Валерий Гусев

Коллекция в бегах

Глава I

Маленькое событие – большие последствия

Один умный человек (или просто писатель) однажды заметил, что иногда какое-нибудь маленькое событие может привести к большим последствиям. Ну, например, как говорит наш школьный историк, падение чайной ложечки с королевского стола может развязать какую-нибудь столетнюю войну. И потом, из-за этой чайной ложечки напишут тысячи научных трудов и тысячи учебников.

Нас с Алешкой эта мысль не удивила, не стала для нас неожиданностью. Подумаешь, событие – разбитая банка с вареньем. А последствия? То-то! Куда там столетним войнам. Тем более что с самого раннего детства мы знали из своего любимого стишка, что если вдруг не хватит гвоздя для подковы, то можно из-за этого проиграть целую битву. «Враг ворвался в город, пленных не щадя, потому что в кузнице не было гвоздя».

Но это в стишке, а вот мы своих врагов в свой «город» не пустили. Хотя у нас не то что лишнего гвоздя, у нас и подков-то не было. Но маленькое событие случилось. Из которого вылупились большие последствия.

Вот как это было…

Наступило раннее лето. Оно мне всегда нравится. Во-первых, кончаются занятия в школе. Во-вторых, начинаются каникулы. Но самое главное – очень ласково, еще не жарко светит солнце. Очень нежно шелестит совсем юная листва на деревьях. Очень звонко и радостно поют и чирикают птицы. И торопливо достраивают гнезда для своих будущих птенцов.

А это, между прочим, очень непростое дело. Однажды мы с классом были в Зоологическом музее, и там у меня крыша съехала от всяких птичьих гнезд. Из чего только птицы их не строят – обалдеть можно! Одна ворона, например, сплела гнездо из кусочков проволоки и строительной арматуры. А вообще, все их гнезда – это прямо образцы природной архитектуры. И это все – учтите – без рук и без инструментов, одним клювиком. Находят, сплетают, заплетают, закрепляют, оборудуют. И получается не только практично, но и красиво. Не всякий человек так сможет. Скворечник – это ладно, любой неумеха сколотит, а попробуй собери гнездышко из веточек, соломинок, глины. Да не просто собери, а так чтобы оно было уютное, теплое, непротекаемое. Да еще и незаметное. Потому что любителей разорять гнезда хватает. В том числе и среди людей. Глупых и безжалостных…

Но я не об этом хотел рассказать. Не о том, что некоторые любят и умеют строить, а некоторые ничего не любят и не умеют – только ломать что другие построили. Я хотел рассказать, как пришло раннее лето и вместе с ним пришли наши приключения.

Началось лето очень хорошо. Разыгрался кризис, и нашу маму (и всех ее сотрудников) уволили с работы. А их начальник остался получать свою зарплату, а маме (и всем ее сотрудникам) он выдал по сто рублей и сказал, чтобы до сентября они больше ничего не просили.

Мама отдала свои сто рублей Алешке на постройку самолета (об этом я позже расскажу), а папа сказал, что он очень рад за маму.

– Пусть твой начальник со своей зарплатой, – сказал он маме, – остается на все лето в пыльном и душном городе, а ты, моя любимая, будешь отдыхать на нашей даче вместе со своими любимыми детьми. Среди зеленой травы, под белоствольными березами и без забот.

– Да, – сказала мама, – осенью я приеду за своей любимой зарплатой, и мой любимый начальник громко лопнет от зависти из-за моего загара и прекрасного цвета лица.

– И от твоей любимой фигуры тоже лопнет, – добавил Алешка. – Ты там похудеешь, как Робинзон в пятницу. На своем любимом голодном острове. Без забот.

И вот через три дня и случилось то самое маленькое событие с большими последствиями – папа сказал, чтобы мы собирали вещи и что он отвезет нас на дачу на своей служебной машине. Вообще, папа никогда этого не делает – не использует свой черный служебный джип в семейных целях. Но если это все-таки происходит, значит, поездка будет не совсем семейная. А отчасти служебная.

Так и получилось. Когда мы спустились со своими вещами и велосипедами во двор, к машине, в ней уже сидел папин сотрудник, капитан милиции по фамилии Павлик. Его все так и звали – Павлик да Павлик. Чудная немного фамилия, но очень к нему подходящая. Он хоть и капитан милиции, но немного застенчивый, с голубыми глазами и хлопающими ресницами. Но это у него только вид такой – нежный, а на самом деле (папа так говорит) капитан Павлик у них в отделе самый хваткий опер. Решительный и смелый. Он только Алешку немного побаивается. Из-за его языка. А жуликов и бандитов он не боится. Он их ненавидит. Как и все нормальные люди.

Мы с Алешкой сели рядом с Павликом, на заднее сиденье. Мама села впереди со своей дорожной сумкой с припасами. Чтобы подкормить нас в пути без всяких забот. И мы поехали на дачу. Как бы отдыхать от кризиса. А на самом деле – бороться с коварными врагами. Но тогда, в начале ласкового лета, мы об этом еще не знали. Ехали себе и ехали, навстречу приключениям. И не надо думать, что они, эти приключения, ждали нас за каждым поворотом. Нет, они притаились, они подстерегали нас в самых неожиданных местах и в виде самых неожиданных людей. Которые не умеют строить, а только умеют ломать…

Я люблю ездить с папой, он очень умелый водитель, с ним очень спокойно в дороге, и всегда приезжаешь вовремя. Даже если придется простоять в какой-нибудь пробке. Папа водит машину очень ровно, зря не обгоняет, из ряда в ряд не шарахается, резко не тормозит.

А вот сегодня папа ехал как-то не так, не по-своему: менял ряды без всякой необходимости, иногда шел на обгон в неудобном месте, а один раз даже свернул на обочину, и мы немного постояли. И самое интересное – капитана Павлика нисколько эти действия не смущали. Будто он знал, что они правильные и необходимые. И лицо у него было немного озабоченное. И он даже спросил как-то непонятно:

– Может, пробьем его, Сергей Александрович? Вон как раз пост ГИБДД.

Папа промолчал, а Лешка сразу же с живым интересом спросил:

– Кого пробьем? Пост ГИБДД? Бампером? Круто!

Папа и на это промолчал, а Лешка тут же переключился:

– Пап, а знаешь, в каждом одном человеке живут два человека?

– Неужели? – невнимательно отозвался папа. Его мысли были заняты чем-то другим. А не подсчетами: сколько там «человеков» живут в каждом отдельном человеке.

– Точно, – сказал Алешка. – Один человек плохой, а другой хороший. И они все время друг с другом борются. И один побеждает другого. На время. Или навсегда.

Папа и мама переглянулись. Папа головой покачал, а мама свою голову гордо вскинула: вот, мол, какие у нас умные дети, все в родителей.

Но ни мама, ни Алешка совершенно не обратили внимания на непривычное поведение папы за рулем и непонятные реплики, которыми он обменивался с Павликом.

– Сергей Александрович, а ведь он идет за нами от самого вашего дома.

– Интересно, Павлик, и то, что я его возле нашего дома и раньше замечал.

Папа – опытный милиционер, полковник – он все замечает, это его профессиональное качество. А я, хоть и не профессиональный полковник, но тоже понял в чем дело: за нами следом все время шла какая-то неизвестная машина. И я ее тоже вычислил: красный «Форд». Скажу больше: уж я-то на такой приметной машине следить за кем-нибудь не стал бы, особенно за капитаном Павликом и полковником Оболенским.

– Это не профессионал, – сказал папа Павлику. – Сообщи Вершинину. Может, среди наших «клиентов» такой «Форд» засветился.

А Лешка все трещал и трещал о двух «человеках» (на самом деле он все слышал и на свой будущий ус наматывал). А мама внимательно копалась в своей дорожной сумке, прикидывала, чем будет подкреплять нас в пути. Особенно Павлика, который жил одиноко, и некому было о нем позаботиться в виде нормального питания.

…А мы все ехали и ехали. И кто-то в красном «Форде» настойчиво ехал за нами. Зачем, спрашивается?..

Наш папа, если вы этого не знаете, настоящий мент. Так говорят все его сотрудники. Честный и смелый. Когда папе вручали на День милиции очередную награду, его начальник, генерал, сказал: «Полковник Оболенский прошел большой профессиональный путь – от участкового инспектора до начальника отдела Интерпола».

Интерпол, если вы не знаете, это такая крутая международная полиция. Она занимается розыском крупных международных преступников. И этот Интерпол, он как бы привлекает к сотрудничеству милиции и полиции многих стран. Совершил какой-нибудь жулик преступление, например, у нас, в России, и удрал во Францию. Наше отделение Интерпола связывается с парижским, дает на этого жулика установку. Там его вычисляют, задерживают и отправляют под конвоем обратно в Россию. Где он и получает то, что заслужил.

Вот наш папа и занимается такими делами. Сейчас он ведет розыски всяких украденных из России сокровищ. Оказывается, в нашей стране всяких сокровищ очень много. Ну, там про нефть и газ, которые мы продаем направо и налево по всему свету, это все хорошо знают. Вообще, в наших российских недрах много чего ценного запасено. Таких богатых недр больше нигде нет. Там и золото, и алмазы, и всякие редкие, но очень нужные металлы, словом, всякие полезные ископаемые.

Но папа говорит, самое ценное у нас – это богатейшее культурное наследие. За множество веков наш талантливый народ руками художников, писателей и других мастеров создал много всяких шедевров в виде икон, картин, книг, предметов искусства, памятников архитектуры. И, кстати, весь культурный мир планеты очень внимательно и бережно относится к такому наследию. А вот мы не очень и не всегда.

Мало того что многие памятники старины и предметы искусства уже давно из-за нашего невнимания к ним исчезли навеки, так для некоторых людей они привлекательны не своей красотой и древностью, а высокой стоимостью. И самое обидное то, что эти люди живут в нашей стране и крадут культурные ценности из церквей, из музеев, из частных коллекций и тайком продают их за границу, где они бесследно исчезают.

Папа говорит, что это настоящий бизнес, незаконный, но очень прибыльный. Что существует целая бандитская организация, в которой распределены обязанности прямо как в каком-нибудь министерстве. Одна группа разведывает: где есть что-нибудь ценное и драгоценное, другая это ценное крадет или грабит, третья договаривается с иностранцами и переправляет украденное за границу.

Но еще папа говорит, что у нас теперь есть специальная служба, которая разыскивает по всему миру похищенные ценности и возвращает их в Россию. Один из ее начальников – генерал Вершинин, папин друг и соратник. И папа с ним очень дружно сотрудничает по своей линии Интерпола.

Вот сейчас папа ведет следствие против одного жадного жулика Понизовского, который со своими подельниками выкрал из старинного храма древнейшие и ценнейшие иконы. Этого жулика-главаря задержали, но добиться от него, где он спрятал украденное, никак не удается. На всех допросах он твердит одно и то же: «Ничего не знаю, не видел, не слышал, не крал. Это гнусная ментовская провокация!»

И еще неизвестно, кто и как должен ему помочь переправить эти иконы за границу, в какую-то подпольную художественную галерею.

А адвокаты Понизовского добиваются его освобождения. И не совсем честными методами. Например, они организовали в некоторых газетах статьи о том, что наша милиция продажная, что работники правоохранительных органов берут взятки и вообще они распустились хуже всяких бандитов. И что Понизовского задержали незаконно и не освобождают только потому, что он отказывается заплатить за это деньги. Подлые штучки, что и говорить.

Конечно, в милиции негодяи тоже имеются. Но всю милицию пачкать грязью нельзя. Там в основном служат честные люди, которые нередко рискуют жизнью за нас с вами. Но наши граждане привыкли верить газетам, и доверие к милиции падает. А из-за этого население нашей страны неохотно помогает милиции. А без этой помощи, говорит папа, работать над разоблачением преступников становится все труднее.

В общем, как папа говорит, дело Понизовского – это его головная боль. И папа обязательно должен от нее избавиться. А для этого нужно собрать все доказательства, разыскать похищенное и привлечь Понизовского к суду. Вместе со всеми его подельниками.

Вот такие мысли донимали меня по дороге на дачу. Не знал я только, что эти же мысли донимали и Алешку, но я помалкивал в задумчивости, а он прикрывался всякой болтовней.

И еще я не знал, что очень скоро мы с ним окажемся в самом центре событий, которые развернутся вокруг дела Понизовского и его бандитской команды.

В одном месте папа притормозил, а красный «Форд» обогнал нас и остановился на обочине.

– Вот наглец! – сказал Павлик. – Давайте, товарищ полковник, я ему по тыкве настучу.

– Успеешь, – пообещал папа, сворачивая возле красиво раскрашенного указателя по имени «Д/т «Палитра». Причем эта «Палитра» чьей-то хулиганской рукой была исправлена на «пол-литра».

– «Д/т», – спросил Алешка папу, – это что, детский театр?

– Дом творчества, – объяснил папа.

– А «пол-литра»? – хихикнул Алешка.

Павлик тоже хмыкнул, а папа все так же терпеливо объяснил:

– Здесь живут, отдыхают и трудятся художники. Творческие люди. Потому и «Палитра».

Алешка, конечно, дурака валял. Он сам хорошо рисует и прекрасно знает, что такое палитра. С «поллитрой», как некоторые другие, не путает.

Впереди показались ажурные ворота, над которыми красовались железные буквы «Палитра» (неисправленные), и она сама с кружочками красок и с тремя остроконечными кисточками.

Мы проехали немного за воротами и неприметно остановились в сторонке, возле кучки деревьев. Папа выключил движок и повернулся к Павлику.

– Вот этот красивый дом, – сказал он, – в конце аллеи, с колоннами. Допроси очень внимательно потерпевшую гражданку Карякину. Особенно по части ее окружения. И особо о тех лицах, которые в ее окружении появились не так давно. Шагай, Павлик.

Павлик вышел из машины и пошел к дому с колоннами.

– Красиво идет, – хихикнул ему вслед Алешка. – Как на свадьбу.

Забегая вперед, скажу: он не ошибся. Но об этом позже, в свое время и в своем месте. А сейчас Павлик поднялся на крытое крыльцо, позвонил, и дверь ему открыла, впуская внутрь, юная девушка. Наверное, та самая потерпевшая гражданка с «красивой» фамилией Карякина.

И почему-то вдруг вспомнились поэтические строки писателя Ершова: «Много-много непокоя принесет она с собою»…

Глава II

Турундыка «Лебить»

– А она ничего, – сказал Алешка. – Примерно симпатичная.

– Кто? – спросила мама, копаясь в сумке.

– Эта потерпевшая. Пап, а чего она потерпела-то, эта Корягина?

– Карякина, – терпеливо поправил его папа. И вздохнул: – Нехорошая история. Ее отец – Лев Карякин – был известный художник. И коллекционер старинной живописи. У него было несколько картин великих мастеров. Очень ценных…

– И их, конечно, украли, – легко догадался Алешка. – Все-все?

– Не все. Картины, которые он сам написал, жулики не тронули. Похитили только картины знаменитых художников.

– Значит, не очень-то он был хороший художник, – сделал вывод Алешка. – Не очень-то знаменитый.

– Не тебе об этом судить, – строго сказал папа. – Не с твоим жизненным опытом.

– Да? – возмутился Алешка. – У меня этот опыт покруче твоего! Один детский сад чего стоит. Ты вот не сидел после обеда на горшке в один ряд со всей группой…

Папа чуть заметно улыбнулся. А мама откровенно рассмеялась.

– Да, – признал папа, – у меня было счастливое детство. Я не ходил в детский сад. И не сидел на горшке в одном строю. Но кое-что, поверь мне, я знаю лучше тебя. И если картины Карякина не украли, это не значит, что они плохие. Твои рисунки ведь тоже никто не украл.

– А мне и не жалко, – фыркнул Алешка. – Пусть крадут. Я еще тыщу нарисую.

– Только не сейчас, – сказал папа. – Все равно не успеешь, вон Павлик идет.

Павлик сел в машину и вздохнул, немного расстроенный.

– Пусто-пусто, Сергей Александрович, – доложил он. – Никаких зацепок.

– Так не бывает, – возразил папа. – Давай поподробнее.

– Есть, товарищ полковник. Значит, после смерти отца гражданка Карякина переехала из города сюда, в этот дом. Никаких знакомств не заводила, жила одиноко, грустила. Общалась только со сторожем да еще с двумя женщинами, они ей ремонт в доме делали.

– Кто такие, выяснил? От какой фирмы?

– Не удалось, Сергей Александрович. Какие-то левые мастера, от себя работают. Узнал лишь, что Галя да Валя.

– Фамилии?

Павлик пожал плечами в растерянности:

– Хозяйка у них фамилии не спрашивала. И документы не смотрела… Думаю, сторож их знает. Но я его не застал, он в магазин ушел.

– Подождем, – сказал папа. – Мать, накрывай на стол, мы проголодались.

– Особенно Павлик, – хихикнул Алешка. – От огорчения.

Мама строго глянула на него и достала из своей сумки термос с чаем и пластмассовую коробку с бутербродами. Павлик при этом вопросительно глянул на Алешку.

– Не возражаю, – сказал Алешка. И опять хихикнул.

Застенчивый Павлик начал было жевать, но тут же быстренько проглотил недожеванный кусок и шепнул:

– Сторож идет.

Я думал, что сторож – это пожилой дед с бородой, но оказалось, что это молодой парень с усами. Он сам подошел к нам и строго спросил:

– Кто такие? К кому?

– Милиция, – сказал папа и показал ему удостоверение.

– Это по краже картин у Карякиной? – Парень поставил на землю сумку с продуктами. – Да, большая беда случилась. Как ни крути – мой недогляд.

– Кто из посторонних находился на территории в день кражи? – спросил папа.

– В том-то и дело, что никого чужих не было.

– Да, – со вздохом добавил Павлик, – и дверь не взламывали, родным ключом отперли – эксперты в этом уверены.

– То-то и оно. Юлька хорошая девчонка. Но растеряха. То кошелек в магазине на прилавке оставит, то сдачу не возьмет, то сумку с продуктами забудет…

– Это часто случается, – вставила мама со знанием дела.

Сторож понимающе усмехнулся:

– …Ключи от дома теряла. Я ей новые делал…

– Вот тут поподробнее, – сказал папа. – Про ключи.

– А чего там подробней? У нее два комплекта ключей. Одни она при себе держала, в сумочке носила, а другой у дверей на крючке всегда висел. Эти-то ключи и пропали.

– Когда это было?

Сторож задумался, припоминая.

– Где-то за недельку до кражи, кажется. Да, точно! За неделю Юля приходила. У меня в сторожке рабочий уголок есть – верстачок, инструмент, – слесáрю помаленьку. Жителям нашим все время что-то починять приходится. Они, конечное дело, художники. Они свои кисточки в руках правильно держат, а вот молоток или напильник – тут им мастерства не хватает. То по пальцам вдарят, то по оконному стеклу…

– Не все художники такие, – быстро возразил Алешка. – Я вот, например…

– Ты вот, например, – прервал его папа, – немного помолчи. Кто Карякиной ремонт в доме делал? – Это он опять сторожа спросил.

– Две тетки. Валька и Галька. Веселые такие, шебутные. Вроде вашего пацана. Из Украины, кажется.

– Я не с Украины, – вставил Алешка. – Я с Вернадского.

– Фамилии этих шебутных?

– А кто их знает!

– Надо было поинтересоваться, – рассердился Павлик. – Вы ведь сторож!

– Сторож, – кивнул парень, – но не мент, чтобы документы проверять.

– Откуда они хоть взялись? От какой фирмы? Вы их раньше здесь видели?

– Нет, раньше не появлялись. Их Юлька сама привела. Где-то в поселке они познакомились. Или на станции. Случайно.

– Случайно, – усмехнулся папа. И протянул сторожу свою визитку. – Если что-нибудь еще вспомните… случайно, позвоните мне.

– Будет сделано, товарищ полковник.

Павлик доел свой бутерброд, допил свой чай, и мы поехали дальше, на свою дачу. В сопровождении красного «Форда», который терпеливо дожидался нас все на той же обочине.

Когда мы его обходили, я пытался разглядеть – кто там, в салоне, за рулем? Но ничего не увидел – окна машины были густо тонированы. И странно, что и папа, и Павлик совсем эту машину перестали замечать.

– Самое тревожное, Сергей Александрович, – сказал Павлик, – что некоторое время назад коллекцией Карякина сильно интересовалась какая-то американская художественная галерея. Как бы не ушли картины за рубеж.

– Не уйдут, – успокоил его папа. – Вершинин уже дал ориентировки на таможню.

– А картины красивые? – спросил Алешка. – Лучше моих?

– Не знаю, – ответил папа, – я их не видел.

– Я репродукции видел, в уголовном деле, – сказал Павлик. – Там Айвазовский, Левитан, Шишкин…

– Знаю! – поспешил похвалиться Алешка. – Айвазовский – это про море, Левитан – про поля и речки, а Шишкин – про отдых мишек на Севере.

– Вот именно, – сказал папа. – Только мишки на Севере – это конфеты.

– Картины небось миллион стоят, – предположил Алешка.

– Небось, – подтвердил папа.

– И не один, – добавил Павлик. – Но дело даже не в этом, не в цене. А в том, что такие ценные произведения искусства могут навсегда исчезнуть в чьей-то частной коллекции за рубежом.

– Не исчезнут, – уверенно сказал Алешка. – Наши крутые опера, всякие там Павлики и Оболенские, и картины разыщут, и жуликам по тыкве настучат.

– Зачем папе стучать по какой-то тыкве? – изумилась мама. – Думай, когда говоришь глупости!

Очень ценный совет.

– Ну не по тыкве, ну по башке – какая разница?

Разница в том, что этим жуликам действительно настучал по тыкве крутой опер Оболенский. Но не самый старший, а самый младший…

И тут мы приехали на свою любимую дачу.

Папа и Павлик помогли нам выгрузить вещи и почти сразу же уехали обратно, по своим срочным оперативным делам. В том числе и по делу Понизовского, и по делу о краже у гражданки Карякиной бесценного достояния.

Мама про нашу дачу говорит примерно так:

– Она вроде бы у нас есть, но ее как бы и нет.

Но все равно на нашей даче, которой как бы нет, очень хорошо. Во всяком случае, очень просторно. Наверное, потому, что ничего на ней нет. Кроме курчавых березок и травы по пояс. И есть еще сарайчик в виде вагончика.

В вагончике тоже почти ничего нет. Во всяком случае, ничего лишнего. Стол, бывшее папино кресло (жалко было его выкинуть), тахта и холодильник. И два стула. Ну, еще иногда мыши и почти всегда комары.

В прошлом году у нас там еще стоял старый диван, но мы его выгнали на улицу, под березки. Потому что, когда на него садились, он так визжал от старости своими пружинами, словно ему на хвост наступили. И мама стала его бояться. Особенно когда на диван с разбега плюхался Алешка. Да еще начинал на нем прыгать и орать от восторга. Тогда даже наши соседи прибегали: что, мол, у вас случилось, мы подумали, будто злобный людоед кем-то из вас живьем завтракает.

А однажды папа во сне резко повернулся, и диван так взревел, словно за дверью на какого-нибудь ночного прохожего медведя напали какие-нибудь ночные пчелы. Это Алешке спросонок так показалось.

В общем, мы отправили ревущий диван в ссылку, под березы. А на зиму Алешка заботливо укрыл его пленкой от дождей и снега. И как только мы вышли из машины, он сразу же сдернул ее вместе с грудой прошлогодней листвы и заботливо спросил:

– Перезимовал? – и погладил его по спинке как дремлющего бегемота.

Диван отозвался сонным осипшим голосом.

Я тоже люблю после зимы узнавать на даче прошлогодние вещи и вспоминать при этом все хорошее, что мы пережили здесь прошлым летом. А Лешку тут же поприветствовала откуда ни возьмись тоже прошлогодняя кошка. Прихожалая такая. Она старательно и вежливо обтерлась обо все наши ноги, первой вошла в сарайчик и сразу заняла старое кресло, свернулась в нем и громко замурлыкала.

– Иди отсюда! – сказала ей мама. – Явилась! Тебя звали?

– Ты что! – завопил Алешка. – Она всю зиму нашу дачу охраняла!

– От кого это?

– От мышей! Знаешь, сколько она мышей погубила? Тебе и не снилось!

– Еще не хватало! – сказала мама и стала выкладывать на стол продукты. – Чтобы мне мыши и лягушки снились!

Мама, мягко говоря, не очень их любит.

Забегая вперед, скажу про эту кошку. Она прочно заняла кресло, но была какая-то особенная. Будто это была не одна кошка, а целый выводок. Вот спит она в кресле, а попробуй сядь на стул или на тахту – она уже под тобой, да еще заорет как резаная. Мама всегда оглядывалась, когда садилась. А папа – нет. Он, не оборачиваясь, плюхался куда хотел и говорил при этом:

– Ей же хуже! – Странно, но кошка при этом успевала из-под него вывернуться. Правда, все равно орала, на всякий случай.

…Мы начали обживаться. Мама поставила на плитку чайник, включила холодильник и стала укладывать в него продукты. Как только она открыла дверцу, из холодильника вылетело еще одно прошлогоднее существо – худенький писклявый комарик.

– Перезимовал, – сказал Алешка.

– Интересно, – произнесла мама, – кого он там жрал всю зиму.

– Дохлую мышь, – предположил Алешка, и тут же заработал мамин подзатыльник.

Ну вот и все наше имущество в сарайчике в виде вагончика. Но зато на чердаке этого вагончика в виде сарайчика много чего есть. Давно забытого, но очень полезного.

Там есть наши старые, нашего раннего детства велосипеды; детская коляска, в которой мы с Алешкой выросли по очереди, ездили в ней в детский сад и в магазин за продуктами. Там есть папина разборная байдарка. И несколько маминых поломанных зонтиков (они у нее трещат как спички). Ну и все остальное там есть, мелочь всякая. Старые друзья.

Мама время от времени говорит:

– Нужно набраться мужества и весь этот хлам отправить на помойку.

Папа говорит:

– Как только мы выбросим какую-нибудь вещь, так она тут же нам понадобится. И ребята побегут за ней на помойку.

– Точно! – сказал Алешка. – И принесут оттуда еще что-нибудь полезное.

Мама испугалась:

– Тогда не надо. Пусть весь этот хлам еще полежит. Он все-таки не с помойки.

Но скоро весь этот хлам вдруг очень пригодился. Прошлым летом в музее старинного города Липовска Алешка углядел интересный рисунок в древней летописи. Это были чертежи самодельных крыльев из лебединых перьев, на которых тыщу лет назад летал какой-то отважный умелец, «неслух Пров по прозванию Щетинин». И Алешке тоже очень захотелось полетать. На таких лебединых крыльях. «Выше дерева стоячего, ниже облака ходячего»[1].

Очень скоро, однако, он разобрался, что на таких крыльях не больно-то полетаешь. Законы аэродинамики не дадут. По этим законам, чтобы взлететь на этих крыльях, нужно делать ими не меньше пятнадцати взмахов в секунду. А это совершенно нереально. Даже для Алешки.

Но он отступать не привык. (Я, кстати, таким же был в его десятилетнем возрасте, пока не поумнел.) «Тогда самолет сделаю! – уверенно заявил он. – Одноместный. И полетаю над всякими окрестностями. На Север и на Юг. – И почему-то добавил: – Поперек экватора».

Поэтому, когда мы приехали на свою дачу, на которой почти ничего нет, Алешка тут же забрался на чердак, где почти все есть. И быстренько заставил меня весь этот хлам спустить на улицу.

Мама сначала обрадовалась, подумала, что мы решили снести его на помойку. А когда узнала, что Алешка собирается строить самолет, пришла в ужас.

– Ни за что! – сказала мама. – Ты улетишь, а я тут останусь волноваться.

– Я недалеко, – успокоил ее Алешка. – Только до экватора.

Он почему-то думал, что экватор находится где-то рядом, в соседней деревушке под горой.

– Ну ладно, – улыбнулась мама. – Только до экватора и сразу – домой.

Я помню, когда Алешка был еще меньше, он вдруг решил склеить из бумаги игрушечный состав: электровоз, вагоны, платформы. Тут же схватил ножницы и пошел кромсать бумагу. Я сказал ему:

– Ты сначала чертеж нарисуй, а то у тебя ничего не сойдется, когда будешь клеить.

– Сойдется, – отмахнулся он. – Не мешай.

И все сошлось. Точно и красиво. Вот и сейчас – мы с мамой все еще возились с уборкой в нашем вагончике, мыли полы и окна, вытирали везде скопившуюся за зиму пыль, выгоняли комаров из холодильника и сгоняли кошку с кресла, а во дворе, под березой, возле говорящего дивана, уже «нарисовался» почти готовый самолет. Это было что-то! Алешка собрал папину байдарку, поставил ее на колеса от детской коляски. Кормовой руль байдарки он задрал кверху, и получился руль самолета. Внутрь Алешка засунул папин складной брезентовый стульчик для рыбалки. А крылья сделал из… четырех маминых зонтов – по два с каждого борта.

– Ни фига! – ахнула мама, увидев это чудище. – Турундыка какая-то!

– «Лебедь», – обиженно уточнил Алешка.

Мама еще раз внимательно осмотрела сооружение, покачала головой:

– Нет, Леша, все-таки турундыка.

Тогда Алешка выпросил у нее губную помаду и написал на борту, чтобы ни у кого не было сомнений, название самолета: «Лебить». Ну, «Лебить» так «Лебить».

– Почти все готово, – сказал Алешка. – Осталось только мотор сделать и винт.

Это самое сложное. Но не для Алешки. Он снова шмыгнул на чердак и разыскал там неисправный вентилятор. Вот и винт! Пластмассовый, трехлопастной.

С мотором тоже все решилось просто. Алешка облазил все углы и собрал в одну кучу все резинки – для трусов, старые камеры от велосипедов, старые папины подтяжки. Попыхтел, нарезал, сплел и получил великолепный резиномотор.

Мама уже начала всерьез волноваться. На следующее утро она сказала, что ей всю ночь снился грозный экватор. Над которым кружила турундыка в виде белокрылого лебедя.

– Ты не бойся, – сказал ей Алешка. – Если мотор откажет на высоте две тыщи метров, то я спущусь на парашюте. – И он достал из лодки большой папин зонт. – Хочешь попробовать? – спросил он маму. – Прыгни с крыши. Знаешь, как здорово!

Мама прыгать с крыши почему-то не стала, а позвонила папе на работу:

– Отец, ты бы приехал… Как что? Лешка самолет построил! Завтра улетает, под зонтиком… На экватор.

– Не долетит, – ответил папа. – Проголодается и вернется.

– Он кастрюльку супа с собой берет, – упавшим голосом сообщила мама.

– А суп какой? – спросил папа.

– Картофельный. С говяжьей тушенкой.

– А мне? – возмутился папа. – Я приеду после работы, уставший и голодный, а мой любимый горячий супчик гуляет где-то по экватору, да? Я так не играю, дай Алешке трубку. Алексей! Слушай мою команду: полет на экватор отменяется! До особого распоряжения. Как понял?

– Так и понял, – вздохнул Алешка.

С папой он редко спорил. Потому что чаще всего это бесполезно. У папы жизненный опыт больше. Хоть он и не сидел на горшке в хорошей детсадовской компании. Но, может, он потому и не научился верить в полеты на всяких турундыках. По экватору…

Глава III

Первый полет

Алешка забрался в свой самолет и грустно просидел в нем до обеда. Ну, может, и не грустно. Может, задумчиво. Может, он думал о том, кто же у бедной потерпевшей «Корягиной» украл драгоценные картины ее батюшки Карякина. И о том, как разыскать эти картины, вернуть их потерпевшей, настучать жуликам по тыкве и сдать их в милицию. Может быть. Очень может быть…

– Кушать подано! – крикнула мама в окошко. – Мойте руки!

– Опять?! – возмутился Алешка. – Всю жизнь руки моем! – И тут же: – Мам, а что у нас на обед?

– На выбор, – похвалилась мама. – Я вам запас на три дня сделала: сварила и суп, и щи. Ты что будешь?

– Щи!

– Почему? – спросил я.

– Проголодался, – объяснил Алешка, – суп-то один, а щей много.

Странная какая-то логика. Ну да ладно. Главное, он свой полет на турундыке по имени «Лебить» отложил до папиного приезда. Так-то оно спокойнее. А то ищи его потом по всему экватору.

Странное дело – когда Алешка затевает что-нибудь совершенно немыслимое, все почему-то верят, что это немыслимое у него получится. И, как правило, оно получается. То ли он счастливчик такой, то ли шибко умный, то ли здорово упрямый. Скорее всего, и то, и другое, и третье.

Тогда я, правда, не думал: полетит его самолет или нет. Но не это главное. Главное в том, что из-за этого самолета мы не пролетели мимо такой истории, которую даже вспоминать не очень хочется. Вроде подковы без гвоздя.

Папа приехал вечером, после работы, усталый и голодный.

– Что будешь? – спросила его мама. – Суп или щи?

– Щи! – вдруг изменил папа своему любимому картофельному супу с тушенкой. И объяснил точно как Алешка: – Суп-то в единственном числе, а щи во множественном. Да и Алешке супчику в полет надо оставить.

После ужина папа еще «отзвонился» на работу, узнал, что там новенького и как идут старенькие дела. Такая уж у него милицейская работа – и днем и ночью. И дома, и на даче.

И вот после звонков произошли полетные испытания лебединой турундыки.

Алешка уселся на место пилота, и мы с папой выкатили самолет за калитку, на асфальтированную дорожку. Турундыка катилась довольно легко. Вполне возможно, что и взлетит.

– Дим! – скомандовал Алешка. – Будешь мотор заводить!

Я послушно начал вертеть пластмассовый пропеллер от вентилятора. Резиновый жгут стал закручиваться. С каждым оборотом все туже и туже.

– Ты там осторожней, Дим, – посоветовал Алешка из кабины. – Покрепче его держи. А то сорвется и в лоб тебе закатит. Мама расстроится: тебя – к врачу, меня – в угол.

Заботливый такой!

А винт крутился все труднее и труднее.

– Хорош! – сказал Алешка. – Фиксирую!

Тут из носа байдарки выдвинулась ручка от лопаты и заклинила винт.

– Все разбежались! – скомандовал летчик-испытатель. – От винта!

– Стой! – закричала мама. – А суп? Забыл? – Она в самом деле стояла у калитки с кастрюлькой супа. – Проголодаешься до экватора.

Хорошая у нас семейка. Все умеют дурака повалять.

– Поехали! – Алешка дернул на себя фиксатор.

Пропеллер взвизгнул, завертелся как ненормальный и… турундыка тронулась с места, легко побежала – все быстрее и быстрее – по дорожке. Только почему-то задним ходом.

– Дурак! – завопил Алешка. – Ты винт не в ту сторону закрутил!

Турундыка пробежала его немножко, беспомощно хлопая зонтичными крыльями, едва не зацепила какого-то дядьку в полосатой майке и устало остановилась.

– Славно, – сказал дядька. – Покатаешь меня?

Алешка, сидя в «кабине», поднял голову и внимательно осмотрел «пассажира» с головы до ног, покачал головой:

– Я на ваш вес машину не рассчитывал.

– Я похудею, – пообещал дядька. – До скольких надо худеть? До какого размера?

– До моего, – безмятежно сообщил Алешка.

Тут подошли мама с папой. Папа тем временем отобрал у мамы кастрюлю и прямо из нее хлебал свой любимый суп. Щей ему не хватило. Во множественном числе.

– Славные у вас пацаны, – улыбнулся дядька. – Чуть не задавили меня.

– Им повезло, – кивнул папа.

– Почему это им? – не понял дядька. – Это мне повезло.

– Им повезло, – объяснил папа. – Если бы они вас задавили, я бы их жестоко наказал.

– Ну что уж так сразу… – Дядька стал заступаться за нас. – И уж сразу – жестоко… А как, например?

– Младшего засадил бы за таблицу умножения, старшего – за таблицу Менделеева. Или наоборот.

– Наоборот, – подсказал Алешка. – Менделеева – за таблицу умножения.

– Веселая семейка, – рассмеялся дядька. – Славная. Иван Иваныч, – назвался он, приподняв над головой полосатую бейсболку. – В некотором роде ваш сосед. Вон мой домик. Правда, славный? Своими руками построил.

Мама с папой тоже назвались, посмотрели на домик, и мама спросила:

– Хотите супу?

Дядька неожиданно согласился.

– А его уже нет, – сказал папа и побренчал ложкой в пустой кастрюле. «Запас на три дня». – Но щи еще остались. Они во множественном числе.

– Они мне остались, – веско подчеркнул Алешка. – В очень множественном числе. У меня после долгих полетов всегда голод появляется. Поехали снова.

Он уселся в кабину:

– Заводи, Дим. В нужную сторону.

Я снова закрутил пропеллер. Уже в нужную сторону.

– Пошел! – скомандовал Алешка.

На этот раз турундыка поехала вперед – вот-вот взлетит! – и плавно остановилась точно возле нашей калитки. Не взлетела…

– Мотор слабоват, – вздохнул Алешка, покидая кресло пилота. – Ну ничего: или мотор посильнее сделаю, или зимой вместо колес Димкины лыжи присобачу. И будут у меня аэросани. Буду гонять по снежным просторам. Пока не догоню экватор.

Какое-то у него странное представление об экваторе.

– А я буду худеть до зимы, – пообещал полосатый Иван Иваныч. – Я тоже люблю догонять экватор.

Мы закатили турундыку во двор. Алешка бережно накрыл ее старой пленкой, и мы пошли пить чай. Мама нашего нового знакомого Ивана Ивановича тоже пригласила. Мама у нас очень вежливая и хорошо воспитанная. Только вечно ломает зонтики, теряет перчатки и забывает в магазине взять сдачу и забрать продукты.

Этот Ван Ваныч тоже очень вежливый оказался: на мамино предложение не стал отнекиваться, а сразу же согласился. И за столом вел себя очень прилично, весело и легко. Будто сто раз уже у нас чай пил. В нашем сарайчике в виде вагончика.

– Славно у вас. Но тесновато, – сказал он после третьей кружки чая, оглядывая наши хоромы. – Вам строиться надо.

– Капитал не дозволяет, – усмехнулся папа.

– То денег нет, то времени, – добавила мама.

– Когда есть деньги, то нет времени, – вставил и Алешка свое слово. – А как время появляется, то деньги кончаются.

Ван Ваныч рассмеялся так, что у папы зазвенела и запрыгала ложечка в стакане.

– Да, – Ван Ваныч вытер веселые слезы, – материал нынче дорог. Но я бы вам помог.

– Нам нельзя помогать, – серьезно предупредил Алешка. – Мы с папой большие начальники. Еще скажут, что мы взятки берем.

Опять хохот до потолка. Опять полная чашка веселых слез.

– Взяток я не даю, у меня на взятки денег нет. Но с материалами помочь славным людям всегда готов. – И он стал рисовать цветные картинки.

Оказалось, Ван Ваныч руководит каким-то строительством. И материала всякого у него выше крыши. Он приобретает его со скидкой. И у него часто бывают остатки. Которые он может продать нам с еще одной скидкой.

– Вы, Сергей Алексаныч, прикиньте, в чем у вас нужда, составьте списочек. Я все подсчитаю – останетесь довольны. И давайте запросто – по-соседски. Тем более что у вас такие ребятишки славные и жена очень обаятельная и гостеприимная.

Мама от этих слов прямо расцвела. Можно подумать, она сама об этом не знала – какая она добрая, вежливая и гостеприимная. И обаятельная.

– Я подумаю, – сказал папа.

– Подумайте. А я вам пару хороших мастеров пришлю. Есть у меня на стройке две хохлушки. Берут за работу они недорого, а работают очень хорошо.

– Я подумаю, – повторил папа. Он что-то не очень спешил прыгать от радости.

А мама спешила. Быстренько размечталась.

– Построим дом, – прошептала она, сжав перед собой ладошки. – Двухэтажный…

– Ага, – произнес Алешка. – Будешь со второго этажа с зонтиком прыгать.

– Не дождешься, – поспешно сказала мама. – Я буду на балконе второго этажа сидеть с букетом цветов и чашкой кофе и любоваться прекрасными далями… Луна всходит, соловьи поют…

– Лягушки квакают, – преподнес Алешка.

– На втором этаже, – неуверенно возразила мама, – лягушки не водятся.

– Разведем, – пообещал Алешка. – Сколько хочешь.

– Нисколько. Не надейся.

– Лягушки полезные, мам. Они с комарами борются.

После лягушек мама больше всего комаров не любит. А Лешка любит их всех, комаров даже бить жалеет.

– Они же не виноваты, – объясняет он, – что у них такая пища.

– Людоед тоже не виноват, – отвечает мама, – что у него такая пища.

Ван Ваныч с удовольствием слушал эти разговоры. Как мы потом узнали, он был одинокий человек, бессемейный. Вроде нашего Павлика. У него тоже не было не только жены, но и детей. И когда он к нам приходил, он чувствовал себя среди близких людей, в кругу семьи. Это он всегда так говорил, когда садился за стол пить чай.

Ну и пусть пьет, нам воды не жалко.

В этот день он, прощаясь, еще и пообещал Алешке здоровенный кусок пленки для крыльев.

– У нас там этой пленки, – хвалился Ван Ваныч, – как…

– Как гуталина у Матроскина, – закончил за него Алешка. – А тонкие рейки у вас есть?

– Завались.

– Класс. Я из реек сделаю каркас и обтяну его пленкой. А резина у вас есть?

– Алексей! – строго осадил его папа. – Не зарывайся… Большой начальник.

Ван Ваныч незаметно подмигнул Алешке и шепнул:

– Поищем.

В общем, у нас появился хороший сосед и добрый приятель. Ну самолет тоже. Лебедь в виде турундыки.

Далеко ли мы на этом самолете залетим. В орлиное гнездо. Нет, не в орлиное. Скорее – в гадючье.

Но мы об этом, конечно, еще не знали…

А жизнь в начале лета стала налаживаться, пошла дачным чередом. Наш участок зеленел под солнцем, а наш фургончик становился все уютнее. Мама повесила на окошко новые занавески, а на подоконник все время ставила в стеклянной банке полевые цветы. Благо, ходить за ними недалеко – «поле» прямо под окном.

Окружающая флора радовала нас своими травками и березками, а окружающая фауна стремилась завоевать свое место в фургончике. Про кошку я уже не говорю, она себя чувствовала в доме хозяйкой, разогнала всех мышей и, если не вылизывалась, то все время спала в кресле. Пока кто-нибудь на нее не сядет.

Про комаров я тоже не говорю, а вот возле слухового окошка, прямо под карнизом, обнаружилось красивое осиное гнездо. Это чудо природы! Такой шар, размером примерно с футбольный мяч, сделанный словно из тонкой серой бумаги. Очень красиво сделанный, переплетенный весь такой, шуршащий на вид. Ни один человек так не сможет.

И ближе к вечеру в этом шаре стоит ровный мощный гул – все осы после своих дневных трудов собираются в кучку для ночного отдыха.

Маме мы про ос не стали рассказывать – у нее и так проблем хватает с комарами и лягушками. А сами таким осиновым (как сказал Алешка) соседством не очень обеспокоились. Главное – не мешать им заниматься своими делами. Тогда и они не будут мешать нам заниматься нашими делами.

А вот в мамином кухонном уголке, под самым потолком, завелся громадный паук. Маму он бросал в дрожь.

– Убей его! – сказала она Алешке. – Или выкинь на улицу! Прямо сейчас.

– Он полезный, – заступился Алешка за паука. – Он ловит и ест мух.

– Я лучше сама их буду ловить!

– И есть тоже? – ужаснулся Алешка с хитрой улыбкой.

– Или я, – решительно сказала мама, – или паук!

Алешка выбрал маму. Но и паука ему было жалко.

– Ладно, – сказал он нехотя, – я убью его мирным путем.

– Это как? – удивилась мама.

Алешка тяжело вздохнул.

– Я посажу его перед зеркалом.

– И что?

– А то! Он ведь сам себя никогда не видел. А тут вдруг увидит.

– Ну и что?

– Ну и сам по себе помрет. Либо от страха, либо от стыда.

Мама ничего не ответила, взяла веник и смела паука вместе с его паутиной, набитой высохшими мухами, в помойное ведро.

Паук-то ладно, а вот с осами так не обойдешься. Еще и поэтому мы маме про них не стали рассказывать. А если она, прислушиваясь, спрашивала: «Что это там наверху гудит?» Мы отвечали: «Ветер!»

В общем и целом жизнь налаживалась. Алешка – он не привык даром терять время – в первые же дни восстановил прошлогодние дружеские связи с соседями, шастая к ним в гости и всегда с выгодой для себя. Таскал на участок железяки, гвозди, резинки, конфеты, сникерсы-марсы.

Но на достигнутом не останавливался – заводил новых друзей. Хороших и полезных. И все чаще пропадал у одного мастерового дядьки. Он был кузнецом. Его кузница стояла на самой окраине деревеньки со смешным названием Пеньки. Из кузницы валил через трубу черный дым и слышался веселый металлический перезвон. Со слов Лешки я понял, что этот кузнец – мастер на все руки, и от него в деревне всем большая польза. Он мог починить трактор, наладить швейную машинку, выковать красивую рамочку для семейной фотографии. И выращивал красивые цветы. Прямо перед кузней, в полусадике, как говорил Алешка.

Вообще, наш Алешка очень восприимчивый. Когда он знакомится с хорошим человеком, то как-то невольно перенимает на время его речь, манеры, привычки. И я стал замечать, что дружба с деревенским кузнецом наложила на него отпечаток. Во-первых, он приходил из кузни чумазый как чертенок, а во-вторых, впаривал в свой разговор новые словечки.

Этот кузнец, наверное, был простой человек, и речь у него была простая, не очень грамотная. Алешке это нравилось. Вот и пошли в его лексиконе – «кажный», «отцеда и доцеда», «пользительный».

Это меня не беспокоило – пройдет, как и многие его увлечения. Но вот то, что он мне сообщил трагическим шепотом, сильно меня встревожило.

– Он, Дим, знаешь, кто? Он тюремщик!

– Это как? – удивился я.

– Ну, он в тюрьме один раз сидел! Но он очень хороший человек, для всех пользительный.

Этого еще не хватало! Пользительный преступник. В друзьях у Алешки.

– Дим, ты не бойся, он давно в тюремщиках побывал. Он теперь честный человек.

– А за что его посадили, честного человека?

– А я знаю?

Меня, конечно, эта дружба встревожила, и я решил как-нибудь пойти вместе с Алешкой в кузню. Посмотрю, думаю, а потом папе или Павлику все расскажу. Пусть у них об этом голова болит. Но Алешка так бурно запротестовал, что я не решился.

– Ты что, Дим! – с круглыми глазами воскликнул он. – Ты мне все испортишь! У меня все стало налаживаться.

Понятно. Какой-то свой расчетливый интерес. Небось решили вместе на экватор лететь. «Кажный раз отцеда и доцеда».

Ван Ваныч сдержал свое обещание. Лешка получил рулон пленки и пучок реек. И старые подтяжки.

– Ай да Арбуз! – сказал он в восторге, когда Ван Ваныч ушел, попив на дорожку чая.

– При чем здесь арбуз? – удивился я. – Приснился, что ли?

– Ван Ваныч – Арбуз. Я так его про себя называю.

Вообще-то, Алешка всех окружающих людей оценивает с точки зрения их «собачности». По внешности или по характеру.

– Хороший дядька. Добрый как сенбернар. А твоя одноклассница Ленка – вылитая колли, такая же лохматая до самого пола. А наш физкультурник – вылитый боксер: и нос кверху сплющенный, и уши к бокам придавлены. А у тети Зины голос как у болонки – звонкий такой, визгливый…

Поэтому я очень удивился, что он назвал Ван Ваныча не по-собачьи, а по-огородному. Наверное, еще не определился. Хотя подметил здорово. Ван Ваныч – коротенький и сильно пузатенький. И его животик туго обтягивает майка в черно-зеленую полоску. И бейсболка на круглой голове в такую же полоску. Маленький арбуз на большом арбузе. И ходит он быстро, суетливо – будто катится по дорожке. Но, я думаю, пройдет время и Алешка найдет и для Ван Ваныча собачий аналог. Наверное, назовет его добродушным круглым и полосатым мопсом. Но я, как показало ближайшее будущее, сильно ошибся…

Глава IV

Маленькое вранье и большие странности

А вот в ближайшем настоящем Алешка мотался по дачному поселку, собирал недостающие материалы, что-то «химичил» в кузне и со всем своим азартом мастерил ажурные крылья для самолета «Лебить».

Ну а мы с мамой в небо не рвались – занимались земными делами, попроще и не такими творческими. Ходили в магазин, готовили завтраки, обеды и ужины, мыли посуду, обустраивались в своем вагон-сарае. И мечтали о новом доме с цветами, комарами и лягушками на втором этаже.

Надо сказать, что Алешкино самолетостроение отчасти приблизило нас к этой мечте – мы получили второй этаж (к счастью, без лягушек). Когда мы перетаскали с чердака весь хлам на строительство самолета, оказалось, что мы с Алешкой вполне можем там устроиться.

На чердаке было тепло и сухо, уютно гудели под карнизом наши соседки – осы. Из маленького окошка открывался прелестный вид на наш дачный поселок и деревню Пеньки. Низковато, конечно, но мы пока еще не гиганты по росту, вполне можем на четвереньках жить. Вот только мебели не хватало. Точнее, ее вообще не было. Но у нас нашлись два надувных матраса, которые мы использовали на пруду как лодки. Я забросил их наверх, надул и застелил одеялами.

Алешка это дело одобрил, только заметил:

– Лучше бы ты, Дим, накосил и насушил сена. Травы у нас – завались. А я очень люблю летом спать на сене. Оно так вкусно пахнет.

Когда это он сено нюхал? И где? В столице нашей Родины? На проспекте Вернадского?

Лешка пошастал по чердаку, посоветовал мне (вернее – приказал) «надыбать» какую-нибудь полочку.

– Зачем? – спросил я.

– Интересно! А куда я поставлю свои любимые книги? Тебе на нос?

Любимые книги у него – это «Приключения Шерлока Холмса». Он их уже знает наизусть, но все время перечитывает. Как учебник.

Вообще-то, Шерлок Холмс у нас в семье – это как бы добрый дедушка. Который сидит у камина, дымит трубкой и неторопливо вспоминает вслух свою жизнь, полную опасностей и приключений. Как у Буратино (еще один Алешкин любимый герой).

А наш папа тоже уважает Шерлока Холмса. У папы на работе, в служебном кабинете, висит на стене его портрет. Который папе подарили в Скотланд-Ярде в память о совместном раскрытии одного международного преступления. Папа говорит, что Шерлок Холмс (а точнее, Артур Конан Дойл) внес очень большой вклад в развитие криминалистики. И что некоторые его методы раскрытия преступлений вошли в практику расследования.

– И еще, Дим, – сказал Алешка, – раз уж ты мой старший брат, то притащи откуда-нибудь еще и тумбочку. Для моих личных вещей.

У него этих личных вещей полны карманы. Одних гвоздей, наверное, три кило. Да еще он забрал на чердак папин бинокль. И сразу же уставился с ним в окошко.

– Здорово, Дим! Все видно. А меня никто не видит. Вон тетка с сумкой через забор лезет. А коза ее снизу рогами пинает. Вон другая тетка свои ковры на чужой забор вешает. А вон Арбузик катится. А за ним две тыквы.

Тут мне тоже стало интересно. Дело в том, что мы в нашем дачном поселке уже освоились и были в курсе всех соседских взаимоотношений.

Тетка с сумкой всегда сокращает дорогу в магазин через забор. И всегда ее там поджидает вредная коза Люська. Чтобы подсадить тетку. Рогами под… нижнюю часть спины.

Другая тетка все время вредничает со своими коврами – вешает их и выколачивает не на своем заборе, а на соседском. Как бы хвалится своим богатым имуществом. Но старается зря. Потому что ее соседка пишет научные книги и ее совершенно не интересуют чужие ковры на ее заборе. Ее и свои ковры не интересуют. Потому что их у нее нет. Мне почему-то люди без ковров больше нравятся, чем те, которые своими коврами хвалятся.

Но вот как катится Арбуз, а за ним две тыквы, мне было интересно. И я забрал у Алешки бинокль.

Ван Ваныч шустро просеменил вдоль своего штакетника, нырнул в калитку, а две… тыквы покатились за ним. Лешка про них правильно сказал: такие две тетеньки в желтых платьях, обе маленькие и кругленькие. Особенно на лицо. У них на лицах даже носики не выделялись – торчали такими скромными кнопочками. И глазки маленькие, черненькие – будто на тыковку мушки сели, отдохнуть.

Хороший у папы бинокль…

– Это, наверное, его строительницы, – сказал Алешка. – Он их сейчас будет уговаривать, чтобы они нам двухэтажный дом построили. Здорово красиво и здорово недорого. Пошли послушаем.

У Лешки много хороших качеств в характере. Самое лучшее – любопытство. От этого качества очень много пользы получается.

Я не стал спорить, мы скатились с чердака, крикнули маме, что идем на пруд, а сами дунули к домику Арбуза Иваныча.

Домик у него, и правда, хорошенький. Пряничный такой, разноцветный, и окна нараспашку прямо в палисадничек. Сядешь под таким окном среди цветочков, а тебе так и будут жильцы во все уши жужжать про свои дела…

Целиком мы разговор не услышали – опоздали немного к его началу, – а вот указания Арбуза Тыковкам четко и громко выскочили в окно и прямо в наши уши:

– Работать, девки, на совесть. Как для себя.

– Иваныч, – послышалось в ответ, – зашибись, ты нас знаешь.

– И к хозяйке – со всем уважением.

– Как штык, Иваныч! Мы и деток ейных приветим.

– С детками я сам задружусь, не лезьте. Они не вашего ума.

Мы с Алешкой гордо переглянулись: приятно, когда тебя считают шибко умным взрослые люди. Да еще такие заботливые, как наш новый друг Арбуз Иваныч.

Больше ничего интересного мы не услышали и благополучно вернулись домой, к своим делам. Алешка – к самолету, я – к мытью посуды.

Мама пошла в магазин. Но очень скоро вернулась – забыла кошелек. Она его нашла, раскрыла, заглянула внутрь и покачала головой.

– На двухэтажный дом не хватит? – подначил ее Алешка.

Мама щелкнула его по носу, положила кошелек в сумку и опять пошла в магазин. И снова очень скоро вернулась – забыла сумку с кошельком.

– Ох, не к добру, – пожаловалась она.

– Нужно было посмотреться в зеркало, на что-нибудь присесть и постучать по чему-нибудь деревянному, – подсказал Алешка. Со знанием дела.

Мама посмотрела в самовар – ужаснулась, присела в кресло на кошку и постучала Алешку по лбу.

Но все это не помогло: позвонил папа и сказал, что срочно выезжает в командировку и на выходные не приедет.

Мама страшно огорчилась. Она очень не любит, когда папа ездит в срочные командировки. Особенно после того случая, когда он вернулся не домой, а в госпиталь: его ранил какой-то бандит, которого папа задерживал. И теперь мама ужасно волнуется из-за этих командировок. Мы с Алешкой тоже волнуемся, но маме нашего волнения не показываем. Ей и своего хватает.

– Ну вот, – огорченно сказала мама, – и на кошку села, и Алешке в лоб дала, а все без толку.

– Это потому что у меня лоб не деревянный.

– Да? А кто мои любимые ножницы испортил своим самолетом?

Какая тут связь, я, честно говоря, не понял. Но маме видней. Тем более что он и ее любимый утюг тоже испортил. Он им склеивал пленку на крыльях, и весь заляпал расплавленным полиэтиленом.

В общем, мы сидели в расстроенных чувствах, когда в нашу калитку вкатились две тыквы во главе с одним арбузом.

Сразу стало очень приветливо, шумно и весело.

Ван Ваныч представил их маме:

– Вот мои хохлушки. Паша – классный штукатур. Глаша – классный маляр.

Мама улыбнулась:

– Но у нас нет никакой штукатурки и у нас нечего красить.

– А мы ваших ребят поштукатурим! – пошутила Паша. А Глаша тоже пошутила: – И покрасим опосля.

– Нет у нас никакой опосли, – сказал Алешка.

Гости весело рассмеялись. А Ван Ваныч намекнул, что неплохо бы обсудить наше будущее сотрудничество за чайным столом.

– А у меня к чаю ничего нет, – расстроилась мама. – Я еще в магазине не была.

– А у нас все есть! – сказали две тыквы и стали выкладывать на стол из сумок баночки с вареньем, всякие печенья, конфеты и пирожки.

Мы с Алешкой поставили самовар, и вскоре все уже хлюпали горячий чай, заедая его вареньем и пирожками. Пирожки испекли Паша и Глаша.

– Я лучше всего, – говорила одна из них с набитым ртом, – пирожки с яйцом люблю.

– А я лучше всего, – говорила другая, – с мясом и с вареньем.

– А я лучше всего – всякие, – сказал Алешка, тоже с набитым ртом.

– А я лучше всего колбасу люблю, – сказал Ван Ваныч. – А вы, барышни, не больно-то на пирожки налегайте, не обижайте хозяюшку.

Тут обе тыковки стали подкладывать маме свои пирожки и нахваливать ее в оба голоса. Какая, мол, наша мама хорошая хозяйка, какая она красивая дама, какие у нее послушные и умные дети.

Что-то какой-то перебор получается. Ну, то что наша мама красивая, это сразу видно, даже издалека. А откуда они знают, что она хорошая хозяйка? И с чего они взяли, что у нее послушные дети? Я взглянул на Алешку – проверить, как ему понравилось, что он умный и послушный. И, наверное, первый раз увидел его в некоторой растерянности. Он даже жевать перестал, только переводил вытаращенные от удивления глаза с Паши на Глашу и обратно.

– И муж у вас, хозяюшка, основательный. Настоящий полковник! За ним хорошо жить. Крут, конечно, но сам зазря не обидит и другим в обиду не даст. А уж детки в нем души не чают! Хоть и строг.

Маме вся эта похвальба про ее семью очень нравилась. Она краснела от удовольствия и смущалась от счастья. И без конца подливала всем чай. А когда кончился кипяток, послала нас снова поставить самовар. И успела шепнуть Алешке в ухо: «Я лучше всего люблю» – так не говорят, это неправильно, не запоминай. Надо говорить: «Я больше всего люблю». Алешка торопливо покивал, но наверняка не задумался – в голове его было совсем другое.

– Ни фига, – шепнул он мне, когда я залил воду и запалил на растопку лучинки, – все про нас знают! Вот это штукатурки!

– И малярки, – добавил я. – Может, это им Ван Ваныч рассказал? Чтобы они получше наш дом штукатурили.

– Может, – Алешка оглянулся. – А откуда тогда он знает, что папа – полковник милиции? Что он крутой, но справедливый?

Я поставил трубу, повернул ее по ветру – самовар густо задымил. Как старинный пароход.

– Ну, Леш, он же живет здесь, в своем доме, в дачном поселке, все тут друг друга знают. Кто-нибудь ему об этом сказал. Вот и все.

– А вот и не все! – выпалил Алешка. – Ты одной вещи не знаешь. А я уже узнал.

– Какой вещи? – Мне стало интересно.

– Ни в каком своем доме он не живет! Это не его дом!

– А чей?

– А я знаю? Какого-то другого дядьки. Арбуз у него эту дачу на лето снял. Совсем недавно. Как только мы приехали.

– Ну и что? Так не бывает, что ли?

– Бывает… Только зачем врать, что это его собственный дом?

Я подумал немного. А потом сказал:

– Я знаю, зачем он соврал. Домик-то у него очень красивый. Посмотрите, мол, какой я строитель. Я и вам такой же дом построю. Это реклама, Леш.

Мы не успели доспорить – самовар закипел так яростно, что у него запрыгала на голове конфорка.

– Дим, – спросил Алешка, когда я заваривал чай, – а кто такие хохлатки?

– Хохлатки?.. Это курицы, такая порода.

– Что-то эти тыковки на куриц не очень похожи.

– А… – До меня дошло. – Хохлушки… Так называют женщин из Украины. Хохлы и хохлушки. Но это не очень вежливо.

– Почти ругательно?

– Скорее насмешливо. Вроде как бы рязань косопузая.

– А это кто такая?

– Павлик, например.

– Не понял, – признался Алешка. – У Павлика никакого пуза нет. Ни косого, ни прямого.

Я вздохнул – придется объяснять, ведь не отстанет.

– Павлик родился в Рязани. А в старину рязанских мужиков называли косопузыми.

– За что? У них, что ли, пузо на боку?

Я не рассмеялся, я объяснил:

– В те времена, Лех, деревенские мужики носили топоры за поясом, чтобы они всегда под рукой были. В одних краях топор запихивали за пояс сзади, в других носили на боку, а рязанские мужики – на пузе, но только…

– А! Понял! Не напротив пупка, а немного сбоку. Будто у них пузо косое, пупок набекрень. И откуда, Дим, ты это все знаешь? Ты, прямо, как будто очень умный.

Спасибо, похвалил…

Пока мы с Алешкой старались для всех, заваривая свежий чай, все тоже постарались… для себя – доели все пирожки и все печенья. Нам осталось одно варенье. В двух банках.

Мы «ужасно расстроились». Алешка от огорчения не только бухнул полчашки варенья в чай, но и вдоволь «погулял» столовой ложкой в общей банке, на которой были нарисованы аппетитные черные лакированные вишни. Действовал он по простой схеме: банка – рот, банка – рот… Мама делала ему строгие глаза, а он в ответ делал глаза удивленные. Непонимающие такие. Что, мол, ты сердишься, я ведь варенье не руками ем, а вполне прилично. Банка – рот…

А хохлатки трещали вовсю. Как сороки.

– Сами-то мы с Украйны. Дуже гарна наша ридна сторонка. У нас, хозяюшка, знаете, який мисяц? Бильше, чем ваша луна. А яка уишня? О така! – И Паша или Глаша, блестя черными глазками-пуговками, широко разводила руки.

– Уишня – это кто? – спросил Алешка. – Зверь такая?

Хохлатки дружно прыснули смехом.

– Ой, хлопчик! Який же ты смешный. Чи ты ни бачив уишню? Ото ж вона! – И Паша или Глаша показала на банку с вареньем. – Приезжайте к нам на Украйну. У нас и уишня, и вареники, и сало. А кавуны якие! Вот прямо с Иваныча.

Тут я сразу догадался, что кавун – это по-украински арбуз. По сходству с Ван Ванычем.

Вообще, эти хохлатки все время перескакивали с одного языка на другой. Говорят по-русски, а потом вроде как бы вспоминают, что они из «ридной Украйны» и перескакивают на украинскую речь. Но по-русски они все-таки говорили как-то привычнее. А по-украински как бы актеры на сцене, не очень уверенно.

– Скучилась по Украйне, – грустно сказала Паша Глаша (или наоборот). – Давай заспиваем. – И завела звонким голосом:

– Он, пид уишнею, по-пид черешнею…

Но больше петь не стала. Мне показалось, что из всей этой украинской песни она только одну строку и знала.

– Однако, – Ван Ваныч отставил пустую чашку, – пора и честь знать. А то приедет строгий полковник с работы, усталый, а тут гости расселись. Про Украйну поют. Про вишни да галушки.

– Строгий полковник не скоро приедет, – грустно сказала мама. – Он в командировке.

– Далеко уехал? – посочувствовал Ван Ваныч. – В дальний город?

– Он мне не сообщает, – мама вздохнула.

– Ну да, ну да, – покивала арбузная голова с понятием, – такая работа… Вся секретная… Опасная…

– Ничего не опасная! – врезался Алешка. – Папа всякими приемами владеет и стреляет с двух рук!

– Ну! – Тыквы Паша и Глаша аж подскочили. – Настоящий полковник!

И мама опять повеселела. Она у нас как ребенок.

– Спасибо за компанию, – Ван Ваныч встал. – Я у вас душой отдыхаю. От одиночества.

– А вы женитесь, – со знанием дела посоветовал Алешка.

– Да невесту никак не найду, – посмеялся Ван Ваныч.

– Ни фига себе! – Алешка безмерно удивился. – А тетя Паша с тетей Глашей разве не невесты? Пироги пекут, стенки штукатурят, опослю всякую красят… – И добавил: – Гарны дивчины, хохлатки.

Ван Ваныч чуть не треснул от смеха. Как переспелый арбуз.

– В том-то и беда, Леша, – отсмеялся он, – никак не выберу, которая лучше.

Выбрать, в самом деле, было трудно: и Паша, и Глаша обе на одно круглое лицо. Только одна любит пироги с мясом, а другая – с яйцом. А какая какие я уже и забыл. А по лицу не видно.

Когда они ушли, мы с Алешкой тут же забрались на свой чердак. Алешка взялся за бинокль и «провожал» наших гостей.

– Руками, Дим, машут, – хихикал он. – Спорят. Наверное, решают, кому за Ваныча замуж выходить. Подерутся еще. – Тут он расхохотался во все горло – научился у Ваныча. – Дим, а если Арбуз и Тыква поженятся, то какие у них детки будут? В виде дыни, что ли?

Но вдруг он резко прервал смех. И вообще замолчал. Втюрился в бинокль, как прилип.

– Ты чего? – спросил я. – Белого медведя на отдыхе увидел?

– Черного волка, – сквозь зубы проворчал Алешка.

Черных волков на отдыхе я еще у нас на даче не встречал. Интересно стало. Поэтому я тоже глянул в окошко и без всякого бинокля сначала увидел не слабо знакомый красный «Форд» – он стоял поодаль, а поближе – длинную красивую машину, даже не знаю какой марки.

Возле нее, потупившись, стояли Ван Ваныч и Паша с Глашей. А перед ними, опершись на распахнутую дверцу машины, – усатый, длинный и худой дядька в черном костюме и с широкополой шляпой в руке. И он что-то им сердито говорил. Будто директор школы отчитывал нерадивых учеников третьего класса.

Алешка не отрывался от бинокля.

– Дим, я этого черного дядьку в шляпище где-то видел.

Мне стало смешно и я сказал:

– На презентации. В Кремле.

– Может быть, – задумчиво согласился Алешка.

– Что-то я не помню, чтобы тебя в Кремль приглашали.

– Что-то я тоже, – покорно согласился Алешка. Или машинально.

Усатый дядька еще что-то сердито сказал, положил на голову широкополую шляпу, и… я тут же «вспомнил», где я его видел. Точнее, не его самого, а здорово похожего на него актера Боярского. Или наоборот, так, наверное, правильнее.

– Узнал, Леш? – спросил я. – По шляпе? И по усам?

– Нет, Дим, это не д’Артаньян Боярский. Но я его точно видел! И тоже в телевизоре… Во, сел в машину, поехал. Одни, Дим, странности кругом.

– Да какие странности! Заблудился мужик, спрашивал, как проехать. Вот и все твои странности.

– Дим, они ругались, это точно. Он на них орал… Где же я его видел?

Алешка опустил бинокль, вздохнул:

– Вот теперь всю ночь спать не буду. Буду вспоминать.

– Только молча, ладно? – попросил я. А сам подумал: странности…

Лешка прав. Странно, что красный «Форд» сразу пристроился позади большой длинной машины и поехал за ней следом. Как охрана. Государственного министра или бандитского главаря…

Глава V

Июлия Львовна

Мы скатились с чердака и пошли за водой, на колодец. Мама давно уже просила. Еще позавчера.

Набрали два ведра воды и сели отдохнуть на берегу пруда, глядя в дальние края, где опускалось на ночлег уставшее за день вечернее солнце.

Пруд у нас был очень хороший. Довольно большой и заросший всякими красивостями в виде зеленой ряски и ржавой осоки. У самого берега он был восхитительно грязный – сплошной черный ил по колени. А дальше была чистая вода, в которой весело плавали серебристые караси. Мы пытались их ловить на удочку, лежа на надувных матрасах, но они только посмеивались (караси, а не матрасы. Матрасам было не до смеха. Они мечтали только об одном – чтобы их скорее вернули на берег и окатили возле колодца ведром чистой воды).

Правда, было тут, на берегу, одно примечательное местечко – далеко в пруд уходили длинные деревянные мостки, к которым была прикована цепью чья-то моторка. Алешка давно положил на нее глаз, но чья она и как ее выпросить покататься и порыбачить, ему пока не удавалось.

Смеркалось… Над прудом стригли вечерний воздух две неугомонные ласточки. В зарослях осоки квакали неугомонные лягушки. А где-то далеко в лесу куковала без остановки неугомонная кукушка. На том берегу пруда в чьем-то замке за большим забором засветились огоньки, донеслась оттуда так себе музыка. В общем, хорошо было. Даже неугомонные комары нас не сердили. Да и какое лето на даче без комаров? Все равно, что чай без варенья из уишни.

Алешка с долгой задумчивостью смотрел на причал с лодкой, а потом сказал:

– Дим, я чего придумал. Давай я лучше гидросамолет построю. Уж он-то обязательно взлетит. А если упадет, не страшно. Плюхнется в воду, и все, поплыли дальше.

Новая идея! Поплыли дальше. Хорошо еще, космический корабль не надумал строить. Вот тот бы плюхнулся!

А Лешка уже разошелся. Стал свою идею развивать.

– Дим, – он показал на пригорок, который спускался к пруду и кончался обрывчиком, метра в два, – готовая стартовая площадка. Мой «Лебедь» как покатится вниз, как наберет скорость и как взлетит над прудом!

Бред какой-то!

– Но я только, Дим, про эти гидросамолеты ничего еще не читал. Давай ты быстренько смотайся в Москву, в библиотеку, а? Как старший брат.

– Еще чего!

– А еще я где-то читал, – занудил Алешка, – что старший брат, Дим, он должен…

– Ничего он тебе не должен, – я встал, взял ведра, – смотайся лучше в «Пол-литру».

– Чего я там не видел? – удивился Алешка. – Эту Юльку Корягину?

– Папа говорил, что у ее отца, художника, прекрасная библиотека. Там сто книг про гидросамолеты. – Это я просто так сказал. Чтобы он отвязался. Но получилось все наоборот.

– Во! Класс! Завтра туда смотаемся. К потерпевшей Юльке. Она, Дим, симпатичная.

– Только растеряха. Никуда я не смотаюсь.

Но я уже знал, что Алешка от меня не отцепится. Но все-таки смотаться в «Палитру» лучше, чем в Москву. По крайней мере, ближе.

На следующий день мы наполнили термос чаем, сунули его в Лешкин рюкзачок вместе с бутербродами, оседлали велосипеды и поехали в Дом творчества по имени «Палитра».

Дорога туда была очень хорошая: то лесная, то полевая. В лесу шелестели листья, в поле колыхались травы, и повсюду звенели птицы. Раза три, для удовольствия, а не из-за усталости, мы устраивали привал под каким-нибудь развесистым деревом, пили чай и жевали бутерброды. Вскоре они кончились. Алешка предложил:

– Дим, давай вернемся, еще бутербродиков наберем. На полдороги всего хватило.

Похоже, он совсем забыл, зачем мы едем в «Палитру». Ему бы привалы устраивать, под каждым деревом. С чаем и бутербродами.

– Ну как хочешь. Тогда поехали дальше. Что ты расселся!

Мы засунули пустой термос в рюкзачок и поехали дальше.

Сторож нас узнал, но все равно долго расспрашивал: это вы к кому, это вы зачем, это вы кто такие? Мне это надоело, и я сказал:

– Картины красть приехали у ваших великих живописцев.

– Которые не умеют гвозди в стекла забивать, – добавил Алешка.

Тогда сторож рассмеялся и пропустил нас на территорию без всяких разговоров. Ему, наверное, просто было скучно. И приятно было поговорить с умными детьми.

Потерпевшая Юлька беззаботно распахнула нам дверь и вопросительно уставилась на нас. У нее были большие глаза и маленькие уши. Глаза голубые, а уши розовые. Она еще помолчала, а потом спросила:

– Вы кто?

– Племянники, – с ходу соврал Алешка.

– Нет у меня никаких племянников.

– Мы не ваши, – врубился я. – Мы Павлика племянники.

– Какого еще Павлика?

– Который к вам из милиции приходил.

– А… – Юлька немного покраснела. В основном – ушами, они у нее еще розовее стали. – Это он вас прислал?

– Нет, – сказал Алешка. – Мы сами по себе. Но можем передать ему от вас привет.

– Ну передайте… А дальше что?

– Мы самолет построили, – брякнул Алешка. – И проголодались дорогой.

– Пока летели? На своем самолете?

– Нет, на велосипедах.

– У вас и велосипеды летают?

Тут я понял, что Алешка совсем заврался, и взял инициативу на себя. Объяснил. Юлька все поняла. Она хоть и растеряха, но не очень глупая.

– Да, у папы богатая библиотека. Но она не про самолеты. Это книги по искусству. Так что покормить я вас покормлю, а с книгами помочь не могу. Нет у меня таких книг. Заходите… Хотя, постойте, есть одна книга. Может, она вам поможет.

– Так заходить или постоять? – спросил Алешка, главный конструктор летательных аппаратов.

– Ну, конечно, заходите. Только у меня не убрано. Пылесос что-то…

– Потерялся? – спросил Алешка.

– С чего ты взял?

– Ну… Сторож ваш говорил, что вы растеряха. Ключи теряете… Пылесосы.

– Сторож? Витек этот? Врет он все!

– Ну и пусть врет, – отмахнулся Алешка. – Вы нам лучше книги покажите. – И сообщил, как очень важное: – Я люблю, когда чай пью или обедаю, какие-нибудь умные книги читать.

Юлька рассмеялась и сказала, что обеда у нее нет, а чаю – сколько хочешь, как гуталина у Матроскина. С пирожками.

– Я еще не пробовал гуталин с пирожками, – сообщил Алешка. – И пирожки с гуталином – тоже.

Юлька прыснула в кулачок, она, похоже, смешливой была. И веселая, несмотря на кражу. Это, наверное, потому, что наш Павлик ей твердо наобещал, что картины он где-то найдет и по тыквам кому-то настучит.

Мы вошли в дом. Он нам понравился. Даже это был как бы не дом, а как бы небольшой домашний музей. Вся мебель была довольно старая и старинная, а люстра под потолком вся в завитушках и сверкающих висюльках – они все время сами по себе позванивали в такт нашим шагам. И по всем стенам висели картины. Но не везде. Кое-где лезли в глаза пустые места и пустые крючки и гвозди.

Это ясно – здесь до кражи висели полотна Айвазовского, Левитана и Шишкина. «Мишки на зимнем отдыхе».

И еще нам понравилось, что в этом доме пили чай из самовара. Как мы на своей даче. Только мы ставили самовар на улице, а Юлька поставила его в комнате, возле красивой кафельной печи, и вывела самоварную трубу в какую-то фигурную дырку.

Потом она заставила круглый стол под звенящей люстрой всякими старинными чайными приборами в виде крохотных чашек, похожих на свернутые лепестки роз, и принесла фигурное блюдо с пирожками.

– Обязательно их поешьте, – сказала Юлька. – Изумительные пирожки. Их продает на станции одна симпатичная старушка. Сама их печет, по старинным рецептам.

– А с чем пирожки? – спросил Алешка.

– А ты с чем любишь?

– С яйцом, с вареньем, с мясом. И со всякими другими начинками. Кроме гуталина.

– С гуталином и со всякими другими начинками у меня пирожков нет, а с яйцом, с вареньем и с мясом – сколько влезет.

Мы вздрогнули и переглянулись.

– Много влезет, – сказал Алешка и цапнул ближайший румяный пирожок. Откусил, промычал, проглотил и сказал: – Класс!

Я попробовал. И тоже понял – класс! Те же самые пирожки, которыми угощали нас Паша с Глашей.

– А эта старушка, – на всякий случай спросил я, – она такая кругленькая, как тыковка. С гарной Украйны?

Юлька засмеялась – я уже говорил, она вообще часто смеялась. Хоть и потерпевшая.

– Вовсе она не с Украйны и не кругленькая, как тыковка, а маленькая и худенькая. Как мышка. Чего вы переглядываетесь? Пирожки не нравятся?

Мы замотали головами – очень нравятся. Но что-то тут все-таки не нравится. Арбуз Иваныч врет, что он построил дом, его Паша с Глашей врут, что они испекли пирожки для нашей мамы.

Вы скажете: ерунда, маленькая ложь. Но один мудрец заметил: маленькая ложь рождает большое недоверие. А у нас уже две маленькие ложи. То есть лжи…

Но пирожки были вкусные, чай горячий и разговор интересный. Поэтому все эти лжи мы с Алешкой оставили на потом.

– Когда я был маленький, – говорил Алешка, стаскивая с блюда очередное вещественное доказательство…

– Это, наверное, было очень давно, – усмехнулась Юлька.

– Да, – Алешка кивнул, – в прошлом году. И я тогда думал, что если ложечкой в чашке помешать чай в обратную сторону, то в ней снова появится сахар. Ну, как бы вернется.

– А сейчас как ты думаешь?

– А сейчас я думаю, что назад дороги нет.

Ни фига себе! Вот это заявочка! Растет он вроде медленно, а вырастает быстро.

– Это как понять? – Юлька захлопала глазами. Совсем как капитан Павлик.

– А так! Если что-нибудь сделал, то уже не изменишь.

– Он всегда такой умный? – спросила меня Юлька. – Или только когда пирожков поест?

– Всегда, – сказал я. – Его даже наши родители немного побаиваются.

– И даже капитан Павлик, – сердито добавил Алешка. – Рязань косопузая! – И тут же, без всякой логики, начал почему-то нахваливать Павлика.

Юлька слушала его очень внимательно. И все время краснела. Она смущалась, но было видно, что говорить о Павлике ей приятно. И незаметно для себя она подробно рассказала обо всем, что интересовало Павлика по краже картин.

– Хорошо еще, – сказала Юлька, – что эти жулики до подвала не добрались. Там у папы тоже много ценных картин хранится.

– У них, наверное, ключей от подвала не было, – предположил Алешка. – Вы, наверное, не все ключи потеряли.

– А вот и все! – Юлька даже обиделась. – Они же все на одном кольце, целая связка. Только вот как я их потеряла – до сих пор не пойму. Я ведь их не трогала – висели себе и висели.

– Можно посмотреть? – спросил Алешка. – Как они там висят и висят?

– Конечно. – Юлька встала, вышла в прихожую. И оттуда вдруг упавшим голосом сообщила: – Не висят…

Мы выбежали следом. Юлька тыкала пальцем в пустой крючок возле двери и повторяла:

– Не висят! Опять не висят! Снова я их потеряла!

Лешка чуть заметно усмехнулся.

– Надо опять новые заказывать.

Юлька покорно вздохнула.

– Завтра схожу в поселок. Там есть мастерская.

– Да пусть вам сторож новые ключи сделает, – сказал я. – Опыт по вашим ключам у него уже есть.

– Да ну его! Ключи он сделает, а потом будет ныть, чтобы я с ним на дискотеку сходила.

– Он мне тоже не нравится, – признался Алешка. – Он когда говорит, то у него усы под носом шевелятся. Вылитый таракан.

Юлька опять вздохнула.

– Ладно, пойдемте я вам покажу книгу про самолеты.

Вернувшись в комнату, она достала из застекленного шкафа огромную книгу в синем переплете, на котором золотом блестели слова: «Леонардо да Винчи». Положила книгу на дубовый письменный стол и стала бережно ее листать.

На первой странице был карандашный портрет какого-то красивого мощного старика. На голове у него была небольшая лысина, но все равно он был очень волосатый. С краев лысины водопадом спускались длинные волнистые волосы и сливались с обильной волнистой бородой.

– Автопортрет, – с придыханием сказала Юлька. – Великий художник, ученый, механик, инженер Леонардо да Винчи.

– Как-как? – подскочил Алешка. – Леонард?

– Леонардо да Винчи, – трепетно повторила Юлька.

– Леонард, – упрямо и задумчиво повторил Алешка. – Вспомнил!

– Вы что, где-то встречались? – ехидно усмехнулась Юлька. – В пятнадцатом веке?

Алешка не ответил – круто задумался.

Юлька, затаив дыхание, переворачивала страницу за страницей. Сначала шли всякие цветные репродукции под тоненькой папиросной бумагой. В основном разные мадонны: мадонна в гроте, мадонна с цветком, мадонна Лита, мадонна в скалах. Потом пошли рисунки. Причем самые разные – отдельно стоящее дерево, портреты, чертежи каких-то сложных механизмов. А один рисунок – вообще – изображал человека. Нормального, только без кожи, все его внутренности были видны. Жуть такая!

– Что за фишка? – заинтересовался Алешка.

– Леонардо да Винчи был гениальным ученым. Он занимался математикой, физикой, механикой, астрономией, геологией, ботаникой, анатомией. Он сделал множество великих открытий. Вот смотрите, что вам нужно. – И Юлька перевернула очередную страницу.

– Ага! – воскликнул Алешка. – Турундыка!

– Сам ты турундыка! Это проект геликоптера.

– Чего? – Алешка захлопал глазами.

– Автожир, – сказал я. – Помесь самолета с вертолетом.

– Это нам не годится, – сказал Алешка. Опрометчиво, как показали ближайшие дни.

– А вот это?

Следующую страницу занимали рисунки птиц и отдельно их крыльев. И рисунок крыльев самодельных, вроде как у неслуха Прова. Распластав эти крылья, летел на рисунке человек. На этот раз нормальный, с кожей. Правда, почему-то без штанов.

– Леонардо да Винчи наблюдал полет птиц. И на этих наблюдениях рассчитал и сконструировал вот эти крылья.

– Он их сделал? – с надеждой спросил Алешка.

– Сделал. Существует легенда, что он даже совершил на них полет.

– Класс! А это что?

– Проект парашюта.

– Ни фига себе! Вот это дядька!

– Он создал много полезных машин. И даже всякие водолазные приспособления.

Алешка попросил у Юльки листок бумаги и карандаш. Тщательно срисовал крылья. И на всякий случай парашют. Похожий на папин зонтик.

– Не слабо, – сказал он, убирая рисунки в карман. – Такой древний дядька и такие современные изобретения.

Юлька улыбнулась и таинственно сказала:

– Существует еще одна легенда. Многие солидные ученые считают, что Леонардо да Винчи прибыл на Землю с другой, более технически развитой планеты. Чтобы помочь человечеству поскорее освоить прогресс. Но так всегда говорят про людей, опередивших свое время. – Она на секунду задумалась. – Знаешь что, племянник, возьми-ка ты эту книгу на время, почитай внимательно. Тебе будет полезно. Ой! Я с вами заболталась, а у меня пылесос…

– Сбежал? – спросил Алешка, бережно укладывая книгу в рюкзачок.

– Сломался. Не включается.

– У нас Дима – классный мастер по пылесосам. Он дома всегда квартиру пылесосит.

Юлька с надеждой посмотрела на меня. Я, конечно, согласился: надо же отработать такие полезные пирожки.

Неисправность я установил и устранил довольно быстро. Она была не очень серьезной. Даже очень простой. Юлька пылесос включила, а вилку в розетку вставить забыла.

Когда пылесос загудел и вцепился в тапочку, застрявшую под тахтой, Юлька завизжала от восторга:

– Дим, ты великий мастер! Хочешь, я схожу с тобой на дискотеку?

– Он еще пирожка хочет, – поспешил Алешка. – На дискотеку нужно с Павликом ходить.

Почему? Что-что, а загадки Лешка умеет загадывать. И в краску людей вгонять – тоже.

– Ну, нам пора, – сказал он деловито.

– Заходите еще. Когда захочется пирожков.

Алешка притормозил:

– А нам пирожков всегда хочется. – И решил с благодарностью сказать что-нибудь приятное юной хозяйке дома. Осмотрел стены с оставшимися картинами. – А ваш батя тоже хорошо рисовал.

Только довольно однообразно, добавил бы я. Все его картины были в виде пейзажей и немного одинаковые. На всех картинах изображалось мое любимое раннее лето. Свежее такое, ничего не скажу, с яркой зеленью, с солнцем и чистыми облаками в синем небе.

– Папа очень любил лето, – объяснила Юлька. – Особенно июнь, когда оно только начинается. И июль, когда лето в самом разгаре. Он и меня поэтому так назвал.

– Июль? – удивился Алешка. – Это же мужской род. – Разбирается!

– Июлия. Красиво, правда?

Алешка поскреб макушку, что-то прикинул.

– А другими месяцами женщин тоже называют?

– Сколько хочешь. Августа. Марта. Юна – июнь. Октябрина.

– Значит, наша мама – Марта?

– Почему?

– Она в марте родилась. Я ее теперь так и буду называть – тетушка Марта.

Юлька проводила нас до ворот.

– А как нам в ваш поселок проехать? – вдруг спросил Алешка.

– Вон туда, все время прямо. Это недалеко.

– Пока, – сказал Алешка. – Привет Витьку. Усатому таракану.

Глава VI

«А где ключи-то?»

Когда мы отъехали от «Палитры» на приличное расстояние, я остановился и сердито спросил Алешку:

– Что за фишка? На фига нам этот поселок?

Алешка невинно хлопнул глазками:

– Скоро узнаешь. – И больше ни слова до самого поселка. Усердно крутил педали, будто в школу опаздывал.

В поселке Алешка сразу же затормозил возле первого попавшегося старичка и спросил:

– Дедуль, а где у вас тут мастерская? В которой ключи починяют?

– Тута, внучек, транваи не ходют, – ответил дед. – Антобус есть, но весной сломался.

– Металлоремонт! – крикнул я ему в самое ухо. – Ключи!

– Магáзин? – переспросил дед, приложив обе ладони к обеим ушам. – Хлебный – за углом. А скобяной – за вторым.

– Ну и город! – засмеялся Алешка. – Транваи не ходют, антобус сломался, магáзины на кажном углу. Я бы хотел здесь пожить. Только я не знаю, что такое скобяной. Там скобки, что ли, продают?

Я ему объяснил, что в старое время скобяной лавкой называли магазин, где продавались всякие домашние железки. Ну там, замки, петли, скобы, гвозди для подков. А потом все-таки опять спросил:

– Ты чего задумал, братец?

– Знаю чего! Давай еще каких-нибудь глухих дедов поспрашиваем. А то до вечера будем ключника искать.

Но глухие деды нам больше не попадались. Наверное, их здесь было меньше, чем транваев и антобусов. Обошлись без дедов – попалась сама мастерская. За третьим углом, после хлебного и скобяного.

Мастерская была трогательная такая – чуть побольше собачьей будки (возле дома Арбуза Иваныча). Или даже чуть поменьше.

Мы вошли. За чем-то вроде прилавка, не шире подоконника, стоял лохматый дядька (шпиц, определил бы его Алешка по своей собачьей «таблице») и перебирал разные болванки ключей. Он коротко взглянул на нас и продолжил свое дело – видимо, как заказчики, мы у него интереса не вызвали.

– Здрасте! – сказал Алешка, вытащил из кармана и брякнул на прилавок связку ключей от… Юлькиного дома. Я онемел. – Потерялись ключики. Тетушка Марта расстроилась. И сказала, чтобы мы заказали новые. Вы сможете? Спасибо.

Лохматый дядька взял связку, глянул и сказал недовольно:

– И сколько можно?

– Что – сколько? Денег, что ли?

– Сколько можно терять эти ключи? Я ведь их уже два раза делал.

– Вы нас первый раз видите, – обидчиво сказал Алешка.

– Возможно. – Дядька положил ключи на прилавок. – Чего не скажешь об этой связке.

– Да, – Алешка как бы припомнил. – Это, наверное, тетушка Марта заказывала. Такая кругленькая, да?

– Я ее не разглядывал. Я разглядывал ключи. Но сдается мне, что это была не тетушка Марта, а дядюшка Апрель.

– Такой кругленький? Вроде арбузика. Лысенький.

– Может, и лысенький – он в кепке был. И не кругленький, а вроде тебя, тощенький, но с усами под носом. Не то что ты.

– А… – Алешка как бы догадался. – Это мой двоюродный кузин. Витек его зовут. Он на дискотеки любит ходить. Вы его там не встречали?

– Ты мне надоел, – сказал лохматый дядька. – Со своими лысенькими кузинами на дискотеке. Оформлять заказ?

– Так теперь чего уж… Тетушка Марта себе ключи сделала, кузин Витек тоже. А мне они и на фиг не нужны!

– Иди отсюда! – вспыхнул дядька. – И ты тоже! – Это он мне посоветовал.

Мы вышли на улицу.

– Все понял? – спросил Алешка. – Этот усатый сторож Витек тоже врун порядочный. Один раз со-врал – назад дороги нет.

– Ты про что, Леш?

– Я его, Дим, насквозь разглядел. Он, Дим, Юльке ключи не делал. Он их не умеет делать, он их ключнику носил.

– Не понял…

– Это он перед Юлькой выпендривался, какой он весь из себя мастер – золотые руки. Отцеда и доцеда.

– Еще больше не понял. – Хоть и стыдно было, но я признался.

– Это Витек картины спер.

Я только глазами хлопнул и рот распахнул.

– Он понарошку, Дим, – охотно объяснил Алешка, развивая свою дикую версию. – Он их спрятал. Потом он их как бы найдет. И Юлька от радости сходит с ним на дискотеку. А потом от радости на нем женится. А наш Павлик останется с носом. Так и будет одиноким. И опять станет каждый день приходить к нам ужинать.

– Тебе жалко?

– Ничего мне не жалко! Но ужинать лучше все-таки у себя дома. Всем приятнее.

Логично, ничего не скажешь.

– Ладно, – сказал я. – Поехали домой. Я все понял. Только не понял, где ты нашел ключи.

– Я их не нашел, Дим, – безмятежно заявил Алешка. – Я их спер. Ты чего такой бледный? Кончай заикаться. Я их на время спер. Понарошку.

– Чтобы ты их как бы нашел и Юлька на тебе женилась?

– Больно надо! Она ест много, вроде Павлика. А ключи я спер, Дим, чтобы узнать, кто с них делал копии. И мы это узнали: Витек и какая-то тетка. Они, Дим, теперь у нас подозреваемые. Врубился?

Отчасти. Поэтому я ничего не сказал, а сел на велосипед и поехал в сторону нашего родного сарайчика в виде вагончика. Я по нему уже соскучился.

– Ты куда? – завопил Алешка. – А ключи кто Юльке вернет? Дед Мороз на елке?

– Кто спер, тот и вернет! – отрезал я. И даже не обернулся. А просто послушно свернул к Д/т «Палитра».

Юлька не очень удивилась, открыв нам дверь.

– Как пылесос? – спросил Алешка. – Не нуждается в помощи? А это что у вас?

В руках у Юльки была толстая папка с завязками в виде ленточек.

– А… Это мои эскизы.

– Вы тоже художник? – с интересом спросил Алешка.

– Я не волшебник – я только учусь.

– А можно посмотреть, чему вы научились, Июлия Львовна?

– Сколько хочешь. Пошли в комнату.

Юлька сказала это с такой готовностью, что сразу стало ясно: очень хочет похвалиться.

Лешка пошел за ней в комнату, обернулся и подмигнул мне. Я тоже ему подмигнул и повесил ключи на место. И тоже пошел смотреть этюды.

Они оказались ничего себе. Особенно зарисовки людей в виде портретов. Кое-кого мы даже узнали. Например, усатого сторожа Витька. И еще кой-кого.

– Дим, – сказал Алешка, взял в руки рисунок и сунул его мне под нос, – узнаёшь?

– Еще бы! Тыковки наши. Паша и Глаша.

– Какие Паши? Какие Глаши? – удивилась Юлька. – Это Галя и Валя.

– Нехай, – сказал Алешка. – Галя и Валя. Хохлатки. Это они вам ремонт делали?

– Они. Я довольна.

– А пирожками угощали?

– Я? Их?

– Они вас, – уточнил Алешка.

– Нет, зачем же? Они у меня работали, я их кормила. А ремонт они хорошо сделали. Смотрите, какие стены.

– Только грустные, – сказал Алешка. – Вот эти пустые места от картин…

– Да, – Юлька сокрушенно покачала головой. – Все время напоминают.

– А вы свои рисунки на эти места повесьте. И не будет грустно.

– Это ты хорошо придумал. – Юлька оживилась. – Только я не свои повешу, а папины.

– Так они и так висят, – недоуменно сказал Алешка.

– А у меня еще есть. Папа много картин создал. Они в подвале хранятся. Правда, ключ от него на той связке, которая потерялась.

– Какая связка? – невинно спросил Алешка. – Которая у двери висит? На ржавом гвозде?

– Как – висит? Они же там не висели! – Юлька опять ринулась в прихожую. – Висят! В моем доме завелось привидение! – Ага, в виде Димки и Алешки. – Я одна в подвал за картинами не пойду. Я боюсь. Вы мне поможете картины достать?

По глазам Алешки я понял, что именно этого он и добивался. Вот только зачем?

Юлька вернулась с ключами.

– Пошли?

Вход в подвал был не из дома, а снаружи. Вообще-то, это был не просто подвал, а гараж. В нем даже имелась старая машина, даже не знаю, какой марки, покрытая пылью веков. А все остальное место занимали полки с запчастями. И только в уголке стояли, прислоненные к стене, картины в простеньких рамках.

– Сколько штук брать? – деловито спросил Алешка.

– Десять, – ответила Июлия. Она стояла в дверях. Не спешила в подвал, привидений боялась.

А мы с Алешкой не боялись. И стали отсчитывать и отбирать картины.

– А какие брать? – спросил Алешка.

– Все равно, – сказала Юлька. – Они все одинаковые.

Мы не стали их рассматривать – все они одинаковые, – взяли парочку, отнесли к дверям. Потом еще парочку. И… на этом картины кончились.

– Не хватает, – сказал Алешка. – Десять штук не получается.

– Как – не получается? – изумилась Юлька и сразу перестала бояться привидений, подошла к нам. – Их тут двадцать штук было.

– Когда? – спросил я.

– Всегда!

– А куда же они делись?

– Привидения утащили, – сказал Алешка вполне серьезно.

Так серьезно, что мы все даже осмотрелись – не прячутся ли они по углам. Я ничего такого не заметил. Алешка заметил. И сказал мне об этом по дороге домой.

– Странное дело, Дим. Эти жулики картины Юлькиного отца в доме не взяли. А зачем-то полезли за ними в подвал.

– Да, глупо получается.

– Не глупо, – поправил меня Алешка, – а непонятно. – Он помолчал. – А в гараже ты ничего такого не заметил?

– Подвал как подвал. – Я пожал плечами. – Машина как машина. Вся в вековой пыли.

– Не вся, – Алешка остановился. – Капот у нее, Дим, был весь чистенький. А рядом, на полу, тряпочка валялась…

Я сначала не обратил внимания на эти слова. Мало ли почему у машины, которая сто лет стоит в гараже, не запылился капот. Может, на нем что-нибудь лежало, например. Например… картины…

Дальше мои мысли не пошли, разбежались. Уцепиться было не за что. Да и не очень хотелось. Денек выдался насыщенный. Всякими событиями и открытиями. Пусть все это сначала уляжется. А уж потом разложится по полочкам.

Это я так думал. А Лешка думал по-другому. Он вдруг сказал:

– Дим, а вот этот, в черной шляпе, я его вспомнил. Я его в телевизоре видел. Его Леонардом зовут. Он там все время трындит, что Америке и России надо почаще обмениваться «культурными достояниями наших великих стран».

Эти последние слова он произнес с таким выражением, что я тоже вспомнил этого Леонарда. Такой весь из себя культурный деятель. И все время про Америку рассказывает – как там очень хорошо и как там станет еще лучше, когда он туда переедет насовсем. И будет там представлять наши культурные достояния.

А мысли у Алешки скакали как блохи:

– Дим, а почему там… Он махнул рукой куда-то за спину. – Там они, Дим, Валя и Галя, а здесь Паша и Глаша? – Тут он помолчал и добавил после паузы: – И пирожки, Дим… – И вдруг ляпнул: – Дим, а я знаю, где спрятаны картины.

– Я очень рад. – Мне уже педали крутить было трудно, а уж с Алешкой спорить – вообще, не в кассу. – Возьми их себе.

– Дим, ты любишь делать добрые дела?

– Очень, – буркнул я. – Только все время некогда.

– А я сделаю. Два дела. Картины верну и Павлику помогу жениться.

– Он тебя очень об этом просил? – Мне стало смешно.

– Попросит! Он, Дим, в эту Июлию влюбился. Я картины найду, а скажу, что их разыскал Павлик. И она тоже в него за это влюбится. А Витьку – фиг с маслом. Пусть на своей дискотеке прыгает. С ключником.

Распорядился! Любитель добрых дел.

– Завтра, Дим, поедем за картинами.

– Куда? – Я немного ошалел.

– Куда, куда?.. Где они спрятаны – вот куда!

Когда мы вернулись домой, усталые и голодные, мама сказала, что она идет на рынок. За продуктами.

– На какой рынок? – спросил Алешка.

– Который на станции. Говорят, там сметана бывает хорошая. Настоящая. Не как в магазине.

– Я с тобой, – сказал Алешка.

– Хорошо, – кивнула мама, – поможешь мне сумки таскать.

– Я не умею, – возразил Алешка. – Мы для сумок Димку с собой возьмем.

– Научишься, – сказал я. – Ты способный. – Мне совершенно не улыбалось после нашей поездки еще и на рынок тащиться.

– Ладно, – сказала мама, – так и быть, оставайся. Только посуду помой и белье развесь, я постирала.

– И за водой сходи, – ухмыльнулся Алешка. А потом вдруг шепнул мне: – Ты не обижайся, Дим, я на рынок по делу иду. По доброму делу.

– Пошли, – сказала мама, – а то сметана кончится. У нас сегодня гости, я их блинчиками со сметаной буду угощать.

– А нас? – забеспокоился Алешка.

– А вас зачем угощать? Вы и сами не растеряетесь. Пошли.

– Да, – сказал Алешка, – пошли. А то сметана прокиснет. И пирожки остынут.

– Какие еще пирожки? – удивилась мама.

– Бабушкины.

Мама взглянула на него, но ничего не спросила. Только с удивлением огляделась, когда Алешка добавил:

– Ну, пошли, что ли, тетушка Марта?

Мама, наверное, подумала, что Алешка так назвал нашу кошку, которая до сих пор обходилась без имени собственного. И нарицательного. Кошка и кошка. «Брысь отсюда!»

А может, мама не обратила внимания на эти слова, потому что опять стала рассматривать себя в зеркале. Со всех сторон. И со всех расстояний. Алешка даже не выдержал и проворчал:

– Вы, маменька, очень много времени на себя любуетесь.

– Должен же быть у меня хоть один недостаток, – ответила мама. – Пошли. А то сметана прокиснет.

Я сходил за водой, перемыл посуду, развесил между березами белье. На кошке немного посидел – полсекунды. А мамы с Алешкой все не было. Наверное, сметану ищут.

Наконец я услышал вдали их голоса. Алешка что-то трещал, «тетушка Марта» что-то ему отвечала. И тащили они полные сумки. За сметанкой сходили, называется! У мамы всегда так. Собирается сходить за хлебом. Или за спичками. И приносит две сумки продуктов. Причем хлеб или спички, оказывается, она купить забыла. На сметанку отвлеклась…

Так и в этот раз случилось. Мама выложила продукты на стол и ахнула. Сметану к блинчикам забыла!

– Да ладно, тетушка Марта, – сказал Алешка. – Пирожками обойдутся. К ним сметанки не надо.

– А и верно, – мама махнула рукой. – Только при чем здесь кошка?

А кошка уже вертелась возле стола и терлась, мурлыкая, обо все наши ноги.

– Кошка здесь ни при чем, – сказал Алешка. – Кошка у нас не Марта, а Апреля. Она в апреле родилась.

– А Марта – это кто? – Мама совсем заблудилась в Алешкиных заморочках.

– Ну… Там одна тетушка. Красивая такая…

– А дальше? – спросила мама.

Алешка открыл уже рот – хотя по глазам было видно, что он еще не знает, как соврать, – но тут его выручили звонкие голоса за калиткой.

– А то мы до вас! – шумела Глаша.

– Скучились по вам! – смеялась Паша.

Я вздохнул и пошел ставить самовар. А Лешка по-быстрому вскрыл какой-то кулек и прямо на стол высыпал из него горку пирожков. Тех самых… С яйцами, с мясом, с вареньем…

Я не успел заварить чай, как за калиткой еще один голос послышался:

– Славно, славно! – И вкатился на наш участок полосатый арбуз. – Прямо к чаю угадал. А я вам вагонки и обрезной доски достал. За копейки. Завтра привезу. Прямо к чаю.

Алешка похлопал глазами и недоуменно сказал:

– А мы с досками чай не пьем.

Арбуз расхохотался, а потом спросил:

– Батя-то пишет?

– Даже не звонит, – грустно сказала мама.

– Далеко заехал, – вздохнул Арбуз с сочувствием. – За границу, наверное? Интересное дело.

Почему это ему так интересно – где сейчас находится наш папа? И Арбуз будто прочитал мои вопросительные мысли.

– Надо с ним посоветоваться. Нам дешевый брус завезли. За копейки. Брать – не брать?

– Если за копейки, – сказал Алешка, – то брать. И побольше.

– Но с батей все-таки нужно посоветоваться.

– А то! – поспешила Глаша. – Всеж-ки хозяин в дому.

– Кто? – удивилась мама.

– Тетушка Марта, – сказал Алешка. – Давайте чай пить.

За чаем он все время хвалился пирожками и вовсю угощал «хохлаток». А они пирожки нахваливали. Вернее – маму.

– Ох, и хозяюшка! Не пропал наш рецепт. Вот спекла, вот спекла!..

– Это не мама спекла, – признался Алешка.

– Тетушка Марта? – спросил Арбуз.

– Бабушка.

– Твоя?

– Нет. Общая. Которая на станции. – И внимательно посмотрел на Глашу с Пашей.

Они сначала немного растерялись, а потом затрещали:

– Вот Петровна, вот змея! – И стали объяснять: – Мы ей рецепт сказали, чтоб она на старости лет пирожками побаловалась. А она, вишь, на продажу пекёт! От змея!

Алешка засмеялся и как бы в шутку выдал:

– Да это не вы ей рецепт сказали.

– А кто?

– Другие тетки. Галя и Валя.

Глаша поперхнулась пирожком, а Паша стала молотить ее по спине кулаком. Чтобы отдышалась. А Арбуз… мне показалось, что он очень хочет помолотить их обеих. По тыквам.

Но тут опять у калитки послышался голос. И явился еще один гость – капитан Павлик. Он привез привет от папы. Мама очень обрадовалась. А Арбуз сразу спросил:

– И где же он так задержался? Мне надо срочно с ним вопрос решить.

А Павлик почему-то ничего ему не ответил. На пирожки отвлекся, что ли?

Капитан Павлик, хваткий опер, как-то по-ребячьи проникся Алешкиной затеей. И отнесся к ней с полным доверием. Даже привез ему стопочку распечаток.

– Из Интернета скачал, – сказал он. – Хорошая подборка получилась. Про всякие летательные аппараты. Про махолеты всякие, мускулолеты.

– Спасибо, – обрадовался Алешка. – Я вас, товарищ капитан, первого покатаю. Над нашими просторами.

– А меня? – спросила мама.

– Тебя нельзя. Без тебя мы проголодаемся. Ты у нас самая ценная.

– И самая красивая, – добавила мама. – Нет, что ли? – И она опять немного повертелась перед зеркалом. – Небось не хуже тетушки Марты.

– Обе хороши, – сказал Алешка и тут же слинял из-за стола, забрался на чердак и погрузился в изучение интернетовских подборок.

До вечера мы его не видели и не слышали. Зато мне досталось от него по полной программе, когда мы ложились спать.

Алешка начитался, в голове его забурлили новые планы. Ему надо было с кем-то поделиться. Кроме меня, под рукой у него никого не оказалось.

– Дим, ты спишь? Ты не спи, еще рано, еще луна не села. Ты знаешь, я правильно сделал, что на мускулолет плюнул.

– Мускулолет – это кто? – спросил я специально, чтобы он рассказал, куда он плюнул, а я бы в это время поспал.

– Ну, Дим, это когда без мотора летают. Руками машут или ногами педали крутят. Но мне не потянуть, честно говорю. Один дядька все-таки через этот… как его, Ла-Манч перелетел…

– Ла-Манш, – поправил я сквозь сон.

– А Ла-Манш – это кто? Море такое?

– Пролив. Между Англией и Францией.

– Какой ты умный! Ты только не спи, ты слушай. И он этот Ла-Манш перелетел на своем «Альбатросе». Еле-еле. Он, Дим, три часа педали крутил, чуть не умер. Но он, Дим, был какой-то спортсмен, даже какой-то чемпион. А я, Дим… ты не спишь? Я, Дим, еще не чемпион. И не спортсмен. Но это ладно, Дим, я бы мог, конечно, накачаться. Но на фиг надо. У этого «Альбатроса», Дим, знаешь, какие крылья? Ты ща упадешь с матраса. Тридцать метров, Дим. Я поэтому и передумал. Он же, Дим, длиннее нашего участка. И где бы тогда тетушка Марта белье развешивала? И диван бы пришлось на помойку отнести. А он такой жалобный. Ты спишь, что ли? И еще, Дим, я про эти махолеты начитался. Я думал – как? Я думал это помахал крыльями и полетел. Вот фиг! Для махолета мотор нужен. Я, Дим, лучше этот построю… ну, который Леонардо да Винчи изобрел. Это такая штука, Дим, классная ваще! Щас я тебе расскажу. Дим, ты что? Уснул, что ли? На самом интересном месте. Ладно, я тебе завтра утром расскажу, с первым лучом солнца.

С первым лучом солнца у него не получилось – проспал. Даже мама немного забеспокоилась, когда мы сели завтракать.

– Дим, его надо разбудить. Умыть и накормить.

Я бы ничего этого делать не стал, но раз уж тетушка Марта просит, поднялся на чердак. Второй луч солнца высветил картину: Алешка, в одних трусиках, сидит возле окна с громадной книгой на коленях. Все ясно – теперь он погрузился в изучение жизни и творчества Леонардо да Винчи. И мне опять светит бессонная ночь: «Дим, ты не спи, Дим, ты спишь. Ну и дурак! Ты послушай!»

Наше дачное воздухоплавание вступило в новую эру…

Два дня мы Алешку не видели. Вернее – видели, но не слышали. Он попадался нам то на диване под березами, то в папином кресле на кошке, то на чердаке возле окна – и все время с толстой книгой о Леонардо да Винчи. Мне даже один раз показалось, что он хочет выучить ее наизусть.

В конце второго дня он оторвался от книги, поднял на меня глаза и спросил «туманным» голосом:

– Дим, а ты знаешь, кто изобрел танк?

– Знаю. Англичане. В начале прошлого века.

– Фигвам! Леонардо да Винчи его изобрел. В пятнадцатом веке! Съел? А ты знаешь, кто изобрел парашют?

– Знаю, – на всякий случай сказал я. – Леонардо да Винчи.

– А ты знаешь, что он еще тогда, в самую старину, рассчитал площадь парашюта, понял? И она, эта площадь, до сих пор нам служит. Так что, Дим, папин зонтик я забраковал. У него парашютная площадь только для кошки. Но кошка со мной не полетит.

– А ты знаешь, – сказал я, – что Леонардо да Винчи был прекрасный поэт? Он сочинял стихи и делал из них песни.

– Дим, – Алешка усмехнулся устало и снисходительно, – я в свою тетрадь выписал все его профессии и дела. Знаешь, сколько получилось? Две страницы! Вот это был человек!

До самого вечера мы шарахались от Алешки, от его восторженных: «А ты знаешь?..» И очень, кстати, многое узнали.

– А ты знаешь, что он был прекрасный архитектор? И ювелир. И скульптор. И математик, физик, биолог, астроном…

Мама сначала Алешку очень внимательно слушала, вместе с ним восхищалась, а потом, после ужина, когда мы с ней мыли посуду, она сказала:

– Знаю! Знаю, что он создал водолазный костюм для парашютиста. И водяной двигатель для самолета.

Тут, к счастью, появился Павлик. Почему-то после ужина. Обычно он приходит к ужину. Или к завтраку. А иногда к обеду.

Мама стала его кормить, а Лешка напал на него, как на свежего слушателя.

– Дядя Павлик, а он сделал огромный канал для воды в одном городе. И этот канал до сих пор работает. Клево?

– Это все здорово, Леш. Только мне больше всего нравятся все-таки его картины. «Джоконда», например.

– Интересное дело! Картины! Джоконды! Автоматические пушки – пятьсот лет назад!

– Дай человеку спокойно поесть, – сказала мама.

Тут Алешка взорвался:

– А вы знаете, сколько великих проектов он не смог сделать из-за таких, как вы! Вам бы лишь спокойно поесть! Он вертолет изобрел! Такой классный!

– Полетал? – спросил Павлик с искренним интересом.

– Не полетал. В те давние времена никаких моторов еще не было. Только водяные мельницы. А на ней далеко не улетишь. Вертолет ее с собой не потащит.

– Что опять задумал? – с тревогой спросила мама. – Эти твои турундыки…

– Мам, – сказал Алешка, – он был очень великий человек. – И скромно добавил: – Я такой же буду. И полечу на его вертолете.

– На водяном двигателе? – спросил я. – Поперек экватора?

Но Алешка здорово подзарядился. А когда он сердится или волнуется, то часто становится спокойным, как удав после ужина. И он посмотрел на всех нас – на Павлика, жующего котлету; на маму, вытирающую посуду; на меня, подметающего пол; на кошку, спящую в папином кресле, – и сказал ледяным тоном:

– А вы будете махать мне вслед своими сопливыми платочками.

С этого дня Алешка стал надолго исчезать из дома и возвращаться в дом чумазым трубочистом. А мама все чаще стала поглядывать на небо, опасаясь летной погоды…

Глава VII

Флёксы, петюнии, настюрции

Когда-то Алешка написал: «В лесу росли куропатки и другие деревья». Папа тогда страшно рассердился и расстроился и обозвал его: «Ты – дитя асфальта!»

Не знаю… Может быть, Алешка и есть дитя асфальта. Не знаю… Но, по-моему, он какое-то «всех-нее» дитя. Ему везде уютно и интересно. Есть такой цветочек – забыл, как он называется, так этот цветочек одинаково счастлив и среди друзей на лугу, и в горшочке на окне. Лешка легко и мгновенно находит общий язык и с незнакомыми людьми, и с чужими животными. Полаять с собаками, поквакать с лягушками, занудливо позудеть комариком, потрепаться с новым человеком – его любимые занятия. Но и техника его слушается, он с ней дружит. Правда, как-то по-своему. Один раз, помню, он вздумал починить старинные часы. Ходики такие древние, деревенские; циферблат в виде кошачьей мордочки. Папа эти часы очень любил, еще со времен своего детства, но ни в одной мастерской их так и не смогли починить. Не хватало современным часовщикам умельства, чтобы закачался и застучал маятник, чтобы забегали туда-сюда озорные глазенки на кошачьей мордочке, чтобы правильно пошли по своему кругу фигурные стрелки.

Алешка смело разобрал часы, что-то там подогнул, даже молотком со всей дури ахнул и снова их собрал. На столе остались лишние детали… Но часы пошли. Они идут до сих пор у нас на кухне. Качается и стучит маятник, ожила кошачья мордочка, движутся по кругу стрелки.

Вот так же и его самолеты… Тяп-ляп – и готово. Первая турундыка поездила взад-вперед, но не полетела – ни вверх, ни вниз. Гидросамолет был почему-то отсрочен, а на свет появился то ли вертолет, то ли автожир по имени «Кощей». Тоже почему-то.

Но если первый «Лебить» был хоть и очень отдаленно, но все-таки похож на самолет, то нынешний Лешкин «Кощей» просто мог напугать своим видом нервного человека.

Вот представьте. Лодка-байдарка, над ней – огромный винт из двух зонтов, а впереди еще один, поменьше, из одного зонта. Алешка мне объяснил:

– Один винт кручу ногами – лечу вверх, второй кручу двумя руками – лечу вперед. Хочешь покажу?

Конечно, хочу!

– Мам! – крикнул Алешка, забираясь в Кощеево нутро, – от меня какая-нибудь польза по хозяйству нужна? Нет? Тогда я полетел.

– Полетай, голубчик, – мама выглянула в окно, – но не очень долго, а то обед простынет. До экватора и обратно.

Две педали Алешка завертел ногами – закрутился у него над головой большой винт. Две другие педали – руками, маленький винт заработал.

Получилось здорово. Аж листья у берез зашелестели, аж диван загудел. Но «Кощей» даже не дрогнул. Алешку это нисколько не смутило. Он вылез из самолета и сказал:

– Ладно, в другой раз полетаю. Мне сейчас все равно некогда, надо к дядьке Кощею сходить.

Я чуть не сел на наш ревучий диван. Но все оказалось очень просто. Тот самый кузнец, новый Алешкин друг, и есть дядя Кощей. В его честь и назвал Алешка свое новое страшилище.

Этот дядька действительно был похож на сказочного Кощея. Только маленького. Безобидного такого. И даже доброго. У которого отобрали его зловредную иглу в яйце и сдали в музей сказок.

Он такой худенький, что даже через рубашку видны все его кости. Но руки у него очень сильные. Жилистые такие, хваткие. Потому что он самый настоящий кузнец. У него даже фамилия «кузнецовская» – Ковалев. Оказывается, по-украински, Коваль – это кузнец, Лешка мне все это рассказал. И он целыми днями пропадал на краю деревни, в его кузнице. Из нее идет черный дым и слышится задорный звон металла по металлу. Одна местная бабка мимо кузни ходит всегда с опаской и крестится на ходу. Она говорит, что издавна в кузне живут черти и всякая другая нечистая сила. И я бы ей поверил. Особенно когда видел, как дяденька Кощей, в черном фартуке, с голыми жилистыми руками вызванивает на наковальне молотком какую-нибудь замысловатую, рдеющую огнем железку. И как чумазый чертенок Алешка, пыхтя, качает отполированную рукоять мехов, раздувает в горне огонь.

Этот Кощей, он просто волшебник. Добрый и умелый. Один раз он у нас на глазах выковал из черного железа настоящую розу! С лепестками и листочками. И с колючками.

Он и Алешку начал было приучать к своему мастерству. Но у Лешки был свой интерес: новый воздушный винт для турундыки и обещанный за помощь старенький велосипедный моторчик. Это я так думал. А Лешка думал совсем по-другому. Ни за что не догадаетесь. Турундыка турундыкой, а украденные картины нужно разыскать. И надавать ворам по тыкве.

Но при чем здесь коваль Кощей? Оказывается, очень даже при чем. Неприятно об этом напоминать, но он когда-то сидел в тюрьме. И знаете, за что? Он состоял в преступной группировке, которая занималась… кражами картин. Из музеев и из частных коллекций. А потом эти картины переправляли за границу.

У этого Кощея Ковалева была очень ответственная задача. Ведь на границе внимательные таможенники не пропустят ценные картины, нужно их как-то обмануть. Иногда для этого какой-нибудь художник малевал поверх оригинала какой-нибудь пейзажик для маскировки. А за границей опытные реставраторы осторожно снимали верхний слой краски, и картина великого художника представала в своем первозданном прекрасном виде. Но опытные таможенники просвечивали специальными приборами подозрительные картины и обнаруживали «маскировку». Кроме того, при ее расчистке оригинал подвергался опасности повреждения.

И вот этот Ковалев, – а у него очень золотые руки, – аккуратно вынимал картину из рамы, накладывал на нее холст с какой-нибудь работой неизвестного художника и этот «бутерброд» опять вставлял в раму.

Несколько раз у этих жуликов такой фокус проходил, а потом они все попались. И Кощей Ковалев тоже. Но он сильно раскаялся, признал себя виновным и очень помог следствию. И поэтому скоро вышел из тюрьмы и занялся честным трудом.

Это мне все Алешка рассказал. А потом спросил:

– Ты все понял, Дим?

Я ответил честно.

– Эх ты! Ведь все очень просто! Эти картины, который Корягин нарисовал, специально скрали. Ими, Дим, будут Шишкиных маскировать.

Тут до меня кое-что дошло. Не дошло только то, почему эти жулики не похватали их вместе с шедеврами прямо в доме, а полезли за другими в подвал.

– Элементарно, Ватсон. – Алешка рассмеялся. – Ведь милиция будет искать картины по списку. А в этом списке подвальных картин нету. Все понял?

Конечно! Еще как! Но оказалось, что я ничего не понял. Потому что Алешка вдобавок сказал:

– Завтра, Дим, делай хорошие бутерброды: поедем в поход.

– Зачем?

– За картинами. Я знаю, где они спрятаны.

Вот это фишка!

Вечером Алешка пришел из кузни с подарком для мамы. С корзиночкой, в которой из земли торчали какие-то стебельки.

– Рассадник, – объяснил он деловито. – Флёксы, петюнии, настюрции.

У мамы сделались большие глаза, и она его терпеливо поправила:

– Так не говорят, Алексей. Говорят: рассада, флоксы, петунии, настурции.

– Это у вас так не говорят. А у нас так говорят.

– Где это у вас?

– На кузне. В полусадике.

– В палисаднике, – опять поправила его мама. – Ужинать садись.

– Я уже ел.

– Это что же ты ел? Петюнии?

– Вармишель.

– О боже! В кузне нахватался?

– Ага. У Кощея. Он меня и мармаладом накормил.

– Хорошая еда, – вздохнула мама. – «Вармишель с мармаладом». Вот приедет папа…

– …Он меня похвалит, – уверенно завершил Алешка мамину фразу. И добавил: – Мы завтра поедем ему помогать.

– Куда? – Мама ужаснулась. – На чем? На турундыке? Папа же в Берлине.

– А Берлин где? На экваторе? Туда и бензину не хватит. – Алешка валял дурака. – Мы без бензина, на велосипедах.

– Алексей! – Большие мамины глаза сердито сузились. – Что ты еще задумал?

– Это не я, это Димка. Он задумал Июльке привет от Павлика передать.

– Какой еще Юльке?

– Обкраденной. Павлик в нее влюбился. И мечтает картины найти. Тогда Июлька на нем женится. А Витек будет шмыгать усами. На дискотеке. А папа меня похвалит.

Мама прижала пальцы к вискам:

– Это уже не «вармишель». Это какая-то окрошка! Иди спать. Пусть тебя папа похвалит на дискотеке.

– А рассадник? – взвыл Алешка. – Надо петюнии посадить. Они ведь не простые, тебе их Кощей подарил.

– Заколдованные? – насторожилась мама.

– Цветастые. Он цветут круглый год.

– И под снегом? – спросила мама. – Ну ладно, тогда сажай свой рассадник.

– И посажу! Мам, где лопата? Дим, иди за водой. Мам, выкопай вот здесь три ямки.

Мама выкопала ямки, посадила цветы «петюнии, флёксы и настюрции», я их обильно полил. Алешка устало вытер лоб.

– Можно и отдохнуть, – сказал он, присаживаясь на диван. Причем сел так осторожно, что диван даже не пикнул.

– Отдохнешь, – возразила мама, – когда выведешь со двора свою турундыку. Я ее боюсь. Все! Тебе нужна мама, которая заикается? Нет? Вот и мне тоже.

– Дим, – сказал Алешка, – тебе нужна мама-заика? Вот и мне тоже. Я что придумал? У пруда такой обрывчик есть. Взлетная полоса. Закатишь туда «Кощея», поставишь на тормоза…

Я все понял. В день испытаний я сяду в этот гидроавтожир, отпущу тормоза и помчусь вниз, к обрыву. Взлечу над ним и плюхнусь в илистое прибрежье. Ищи дурака, как сказал один мальчик деревянному Буратино. Турундыку мы туда откатим, но полет с моим участием – фигвам. Или даже два.

Однако полет все-таки состоялся. Но за штурвалом «Кощея» был в этот раз не я…

Утром Алешка с грохотом ссыпался с чердака, сделал вид, что умылся, и возмущенно спросил меня:

– Велики накачал? Чай в термос залил? Бутерброды сделал? Ты что, всю ночь спал, что ли? Давай быстренько полей петюнии и поедем за картинами. Пока Павлик нас не обогнал. Он шустрый опер.

Мама покормила нас «вармишелью» с тушенкой, мы собрали рюкзачок и поехали в «Палитру». Причем, что интересно, ни разу не сделали привал под раскидистым деревом – Алешка спешил. И как выяснилось, не напрасно.

Вокруг дома с колоннами кружил Витек, поглядывая на его окна.

– Туда нельзя, – строго предупредил он нас, когда мы направились к дверям. – Там капитан милиции ведет допрос.

– А мы тоже на допрос, – сказал я. – Капитан милиции нас вызвал.

– Сто повесток прислал, – веско добавил Алешка. – Прямо на домашний адрес.

Он встал на приступочку, заглянул в окно, хмыкнул:

– Допрос! Дим, они там чай пьют. С нашими любимыми пирогами.

И он постучал в стекло.

Окно распахнулось, выглянула Июлия с розовыми ушками и красными щечками.

– Привет, – сказал Алешка. – Мы повестку получили.

– На пирожки, – добавил я.

– Привет. – В соседнем окне появился и Павлик. – А я как раз собирался к вам заехать.

– Не стоит, – сказал Алешка небрежно, – у нас ничего нет. Ни мармалада, ни вармишели.

Юлька засмеялась, Павлик немного смутился.

– Можно вас на минуточку? – вежливо спросил его Алешка. – Дело есть. Поважнее пирожков. На сто тыщ баксов.

Павлик послушно вышел из дома. Мы отошли в сторонку. И Алешка сказал умышленно скучным голосом:

– Можете вернуть своей невесте картины. Я их нашел.

– Какой невесте? – застеснялся Павлик. – Нет у меня никакой невесты.

– Ну, значит, и картин нет. – Алешка независимо посвистел и не спеша повел свой велик к воротам.

– Стой, стой! – Павлик догнал его, схватил за руку. – Какие картины?

– Ну эти! Которые папа, полковник Оболенский, поручил вам разыскать. А вы вместо этого чаек с пирожками попиваете.

– Леш, – попросил Павлик, – скажи толком.

Лешка сжалился.

– Возьмите у Юлии Львовны ключи от гаража и от машины ее папы.

– Зачем? Машина-то старая, не на ходу. Поедем на моей.

Алешка коротко взглянул на него. В этом взгляде – красноречивый вопрос: неужели этого бестолкового молодого человека полковник Оболенский считает толковым опером?

Павлик этот взгляд понял, торопливо закивал, быстро пошел в дом и вернулся с ключами.

– Вот этот от гаража. А машина не заперта, Юлечка давно ключи от нее потеряла.

– Как ваша Юлечка, – чуть слышно бормотнул Алешка, – свою голову еще не потеряла.

Отперли гараж, распахнули створки ворот. Вошли внутрь. Алешка подошел к машине, небрежно распахнул заднюю дверцу, сделал торжествующий жест Павлику: мол, любуйтесь, толковый опер, вот они – украденные шедевры, дарю! И можете жениться!

Павлик подошел, заглянул в салон и удивленно посмотрел на Алешку:

– Ну и что? Это такая шутка?

Алешка живо уставился в машину И… Я никогда не видел его таким мгновенно растерявшимся. Он как-то беспомощно посмотрел на меня, перевел виноватый взгляд на Павлика, на Юльку и Витька, маячивших в воротах. И жалобно выдохнул:

– Опоздал…

Я тоже посмотрел в машину. Между задним сиденьем и спинкой переднего стояли несколько пустых рам. Вот тебе и «вармишель»…

Павлик отстранил нас и подозвал Юльку. Она взглянула на рамы и сказала:

– Да, это они… Вот эта рама от левитановского этюда, эта от картины Шишкина…

– Это точно? – настойчиво спросил Павлик.

– Еще как! У Айвазовского веревочка перетерлась. Я ее своей ленточкой заменила. Видишь?

На одной из рам и вправду болталась красная ленточка.

– Опоздал, – сказал Алешка. – Но я ведь не сразу догадался, что они здесь были спрятаны…

– А как ты догадался? – спросил Павлик.

– Элементарно, Ват… – Алешка быстро приходил в себя. – Вся машина в пыли, а капот чистый. Его кто-то вытер от пыли…

– Скорее всего, женщина, – вставила Юлька.

– Мужчины тоже бывают аккуратные, – вставил Павлик.

– В наших краях такие не водятся, – засмеялась Юлька.

– Плохо ищете, – немного обиделся Павлик и повернулся к Алешке: – А дальше что? Ну, положим, женщина…

– Две, – неожиданно выдал Алешка, сверкнув глазами. – И тут я подумал: где бы я спрятал картины, если бы их спер? И придумал. Пусть их капитан Павлик ищет по всему свету, от экватора до экватора, а они пока спокойненько полежат в родном доме.

– Логично додумался, – вздохнул Павлик. – Но непрофессионально сработал. Я бы устроил в гараже засаду и взял бы преступников на месте, с поличным…

– А вы вместо этого, – буркнул Алешка, – чай пьете с невестой.

– Ты тоже хорош! – вспыхнула ушами и щеками Юлька. – Надо было сразу мне сказать! Или Павлику…

– Надо было ключи не терять, – отрезал Алешка. – И чужих теток в дом не пускать.

– А я никого и не пускала. Только Галю и Валю. А они не чужие. Они знакомые.

– Кстати, – спросил Павлик, – а как ты с ними познакомилась?

– Элементарно! – Юлька, она восприимчивая, сразу же Алешкину манеру перехватила. – На станции, где рынок. У бабули с пирожками.

– Они сами к тебе подошли?

– Вот еще! Они рядом стояли, пирожки ели и спросили: «Девушка, вы местная?» Да, говорю. «А мы из Украины. Не скажете, кому тут ремонт квартиры нужен? Мы хорошие мастера, недорогие».

Павлик ничего не сказал, лишь вздохнул тяжело: эта Юлька не только ключи теряет, но и бдительность тоже. Зато Алешка спросил:

– А они про гараж знали?

– Еще как! Они же там держали свои ведра, краски, кисточки…

Кисточки… Такой вот допрос получился.

Павлик позвонил в местную милицию и попросил прислать опергруппу. Эта группа приехала довольно скоро, и Павлик распорядился, чтобы забрали пустые рамы и сняли с них отпечатки пальцев. По-быстрому, велел он, оперативно.

– Хозяйкины пальчики тоже надо откатать, – сказал эксперт. – Для сравнения.

– Правильно, – вредничал Алешка, – вдруг она сама свои картины сперла. Чтобы страховку за них получить.

Это он, наверное, мстил за то, что ему пирожков сегодня не досталось.

– Не говори глупостей, – одернул его Павлик.

Глава VIII

Трояновский конь

Павлик отвез нас домой вместе с велосипедами. По дороге мы спохватились и выпили чай из термоса и съели бутерброды. Конечно, и Павлику предложили. Но он отказался. Еще бы – пирожков июльских наелся.

«Тетушка Марта» встретила нас у калитки. И обрадовала:

– Папа звонил! Завтра приедет. Сказал, чтобы порадовали его хорошим обедом.

– Вармишелью, – сказал Алешка.

– Мармаладом, – сказал я.

– Досками, – сказала мама. И показала на аккуратный штабель свеженькой вагонки возле Алешкиной турундыки. – Иван Иваныч привез. По смешной цене. Папа будет рад.

Удивительно, что и Павлик, и Алешка как-то насторожились из-за этих досок. Алешка прищурился, Павлик нахмурился. И оба переглянулись. А Павлик сказал загадочную фразу:

– Из этих досок можно построить…

Алешка перебил его вопросом:

– Самолет?

– Троянского коня.

Я стоял довольно далеко от Алешки, но даже оттуда услышал, как звонко захлопали в удивлении его глаза.

– Павлик, вы будете пить чай? – спросила мама.

– Не будет, – поспешно сказал Алешка. – Его невеста напоила. Он всю дорогу животом булькал.

– А вот и буду, – с застенчивым упрямством отозвался капитан Павлик.

Посидев после ужина на «поющем» диване, мы убрались на свой чердак – день был хлопотный, мы устали.

– Дим, а это что за фишка, про которую Павлик сказал? Ну эта, Трояновская лошадь?

– Троянский конь, – засыпая, пробормотал я.

– На трех ногах, что ли?

– Легенда такая. Спи.

– Расскажи, Дим.

– Я спать хочу!

– А я не хочу! Тоже мне – старший брат. Не уделяешь мне внимания. Рассказывай!

Ну куда от него денешься? Как от комара в темноте.

– Ну, Лех, это в давнее время было. Стоял такой город – Троя…

– И в этом городе только коня вывели?

– Будешь перебивать, – я демонстративно зевнул, – я отвернусь к стенке.

– Ладно, я помолчу немного.

– И вот этот город осадили древние греки. Чтобы его завоевать. – Алешка опять хотел что-то спросить, но удержался. – Они осаждали его десять лет и никак не могли взять. И тут нашелся один Одиссей… хитроумный и говорит: «Давайте построим огромного деревянного коня. И оставим его у главных ворот города»…

– А! Понял! А в коне – взрывчатка!

Я отвернулся к стенке и сказал:

– Спокойной ночи, младший брат. Я уделяю тебе внимание: слежу, чтобы ты вовремя ложился спать. – И я опять зевнул изо всех сил.

– Ладно, – поспешил Алешка. – Не уделяй внимания младшему брату. Рассказывай.

– Вот он и говорит: «Оставим у ворот коня, а сами сделаем вид, что увели от города все войско». И еще он нашел в городе предателя и научил его что-нибудь наврать этим троянцам.

– Чего наврать? Молчу, молчу…

– Он здорово наврал. Сказал, что ему приснились боги и открыли великую тайну: если троянцы затащат этого коня в город, то никогда никакой враг не сможет их победить.

– И они поверили?

– Поверили. И ввезли коня в город. А ночью из конского брюха вылезли древнегреческие воины, перебили сонную стражу у ворот, распахнули их и впустили в Трою все свое древнегреческое войско. И город пал. И с тех давних пор выражение «Троянский конь»…

– Знаю, знаю! Это как бы предательский подарок. У нас в школе так было. Один пацан из-за несправедливой двойки принес в учительскую троянскую коробку конфет…

– Полную древнегреческих воинов? – спросил я со смехом.

– Я не помню… В ней были, что ли, комары. Или осы. Или мыши. Я плохо помню.

– А этот пацан, уж не…

– Не! Спать пора. – Алешка помолчал, лелея сладкие воспоминания, а потом неожиданно сказал: – Дим, а Павлик, он, оказывается, довольно умный. Почти как я. – И, засыпая, поправился, добрая душа: – Как мы с тобой.

Мне было приятно это услышать. С этим чувством я и уснул. Но ненадолго. Алешка потеребил меня, чтобы сообщить:

– Дим, а я узнал, чья там моторка на пруде скучает. Мне Кощей сказал. Это Арбуза лодка.

Я разозлился:

– До утра не мог потерпеть? Тоже мне – новости!

– Я боялся, что забуду. Но он, Дим, лодку никому не дает. Даже нам с тобой не даст.

– Ну и не надо! Обойдемся. – Я натянул одеяло на голову.

Алешка содрал его с моей головы:

– Дим, он иногда вечером катается на ней.

Вот комар назойливый!

– Да тебе-то что? Пусть катается. И ты катись – спать!

– Дим, да ведь он на тот берег катается. Где этот замок в виде дачи. Ты понял?

Я понял. Но тут же забыл…

Денек начался хорошим утром, налился солнечным жаром и светом, мягко шелестел легким ветерком в кронах наших берез. Дачная погода.

Наша безымянная кошка (к Апреле она так и не привыкла, осталась просто кошкой) уселась на крыльце и вовсю умывалась. Она, вообще-то, чистюля, часто приводит себя в порядок. Но сегодня – что-то особенное. Полдня она не слезала с крыльца, нам надоело через нее перешагивать, а она все мылась. Аж блестела вся на солнце.

– У нее сегодня банный день, – объяснил Алешка.

– Гостей намывает, – сказала мама.

И не ошиблась. Приехал папа. Вместе с Павликом. Оба они были веселые, голодные и озабоченные. И, после всяких приветствий и обмена новостями, разговаривали за столом между собой, и совершенно непонятно. Мама пыталась отвлечь их от рабочих проблем и время от времени перебивала:

– Как там Берлин, отец?

– Стоит, что ему сделается. – И тут же говорил Павлику: – Вершинин очень озабочен. По некоторым агентурным данным, готовится переброска за рубеж целой партии краденых картин. На сумму около миллиона долларов.

– Не слабо, – крутил головой Павлик. – И каким же путем?

– По дипломатическим каналам.

– Ну да, – кивал Павлик, – дипломатический багаж не досматривается.

Тут опять мама:

– Отец, а как там погода, в Берлине?

– Как всегда, – отвечал папа, – немецкая. – И он тут же повернулся к Павлику: – К тому же, Павлик, по оперативной информации, в эту партию включены полотна и эскизы Айвазовского, Шишкина, Левитана. Это понятно?

– Это понятно! – врезался Алешка. – Это наши картины. Июльские. Я их чуть не нашел. Павлик помешал.

– Отец, – сказала мама, – ты плохо ешь. Ты там, в своем Берлине, наверное, объелся всяких гамбургских сосисок.

Папа, похоже, ее не услышал.

– Более того, – сказал он Павлику. – По оперативной информации, готовится какая-то провокация против одного из работников российского Интерпола.

– С какой целью? – Павлик даже жевать перестал.

– С одной из двух. Либо шантаж, либо компрометация.

– Понял, – как-то уныло произнес Павлик. – В любом случае дело передадут другому следователю. А это даст возможность адвокатам добиться освобождения Понизовского.

– И больше того, – кивнул папа, – вывести из числа подозреваемых Леонардова.

Алешка при этих словах уронил ложку. Ложка сшибла со стола чашку. Чашка упала на кошку. Кошка сиганула на окно и сшибла с подоконника банку с простоквашей.

– Ничего, – сказала мама, – она уже все равно прокисла.

– Кошка? – спросил папа. – Или простокваша?

– Ложка, – задумчиво произнес Алешка.

– Но Леонардов ведь не задержан, – сказал Павлик. – С него только взяли подписку о невыезде. И он спокойно живет на своей даче. Вернее – в своем замке. Совсем рядом.

– Не задержан, – вздохнул папа. – Улик для его задержания недостаточно. Он великий хитрец. И ему американцы очень помогают.

– Еще бы! – сердито выкрикнул Павлик. – Он им поставляет наше народное достояние. В виде картин великих российских мастеров.

– Дело еще в том, – сказал папа, – что он может вскоре получить американское гражданство. И тогда он вообще уйдет от ответственности.

– Ничего, – сказала мама. – Простоквашу я тряпкой соберу, а осколки – веником на совок. И никуда этот Леопард не денется.

– И ты ему, – вскочил Алешка, – настучишь совком по тыкве!

– Настучу, – пообещала мама, – ты его только поймай.

– Поймаю, – сказал Алешка. – И всю его команду. Хохлатую.

– Почему хохлатую? – спросил папа.

Алешка немного смешался, чуть-чуть растерялся. Но выкрутился:

– Ну, они же не лысые, да?

Папа посмотрел на него очень внимательно:

– Алексей, ты уже допустил ошибку. Нужно было сразу же сообщить капитану Павлику о своих подозрениях.

– Ага! Сообщить! Вы мне все равно не верите. А капитан Павлик, он… Он не очень глупый человек. Почти умный. Он об одном деле здорово догадался. Только еще сам об этом не догадался.

– Замолотил, – рассердилась мама. – Так догадался или не догадался?

– Я догадался, – сказал Павлик, – что Леша о чем-то важном догадался.

– Я догадался, – ответил Алешка, – об одном Трояновском коне.

Не знаю, как другие, сидящие за одним столом, но я чувствовал себя дураком. Или наоборот. Вроде как бы сижу среди сумасшедших, они там о чем-то щебечут, а смысла в их щебете никакого нет.

И вдруг что-то в моей голове начало проясняться. Будто в темной комнате включили свет. Как ни стыдно признаться – прояснения начались с помощью младшего брата. Я и слышал, и видел, и знал все, что слышал, видел, знал и Алешка. Но он сделал выводы, а я нет. Мне вспомнились некоторые разговоры. Вот эти тыковки, арбузы – столько приятных слов мы от них наслушались. Нас давно так никто не хвалил. Может, даже никогда. Разве что на день рождения или под Новый год.

Особенно Арбуз Иваныч старался. А мама от его слов прямо цвела, как роза, и таяла, как Снегурочка.

– Дима у вас такой положительный, даже степенный, – говорил Арбуз, – серьезный такой, хозяйственный. Из него со временем хороший муж получится. И отец тоже, глава семьи. А Леша такой неожиданный, импульсивный такой. И все у него – раз-раз – и готово! Вы приглядывайте за ним. А то и впрямь улетит на своем самолете. У него очень ум живой. Мгновенный такой.

– Юный Шерлок Холмс, – похвалилась мама. – Весь в отца.

– О! Я ведь тоже в свое время увлекался рассказами о Холмсе. Я их все наизусть знаю. Особенно этот, как его? А! Вспомнил «Пять зернышек мандарина».

– «Пять апельсиновых зернышек», – вскинул Алешка голову. В глазах его мелькнуло удивление.

– Точно! Апельсиновых! А самый мой любимый этот… как его? «Пляшущие детишки».

– Человечки, – опять поправил его Алешка. Но в этот раз в глазах его мелькнула тонкая хитрость. – Ван Ваныч, а как Холмса звали? Не помните?

Арбуз расхохотался.

– Во дает! Славно! Славно! Его звали Шерлок.

– А как Ватсона звали? – Алешка сделал вид, что очень заинтересован чаем в кружке. Будто там что-то завелось. Какой-то ответ на какой-то вопрос.

– Как? Как? – смеялся Арбуз. – Доктором его звали! Без всякого имени. Доктор Ватсон – и все! Ты меня не поймаешь. Я всего Холмса наизусть знаю. Спроси еще что-нибудь.

– Легко, – сказал Алешка. – Где он жил, Шерлок Холмс?

Мне показалось, что Арбуз сейчас треснет от смеха. И из него семечки брызнут.

– А вот ты меня и не поймал! На Брейкер-смит он жил. С Ватсоном и Хадсоном. Съел?

– Чуть не подавился, – признался Алешка. – На Бейкер-стрит они жили с Ватсоном, правильно. А до Ватсона где?

Мама с таким интересом слушала их разговор, будто ей ну просто по жизни надо знать, как звали Ватсона и где раньше жил Шерлок Холмс. А я думал, что этот экзамен Алешка затеял неспроста.

Арбуз нахмурился, сжал губы – вспоминал изо всех сил. Взялся рукой за подбородок.

– Да… Еще бы чашечку чая, и я бы вспомнил. Да, далеко от меня ушла моя молодость.

Признаться, я бы не смог на Алешкины вопросы ответить. Хотя, конечно, о Холмсе перечитал почти все. Но куда мне до Алешки. Он тут большой знаток. Я как-то его спросил: «Ну чего ты на Холмса подсел? Других книг, что ли, мало?» А он интересно ответил: «Я его уважаю. Он сам сказал, что добывает себе хлеб своим умом. Понял?»

– Сдаюсь, – сказал Арбуз. – Давай отгадку.

– Ватсона звали Джеймсом, первое имя у него было Джон, а Холмс жил до встречи с ним на Монтегю-стрит, за углом Британского музея.

Арбуз Иваныч выпучил глаза от восторга.

– Славно! В самую точку! Я вспомнил!

Потом, когда я перечитывал Холмса, то убедился, что имя Ватсона упоминается всего один раз только в одном рассказе. И про Монтегю-стрит Алешка правильно сказал. Но тогда я так и не понял, зачем ему все это надо? И спросил его об этом, когда мы ложились спать.

– Дим, он много врет. И он к нам подлизывается.

– Зачем?

– Я еще не знаю. Но я тебе скажу одну вещь: нас окружают.

– Кто?

– Враги, кто еще? – простенько так ответил.

– Какие враги? Чьи?

– По-моему, папины.

Да, наш юный Шерлок Холмс немного перестарался в своих подозрениях. Добывает хлеб своим умом…

И вот теперь я понял, как был не прав. Как был туп, глуп, неразумен. Ведь получается, что сотрудник Интерпола, против которого, по словам Павлика, готовится провокация, – это наш папа!

К счастью для моей головы, в которой забушевали сумбурные мысли, в нашу калитку ворвались еще одни щебетуньи – хохлатки Глаша и Паша. С ведрами, заляпанными краской, с рулонами обоев, с какими-то штукатурками и затарахтели:

– А вот и мы, из Украины. Хозяюшка, мы тут в соседней даче подряд взяли. Можно у вас на денек материалы оставить? И чайку с вами попить? С нашим дорогим полковником. О! И дорогой капитан тут! Какой красавец!

– Славная компания! – послышалось за калиткой.

– Щас арбуз вкатится, – сказал Алешка мне в ухо.

Арбуз вкатился с двумя сумками, из которых торчали горлышки винных бутылок, головки цветов и какой-то укропной закуски.

– Я тут прослышал, что с вашей дачи скоро поднимется в первый полет аэроплан по имени «Лебедь». Надеюсь, мне окажут честь поучаствовать в этом событии.

– Окажут, – сказала мама. – Конечно, окажут. Только «Лебедя» уже нет, остался один «Кощей». На берегу пруда. Давайте вынесем стол на улицу, под березки. Только на диван не садитесь.

– А то заикаться начнете, – сказал Алешка. По его глазам я понял, что приход Арбуза Иваныча его нисколько не удивил.

Папа, как ни странно, тоже сделал довольно радушный вид.

И началось веселое застолье. С пирожками Петровны, которые испекли Паша с Глашей, с вином, которое принес Арбуз Иваныч, и с коробкой конфет, на которой были нарисованы красивые цветы; вокруг них жужжали и вились полосатые пчелы.

Алешка налег на конфеты. Когда он набил ими полный рот, то стал незаметно складывать их в карманы. Мама на этот раз ничего не заметила. Она с увлечением слушала щебет хохлаток о том, «яка гарна у нас ридна Украйна».

– Возьми себя в руки, – шепнул я Алешке в ухо. – Обожрешься.

– Дим, – шепнул он мне в ухо, – мне не конфеты, мне коробка нужна. Пустая. Это, Дим, будет классный Трояновский конь.

Ага, он туда своих старых пластмассовых солдатиков уложит. И выпустит их во вражеском городе.

Надо сказать, что я не очень-то в этом ошибся.

Мы не заметили, как свечерело. Вдали над лесом поднялась луна в виде серебряного месяца. Громче заквакали на пруду лягушки. Обнаглели комары.

– Надо принести керосиновую лампу, – сказала мама. – Алексей…

– Не надо, – послышалось за калиткой.

Это был еще один гость. Маленький добрый Кощей.

– Можно? – спросил он. – Я на минутку. Ваш сынок мне сильно помогал. Вот его заработок. – И Кощей достал из сумки чудесный кованый подсвечник в виде цветков с листьями. В чашечки цветов уже были вставлены свечи. Мама просто ахнула от восторга. И даже ненадолго онемела.

– Какая прелесть! – наконец-то выдохнула она. – Это нам? Насовсем?

– Бери, бери, – сказал Алешка, – пока не передумали. Вот этот листок я ковал. Он, правда, кривоватый получился…

– Он самый красивый, – сказала мама. Казалось, она готова прижать этот железный подсвечник к груди и оросить его слезами восторга. – Спасибо! У меня нет слов! Садитесь с нами. Как вас зовут?

– Коваль, – сказал Кощей.

Папа вскинул голову и переглянулся с Павликом. Павлик молча кивнул.

– Какое интересное имя, – сказала Паша. Или Глаша. – Иностранное какое-то. Поляческое, что ли? Пан Коваль – это красиво.

– Ну какое там иностранное, – удивился Кощей. – Коваль по-украински кузнец.

Вот тут почему-то Паша с Глашей смутились и засуетились:

– Кушайте, кушайте, пан Ковальский. Мы сейчас свечи включим.

А пан Арбуз так злобно взглянул на них, что у меня побежали по спине мурашки. Колкие такие, холодные.

А папа и Павлик будто ничего не заметили. Зато Алешка усмехнулся над своей чашкой. А губешки и щеки все в шоколаде. Коробка ему, понимаете, нужна.

Пока Алешка усмехался, я принес спички. И подсвечник стал украшением вечернего стола. На свет сразу же слетелись всякие ночные бабочки и всякая мелкая мошкара. Лешка их старательно отгонял, чтобы они не опалили крылышки. И чуть не опрокинул подсвечник.

– Сергей Александрович, – сказал Арбуз Иваныч, доставая какие-то бумажки, – вот посмотрите, счет за материал.

Папа взял этот счет и сильно удивился:

– Это же копейки. За что же такая милость?

– Полковники тоже люди, – заметил Арбуз. – Не волнуйтесь, все законно. Эти материалы давно списаны и уценены. В соответствии с нормативами. Подписывайте, не беспокойтесь.

– Ладно, – сказал папа. – Немного позже. – И он убрал листочек в карман.

Арбузу это не очень понравилось. Но он ничего не возразил. А потом встал и сказал:

– Можно с вами поговорить по делу? В сторонке.

– Отчего же нет? – Папа тоже встал. – Пойдемте на диван. Только садитесь осторожно. Он воет.

Они пошли к дивану. Павлик проводил их настороженным взглядом. А потом стал занимать гостей веселым разговором.

Диван довольно гостеприимно отнесся к посетителям. Поворчал немного и затих. Наверное, к разговору прислушивался. Но вдруг услышал что-то такое, что взревел укушенным медведем. Это встали, вернее, разом вскочили папа и Арбуз.

– Все, – довольно спокойно сказал папа, – поговорили. И завтра же утром чтобы ничего этого, – он указал на доски, – здесь не было.

– Как знаете, – с затаенной злобой сказал Арбуз. – И кто из нас пожалеет – еще неизвестно.

Тут папа приостановился.

– Вы пытались дать мне взятку – я стерпел. Теперь вы мне угрожаете – этого я стерпеть не могу. Вон отсюда! Вместе со своей командой.

– А мы не ихняя команда! – заверещали хохлатки. – Мы сами по себе.

Но они быстренько покидали в сумки остатки пирожков и вместе с Арбузом исчезли за калиткой в темноте летней ночи.

– Где-то я его видел, – вдруг сказал Кощей. – И этих теток тоже.

– На станции, – хихикнул Алешка. – Они там пирожками торгуют.

– Ты не прав, – покачал головой Кощей. – Тут другая заморочка.

– Коваль? – спросил его папа. – Проходили по делу о хищении картин у писателя Красникова? Занимались маскировкой?

– Так точно, гражданин полковник. Сдается мне…

– Подождите, – сказал папа. – Тут есть две пары юных ушей. Отойдем в сторонку.

Они, конечно, в сторонку отошли, но и две пары юных ушей развернулись им вслед, как радиолокаторы. Однако уловить удалось немного. Обрывки какие-то: «Кликуха у него – Ванятка… У Леонарда на подхвате… Наводчицы…»

По Алешкиным глазам я понял его желание: «С этого места – поподробнее, пожалуйста». Но желание не было высказано, а значит, и не было исполнено.

Папа стал собираться в Москву. А Павлик собираться не стал. Они о чем-то еще пошептались, и папа уехал, а Павлик ушел.

– К невесте пошел, – сказал ему вслед Алешка. – Соскучился по июльской девушке.

Мама хотела дать ему подзатыльник, но передумала. И сказала:

– Раз уж все нас покинули, давайте еще чайку попьем. У Алешки полные карманы конфет. Только я комаров боюсь. У меня на них лимит кончается.

Про этот лимит – смешная семейная легенда. Алешка как-то прочитал страшную историю, как некоторые дикие люди привязывают в лесу какого-нибудь провинившегося человека к дереву, и тучи комаров выпивают из него всю кровь. Мама очень не любит комаров, она сразу же вспомнила свое детство и раннюю молодость, и всех комаров тех лет, которые пили ее кровь. И она решила, что ее не так уж много у нее осталось. Лимит на комариные укусы близится к концу. Я все-таки думаю, что она шутит. Иначе она бы очень любила лягушек – ведь они питаются комарами. Но лягушек, как и мышей, мама тоже не очень любит.

Алешка сломил веточку и пообещал, что будет отгонять от мамы комаров. И размахался так, что чуть не зацепил ее по носу.

– Нет, – вздохнула мама, – лучше все-таки комары.

– Кенгуру бы завести, – задумчиво сказал Алешка.

– Это еще зачем? – всерьез испугалась мама. Она, оказывается, кенгуру тоже боится.

– Как зачем? Будет тут прыгать, комаров ловить. Или лучше стадо лягушек.

– Пошли лучше спать, – сказала мама. – Без лягушек и без кенгуру. Убирайте со стола.

– Давай, Дим, убирай со стола, а я буду тебя от комаров отмахивать.

Ну да, кенгуру-то у нас нет. И стада лягушек тоже. Пока что…

Дома мама опять вовсю любовалась ажурным подсвечником. А Лешка вовсю хвалился, какой он выковал кривой листочек. А потом вдруг заспешил наверх, спать. Как-то подозрительно.

– Ложись, мам, – заботливо сказал он. – И свечки выключай.

– Жалко, – вздохнула мама. – Такая прелесть. Особенно вот этот листочек.

Кривой, конечно.

Глава IX

Он добрый, но глупый

Больше всех расстроилась мама. Она поняла, что ее мечта о комнате на втором этаже принимает все более туманные и расплывчатые очертания. И она, конечно, огорчилась, что любезный Иван Иваныч, который выпил в ее гостеприимном сарае цистерны две чая, оказался жалким аферистом. А симпатичные и веселые хохлатки – его сообщницами.

– Леш, – спросила мама на следующее утро, – как ты думаешь, зачем они с нами подружились со своими пирожками и «уишнями» в банках?

Лешка промолчал. То ли маму не хотел тревожить, то ли сам еще не знал, то ли… не хотел спугнуть хохлаток.

– Леш, – продолжила мама, – а кто из них тетушка Марта?

– Никто, – сказал Алешка. – Еще не хватало. – Он незаметно подмигнул мне.

Я его подмигивание понял так: не удивляйся, не делай большие глаза, тетушка Марта не все должна знать.

– Леш, – опять спросила мама, – а вот эти пирожки, которые они приносили… они съедобные, как ты думаешь?

Мама у нас очень красивая, но очень наивная. И забывчивая.

– Не отравлены, не бойся, – успокоил ее Алешка. – А вообще, они мне нравятся. Мне их даже жалко.

– Пирожки?

– Хохлатки. Они, мам, добрые. Это, мам, их Арбуз Иваныч с толку сбивает. – И без всякого перехода: – А можно мы к Кощею сходим? Чего-нибудь еще скуем. Фигню какую-нибудь. Вроде аленького цветочка. Подарим его тебе на 8 Марта. Ты будешь счастлива.

– Ну если так, если ты не врешь, то идите. Но к обеду чтоб были дома.

Я не стал ничего спрашивать у Алешки. Он так решительно шагал в сторону кузни, что даже показался мне полководцем давних лет. Прямо так: на груди бинокль и два ордена, на правом боку маузер в деревянной кобуре, на левом – шашка. И руками отмахивает, как солдат в строю.

Спроси его сейчас: «Лех, а Лех…», он тут же отрубит:

– Отставить! Разговорчики в строю! Левой, левой, раз-два-три!

Оставалось только ждать развития событий и постараться понять, в какую сторону они развиваются.

…Кощея мы застали за работой. Он вызванивал на наковальне что-то вроде залихватской сабли. Не иначе Алешке к его маузеру, орденам и биноклю.

В кузне было очень романтично – пылал горн, рдело в нем изогнутое лезвие, стоял у наковальни голый по пояс, но в кожаном фартуке и с ленточкой на голове жилистый коваль по кличке Кощей. Сыпались под молотком праздничным салютом алые искры.

И вовсе не романтично висел над горном закопченный котелок. В нем что-то булькало и из него чем-то вкусно пахло. Вармишелью с мармаладом.

Кощей выдернул из-за уха припасенную папироску, прикурил ее от раскаленного клинка и сунул саблю в бочку с водой, там все забурлило и зашипело, вытащил ее и бросил в угол, где навалом лежали всякие готовые изделия.

Потом он снял с крюка котелок и поставил его на дубовую колоду, положил рядом три ложки и три куска черного хлеба.

– В самое время пришли, – похвалил он нас, – завтракать будем. Хлебайте, хлопцы.

И что вы думаете? Мы стали стесняться: ах, спасибо, мы уже дома откушали, да вам самому мало? Как же! Навалились на похлебку, будто тетушка Марта нас уже три дня не кормила. А похлебка еще та была! В ней даже разварились какие-то травки с каким-то ароматом. Точно – этот Кощей не только кузнец, но еще и колдун.

Скоро в пустом котелке впустую звенели пустые ложки.

– Спасибо, – сказал Алешка с некоторым разочарованием в голосе, – было очень вкусно. – И он, наверное, хотел добавить, что было очень мало.

– Отработаешь, – сказал Кощей. – Бери малый молот. Фартук накинь. А ты поддуй маленько. – Это он мне сказал.

Я взялся за гладкую ручку мехов и стал качать. Почти сразу в горне заалело. Кощей положил туда кусок металла. Алешка тем временем исчез под фартуком – он был ему до пят – и держал в руках приличную кувалду.

Вскоре кусок металла раскалился добела. Кощей выхватил его длинными клещами, положил на наковальню и взял в руку небольшой молоток.

Вот тут и началось самое интересное. Оказывается, в нормальной кузне работают двое: кузнец – тонкий мастер и молотобоец. И вот когда нужно сделать грубую поковку, кузнец своим небольшим молотком показывает молотобойцу, куда и как сильно лупить кувалдой.

И пошла звонкая работа. Кощей сначала постукивает молотком по наковальне, а потом ударяет им в заготовку – указывает, куда бить. Алешка тут же ахает в это место малым молотом. И пошел перезвон – тонкие удары, дробные, гулкий удар – прямо музыка. Словно колокола в церкви звонят. Только с искрами.

И у меня на глазах бесформенный кусок металла превращался в тонкую пластинку. Затем Кощей резко кладет свой молоток набок – это сигнал Алешке: прекратили бой. И пластина отправляется в горн.

– Качай, – кивает мне Кощей.

Пластина краснеет, желтеет, белеет. И снова – на наковальню. Даже жалко ее немного.

Теперь работа другая пошла. В руке Кощея – рубило, такой молоток с острым концом. Он его ставит на пластину, Алешка бьет молотом. И постепенно эта бесформенная пластинка вся превращается в узорные завитки. И прямо у меня на глазах становится старинной дверной петлей-накладкой. Кощей берет третий молоток с острым круглым кончиком, и они с Алешкой пробивают в ней дырки для гвоздей. Колдовство какое-то!

Петля готова. Кощей бросает ее не в бочку с водой, а в ведро с машинным маслом. Оно закипает как на сковороде. И когда Кощей достает петлю из ведра, она оказывается покрытой красивым темно-синим воронением.

– Вот так вот! – Кощей из-за другого уха вытаскивает другую папироску. – Заказ готов.

– А вот эта сабля, – спросил Алешка, отдыхиваясь и стягивая с себя тяжелый фартук, – она кому? Джигиту?

– Какая сабля?

– Да вот эта, которая в бочке мокнет.

– Какая сабля, Левонтий? – Кощей легонько улыбнулся. – Это коса. Дачник один попросил. У него электрическая есть, да ему, вишь, настоящая нужна. Люблю, говорит, помахать на рассвете. Да, Левон-тий, вспомнил я этих теток. Которые под хохлушек косят. Вы от них держитесь подальше. Аферистки.

– Вот еще! – подначил его Алешка. – Они нас пирожками кормят.

– Они накормят… Потом не прокакаешься. Наводчицы они. И не с Украины они. Это у них маскировка такая. Жулье поганое.

– Штукатурка и малярка.

– Ну… профессия у них есть. Они ею и пользуются. Договариваются о ремонте квартиры, начинают работать, хозяев пирожками кормят…

– В доверие влезают?

– Ну! А сами в квартире все выглядывают – где чего хорошенького лежит. А потом своих подельников наводят.

– А! – Алешка беспечно отмахнулся. – У нас в сарае ничего такого хорошенького не лежит. Только кошка.

– Значит, им что-то другое надо. – Кощей достал из ведра с маслом еще три «старинные петли», протер их, завернул в чистую тряпочку и обвязал бечевкой.

– Это другому дачнику? – спросил Алешка. – Олигарху?

– Почти угадал. Это в «зáмок». Видал небось за прудом стоит, за стеной. Какой-то Леопард там живет. То ли наш, то ли мериканец, не разберешь. За петли загодя заплатил, не жадный.

– Леопард? – быстро переспросил Алешка. – Или Леонард?

– А хрен его знает! Мне какая разница?

– Дядя Кощей, – Алешка вдруг сменил любопытство в голосе на трогательную заботливость. – Вы, наверное, устали. Давайте мы этому Леопарду ваш заказ отнесем. Нам все равно по пути.

Ни фига себе – по пути! Вокруг пруда, да еще и обратно.

– Устать-то не устал, – задумчиво проговорил Кощей, – да заказов на сегодня много. А что? Снесите, пожалуй, только не потеряйте дорогой. Чай пить будем?

– А как же! Два раза.

Мы напились чаю «два раза», и Алешка сказал:

– Дим, забирай заказ. Пошли к Леопарду в клетку.

Когда мы отошли от кузни и стало ясно, что нас оттуда не видно, Алешка сказал:

– Немного свернем, Дим, на время.

– К тетушке Марте?

– К хохлаткам. Я их обожаю.

– Зачем, Леш?

– ОРМ! – выдал, глазом не моргнув.

ОРМ, чтоб вы знали, это оперативно-розыскные мероприятия. Это мне известно. Мне только неизвестно, зачем ему это надо. Я давно уже потерял, как бы сказать, нить его мыслей. И поэтому, не задумываясь, не возражая, делал то, что Лешка считал нужным делать.

– Дим, ты только строй из себя, что тебе их очень жалко. Ты понял? – Это он спросил очень строго. Серьезно.

Я покивал, перекинул сверток с заказом из правой руки в левую и молча пошел за Алешкой к дачке Арбуза.

Откуда Алешка это знал, мне так и осталось неизвестным, но факт – на крылечке дачки, которую снимал наш Арбуз, пригорюнившись, сидели две перезрелые тыковки. Дом был заперт, Арбуз куда-то исчез, идти им было некуда. И к тому же они попали в ласковые железные лапки моего младшего братишки. Со стальными невидимыми коготками.

– Здрасте, – сказал Алешка. – А где Ван Ваныч?

– Уехал, – мрачно ответила Паша (или Глаша).

– На Украину? – уточнил Алешка. – Уишни в варэниках кушать?

– Баланду он будет кушать, – мрачно уточнила Глаша (или Паша). – В турме он.

Так ему и надо, хотел сказать я, но Лешка меня опередил:

– Ван Ваныч? В тюрьме? Такой хороший человек?

Тыковки вопросительно переглянулись, будто спрашивая друг друга: он что, в самом деле хороший человек; ты что-нибудь за ним такое замечала?

– Наша мама от него в восторге, – сказал Алешка и добавил: – Он разгадал ее мечту.

Тыковки опять переглянулись, довольно тупо, на мой взгляд.

– Наша мама, – гнул свою линию Алешка, – так надеялась, что вы все вместе построите ей дом. И будете приходить к нам в гости со своими пирожками. – Алешка вздохнул. – Наверное, кто-нибудь где-нибудь ошибся. Когда-нибудь.

Наконец-то клюнуло. Хохлатки закопошились.

– Ванечка, он хороший.

– Ванечка, он доверчивый.

– Да, – сказал Алешка. – В нашем классе есть очень хороший мальчик. Очень доверчивый. Но он все время что-нибудь плохое делает. Потому что у него есть старший брат. Плохой мальчик. И он все время учит плохому своего хорошего младшего брата.

Что-то мне это не очень понравилось. А вот хохлаткам в жилу пришлось.

– Ой, хлопец! Який же ты вумный! Старший научит, а меньшому – отвечать. Жалко Ванечку. У него как раз така история.

– Плохой старший брат? – сочувственно спросил Алешка. И покивал своей хитрой головкой.

– Да який он ему брат? Черт ему брат! Ванечка як с им спознался, так и пошел кривой дорожкой.

Алешка сделал вид, что вот-вот из его веселых глаз хлынут потоки слез. И стал размазывать по щекам кузнечную копоть.

– Хлопец, ты бы поговорил с батькой. Може, вин его выручит, га?

– Га! Мне Арбуз… Мне Ван Ваныч столько реек натаскал, столько пленки… Что ж я – какой-нибудь неблагодарный? Я даже очень благодарный. Сделаю! Только я не знаю, где он живет, этот старший не брат, а черт? Скажу папе, он этого черта посадит, а Ар… а Ван Ваныча выпустит. Папа меня слушается. Я у него любимый сын.

Слышал бы он тебя сейчас, любимый сын, подумал я, у тебя враз все места сзади зачесались бы!

– Ой, та вин недалече живет, за прудом. У него хата прямо як крепость. Тильки пушек нема.

– А як его зовут? – спросил Алешка.

– Чудно его кличут. Чи Леопард, чи Ягуарт. По-звериному как-то. Ты уж постарайся, хлопец. А то ведь нам и жить негде. Вот-вот ночь настигнет, а нам и головушки негде приклонить.

– А вы у нас приклоните, – радушно предложил Алешка. – На нашем диване.

– Да уж больно он громок. На нем сидишь как на барабане.

– А вы тихонько головушки приклоните и не шевелитесь, пока ночь вас не покинет.

Прямо соловьем поет. Разбойником. Я-то сразу догадался, зачем он их к нам зазвал – чтобы все время на глазах были. Хохлатки-то коварные. А красть у нас нечего. Кроме дивана. Сопрут диван – только спасибо скажем.

Я вот, правда, одного не понял – зачем Алешке понадобился какой-то ягуаристый леопард? Да еще тот самый, который сделал Кощею заказ на старинные петли. Однако терпение, мой друг, сказал я сам себе, скоро все прояснится. А лишний раз Алешку спрашивать – только авторитет старшего брата терять. И с чего это они все взяли, что Арбуз Иваныч в «турме»?

– Приходите вечерком, – сказал Алешка, вставая. – Чаю попьем, папа приедет, а потом вы переночуете со своими головушками на нашем диване.

Ага, переночуете… В милиции, скорее всего.

– Дим, забирай изделия, пойдем.

Пруд был довольно большой. Почти как озеро. Вдоль заросших берегов бежала узкая тропка. На ней грелись под солнышком зеленые лягушки. Заслышав наши шаги, они делали два-три прыжка и плюхались в воду, откуда таращили на нас любопытные лупоглазые глаза.

– Тетушка Марта, – усмехнулся Алешка, – по этой тропке, наверное, не пошла бы.

Ага, застыла бы на месте. Может быть, даже на одной ноге, как аист.

– Дим, – сказал Алешка, – помнишь, я говорил, что узнал этого дядьку в шляпе д’Артаньяна?

– Ну помню.

– Я его в телевизоре видел. Он там хвалился, какая у него в Америке классная художественная галдарея…

– Галерея, – поправил я машинально.

– Да? – удивился Алешка. – А я не знал.

«Вармишель» сплошная.

– И он, Дим, все время трындел, что нужно России обмениваться с Америкой художественными ценностями, помнишь?

– Ага, – согласился я. – Что в Америку попало, то навсегда пропало.

– А когда, Дим, я увидел книгу про этого… Леонардо да Винчи, я вспомнил, что его зовут похоже – Леонард или фамилия у него такая…

– Стоп! Это тот самый Леонардов, о котором папа говорил? Это международный жулик. Который ворует картины и прячет их в своей галдарее?

– Галерее, – поправил меня Алешка с усмешкой. – А этот Арбуз и его хохлатые тыквы, они, Дим, в его команде. Находят ценности, крадут и отдают ему для переправки за границу. Вот бы, Дим, пробраться в его зáмок и пошнырять там по закоулкам. Небось весь дом крадеными ценностями набит.

– Нельзя, – вздохнул я с сожалением, – у него скоро неприкосновенность будет. Папа говорил, что он скоро станет гражданином Америки.

– Это папе нельзя, – возразил Алешка. – И Павлику. И Вершинину.

– А кому можно?

– Нам с тобой.

Я чуть на очередную лягушку не наступил.

– Осторожней, – сказал Алешка недовольно, – всю фауну передавишь.

Теперь мне стало ясно, что мы идем на разведку. Чтобы пронюхать: как нам пробраться в зáмок, пошнырять там по леонардовым заначкам и сообщить о них куда следует. Папе в Интерпол, например.

Глава X

Пластмассовый зáмок

Замок как замок, ничего особенного. Забор – крепостная стена из бетона. Дом – сплошные башенки, решетки, флюгера. В одном углу забора – сторожевая вышка. На ней спит охранник, стоя, опираясь на какую-то алебарду.

Алешка осмотрел все это безвкусное сооружение, фыркнул:

– Конструктор «Лего».

Мне тоже так показалось. Все какое-то сумбурное, пластмассовое, крикливое. Даже спящий охранник на вышке – вроде игрушечного солдатика. Может, еще и потому, что он был в старинном шлеме и в каких-то латах. Театр для дураков.

Зато другой охранник – в будке возле ворот – не спал, он жевал. Шагнул нам навстречу.

– Какие проблемы, мальки?

– У нас? – удивился Алешка. – У нас – никаких. Это у вашего леопарда проблемы.

– Ты чего гонишь? – Он перестал жевать и попытался ухватить Алешку за ухо.

Алешка ловко увернулся, а я сказал:

– Убери руки!

– А то что? – ухмыльнулся охранник и снова зажевал.

– А то я звякну бате, и через пять минут здесь будет крутой ОМОН. Разнесет ваши руины, а тебя первым положит носом в землю. – И я сунул руку в карман за мобильником, которого там не было.

Он перестал жевать и спросил довольно мирно:

– А что надо-то?

– Хозяину заказ передать. Вот. – Я тряхнул звякнувший сверток.

– Давай, – он протянул ко мне свою волосатую лопату. – Передам.

– Щаз! – возмутился Алешка. – Нам сказано: в собственные руки его величества.

– А ты чего такой чумазый?

– Так надо, – Алешка глазом не моргнул. – Маскировка.

Он умеет на глупые вопросы давать глупые ответы.

Охранник вытащил изо рта жвачку, прилепил ее к забору и достал из нагрудного кармана рацию:

– Макс, тут какие-то мелкие кенты до шефа рвутся. Какой-то заказ доставили. Прут вовсю, что только в его руки. Сейчас спрошу. – Повернулся к нам: – Что в заказе-то?

– Дверные петли, – сказал я. – Кованые.

– Из драгметалла, – добавил Алешка.

– Какие-то петли, – сказал охранник в рацию. – Доложи.

Он сунул рацию в карман, а жвачку, отлепив от забора, – в рот.

Ворота были сплошные, и разглядеть, что там за ними – какая обстановка, не представлялось возможным.

Рация запищала, жвачка снова влепилась в бетонную стену забора.

– Понял, – сказал охранник, зашел в свою будку, нажал кнопку – в воротах отворилась дверь. – Заходите. И стойте у крыльца.

Мы вошли. Тоже ничего особенного. Территория вымощена серым пластиком, довольно жалко изображавшим природный камень. Местами кучерявилась в квадратных загородочках зеленая травка. Ступени парадного крыльца со всякими «финтиклюшками» покрыты тоже зеленым ковром, вроде паласа. По бокам крыльца – высокие фонари, почти как старинные. И повсюду – внимательные глазки видеокамер.

А у задней крепостной стены – распахнутые ворота гаража. И в глубине его – знакомый красный «Форд» рядом с длинной, черной, неизвестной иномаркой.

Мы остановились у первой ступени как бедные родственники. Вскоре большая дверь расступилась надвое и в проеме возник мистер Леонард в своей широкополой шляпе.

– Хай! – сказал он. – Уот дую уонт?

На понт берет, подумал я.

Прикалывается, подумал Алешка и ответил на чистейшем английском с оксфордским произношением:

– Фейсом об тейбл! – и почему-то добавил: – Ю!

Как ни странно, Леонарду это понравилось, он рассмеялся и спустился к нам.

– Ну, коробейники, кажите ваш товар.

Я положил сверток на ступень, развернул тряпочку. Леонард внимательно осмотрел петли, даже немного потрогал и сказал:

– Неплохо. Средневековый дизайн. – И не оборачиваясь, крикнул: – Макс!

В дверях, как чертик из табакерки, нарисовался Макс – типичный лакей во фраке.

– Забери, – Леонард кивнул ему на петли. – Курьерам выдай бонус.

Макс ушел, забрав петли, а к Леонарду почтительно подошел «жвачный» охранник и стал что-то шептать ему в ухо. Леонард сначала слушал презрительно и невнимательно, а потом стал поглядывать на нас с каким-то интересом. Как лисичка на курочек.

– Вы кто такие? – спросил он наконец.

– Оболенские! – гордо ответил Алешка.

– О! Князья?

– Менты!

– Вот так вот? Это ты грозился вызвать ОМОН? – Леонард ткнул в мою сторону пальцем.

– Я пошутил. Наш батя сейчас в командировке. В Германии.

Зачем я соврал – не знаю сам. Наверное, мне какая-нибудь интуиция подсказала.

Тут вернулся Макс и вручил нам по пятьдесят рублей.

– Такие деньги! – ахнул Алешка.

Причем ахнул так достоверно, что Леонард расплылся в довольной улыбке.

– Но денег нам не надо, – продолжил Алешка плести свои сети. – Нам надо что-нибудь другое.

– Например? – усмехнулся Леонард. – Банка пива? Сигареты?

– Нет, что вы! Мы не пьем и не курим. Просто у вас такой красивый дворец снаружи, что очень хочется посмотреть на него внутри.

Я бы не сказал, что Леонард при этих словах изменился в лице, но что-то в его лице при этих словах дрогнуло. В глазах на секунду мелькнуло не то опасение, не то подозрение.

– Нехорошо напрашиваться в гости, – произнес он поучительно, – нужно ждать, когда позовут.

– Мы подождем, – сказал Алешка. – Чава-какава. Бонжур.

– Олег! Проводи ментов Оболенских.

Охранник пошел с нами к воротам, не отставая ни на шаг. И не спуская с нас глаз. Наверное, боялся, что мы сопрем со двора какой-нибудь пластиковый булыжник. А Леонард так громко, что даже мы услышали, скомандовал своему Максу:

– Звякни этому Ваньке-дураку. Пусть действует по второму варианту.

Мы вышли за ворота. Охранник направился в свою будку, на ходу отлепив комок жвачки.

– Лех, – сказал я, – мы с тобой на двоих стольник заработали. Считай, ни за что.

– Мы, Дим, гораздо больше заработали, – как-то очень серьезно сказал Алешка. – Теперь главное – не потерять.

Умеет он загадки загадывать… Но и отгадывать – тоже…

Когда мы добрались до дома, во дворе у нас, под березами, уже трескотня стояла – тыковки тусовались.

– Где бегали? – спросила нас мама. – А что ты такой чумазый? – Это Алешке вопрос.

– Он молотобойцем работал, – объяснил я. – Саблю ковал. Для Ильи Муромца.

– Сковал? – спросила мама.

– Сковал, – ответил Алешка.

– Тогда я за Илью спокойна. Иди, умойся.

– Да, обязательно. Даже с мылом. Тогда и тетушка Марта будет за меня спокойна.

Мама даже оглянулась: и где эта тетушка Марта? Не углядела. Зато тетушки-тыковки сидели рядышком на диване, затаив дыхание. Возле них опять стояли ведра с краской, торчали из ведер кисти и валики. Со своим имуществом явились головки приклонить.

Вообще, они что-то сейчас были не очень резвые. Пирожками не хвалились, на «ридну Украйну» в гости не звали.

Оказалось, что мама уже накормила их обедом. А нам остался только чай. С лепешками. Но мы не особо расстроились. Во-первых, в нас еще Кощеева похлебка булькала, а во-вторых, Алешка сказал:

– А мы себе яичницу сделаем. С колбасой. Давай, Дим, действуй.

– А колбасы нет, – сказала мама.

– А мы и без колбасы не заплачем. – Алешка бодро махнул рукой. – Мы голой яичницей обойдемся.

– А яиц тоже нет, – сказала мама. – Я забыла купить. Давайте я вам по-быстрому «вармишель» сбацаю. Но «мармалада» нет.

Тыковки переглянулись, покивали друг другу. Одна достала из ведра упаковку с яйцами, другая – колбасу. Неплохо подготовились. Они что, пришли навеки поселиться?

Пришлось опять ставить на всех самовар. Мы поужинали и напились чаю под березками. Алешка почему-то начал заливисто зевать и тереть глаза кулачками. Вовсю показывал, что очень устал и безумно хочет спать.

Мама отдала тыковкам папину подушку и наш старый плед. Извинилась, что ничего другого больше не нашлось.

– Ничего, хозяюшка, мы привычные. У себе в Украйне мы так прямо и почивали под уишнями.

– А под березами еще лучше, – сказал Алешка и зевнул так, будто хотел всех нас проглотить. У него даже за ушами что-то громко треснуло.

– А почему под березами лучше? – спросила Паша (или Глаша).

– Вишни в открытый рот не падают.

Тыковки посмеялись и, под недовольное ворчание дивана, улеглись, укрылись пледом.

И мы тоже пошли спать. Когда мы с Алешкой забрались на свой второй этаж, зевота у него кончилась.

– Ты, Дим, особенно-то не спи, – сказал он.

– Это еще почему?

– Второй вариант проспишь.

Я его не послушал и уснул довольно быстро. И спал до утра довольно крепко. Только иногда вздрагивал во сне, когда под березами тоскливо охал наш говорливый диван – наверное, тыковки ворочались в беспокойном сне, переживая за своего начальника Ван Ваныча.

Уже под самое утро мне показалось сквозь сон, что Алешка вылез из-под одеяла и тихонько спустился вниз. Ну да, это понятно – чаю надулся. И я опять крепко заснул. И опять мне сквозь приятный утренний сон показалось, что откуда-то вернулся Алешка, устраивается под одеялом и что-то, довольный, ворчит себе под нос. Вроде того:

– Иван-дурак… Второй вариант… Тыковки полопались…

Потом он хитро хихикнул, зевнул и успокоился…

Утро началось очень весело. Мама напевала песни своего детства и пекла оладьи. Они у нее получаются не хуже, чем пирожки у тети Моти со станции. Устав, мама все-таки села на кошку. Не промахнулась. Кошка до этого крепко спала – ночью она охраняла наш сарай от мышей и лягушек и, конечно, к утру уставала. Она на маму обиделась, истошно взвыла и прыгнула из-под мамы почти до потолка. Даже все-таки не почти. Мы с Алешкой проснулись от того, что кто-то или что-то ударилось в наш пол. Или в потолок с точки зрения первого этажа. Мы, просыпаясь, подумали, что это мама стучит нам длинной шваброй: пора вставать, умываться и завтракать.

Алешка на этот стук всегда ворчит одно и то же:

– Завтракать каждый день я согласен, а умываться – что я, кошка, что ли? Я и так все время чистый. С утра и до обеда. Один дядька сказал, что человек – он как кусок мыла. Чем чаще моется, тем меньше от него остается. И без всякой пользы.

– Мойдодыр, – обычно добавляю я, сильно зевая, – плохой человек. Кривоногий и хромой.

Тут Алешка садится в постели и яростно подхватывает:

– Вот, Дим, этот пацан, у которого свечка в печку, он разве в этом виноват?

– А кто виноват? Крокодил? Который мочалки глотает?

– Если у мамы умывальник кривоногий и хромой, то чего можно требовать от ее сына? Вот я, Дим, весь из себя чистюля в нашу маму.

Ну, чистюля он относительный. В основном в отношении зубов. Он зубы чистит так, будто на охоту собирается, нападать на мелких хищников. А вот ноги, например… Как-то недавно мама забралась вечером, когда мы уже легли, вернувшись с пруда, на наш чердак и содрала с Алешки одеяло. И ахнула:

– Ты почему в носках улегся?

– Для тепла, – не растерялся Алешка. Потому что это были не носки. Это он по берегу пруда бродил. Забыл от ила ноги сполоснуть. Чистюля!

– Ладно, – зевнул Алешка. – Надо умыться: сегодня с утра гости припрутся.

– Какие гости? – удивился я. – Кого ты пригласил?

– Это не я пригласил. Это Арбуз Иваныч. Ментов на нас натравил.

Ничего не понимаю.

– Скоро поймешь, – пообещал Алешка. – Второй вариант пошел.

Когда мы спустились под березки умываться, то тыковок на диване уже не было. Они, наверное, с утра пораньше умелись на свой строительный объект со своими ведрами и швабрами. Мы не очень расстроились.

За завтраком Алешка все время поглядывал в окно. Будто в самом деле кого-то ждал. И дождался!

Возле калитки остановился милицейский «уазик», и из него вышла целая толпа народа. Майор в форме, капитан Павлик, два сотрудника без формы и двое гражданских лиц, наши соседи через два дома. И все они вошли на наш участок. У соседей были смущенные лица, а у капитана Павлика лицо – очень злое. Я никогда его таким не видел. Он шел рядом с майором и говорил жестко и упорно, словно дрова рубил:

– Это грязная провокация, товарищ майор! Я напишу рапорт министру!

– Разберемся. – Майор сам был несколько смущен. – Поступило заявление, я обязан провести служебную проверку. – И тут он почти наткнулся на нашу маму.

Она стояла у него на пути, уперев руки в бока и грозно сверкая своими красивыми глазами:

– И что все это значит?

– Майор Семенов. Служба собственной безопасности.

– А мы вас не вызывали.

– Поступило заявление на полковника Оболенского в том, что на его даче хранятся похищенные картины. Я обязан произвести у вас обыск.

– Охренеть! – сказала мама.

Майор чуть заметно улыбнулся, Алешка взвизгнул от восторга.

– Граждане понятые, подойдите поближе к этому штабелю и наблюдайте за прохождением обыска. Приступайте, товарищи, – кивнул он оперативникам.

Те стали перекладывать доски.

– Потом, – сказала мама, – когда обнаружите похищенные полковником милиции Оболенским картины, уложите доски на место. В том же порядке.

– Обязательно, мадам, – отозвались бравые опера.

По мере того как штабель перемещался на другое место, понятые – дядька в шляпе и тетка в очках – постепенно придвигались поближе и вытягивали свои шеи. Им, наверное, очень хотелось своими глазами увидеть, какие картины воруют полковники милиции. А вот операм явно этого не хотелось. По мере того как уменьшалось число досок в прежнем штабеле, они заметно веселели.

– Все! – сказал с облегчением один из них. – Пусто-пусто, товарищ майор.

Товарищ майор достал из папки листок – заявление – и глянул в него. Поскреб пальцем висок. Указал на наш ревущий диван и процитировал:

– «…либо в диване, стоящем под двумя березами». Загляните в диван.

– Осторожно! – предупредила мама.

– Кусается? – засмеялся один из оперов.

– Лает, – сказал Алешка.

– Вот я ему полаю!

Один опер приподнял сиденье, другой запустил под него руки. Диван рявкнул. Первый опер матрас выпустил, второй руки не успел убрать – взвыл, не хуже дивана.

– Все-таки кусается, зараза. – Он смотрел на поцарапанную ладонь.

– Это кошка, – сказала мама. – Она там живет. Без прописки.

– Или мышка, – сказал Алешка. – Она их там складывает на черный день. Или ядовитая змея.

Но опера тоже оказались с чувством юмора. Первый снова приподнял сиденье, второй наставил в щель пистолет и сказал:

– Выходить по одному, руки за голову.

– Горбатый выходит первым, – добавил Алешка.

Из дивана никто не вышел. Ни кошка с мышками, ни Горбатый со змеями. Обыск прошел бесславно. И, по-моему, все остались довольны его результатами.

Майор извинился за доставленное неудовольствие и, держа за уголок листок с заявлением, с угрозой сказал:

– Я этого анонима достану. Он у меня ответит и за клевету, и за введение правоохранительных органов в заблуждение.

– Он сам заблудился, – вдруг сказал Алешка.

Майор, может, и не обратил бы на его слова внимания, если бы не Павлик. Майор Алешку не знал, а Павлик знал его прекрасно. Он присел перед ним на корточки, поправил ему бейсболку и проникновенно попросил:

– Леша, не скрывай от нас истину.

Алешка, почуяв свою силу, немного поломался. Потом сказал:

– Ну ладно. Давайте мне бумагу, я тоже анонимку напишу. – И уселся на поющий диван.

Майор положил ему на колени свою папку, поверх нее – листок бумаги и авторучку. Но Алешка все-таки еще покочевряжился:

– На чье имя писать? На имя президента?

– Зачем уж так сразу, – испугался майор. – Пиши на мое. На майора Семенова.

Алешка закорябал ручкой по листку. Время от времени приподнимал голову и задумчиво спрашивал:

– Сименов или Сяменов, как правильно? Заивление или заевление? «Будка» с мягким знаком?

– С восклицательным! – Майор терпеливо подсказывал, а потом нетерпеливо выхватил листок (с «мягким восклицательным знаком» и с надписью «Ананимька Оболенскава»), глянул в него и показал Павлику. Павлик молча кивнул.

– Так, – майор обратился к своим операм, – в том же составе вот по этому адресу. Обыск, а по его результатам, возможно, и задержание.

Опера переглянулись. Поцарапанный диваном спросил:

– А в будке – собака?

– Змея, – пошутил Алешка. – Горбатая.

– Может, чаю выпьете? – спросила мама. – У нас еще оладьи остались.

– Но очень мало, – предупредил Алешка.

– Мы лучше доски опять на место сложим.

– Не надо, – сказала мама. – Все равно их при-едут забирать. Они нам не подошли. – Мама вздохнула – ее мечта о втором этаже с цветами и лягушками отдаляется все больше на неопределенное время.

Глава XI

Из князи в грязи

Как только оперативная машина отъехала, мы ринулись на чердак, наблюдать за действиями опергруппы. Мы не опоздали – машина остановилась возле красивой дачки, где жил наш славный Арбуз Иваныч.

Он выкатился к калитке, размахивая руками.

– Он думает, – усмехнулся Алешка, – что ему сейчас спасибо скажут.

– За что? – удивился я.

– За анонимку на папу, – спокойно объяснил Алешка. – Это ведь он ее написал.

– Зачем? – тупо спросил я.

– Ну, от злости, что папа его не послушал. А может, еще от чего. По приказу Леонарда, например. Я еще сам не все знаю. Не мешай мне смотреть. Самое интересное начинается.

Арбуз Иваныч размахивал руками и показывал на наш сарайчик, видно, все пытался доказать, что картины находятся там, например, у Алешки в тумбочке. Или у мамы в холодильнике. Потом майор что-то ему сказал. Арбуз вздрогнул и сделал шаг назад. И что-то начал говорить с возмущением. Стучал себя кулаком в грудь (даже слышно было), хватался за голову, а затем сделал руками широкий жест. Пожалуйста, мол, ищите, мне нечего скрывать.

Майор что-то сказал своим сотрудникам, они дружно шагнули к собачьей будке, нагнулись и вытащили из нее какой-то рулон.

– Картины, – сказал Алешка. – Скатанные.

– Во дурак-то, – сказал я. – Нашел где прятать.

Алешка взглянул на меня и даже немного отодвинулся. Будто хотел разглядеть меня получше.

– Ты что? – спросил я.

Алешка хихикнул и покачал головой. Потом сказал:

– И за что тебе в школе пятерки ставят? Ничего там Арбуз не прятал. Это я прятал.

Теперь уж я вздрогнул и от него отодвинулся. Чтобы разглядеть получше.

– За… зачем?

– Затем! Он их нам сегодня ночью своими тыквами подбросил, а мы – ему. Чтобы знал наших.

– А где ты их взял?

Алешка фыркнул.

– Где, где? Под досками, где еще?

Наконец-то я стал немного врубаться. Оказывается, Алешка уже давно подозревал эту арбузно-тык– венную команду. И установил за ней наблюдение. На всякий случай. А услышав слова Леонарда о дураке Иване и втором варианте, догадался, что ночью в наших досках будут спрятаны картины, украденные у Юльки. Их тыковки заложили.

И Алешка той же ночью их вытащил и «перепрятал». Засунул в собачью будку…

– Гляди, гляди, – Алешка схватил меня за рукав, – повязали голубчика.

Ничего его, конечно, не повязали, а просто повели к машине вместе с рулоном картин, даже наручники на него не надели.

А зря! Дальше события приобрели неожиданный поворот. На пригорке, где стояла очередная Лешкина турундыка, машина немного притормозила перед спуском и поворотом… И из нее вывалился Арбуз. Покатился по тропке на четвереньках, вскочил, разогнал турундыку и уселся в нее. До свидания!

– Уйдет! – вырвалось у меня.

Сейчас он съедет к пруду, а там, илистой тропкой, где не сможет проехать машина, добежит до мостков, спрыгнет в свою моторку, промчится на ней по пруду и скроется в замке Леонарда. Или исчезнет в неизвестном направлении.

– А вот фиг! – сказал Алешка. – Я ведь тормоза с нее снял.

Еще не легче! Мне даже немного жалко стало нашего славного Арбузика. Он-то уверен, что затормозит у обрыва, вылезет из турундыки и дальше дунет бегом. А он не смог затормозить!..

С нашего НП все было здорово видно. Турундыка все шустрее катилась вниз, к обрыву. Набирала скорость. Ей ошалело смотрела вслед опергруппа, высыпавшая из машины.

– Ща взлетит! – сказал Алешка. – Охренеть!

Я щелкнул его по затылку: в моем доме попрошу не выражаться.

– А маме можно, да? – обиделся Алешка, но тут же переключился на предстоящий безмоторный полет.

Это было красиво! Тропка оборвалась, а турундыка плавно продолжила свой бег. И красиво приземлилась прямо в пруд. В воздух взлетели грязнющие брызги. Прямо было похоже на красивый взрыв. Черного цвета.

– Наш авиалайнер «Кощей», – холодно прокомментировал Алешка, – приземлился в аэропорту «Черная грязь». Сейчас граждане и господа пассажиры потребуют холодный душ или горячую ванну со стиральным порошком. – И добавил уже другим тоном: – Только «Кощея» жалко. Был белый, стал черный.

Черным стал и бывший зеленый в полосочку Арбуз. Он стоял по колено в илистой воде, и на него было страшно смотреть. С него ручьями текла жидкая пахучая грязь.

– А ты не воруй, – сказал Алешка поучительно. – И не рой другому грязную яму.

Но что-то в его детском сердечке шевельнулось.

– Дим, бери ведра, пошли на колодец. Надо же ему отмыться. А то всех семеновских ментов распугает.

– Вы куда? – спросила мама.

– За водой, – на бегу отозвался Алешка. – Фрукты мыть. В виде грязных арбузов.

– С вами не соскучишься, – только и успела сказать нам вслед мама.

Это точно. От скуки с нами не умрешь. Разве что – от смеха.

Ведра с водой мы притащили к пруду вовремя. Опергруппа стояла на берегу и пыталась выманить на него это страшное чучело. И не леший, и не водяной, а неизвестно что. Не арбуз, во всяком случае.

Он стоял на том же месте и приговаривал, стуча зубами:

– Славно! И куда же я в таком виде?

– Куда, куда? В тюрьму, – отвечали ему опера. – Вылезай, а то утонешь.

А наша турундыка спокойно плавала рядом. Ну что ж, лебеди ведь тоже не всегда летают. Они ведь еще и плавают.

– Буду тут стоять! – заявил Арбуз. Бывший Арбуз.

– Там пиявки, – крикнул ему Алешка. – Они уже в вас впиявились. Сосут вашу кровь.

– Им же хуже, – ответил Ван Ваныч. – Отравятся.

– Ну хватит, гражданин! – решительно сказал майор. – Сдавайтесь.

– А мне зачтется?

– Что зачтется?

– Что я добровольно явился из пруда с повинной. И буду оказывать помощь следствию.

– Где остальные картины? – спросил Павлик. Для пробы – как он будет сотрудничать со следствием.

– Не скажу! – выпалил Ван Ваныч. И без перехода затарахтел: – В надежном месте. В банке «Капитал». В ячейке под номером «раз-два-три». Довольны? Очень славно…

– Это еще надо проверить, – сказал майор. – Я пошлю своего сотрудника в банк, он наведет справки, завтра мне доложит, а вы пока постойте в грязи.

– С пиявками, – добавил Алешка. – У них к вечеру такой славный аппетит.

Ван Ваныч поежился:

– А эта вода в ведрах для кого?

– Для вас.

– А шампунь принесли?

– От собачьих блох, – сказал Алешка. – Вы, наверное, их в будке набрались.

Кому, конечно, было здорово, так это понятым. Они так на все это смотрели, так слушали, будто хотели запомнить наизусть. И потом ходить по дачным поселкам, по окрестным деревням и рассказывать в каждом доме, в каждом дворе, как они арестовывали полковника милиции, который загнал бандита в болото и его там сожрали пиявки. И даже шампунь от собачьих блох не помог.

– Ладно, – согласился наконец Ван Ваныч, – иду с повинной. Расступитесь!

И он зашагал к берегу. И мы все расступились.

Первое ведро Ван Ваныч поднял над головой и целиком вылил его на себя. Потом отошел от этого места, где образовалась грязная лужа, и стал плескаться во втором ведре, приговаривая:

– Хорошо, что не зима, а лето на дворе. Зимой холоднее было бы.

– Зато пиявок зимой нет, – сказал Алешка и скомандовал: – Дим, тащи еще два ведра. Он только грязь по себе размазал. Мойдодыр!

Я таскал воду на пруд почти до обеда. Ван Ваныч отмылся, простирнул одежду, отжал ее и разложил на берегу для просушки. Все терпеливо его ждали.

– Может, наручники на него надеть, – шепнул Павлик майору.

– Обойдется, – ответил тот. – Куда он без штанов побежит!

Мы с Алешкой ополоснули ведра, отнесли их домой и принялись за спасательные работы – стали вытаскивать на берег турундыку. Лезть в эту черную жижу нам не очень хотелось, поэтому мы привязали к длинной веревке что-то вроде крючка из длинного гвоздя, забросили его в кабину и вытянули турундыку на берег.

А тем временем обсохшего Ван Ваныча уже усадили в машину.

– Ни фига! – выразил Алешка свое возмущение. – А кто будет мой самолет отмывать?

– Он и отмоет, – хмуро сказал майор. – Лет через пять.

Что ж, подождем. И мы покатили турундыку домой.

– В калитку не вкатываем, – предупредил меня Алешка, – тетя Марта напугается.

– Тетю Марту трудно напугать, – возразил я. – Она у нас закаленная.

И я не ошибся.

– Что за крокодил? – спросила мама. – Где это вы его поймали?

– Это особый крокодил, – сказал Алешка. – Он мочалки жрет. Как галок.

– И в нем арбузы летают, – добавил я.

А мама только вздохнула. Она у нас закаленная.

После завтрака Алешка потащил меня в кузню. Кощей уже вовсю стучал в наковальню: чинил чей-то раздолбанный велосипед. Этот велосипед, похоже, свалился с балкона двадцатого этажа. Или, что вернее – высоток в нашей местности еще не наблюдалось, – врезался со всей дури в бетонную стену.

Если бы мне пообещали миллион за то, чтобы я починил этот комок железа, я бы ни за что не согласился. А Кощей только посвистывал, да время от времени вытягивал то из-за одного, то из-за другого уха очередную папироску. И у нас на глазах бывший велосипед разобрался на все свои составные части.

А дальше пошло: два-три десятка легких ударов по трубкам рамы, разогретой в горне, и она, как по волшебству, приняла свой первоначальный вид. Потом Кощей, посвистывая и покуривая, выправил обод переднего колеса, перетянул спицы, приладил руль, склепал разорванную цепь. Затем все это снова собралось в одно целое. Велосипед возродился. Осталось только покрасить раму и накачать шины.

Мы, конечно, помогали чем могли. Особенно – Алешка. Он даже не слушал команды Кощея – угадывал наперед: какой подать инструмент, когда подкачать воздух в горн, где придержать.

– Молодец! – похвалил его Кощей. – Хороший из тебя коваль выйдет. Хочешь кузнецом быть?

– Не, – отмахнулся Алешка, – я летать хочу.

– Тоже хорошее дело, – одобрил Кощей. – Однако без мастерства не полетишь. Глянь-ка, чего я тебе соорудил.

Кощей откинул занавеску в пристройку, где он обитал в свободное время, покопался там и вынес изящный воздушный винт. Большой такой, блестящий, тоненький, красивый.

– Угодил? – спросил он Алешку. – С энтим винтом полетишь. А вот и моторчик к нему.

Велосипедный моторчик, легонький, в самый раз для Лешкиного веса.

– Токо, Левонтий, как мы с тобой вертолет сладим, я первый полечу.

– Вам нельзя, – сказал Алешка. – На кого вы клиентов своих оставите? Деревня без вас пропадет.

– Ладно, договоримся. Но слово дай – без моего догляда не летать. Хотя бы спервоначалу.

– Даю, даю! – поспешил Алешка. – А болты вы мне подобрали?

– А как же. – И Кощей протянул Алешке жестянку, в которой гремели и звякали мелкие железки.

– Все! – сказал Алешка. – Мы пошли.

– В добрый час. Петюнии посадил?

– Еще как! Два раза!

Едва мы добрались до дома, Алешка запряг меня в работу.

– Дим, давай быстренько разбирай «Кощея». А потом мы с тобой соберем вертолет. У тебя бензин есть? Эх ты! У тебя никогда ничего нет. А машинное масло? Я так и знал. Все самому надо делать. – И он мгновенно исчез за калиткой.

И так же быстро вернулся с небольшой канистрой и с банкой автола – не иначе у соседей в подарок получил. Они, наверное, были рады так легко от него отделаться.

– Ты еще не разобрал? – завопил он. – Ну все самому нужно делать!

– Самому, – послышался за калиткой бас, – все не нужно делать. Надо уметь организовать людей.

Это пришел майор Семенов (или Сименов, или Сяменов).

– Мама дома? – спросил он. – Попросите ее на минутку.

– Тетушка Марта обед готовит, – сказал Алешка.

– Да мне твоя тетушка не нужна. Ты маму позови.

Но мама уже вышла из сарайчика и шла к нам, вытирая руки полотенцем.

– Здравия желаю, – сказал майор Семенов. – Вот зашел еще раз извиниться за беспокойство.

– Да ладно, – отмахнулась мама. – Мы уже привыкли.

– К обыскам? – удивился майор.

– К беспокойству, – объяснила мама. – Чаю хотите? У нас его полно.

– Я бы с удовольствием… но времени в обрез. Как бы мне с капитаном Павликом поговорить?

Мы с Алешкой подобрались поближе.

– А его у нас нет, – сказала мама.

– Странно… – Майор почесал нос в задумчивости. – А где же он? Я так понял, что он к вам пошел.

– Не дошел, наверное, – сказал Алешка.

– Он попросил у меня машину. Но она у нас одна, я не смог ему помочь. Тогда он взял у нашего сотрудника велосипед, переоделся в гражданку и уехал. Очень срочно. Он так вертел педали, что… что я даже ему позавидовал.

– И куда он поехал? – спросила мама с оттенком тревоги в голосе.

– Я понял, что к вам. Он сказал такую фразу: «Поеду леопардов отлавливать».

– В джунгли? – удивилась мама. – На экватор?

– Я понял, что он говорил о ваших детях.

– Он им польстил. Они никакие не леопарды. Они кровожадные комары.

А мы с Алешкой прямо замерли. Велосипед… Лео– пард-Леонард… Отлавливать…

И не говоря ни слова, мы помчались к Кощею.

Он был еще в кузне – красил велосипед.

– Дядя Кощей! – с порога завопил Алешка. – Где вы этот велосипед нашли?

Кощей поскреб ухо, вытянул из-за него папироску.

– Нигде. Его мне Шурик притащил.

– Какой Шурик?

– Да балбес один, деревенский.

– Это его велосипед? – Мы с Алешкой тарахтели вопросами в один голос. – Он куда-нибудь влетел?

– Никуда он не влетал. – Кощей был озадачен нашими вопросами. – Он этот велосипед в кустах нашел. Возле дороги, которая повдоль озера идет.

Алешка – ноги подкосились – сел на порог. Я к двери прислонился.

– Вы что, мальцы? Что расстроились? Ваш, что ли, велик?

– Лучше бы наш, – выдохнул Алешка. – Павлик на нем ехал.

– Павлик – это ваш младшенький, что ли?

– Старшенький, – сказал я. – Капитан милиции.

Кощей присел на чурбачок, еще одну папироску достал. Что они, в ушах у него, что ли, растут?

– Дело серьезное, – сказал он. – Однако надо Шурика допросить. Пошли.

Вот это человек! Сразу все понял. И советы давать не стал. Действовать начал.

– Дим, – шепнул мне Алешка, – помнишь, я говорил про человека, в котором внутри все время борются два человека. Один плохой, другой хороший.

– Ну? И что?

– Что, что? Вот в Кощее добрый человек победил. Навсегда.

– Я рад. Я это давно понял.

Шурик, пожилой такой старичок, жил в стареньком доме. Домик – набочок, крыша – набекрень, заборчик – вообще вповал. Зато во дворе – грозный козел с бородой и рогами. Он смотрел на нас ледяными глазами и медленно жевал окурок.

– Стоять смирно, – посоветовал нам Кощей и крикнул: – Шурка! Выдь во двор.

Шурка – худенький, с бородкой – тот же час выскочил на крыльцо:

– Лисапет починил? Эх! Я было подумал, что на ём приехал. Огорчил ты меня.

– Я тебя еще больше огорчу. А ну-ка, колись, братан, где велик стырил?

– Чего? – Дед Шурик угрожающе схватился за лопату и посыпался с крыльца. – Чего стырил? Я за свою жись чужого ржавого гвоздя не взял без спросу. А лисапет ктой-то бросил. Куды такой годится?

– А ну пошли, – сказал Кощей, косясь на грозного козла, – покажешь, где его нашел. И чудовище свое отгони.

– Васька! – скомандовал дед Шурик. – К ноге! Место! Лежать!

Козел покивал бородатой и рогатой мордой, выплюнул окурок. Подошел к хозяину, потерся об него и что-то коротко мекнул.

– Шаркай отсюда! – приказал дед.

Козел послушно пошагал к своему жилищу в виде собачьей будки.

А мы пошаркали к пруду. Дед шустро семенил впереди.

– Ваш, что ли, лисапет? Как же вы яво так измордовали? А вроде городские, приличные. Тебя как звать? А тебя? Во! Приличные вроде детки. Вот тута я его и обнаружил.

По краю пруда, подальше от его илистого берега и тропки, шла грунтовая дорога в одну колею. С одной стороны – осока с камышом, с другой – густой кустарник. В одном месте кусты были сильно помяты, за ними и валялся «лисапет».

Алешка тут же обнаружил на дороге мелкие осколки красного стекла. Подобрал их.

– Кровь? – спросил он меня, держа на ладошке красные стеклышки.

– Осколки габаритки, – сказал Кощей. – Машина велосипед ударила. Велик водитель в кусты забросил, а вашего Павлика… наверное, в больницу отвез.

– Да? – возразил Алешка. – Если бы он его в больницу повез, то велик бы в кустах не прятал.

– Оно верно, – Кощей вытащил из ушей сразу две папироски, одну из них предложил Шурику. – Давайте-ка в кустах пошарим.

– Правильно, – сказал Алешка. – Вдруг там где-нибудь страдает раненый Павлик. – И высыпал красные осколки в карман.

Мы обшарили все ближайшие кусты и, кроме пустых пластиковых бутылок и пачек от сигарет, не обнаружили никакого страдающего Павлика.

– В больницу отвез, – повторил Кощей. – Совесть взыграла.

– Я знаю, куда он его отвез, – сказал Алешка сурово. – Вот гад! Ну ему будет!

Глава XII

Леопарды боятся лягушек?

– Может, я чем подмогну? – спросил дед Шурик. – У вас, чуйствую, враги образовались. Можно на них козла мово натравить. Он боевой.

– Вы вот что, – сказал Кощей. – Вы подождите. У меня одна задумка есть. Посидите здесь. Скоро приду. – И он, не дожидаясь ответа, решительно зашагал к замку.

– Лисапет жалко, – сказал дед Шурик. – Отдавать придется. Ежли, конечно, хозяин еще жив.

– Вы это, – сказал я, – вы без плохих намеков. На этом лисапете офицер милиции ехал. На задание.

– Вона как! Тады, значится, точно отдавать придется, вещь казенная.

– А зачем вам велик? – спросил Алешка. – У вас козел есть.

– Да что с него толку. На ём в магáзин не съездишь.

– Зато у него рога есть, а у велика нет. И папиросы он не жует.

За таким вот «мудрым» разговором прошло ожидание. Вернулся Кощей.

– Оно все верно. Во дворе красная машина стоит – правая габаритка битая. Все сходится. Чего делать будем?

– Штурмовать. – Алешка встал как Илья Муромец. Только без сабли.

– Это дело. Подсказку дам. Я на всяк случáй обещал хозяину плошку кованую для вина доставить. Он на эти штучки очень падкий. Мысля-то есть?

– Еще какая! – Алешка заблестел глазами. – А плошка большая?

– У! Навроде футбольного мяча.

– В самый раз, – сказал Алешка. – Все свободны. А мы с тобой, Дим, опытные курьеры. Мы с тобой эту плошку в замок доставим. И Павлика освободим. Он от радости на Юльке женится. И будет у нее ужинать. А не у нас.

Футбольный мяч… Я стал о чем-то догадываться. Что-то стало всплывать в памяти. Футбольный мяч серого бумажного цвета под карнизом нашего караван-сарая. Мощное осиное гнездо. На десять тысяч жал. Беспощадное. Неотразимое.

Только вот как его использовать, это биологическое оружие?

– Лех, – сказал я, – а что, если запустить в зáмок…

– Верно мыслишь. И как ты догадался? Ты не обижайся, Дим, но по твоему виду никак не скажешь, что ты очень догадливый. Ты здорово маскируешься.

Спасибо, маленький братец.

– Дим, ты не обижайся. Я тоже один раз в жизни ошибся. Помнишь, я конфетами обожрался, чтобы коробка мне досталась? Я уже тогда замечтал набрать в эту коробку мышей. Или лягушек. Или комаров с пчелами. А теперь будет все по-другому. Я тебе эту коробку подарю. Когда у тебя будет невеста, ты в эту коробку будешь складывать ее письма и фотки. Ты рад? Тогда твоя задача простая. Взять у тетушки Марты большой пакет, срезать осиное гнездо прямо в него и туго этот пакет завязать.

– Все?

– Нет. Передать его мне. У ворот зáмка.

Все сошло благополучно. Близился вечер. Осиная стая слетелась после кормежки в свой футбольный мяч. И, довольно мирно жужжа, готовилась ко сну.

Я подставил пакет под гнездо, снял его с карниза и уложил в пакет. Аккуратно, без резких движений.

Алешка стоял поодаль и давал советы:

– Если что, Дим, не стесняйся – убегай. Но недалеко. Все равно они тебя догонят. Лучше всего беги прямо в пруд и ныряй с головой. Они подумают, что ты утонул, и вернутся к дому…

– И займутся тобой, – сказал я, спускаясь с лестницы.

– Жужжат? – спросил Алешка.

– Не очень. Их надо разозлить.

– Давай. У тебя получится. Только не здесь. И не сейчас. Пойдем или поедем?

Мы все-таки решили идти пешком, а не ехать на велосипедах. Нам казалось, что так мы сможем более плавно нести пакет с осиным гнездом. Раньше времени сердить их не хотелось. Они ведь не разбираются – кто враг, а кто друг. Кто за правое дело, а кто наоборот.

Когда мы огибали пруд, Алешка предложил:

– Может, еще лягушек наберем? Он лягушек боится.

– А куда мы их наберем?

– У тебя что, карманов мало? Тогда можно в твою бейсболку. Туда много войдет. Штук десять. Или давай по дороге какую-нибудь змею поймаем. Поядовитее. Ты любишь ядовитых змей ловить?

– Помолчи, Лех, ос разбудишь. Раньше времени.

А вечер уже наступал. От пруда потянуло влажной свежестью. Стало прохладно. Лягушки, словно услышав Алешку, убрались с тропки и висели в воде как лупоглазые поплавки. И время от времени сонно, протяжно квакали. Зато комары звенели бодро и кровожадно.

– Как ты думаешь, Дим, осы – они настойчивые по характеру?

– Вроде тебя.

– А как ты думаешь, они к нам уже привыкли? Мы для них свои? Или как? В смысле, кусачества.

– Скоро узнаем.

Я понимал, почему Алешка все время болтает – у него такая черта характера: когда волнуется, то начинает трындеть невпопад. У меня наоборот – я при волнении надуваюсь и молчу. Но Лешка, надо сказать, не за себя волнуется, а за дело. За успех операции.

Когда мы подошли к воротам зáмка, меня насторожила одна незначительная деталь. Нас будто уже ждали. Охранник без лишних слов растворил калитку, пропустил нас и сказал:

– Идите в дом. А что в сумке?

– Плошка для кошки, – сказал Алешка. – Для большой кошки.

Вроде леопарда, хотелось сказать мне. Но тут особо болтать не стоит. У нас тут другая задача.

В распашных дверях возник Макс во фраке и кивнул нам: мол, следуйте за мной.

Ну, мы и последовали. Сначала был холл, весь такой ковровый; потом коридор, весь в дверях, а затем – главный кабинет Леопарда. И всюду такая пластмассовая роскошь. И предметы старины.

Когда мы вошли, Леонард ходил по комнате и говорил в мобильник. Мы сразу врубились, что он разговаривает с нашим папой.

– Не упрямьтесь, полковник, у вас нет другого выхода. Ваш сотрудник сидит у меня в кладовке, под стальным засовом. Неужели его судьба вас не волнует? Ах, не волнует? А судьба ваших детей? Это не угроза. Это условие. Причем заметьте: я их не похищал, они сами ко мне пришли. Кому из них дать трубку? Держи! – Это он сказал Алешке. – Поговори со своим фазером. А то он не верит, что вы у меня в гостях.

– Привет, пап, – сказал Алешка. – Ты не волнуйся. Мы сейчас отдадим ему плошку для кошки и пойдем домой, с Павликом. А Леонард здесь останется. – Алешка помолчал и грустно добавил: – Ему, пап, будет очень грустно.

Леонард внимательно слушал и ехидно улыбался. Забрал у Алешки мобильник и сказал:

– Убедились, полковник? Что? Что вы говорите? Мне? Мне бежать? Из собственного дома? Вы в своем уме? Мое последнее слово: даю вам на решение пятнадцать минут. Жду вашего звонка. Напоминаю: здесь ваши дети.

– Ну? – Он швырнул мобильник на стол и хищно улыбнулся золотыми зубами из-под длинных усов. – С чем пожаловали?

– Заказ доставили. – Это я сказал. – Старинная плошка для картошки.

– Для кошки, – поправил Алешка.

– Это прекрасно! Я буду вас кормить баландой из этой плошки. Пока не поумнеет ваш отец. Давайте ее сюда. – И он протянул руку.

Я очень неловко подал ему сумку с «плошкой», ударив ее о подлокотник кресла. В сумке басовито загудело.

– Это что? – недоверчиво спросил Леонард. – Что за плошка? Певучая?

– Праздничная, – сказал Алешка, перемещаясь к двери. – С народными песнями. Для застолья.

Леонард распахнул пакет. Оттуда вырвалось тугое грозное облако. Мы вылетели в коридор и захлопнули дверь, за которой взревел звериным рыком Леонард.

А навстречу нам уже бежал его верный Макс.

– На помощь! – сказал ему Алешка. – На шефа звери напали!

Макс исчез за дверью, и оттуда донесся еще один вопль.

Подпереть бы чем-нибудь дверь снаружи, да некогда – надо Павлика найти.

Мы вихрем промчались в дальний конец коридора. И не ошиблись: в торце его увидели небольшую дверь со стальным засовом. Он взвизгнул под нашими руками, дверь распахнулась.

Павлик грустно сидел на перевернутом ведре. Смотрел на свои схваченные наручниками руки. Нам он нисколько не удивился, только спросил:

– А кто там воет?

– Шакалы, – сказал Алешка. – Сбесились, наверное. Удирать пора.

Мы побежали на выход. А навстречу нам уже спешил жвачный охранник, выдергивая на бегу пистолет из кобуры.

– Поберегись! – отстранил нас скованными руками Павлик.

В ту же секунду пистолет охранника взлетел под потолок, приземлился в правую руку Павлика, а охранник грохнулся в стену, сполз по ней и схватился за живот.

– Ключик! – сказал ему Алешка.

– Ка-какой?

– Золотой!

Охранник догадливо кивнул на нагрудный кармашек в камуфляже. Я выдернул оттуда ключ, отпер наручники. Павлик быстренько защелкнул их на лопатах охранника и поставил его на ноги. Ткнул пистолетом в бок.

– Охранник на башне – дай ему отмашку.

– Не надо. Это манекен в латах, для красоты.

– Как разблокировать ворота?

– Красная кнопка…

– Живи, – сказал Павлик.

– Шаркай отсюда, – добавил Алешка.

Стукнула в коридоре дверь, вместе с воем застучали по полу отчаянные шаги. В двойном исполнении. И устойчивый злой осиный гул. Надо удирать: я не думаю, что за короткую прогулку вдоль пруда осы к нам привыкли.

А Павлик почему-то опять взглянул на свои руки. Вернее – на одну, левую. Тут я сообразил: он и здесь, и в каморке, смотрел на часы.

– Уложились, – непонятно сказал он уже на бегу.

Мы вылетели на крыльцо, скатились по парадному ковру, нашли красную кнопку – ворота стали расползаться в стороны…

И тут нас чуть не смели ворвавшиеся бойцы ОМОНа. Они были в касках со щитками и с автоматами в руках. Мгновенно рассыпались по двору, блокировали окна и двери, взлетели по ступеням. А навстречу им вылетели Макс и Леонард. Над ними – плотное гудящее облако.

– Осторожно! – крикнул Павлик бойцам. – Они кусаются!

– Кто? – спросил папа, вошедший следом за бойцами. – Леонардов кусается?

– Осы!

– Нашим бойцам они не страшны, – сказал Алешка. – Они эки… пики…

– Экипированы, – помог ему Павлик и крикнул Максу и его шефу: – Ныряйте в бассейн, дураки.

Дураки его услышали и плюхнулись в бассейн. Облако ос еще потусовалось над водой, собралось в плотный комок и двинулось к забору.

– Еще утонут, – сказал я.

– Тебе жалко? – спросил Алешка.

– Не в этом дело, – объяснил я. – На их рожи хочется посмотреть.

– Не стоит. Заплачешь еще. Тетушка Марта говорит, что ты чувствительный.

– Тетушка Марта, – сказал папа, – ждет нас к ужину.

– А досмотреть? – возмутился Алешка.

– Что досмотреть?

– Ну… это… Как Павлик им по тыквам настучит.

Мы подошли к бассейну. Над водой колыхались две головы… Алешка прав: я чуть не расплакался. От радости, что ли?

– Вылезайте, Леонардов, – сказал папа. – Пора в тюрьму.

– Не имеете права, – завопил тот. – Я американский подданный!

– Уже нет, – сказал папа. – Америка от вас отказалась. Там тоже не любят жуликов. И ваш дипломатический канал навсегда перекрыт: советника по культуре выдворили из страны.

– А мне вылезать? – спросил Макс, который стал одноглазым; второй глаз закрылся надолго.

– Как хотите, – сказал папа.

– Тогда я еще немного остужусь.

– А мне надо переодеться, – заявил Леонард. – Я не могу ехать в тюрьму в таком виде.

– Шляпу свою не забудьте, – напомнил Алешка.

– А еще Оболенские, – проворчал Леонард, вылезая из бассейна. – Князья.

Да, ему повезло больше, чем Арбузу Иванычу. Хотя, как сказать…

Тут к папе подошли еще сотрудники, и он приказал:

– Приступайте к обыску. Вам тут работы дня на три.

Мама встретила нас у калитки.

– Вас тут тетушка Марта заждалась, – сказала она с улыбкой.

И откуда родители все знают?

Мама стала накрывать стол под березами, а Павлик пошел умыться. Он был довольно побит. И машиной, и охраной.

– А знаете, кто меня сдал, когда я решил навестить Леонардова? – спросил он папу, когда мы уселись за стол.

– Знаем, – сказал Алешка. – Витек усатый.

Вот это фишка! Оказывается, и Витек из их компании!

– Я его давно вычислил, – хвалился Алешка. – Я сразу сообразил, для чего он Юльку на дискотеку звал. Чтобы тыковки в пустом доме картины пошарили. И вторые ключи для них он сделал. Вот кому бы я по тыкве с удовольствием настучал бы.

– И я тоже, – сказал Павлик. – Он мне порядком надоел.

Оказывается, наш Павлик все эти дни жил в Юлькином доме, как бы в засаде. Дело в том, что тыковки не все картины смогли передать Арбузу. Часть их они спрятали в гараже. Мы этого не знали. А Павлик догадался и караулил, чтобы схватить преступников с поличным. А Витек все это время бегал в зáмок – докладывать обстановку. Там он и столкнулся с Павликом.

Павлик пришел туда под видом начинающего коллекционера – посоветоваться «по культурным вопросам». И он даже сумел установить, что именно в этом зáмке сложены для отправки за границу украденные картины, иконы, всякие бесценные бронзовые безделушки, старинное оружие и ордена наших знаменитых предков.

Ну а тут его Витек и увидел. Сначала Павлику удалось удрать на велосипеде, но его догнали на машине, сбили на ходу и захватили как заложника, чтобы повлиять на папу.

Но вот фиг! – как сказал бы Алешка.

В общем, мы ужинали довольно весело. В приятном свете, который щедро дарили нам семь свечей в кованом подсвечнике. И мы с Алешкой много нового узнали об этой истории. Папа ведь с самого начала догадался, кто такой Арбуз Иваныч и что ему надо. И теперь нам стало ясно про все три варианта, задуманных Леонардом.

Сначала эти гады хотели подкупить папу. Просто предложить ему денег они не решались. Задумали увлечь его строительством дачи, а потом – бац! «Господин полковник, материалы для строительства, которые мы доставляли вам по дешевке, стоят очень дорого. И вы не могли об этом не знать. К тому же они украдены со строительства секретного объекта. Так что давайте решим наши проблемы ко взаимному удовольствию. Вы имеете дачку, а мы – свободу Понизовскому и зеленый свет на границе для отправки картин и других культурных ценностей в американскую подпольную галерею господина Понизовского». Не прошло…

Второй вариант: провокация. Полковник милиции, руководитель отделения Интерпола замешан в махинациях с крадеными культурными ценностями. Они хранились у него на даче. Сейчас такое время и столько плохого уже написано и сказано о милиции, что в эту версию граждане поверят безоговорочно. Сорвалось… Благодаря Алешке.

А третий вариант возник уже по ходу дела. Захвачен капитан Павлик, захвачены дети полковника. Полковнику деваться некуда, и он соглашается на все условия. Фигвам, индейское жилище!

Словом, все эти варианты – козлу Ваське под хвост. Зáмок Леонарда давно уже находился под наблюдением. Готовился его штурм, так как, по агентурным данным, именно здесь были собраны в одно место все похищенные под руководством Понизовского ценности. Именно отсюда они должны были начать свой путь в далекую Америку.

И Павлик в замке оказался, конечно, не случайно. Он должен был к определенному часу подготовить вторжение бойцов ОМОНа. Так, чтобы штурм прошел без стрельбы и человеческих жертв.

В общем, так и получилось. Пострадали, да и то ненадолго, только сам Леонард да его лакей Макс.

Папина головная боль от этого дела закончилась. Доказательства есть, жулики за решеткой, картины, украденные у потерпевшей Карякиной, найдены, как и другие похищенные шедевры. Павлик радовался больше всех. Наверное, надеялся, что, вернув картины Юльке, он взамен получит ее руку и сердце. Алешка по этому поводу хихикал мне в ухо:

– Была Юлька Карякина, станет Юлька Павлик! Даже не знаю, что хуже.

Но это в общем и целом не наше дело…

…Вечер был хорош. Со стороны пруда доносилось кваканье лягушек. Алешка отгонял от мамы комаров. Луна, круглая и желтая, повисла прямо над нами. И на фоне ее сияющего диска мелькали порой тени то ли ночных птиц, то ли летучих мышей. Кошка терлась под столом обо все ноги. И орала дурным голосом, когда кто-нибудь (чаще всех Павлик) наступал ей на хвост.

За калиткой мелькнул огонек папиросы и послышалось деликатное покашливание. Это Кощей привел велосипед, который Павлик одолжил у одного местного мента.

Велосипед сиял и изо всех сил вонял свежей краской.

В общем, все наладилось и образовалось. И в один из дней состоялся первый полет очередной модели летательного аппарата.

Он был похож на маленький вертолет системы Леонардо да Винчи. Крохотное сиденье, за его спинкой – крохотный моторчик, над ним – длинные лопасти сверкающего воздушного винта. Вертолет назывался «Павлик».

Зрителей собралось довольно много. Тетушка Марта, дядюшка Кощей, хваткий опер Павлик под ручку с Июлией Львовной, дед Шурик под ручку… нет, не под ручку – просто рядом с козлом Васькой, который смотрел на все ледяным взглядом и жевал окурок. Тут же были и те самые понятые, которым очень хотелось, чтобы на шикарной даче полковника обнаружились несметные сокровища. Не пришли только Паша с Глашей, их в тот же памятный день задержали на вокзале. Ну и Арбуз показаться не пришел – не отпустили его. И не скоро теперь отпустят. Так же, как и Витька, и всех членов бандитской команды Понизовского.

– Расступитесь, граждане, – скомандовал Кощей, – дайте простор.

Алешка уселся в вертолет, Кощей запустил двигатель. Винт завертелся, превратился в сплошной звенящий круг. Мы все затаили дыхание.

И вдруг вертолет чуть заметно дрогнул и… медленно приподнялся над землей. Снова опустился. Опять приподнялся. Опустился. Чуточку взлетел. Сел. Заглох.

Алешка с него слез и сказал в сердцах:

– Это не «Павлик»! Это какой-то козел прыгучий. Вроде Васьки.

Васька обиделся, проглотил окурок и ушел.

– Мощность маловата, – Кощей достал из уха папироску. – Это мы поправим. Полетаешь еще, Левонтий.

Я так думаю, что Кощей умышленно сковал такой винт, чтобы Алешка в самом деле не поднялся ввысь и не полетел на экватор.

Но он еще полетает – это точно. И до экватора долетит. Потому что, как выяснилось, «Экватор» – это магазинчик с таким названием в соседней деревеньке Пеньки.

Такая вот вармишель с мармаладом.

И, кстати, когда я спросил Алешку как бы он по своим собачьим меркам назвал команду Понизовского, он коротко и веско припечатал:

– Шакалы!

Примечания

1

О приключениях Димы и Алешки в Липовске читайте в книге Валерия Гусева «Шпаргалка для грабителей». – (Прим. ред.).

Content

Валерий Гусев
Коллекция в бегах

Глава I Маленькое событие – большие последствия

Глава II Турундыка «Лебить»

Глава III Первый полет

Глава IV Маленькое вранье и большие странности

Глава V Июлия Львовна

Глава VI «А где ключи-то?»

Глава VII Флёксы, петюнии, настюрции

Глава VIII Трояновский конь

Глава IX Он добрый, но глупый

Глава X Пластмассовый зáмок

Глава XI Из князи в грязи

Глава XII Леопарды боятся лягушек?

Примечания