повернулась к вдове. — Я не учила его говорить такие вещи.

— Нет, конечно, — сказал Джек, который был близок к тому, чтобы принести извинения под пристальным взглядом вдовы.

— Вы были сестрой его матери, не так ли? — спросила вдовствующая герцогиня.

Мэри, казалось, была несколько сбита с толку столь внезапной переменой темы.

— Да.

— Вы присутствовали на ее венчании?

— Нет.

Джек обернулся в удивлении.

— Ты не была?

— Нет. Я не смогла пойти. У меня начались роды. — Она бросила на Джека печальный взгляд. — Я никогда не говорила тебе. Ребенок родился мертвым. — Ее лицо смягчилось. — Это одна из причин, почему я была так счастлива, когда у меня появился ты.

— Мы отправимся в церковь утром, — объявила вдова, не проявившая интереса к истории родов Мэри. — Первым делом. Мы найдем бумаги, и с этим будет покончено.

— Бумаги? — эхом отозвалась Мэри.

— Доказательство брака, — процедила вдова. Она посмотрела на Мэри с ледяной снисходительностью, а затем, отмахнувшись от нее, тряхнула головой и добавила, — Вы ненормальная?

Хорошо, что Томас успел оттащить ее назад, иначе Джек вцепился бы ей в горло.

— Луиза не венчалась в церкви Батлерсбриджа, — сказала Мэри. — Церемония прошла в Мекьюресбридже. В Графстве Ферман, где мы выросли.

— Это далеко? — потребовала вдова, пытаясь освободить свою руку от хватки Томаса.

— Двадцать миль, Ваша светлость.

Вдова пробормотала что–то весьма неприятное. Джек не смог точно разобрать слова, но Мэри побледнела. Она повернулась к нему с выражением близким к страху.

— Джек? Что все это значит? Почему тебе нужны доказательства брака твоей матери?

Джек взглянул на Грейс, которая стояла чуть позади его тети. Девушка слегка кивнула ему в знак поддержки, и он, откашлявшись, произнес:

— Мой отец был ее сыном.

Мэри в шоке уставилась на вдову.

— Твой отец… Джон Кэвендиш, это означает…

Вперед вышел Томас.

— Можно ли мне все объяснить?

Джек чувствовал себя опустошенным.

— Будьте так любезны.

— Миссис Одли, — произнес Томас с большим достоинством и сосредоточенностью, чем Джек, возможно, мог себе представить, — если доказательства брака Вашей сестры существуют, то Ваш племянник является законным герцогом Уиндхемом.

— Настоящий герцог… — взволнованная Мэри прикрыла рот рукой. — Нет. Это не возможно. Я помню его. Мистер Кэвендиш. Он был… — Она взмахнула руками, как будто пытаясь описать его жестами. Наконец, после нескольких тщетных попыток объяснения, она произнесла: — Он не стал бы скрывать от нас такие вещи.

— В то время он не был наследником, — пояснил ей Томас, — и у него не было причин полагать, что он им станет.

— О, небеса. Но если Джек — герцог, то Вы…

— Нет, — криво усмехнувшись, закончил он. — Я уверен, что Вы можете себе представить наше рвение все это прояснить.

Мэри уставилась на него в шоке. А затем на Джека. Она выглядела так, словно ей очень хотелось сесть.

— Я стою в холле, — надменно объявила вдова.

— Не будьте такой грубой, — упрекнул Томас.

— Она должна видеть…

Томас крепче сжал руку своей бабушки и дернул ее вперед, прошмыгнув мимо Джека и его тети.

— Миссис Одли, — сказал он, — мы очень благодарны Вам за Ваше гостеприимство. Все мы.

Мэри с благодарностью кивнула и повернулась к дворецкому.

— Уимпоул, не могли бы Вы…

— Конечно, мэм, — ответил тот, и Джек не смог сдержать улыбки, когда дворецкий двинулся прочь. Без сомнения он уже разбудил экономку, чтобы та приготовила необходимые спальни. Уимпоул всегда знал, в чем нуждалась тетя Мэри раньше, чем она могла выразить это словами.

— Вам в мгновение ока подготовят комнаты, — сказала Мэри, поворачиваясь к Грейс и Амелии, которые держались несколько в стороне. — Вы не будете возражать, если вас поселят вместе? У меня нет…

— Нет проблем, — тепло отозвалась Грейс. — Компания друг друга доставляет нам истинное наслаждение.

— О, спасибо, — успокоилась Мэри. — Джек, тебе придется занять свою старую кровать в детской, и… О, как это глупо, я не должна держать вас здесь в холле. Давайте переберемся в гостиную, где вы сможете согреться у огня, пока ваши комнаты не готовы.

Она проводила всех в гостиную, но когда Джек тоже был готов войти, тетя Мэри тронула его за руку, мягко придержав его.

— Мы скучали по тебе, — сказала она.

Джек сглотнул, но комок в горле не сдвинулся с места.

— Я тоже скучал по вам, — отозвался он и попытался улыбнуться. — Кто дома? Должно быть Эдвард…

— Женат, — закончила она за него. — Да. Как только закончился траур по Артуру. И Маргарет тоже вышла замуж вскоре после него. Оба они живут поблизости, Эдвард в конце этой же улицы, а Маргарет в Белтарбете.

— А дядя Уильям? — Последний раз Джек видел его на похоронах Артура. Он выглядел постаревшим. Постаревшим и усталым. И окаменевшим от горя. — Как он?

Мэри молчала, а затем невыносимая печаль наполнила ее глаза. Ее рот приоткрылся, но она не произнесла ни слова. В этом не было необходимости.

Потрясенный Джек уставился на нее.

— Нет, — прошептал он, этого не должно было случиться. Он полагал, что у него есть шанс сказать дяде, что он сожалеет. Он приехал в Ирландию. Он хотел сказать, что он сожалеет.

— Он умер, Джек. — Мэри несколько раз моргнула, ее глаза блестели. — Это произошло два года назад. Я не знала, как тебя найти. Ты никогда не сообщал нам своего адреса.

Джек отвернулся и сделал несколько шагов вглубь дома. Если бы он остался там, где стоял, то кто–нибудь мог его увидеть. Все были в гостиной. Если бы они посмотрели в холл через открытую дверь, то увидели бы его, пораженного, готового расплакаться, возможно, готового пронзительно закричать.

— Джек? — Это была Мэри. Джек услышал ее шаги, осторожно приближавшиеся к нему. Он уставился в потолок, прерывисто дыша с открытым ртом. Это не помогало, но это было все, что он мог сделать.

Мэри дотронулась до его руки.

— Он просил передать, что он любил тебя.

— Нет, не говори этого. — Это было то, что он не мог слышать. Не сейчас.

— Но это так. Он сказал, что знает, что ты вернешься домой. И что он любит тебя, и что ты был его сыном. В его сердце ты всегда был для него сыном.

Он обхватил лицо руками и сильно сжал, еще сильнее, как будто это могло прогнать все мысли прочь. Почему это стало для него такой неожиданностью? В этом не было ничего удивительного. Уильям не был молодым человеком; ему уже было около сорока, когда он женился на Мэри. Джек думал, что жизнь остановится в его отсутствие? Что никто не изменится или не вырастет… или не умрет?

— Я должен был вернуться, — застонал Джек. — Я должен был… О, Боже, я — такой идиот.

Мэри коснулась его руки, мягко потянула ее вниз и крепко сжала. А затем она затащила его из холла в ближайшую комнату. Кабинет его дяди.

Джек подошел к столу. Это было массивное, чудовищное сооружение из темного дерева, весьма потертое и пахнущее бумагой и чернилами, которые всегда лежали на нем.

Но никогда это место не казалось ему подавляющим. Забавно, но Джеку всегда нравилось находиться здесь. Действительно, это казалось странным. Он был из тех мальчишек, которых называют уличными, из тех, что всегда куда–то мчатся, покрытые грязью. Даже теперь ему были ненавистны комнаты, в которых было меньше двух окон.

Но ему всегда нравилось находиться здесь.

Он повернулся, чтобы взглянуть на свою тетю, стоявшую посередине комнаты. Она закрыла дверь и поставила свечу на полку. Повернувшись к Джеку, очень мягко Мэри произнесла:

— Он знал, что ты любишь его.

Джек покачал головой.

— Я не заслуживал его любви. Или твоей.

— Прекрати. Я не желаю этого слышать.

— Тетя Мэри, ты знаешь… — Он поднес кулак ко рту и прикусил костяшки пальцев. Слова были внутри него, они жгли его грудь, но было так чертовски трудно произнести их. — Ты знаешь, что Артур не отправился бы во Францию, если бы не я.

Мэри в замешательстве уставилась на него, а затем, вздохнув, сказала:

— О боже, Джек, ты ведь не обвиняешь себя в его смерти?

— Конечно, обвиняю. Он отправился за мной. Он никогда не…

— Артур хотел пойти в армию. Он знал, что его ждет если не армия, то духовенство, и небеса знают, что он не желал второго. Он всегда планировал…

— Нет, — вмешался Джек, со всей силой и гневом, скопившихся в его сердце. — Он не хотел. Возможно, он сказал вам, что хочет, но…

— Ты не можешь отвечать за его смерть. Я не позволю тебе.

— Тетя Мэри…

— Хватит! Прекрати!

Мэри прижала ладони к своим вискам, а ее пальцы сдавили голову. Она смотрела на Джека так, словно пыталась отгородиться от него, положить всему этому конец, независимо от того, что Джек пытался ей сказать.

Но он должен был кое–что сказать. Это было единственное, что могло заставить ее понять.

И впервые он произнес эти слова вслух.

— Я не умею читать.

Три слова. И в них заключалось все. Три слова. И целая жизнь секретов.

Ее брови нахмурились, и Джек не мог сказать — поверила ли ему Мэри? Или просто подумала, что ослышалась?

Люди видели то, что ожидали увидеть. Он действовал как образованный мужчина, и таким она его и видела.

— Я не умею читать, тетя Мэри. Я так и не смог научиться. Артур был единственным, кто знал это.

Она покачала головой.

— Я не понимаю. Ты же был в школе. Ты получил диплом…

— Еле–еле, — прервал ее Джек, — и только с помощью Артура. Почему, как ты думаешь, мне пришлось покинуть университет?

— Джек… — Она выглядела растерянной. — Нам сказали, что ты плохо себя вел. Ты слишком много пил, и была какая–то женщина… и… и… эта ужасная шутка со свиньей, и… Почему ты качаешь головой?

— Я не хотел смущать вас.

— Ты думаешь, что это меня не смущало?

— Я не мог выполнять задания без помощи Артура, — объяснил он. — А он был двумя годами младше меня.

— Но нам сказали…

— Я предпочел, чтобы меня выгнали за плохое поведение, чем за глупость, — мягко сказал он.

— Ты делал все это нарочно?

Он склонил голову.

— О, Боже. — Мэри опустилась на стул. — Почему же ты ничего не сказал? Мы могли бы нанять домашнего учителя.

— Это не помогло бы. — И когда Мэри взглянула на него в замешательстве, Джек сказал, почти беспомощно: — Буквы танцуют. Они прыгают перед глазами. Я никак не могу найти отличие между d и b, если они не являются заглавными (B и D), и даже тогда я…

— Ты не глуп, — резко прервала его тетя.

Джек уставился на нее.

— Ты не глуп. Если проблема и существует, то с твоими глазами, а не с твоим умом. Я знаю тебя. — Она встала, ее движения были нетвердыми, но решительными, а затем она коснулась его щеки своей рукой. — Я присутствовала при твоем рождении. Я была первой, кто взял тебя на руки. Я была свидетелем всех твоих царапин и падений. Я видела свет в твоих глазах, Джек. Я видела, как ты думаешь.

— Насколько же умным ты должен был быть, — мягко сказала Мэри, — чтобы одурачить нас всех.

— Артур помогал мне на всем протяжении школы, — сказал Джек так спокойно, как только мог. — Я никогда не просил его. Он говорил, что ему нравится… — Он сглотнул, потому что память взорвалась в его горле подобно пушечному ядру. — Он говорил, что ему нравится читать вслух.

— Я думаю, что ему действительно это нравилось. — По щеке Мэри катилась слеза. — Он боготворил тебя, Джек.

Джек боролся с рыданиями, которые душили его.

— Я был обязан защитить его.

— Солдаты погибают, Джек. Артур был не единственным, кто погиб. Просто он был… — Она закрыла глаза и отвернулась, но не настолько быстро, чтобы Джек не заметил вспышку боли на ее лице.

— Просто он был единственным, кто имел для меня значение, — прошептала женщина. Она посмотрела прямо ему в глаза. — Пожалуйста, Джек, я не хочу потерять и второго сына.

Мэри протянула к нему руки, и прежде, чем Джек осознал это, он оказался в ее объятиях. И разрыдался.

Он не плакал по Артуру. Ни разу. Он был настолько полон злости: на французов, на себя, что в нем не осталось места для горя.

Но теперь, здесь, оно вырвалось наружу. Вся печаль, все те случаи, когда он видел что–то забавное, а Артура не было рядом, чтобы разделить это с ним. Все события, которые он отпраздновал один. Все события, которые Артур никогда не отпразднует.

Джек плакал обо всем этом. И плакал о себе, о своих потерянных годах. Он бежал. Бежал от себя. И он очень устал от этого. Ему хотелось остановиться. Остаться на одном месте.

С Грейс.

Он не должен потерять ее. Не важно, что ему придется сделать, чтобы обеспечить их будущее, но он сделает это. Если Грейс сказала, что не может выйти замуж за герцога Уиндхема, то он не будет герцогом Уиндхемом. Несомненно, он все еще контролировал какую–то часть своей судьбы.

— Я должна пойти к гостям, — прошептала Мэри, осторожно двигаясь к выходу.

Джек кивнул, вытирая последние слезы с глаз.

— Вдовствующая герцогиня… — О господи, что можно было сказать о ней, кроме: — Мне так жаль.

— Она получит мою спальню, — сказала Мэри.

При нормальных обстоятельствах Джек запретил бы ей отдавать свою комнату, но он устал, и подозревал, что и Мэри утомлена, поэтому сегодня вечером следовало предпочесть гордости покой. А потому он лишь кивнул.

— Это очень любезно с твоей стороны.

— Подозреваю, что это больше похоже на инстинкт самосохранения.

Джек улыбнулся.

— Тетя Мэри?

Она была уже у двери, но остановилась, держа руку на ручке, и посмотрела на него.

— Да?

— Мисс Эверсли, — сказал Джек.

Что–то промелькнуло в глазах его тети. Что–то романтичное.

— Да?

— Я люблю ее.

Казалось, глаза Мэри потеплели, она вся засияла.

— Я так счастлива слышать это.

— Она тоже любит меня.

— Еще лучше.

— Да, — пробормотал он, — конечно.

Мэри двинулась к холлу.

— Ты пойдешь со мной?

Джек знал, что должен пойти, но события вечера слишком его опустошили. И он не хотел, чтобы кто–то видел его в таком состоянии, особенно, когда его глаза, все еще красные и мокрые.

— Ты не будешь возражать, если я останусь здесь? — спросил он.

— Конечно, нет. — Мэри задумчиво улыбнулась и покинула комнату.

Вернувшись к столу своего дяди, Джек медленно пробежался пальцами вдоль гладкой поверхности. Здесь царили мир и покой, и Бог свидетель, как он нуждался хотя бы в капле покоя.

Ночь собиралась быть долгой. Он не сможет уснуть. Не было смысла даже пытаться. Но и делать ничего не хотелось. Не хотелось никуда идти, а больше всего, — не хотелось думать.

В этот миг… этой ночью… ему просто хотелось быть.

***

Грейс решила, что ей нравится гостиная Одли. Это была весьма элегантная комната, декорированная мягкими тонами бордового и кремового цветов, с двумя диванами, письменным столом и несколькими удобными креслами для чтения по углам. Символы семейной жизни были повсюду: начиная с кипы писем на столе и заканчивая вышивкой, которую миссис Одли, должно быть, оставила на диване, когда услышала голос Джека у входной двери. На каминной доске стояли в ряд шесть миниатюр. Грейс подошла к камину, делая вид, что хочет погреть руки у огня.

Она сразу же поняла, что на миниатюрах, созданных вероятно лет пятнадцать назад, изображены члены семейства Одли. На первой миниатюре был изображен, конечно же, дядя Джека, на следующей Грейс признала миссис Одли. За нею шел… О, Боже, неужели это был Джек? Должно быть он. Как ему удалось так мало измениться? Он выглядел моложе, разумеется, но все остальное было тем же самым — выражение лица, лукавая улыбка.

Она затаила дыхание.

На трех других миниатюрах были изображены дети Одли, решила Грейс. Двое мальчиков и одна девочка. Она опустила голову и произнесла небольшую молитву, рассматривая портрет младшего из мальчиков. Артур. Джек любил его.

Это было то, о чем он говорил со своей тетей? Грейс зашла в гостиную последней, и она видела, как миссис Одли мягко увлекла Джека в другую комнату.

Через нескольких минут появился дворецкий, объявив, что их комнаты готовы, но Грейс замешкалась у камина. Она еще не была готова покинуть эту комнату.

Она не знала почему.

— Мисс Эверсли.

Грейс оглянулась. Это была тетя Джека.

— Вы так тихо ходите, миссис Одли, — произнесла девушка. — Я не слышала, как Вы вошли.

— Это — Джек, — произнесла миссис Одли, взяв его миниатюру с каминной полки.

— Я узнала его, — тихо ответила Грейс.

— Да, он почти не изменился. Это — мой сын Эдвард. Он живет в конце этой же улицы. А это — Маргарет. У нее уже две собственные дочери.

Грейс посмотрел на Артура. Они обе посмотрели.

— Я сожалею о вашей утрате, — наконец произнесла Грейс.

Миссис Одли сглотнула, но, казалось, она не собиралась плакать.

— Спасибо. — И тут она повернулась и взяла Грейс за руку. — Джек сейчас в кабинете своего дяди. В дальнем конце холла справа. Идите к нему.

Губы Грейс приоткрылись.

— Идите, — сказала миссис Одли еще более мягко, чем прежде.

Грейс слегка поклонилась, и прежде, чем у нее было время подумать о том, что она делает, она уже находилась в холле, быстро продвигаясь к его концу.

К двери справа.

— Джек? — мягко произнесла она, приоткрыв дверь на несколько дюймов.

Он сидел в кресле лицом к окну, но быстро повернулся и встал, услышав ее голос.

Грейс зашла внутрь и тихо прикрыла за собой дверь.

— Твоя тетя сказала…

Он мгновенно оказался рядом. Рядом с нею. Ее спина уперлась в дверь, и Джек поцеловал Грейс, жестко, быстро, и, о Боже, весьма основательно.

А затем отступил прочь. Она едва могла дышать, с трудом держалась на ногах, и понимала, что не способна произнести ничего связного, даже если бы сейчас от этого зависела ее жизнь.

Грейс хотела этого мужчину так сильно, как никогда ничего не желала ранее.

— Иди спать, Грейс.

— Что?

— Я не могу сопротивляться тебе, — тихим измученным голосом произнес Джек.

Грейс вновь потянулась к нему. Она не могла противиться этому.

— Не в этом доме, — прошептал Джек.

Но его взгляд обжигал.

— Иди, — хрипло произнес он. — Пожалуйста.

И она послушалась. Взбежала вверх по лестнице, нашла свою комнату и заползла в кровать.

Но всю ночь она трепетала.

Трепетала и сгорала от желания.

Глава двадцать первая

— Не спится?

Джек, все еще находившийся в кабинете своего дяди, поднял взгляд на стоявшего в дверном проеме Томаса.

— Нет, — ответил он.

Томас зашел в кабинет.

— Мне тоже.

В руках Джек держал бутылку бренди, которую взял с полки. На ней не было ни пылинки, несмотря на то, что она стояла нетронутой (он был в этом уверен) со времени смерти его дяди. Тетя Мэри всегда была образцовой хозяйкой.

— Хороший бренди, — сказал Джек. — Полагаю, что мой дядя берег его. — Он моргнул, разглядывая этикетку, а затем пробормотал:

— Думается, не для этого случая.

Джек жестом указал на комплект хрустальных бокалов для бренди возле окна, ожидая с бутылкой в руке, пока Томас пройдет через комнату и возьмет один бокал. Вернувшись, Томас уселся в другое кресло и поставил свой бокал на маленький низкий столик между ними. Джек потянулся и щедро плеснул бренди в бокал Томаса.

Томас взял свой бренди и выпил его, а затем, прищурившись, уставился в окно.

— Скоро рассвет.

Джек кивнул. Хотя на небе пока еще не появилось оттенков розового, но бледно–серебристый утренний свет уже начал распространяться в воздухе.

— Кто–нибудь уже проснулся? — спросил Джек.

— Нет, я никого не слышал.

Они просидели в молчании в течение нескольких минут. Опустошив свой бокал, Джек, подумал, а не налить ли себе еще. Он взял в руки бутылку, но едва брызнули первые капли, он понял, что в действительности больше пить не хочет. Он посмотрел на Томаса.

— Ты когда–нибудь испытывал чувство, словно участвуешь в цирковом представлении?

Лицо Томаса оставалось бесстрастным.

— Постоянно.

— Как ты это выносишь?

— Я не знаю ничего другого.

Джек прижал пальцы к голове и потер лоб. Его мучила головная боль, и не было причин полагать, что она пройдет.

— Сегодняшний день будет ужасным.

Томас кивнул.

Джек закрыл глаза. Он с легкостью мог вообразить, какая сцена их ожидает. Вдовствующая герцогиня будет настаивать на том, чтобы прочитать метрическую книгу первой, а лорд Кроуленд будет топтаться рядом, извергая потоки слов, готовый продать свою дочь как можно дороже. Его тетя, вероятно, тоже захочет поехать, впрочем, как и Амелия, — кто мог упрекнуть ее за это? Ее будущее было поставлено на карту.

Единственным человеком, которого там не будет, была Грейс.

Единственный человек, который там ему был необходим.

— Нас ожидает проклятый цирк, — пробормотал Джек.

— Несомненно.

Так они и сидели, ничего не делая, и вдруг одновременно посмотрели друг на друга. Их глаза встретились, и Джек уставился на Томаса, в то время как тот перевел взгляд на окно.

На улицу.

— Может мы сами? — спросил Джек и ощутил первый проблеск улыбки.

— До того, как остальные…

— Прямо сейчас. — Поскольку на самом деле это касалось только их двоих.

Томас встал.

— Показывай дорогу.

Джек поднялся на ноги и направился к двери. Томас следом за ним. Когда они вскочили на лошадей и тронулись в путь, было все еще темно, и вдруг Джека осенило…

Они были кузенами.

И впервые эта мысль доставила ему удовольствие.

***

Когда они добрались до церкви в Мекьюресбридже, утро было уже в самом разгаре. Джек бывал в ней несколько раз и прежде, когда навещал семью своей матери, так что старое серое каменное строение показалось ему знакомым и уютным. Сооружение было небольшим и скромным, и, по его мнению, именно таким, какой и должна быть церковь.

— Похоже, что там никого нет, — произнес Томас. Если простота архитектуры и не произвела на него впечатления, то он никак этого не выказал.

— Приходская книга, скорее всего, находится в доме священника, — сказал Джек.

Томас согласно кивнул. Спешившись, они привязали лошадей к столбу у ворот, а затем направились к дому священника. Им пришлось несколько раз постучать, прежде чем они услышали шум приближающихся шагов.

Дверь открылась, явив их взору женщину средних лет, очевидно экономку священника.

— Добрый день, мэм, — одарив ее вежливым поклоном, произнес Джек. — Я — Джек Одли, а это…

— Томас Кэвендиш, — приветственно кивнув, прервал его Томас.

При этих словах Джек кинул на него несколько сухой взгляд, который экономка непременно бы заметила, если бы не была столь явно раздражена их появлением.

— Мы хотели бы взглянуть на приходскую метрическую книгу, — сказал Джек.

Она на мгновение уставилась на них, а затем резко мотнула головой назад.

— Она в задней комнате, — сказала женщина. — В кабинете викария.

— Гм… а сам викарий на месте? — спросил Джек, хотя окончание последнего слова было приглушено хрипом, вызванным толчком Томаса ему в бок.

— Нет, викария сейчас нет, — ответила экономка. — Должность является вакантной. — Она прошла к потертому диванчику перед камином и села. — Мы ожидаем вскоре получить кого–то нового. Из Эннискиллена каждое воскресенье присылают священника, чтобы прочитал здесь проповедь.

Сказав это, она взяла тарелку с тостами и полностью повернулась к ним спиной.

Джек взглянул на Томаса и обнаружил, что тот также смотрит на него.

Он предположил, что все складывается весьма удачно, и им следует войти.

Так они и поступили.

Кабинет оказался больше, чем Джек ожидал увидеть, занимая около четверти всей площади домика викария. Здесь было три окна. Одно выходило на север, а два других — на запад. Между двумя последними окнами находился камин. В нем был разожжен небольшой, но аккуратный огонь. Джек подошел ближе, чтобы согреть руки.

— Ты знаешь, на что похожа приходская метрическая книга? — спросил Томас.

Джек пожал плечами и мотнул головой. Он вытянул пальцы рук, а затем согнул ступни настолько, насколько это было возможно сделать в сапогах. Напряжение в его мышцах нарастало, и каждый раз, пытаясь успокоиться, Джек понимал, что его пальцы выбивают яростную барабанную дробь по ноге.

Ему хотелось сбежать отсюда. Исчезнуть…

— Вот это может оказаться тем, что мы ищем.

Джек обернулся. Томас держал в руках большую книгу. Она была в переплете из бурой кожи и несла на себе явные признаки солидного возраста.

— Посмотрим? — спросил Томас. Его голос был ровным, но Джек заметил, как тот конвульсивно сглотнул. Его руки дрожали.

— Сделай это сам, — сказал Джек. Он не сможет притворяться в такой момент. Не сможет стоять там и делать вид, что читает. Некоторые вещи он просто не в состоянии вынести.

Томас в шоке уставился на него.

— Ты не хочешь посмотреть вместе со мной?

— Я доверяю тебе. — Это было правдой. Томас был человеком, заслуживающим безусловного доверия. Он не солжет. Даже в такой ситуации.

— Нет, — сказал Томас, полностью отвергая такое предложение. — Я не буду делать это без тебя.

Мгновение Джек оставался неподвижным, а затем, выругавшись под нос, шагнул, чтобы присоединиться к Томасу возле стола.

— Твое проклятое благородство, — процедил он.

Томас что–то пробормотал. Не сумев разобрать что именно, Джек положил книгу на стол и открыл ее на одной из первых страниц.

Джек опустил взгляд на книгу. Перед его глазами танцевали и кружились расплывающиеся пятна. Он сглотнул, украдкой взглянув на Томаса, чтобы убедиться, что тот ничего не заметил. Но Томас уставился на книгу, его глаза бегло просматривали страницы.

И, вдруг, он замер.

Джек стиснул зубы, пытаясь разобрать написанное. Иногда у него получалось определить заглавные буквы, и довольно часто — числа. Вот только они оказывались не там, где, по его мнению, должны были быть, или не тем, что он думал.

Вот идиотизм. Он должен бы уже привыкнуть к этому. Но у него не получалось.

— Ты знаешь, в каком месяце поженились твои родители? — спросил Томас.

— Нет. Но это был маленький приход. Сколько, по–твоему, венчаний здесь могло состояться?

Джек наблюдал за пальцами Томаса. Они передвигались вдоль края страницы, а потом скользнули под него.

Перевернули страницу. И замерли.

Джек смотрел на Томаса. Тот стоял неподвижно, закрыв глаза.

И все стало ясно. По его лицу. Все стало ясно.

— О, Боже. — Слова слетели с губ Джека словно в неистовстве. Он не был удивлен, и все же… Он надеялся… молился…

Чтобы его родители оказались не обвенчанными. Или, чтобы доказательство было утеряно. Чтобы что–то или кто–то оказалось ошибочным, потому что это было неправильно. Этого не должно было случиться. Он не сможет этому соответствовать.

Только посмотрите на него. Он стоит здесь, черт побери, притворяясь, что читает метрическую книгу. Как, во имя Господа, кто–то мог подумать, что он сможет быть герцогом?!

Контракты?

О, это было бы забавно.

Договоры об аренде?

Ему будет необходим заслуживающий доверия управляющий, потому что сам он не сможет проверить, не обманывает ли тот его.

Джек подавил испуганный смешок. Ему чертовски повезло, что он мог подписывать документы своим перстнем–печаткой. Одному Богу известно, как много времени уйдет у него на то, чтобы научиться писать свое новое имя без того, чтобы не выглядеть так, словно ему необходимо о нем подумать.

На то, чтобы суметь подписаться «Джон Кэвендиш–Одли» у него уйдут месяцы. Разве непонятно, почему он так стремился отбросить «Кэвендиш» от своей фамилии?

Джек закрыл лицо руками и крепко зажмурил глаза. Этого не должно было случиться. Он знал, что это произойдет и, тем не менее, находясь здесь, Джек убедился, что его желание невыполнимо.

Он сходил с ума.

Задыхался.

— Кто такой Филипп? — спросил Томас.

— Что? — практически рявкнул Джек.

— Филипп Галбрейт. Он был свидетелем.

Джек посмотрел на Томаса. А затем — на метрическую книгу. И на завитушки, которые, видимо, образовывали имя его дяди.

— Брат моей матери.

— Он еще жив?

— Я не знаю. Пять лет назад был жив.

Джек сердито задумался. Почему Томас об этом спрашивает? Разве смерть Филиппа что–либо меняла? Доказательство ведь было прямо перед ними — в метрической книге.

Метрическая книга.

Джек уставился на нее, его рот слегка приоткрылся. Это был враг. Эта небольшая книга.

Грейс сказала, что она не сможет выйти за него замуж, если выяснится, что он — герцог Уиндхем.

Томас не скрывал того, какие горы бумаг ожидали Джека.

Если он окажется герцогом Уиндхемом.

Но ведь это всего лишь книга. И важна всего лишь одна страница.

Всего лишь одна страница, и он сможет остаться Джеком Одли. Все его проблемы будут разрешены.

— Вырви ее, — прошептал Джек.

— Что ты сказал?

— Вырви ее.

— Ты сошел с ума?

Джек покачал головой.

— Ты — герцог.

Томас посмотрел на книгу.

— Нет, — тихо сказал он. — Я не герцог.

— Нет, — голос Джека стал настойчивым. Он схватил Томаса за плечи. — Ты — тот, в ком нуждается герцогство Уиндхем. В ком все нуждаются.

— Прекрати. Ты…

— Послушай меня, — умоляюще произнес Джек. Ты рожден и обучен для этого. Я все разрушу. Понимаешь? Я не смогу быть герцогом. Не смогу.

Но Томас лишь покачал головой.

— Я могу быть обученным всему этому, но ты был рожден для этого. И я не могу взять то, что принадлежит тебе.

— Я не хочу этого! — воскликнул Джек.

— У тебя нет права принимать или отказываться, — бесстрастным голосом произнес Томас. — Неужели, ты не понимаешь? Это не вопрос владения. Это — то, кем ты являешься.

— О, ради Бога! — взмолился Джек. Он вцепился себе в волосы и с силой потянул за них.

— Я отдаю все это тебе. На проклятом блюдечке с золотой каемочкой. Ты останешься герцогом, и я оставлю тебя в покое. Я буду твоим разведчиком на Внешних Гебридах. Все что угодно. Просто вырви страницу.

— Если тебе не нужен был титул, то почему ты с самого начала просто не сказал, что твои родители не были женаты? — выпалил в ответ Томас. — Я ведь спрашивал, венчались ли твои родители. Ты просто мог ответить «нет».

— Я не знал, что могу претендовать на титул, когда ты спросил о моей законнорожденности, — выдохнул Джек. Его горло саднило. Он уставился на Томаса, пытаясь понять его мысли.

Как он мог быть таким чертовски честным и благородным? Кто–нибудь другой уже давно бы разорвал в клочья эту страницу. Но не Томас Кэвендиш. Он всегда будет поступать правильно. Не так как лучше, а как правильно.

Проклятый глупец.

Томас продолжал стоять, уставившись на книгу. А Джек… Джек был готов карабкаться на стены. Он дрожал всем телом, его сердце бешено колотилось, и он…

Что это за шум?

— Ты слышишь? — настойчиво прошептал Джек.

Лошади.

— Они уже здесь, — произнес Томас.

Джек затаил дыхание. Через окно он смог увидеть приближавшуюся карету.

У него не осталось времени.

Он взглянул на Томаса.

Тот смотрел на книгу.

— Я не могу этого сделать, — прошептал Томас.

Джек больше не раздумывал. Он действовал. Он метнулся к метрической книге и вырвал страницу.

Томас схватил его, пытаясь отобрать у Джека страницу, но тот ускользнул от Томаса и бросился к камину.

— Джек, нет! — закричал Томас, но Джек оказался проворней. И хотя Томасу удалось поймать Джека за руку, тому все–таки удалось бросить бумагу в огонь.

Борьба истощила силы обоих, и на мгновение они замерли, наблюдая, как скручивается и чернеет бумага.

— Во имя всего святого! — прошептал Томас. — Что ты наделал?!

Джек все никак не мог отвести свой взгляд от огня.

— Я спас нас всех.

***

Грейс никак не ожидала, что ее тоже включат в число участников поездки в церковь в Мекьюресбридже. Независимо от того, насколько сильно вовлеченной в дело о наследовании герцогства Уиндхем, она оказалась, тем не менее, она не была членом семьи. Более того, теперь она даже не принадлежала к числу домочадцев Уиндхемов.

Но когда вдовствующая герцогиня обнаружила, что Джек и Томас уехали в церковь без нее, она (и Грейс не считала это преувеличением) словно обезумела. Ей потребовалась минута для того, чтобы придти в себя, но в течение этих шестидесяти секунд зрелище было ужасающим. Даже Грейс никогда раньше не была свидетельницей чего–либо подобного.

И поэтому, когда настало время отправляться в путь, Амелия отказалась ехать без Грейс.

— Не оставляй меня наедине с этой женщиной, — прошипела она Грейс на ухо.

— Ты не будешь одна, — попыталась объяснить Грейс. Отец Амелии тоже едет, да и тетя Джека потребовала для себя место в карете.

— Пожалуйста, Грейс, — умоляла Амелия. Она не знала тетю Джека и не испытывала желания сидеть рядом со своим отцом. Не этим утром.

И хотя вдовствующая герцогиня справилась с приступом гнева, который не был неожиданным, но ее истерика сделала Амелию еще более настойчивой. Она схватила Грейс за руку и сильно стиснула ее пальцы.

— О, делайте, что хотите, — рявкнула вдова. — Но если через три минуты вас не будет в карете, то я уеду без вас.

Вот так и получилось, что Амелия, Грейс и Мэри Одли сидели, тесно прижавшись друг к другу, с одной стороны кареты, а вдовствующая герцогиня и лорд Кроуленд — с другой.

Дорога до Мекьюресбриджа показалась бесконечно длинной. Амелия смотрела в окно со своей стороны, вдова тоже уставилась в окно. Лорд Кроуленд и Мэри Одли делали то же самое. Грейс же, зажатой остальными в середине кареты, оставалось лишь уставиться на пятно на стенке кареты между головами лорда Кроуленда и вдовы.

Приблизительно через каждые десять минут вдовствующая герцогиня поворачивалась к Мэри и требовала ответить: насколько они приблизились к пункту своего назначения. Каждый раз Мэри отвечала с поразительным почтением и терпением и все, наконец, вздохнули с облегчением, когда она произнесла:

— Мы приехали.

Вдовствующая герцогиня выпрыгнула из кареты первой, но лорд Кроуленд следовал за нею по пятам, практически волоча за собой Амелию. Мэри Одли поспешила выйти следующей, оставив Грейс одну на сидении. Грейс вздохнула. Так или иначе, это казалось правильным.

К тому времени, как Грейс достигла входа в дом священника, остальные были уже внутри, протискиваясь через дверь в другую комнату, где, по ее предположению, находились Джек и Томас вместе со столь важной метрической приходской книгой.

Разинувшая от удивления рот женщина стояла посреди передней комнаты с чашкой чая, опасно балансировавшей в ее руке.

— Добрый день, — с торопливой улыбкой сказала Грейс, полагая, что остальные вряд ли взяли на себя труд даже постучать.

— Где она?

Грейс услышала требование вдовы, последовавшее за грохотом двери, ударившейся о стену.

— Как вы посмели уехать без меня?! Где она? Я требую, чтобы мне показали метрическую книгу!

Грейс подошла к дверному проему, но проход все еще был блокирован остальными. Она не могла видеть, что происходит внутри. И тогда она совершила поступок, который в другое время шокировал бы ее саму.

Она стала протискиваться. Очень энергично.

Она любит его. Она любит Джека. И чтобы ни принес этот день, она должна быть там. Он не будет одинок. Она не допустит этого.

Она прорвалась внутрь в тот момент, когда вдова закричала:

— Что вы обнаружили?

Грейс остановилась и осмотрелась. Он был там. Джек. Но выглядел ужасно.

Он был совершенно измучен.

Ее губы беззвучно прошептали его имя. Она не могла произнести его вслух. Словно она потеряла голос. Грейс никогда раньше не видела Джека таким. Он был слишком бледным или, возможно, слишком покрасневшим, она не могла точно определить. Его пальцы дрожали. Неужели больше никто не замечал этого?

Грейс повернулась к Томасу, потому что, он, конечно же, мог что–нибудь сделать. Что–нибудь сказать.

Но Томас пристально смотрел на Джека. Как и все остальные присутствующие. Все молчали. Почему все молчат?

— Он — Уиндхем, наконец, произнес Джек. — Как и должно быть.

Грейс следовало бы подскочить от радости, но все, о чем она могла подумать, было: «Я не верю ему».

Джек выглядел неестественно. И также неестественно говорил.

Вдовствующая герцогиня повернулась к Томасу.

— Это правда?

Томас молчал.

Зарычав от разочарования, вдова схватила его за руку.

— Это…правда? — потребовала она.

Томас продолжал молчать.

— Там нет записи о браке, — упрямо настаивал Джек.

Грейс хотелось расплакаться. Он лгал. Это было столь очевидно… для нее, для всех. В его голосе были отчаяние и страх, и… О, Господи, неужели он делает это ради нее?! Пытается ли он отказаться от того, на что имел право по рождению ради нее?

— Томас — герцог, — вновь произнес Джек, отчаянно глядя на присутствующих. — Почему вы не слушаете? Почему меня никто не слушает!?

Но ответом было лишь молчание. И вдруг:

— Он лжет.

Это произнес Томас, голос которого был тихим и ровным, и абсолютно правдивым.

У Грейс вырвалось удушливое рыдание, и она отвернулась. Она не могла на это смотреть.

— Нет, — сказал Джек, — говорю вам…

— О, ради Бога, — выкрикнул Томас. — Ты думаешь, что никто не сможет выяснить правду? Будут свидетели. Неужели ты действительно думаешь, что не найдется ни одного свидетеля венчания? Ради Бога, ты не можешь переписать прошлое.

Грейс закрыла глаза.

— Или сжечь его, — угрожающе произнес Томас. — В зависимости от обстоятельств.

«Ох, Джек, — подумала Грейс. — Что же ты наделал?»

— Он вырвал страницу из книги, — сказал Томас, — и бросил ее в огонь.

Грейс открыла глаза, не в силах отвести взгляд от очага. В нем не было никаких следов бумаги. Ничего, кроме черной сажи и пепла под ровным оранжевым пламенем.

— Титул — твой, — произнес Томас, повернувшись к Джеку. Он посмотрел Джеку в глаза и поклонился.

Джек выглядел больным.

Томас повернулся лицом к остальным присутствующим.

— Я… — Он откашлялся, и когда продолжил, его голос звучал спокойно и с чувством собственного достоинства: — Я — мистер Кэвендиш, — произнес Томас. — И я желаю вам всем хорошего дня.

И затем он ушел. Протиснулся мимо них и вышел из дома.

Сначала все молчали. А затем, через мгновение, которое было почти нелепым, лорд Кроуленд повернулся к Джеку и поклонился.

— Ваша светлость, — сказал он.

— Нет, — ответил Джек, покачав головой. Он повернулся к вдовствующей герцогине.

— Не дайте этому случиться. Он будет гораздо лучшим герцогом.

— Это верно, — сказал лорд Кроуленд, совсем не обращая внимания на душевные страдания Джека. — Но вы научитесь.

И тогда Джек, не в силах сдержаться, начал смеяться. Осознав всю нелепость происходящего, Джек не выдержал и рассмеялся. Потому что, черт побери, если и существовала вещь, которую он никогда не будет в состоянии совершить, то это было обучение. Все равно чему.

— О, вы даже не представляете, — сказал Джек. Он посмотрел на вдову. Его отчаяние исчезло, сменившись чем–то еще, чем–то горьким и фатальным, чем–то циничным и мрачным.

— Вы даже не представляете, что вы наделали, — сказал он вдове. — Совершенно не представляете.

— Я вернула вам то, что причиталось вам по праву, — ожесточенно ответила вдова. — Это мой долг по отношению к моему сыну.

Джек отвернулся. Он более ни минуты не мог заставить себя смотреть на нее. Но возле двери он увидел Грейс. Она выглядела потрясенной и напуганной. Но когда она взглянула на Джека, весь его мир спокойно вернулся на свое место.

Она любит его. Джек не знал как или почему, но он не был настолько глуп, чтобы подвергать это сомнению. И когда их взгляды встретились, Джек обрел надежду. Он увидел будущее, которое сияло подобно восходу солнца.

Всю свою жизнь Джек бежал. От себя, от своих ошибок. Джек был настолько доведен до отчаяния, что никому не позволял по–настоящему узнать его, отказав себе в шансе найти свое место в мире.

Джек улыбнулся. Наконец–то он знал, кому он принадлежит.

Он заметил Грейс сразу же, как только та вошла в комнату. Но девушка встала сзади, и Джек не мог подойти к ней в тот момент, когда он так настойчиво пытался сохранить герцогство за Томасом, который и был истинным герцогом.

Но, кажется, он претерпел неудачу в этом своем намерении.

Но он ни за что не проиграет в другом.

— Грейс, — произнес Джек, подойдя к девушке и взяв ее руки в свои.

— Что, черт побери, вы делаете? — потребовала вдовствующая герцогиня.

Джек опустился на одно колено.

— Выходи за меня замуж, — произнес Джек, крепче сжимая руки девушки. — Стань моей невестой, стань моей… — он рассмеялся, ощущение нелепости нарастало в нем. — Стань моей герцогиней. — Джек улыбнулся. — Я понимаю, что прошу о многом.

— Прекратите это, — прошипела вдова. — Вы не можете жениться на ней.

— Джек, — прошептала Грейс. Ее губы дрожали, и Джек понял, о чем она думает. Она колебалась.

И он мог поддержать ее.

— Хоть раз в жизни, — страстно произнес он, — позволь себе быть счастливой.

— Прекратите это! — проревел Кроуленд. Он схватил Джека за руку и попытался рывком поставить его на ноги, но Джек не сдвинулся с места. Он собирался оставаться коленопреклоненным хоть целую вечность, если потребуется.

— Выходи за меня замуж, Грейс, — прошептал он.

— Вы женитесь на Амелии! — опять вмешался Кроуленд.

Джек не отводил взгляда от лица Грейс.

— Выходи за меня замуж.

— Джек… — начала девушка, и по ее голосу он понял, что Грейс намеревается извиниться, сказав что–нибудь о его обязанностях или о ее месте.

— Выходи за меня замуж, — вновь повторил Джек, прежде чем она смогла что–либо произнести.

— Она неприемлема в качестве герцогини, — холодно сказала вдова.

Джек поднес руки девушки к своим губам.

— Я не женюсь ни на ком другом.

— Она не вашего круга!

Джек обернулся и окинул свою бабушку ледяным взглядом. Фактически, он ощущал себя вполне по–герцогски. Это было почти забавно.

— Вы желаете, чтобы я произвел наследника? Когда–либо?

Лицо вдовствующей герцогини вытянулось как у рыбы.

— Я воспринимаю это как «да», — объявил Джек. — Это означает, что Грейс должна будет выйти за меня замуж. — Он пожал плечами. — Это единственная возможность, если я должен дать герцогству законного наследника.

Грейс моргнула, и ее губы задрожали. Она боролась с собой, убеждая себя, что должна сказать «нет». Но она любила его. И зная об этом, Джек не позволит ей так поступить.

— Грейс, — Джек нахмурился, а затем со смехом произнес:

— Какое у тебя, черт побери, второе имя?

— Катриона, — прошептала она.

— Грейс Катриона Эверсли, — громко и уверенно произнес Джек. — Я люблю тебя. Я люблю тебя всем сердцем и клянусь перед всеми присутствующими… — Джек огляделся и встретился взглядом с экономкой викария, которая стояла в дверном проеме с открытым от удивления ртом, — … даже, черт побери, — пробормотал Джек, — как вас зовут?

— Миссис Бродмауз, — произнесла женщина, широко распахнув глаза.

Джек прокашлялся. Он вновь начинал ощущать себя в своей тарелке. Впервые за эти дни он вновь был самим собой. Возможно, он влип с этим проклятым титулом, но если Грейс будет с ним рядом, он найдет способ сделать из всего этого что–то хорошее.

— Я клянусь тебе, — продолжил он, — перед миссис Бродмауз…

— Прекратите это! — завопила герцогиня, схватив его за другую руку. — Встаньте!

Джек пристально посмотрел на Грейс и улыбнулся.

— Случалось ли когда–нибудь, чтобы предложение руки и сердца столь часто прерывали?

Грейс улыбнулась ему, несмотря на то, что ее глаза были полны слез.

— Предполагается, что вы женитесь на Амелии! — прорычал лорд Кроуленд.

И тут выступила Амелия… разглядывавшая что–то на плече отца.

— Я не выйду за него, — довольно сухо заявила она. Встретившись взглядом с Джеком, она улыбнулась.

Вдова онемела от изумления.

— Вы отказываете моему внуку?

— Этому внуку, — уточнила Амелия.

Джек отвел свой взгляд от Грейс, чтобы одобрительно улыбнуться Амелии. Она усмехнулась в ответ и кивнула в сторону Грейс, недвусмысленно призывая Джека вернуться к его предложению.

— Грейс, — сказал Джек, нежно сжимая ее руки в своих. — Мое колено начинает болеть.

Она рассмеялась.

— Скажи «да» Грейс, — попросила Амелия.

— Прислушайся к Амелии, — попросил Джек.

— Что, черт побери, мне с тобой делать? — сказал лорд Кроуленд Амелии, на что она, казалось, совсем не обратила внимания.

— Я люблю тебя, Грейс, — произнес Джек.

Грейс вновь усмехнулась. Казалось, словно все ее тело улыбается, словно она со всех сторон укутана в счастье, которое не исчезнет. И тогда она произнесла это. Прямо перед всеми.

— Я тоже люблю тебя.

Джек почувствовал, словно все счастье в мире кружится в нем, направляясь прямо к его сердцу.

— Грейс Катриона Эверсли, — вновь повторил Джек, — ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — прошептала она. — Да.

Джек встал.

— Я собираюсь поцеловать тебя немедленно, — произнес Джек.

И поцеловал. Прямо перед вдовой, перед Амелией и ее отцом, и даже перед миссис Бродмауз.

Он поцеловал ее. А потом поцеловал еще раз. Он продолжал ее целовать, когда разгневанная вдова покинула комнату, и целовал, когда лорд Кроуленд утащил Амелию прочь, бормоча что–то о деликатных чувствах.

Он целовал и целовал ее, и продолжал бы целовать еще очень долго, если бы внезапно не осознал, что миссис Бродмауз все еще стоит в дверном проеме, уставившись на них с довольно благодушным выражением лица.

Джек ухмыльнулся ей.

— Немного уединения, если вы не возражаете?

Женщина вздохнула и поковыляла прочь, но прежде чем за ней закрылась дверь, Джек и Грейс услышали, как она произнесла:

— Мне нравятся хорошие любовные истории.

Эпилог

Моя дорогая Амелия!

Неужели прошло всего три недели со времени моего последнего письма к тебе? А у меня ощущение, что новостей накопилось, по крайней мере, за целый год. Дети продолжают расти. Артур так увлечен учебой! Джек утверждает, что это пугает, но все же его восхищение очевидно. На этой неделе мы побывали в «Счастливом Зайце», чтобы обсудить планы относительно деревенской ярмарки с Гарри Глэддишем, а Джек, не переставая, жаловался на то, как трудно теперь будет найти нового наставника для Артура, поскольку тот исчерпал все знания своего последнего учителя.

Гарри не подшучивал над ним. И Джек был чрезвычайно горд.

Мы были рады…

— Мама!

Грейс отвлеклась от своего письма. Ее третий ребенок (и единственная дочь) стояла в дверях очень расстроенная.

— Мэри, что случилось? — спросила Грейс.

— Джон…

— Всего лишь прогуливался, — сказал Джон, скользя по отполированному полу, пока не добрался до Мэри и не встал рядом с нею.

— Джон! — зарыдала Мэри.

Джон смотрел на Грейс с совершенно невинным видом.

— Я всего лишь слегка задел ее.

Грейс боролась с желанием закрыть глаза и застонать. Джону было только десять, но он уже обладал неотразимым очарованием своего отца.

— Мама, — простонала Мэри. — Я шла в музыкальную комнату, когда…

— Мэри хочет сказать, — вмешался Джон, — что я шел в оранжерею, когда она врезалась в меня и…

— Нет! — запротестовала Мэри. — Я хотела сказать совсем не это. — Совершенно несчастная она повернулась к матери. — Мама!

— Джон, позволь сестре закончить, — почти машинально произнесла Грейс. Это предложение она произносила по несколько раз на дню.

Джон улыбнулся ей. Так трогательно. Бог ты мой, подумала Грейс, еще немного, и ей придется отгонять от него девушек палками.

— Мама, — произнес Джон точно таким же тоном, какой использовал Джек, когда пускал в ход свое обаяние, чтобы найти выход из затруднительной ситуации, — я и не думал прерывать ее.

— Но ты прервал! — парировала Мэри.

Джон сложил руки так, словно хотел сказать: «Бедная малышка».

Грейс повернулась к Мэри с явным сочувствием.

— Ты говорила, Мэри?

— Он выжал апельсин на мои ноты!

Грейс повернулась к сыну.

— Джон, это…

— Нет, — быстро сказал тот.

Грейс с недоверием посмотрела на него. Ее вовсе не удовлетворило то, что сын ответил прежде, чем она успела закончить свой вопрос. Она посчитала, что не должна слишком на него полагаться. «Джон, это правда?» — было еще одним предложением, которое она повторяла достаточно часто.

— Мама, — сказал Джон, его зеленые глаза были чрезвычайно серьезны, — клянусь честью, что я не давил апельсин…

— Ты врешь, — возмутилась Мэри.

— Это она раздавила апельсин.

— После того, как ты бросил его мне под ноги!

И тут послышался новый голос:

— Грейс!

Грейс радостно улыбнулась. Теперь Джек сможет уладить это дело.

— Грейс, — произнес Джек, повернувшись боком так, чтобы проскользнуть в комнату мимо детей. — Ты мне нужна…

— Джек! — перебила она.

Он посмотрел на жену, затем оглянулся назад.

— Что я сделал?

Она подошла к детям.

— Разве ты их не заметил?

Джек изобразил улыбку — ту самую, какой его сын пытался воспользоваться чуть раньше.

— Конечно же, я их заметил, — ответил он. — Разве ты не видела, как я обходил их? — Он повернулся к детям. — Разве вас не учили, что неприлично перегораживать дверной проем?

Хорошо, что ее самой не было в оранжерее, подумала Грейс, потому что она непременно запустила бы в него чем–нибудь тяжелым. Каждый раз, когда случалось нечто подобное, она начинала думать, что хорошо бы ей устроить запас небольших, круглых, легко бросаемых предметов в ящике своего стола.

— Джек, — сказала Грейс, проявляя, как она полагала, удивительное терпение, — не будешь ли ты столь любезен, уладив их спор?

Джек пожал плечами.

— Они уладят его сами.

— Джек, — вздохнула Грейс.

— Это не твоя вина, что у тебя не было родных братьев и сестер, — сказал он ей. — Поэтому у тебя нет никакого опыта во внутрисемейных ссорах. Поверь мне, в конце концов все это разрешится. Предсказываю, что нам удастся вырастить всех четверых, по меньшей мере, до пятнадцатилетнего возраста, сохранив их основные конечности неповрежденными.

Грейс пристально посмотрела на мужа.

— С другой стороны, ты сам находишься в крайней опасности…

— Дети! — перебил ее Джек. — Слушайте свою мать.

— Но она ничего не сказала, — указал Джон.

— Пусть так, — согласился Джек. Он на мгновение нахмурился. — Джон, оставь свою сестру в покое. Мэри, в следующий раз не наступай на апельсин.

— Но…

— Я все сказал, — объявил он.

И что удивительно, этого оказалось достаточно. Дети ушли.

— Это было не так уж и трудно, — войдя в комнату, произнес Джек. — У меня для тебя есть кое–какие бумаги.

Грейс немедленно отложила свое письмо и взяла документы, которые принес Джек.

— Они прибыли сегодня днем от моего поверенного, — объяснил Джек.

Грейс прочла первый абзац.

— Это касается строительства Иннигсли в Линкольне?

— Я ожидал именно этого, — подтвердил Джек.

Грейс кивнула, а затем внимательно прочла весь документ. За двенадцать лет брака у них установился некий определенный порядок. Джек лично вел все свои деловые переговоры, а всю приходящую корреспонденцию ему читала Грейс.

Это было даже забавно. На то, чтобы войти в курс всех дел, у Джека ушел примерно год. И из него получился превосходный управляющий герцогством. Его ум был острее бритвы, а его суждения — таковы, что Грейс не могла поверить, что Джек никогда не обучался управлению земельной собственностью. Арендаторы его обожали, слуги боготворили (особенно с тех пор, как вдова была сослана на дальнюю окраину герцогских владений), да и лондонское общество пало к его ногам. Помогло, конечно, заявление Томаса о его уверенности в том, что Джек является законным герцогом Уиндхемом, но, тем не менее, Грейс полагала, что не последнюю роль в этом сыграли очарование и остроумие самого Джека.

Казалось, что единственной вещью, которую он так и не освоил, — было чтение.

Когда Джек впервые рассказал об этом Грейс, то она ему не поверила. О, Грейс полагала, что сам Джек в это верит. Но вероятно, у него были плохие учителя. Конечно это была чья–то явная небрежность. Человек с интеллектуальными способностями и образованностью Джека не мог вступить во взрослую жизнь неграмотным.

Будучи твердо убежденной в этом, Грейс начала заниматься с ним, стараясь изо всех сил. И он все это терпеливо выдержал. Оглядываясь назад, Грейс удивлялась, как Джек сумел удержаться от взрыва разочарования. Это было, возможно, самое необычное проявление его любви — он позволил ей пытаться, вновь и вновь, учить его читать. Сохраняя на лице неизменную улыбку.

Но в конце концов она сдалась. Так и не сумев понять, что Джек имел ввиду, говоря ей, что буквы «танцуют», тем не менее, Грейс верила утверждению мужа, что единственным, что он когда–либо смог извлечь из напечатанной страницы — была головная боль.

— Все в порядке, — сказала она, возвращая документы Джеку. Он обсудил с Грейс дела предыдущей недели, рассказав ей, какие решения им были приняты. Он делал это постоянно. Так что Грейс совершенно точно знала, чего ожидать.

— Ты пишешь Амелии? — спросил Джек.

Она кивнула.

— Не могу решить, следует ли рассказать ей о выходке Джона в церковной колокольне.

— Непременно напиши. Они вдоволь посмеются.

— Но это выставит его таким хулиганом.

— А он и есть хулиган.

Она почувствовала себя уязвленной.

— Я знаю. Но он такой милый.

Джек усмехнулся и поцеловал ее в лоб.

— Он весь в меня.

— Я знаю.

— Ты не должна так отчаиваться, — Он снова улыбнулся, этой своей невероятно дьявольской улыбкой. Она до сих пор действовала на Грейс безотказно каждый раз, когда Джек этого хотел.

— Посмотри, каким милым я оказался, — добавил он.

— Так вот как ты это понимаешь, — сказала она ему, — но если Джон примется за ограбление экипажей, то это сведет меня в могилу.

На что Джек рассмеялся.

— Передавай Амелии мой поклон.

Грейс собиралась ответить, что так и сделает, но он уже ушел. Взяв ручку и опустив ее в чернила, Грейс сделала небольшую паузу, чтобы вспомнить о чем писала.

«Мы были рады видеть Томаса, когда он нас навестил. Он возвращался из своего ежегодного паломничества к вдовствующей герцогине, которая, с грустью могу сообщить, и в старости не стала менее суровой. Она все также здорова, насколько это возможно, и я подозреваю, что она переживет нас всех.»

Грейс покачала головой. Раз в месяц она навещала вдову, жившую на расстоянии полумили от их дома. Джек утверждал, что Грейс не обязана делать даже этого, но она все еще испытывала странную преданность по отношению к вдове. Не говоря уже о сильной привязанности и симпатии к женщине, которую они наняли на должность компаньонки вдовы вместо Грейс.

Вряд ли где–либо еще можно было найти прислугу, которая получала бы большее жалованье, нежели эта новая компаньонка. Этой женщине (по настоянию Грейс) платили двойную плату по сравнению с тем, что когда–то получала сама Грейс. Плюс, они пообещали ей небольшой домик, когда вдова наконец скончается. Все то же самое, что несколькими годами ранее для самой Грейс сделал Томас.

Грейс улыбнулась про себя и продолжила письмо, сообщая Амелии и то и это — все те забавные маленькие эпизоды, которыми так любят поделиться все матери. Мэри стала похожа на белку с ее без вести пропавшими передними зубками. А маленький Оливер, которому только что исполнилось восемнадцать месяцев, совершенно отказался ползать и сразу пошел, сначала нерешительно переваливаясь, а затем — вполне уверенно перейдя на бег. Они уже дважды теряли его в лабиринте живой изгороди.

«Я так скучаю по тебе, дорогая Амелия. Ты непременно должна посетить нас этим летом. Ты же знаешь, как прекрасен Линкольншир, когда все вокруг цветет. И, конечно…»

— Грейс?

Это опять был Джек, внезапно появившийся на пороге.

— Я по тебе соскучился, — объяснил он.

— За пять минут?

Он зашел внутрь и закрыл дверь.

— Это не займет много времени.

— Ты неисправим. — Но свою ручку Грейс положила.

— И это неплохо мне служит, — пробормотал он, обходя вокруг стола. Джек взял жену за руку и мягко поднял на ноги. — И тебе тоже.

Грейс боролась с желанием застонать. Только Джек мог сказать такое. Только Джек мог…

Она взвизгнула, когда его губы…

Хорошо, достаточно сказать, что только Джек мог сделать это.

О. И это.

Она таяла в его руках. И, безусловно, это…Моя дорогая Амелия!

Неужели прошло всего три недели со времени моего последнего письма к тебе? А у меня ощущение, что новостей накопилось, по крайней мере, за целый год. Дети продолжают расти. Артур так увлечен учебой! Джек утверждает, что это пугает, но все же его восхищение очевидно. На этой неделе мы побывали в «Счастливом Зайце», чтобы обсудить планы относительно деревенской ярмарки с Гарри Глэддишем, а Джек, не переставая, жаловался на то, как трудно теперь будет найти нового наставника для Артура, поскольку тот исчерпал все знания своего последнего учителя.

Гарри не подшучивал над ним. И Джек был чрезвычайно горд.

Мы были рады…

— Мама!

Грейс отвлеклась от своего письма. Ее третий ребенок (и единственная дочь) стояла в дверях очень расстроенная.

— Мэри, что случилось? — спросила Грейс.

— Джон…

— Всего лишь прогуливался, — сказал Джон, скользя по отполированному полу, пока не добрался до Мэри и не встал рядом с нею.

— Джон! — зарыдала Мэри.

Джон смотрел на Грейс с совершенно невинным видом.

— Я всего лишь слегка задел ее.

Грейс боролась с желанием закрыть глаза и застонать. Джону было только десять, но он уже обладал неотразимым очарованием своего отца.

— Мама, — простонала Мэри. — Я шла в музыкальную комнату, когда…

— Мэри хочет сказать, — вмешался Джон, — что я шел в оранжерею, когда она врезалась в меня и…

— Нет! — запротестовала Мэри. — Я хотела сказать совсем не это. — Совершенно несчастная она повернулась к матери. — Мама!

— Джон, позволь сестре закончить, — почти машинально произнесла Грейс. Это предложение она произносила по несколько раз на дню.

Джон улыбнулся ей. Так трогательно. Бог ты мой, подумала Грейс, еще немного, и ей придется отгонять от него девушек палками.

— Мама, — произнес Джон точно таким же тоном, какой использовал Джек, когда пускал в ход свое обаяние, чтобы найти выход из затруднительной ситуации, — я и не думал прерывать ее.

— Но ты прервал! — парировала Мэри.

Джон сложил руки так, словно хотел сказать: «Бедная малышка».

Грейс повернулась к Мэри с явным сочувствием.

— Ты говорила, Мэри?

— Он выжал апельсин на мои ноты!

Грейс повернулась к сыну.

— Джон, это…

— Нет, — быстро сказал тот.

Грейс с недоверием посмотрела на него. Ее вовсе не удовлетворило то, что сын ответил прежде, чем она успела закончить свой вопрос. Она посчитала, что не должна слишком на него полагаться. «Джон, это правда?» — было еще одним предложением, которое она повторяла достаточно часто.

— Мама, — сказал Джон, его зеленые глаза были чрезвычайно серьезны, — клянусь честью, что я не давил апельсин…

— Ты врешь, — возмутилась Мэри.

— Это она раздавила апельсин.

— После того, как ты бросил его мне под ноги!

И тут послышался новый голос:

— Грейс!

Грейс радостно улыбнулась. Теперь Джек сможет уладить это дело.

— Грейс, — произнес Джек, повернувшись боком так, чтобы проскользнуть в комнату мимо детей. — Ты мне нужна…

— Джек! — перебила она.

Он посмотрел на жену, затем оглянулся назад.

— Что я сделал?

Она подошла к детям.

— Разве ты их не заметил?

Джек изобразил улыбку — ту самую, какой его сын пытался воспользоваться чуть раньше.

— Конечно же, я их заметил, — ответил он. — Разве ты не видела, как я обходил их? — Он повернулся к детям. — Разве вас не учили, что неприлично перегораживать дверной проем?

Хорошо, что ее самой не было в оранжерее, подумала Грейс, потому что она непременно запустила бы в него чем–нибудь тяжелым. Каждый раз, когда случалось нечто подобное, она начинала думать, что хорошо бы ей устроить запас небольших, круглых, легко бросаемых предметов в ящике своего стола.

— Джек, — сказала Грейс, проявляя, как она полагала, удивительное терпение, — не будешь ли ты столь любезен, уладив их спор?

Джек пожал плечами.

— Они уладят его сами.

— Джек, — вздохнула Грейс.

— Это не твоя вина, что у тебя не было родных братьев и сестер, — сказал он ей. — Поэтому у тебя нет никакого опыта во внутрисемейных ссорах. Поверь мне, в конце концов все это разрешится. Предсказываю, что нам удастся вырастить всех четверых, по меньшей мере, до пятнадцатилетнего возраста, сохранив их основные конечности неповрежденными.

Грейс пристально посмотрела на мужа.

— С другой стороны, ты сам находишься в крайней опасности…

— Дети! — перебил ее Джек. — Слушайте свою мать.

— Но она ничего не сказала, — указал Джон.

— Пусть так, — согласился Джек. Он на мгновение нахмурился. — Джон, оставь свою сестру в покое. Мэри, в следующий раз не наступай на апельсин.

— Но…

— Я все сказал, — объявил он.

И что удивительно, этого оказалось достаточно. Дети ушли.

— Это было не так уж и трудно, — войдя в комнату, произнес Джек. — У меня для тебя есть кое–какие бумаги.

Грейс немедленно отложила свое письмо и взяла документы, которые принес Джек.

— Они прибыли сегодня днем от моего поверенного, — объяснил Джек.

Грейс прочла первый абзац.

— Это касается строительства Иннигсли в Линкольне?

— Я ожидал именно этого, — подтвердил Джек.

Грейс кивнула, а затем внимательно прочла весь документ. За двенадцать лет брака у них установился некий определенный порядок. Джек лично вел все свои деловые переговоры, а всю приходящую корреспонденцию ему читала Грейс.

Это было даже забавно. На то, чтобы войти в курс всех дел, у Джека ушел примерно год. И из него получился превосходный управляющий герцогством. Его ум был острее бритвы, а его суждения — таковы, что Грейс не могла поверить, что Джек никогда не обучался управлению земельной собственностью. Арендаторы его обожали, слуги боготворили (особенно с тех пор, как вдова была сослана на дальнюю окраину герцогских владений), да и лондонское общество пало к его ногам. Помогло, конечно, заявление Томаса о его уверенности в том, что Джек является законным герцогом Уиндхемом, но, тем не менее, Грейс полагала, что не последнюю роль в этом сыграли очарование и остроумие самого Джека.

Казалось, что единственной вещью, которую он так и не освоил, — было чтение.

Когда Джек впервые рассказал об этом Грейс, то она ему не поверила. О, Грейс полагала, что сам Джек в это верит. Но вероятно, у него были плохие учителя. Конечно это была чья–то явная небрежность. Человек с интеллектуальными способностями и образованностью Джека не мог вступить во взрослую жизнь неграмотным.

Будучи твердо убежденной в этом, Грейс начала заниматься с ним, стараясь изо всех сил. И он все это терпеливо выдержал. Оглядываясь назад, Грейс удивлялась, как Джек сумел удержаться от взрыва разочарования. Это было, возможно, самое необычное проявление его любви — он позволил ей пытаться, вновь и вновь, учить его читать. Сохраняя на лице неизменную улыбку.

Но в конце концов она сдалась. Так и не сумев понять, что Джек имел ввиду, говоря ей, что буквы «танцуют», тем не менее, Грейс верила утверждению мужа, что единственным, что он когда–либо смог извлечь из напечатанной страницы — была головная боль.

— Все в порядке, — сказала она, возвращая документы Джеку. Он обсудил с Грейс дела предыдущей недели, рассказав ей, какие решения им были приняты. Он делал это постоянно. Так что Грейс совершенно точно знала, чего ожидать.

— Ты пишешь Амелии? — спросил Джек.

Она кивнула.

— Не могу решить, следует ли рассказать ей о выходке Джона в церковной колокольне.

— Непременно напиши. Они вдоволь посмеются.

— Но это выставит его таким хулиганом.

— А он и есть хулиган.

Она почувствовала себя уязвленной.

— Я знаю. Но он такой милый.

Джек усмехнулся и поцеловал ее в лоб.

— Он весь в меня.

— Я знаю.

— Ты не должна так отчаиваться, — Он снова улыбнулся, этой своей невероятно дьявольской улыбкой. Она до сих пор действовала на Грейс безотказно каждый раз, когда Джек этого хотел.

— Посмотри, каким милым я оказался, — добавил он.

— Так вот как ты это понимаешь, — сказала она ему, — но если Джон примется за ограбление экипажей, то это сведет меня в могилу.

На что Джек рассмеялся.

— Передавай Амелии мой поклон.

Грейс собиралась ответить, что так и сделает, но он уже ушел. Взяв ручку и опустив ее в чернила, Грейс сделала небольшую паузу, чтобы вспомнить о чем писала.

«Мы были рады видеть Томаса, когда он нас навестил. Он возвращался из своего ежегодного паломничества к вдовствующей герцогине, которая, с грустью могу сообщить, и в старости не стала менее суровой. Она все также здорова, насколько это возможно, и я подозреваю, что она переживет нас всех.»

Грейс покачала головой. Раз в месяц она навещала вдову, жившую на расстоянии полумили от их дома. Джек утверждал, что Грейс не обязана делать даже этого, но она все еще испытывала странную преданность по отношению к вдове. Не говоря уже о сильной привязанности и симпатии к женщине, которую они наняли на должность компаньонки вдовы вместо Грейс.

Вряд ли где–либо еще можно было найти прислугу, которая получала бы большее жалованье, нежели эта новая компаньонка. Этой женщине (по настоянию Грейс) платили двойную плату по сравнению с тем, что когда–то получала сама Грейс. Плюс, они пообещали ей небольшой домик, когда вдова наконец скончается. Все то же самое, что несколькими годами ранее для самой Грейс сделал Томас.

Грейс улыбнулась про себя и продолжила письмо, сообщая Амелии и то и это — все те забавные маленькие эпизоды, которыми так любят поделиться все матери. Мэри стала похожа на белку с ее без вести пропавшими передними зубками. А маленький Оливер, которому только что исполнилось восемнадцать месяцев, совершенно отказался ползать и сразу пошел, сначала нерешительно переваливаясь, а затем — вполне уверенно перейдя на бег. Они уже дважды теряли его в лабиринте живой изгороди.

«Я так скучаю по тебе, дорогая Амелия. Ты непременно должна посетить нас этим летом. Ты же знаешь, как прекрасен Линкольншир, когда все вокруг цветет. И, конечно…»

— Грейс?

Это опять был Джек, внезапно появившийся на пороге.

— Я по тебе соскучился, — объяснил он.

— За пять минут?

Он зашел внутрь и закрыл дверь.

— Это не займет много времени.

— Ты неисправим. — Но свою ручку Грейс положила.

— И это неплохо мне служит, — пробормотал он, обходя вокруг стола. Джек взял жену за руку и мягко поднял на ноги. — И тебе тоже.

Грейс боролась с желанием застонать. Только Джек мог сказать такое. Только Джек мог…

Она взвизгнула, когда его губы…

Хорошо, достаточно сказать, что только Джек мог сделать это.

О. И это.

Она таяла в его руках. И, безусловно, это…

Content

Потерянный герцог Уиндхэм (The Lost Duke of Wyndham)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог