Петр Катериничев

Иллюзия отражения

(Дрон-5)

Пролог

Москва, Старая площадь

– Это и есть Дрон? – Человек в дорогом костюме, сшитом у портного, каких всего-то в стране было меньше полудюжины, положил фото Олега Дронова на матовую поверхность стола.

– Да. Его еще называют Додо, – ответил ему моложавый мужчина в форме контрадмирала. Просветы на его погонах были голубыми, как у офицера военно-воздушных сил.

– Странный псевдоним, – произнес хозяин кабинета.

– Редкая птица.

– В смысле?

– В прямом.

– Он служил в вашем ведомстве?

– Работал. Это было еще при Союзе.

– Не лукавьте, адмирал. Мне подготовили подробное досье. Этот малый оказывался всегда в то самое время в том самом месте, где происходило нечто.

– К нам это не имеет никакого отношения.

– Вы хотите, чтобы я в это поверил?

Адмирал пожал плечами:

– Верить можно только в Бога. Все остальное...

– Да вы философ. Хотя при такой работе... Когда все знаешь и ничего никому не можешь сказать... Вы не устали от тайн, адмирал?

– Никаких тайн. Просто мы ничего не комментируем. Это мировая практика. Или, если угодно, этика.

– У людей вашего ведомства есть этика? – насмешливо спросил хозяин кабинета.

– Есть.

– Бросьте, Евгений Петрович. Этика кончается на уровне капитанов. Ну, может быть, полковников. Это высшее звание для людей вашей профессии, занятых непосредственно делом, а не интригами. На уровне генералов она отсутствует. Знаете, почему? Чтобы стать генералом, мало громить врагов. Нужно еще и уметь сдавать своих. А мы ведь с вами генералы... по положению, нет?

Адмирал промолчал.

– Кстати, кто этот Дронов по званию?

– У него нет звания.

– Даже так?

– Он никогда и нигде не служил.

– А если покопаться?

– Ваши порученцы копались. Что-то нашли?

– Лет семь назад ходили какие-то слухи... – продолжил хозяин кабинета.

– Слухи – вещь упорная. Куда более упорная, чем факты. Надо же и людям власти чем-то тешить свое воображение.

– Вы произнесли «люди власти» так, словно хотели сказать «чернь».

– Каждый слышит то, что хочет услышать.

– Я хочу внятного объяснения: почему вы рекомендовали Дронова?

– Вы сказали, что предстоит выполнить неординарную задачу. Дронов способен решать именно такие.

– Но в детали мы его посвящать не будем.

– Пока вы и меня ни во что не посвятили, господин Ведерин.

– Мне привычнее обращение «товарищ». А еще лучше – Сергей Анатольевич. А знаете, чего я никак в толк не возьму, Евгений Петрович? Как вы вообще стали генералом... при таком характере.

– Я адмирал.

– Бросьте, Вересов. Вас, поди, и на ялике укачивает.

– Бывает.

– Так как же? «Мохнатых лап» за вами не водится, именитых предков – тоже, с сильными мира сего вы водочку не потребляете...

– Я работник хороший.

Ведерин откинулся на спинку кресла и искренне рассмеялся:

– Забавно. Чем лучше работник, тем хуже характер. Так, кажется, говорят американцы.

– Не слышал. Да и Россия – не Америка.

– Приятно, что вы это осознаете, Евгений Петрович. Здесь принято выполнять приказы.

– Так точно.

– Я вам скажу, почему вы мне сливаете этого Дронова...

– Слушаю вас внимательно.

– Он плохо управляем. А вы ведь управленец, адмирал. Если начнутся какие-то заморочки – вы в стороне, нет?

– С Дроновым заморочки невозможны.

– Вот как?

– Только морок. Непроглядный, как тьма.

– Ну да. Вы еще и ироничны. Эдакое интеллигентское умничанье... Смешно стараться быть независимым – вы же взрослый человек, Евгений Петрович. Все мы зависим друг от друга... если хотим быть «на плаву». Так все-таки, почему вы нам рекомендуете Дронова?

– Я уже объяснил.

– Это – единственная причина?

– Нет. Вы назвали место: Саратона. Дронов сейчас именно там. Его не нужно специально вводить.

– Что он там делает?

– Живет.

– Просто живет?

– Просто живет.

– Разве сейчас хоть кто-то может позволить себе роскошь жить просто?..

– Завидуете, Сергей Анатольевич?

– Ничуть. Простота – хуже воровства. Человечек скрывается в вымышленном мире, а жизнь... Она этого не прощает. Никому.

– Мир Дронова не вымышленный. Он просто другой. Отличный от нашего с вами.

– Вот это и раздражает. Вас нет, адмирал? Так что он там делает, на Саратоне? Проживает украденные миллионы?

– Работает.

– Кем?

– Спасателем. На пляже.

– Что, многие тонут?

– Спасатели всегда нужны. На случай.

– Признайтесь, адмирал, а не ввели ли вы вашего Дронова... Не хотелось бы никаких, как принято теперь выражаться, непоняток. Особенно между нашими... структурами.

– Никакого отношения мы к Дронову не имеем, как и он к нам.

– Он что, деньги там зарабатывает?

– Ему всегда нравились солнце и море. И не нравилась карьера.

– Может быть, он еще и хиппи?

– Нет. Просто человек.

– И все-таки – простой человек?..

– Простых людей нет. Есть – люди, а есть...

– Бросьте. Всех нас к жизни привязывают не столько чувства, сколько обязательства, установления и ритуалы. Куклы на ниточках, вот кто такие люди.

– И мы тоже?

– Мы тоже. Надеюсь, хоть с этим вы согласитесь?

– Отчасти.

– И на том спасибо. Ну а теперь – к существу дела. Не буду говорить вам, Евгений Петрович, об особой деликатности данной операции. Дело касается детей таких лиц, – хозяин кабинета возвел глаза к потолку, – что... Ну вы понимаете.

– Понимаю.

– Тогда – суть вопроса. Не секрет, что чада многих наших высших сановников обучаются да и живут давно не в России. С одной стороны, это правильно: они сызмала знакомятся с отпрысками влиятельнейших мировых финансовых и политических кланов. В условиях экономической и политической глобализации это важно. И не вздыхайте так печально, адмирал: я знаю не хуже вас: наши «вероятные друзья» тем самым рекрутируют себе будущих «агентов влияния» довольно высокого уровня: люди, привыкшие к ценностям западной цивилизации, не захотят от них отказываться. Те, кто вырос там, никогда не будут чувствовать себя дома здесь. Но... Согласитесь, так было всегда: наследники дворянских гербов и в России восемнадцатого или девятнадцатого века росли в своих имениях, как в резервациях, приучиваясь смотреть на окружающих их крестьян вовсе не как на людей, а как на средство достижения политических целей государства. Или – своих личных целей. Не так?

– У российского дворянства был потомственный идеал служения Отечеству.

– У кого-то был, у кого-то – нет. По-разному складывалось. Как и теперь.

– Пожалуй.

– Но хватит философических и исторических экскурсов. Что было, то прошло. Нас сейчас беспокоит совершенно конкретная ситуация.

– Слушаю вас.

– Саратона сделалась не просто популярным дорогим летним курортом. Там дети элиты могут пообщаться между собой, что называется, совершенно свободно, без церемоний. Ввиду этого Саратона стала зоной нейтралитета для всех и любых преступных кланов или разведок. Не мне вам рассказывать, что мировая элита живет по своим законам, и законы эти нарушать кому бы то ни было из «низов», будь то мафии, спецслужбы или шайки «борцов за идеалы», возбраняется категорически: мир слишком тесен, чтобы в нем можно было безнаказанно исчезнуть, если тебя решили найти. Найти и наказать. Полагаю, вам это знакомо.

– Да.

– Я уже не говорю о финансовой зависимости всех вышеперечисленных структур от сильных мира... Так вот, в последнее время среди «бриллиантовой молодежи» появилось новое увлечение: «чако». Слышали?

– Нет. Не моя специализация.

– Это синтетический наркотик. Вводится не шприцем – таблетка. Привыкание, по-видимому, с первого приема. Но зависимость не жесткая, как у героина, скорее психологическая. – Хозяин кабинета помолчал, продолжил: – Наши специалисты расшифровали химическую формулу, но – развели руками. Как и у большинства наркотиков, механизм воздействия данного препарата на организм в целом и человеческую психику не выяснен. Но... Месяц назад сын главы правительства небольшой страны в Южной Европе покончил жизнь самоубийством. У нас есть основания полагать, что до этого его отцу было сделано предложение об определенном действии или бездействии в чьих-то интересах. Политик давлению не поддался, в результате – спланированный несчастный случай. Чуть ранее прошла серия подобных инцидентов с детьми весьма высокопоставленных госслужащих в среднеазиатских республиках. Мы предполагаем, что и среднеазиатские инциденты, и южноевропейский – звенья одной цепи. Более того, демонстрация силы со стороны определенной группы людей.

Эту группу мы не знаем. Ни ее целей, ни ее задач, ни ее структуры. А проблемы – уже появились. Как водится, наши «вероятные друзья» заподозрили нас. Мы – их. Все вместе – китайцев: уж очень препарат необычный. Вернее... Препарат-то, может, и обычный, как детский гематоген, а вот последствия... Встретились на нейтрале. Договорились считать, что сие – происки международного терроризма.

– Очень действенная методика решения проблемы.

– Не ерничайте, адмирал. Вы же поняли уровень угрозы.

– Да. Чадо любого из высокопоставленных людей после приема препарата становится как бы миной замедленного действия. Под угрозой уничтожения ребенка – покончил с собой, кого это взволнует, кроме близких, – отцов можно принудить к принятию тех или иных решений.

– Это не просто – отцы... Это – Большие Родители. И в политике, и в бизнесе. Элита.

– Я понимаю. Не исключено, что проводилось или проводится и кодирование на суицид – под воздействием препарата или под его прикрытием.

– Ничего не исключено.

– Известно что-то конкретное?

– Нет. Я же сказал: Саратона – неприкосновенная территория.

– Но кого-то это не испугало.

– В некоторых людях совсем нет уважения.

– Почему бы Большим Папам просто не забрать чад оттуда?

– Во-первых, где гарантия, что эта зараза не распространилась уже на Итон, Оксфорд, Кембридж, Сорбонну? Ну а во-вторых... Во-вторых, Самых Больших пока не информировали. Объяснить, почему?

– Нет. Никто не может дать гарантии, что их дети у ж е не подверглись воздействию «чако». А противоядие, как я понимаю, неизвестно.

– Именно. Так что задача ясна: найти группу, вычислить интересы, найти противоядие наркотику.

– Если оно есть.

– И еще. Нужно постараться... очень-очень постараться, чтобы тайной препарата раньше нас не завладели наши «вероятные друзья».

– Полагаю, в Штатах кто-то проходит сейчас подобный инструктаж.

– И в Штатах, и в Китае, и в Германии, и в Турции, и в Израиле, и бог знает где еще. Слишком велик соблазн и... подозрительность. Когда-то это именовали бдительностью.

– Дружественных разведок не бывает.

– Притом ни одна из сторон не будет действовать в Саратоне открыто. Как и информировать своих политиков о происходящем до окончания «тихой охоты». – Ведерин помолчал, добавил с кривой ухмылкой: – Государи не жалуют гонцов, приносящих дурные вести. – Он покрутил в руках дорогую перьевую ручку, вздохнул. – Надеюсь, адмирал, вам понятен уровень сложности и, если угодно, ответственности.

– Так точно.

– Вот и хорошо. Никто из людей, введенных в операцию, не будет знать ее конечных целей. Наши разработчики подготовили хороший план. Сейчас вы с ним ознакомитесь.

– Роль Дронова?

– Вы же уже догадались, адмирал.

– Возможно.

– Мы спровоцируем ситуацию, в которой... Ну да лучше все-таки прочтите.

Хозяин кабинета пододвинул адмиралу папку. Тот раскрыл. По мере ознакомления с документами лицо его становилось все мрачнее. Закончил, поднял взгляд на Ведерина.

– Вам что-то неясно, адмирал Вересов?

– Напротив. Мне ясно все.

– Вот и славно. Ситуация такова, что... Вы же знаете, есть такое понятие: «допустимые потери». А войны без убитых не бывает. Таков мир.

Глава 1

Саратона, Атлантика

Так уж случается в жизни, что все мы снова и снова, как в ранней юности, оказываемся в начале пути. У подножия. И заснеженная вершина Килиманджаро все так же сияет недостижимым покоем, и то, что ты был на этой вершине или рядом, совсем рядом, теперь вспоминается сном, видением, миражом...

И нужно все начинать сызнова. И даже прошлое твое кажется мнимым, несущественным, и даже когда ты возвращаешься в знакомые, но давно оставленные тобою места, то так и не можешь поверить, что все, что происходило здесь когда-то, было для тебя единственным, неповторимым, важным. Было когда-то твоею жизнью. И тогда понимаешь, что со временем и сам ты изменился уже настолько, что не можешь вернуться к себе – прежнему... Хотя... В глубине души ты так и остался прежним: веселым и застенчивым мальчуганом, принимающим эту жизнь на веру – так, как только ее и надо принимать.

И лишь затаенная горечь в глубине сердца напоминает о том, что за спиною – череда потерь, предательств, разочарований... И ты запрокидываешь голову и смотришь на звезды. И понимаешь, что и это пройдет.

Я включил мотор, и катер, взметнув бурун, ходко пошел к берегу. Время к полуночи. Время любви, неги, ночных увеселений, расчетливых беспутств, безотчетных признаний...

На мостках ждал Фред Вернер. Его дежурство – от полуночи до шести утра.

– Дрон, ты как соленой воды наглотался.

– Да?

– Снулый какой-то. Унылый.

– Бывает.

– Или – старый стал.

– Уже нет. Человек стареет, когда ему исполняется тридцать. А потом – только взрослеет.

– Разве?

– Приходят новые молодые. Им нравится другая музыка, они носят другие шмотки, у них другие кумиры по мелочам и другие идеалы по существу. В тридцать это еще раздражает.

– Потом нет?

– Нет. Тридцатилетними стали другие. Теперь – их черед раздражаться. А к нам приходит покой. Мы-то знаем, что все так и будет.

– «И нет ничего нового под солнцем...»

– Как и под луной.

– Под луной прохладнее. День был жаркий. В вечерний заплыв пойдешь?

– Сегодня нет. Устал.

– И правильно. Бетти приготовила великолепных рапанов в белом вине. И вообще – ребята хорошо сидят. Жаль было уходить.

– Работа.

– Скорее это пенсия. С легким трудовым подъемом.

– Мне нравится. Много солнышка.

– Иногда слишком.

– Солнца никогда не слишком.

– Это ты не бывал в Намибе, Дрон.

– Намиб?

– Пустыня в Юго-Западной Африке.

– А-а-а.

– Бывал?

– Нет.

– Там все – слишком. Днем – слишком много солнца. Ночью – слишком много инея.

– Что нибелунгам – иней? Божья роса.

– Когда как. – За разговором Фред долил полный бак, вздохнул. – Не люблю дежурить ночью.

– Что так?

– Мыслей много.

– Про жизнь? Или?..

– И про жизнь тоже.

– Брось. Мы – живы.

– То-то и оно.

– В нас нет зависти.

– Не лукавь, Дрон. Есть.

– Чему завидовать?

– Юности.

– Эта новая юность – чужая. Я в ней ничего не понимаю, Фред.

– Может, ты и прав. Мы-то уже знаем, что жизнь сложится совсем не так... Мечтаешь быть воздушным шаром, и подняться на недостижимые высоты, в стратосферу, к звездам, и свершить не просто невозможное – немыслимое... А потом становится ясно: ты всего-то цветной шарик. На чужом празднике.

– Быть украшением не так плохо.

– Ты прав. Мишенью – хуже.

– Так кто из нас сегодня смурной, Фред?

– Ты, Дрон. А вообще... Все мы маемся. Жизнь скучна, когда из нее исключена высшая ставка. И – выбор.

– Между нею и смертью?

– Именно.

– Соскучился по намибийской пустыне?

– Может быть. Хочется чего-то... Не знаю.

– Риска?

– Покоя.

– Тебе здесь беспокойно?

– Сегодня – да. А риск... Его ищут любители. Профессионалов он сам находит.

– Спокойного дежурства, Фред.

– Лучше бы наоборот.

Фред зачерпнул горсть воды, она прошла сквозь пальцы и снова соединилась с морем.

– Вот и вся наша жизнь. Какая бы она ни была. А потому... Смотреть на такие звезды и знать, что они будут сиять всегда, мне порой просто невмоготу.

Глава 2

Тоска наступает тогда, когда человеку не хватает в жизни чего-то важного. Существенного. Того, без чего ему не живется. У одного это – слава и почет, у другого – карьерная тусовка, у третьего – деньги. А на самом деле... Людям не живется без жизни. И что тому виною – усталое воображение, повседневная рутина или что-то еще... Так уж выходит, что у большинства людей жизнь складывается из ожидания. И надежды на то, что станет лучше.

Ну а еще – в России мало солнышка. Совсем мало. А если оно и случается, люди по привычке греются водкой. Что еще делать, когда солнышка мало, а кругом только ночь?.. «Темная ночь, только пули свистят по степи...»

Наверное, я затосковал. Смешно. Над головой – яркие звезды Саратоны, морская вода тепла и ласкова, берег не просто освещен – чист, наряден, блестящ... Саратона – пристанище уверенной праздности и спокойной, привычной респектабельности. А вот поди ж ты... «Степь да степь кругом, путь далек лежит...» Наверное, сердце всегда будет стремиться в зиму, в которой когда-то замерзало. Или зима – это вовсе не время года, а состояние? Как и то странное, мучительное ожидание, полное печали о несбывшемся и тоски о непережитом, что бывает после темной, затяжной осени, сразу перед снегом?

Перед снегом в душе – как в степи,

Полусонной, продрогшей, ночной,

Перед снегом грущу о любви,

И о том, что не сбылось со мной,

И о том, что сбылось, но прошло,

Словно надпись «люблю» на снегу,

И о том, как чужое тепло

Сердце льдом обмело, как в пургу,

И о том, как краснел до ушей

И не смел прикоснуться к руке,

И о том, как нарвал камышей

На сиреневой смутной реке...

Все пройдет, отлетит, говорят,

Ночь застелит туманами встреч,

Но о том, как прекрасен закат,

Буду помнить, и – буду беречь

Тот наивный и любящий взгляд,

Что связал нас – полжизни назад [1].

Человек счастлив тогда, когда его ждут. Когда без него одного – безлюден весь этот большой мир с морозами, пустынями, степными ветрами, звездами, океанами... Когда ему есть куда возвращаться.

А мне возвращаться было некуда. И не к кому. Она ушла зимой. Я ждал ее, звонил, а когда она все-таки пришла за чем-то оставленным, спросил: «Мы поссорились или расстались?» Она ответила: «Мы расстались». И все кончилось. Странный я человек: никогда не готов к расставанию. Или – к нему никто и никогда не готов?

Смотреть на зимнюю московскую слякоть и ждать слякоти весенней мне было невмоготу. И я уехал на Саратону. Солнца здесь куда больше, чем в России. Вдоволь. А счастья?

Саратона – остров. С одноименным городом на побережье, который местные жители пышно именуют столицей, с пляжами вдоль всех трех берегов, кроме западного, обрывистого и крутого, со множеством больших и малых особняков, как принадлежащих грандам мировой элиты, так и сдающихся внаем, с вечнозелеными кустарниками, пальмами и всегда теплым в этих местах океаном.

Мы, четверо спасателей, работающих на обширном участке пляжа, принадлежащего со всеми кафе, шале, бунгало, каруселями и маленьким городком аттракционов в лесопарке отелю «Саратона», самому дорогому из дорогих и престижному из престижнейших, не уступающему знаменитому лондонскому «Королю Георгу», жили чуть в стороне от Саратоны, на высоком обрыве над простором океана, к которому сбегала бог весть сколько веков назад вырубленная в скале тропка, увитая зарослями жимолости, жасмина и дикой розы.

Я, Олег Дронов, Фред Вернер, Элизабет Кински и Диего Гонзалес разместились в четырех трейлерах, расположенных четырехугольником; пятый, хозяйственный, располагался чуть в стороне. Естественно, имелись все удобства и даже душ горячий у каждого – Европа все-таки, хотя вокруг и Атлантика. Есть у нас и общая терраса, увитая дикими розами, виноградом, укрытая сверху рыбацкой сетью; широкий деревянный стол, керамические светильники, свечи, большие, врытые в землю амфоры, в которых пламенеют цветы... Жить можно.

Диего был здесь старожилом: почти пять лет. Остальные подтянулись кто прошлой зимой, кто нынешней весной. Спрашивать друг у друга, почему каждый из нас здесь, считается бестактным. Потому мы друг у друга ничего и не спрашиваем. Каждый рассказывает о своей прошлой жизни только то, что считает нужным.

Просто все мы прежнюю жизнь уже завершили, а к новой не прибились... Еще не прибились или уже? Бог знает. Или – мы просто ждем? Чего? Никто не скажет. Так уж устроены люди: каждый полагает, что в жизни его все сложилось бы иначе, если бы... А вот это «если» каждый тоже выдумывает себе сам.

Навстречу мне шагал Фрэнк Брайт – пляжный служитель при каруселях и комнате смеха. С виду был он тщедушен, не жилист и не силен; пожалуй, он вызывал бы сочувствие, если бы не его всегдашняя язвительность, порою остроумная, но часто – злая. Злится ему было от чего: именно про таких индивидуумов сказал некогда Франсиско Гойя: «Есть люди, у которых самая непристойная часть тела – это лицо». Лицо Фрэнка Брайта было сморщено, как засохшая груша: обширный ожог рубцевался как попало, да еще и шрам с левой стороны кривил рот, оставляя его полуоткрытым в постоянной ухмылке; да еще и два неровных передних зуба... Все это делало Фрэнка похожим на мультяшного персонажа.

– Привет, Дрон.

– Привет, Фрэнк. Что поздно сегодня?

– Да парочка влюбленных на карусели закружилась. Потом дали хорошие чаевые, попросили запустить их в «лабиринт». А мне что? Любой каприз за ваши деньги. Уж они там порезвились, я вам доложу, как тысяча мартовских котов. И – кошек, разумеется.

«Лабиринтом» называлась еще одна комната, полная косо поставленных зеркал – любой дробился в них в десятках, сотнях, тысячах отражений, теряясь в этом Зазеркалье и повторяясь в нем бесконечно...

– Комната смеха сегодня тоже не пустовала?

– Не-а.

Меня и самого всегда интересовало, зачем люди идут туда – чтобы увидеть свое возможное уродство? Или – вздохнуть с облегчением, дойдя до последнего, правильного стекла?.. Я спросил это у Фрэнка, и он ответил, сморщив в усмешке кукольное личико:

– Люди очень любят себя, и они любят себя всякими! А зеркало... Что зеркало? Только стекло. – Подумал, добавил грустно: – Оно не выявляет уродства, но и не скрывает его. Да, люди обожают себя. О-божают! Делают из себя божков! Идолов! Кумиров! И – поклоняются себе самим и – больше никому. Таков мир.

Мы распрощались с Фрэнком, как разминулись. А мне подумалось вдруг: а что, если этот невеселый паяц прав? И мир действительно таков? И как тогда жить дальше всем нам?

Для себя я точно знаю одно: если ты не ведаешь, что тебе делать или как жить, – просто иди. Лучше – вперед и вверх. Вот только не нужно ничего преодолевать. Просто иди, смотри по сторонам и увидишь, как хороша жизнь. Она хороша летом, когда луг пахнет медом, а бор – хвоей... Она хороша зимой, когда снежок поскрипывает под ногами или когда лепит мокрый снег вперемежку с дождем, – ты идешь, вдыхая морозный или сырой воздух, и каждая клеточка твоего тела пульсирует радостью движения... Иди!

Глава 3

В тот вечер я поднимался от моря по кромке шоссе, все ускоряя шаг. Лицо мягко ласкал вечерний бриз, и жизнь в этом тихом бархатном раю в который уже раз показалась если и не счастливой, то сносной.

Машин было мало. Они обгоняли меня, обдавая жаром. Некоторые пассажиры оглядывались: пешеход был здесь в диковину. Я шагал по левой стороне навстречу движению. Ветер быстро смывал с перегревшегося асфальта запах гари; тело разогрелось движением, и я даже пожалел, что не остался поплавать. Потом решил: спущусь к океану от дома и два-три километра одолею. Вода сейчас сказочная.

Дом. Так уж устроены люди, что стараются назвать домом любое жилище, в котором задержались хоть на какое-то время. И хотя все мы умом понимаем, что тесное обиталище на теплой, но чужой земле домом от того не становится, а все же... Жить легче, если считать именно так.

Свет фар ослепил. Не смиряя шага, я подал влево, но вдруг понял – автомобиль летит прямо на меня. В последнюю секунду успел соскочить к самой кромке шоссе, автомобиль пронесся в каком-то миллиметре, засыпав вывернутым тяжелыми протекторами крупным щебнем. Один камень острым краем раскроил скулу.

Я чуть поплыл от удара, наклонился, опершись о колени и мотая головой, пытаясь унять выброшенную в кровь дикую дозу адреналина. Сердце колотилось бешено; энергия требовала немедленного выхода.

А машину занесло; она неловко заюзовала по обочине, притормозила, бешено вращая колесами и пытаясь выбраться на шоссе... Как оказался в моей руке камень, я и сам понять не смог; но треск раскрошенного заднего стекла был мне приятен.

Автомобиль застыл, две передние дверцы распахнулись одновременно, и на меня с обеих сторон понеслись тяжеловатой трусцой раскормленные атлеты. Ясный месяц, наши: кто еще станет куражиться в субтропиках развлекухой черемушкинского разбора?

Водитель добежал до меня первым, успел хрипло высказаться на предмет всякой саратонской швали и – замолк: я легко ушел под летящий в голову кулак и с маху ударил мужчину в порченную алкоголем печень. Тот словно споткнулся, рухнул на колени и уткнулся лицом в щебенку.

Второй казался непробиваемым. Дважды уклонившись от его ударов, я основательно вломил ему по корпусу, но он только екнул, глотнул воздуха и провел столь скорый удар, что я едва ушел уклоном! На секунду я встретился с ним взглядом и чуть не опустил руки: в глазах моего противника тлела злая усмешка, словно... Словно он решил просто поиграться со мной, как кот с мышонком, чтобы потом сожрать, аппетитно похрустывая размалываемыми крепкими челюстями косточками...

Новый удар был болезнен – парень въехал мне в скулу, уже рассеченную камнем, улыбка скривила его губы, а взгляд стал презрительно-жалеющим... Или это ночная Саратона играла огнями праздника в его расширенных зрачках?

А потом я уже не думал ни о чем и ничего не чувствовал. Голову поволокло странной волной, я сделался легким и безмятежным, и как только он слегка отвел плечо, я залепил в незащищенный подбородок два хлестких боковых. Руки заныли, но боец, казалось, этих ударов даже не заметил, ринулся вперед и попытался меня обхватить и свалить. Я отступил назад и чуть в сторону, ушел нырком под руку, жестко пробил снизу в подбородок и добавил крюком справа. Голова нападавшего дважды дернулась, глаза помутнели, он опрокинулся навзничь и остался лежать недвижной массой, словно борец сумо, выпивший тазик сакэ.

К авто я подошел из чисто детского любопытства: наши есть наши, как говаривал некогда один знакомый поляк: «Славяне-то мы славяне, только мы деремся до первой капли крови, а вы, русские, до последней».

Оттого очень хотелось убедиться: не затаился ли в автомобиле круторогий такой пацанчик в обнимку с бейсбольной битой; а вдруг покажусь я ему после пары косячков болотным страшилищем, да и вкатит он мне по загривку от широты славянской души. Кому оно надо? Мне точно нет.

Встречной пули я не опасался. Огнестрельное оружие на Саратоне не рисковал носить никто – табу; пугал даже не приличный срок за «хранение», а то, что больше двух-трех дней любитель огнестрела в местной кондиционированной и образцово-показательной тюрьме не протягивал; то ли пища была экзотичной, то ли климат суровым, а – сердечный приступ, и все. Стволы имелись лишь у охранников в аэропорту и у префекта здешней полиции. Но они их никому не показывали.

В салон я заглянул осторожно, а там... Девушка в белоснежном бикини смотрела на меня темными, как предгрозовое море, глазами... Рот ее удивленно округлился, и она произнесла на чистом иностранном языке:

– О-о-о...

Я скромно пожал плечами.

– Ну надо же... – Глаза девушки пылали счастливым азартом.

– Бывает...

– Всю жизнь мечтала встретить на большой дороге благородного разбойника! Со шрамом!

Что я мог ей сказать? Что царапина от щебенки – не шрам от шпаги? Что благородных разбойников не бывает? Что все дороги на Саратоне упираются в океан? А потому ответил просто:

– Мечты сбываются.

Глава 4

– Мечты сбываются... – как эхо повторила девушка.

– Но не у всех, не всегда и не во всем.

Она расхохоталась, тряхнула волосами:

– Зачем ты бросил в нас камнем?

– Погорячился.

– А где Сашок и Витек?

– Отдыхают. Здесь ведь курорт.

Девушка расхохоталась:

– Им повезло. Не успели прилететь и сразу – процедуры. Этот массаж им доктор прописал?

– Угу. Местный невропатолог. Климат здесь легкий и умиротворяющий, вот и массаж такой же.

– Так ты – доктор?

– Нет.

– А кто?

– Прохожий.

– Где ты так загорел, прохожий?

– Под солнцем.

Если что меня и удивляло, так то, что девушка осталась весела, абсолютно спокойна и даже кокетлива. Беззаботна. Не то что она не заметила происшествия – трудно не заметить, когда тебя усыпают раскрошенные осколки заднего стекла, а твои попутчики бездвижно лежат на асфальте, посапывают и в «снах» их нет ничего, кроме черной ночи... Удивительнее было другое – девушка на все это просто не обратила внимания.

– А ты не боишься, доктор?

– Чего?

– Что «лечить» теперь начнут тебя?

Я лишь пожал плечами. Девушка здесь первый день. Это очевидно. Что я мог пока рассказать ей о Саратоне? Ничего.

– Это вряд ли.

– А ты кто вообще?

– Спасатель.

– Звучит торжественно.

– Работа такая.

– И от чего ты спас этих дутых мальчиков?

– От высокомерия.

– Ты за этим раскрошил нам стекло?

– Погорячился. В здешних местах не принято наезжать на пешеходов.

– Разве на тебя наезжали... По-моему, эти ребятишки если наедут, мало не покажется.

– Это ваши друзья? Или охрана?

– О нет. Перемолвились словом-другим в гостинице три часа назад. Мы прилетели вчера. Одним бортом. А вечером сидела на улице, в кафешке – скучно, знаешь ли. Они проходили мимо. Я им помахала, как старым знакомым. Они показались мне забавными. Ну, мы выпили и все втроем поехали прошвырнуться. Проветриться.

– Проветрились?

– Более чем. Подбрось меня до отеля «Саратона», спасатель. Вожу я плохо, а в таком состоянии боюсь, что взлечу и – унесусь в это райское небо. – Девушка помолчала, произнесла: – Меня зовут Алина Арбаева.

– Знакомая фамилия.

– Ее знают здешние спасатели?

– Шарик маленький. Ее знают все, кто любит кататься на автомобилях.

– Ну да: саночки здесь явно никогда не возили.

– Азиатская нефтяная компания. Поздравляю, у вас состоятельный папа.

– Слушай, спасатель, может, ты перестанешь «выкать» и скажешь, как зовут тебя? Я на Саратоне впервые, но меня уверили, что здесь все по-простому и по-взрослому.

– Меня зовут Олег.

– Не будь нудным, Олег! Садись за руль и – поехали.

– Это твоя машина?

– Понятия не имею, чья это машина! А какая разница? Я хочу в гостиницу, чуть-чуть мартини с вишенкой, ванну... И наверное, спать.

– А эти ребята?

– Попутчики? Что мне до них? Пусть полежат на обочине. Отдохнут. Проветрятся. Ты не убил их?

– Нет.

– А чего они до сих пор валяются, как неживые?

– Придуриваются, я полагаю.

– Зачем им?

– Чтобы не получить еще.

– По-моему, это бодрые ребята. И побоев не боятся. Просто рука у тебя тяжелая. Ничего. Им на пользу. Впредь не станут куражиться вне родного отечества и наезжать на незнакомцев. Очухаются – на попутках доедут. Разопьют по полкило беленькой и завтра, как проспятся, будут уверены, что им все приснилось. В дурном сне.

– Тебе не грозит их полуночный визит? Вдруг ребята захотят общаться дальше?

– Не хочу я с ними больше общаться. Я остановилась в пентхаусе. Кто их туда пустит?

Я только кивнул. Служба в отеле отлажена, как хороший швейцарский хронометр. Как правило, о постояльцах там знают все.

– Так ты подвезешь меня, спасатель?

– Поехали.

Девушка чуть наклонилась ко мне, произнесла полушепотом:

– А ты мне нравишься, спасатель. Надеюсь, наш сон будет счастливым.

Глава 5

До отеля «Саратона» – самого фешенебельного курятника на здешнем и без того небедном курорте – мадемуазель я домчал за четверть часа, стараясь ввиду отсутствия заднего стекла и общей усталости внимательно наблюдать за дорогой. А потому совсем не знал, что делается на заднем сиденье. А зря.

Что уж там потребляла дитя петролеума и падчерица алюминия, какие «колеса» раздумчиво размалывала крепкими зубками, а только когда я подкатил к отелю и собрался лихо передать руль служке, тот сделал круглые глаза и заспешил в холл.

Объявился сам мэтр Иван Саввич Савин, уроженец здешних мест и потомок казаков времен врангелевского исхода. Он деликатно покашлял в кулак.

Наконец-то и я соизволил обернуться. Девушка была не только абсолютно пьяна, она оказалась совершенно голой. Бикини с распущенными тесемками съежились сиротливо на сиденье, а из одежды на Арбаевой остались лишь «скромные» босоножки от Версаче и не менее «скромный» браслет от Тиффани.

Обаяние новой русской – буржуазии? Или, как выговаривал Владимир Ильич, буржуАзии? Словцо какое-то мелкотравчатое, к большей части чад и домочадцев наших сырьевых магнатов вовсе никак не относящееся. Это они-то «буржуазия»? Чтобы стать буржуазией – а отпрыски таковой в Саратоне бывали регулярно, – нужно, чтобы поколений пять твоих предков до дыр истерли нарукавники в заштатных банчонках Цюриха или Базеля, за конторками каких-нибудь Фордов и Морганов... Вот тогда, глядишь... А у нас пока... так. Флибустьеры и душегубы, от обычных бандитов до директоров бесчисленных фондов, те, кто «отпилил» много от страны с незабытым и грозным названием СССР, и те, кто отпилил очень много. Короче – пена.

Ну а на Саратоне их чада в «неформале» могут пообщаться с отпрысками буржуазии старой, или, как это именуют в Штатах, «старых денег». Может, мир таким вот макаром и прибредет когда-нибудь к глобальной гармонии, но я лично в этом сомневаюсь. Очень сомневаюсь.

– Почему она... в таком виде? – спросил Савин.

– Саввич, почем я знаю? Может, она и по Москве так ходит.

– Ты как за рулем оказался?

– Шоферюгой подкалымливаю. Где ее бодигарды?

– Сама мадемуазель прибила.

– Ни бойфренда, никого?

– Никогошечки. Бесприданница просто. «Алина Арбаева, как она есть!» А хороша девчонка, если честно, а, Дрон? Где ты ее все-таки подобрал?

– На острове.

– А...

– Саввич, долго рассказывать, но ты же меня знаешь – не альфонс и даже не жиголо.

– Это да.

– Просто ее водила чуть не сшиб меня с дороги, получил камнем по стеклу, вышел с напарником на обочину потолковать со мною о разном, да там и остался.

– На обочине?

– На ней. Им там самое место. Мадемуазель испросила доставить ее к вам. Под хмелем она крепким или под кайфом – не понять. Да, ты службе безопасности своей передай, пусть разъяснят, что за мальчики. Она с ними вечером в каком-то кафе познакомилась. И остановились они, по ее словам, в твоем отеле.

– Вчера?

– Ну да. Мордатые такие. Здоровые. В недалеком прошлом «типа спортсмены».

– Такие обычно у нас не останавливаются. Но я проверю. И вышлю за ними машину. Где ты их обронил?

– Третий километр, шоссе номер двенадцать.

Савин кивнул, немедля приказал помощнику:

– На третьем километре, шоссе номер двенадцать – двое нетрезвых и побитых субъектов. Подберите, окажите необходимую помощь, доставьте в гостиницу.

– Будет сделано. – Помощник испарился.

Девушка сладко зевнула, свернулась на заднем сиденье клубочком, открыв самые потаенные места.

Савин только вздохнул:

– Слава Будде, на Саратоне бульварных газетенок нету, а то бы и папарацци, и всякое такое же непотребство... Тьфу!

– А «Таймс»?

– Лондонская? Нью-йоркская?

– Обе.

– О, это газеты других полетов.

– По мне – тех же самых.

– Дрон, без обид, уж где и как ты там с ее ухажерами разошелся, мне без интереса, а только помоги мадемуазель до пентхауса спроворить, мы же «Саратона», а не «Хилтон» какой-нибудь.

– Халатик бы какой-никакой...

– Да уже несут! И еще... Ты уж сам в подземный гараж зарули, а я команду дам, чтобы тебя прямо в пентхаус вместе с кралею и вознесли. Лады? Прессы-то у нас нет, а пересуды? Оно нам надо?

– Твоя правда, Саввич. Твоя правда.

В пентхаус нас сопроводил молодой человек. Я занес завернутую в халат леди Арбаеву в номер, огляделся, поместил на широченный диван, снял трубку антикварного телефона:

– Саввич? Мне тут до утра делать совсем нечего, ты бы сиделку прислал какую-нибудь, что ли, пусть за девушкиным похмельем или кумаром – пес знает, что с ней такое – присмотрит.

– Вот еще! – Алина внезапно встала с дивана, одним движением сбросив халат, подошла, вырвала трубку, скомандовала: – До утра нас не беспокоить! – и опустила трубку на рычажки.

Прошла к центру комнаты, опустилась в подсвеченную, размером с небольшой бассейн, ванну. Погрузилась с головой, вынырнула, встряхнула мокрыми курчавыми волосами, прошлепала босыми ногами ко мне, встала в позе самой откровенной и вызывающей.

– Тебя смущает моя нагота, спасатель?

– Не особенно, – честно ответил я.

– Ты что, голубой? Или импотент?

– Ты спросила о смущении. Я ответил. Пока. – Повернулся и пошел к двери.

– Посиди немного со мной, – попросила девушка, и голос ее прозвучал так, что я остановился, обернулся. На глазах Алины блестели слезинки. Она уже набросила халат, завернулась в него. – Посиди со мной чуть-чуть, просто посиди. Я не стерва, просто образ стервы мне словно «прописан». «Алина Арбаева – нефтяная молодежь», как она еще себя может вести?

– По правде?

– По правде.

– Мне все равно.

– Да? А как же ты тогда работаешь спасателем, Олег? Если тебе все равно.

– Люди здесь тонут не часто. Если кто-то порой лишь воды наглотается, а так... Сюда приезжают те, кто живет очень хорошо. А здесь – еще и весело.

– Что-то мне не очень весело пока.

– Ты перебрала в баре, потом наглоталась каких-то пилюль... Откуда веселье?

– А ты еще и нудный, спасатель. И – разозлен. Не так?

– Да. Я разозлен. Устраиваешь в авто стриптиз, мне приходится тащить тебя в апартаменты... Я не буду твоим приключением, Арбаева.

– Какой строгий молодой человек. Но поговорить-то со мной ты можешь? Просто поговорить?! Такая уж у меня жизнь: со мной никто никогда ни о чем не разговаривает, понимаешь?! Ты хоть можешь представить, насколько мне одиноко? Или указания раздают – и отец, и его подхалимы, а окружающие... Или стараются угодить, или – просто хамят! Особенно прислуга! Знаешь, тонкий такой вид хамства – когда на тебя смотрят, словно сквозь стекло, и ждут – нет, не чаевых, не подачки, – положенного! И если бумажка будет меньше принятой здесь «на чай» сотки, еще и оскал такой губами скроят, что просто врезать хочется!

– Кто бы знал, какая тяжелая у тебя жизнь...

– Не ершись, Олег... Давай просто посидим и поговорим. Хочешь, я тебя чаем угощу, хорошим.

Чаю я хотел. Девушка уловила мое легкое колебание мгновенно, сказала:

– Пойдем. Здесь по папиному настоянию оборудована даже особая чайная комната.

Чай Алина заваривала, как священнодействовала. Вообще-то я сам умел и любил заваривать чай, но поймал себя вдруг на том, что просто любуюсь девушкой: все напускное в ней словно куда-то исчезло, она просто сейчас старалась сделать этот любимый философами напиток настолько хорошо, чтобы гость почувствовал... Что? Давность традиции? Древность ритуала? Связь с тысячей поколенией ее предков, живших в нищете на пропитанной нефтью земле?..

Наконец она разлила чай темно-янтарного цвета в специальные круглые, чуть расширенные кверху стаканы – в таких он долго остается очень горячим и в то же время у поверхности чуть остывает так, что можно прихлебывать, – пододвинула мне поднос восточных сладостей.

– Что скажешь? – спросила она.

Я посмотрел на громадное, мерцающее мириадами звезд небо над головой:

– Ночь только начинается.

Глава 6

– Ночь только начинается... – тихо повторила Алина, запрокинув голову. – В такую ночь хорошо влюбиться. Или – умереть. Что вообще-то одно и то же.

– Не думаю.

– И я не думаю... Просто говорю... Где-то я это слышала, совсем недавно, и мне это показалось... откровением. Влюбиться и умереть – одно. Жутко, но прекрасно.

Я посмотрел внимательно на девушку – нет, она не производила впечатления человека инфантильного или девочки-подростка. Девочки вообще взрослеют быстрее и сакраментальное «Я – умру?» в утвердительное «Я умру!» переводят гораздо раньше своих ровесников, лет в четырнадцать—пятнадцать, когда пацаны даже не задумываются о вечности или бренности подлунного мира и собственного существования в нем! А девчонки начинают кто – пугать себя этим страшным и чарующим открытием, кто – играться с ним, выдумывая жуткие истории и тем уничижая настоящий, истинный страх... А вообще-то любому человеку после осознания того, что он смертен, стоит лишь выдумать свою будущую жизнь, чтобы исключить эту жуткую перспективу.

– Смерть жестока и безобразна, – произнес я твердо.

– Всегда?

– Всегда.

– А никто и не собирается умирать. Наоборот. Саратона только-только начинает мне нравиться. Мне рассказывали – здесь особый воздух и особые люди... Да, они здесь особые. Я это чувствую. Как чай?

– Божественный. Пожалуй, допью и пойду.

– Ладно, спасатель. Будем считать, что я – красавица, но – не твоя героиня. А ты – не мой герой. – Она вытащила откуда-то изящную коробочку, открыла, вынула пару таблеток, бросила на язык.

– Что это?

– Что доктор прописал. Не хочешь попробовать?

– Нет. Некогда хворать, а уж таблетки пробовать из любопытства – и подавно.

– Напрасно. – Глаза девушки чуть затуманились, а потом – словно засияли. – Это не наркотик. Ни привыкания, ничего. Просто порой это позволяет даже не увидеть, нет – почувствовать этот мир – весь, целиком, словно я планета... или звезда... Словно я жила вечно, нет, живу вечно и так же буду жить! Всегда! Всегда! Замечательное слово – «всегда»! Это когда ничто не может окончиться, завершиться, исчезнуть, это когда все послушно и подвластно твоей не воле даже, нет – твоему воображению... И мир – великолепен, огромен, прекрасен! И ты – царишь в этом мире...

Что мне было ответить на это? Ничего. Уметь чувствовать мир и его красоту, и его печаль, и его жестокость, и его ласку, и его безмерную бесконечность – удел немногих. Но если достигается такое парой таблеток – может, это и не чувство вовсе, а химера, ложь с мерзкой рожею кривды, искривляющей и уродующей душу тихонечко, исподволь... Но говорить это богатой балованной красавице? Да она и не услышит...

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дрон.

– Да?

– Ты думаешь, что это наркотик. Что завтра меня скрючит кумар, но девочка я богатая и у меня есть чем его снять... Ты об этом думал?

– Не совсем.

– Это не наркотик. Просто травы. Пьют же люди таблетки, чтобы не болела голова. А эти – чтобы не болела душа.

– Душа должна болеть, пока жива.

– О нет. Душа должна парить, нежиться, восторгаться!

– Что мешает тебе нежиться и восторгаться, Алина? Тебе, кстати, завтра на работу не вставать?..

– Иронизируешь? Что мешает... Мир этот мешает. – Девушка добавила, посерьезнев: – Я его боюсь. Я всего боюсь. А «чако» изгоняет страх. С ним можно жить свободно.

– «Чако»?

– Ну да. Снадобье, которое ты принял за наркотик, – просто лекарство от страха. Перестаешь беспокоиться о жизни, потому что знаешь, что будешь жить вечно.

– Господь подарил нам свободную волю и бессмертную душу...

– Но забыл подарить забвение. Мы всегда живем под страхом того, что... Помнишь, из Хайяма?

Ухожу, ибо в этой обители бед

Ничего постоянного, прочного нет —

Пусть смеется лишь тот уходящему вслед,

Кто прожить собирается тысячу лет...

О, он был мудрец, он знал, что нужно уходить, он знал Путь... Теперь и я знаю Путь! И жизнь моя не пуста!

Может статься, что сделать глоток пред концом

Не позволит нам Небо в безумстве своем...

Как думаешь, что ждало Омара Хайяма, живи он в Испании веке эдак в пятнадцатом?

– Костер.

– Ты знаешь... Порой мне кажется, каждому человеку хочется сгореть, чтобы... осветить весь мир! Но мало кто находит мужество сделать это.

Глава 7

Алина помолчала, улыбнулась:

– Хайям жил, кажется, где-то на Востоке?

– В Персии.

– Ты бывал в Персии, Олег?

– Нет. Но я о ней много знаю.

– Да?

В Хорасане есть такие двери,

Где усыпан розами порог,

Там живет задумчивая пери.

В Хорасане есть такие двери,

Но открыть те двери я не смог... —

прочел я нараспев.

– Есенин? Он сам там никогда не был.

– Разве это важно? Он представил Персию такой, и для всех, кто прочел эти строки, – она такая.

– Ну надо же, спасатель! А ты романтик.

– Если это так называть. Просто я бывал в разных местах, а в душе стараюсь хранить то, что было бесконечно красиво.

– Ты знаешь, что красиво, а что уродливо?

– Каждый человек видит мир таким, каким хочет видеть.

– Может быть. А как ты здесь оказался?

– Случаем. Солнышка захотелось.

– А почему тебя зовут Дроном?

– Меня зовут Олег.

– Не ври. В автомобиле меня чуть-чуть повело, а скорее – я просто решила немножко пошалить. Ты не догадался?.. Я вовсе не была в беспамятстве и слышала, управляющий отелем называл тебя так. Дрон... Что-то знакомое...

– Прибавь одну букву.

– Дронт? Ископаемый маврикийский голубь! Но вас же всех истребили! Знаешь, почему? Этому миру не нужны не похожие на него... Мирные и беззубые. Пусть даже очень редкие. Я это знаю точно. Вот папа: и чьи только когти и зубы не драли его шкуру, а сколько шкур содрал он – не счесть! И не считай меня жестокой или циничной: мир этот таков и его не переделать! И никто никогда не выбирает сам, где и кем ему родиться! Да и жизнь свою тоже не выбирает – так, катимся все под гору...

Я раньше это только чувствовала, теперь – знаю. Мир стал прозрачным, как раннее небо ясным бабьим летом... И немного призрачным...

Ладно, спасатель. Утомила я тебя своими откровениями, а они банальны, как вяленая рыба... Ну да – вяленая, и уже не одно столетие. Каждое поколение мнит себя неповторимым, непохожим на все предшествующие... Только звезды вечны. И я стану звездой, я знаю... А ты... Сейчас ты допьешь свой чай и вернешься к тому, что любишь – или не любишь? К постылой свободе, нищей независимости, к чему еще? Тебе есть куда возвращаться? – Девушка глотнула чаю, продолжила: – Вся беда этого мира в том, что здесь нечего покорять!

Нету края света, потому что земля круглая, и возвратиться потому некуда по-человечески – везде огороженные заборами дворцы или хижины, отхватившие себе кусок, объявившие его свободным и готовые разорвать на части любого, кто покусится на его ограниченную с четырех сторон свободу, на его скупость и его скудость! Я говорю непонятно?

– Скорее путано.

– Это пройдет. Скоро. А я стану звездой. И буду сиять! И буду жить вечно! Знаешь, почему? Мне это суждено! Суж-де-но! Ты мне веришь?!

И тут – зазвучала мелодия Моцарта. Прозрачная, как вода студеного альпийского ручья. Грустная и чарующая, она слышалась словно сама собою...

Девушка вскинула кудрявую голову, вслушиваясь.

– Это – знак? – спросил я, постаравшись, чтобы вышло иронично, но не насмешливо.

– Нет. Это мобильный. Полифония.

– Красиво.

Алина прошла в комнату, взяла трубку. Мелодия оборвалась на парафразе.

Глаза девушки заблестели, странная улыбка скривила губы, она кивнула несколько раз, нажала отбой, вернулась, посмотрела на меня, но как бы сквозь, сказала тихо:

– Прощай, спасатель. Тебя ждет твое солнце, и твоя жалость, и твоя тоска, и твоя любовь, и твоя доблесть... А меня ждут звезды. Теперь я – одна из них.

Тревога волной сдавила мне сердце, но то ли от усталости и утомления этого дня, то ли еще отчего... Я ничего не успел.

Одним движением Алина сбросила халатик, оставшись нагой, пробежала несколько шагов до края, вскочила на парапет, блаженно изогнулась юным загорелым телом и – сверглась вниз. Исчезла.

Я глупо сидел на краешке диванчика, сжимая стакан остывшего чая. Потом подошел к парапету.

Саратона внизу сияла. Где-то вдалеке вздыхал океан, покойно, непостижимо... Откуда-то слышалась мелодия гавайской гитары, но все это заглушали чистые, прозрачные струи Моцартовой сороковой симфонии, что продолжала звучать внутри меня...

Ночь на Саратоне только начиналась. Для Алины Арбаевой она уже закончилась. Как и весь этот сияющий мир.

Фортуна – девушка странная. Есть у нее и любимцы, и изгои. Иным она сдает от рождения такие карты, что можно садиться вслепую за любой стол и грести золотые дукаты горстями, пока не устанешь. Другим же предстает порой в столь странном обличье, что и решить не можешь: то ли это счастливый случай, то ли случайная каверза, какая заведет тебя в такое жизненное болото, из которого, кажется, не выбраться.

В какой бурелом забрела юная Алина Арбаева? Весь мир и даже не в переносном – в прямом смысле лежал у ее ног, а она распрощалась с этим миром легко, с сиянием в глазах, словно некто блистательный и лукавый обещал ей: «Прыгай, и мои крылья подхватят тебя и вознесут к звездам...»

«Теперь я знаю Путь...» «Влюбиться и умереть – одно. Жутко, но прекрасно». «Снадобье, которое ты принял за наркотик, – просто лекарство от страха. Перестаешь беспокоиться о жизни, потому что знаешь, что будешь жить вечно».

Теперь Алина Арбаева лежит разбитой куклой на лоснящемся асфальте... Кто сотворил с ней эту злую и бесцеремонную шутку?!

Мелодично прозвучал гостиничный антикварный аппарат.

– Ты еще там, Дрон? – спросил Савин.

– Как слышишь.

– Что произошло?

– Алина Арбаева решила стать звездой. В прямом смысле. И спрыгнула с парапета.

– Дрон, ты...

– Я не успел. Все произошло очень быстро.

Или я просто постарел и разучился предугадывать? Или это особое обаяние Саратоны? Он не создан для несчастий, этот остров всегдашнего праздника...

– К тебе уже поднимаются. Постарайся ничего не трогать. Да, уже выехала патрульная машина и префект. Я поднимусь тоже. – Савин помолчал, произнес тихо: – Дрон, как тебя угораздило во все это «вписаться»?

– Бог знает.

Знает кто-то еще, тот, кто звонил девушке по мобильному перед самым прыжком, но Савину я об этом говорить не стал.

– Я все сказал?

– Это ты у меня спрашиваешь, Иван Саввич?

– Ага. Не уходи никуда, Дрон.

– Через парапет? Я не хочу становиться звездой.

– Все хотят. Не у всех выходит.

Глава 8

Размышлять на тему «Как стать звездой» мне было просто некогда. Я успел подойти к осиротевшему мобильнику, взял: мне нужно было увидеть номер, с какого звонили Арбаевой. И – запомнить.

Пролистать память навороченного аппаратика уже не удалось: в дверь номера тактично постучали.

Зашли трое. Двое полицейских и гостиничный детектив. Лица у полисменов были невозмутимыми, лицо детектива – озабоченно-досадливым: и надо же было такому приключиться именно в его дежурство! Теперь – заботы, неприятности, хлопоты. Короче, нарушение привычного жизненного распорядка. По-крупному. Ну а какие кошки скреблись у меня на сердце – об этом я никому сообщать не стал.

Полицейские попросили меня вернуться в номер, устроиться в кресле и дождаться префекта. Потом появилась «сценарная группа»: съемка, экспертиза, отпечатки пальцев... Они толково разбрелись по комнатам, заниматься привычным и в общем-то рутинным для них делом. Префект должен был появиться минут через пятнадцать.

Не знаю, чем скрашивали время ожидания мои соглядатаи, а я вздремнул. Расслабил мышцы лица, шеи, предплечий и скоро уже видел сон. Мне снилось, что я лежу на поляне в лесу, где-то в России; солнце теплое и нежаркое, поляна окружена лесом, а сверху – спокойное, неяркое небо... Я чувствовал солнечное тепло сквозь сомкнутые веки, потом смотрел на небо и вдруг почувствовал, как исходящий от нагретой земли, настоянный на ароматах полевых трав и теплой сосновой смолы поток словно подхватил меня и стал поднимать над поляной... И вот – воздух был уже упруг и послушен, и непонятная радость согревала и нежила... Сон был добрый.

– Олег Дронов? – услышал я вежливое, решил, что сон досмотрел, и открыл глаза.

В кресле напротив сидел префект полиции Саратоны – спортивный, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти пяти. Под пиджаком его угадывалась наплечная кобура; он единственный на острове носил оружие, но никогда его не применял, хотя, по слухам, владел пистолетом мастерски и, по тем же слухам, почти каждый вечер уезжал в небольшой каньон на западной окраине Саратоны, давно превращенный в свалку, и практиковался там в стрельбе; мне вспомнилось почему-то, что наши предки считали владение пистолетом искусством; и еще вспомнился почему-то Пушкин, и его Сильвио из «Выстрела», и строки дуэльного кодекса: «Дуэль не должна ни в коем случае, никогда и ни при каких обстоятельствах служить средством удовлетворения материальных интересов одного человека или какой-нибудь группы людей, оставаясь всегда исключительно орудием удовлетворения интересов чести».

Все эти мысли промелькнули мгновенно: я встал и вежливо поклонился Алену Данглару, носившему, кстати, наследственный титул барона. И сама фамилия его, по правилам, должна была бы писаться через апостроф, но барон считал это неудобным.

– Вы у нас числитесь спасателем на Восточном пляже?

– Да.

– Волею возложенных на меня должностных обязанностей я вынужден буду задать вам несколько вопросов. Прошу вас не чувствовать себя оскорбленным, если какие-то из них покажутся вам обидными или задевающими вашу честь: дело идет о... безвременной кончине совсем молодой особы, впервые посетившей наш остров; отец ее, хотя и не особенно известен в кругах людей, обычно отдыхающих на Саратоне, тем не менее, насколько мне удалось установить, занимает крупный пост в серьезной нефтяной корпорации и пользуется значительным влиянием в в а ш е й стране. Был бы вам признателен, если бы вы были откровенны и точны.

Да, такая речь крупного полицейского чина, обращенная, если называть вещи своими именами, к главному подозреваемому, была мне приятна. В родном отечестве при сходных обстоятельствах мне бы такое сказали, что...

Находясь на Саратоне, я многое слышал о бароне Дангларе, но личное впечатление – дороже: его светло-голубые глаза смотрели на меня спокойно, холодно и... участливо. Странное сочетание – или мне так показалось с недосыпа?

– Постараюсь вспомнить все детали происшедшего и рассказать о них достаточно четко и связно, насколько это в моих силах, – ответил я столь же церемонно.

Префект кивнул, растянул губы в вежливой улыбке и сказал:

– Итак? Что здесь произошло?

Прозвучало это как: «Итак, какие причины побудили вас убить старушку, Раскольников?» Тон префекта словно расставил все точки над «i». Он ждал мою версию случившегося и не собирался скрывать, что для него это изначально – моя версия, которой никто особенно доверять не собирается. Так что – барон исчез, остался полицейский – умный, жесткий, собранный, готовый размазать меня по стенке «волею возложенных на него должностных обязанностей».

– Алина Арбаева в час тридцать две минуты сбросила халатик, подошла к парапету и спрыгнула вниз.

– Вы точны.

– Я стараюсь.

– Вы запомнили время? Специально посмотрели на часы?

– Нет. Я был несколько... ошарашен случившимся, поэтому подошел к парапету скорее машинально и посмотрел вниз; отсюда видны стрелки часов на башне ратуши; часы показывали один час тридцать две минуты пополуночи.

– Она просто вот так вот взяла и спрыгнула?

– До этого мы пили чай и разговаривали.

– Вы обсуждали какое-то дело?

– Нет. Это был... философский разговор.

– На тему жизни и смерти?

– В том числе.

– Ну что ж: смерть доказала, что она победительней.

– Всякая смерть временна.

– Да? – Данглар посмотрел на меня пристально, чуть склонив голову. – А что же, по-вашему, тогда постоянно?

– Любовь.

Глава 9

Префект покивал, думая о чем-то своем, снова посмотрел на меня:

– По возрасту вас трудно назвать романтиком.

– Возможно.

– По... жизненному опыту – тоже.

– Вам известен мой жизненный опыт?

– Мне известна ваша теперешняя жизнь. Этого достаточно.

– Для чего?

– Чтобы делать выводы.

– И какие выводы вы сделали на мой счет, господин Данглар? Могу я вас так называть?

– Можете. Пока.

Я благодарственно и церемонно кивнул.

– Так вот, господин Дронов, спасателями у нас работают, как правило, люди, жизнь которых так или иначе отчего-то не сложилась на континенте.

– Еще не сложилась или уже?

– У кого как. Трудно назвать успешным человека, который покинул свою страну, где мог бы сделать карьеру, ради одинокого качания на катере в течение шести, восьми, а то и двенадцати часов.

– Всякая работа почетна.

– Так почему вы покинули свою страну, господин Дронов?

– Там холодно.

– Холодно?

– Да. Снег, мороз, слякоть – все это очень утомляет, поверьте.

– Вы покинули Россию навсегда?

– В этой жизни что-то бывает навсегда?

– Вы сказали – любовь.

– Я тут погреюсь немного под солнышком, наберусь тепла... Может быть, тогда ко мне вернется способность любить?..

– Любовь – это способность?

– Любовь – это вера, лишенная страха потери.

– Может быть. Но все это лирика. И рассуждаете вы странно. Мне было бы понятнее, если бы вы сказали, что приехали подработать: в вашей стране, может, и почетен любой труд, но платят за него, насколько мне известно, весьма скудно.

– Не всем.

– Уже теплее, господин Дронов.

– Кому как.

– Вернемся к госпоже Арбаевой?

– Как вам будет угодно.

– Хотя господин Арбаев и не входит в финансовую элиту, он, тем не менее, достаточно состоятелен, чтобы впоследствии претендовать на определенное место и роль в мировом деловом сообществе. Я правильно излагаю?

– Да.

– Это первый посыл. Второй. Я информирован о том, что в вашей стране... э-э-э... популярен такой вид конкурентной борьбы, как заказные убийства.

– Бывает.

– И третий посыл. Почему бы мне не предположить, что вы, человек в общем-то без определенных занятий, не убили Алину Арбаеву по... заказу?

– Зачем?

– Вы решили заработать деньги. Много денег.

– Но не таким же глупым способом.

– Отчего глупым? Вы в цивилизованной стране, господин Дронов, я чувствую в вас человека образованного и опытного... Следователям придется приложить немало усилий, чтобы доказать убийство. Помурыжат вас немножко, но прямых улик... – он сделал паузу, – мало. И – отпустят.

– Глупость такого замысла вот в чем: куда я денусь с «подводной лодки»?

– Это русская идиома?

– Это – русская правда. Предположим, вы меня отпустите, но... Мною займутся люди Александра Алиевича Арбаева. Суд присяжных им не нужен. Я же не идиот и не самоубийца. Так что... Киллеры у нас предпочитают уходить с места преступления неузнанными и неопознанными. Иначе их работа теряет всякий смысл. Мертвым деньги не нужны.

– А если предположить, что кто-то запланировал именно такой вариант? Сначала гибнет Арбаева, затем – вы?

– Зачем устранять Алину Арбаеву?

– Чтобы вывести из равновесия ее отца. Особенно перед крупной сделкой. Тем более сам он, насколько мне известно, всегда путешествует с сильной охраной и для простого покушения малодоступен. Резонно?

– Может быть.

– Так вы признаетесь, что убили Алину Арбаеву? – Лицо префекта расплылось в жизнерадостной улыбке.

– Нет. Все было так, как я сказал.

– Девушка ни с того ни с сего покинула этот мир?

– Возможно, ей обещали лучший...

– Обещали? Кто? Вы? Она что-то говорила вам об этом?

– Да. Она была уверена, что станет звездой.

– Алина Арбаева была занята в шоу-бизнесе? Или в кино?

– Нет. Она имела в виду прямой смысл этого слова. Она была уверена, что станет звездой наподобие... – Тут я запнулся – не смог вспомнить названия ни одной звезды. Кроме Полярной, разумеется. Но вряд ли девушка собиралась заменить собою звезду с таким холодным названием.

– Она была адекватна?

– Смотря в чьем понимании. Для поэта ее суждения показались бы вполне здравыми, для чиновника...

Префект поморщился так, словно разжевал лимон:

– Вот в это – особое мироощущение поэтов – я, простите, не верю. Если у них не будет денег на кусок хлеба...

– Они все равно останутся поэтами.

– Вы упрямый человек, Олег Дронов.

– Вовсе нет. Просто мне нравится узнавать людей, непохожих на меня. Разных.

– Не лукавьте. Все мы ищем людей, похожих на себя, чтобы нас по меньшей мере понимали... Вы понимали Арбаеву?

– Боюсь, что не вполне.

– Почему? Вы же довольно долго беседовали?

– Пожалуй, я устал, постарел и очерствел душой.

– Витиевато.

– Это правда.

– Предположим, действительно произошло самоубийство... Вы не пожелали помешать?

– Я не успел.

– Почему?

– Я уже сказал. Устал. Не понял, что она готова именно к самоубийству.

– Вы не пройдете со мной к парапету?

– Как вам будет угодно.

Мы поднялись, вышли из комнаты в чайную. Воздух был напоен ароматами цветов, а вокруг, насколько хватало взгляда, полыхала, благоухала, цвела ночная Саратона.

Я показал, где сидел я, где стояла Арбаева, еще раз обстоятельно объяснил, как она подошла к краю и спрыгнула. Говорил я скупо и монотонно, а мой дознаватель, нахмурившись, тер указательным пальцем перенесицу. Потом произнес:

– Знаете, что я пытаюсь сейчас отыскать, господин Дронов?

– Мотивы?

– Нет. Соответствия.

– Ну и?

– Оглянитесь вокруг, Дронов. Жизни молодой, красивой, богатой девушки в э т о м мире соответствует все, а смерти – ничто.

Глава 10

Молчал я недолго. Кивнул и произнес:

– Значит, и нужно искать то, что превращает живой мир в ничто.

– И вы знаете, что именно?

– Наркотики. Тех, кто ей девушке предложил. Того, кто говорил с ней непосредственно перед гибелью.

– Это были вы.

– Чуть раньше прозвучал телефонный звонок. После короткого разговора ее несколько странное поведение сделалось совсем отрешенным. Моя вина в том, что я этого не заметил.

– Ей звонили в номер?

– Нет. На сотовый.

– Арбаева была наркоманкой? И что же она употребляла? Героин? ЛСД? Морфий? Кокаин? Стимуляторы? Что?

– Не знаю. При мне она приняла две таблетки. Положила под язык.

– И ее поведение и речь сразу изменились?

– Я бы не сказал, что сильно. По-видимому, она уже принимала подобное накануне.

– Итак, девушка была не в себе, а вы, как истый джентльмен, сидели, угощались чаем и слушали ту галиматью, что она несла?

– Да. Только...

– Что – только?

– Она не галиматью несла. Она – душу изливала.

– Ваше объяснение выглядит по-идиотски, вы не находите?

– Нет. Скорее вполне по-русски. Нам порой просто необходимо, чтобы нас кто-то выслушал.

– Вы не обращаетесь к психоаналитикам?

– Обходимся.

– Это тяжелая работа – слушать переживания других. У нас это хорошо понимают. И хорошо за это платят. У нее был психоаналитик?

– Не знаю.

– А я полагаю, что был. Она была дочерью весьма состоятельного родителя. Вы знаете, сколько стоит аренда этого пентхауса?

– Нет. Зачем мне?

– Вы нелюбопытны?

– Нет.

– А почему остались слушать наркотические бредни Арбаевой, а не откланялись и не ушли? Кажется, у вас вчера было утомительное дежурство. И день был жарким.

– Она попросила выслушать ее. Я остался.

– Только ради разговора? Или – девушка понравилась? Вы ведь гетеросексуал и не избегаете внимания прекрасного пола, не так ли?

– Да.

– Откуда вы привезли Арбаеву в отель?

– С шоссе.

– И как попали к ней в машину?

– Сидевший за рулем чуть не сбил меня, я в ярости запустил в заднее ветровое камень, водитель с приятелем вышли разобраться.

– Разобрались?

– Слегка. Потом я заглянул в салон, увидел там девушку, заметил, что она не в себе, – понять, наркотическое это опьянение или алкогольное, я не смог, поэтому решил доставить ее в отель.

– Почему она оказалась голой?

– Шалила.

– Шалила. Шла Саша по шоссе и сосала сушку... Кажется, в русском языке есть подобная считалочка?

– Есть.

– Будем считать, что версия заказного убийства остается как запасной вариант. Вы не кажетесь мне алчным до денег и убедительно рассуждали о «подводной лодке». – Данглар замолчал, намурлыкал знаменитый мотивчик «Yellow Submarine», продолжил: – Да и слишком мудрено. А мне мило то, что просто и конструктивно.

– В спецназе не служили, господин Данглар?

– Очень давно и совсем недолго. А вы, господин Дронов?

– Очень недолго и совсем давно.

– Вот видите. А с чего вы вспомнили?

– Там предпочитают простые и конструктивные решения.

– Правильно предпочитают, ибо в них – истина. Так вот, про вас мы, в сущности, ничего не знаем. А какая версия приходит на ум прежде всего, когда красивая свободная девушка приглашает в номер такого пляжного волка, как вы? Красивая девушка решила красиво и нескучно провести время. Не так?

– Может быть. Но я исключил такой вариант.

– Почему? Вам не понравилась девушка? Мне доложили – очень хороша... была. И то, что вы неравнодушны к прекрасному полу, – мне тоже доложили.

– Я не игрушка для девушек.

– Вот-вот. Избалованная, богатая... А вы – комплексующий интеллектуал. Уж поверьте, интеллект в вас я чувствую... Да еще, как выяснилось, служили в войсках специального назначения. Итак, что выходит?

– Что же?

– Предположим, Алина Арбаева вас оскорбила. А у вас был длинный трудный день, жаркое солнце, кругом богатые, да что богатые – избалованно-богатые детки, не привыкшие получать от прислуги отказ в чем бы то ни было... Ну, что вы бровью двинули? При-слу-га. Вот кто вы для них. Я, кстати, тоже относился бы к этой категории, если бы...

– О да, барон...

– В том числе. Я не богат, но родовит. Как ни странно, эта архивная пыль в таких вот местах порою еще в цене. Так вот, усталый, подогретый стычкой со странными ребятишками, «шалостями» Арбаевой, вы, получив нежданное и болезненное оскорбление, на миг – на мгновение – потеряли не рассудок даже – самоконтроль и одним движением швырнули девушку... от себя. Нет, не с крыши пентхауса – просто от себя подальше!

Помутнение прошло, и – что? Девушки нет. Она перелетела парапет и упала на мостовую. Тридцатью пятью этажами ниже. Неосторожное убийство. Бывает. Никакой европейский суд не даст вам больше нескольких месяцев тюрьмы.

Ален Данглар снова замурлыкал какую-то мелодию, и я с вящим удивлением узнал в ней знаменитую балладу о Стеньке Разине... «И за борт ее бросает в набежавшую волну...» Откуда ее знает барон? Бывал в России? Или еще в СССР?

Нет, я точно очень устал. Крепко. И «Стеньку», и «Коробочку» ежевечерне исполняют в двух из пяти русских ресторанов Саратоны.

– Я не убивал Арбаеву.

– А кто ее убил?

– Господин префект, я сообщил вам всю информацию, которой обладал. Не соблаговолите ли вы, в силу должности и полномочий, коими наделены волей, как я полагаю, богатейших и влиятельнейших финансовых кланов, или предъявить мне обвинение, или поступить иначе, в соответствии с законом, справедливостью и долгом?

– О. Хорошо сказано. Хотя и не без иронии. Но вы же взрослый человек, господин Дронов, и должны понимать: закон, справедливость и долг порой не только не дополняют, но – исключают друг друга.

Я задумался. Ну как ему объяснить?.. Мне и без того нелегко было подобрать английский эквивалент слова, хоть отдаленно напоминающего русское «справедливость». Слова же «совесть» в английском языке нет вовсе. Лишнее.

– Почему бы вам не поверить мне и не задуматься над версией о наркотиках?

– Вы так и не убедили меня, что это был наркотик, а не безобидные лепешки для свежести дыхания.

– Алина называла это «чако».

– «Чако»? Никогда о таком не слышал. – Лицо префекта сделалось каменно-непроницаемым, холодные голубые глаза превратились в два кусочка мутного льда, сквозь который не разглядеть было уже ничего.

Глава 11

Все люди делятся на тех, кто отдает приказы, и тех, кто их добросовестно исполняет. Почему-то считается, что тот, кто будет потом приказывать, сначала проходит путь исполнителя. Вот уж нет. Эти ребятки начинают командовать сразу, будучи еще зелеными лейтенантиками или самыми младшими из младших научных сотрудников: стадию курсантов и лаборантов такие минуют тоже в состоянии начальников: отделения салаг или уборщицы лаборатории бабы Клавы и двух подопытных крыс.

Есть, конечно, люди независимые, но в независимости этой, которая со стороны многим кажется свободой, столько же неприкаянности, неуверенности и тоски... Это я знаю точно.

Кто мой визави по положению? Отдающий приказы или исполняющий? Этого я пока не понял.

– Проведите экспертизу, – посоветовал я Данглару. – Это поможет.

– Поможет? Что поможет, господин Дронов? И чему?

– У Алины оставалось еще несколько таблеток. Она предлагала мне попробовать, но я отказался.

– Видите ли, господин Дронов... Еще до моего приезда и за время нашего разговора в гостиной мои сотрудники тщательно обыскали номер и осмотрели все вещи Алины Арбаевой. Ничего похожего на таблетки, наркотики или даже на упоминаемую вами коробочку в номере не найдено. Ничего экстраординарного, вы поняли, господин Дронов, не обнаружено. И это – факт.

– Я понял, господин Данглар. Только...

– Что – только?

– До вашего приезда здесь толклось много людей.

– Это были мои люди. Они очень хорошо обучены и дисциплинированны.

– Верю. Были и гостиничные. Персонал. А коробочка с таблетками ма-а-аленькая, неприметная.

– Я учту это, господин Дронов, – холодно кивнул Данглар. – Но своим сотрудникам, их профессионализму и вниманию я доверяю больше, чем вам. Надеюсь, вы извините меня за это.

– О да.

– И еще, господин Дронов. Вы рассказали о стычке с постояльцами отеля, которые сопровождали Арбаеву.

– Да, и это правда.

– Так вот, Иван Савин послал на место происшествия автомобиль. На шоссе никого не оказалось. И ничего, кроме битого стекла.

– Выходит, на попутке добрались. Или на такси.

– И еще, господин Дронов. К нашему вящему сожалению, никаких новых постояльцев с указанными вами Ивану Савину приметами в гостинице вчера не регистрировалось.

– Значит, девушка ошиблась. Но прилетели они одним бортом с ней. – Внезапно я осекся, помолчал, добавил: – Может быть. – Потер озадаченно макушку.

– Что-то вспомнили еще, господин Дронов?

– Нет. Просто подумал, что эти парни могли уже и улететь ближайшим рейсом.

– Бортов ночью с острова не было.

– Частным самолетом, яхтой, катером, вплавь.

– Вплавь? До материка? Забавно. Но вам, я вижу, совсем невесело.

– Совсем, – подтвердил я кивком.

У моего собеседника в кармане озабоченно запиликал мобильный. Никакого Моцарта и прочей романтики – отрывистые, раздражающие переливы офисного пошиба.

Ален Данглар деловито поднял аппаратик к уху. С полминуты слушал, кивнул, нажал отбой.

– Поскольку вы уже все одно расстроены, господин Дронов, я вас еще немного огорчу, а?

Что я могу объяснить этому породистому англосаксу и французскому барону? Что слово «огорчить» имеет в моем родном отечестве вполне определенный смысл? И вовсе не тот, что на Западе?

– Если только немного, – ответил я и растянул губы в евроамериканском невеселом оскале «cheese».

– На остров вылетел господин Арбаев.

– Надо полагать, с чадами и домочадцами.

– Вы думаете, он привезет всю семью?

– О нет. Только дюжину пареньков с душами жесткими, как наждак, и массой огнестрельного железа.

– Вы находитесь в цивилизованной стране, господин Дронов, и под защитой закона.

Сказать ему, куда он может засунуть свой закон, если Александр Алиевич Арбаев решит «отвязаться» здесь по-взрослому? Не, не буду. Барон все-таки. Мой ответ покажется аристократу бестактным и не соответствующим истине.

– Вы, кажется, усомнились в силе закона?

– Усомнился, – сокрушенно кивнул я.

– Напрасно. Закон поддерживают вовсе не пушки, авианосцы и пистолеты. Его поддерживает авторитет людей, которые отдают приказы.

– Это ново.

– Господин Дронов, вы в вашей России совсем не уважаете закон, а он есть, смею вас заверить. И потому ни сам Арбаев, ни один из его людей не ступит на землю Саратоны, если не будет выполнять установленные здесь правила. И первое и главное из них – никакого оружия.

– Прямо по Хемингуэю: «Прощай, оружие». Разъяренный Александр Алиевич может и не выполнить эти ваши правила. А человек он скорый на действие и весьма темпераментный. – Я задумался на секунду, добавил: – Видимо, дочь была в него.

– Он ничего не нарушит. Он же человек денег, не так ли?

– Да.

– В случае малейшего отступления от принятых установлений ему будет отказано в деловых контактах. Везде. Повсеместно. И как только его компания станет превращаться в убыточное, раздавленное собственным весом ублюдочное предприятие, он сам станет никому не нужен и не интересен. И в вашей стране тоже. Улавливаете мысль?

Я кивнул.

Не знаю, что побудило Данглара задать следующий вопрос: то ли мой рассеянный и усталый взгляд, то ли общая понурость, что присутствовала в облике моем теперь, на самой окраине ночи.

– Скажите, господин Дронов, вы любите Саратону?

– Мне здесь тепло.

– О нет. Вы поняли, что я имею в виду.

– Один мудрец сказал некогда: «Когда дворец блещет убранством, поля засоряют сорники и житницы стоят совсем пустые. И надевать при этом яркие наряды, носить отборные клинки, чревоугодничать, купаться в роскоши – это зовется воровской кичливостью».

Данглар поморщился:

– Таков мир, нет? А сказано красиво. Наверное, кто-то из францисканцев?

– Нет. Лао-цзы.

– Значит, мир таков всегда и везде. «И ничего нет нового под солнцем». Вас это занимает?

– Время от времени. Когда случается что-то, что я хочу и не могу для себя объяснить.

– Например, самоубийство молодой, красивой девушки, для которой этот мир – свой? – Барон Данглар повел рукой над сияющей Саратоной.

– И это тоже.

– Размышления над Лао-цзы, Монтенем, Ларошфуко, Паскалем, как и над Библией, я для себя оставил на пенсионные годы. И вам советую. Трудно жить, постоянно тревожа себя поминанием несовершенства мира, если вы не философ или не монах. А вы ведь не монах, господин Дронов... Пройдемте в гостиную.

Префект усадил меня за стол, сел напротив, выудил из папки бумагу, пододвинул мне:

– Полагаю, вы знаете, что это такое. Вам запрещено покидать Саратону до особого распоряжения. Распишитесь снизу. И пожалуйста, не делайте попыток ускользнуть с острова. Хотя вы здесь всего полгода – но должны уже осознать: э т о т остров контролируется очень хорошо.

– А как же за девушкой не уследили? – не удержался я.

Ален Данглар промолчал. Бледная голубизна его глаз сделалась словно дымчатой, и смотрел он сквозь меня – спокойно и безразлично.

Я пробежал глазами документ и расписался.

– И поверьте: вашей жизни ничто не угрожает. А уж Арбаев или его подручные – и подавно. Можете не беспокоиться. Те, кто отдает приказы, – барон сделал соответствующую паузу, – привыкли к тому, что они выполняются беспрекословно.

Ну да. Беспрекословно. И – никак иначе. Кто-то приказал Арбаевой стать звездой – и она спрыгнула с крыши. Так что можно не беспокоиться. Совсем.

Глава 12

Жизнь такова, что любое событие или явление, каким бы страшным или шокирующим оно ни показалось нам в самом начале, со временем превращается в нечто обыденное. Люди привыкают и к красоте, и к уродству, но считают притом, что все, чем наградил их Господь – здоровьем, собственностью, благополучием, – правильным и законным. Как и то, что это теперь навсегда. А любую свою потерю или даже расхождение жизни окружающей с той, какую они для себя выдумали, полагают тяжкой и горькой несправедливостью. Таков мир.

Саратона жила своей жизнью. Возможно, происшествие и смутило кого-то своей жестокостью или, скорее, своим несоответствием устоявшемуся миру Саратоны – праздному и роскошному... Это длилось уже не одно десятилетие, отчего и роскошь, и праздность выглядели здесь не излишествами вовсе, а как бы частью природы. Гибель Арбаевой если и могла притушить танцующий ритм ночной Саратоны, то лишь на минуту, какая в теплой ночи ощущается лишь как мгновение; потом все пошло своим чередом.

А я шел по улице и размышлял. Мысль о том, что любое событие жизни подготовлено всей твоей жизнью предыдущей, как и тем, насколько ты был отважен, целеустремлен и самоотвержен, не окрыляла. Потому что часто в стремлении к какому-то достижению или тому, что этим достижением мнится, человек пренебрегает той жизнью, какая есть, а в худшем случае – наступает на горло и собственной песне, и окружающим. И жалуется потом, что ему «трудно дышать в этом затхлом мирке».

Я проходил каким-то тихим проулком, когда... Треск раздираемой штукатурки прямо над ухом и – горячая волна, обдавшая голову и на миг сжавшая сердце, чтобы следом заставить его биться шумно и стремительно...

Пуля ушла в пространство неба, сам выстрел был беззвучным, но – мигом превратил философствующего обывателя Дронова в сбрендившего сайгака. Я понесся вниз по улице, меняя темп и направление, с завидной лихостью; оказался на освещенной площади, где было еще достаточно много гуляющих, танцующих, играющих на гитарах и барабанах, и – полетел по площади, словно парусник без руля и ветрил, неожиданно меняя галсы так, что просчитать движение сего «летучего голландца» не смог бы никто, даже он сам.

Проскочил по тишайшему проулку, вверх, пробежал еще несколько перекрестков, и только там голову мою посетила мысль простая и содержательная: «Если бы хотели застрелить – уже бы застрелили».

Я остановился, сердце билось бешено, заставляя меня чуть не пританцовывать; оно не хотело верить доводам рассудка и продолжало пожирать адреналин, тихонько ликуя: «Промахнулись... промахнулись... промахнулись...» и повторяя притом с затаенным холодком: «Будут стрелять еще... еще... еще...»

Страх – плохой советчик. И плохой защитник. Человек словно хочет превратиться в самую малую малость, сжаться в снежный комочек, замереть в оцепенении, чтобы беда не разыскала его, прошла мимо... Но... От пули не убежишь. Если я допустил где-то ошибку, то исправлять ее нужно не беготней, а размышлением, разумом и интуицией. Но...

Волей сердца не успокоить.

И все же несколько минут спустя я присел за столик в уличном кафе. Усталый официант принес двойной эспрессо, шоколад и ушел смотреть телевизор.

Уже после первого глотка я понял, что все посетившие мою голову накануне выстрела мысли в данной ситуации стоит отнести к чистой фрейдятине: думать нужно о том, что произошло, и думать предельно конкретно.

Итак. Первое. Стреляли в меня из бесшумной винтовки с оптическим или ночным прицелом, судя по величине и узости улочки и по тому, как пуля, раскрошив штукатурку, срикошетила в пустое ночное пространство, под изрядным углом, но со сравнительно небольшого расстояния. И первым моим порывом, так взволновавшим бедное сердце, было – бежать куда подальше – как раз потому, что разум цепко хранил все предположения Алена Данглара, а одно из них звучало так: Дронов убивает Арбаеву, некто убивает Дронова, и – никаких концов.

Но...

Ни один профессионал не промахнется, стреляя из винтовки с такого близкого расстояния. А то, что эту игру затеяли не любители, понятно по организации безвременной кончины Арбаевой: надо же закрутить все эдак лихо, и притом ни сучка не оставить, ни задоринки!

Вывод: меня хотели не убить, а испугать. Вывести из равновесия – так будет точнее. Чтобы я перестал думать о вечном и начал размышлять о бренном, сиюминутном, но для меня сейчас отчаянно важном: о том, как выжить, как выйти из непонятной и опасной ситуации, в которую... завели обстоятельства? Жизнь? Прошлое? Или – люди, знакомые с этим моим прошлым и решившие, что этот «пончик» на них еще поработает?.. Нет в мире совершенства.

И на этом прекрасном острове – тоже, несмотря на заверения барона Данглара в полной и окончательной победе Закона и порядка на вверенной ему территории. Здесь не только морды бьют и с крыш сметают незлым тихим словом, но и постреливают незлыми тихими пулями – так, для острастки, для обострения, так сказать, чувственного восприятия, а также умственных и иных способностей индивида по фамилии Дронов и быстрой активизации у оного некогда имевшихся умений и навыков. Или барон не лукавил? И этот остров действительно контролируется х о р о ш о? Самим бароном Аленом Дангларом или «теми, что отдают приказы» и привыкли к безукоснительному их исполнению?..

Откуда будем танцевать? От печки – или... Поскольку печек на этом распрекрасном острове не водится, остается «или».

То, что Арбаеву довели до самоубийства или принудили к нему, – для меня факт. Каким образом? Версии всего две: предположим, она влюбилась. И этот ее пассия разыграл из себя звездного демона и запорошил девушке мозги. А потом – при содействии неведомого наркотика – пригласил прогуляться по просторам Вселенной. Это первая. И вторая: девушка была закодирована на определенное воздействие. Некто позвонил ей, активизировал код, и – до свидания. Возможно, активизация кода имеет несколько этапов. Начальный был проведен еще до нашей встречи: Алина уже тогда рассуждала как в старинной песенке времен культа личности: «Я из пушки в небо уйду, тиби-тиби-ду...» Звонок лишь завершил активизацию.

Что еще? Программа кодирования для Арбаевой была составлена индивидуально, с учетом ее пола, возраста, особенностей характера, психики, темперамента... Это сложная и трудоемкая работа, требующая присутствия хорошего специалиста и определенных технических средств. Требующая еще и времени. Кто и как смог провести ее с дочерью мультимиллионера? И – где?

И наконец, таблетки. Как выразился Ален Данглар – «для свежести дыхания». Стоп! Может быть, это такой наркотик, который позволяет произвести кодирование скоро и непринужденно, безо всяких технических наворотов? Может быть. Вот только снадобье исчезло. Бесследно.

Я спросил еще кофе. Сердце ныло, и на душе вдруг сделалось тоскливо и горько. «Здесь, под небом чужим, я как гость нежеланный...» – заклубилась в моем воображении мелодия, и очень захотелось домой. Вот только где мой дом?

Глава 13

В углу кафе стоял старинный телефон-автомат. В такой некогда бросали двадцатипятицентовые монеты. Сейчас можно было воспользоваться карточкой, но в остальном – внешний вид сохранили, и смотрелся здесь ветеран стильно и даже нарядно.

Я набрал нужный номер, выслушал три гудка.

– Да, – ответил мне хриплый голос. Это был Диего Гонзалес. Понятное дело, в полчетвертого утра он спал.

– Диего, мне нужна твоя помощь.

– Сейчас?

– Да.

– Ты где?

Я задумался на мгновение. Если я соображаю правильно, то место не имеет значения. И назвал кафе.

– Буду, – просто ответил Диего и положил трубку.

Человеком Диего был вдумчивым и немного-словным. И лет ему было порядком, где-то за шестьдесят. Сухой, жилистый, но порою несколько меланхоличный, он производил впечатление тугодума и покладистого малого; это обманывало многих. На самом деле Гонзалес был скор, собран и цепок. Если он сказал, что будет, то будет в кратчайший срок. Ровно через столько, сколько ему понадобится, чтобы одеться и домчаться сюда на видавшем виды «форде».

Автомобиль Гонзалеса, как это всегда бывает с машинами и собаками, был похож на хозяина. Весьма непрезентабельный американский «форд» десятилетней давности был на высоких рессорах, словно приподнявшийся на лапах гепард, обладал великолепным мотором, какой Диего самолично перебирал время от времени до винтика; и бензин, и масло заливались только наилучшего качества, протекторы были самые дорогие, а потому невзрачная машина могла выполнять почти все, что желал ее хозяин; возможно даже взбираться на вертикальные стены и крутить кульбиты.

Я примерно рассчитал время приезда Диего и заказал себе еще кофе и ему – кофе с ромом. Когда Гонзалес появился и молча присел рядом со мною за столик, принесенный официантом кофе был еще достаточно горяч, чтобы не быть приторным, и остыл ровно настолько, чтобы выпить его можно было, не обжигаясь, в три глотка. Свою чашку я уже опустошил на треть.

Гонзалес посмотрел на меня, пригубил ром, сделал глоток кофе, спросил:

– Едем?

– Да.

– Сейчас?

– Есть время на чашку кофе. Чтобы ты понял, куда нам следует ехать. И сообщил мне.

Диего кивнул.

Я кратко пересказал ему перипетии минувшего вечера и ночи. Но не все. Гонзалес смотрел в ведомую лишь ему точку, и было не понять, слышит ли он меня вообще или просто передремывает прерванный сон с открытыми глазами. Лишь время от времени он прикрывал желтые тигриные глаза набрякшими и чуть оплывшими ото сна веками, словно стараясь за это время не только запомнить сказанное, но и поместить новую для него информацию в нужный отсек памяти.

Когда я закончил, он допил оставшийся глоток кофе. И вопрос задал только один:

– Ты думаешь, твои русские еще на Саратоне?

– Да. Ведь кто-то же в меня стрелял.

– Они – мелкие сошки, сделали дело – их уже и след простыл.

– Это если по правилам. А кто их теперь выполняет?

– Это да.

– Да и экономия.

– Может, их уже – того?

– Закопали?

– Да. Из экономии.

– Вряд ли.

– Почему?

– Есть у меня два соображения.

– И?

– Я над ними пока думаю.

Диего кивнул, так и не подняв на меня взгляда.

– А теперь думай ты, Диего. Они сейчас должны уходить с острова. Чисто. Учитывая то, что господин Данглар мужчина серьезный и информаторов у него здесь больше, чем блох у собаки, – какой путь они выберут?

– Ты хочешь с ними потолковать?

– Если удастся.

– Смысл? Скорее всего – просто наемники.

– Вот я и хочу узнать, кто их нанял.

– Они сами это знают? – риторически вопросил Диего.

Я только пожал плечами. Очень даже возможно, парням дали краткую инструкцию на мой счет, не посвящая ни в какие детали. Они ее старательно выполнили. И о чем бы кто бы их ни спросил, даже очень навязчиво, будут безгрешно лупать ресничками: на «нет» и суда нет.

Диего тем временем раскурил сигару, пыхнул. Спросил:

– Ты все мне рассказал, Дрон?

– Нет. Только то, что посчитал необходимым.

Диего кивнул. Допил кофе, спросил:

– Как на твой вкус – ребята отчаянные?

– Более чем.

– Тогда – поехали.

– Далеко?

– Туда, где Ален Данглар искать не будет.

Глава 14

Автомобиль съехал с шоссе и помчался по равнине. Диего сосредоточенно сжимал руль. А я размышлял.

Самое противное было в том, что я опознал в них своих. Ребята из конторы. И вряд ли бывшие. Как у классика? «Ковбои на лошадях как-то криво скачут. И даже у лошадей – наши морды». Почему я об этом сразу не подумал?

Стереотип, ходить ему конем. Он всегда работает безотказно. Да и ситуация «знакомства» на ночном шоссе оказалась очень динамичной. Не до размышлений было. Или – постарел?

Нет, ребята на шоссе отработали роль «нормальных пацанов» без затей, но очень грамотно. Да и бил я со зла по полной. Вот только взгляд. Один из парней посмотрел на меня, словно на подопытного... Пожалуй, это был единственный его прокол. А потом он, как и его напарник, сыграл в поддавки.

Взгляд... А я даже не обеспокоился в кураже и гордыне... Богатые пляжи, теплые ночи, близкие звезды... Короче, праздник. Слабительное для мозгов.

– Бывает, – откликнулся Диего.

Последнюю фразу я произнес вслух. Итак, «двое из ларца, одинаковы с лица».

– Может быть, объяснишь? – спросил я Гонзалеса.

– Что именно?

– Далеко ли едем?

– Уже нет.

Трудно холерику ладить с флегматиком. Который к тому же экономит слова, словно от этого зависит его благосостояние. Я бросил на Диего взгляд, заметил его ухмылку и помотал сокрушенно головой:

– Ну ты и мстительный мастодонт, Гонзалес!

– Ты тоже хорош, Дрон. «Сказал только то, что посчитал необходимым».

– Ладно, Диего, без обид.

– Без них.

– Выкладывай.

– Ален Данглар тебе не соврал: уходить этим ребятам на яхте, рейсовым или частным бортом или даже «вертушкой» – не получится: здесь у префекта действительно все схвачено, да и радары: доложат немедленно, а он уж найдет, как распорядиться полученными сведениями. Даже если их возьмут на материке, далеко они не утопают: Саратона – остров специфический, ты же знаешь, и барон Данглар в иных своих приказах – весомее генерала; Интерпол, береговая полиция, да кто угодно – на уши встанут, чтобы выполнить его распоряжение.

– Боятся, что накажут?

– Наказание, конечно, хороший стимул, но для низших животных. Для людей важнее поощрение. Выполнение даже просьбы Данглара, а он и приказы всегда отдает очень вежливо, открывает для любого чина на материке путь к скорой карьере. Вот и прогибаются. Благосклонности нашего дорогого барона стремятся добиться очень даже высокие чины Евросоюза. Почему, тебе объяснить?

– Он близок к сильным мира.

– Он очень к ним близок. Он – один из них.

– А держится скромнягой.

– Положение некоторых людей – и не только на Саратоне – таково, что им нет нужды его демонстрировать: все посвященные знают и так, а непосвященным – и знать необязательно.

– Ты – знаешь. Ты – посвященный?

– Н-н-нет. Просто я долго на Саратоне.

Гонзалес запнулся в ответе, или мне показалось?

– Так далеко мы едем?

– Почему ты не спросишь просто: куда?

– В России спрашивать «куда» – плохая примета.

– Недалеко. На северо-запад.

– Если мне не изменяет память...

– Не изменяет. Берег там высок и скалист.

– Дельтаплан?

– Или парашют-крыло.

– Если Данглар начнет облет острова по периметру вертолетами...

– Начнет. Если будет повод. Им нужно успеть досветла.

– Но ведь в той стороне – только океан.

– Там – фарватер. И протянуть по ветру на «крыле» им нужно где-нибудь шесть-семь миль. А потом – какой-нибудь научный пароходик типа «Михаила Лермонтова» подставит им белую палубу... Когда-то в а ш и делали именно так.

– Да? А я не знал.

Гонзалес только усмехнулся.

– Диего, тебя ничего не смущает?

– Нет. А что?

– Оружие. У них есть оружие. У нас – нет.

– Полагаю, у них уже тоже. Тянуть с собой – тяжело и опасно.

– Будем надеяться, что они так и думают.

– Будем надеяться, – в тон мне ответил Диего. – Но – не рассчитывать.

Наш «форд» катил уже вдоль побережья. Все габаритные огни Гонзалес выключил еще когда мы убрались с шоссе, загнал неприхотливую свою «лошадку» на самый высокий склон, и теперь автомобиль катил на нейтралке совершенно бесшумно.

Утренний сумрак едва-едва проступал на востоке, оттого северо-запад казался еще больше погруженным во тьму. Ну не пешком же они сюда притопали! Диего достал с заднего сиденья сумку, оттуда – прибор ночного видения: всем спасателям такие были выданы по работе; последняя модификация, довольно компактный. Я надел.

В инфракрасном спектре пустынный и диковатый северо-западный берег Саратоны напоминал марсианский пейзаж. Мы беззвучно катили уже минут семь, когда я разглядел в наплывающем сумраке автомобиль и двоих людей.

– Я их вижу, – почему-то шепотом сообщил я Гонзалесу.

– Будем надеятся, что они нас пока – нет, – спокойно ответил он, вдавил педаль тормоза и для верности поставил автомобиль на ручник. Автомобиль замер, словно призрак.

Мы просидели молча с полминуты.

– По-прежнему хочешь потолковать?

– Хочу.

– У твоих сограждан крепкие нервы?

– У кого как.

– Хорошо бы, чтобы без истерик. Особенно если они при оружии. – Диего посидел молча, протянул мне микрофон: – Вещай. А я включу иллюминацию. Как думаешь, они обрадуются?

– Сейчас увидим.

Глава 15

Мне жутко хотелось курить. Но времени не было даже на то, чтобы найти нужные слова... Вождь всех народов умел – в тяжелую годину: «Братья и сестры! Граждане и гражданки!» Хорошо. Задушевно. По-доброму.

Прожектора на крыше и фары зажглись одновременно и залили машину и двух парней рядом ослепительно белым галогенным светом.

– Привет, земляки, – сказал я по-русски. – Или лучше – коллеги. Я – Олег Дронов. Приехал с вами поболтать о жизни, если вы не против. Слишком уж много неприятностей свалилось на мою голову минувшей ночью.

– Чего ты хочешь? – прокричал в ответ один из них.

– Рассудить, что и как. Я без оружия и готов подойти.

– А если мы против?

– В руке моего друга – мобильный. Сообщение уже надиктовано. Стоит ему тиснуть кнопочку, и оно уйдет в эфир. Минут через семь берег оцепят патрульные, сверху зависнут геликоптеры, и вы удостоитесь чести быть представленными Алену Данглару. Сами понимаете, положение ваше станет совершенно бесперспективным.

– А сейчас какие перспективы?

– Поболтаем – и летите сизыми селезнями.

Их совещание было недолгим.

– Подходи.

Диего наклонился ко мне:

– Дрон, а ты уверен?

– О-хо-хо, – только и выдохнул я, выцепил из пачки сигарету, прикурил, спрыгнул с подножки и вразвалочку пошел к автомобилю и замершим рядом мужчинам.

Да. Я не ошибся. Профи чистой пробы. Ни суеты, ни страха – ни в позах, ни в глазах. Только готовность – отреагировать на любое изменение ситуации. И еще – та же дурина в зрачках у обоих: то ли кураж, то ли – веселая тигриная бесшабашность сильных, у каких опасность вызывает приятное, ни с чем не сравнимое чувство полета.

– Что ты хотел спросить? – произнес тот, что постарше.

– Да о погоде и вообще... Как там в Москве, дождичек моросит?

– Время от времени.

– А грибы пошли уже?

– Угу. Строем. И с песней.

– Алину Арбаеву вы где встретили?

Они переглянулись: отвечать правду, соврать, промолчать? Видимо, никаких прямых инструкций не было.

– А тебе зачем?

– Убили ее.

Тот, что постарше, помолчал, потом произнес:

– Бывает.

Да. Бывает. Но у меня возникло четкое ощущение, что об устранении Арбаевой их не предупреждали. Совсем. Возможно, оно и не планировалось. Вернее, планировалось, но другой командой. Совсем другой. Им неизвестной.

– Александр Алиевич Арбаев уже летит.

– Нам что за дело.

– Это вам сейчас – нет. А в России? Арбаев – не пешка.

Старший только усмехнулся:

– Сейчас другие времена. И где завтра будет Арбаев?

– Стенку зачем покрошили?

– Стенку? Какую?

– Над моей головой.

– Тебе бы, товарищ Дронов, романы писать.

– Писал бы. Но настоящая литература требует досуга и неторопливости.

– Досуга здесь навалом, – сказал другой.

– И люди никуда не торопятся, – поддержал его первый.

– Они нигде никуда не торопятся. Просто – суетятся, – резюмировал я.

– А ты неплохой парень.

– Да и вы ребята – ничего. Зачем драться начали?

– Тебе что-то ответить, Дронов?

– Не нужно.

– Тогда и не спрашивай. И приятелю своему скажи – отключил бы он иллюминацию.

– Раздражает?

– Нет. Напрягает.

– Вы мужчины сдержанные.

– Не всегда. Разойдемся по-хорошему?

– А по-плохому и не получится.

– Да?

– «А коль придется в землю лечь, так это – только раз...» – напел я.

– Невеселый мотив.

– Старенький.

– И вообще – светает. Ты узнал, что хотел?

– Не вполне. Но я – доволен.

– Это радует.

– «Долетайте до самого солнца и домой возвращайтесь скорей...» – снова обратился я к песенной классике.

– А ты веселый парень, Дронов.

– И находчивый, – подтвердил я. – Вам это говорили?

«Двое из ларца» переглянулись.

– Зачем им нам что-то говорить? – наконец сказал один.

– Это да, – подтвердил я. – Солдаты – как дети, убьют – не заметят. – Помолчал, допалил сигарету. – А генералы – тем более. Не говоря уже об адмиралах.

Мужчины промолчали. А что они могли мне сказать? Ничего.

Я сделал рукой «о’ревуар», кивнул на брезент, под которым наличие парашютов угадать было нельзя:

– Попутного ветра, птицы наши, – развернулся и пошел прочь. Не знаю, была моя спина напряженной, нет... Солдаты – как дети...

Когда я подошел к машине и оглянулся, парней ни у машины, ни на обрыве уже не было. Еще через минуту в темной мгле я не увидел даже – угадал темные крылья парашютов. Их поднимало встречным потоком и несло прочь с этого госте-приимного острова.

А на востоке уже занимался рассвет. На Саратоне слишком много огней, чтобы восходом можно было любоваться каждый день. И еще мне подумалось вдруг: рассветы хороши, но людей волнуют закаты, когда знойный день вдруг превращается в странное, сумеречное пространство, и все, что было так знакомо днем, вдруг видится другим, приобретая иные краски и очертания, а то и вовсе теряясь в пространстве ночи... И над всем этим господствуют звезды, напоминая нам о том, что и это пройдет.

Глава 16

Гонзалес развернул автомобиль, и мы поехали домой.

– Хорошо поболтали? – спросил Гонзалес.

– Душевно.

– Узнал что-то новое?

– Скорее старое.

– Да?

– Если какая-то неприятность должна случиться, она случается.

Диего поморщился:

– Еще что-нибудь?

– Из всех неприятностей случается именно та, ущерб от которой больше.

– Ты стал оптимистом.

– Просто устал.

– Поспи. Только скажи перед сном хоть что-то доброе. Не то тебя будут мучить кошмары.

– Мы победим.

– Кого?

– Всех. Так лучше?

– Еще бы. А кто – «мы»?

Я ничего не ответил. Меня сморило, как только я привалился к сиденью. Вот только... Я спал и не спал: чувствовал толчки, скорость, аромат сигары, знал, что еду в машине с Диего Гонзалесом, и в то же время – видел странную церемонию: Диего Гонзалес, в черном камзоле и белоснежных кружевах воротника, с хищной эспаньолкой и при шпаге, стоял на ступенях Прадо испанским грандом, царственно приглашая меня взглянуть на картины кисти Гойи... Но из картин я увидел почему-то только одну: четверо мужчин в треуголках у загона, с ними – женщина, и лица всех четверых прикрыты личинами... И только один, сидящий с краю, – с открытым лицом, и в руке его хлыст. И я попытался всмотреться в его лицо и, кажется, даже узнал, – но нет, очертания расплылись, и вместо этого я услышал вкрадчивый голос: «И ты станешь звездой, или каплей росы, или океаном... Ты станешь всем, чем только пожелаешь, и будешь всегда... Как солнце на небе, как вода в реках, как несокрушимые твердыни скал... Ты станешь всем... всем... всем...»

Наверное, я застонал, потому что почувствовал, как Диего тронул меня за плечо. Открыл глаза. Мы уже проскочили Саратону, и до нашего пристанища оставалось не более десяти минут пути.

– Говорил тебе – думай о хорошем.

– Я пытался.

– Ты стонал во сне. Что тебе снилось?

– Личины.

– Это из которых бабочки?

– Это которыми люди прикрывают лица, чтобы оставаться неузнанными.

– И ты их не узнал?

– Нет.

Гонзалес покачал головой:

– Неузнанным можно остаться только в толпе.

– Думаешь?

– Проверено. Там нет ни личин, ни масок. Толпа сама – единое существо и подчиняет всех своим законам. Индукция.

– Мудрено.

– Но верно. Думай о хорошем.

Легко сказать. Итак, что у нас хорошего? Подставили меня профессионалы из конторы. Грамотно. Качественно. По полной. Зачем? Чтобы шевелился? Нет. Чтобы шевелил извилинами.

А что это означает? Только одно: где-то уже происходило нечто подобное. Кто-то где-то вскрывал вены, прыгал с небоскреба или просто с шестнадцатиэтажки, топился в ванне, стрелялся из пистолета?..

Что еще? Если где-то что-то произошло так, что обратили внимание наши, значит, обратили внимание в с е. И скоро здесь будет жарко, как... Угу.

– «Долетайте до самого солнца и домой возвращайтесь скорей!» – напел я вслух.

– Кажется, ты успокоился, – отреагировал Гонзалес.

Я перевел ему песенную строку. Умный Диего даже не улыбнулся: процитировал афоризм Ларошфуко:

– «На солнце и на смерть нельзя смотреть в упор».

Я тоже решил поумничать, ответил знаменитым прутковским:

– «Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь на нем пятна».

– И какие пятна видишь ты?

– Пока не вижу. Но – чувствую. Диего, анекдот хочешь?

– Смешной?

– Жизненный. После посещения американцами Луны вызывают нашего Гагарина в ЦК и говорят: «Товарищ Гагарин, американцы опередили нас в освоении космоса – покорили Луну. Они сейчас первые. Этого допустить мы не можем. Готовьтесь, завтра полетите на Солнце». Тот в ответ: «Товарищи, как же можно, я же там сгорю!» – «Товарищ Гагарин, в ЦК тоже не дураки... Ночью полетите».

– Это – жизненный?

– Ага. Знаешь, Диего, у меня такое чувство, что на Солнце меня уже запустили. Ночью. И время старта я прозевал.

Диего прикурил затухшую сигару, пыхнул, покачал головой:

– Зачем так мрачно? Что говорят факты? Они говорят только то, что с крыши упала дочь одного из ваших нефтяных магнатов. Не первого даже ряда богатея. И – все.

– Ей приказали спрыгнуть с крыши. Ее этим... соблазнили.

– Сюжет не новый, – спокойно отреагировал Гонзалес. – Но действенный. Она была христианкой?

– Вряд ли.

– Она не знала сказанное: «Не искушай Господа Бога своего». Вот и погибла.

– Кто-то показался ей богом.

– Кто?

– Тот, кто расцветил для нее мир иллюзиями.

Диего только покачал головой:

– Мир порою скучен. Но скука не вовне, а внутри человека. Она – как маета: изматывает, но ничего не дает взамен.

– Вот и я порою маюсь.

– С чего?

– Не с чего, а чем. Дурью. Есть такое русское выражение: «дурью маяться».

– Не понимаю тебя.

– Я и сам себя порой не понимаю.

Ну да. Не понимаю. Потому что боюсь этого понимания. Того, что жизнь проходит, что время истекает, как струящаяся вода сквозь пальцы, если опустить руку в ручей... Только раньше ручей был глубоким, чистым, звенящим, а теперь – словно унылая череда минувшего замутила все взвесью песка и ила, и ручей едва движется под пальцами, и зарастает ряской... И ты вдруг понимаешь, что здесь – не твой дом, что ты живешь по-пустому и что разговоры твои пустые хотя бы потому, что люди рядом с тобой – с такой же мутью минувшего в душе, и ты не знаешь их жизни, и оттого не можешь посочувствовать им искренне, и оттого – их искреннего сочувствия не ждешь, и остаешься одиноким под этим небом... Отчего все так? Бог знает.

Глава 17

На подъезде к нашим четырем вагончикам стояла карета «Скорой помощи» и лощеный «хаммер». «Хаммер» я узнал, да и номера были именные: АМД-001. Ален Морис Данглар. Префект и верховный главнокомандующий здешних мест. И – какая неожиданность – рядом с префектом стояли двое карабинеров, вооруженные скорострельными «скорпионами».

Из автомобиля Диего я буквально вывалился и побрел, пошатываясь от усталости. Ребята с автоматами смотрели на меня хмуро. На Диего – тоже. Еще бы. Перспектива перестрелки, в которой можешь ты, а могут и – тебя, их явно не радовала. Слишком здесь всегда было спокойно. И – красиво. И – естественно. Даже проститутки и те – как новенькие сотенные евро – красивы, молоды и владеют языками. Погибать здесь служилому человеку, как в какой-нибудь намибийской пустыне?.. Гнуснее не придумаешь.

Ален Данглар вышел из вагончика, посмотрел на нас. Я бы и счел этот взгляд пронизывающим, если бы не знал, что господин префект, как и я, грешный, этой ночью не сомкнул глаз.

– Говорить «доброе утро» не имеет смысла, раз уж вы здесь, – сказал я Данглару.

– Да, сейчас это неуместно, – устало кивнул тот.

– Кажется, на Саратоне кто-то совсем перестал чтить Закон...

– Не связывайте это с господином Арбаевым. Ему позвонили, он все понял правильно, и в Саратоне с ним только два референта. – Он помассировал веки, прикрыв глаза, поздоровался за руку с Гонзалесом, вздохнул.

– Что-то серьезное? – спросил Диего.

– Да. Очень. Сегодня ночью погиб... Эдгар Антуан Сен-Клер-младший.

Пауза затянулась. И не мудрено. Эдгар Антуан Сен-Клер-младший, молодой человек двадцати семи лет от роду, доктор экономики и права, был единственным прямым наследником и приемником барона Эдгара Антуана Сен-Клера-старшего, владельца и управляющего Кредитным расчетным банком Цюриха. И все бы ничего, банков в Швейцарии почти как бензоколонок в Неваде, вот только... На самом деле Кредитный банк был и остается головным учреждением ЕАБК – «Еуропиен ассосиэйшн бэнкс компани», одной из ведущих мировых банковских группировок; сами себя они называют банковскими клубами, чьи суммарные активы составляют, даже по трезвым оценкам, свыше семисот миллиардов евро. Что такое семьсот миллиардов евро – представить себе невозможно, но вот почувствовать эту громадную финансовую мощь... Имя Сен-Клеров редко упоминалось в прессе, но... Это был могущественный клан.

– Упал на асфальт? – не удержался я.

– Нет. – Данглар помялся, произнес: – Утонул. – Помолчал, добавил: – На участке пляжа, где сегодня ночью дежурил Фред Вернер.

– Фред?! – воскликнули мы одновременно с Гонзалесом.

– Да.

– «Скорая» – к нему?

– Да. Он был в больнице, его перевязали, теперь – у себя.

– Он ранен?

– Гематома на голове.

– С ним... можно встретиться?

– С ним нужно встретиться. – Ален Данглар пересекся со мною взглядом... Не знаю даже, как это объяснить – взгляд Данглара показался мне потерянным, его голубые глаза словно потемнели, как темнеет море при надвигающемся шторме.

– У нас большие неприятности, – констатировал Диего.

– Да. У н а с большие неприятности, – резко отреагировал Данглар. – Можно сказать и хуже. Но не нужно. Полагаю, вы примерно осознаете, что будет дальше.

– Жаркий день.

– Очень жаркий, господин Дронов. Куда более жаркий, чем вы предполагаете. Хотя... вы можете з н а т ь. – Данглар уставился на меня в упор. Паника во взгляде исчезла, остались усталость и... холод.

– Вы тоже, господин Данглар. Вы тоже.

Диего Гонзалес заметно помрачнел. Дагадываюсь, о чем он думал. О двух русских, сиганувших с северо-западных скал острова сорок с лишним минут назад. И о том, что они вполне могли поспособствовать безвременной кончине не только Алины Арбаевой, но и Эдгара Сен-Клера. И бы-ли отпущены после краткой беседы с третьим русским, Дроновым, на волю ветра и волн. И вряд ли Диего сейчас решает гамлетовский вопрос... Мужчина он взвешенный и спокойный. Вот только...

– Госпожа Элизабет Кински еще спит? – спросил Данглар.

– Уже нет, – услышали мы и увидели Бетти. Косметикой эта тридцатилетняя англичанка не пользовалась, лишь подкрашивала чуть-чуть густющие, спадающие до плеч волосы и ресницы. Удивительно, но в самое раннее утро выглядела Бетти хорошо отдохнувшей. – Как всякая женщина, я любопытна. А тут такой переполох в нашем сонном царстве.

– Я рад, что вы пробудились. И хотел бы попросить позволения сварить кофе.

– Я сварю вам кофе. Вернее – нам.

– Очень крепкий.

– Ваш вкус известен, господин Данглар, – улыбнулась девушка. – Насколько возможно крепкий и очень горячий. Сахар?

– Если можно, я сам, – замялся Данглар.

– Бросьте. Фреду – эспрессо, без сахара, вам – по-турецки, с пол-ложечкой сахара, сахар и свежесмолотый кофе чуть прокалить, я ничего не упустила?

– Нет. Вам известны мои вкусы?

– Вы единственный светский островитянин. И единственный барон. Женщин это интригует. Про вас судачат в кофейнях. И не волнуйтесь. Я приготовлю хорошо. Дронов любит то же самое. По-турецки и с ложкой сахара. Что-то еще?

– Нет.

– А ты, Диего?

– Дрон приучил меня к чаю. Да и пожевать что-то пора.

– Пожалуй, займусь-ка чайком и бутербродами, – кивнул я Гонзалесу.

Вскоре мы уселись за длинным дощатым столом; первые пятнадцать минут все молчали, поглощая бутерброды с ветчиной и томатами. Данглар, даром что барон, уплетал за обе щеки.

Я зашел к Фреду. Спросил:

– С тобой что-то серьезное?

– Ничего. Шишка на голове. Я сейчас.

Фред появился, глотнул кофе, плеснул себе на самое донышко стакана коньяку из пузатой бутылки, выпил, закурил сигарету без фильтра.

Кофе был сварен еще, все замолчали, бросая взгляды на барона. Тот потер виски, положил на стол миниатюрный аппаратик, щелкнул тумблером.

– Полагаю, вы все знаете, что это такое. По моим сведениям, у всех вас было богатое прошлое.

Никто из нас не кивнул, но и не переспрашивал. А что, собственно, спрашивать? Приборчик исключал всякую и любую прослушку в радиусе тридцати метров, даже если кто-то и зачем-то установил в нашей открытой всем ветрам гостиной самую современную и дорогую аппаратуру. Называлась система защиты «Серый шум». Ну а что касается богатого прошлого... Никто не богат настолько, чтобы выкупить свое прошлое. Даже у собственной памяти.

Ален Данглар обвел нас взглядом, раскурил сигару, спросив предварительно разрешения у Бетти, откинулся на спинку плетеного кресла, и только теперь стало заметно, как он устал. И измотала его не столько бессонная ночь, сколько тревога.

– По большому счету, господа спасатели, положение таково, что... меня не интересует ваше прошлое. Меня интересует н а ш е будущее.

Глава 18

Ален Данглар молчал, взгляд его был отсутствующим, словно он решался сейчас на что-то, потом произнес:

– Эта ночь изменила многое в жизни Саратоны и, полагаю, не только Саратоны. Об этом мы поговорим чуть позже. А пока – давайте разберемся в ситуации. Я попрошу господина Дронова пересказать для всех вас то, что произошло с ним.

И я занялся устной беллетристикой. Признаться, минувшая ночь меня измотала совершенно, и хотелось лишь одного: искупаться и завалиться спать. Но я добросовестно исполнял просьбу-приказ префекта, естественно упуская детали. Ален Данглар попросил их не упускать. Спросил вдруг:

– Где вы были во время самоубийства Сен-Клера?

– Если вы уточните время, я вспомню.

– По показаниям господина Вернера, около трех часов пополуночи.

У меня отлегло от сердца.

– Сидел в кофейне на Жасминовой улице.

– И что вы там делали?

– Кофе пил.

– Кто может это подтвердить?

– Официант. И – Диего Гонзалес.

– Это так, мистер Гонзалес?

– Да.

– Как вы оказались в кофейне?

– Мне позвонил Дронов и попросил приехать.

– Зачем?

– Он был, по понятным причинам, несколько расстроен. Господину Дронову необходимо было дружественное сочувствие.

– Как благородно. Сколько вы там пробыли?

– Около получаса.

– Сюда вы приехали почти в шесть. Где вас носило?

– Катались.

– Катались?

– Точно так. Лучший способ развеяться и отогнать дурные мысли.

Данглар покивал, усмехнулся криво:

– «И какой русский не любит быстрой езды!» Кажется, это из Достоевского?

– Нет, – вступил я в беседу. – Это Пушкин.

– О да. Извините мое невежество. Значит, катались?

– Да. С ветерком.

– Ну что ж. Пока у меня к вам вопросов нет. Послушаем господина Вернера. Вы готовы рассказать, что произошло на пляже?

– Да, – коротко кивнул Фред.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Прошу.

Фред закурил очередную сигарету.

– Мое дежурство проходило спокойно. Пару-тройку раз проехал вдоль берега – вы же знаете, он освещен, но скупо; в основном ночью – любовные пары на берегу...

– Знаю, можете не продолжать.

– Сен-Клер появился около двух. Я не знал тогда, кто это. Смотрю – высокий, атлетичный мужчина прогуливается по кромке волн... Одет он был в шорты и гавайскую рубаху. Очки ленноновские. Бродит, бормочет что-то...

– Это вы с катера рассмотрели?

– Да. В бинокль. К трем часам все парочки уже удалились, он один по пляжу слонялся. Походит, посмотрит на звезды, снова что-то бормочет... Ну я подумал – стихи, наверное. Да и похож он был на... странника.

– На странника? Объясните.

– Ходил, озирался по сторонам так, словно он чужой на этой земле. – Фред затянулся дымом, выдохнул, налил себе коньяку на донышко, вопрошающе посмотрел на Данглара, тот кивнул, Фред выпил глотком, продолжил: – Да. Словно чужой. Так со всеми бывает. Приляжешь в катере и смотришь на ночные звезды... И думаешь – где мой дом? И чувствуешь порой такое... Словно сейчас тебя сорвет с земли, и ты унесешься, упадешь в это небо и растворишься в сиянии Млечного Пути... Когда ночь безлунная, и огни на берегу приглушены, и музыка доносится едва-едва, и кажется нездешней да и неважной, как все в этом мире...

– А что Сен-Клер?

– Он лежал на песке и смотрел на звезды. Знаете, я перестал внимательно за ним наблюдать: мне показалось это крайне неловким, словно я подглядываю за самым сокровенным в его душе... А он переворачивался порой на живот, и я видел, как плечи его тряслись, – он плакал... Что я мог подумать еще, кроме того, что он поэт? Что его оставила девушка, в которую он влюблен. Или случилось что-то еще...

– Вас оставляли женщины, господин Вернер?

– Это относится к делу?

– Дело покажет. Прошу вас, продолжайте.

– Что продолжать? Я уже сказал, – мне было неловко, неудобно, стыдно пристально наблюдать за человеком, которого, как я решил, постигло глубоко личное горе... Или то, что в тот момент показалось ему горем. Я отвлекся. На другом конце пляжа объявилась шумная и пьяная компания... Мужчины, девушки... Я увидел, они разделись донага и стали плескаться... Я прошел мимо на катере, на малых оборотах, как бы обозначая свое присутствие, но мешать им не стал.

– Почему? Вы же знаете, есть четкие инструкции, запрещающие нудизм на официальных пляжах Саратоны. Здесь отдыхают довольно консервативные люди.

– Но и вам, господин Данглар, не хуже меня известно, что эти инструкции игнорируются ночью – и самими отдыхающими, и владельцами отелей и бунгало на побережье... Сразу после начала работы, четыре месяца назад, столкнувшись с подобным, я попросил пояснить мне реальное положение дел господина Дэвида Спенсера, вашего сотрудника, курирующего это побережье. Он сказал, что, хотя инструкция и запрещает, мы не имеем права, так или иначе, вмешиваться в частную и тем более в личную жизнь отдыхающих. Иначе юристы и пресса нас с грязью смешают.

– С грязью?

– Дэвид Спенсер выразился именно так, буквально.

– Вы боитесь грязи, господин Вернер?

– Нет. Но и удовольствия в ней не нахожу.

– Извините, что прервал. Продолжайте.

– А продолжать почти нечего. Я прошел на катере до конца пляжа, развернулся и, когда приблизился к месту, где отдыхал на берегу Сен-Клер, его там не увидел. Подрулил к берегу, осветил, увидел оставленную одежду, обеспокоился, развернулся и пошел на катере в океан. Господин Сен-Клер был уже в более чем полутора километрах от берега. Он плыл хорошим, стильным кролем, весьма быстро; я окликнул его, преградил ему путь катером. Сказал:

– Сэр, если вы надумали пересечь Атлантику, то лучше сделать это в другое время.

Он тряхнул головой, посмотрел на меня ясным и чуть беспомощным взглядом:

– Не будет у меня для этого другого времени. Не будет.

Глава 19

Я старался быть учтивым: протянул ему руку, он с готовностью принял, забрался на борт, сказал, улыбаясь, глядя на меня с какой-то беззащитной близорукостью:

– Кто вы?

– Спасатель.

Он улыбнулся совсем по-детски:

– Меня не нужно спасать. Я буду жить вечно. Каплей соленой влаги в этом океане... И – править им: его штормами и его штилями, его лаской и его грозной силой...

Я еще подумал: блаженный. Или юродивый. И точно – поэт. У которого не просто мухи в голове: там целые стаи крылатых тараканов, уже собравшиеся клином и готовые отлететь в теплые края... Сен-Клер был сильным, высоким, атлетически сложенным молодым человеком, но выражение его лица не предвещало никаких опасностей: тихие шизофреники не буйствуют. Насколько возможно стараясь его успокоить, я сказал:

– Будьте добры присесть на скамейку. Править грозами и штормами лучше всего, находясь на твердой земле.

Он, продолжая бессмысленно улыбаться, кивнул, я полуобернулся к рулю и почувствовал, как померк мир: он ударил меня в висок, удар был столь силен и скор, что я упал и при падении ударился затылком об угол скамейки для пассажиров. На какое-то время я потерял сознание. А когда пришел в себя, пловца в катере не было. Я доложил по радио обо всем на берег, включил мотор и пошел пропахивать акваторию по квадратам... Пловца не было нигде.

Я домчал до берега, прошел на катере вдоль пляжа – подумал, вдруг он вернулся, – нет, на берегу было пустынно. Вскоре подошли катера полиции и береговой службы. Труп Сен-Клера нашли спустя час в двух с половиной милях от берега. Но об этом я узнал уже от вас, господин Данглар. Кажется, после удара, падения или вообще от всего происшедшего у меня был некоторый шок. Медики обработали мне рану на затылке, дали пару таблеток аспирина и какой-то транквилизатор. Потом я сидел на берегу и дрожал: видимо, сказалось нервное напряжение. Когда появился господин Данглар, была установлена и личность утонувшего. – Фред развел губы в вымученной улыбке. – Бодрости мне это не добавило. Вот теперь – все.

– Боюсь, что нет, – мрачно отозвался Данглар. – Какие-то вопросы, господа и леди? Комментарии?

– «Трусы и рубашка лежат на песке, никто не плывет по опасной реке...» – не сдержался я, процитировал по-русски.

– Извините, вы что-то сказали? – вежливо поинтересовался Данглар.

– Шутка. Фолклор моего детства.

– Вы не утратили склонность к юмору, и это отрадно, – прошипел Данглар совсем не радостным тоном. – А теперь поговорим по делу. Что мы имеем? Два трупа за одну ночь. Алина Арбаева, дочь российского магната, и Эдгар Сен-Клер, сын швейцарского банкира. По словам господ Дронова и Вернера, ничем пока не подтвержденным, и девушка, и молодой человек незадолго до самоубийства были неадекватны и психически неуравновешенны; и она, и он желали не смерти, а мифической вечной жизни: одна среди звезд, другой – в пучинах океанов... И в том и в другом случае наши славные спасатели, по их же словам, не сумели, не успели – или не пожелали? – предотвратить самоубийства. Пока я доступно излагаю?

Мы согласно кивнули.

– Ну а теперь давайте поразмышляем вместе. Господин Олег Дронов, физически крепкий молодой человек, с отличной реакцией, не сумел спеленать девчонку, находящуюся на грани самоубийства. Это первое. Второе. Господин Фред Вернер не сумел удержать от того же самоубийства Эдгара Сен-Клера, мотивируя это тем, что банкир Сен-Клер, дескать, человек изрядной физической мощи...

– Мне показалось, я достаточно ясно объяснил...

– Прошу меня не перебивать, господин Вернер, или, еще точнее, господин Фридрих Георг фон Вернер унд Лотовски! Мы вас выслушали внимательно, теперь послушайте меня! Все вы! – Данглар сделал глоток остывшего кофе, продолжил: – Кто такой господин Фридрих Георг фон Вернер унд Лотовски? Просто отпрыск обедневшего дворянского рода? Потомок генерала вермахта и генерала рейхсвера? Нашедший себе в этой жизни занятие сродни спорту – полевая разведка и диверсии! Не нужно делать лицо непроницаемым, господин Вернер! Ваша родная контора в Пуллахе вас не сдала: у нас свои источники информации! И вот – этот человек, обученный не просто бить или отключать одним ударом противника, но – уничтожать любого в рукопашной схватке, получает по голове – от кого? От банкира, «белого воротничка», изучавшего ушу и айкидо в приватных школах и не имевшего никакого опыта реальных боевых столкновений! Вы хотите, чтобы я поверил той белиберде, что вы несли?

Фред остался спокойным, на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Это все эмоции, господин Данглар. Жизнь сложнее. Естественно, в боевой обстановке у Сен-Клера в поединке со мной не было бы никаких шансов. Я подробно и обстоятельно изложил вам детали моего душевного состояния и отношения к... потерпевшему. Если уж внести полную ясность, он показался мне самым настоящим... поэтом, не способным на такой решительный поступок, как рукопашная схватка. Я ошибся. И готов за эту ошибку отвечать. Но не более.

– А более и не нужно. В вашем прошлом, да и в настоящем, господин Вернер, все укрыто такой грязной коричневой мутью...

– Господин Данглар, я попросил бы вас подбирать слова. Вы обвиняете меня в симпатиях к фашизму?

Барон раздвинул губы в хищном оскале, весьма отдаленно напоминающем улыбку, а в глазах его, кроме привычного льда, теперь тлел и холодный огонь.

– Не стоит придавать моим словам произвольные значения. К тому же я еще не закончил. Вы были уволены со службы, господин Вернер, и никакой политики в этом не было: в одном из баров вы устроили грязную расистскую драку с выходцами с Ближнего Востока; сломанные челюсти, пробитые головы, переломанные ребра – я уже не говорю о мебели...

– Вы трактуете факты слишком вольно, господин Данглар. Это была банда торговцев наркотиками, и то, что такие банды часто организованы по этническому признаку, не моя вина, а беда Запада. Мы слишком с ними церемонимся.

– Ну да: ведь ваша девушка оказалась наркоманкой и, когда забеременела, предпочла не рожать, а затем и вовсе бросила вас, нет?

– Она меня не бросала. Она умерла.

– Это одно и то же.

Вернер побледнел, но сдержался.

– Знаменитая немецкая выдержка. Но тогда вам ее не хватило: раненые, покалеченные... Против вас была развернута кампания в прессе, но вы – исчезли: полиция не нашла обвинения, какое могла бы вам предъявить в первые часы после разгрома – как вы говорите? Притона наркоманов? В документах это было обозначено как кафе. С каким-то цветочным названием.

– «Цветущий миндаль».

– Возможно. А вы, господин Вернер, сочли за благо переждать скандал в частной клинике в Швейцарии. В клинике для... душевнобольных? Извините, ошибся: это просто хорошая неврологическая клиника, в которой людей избавляют от последствий нежданных и весьма сильных стрессов. А знаете, что пришло мне в голову, господин Вернер? А что, если вы не избавились от этих последствий? И что, если, руководствуясь не знаю уж чем, больным вашим воображением или чем иным, вы просто-напросто утопили бедного Сен-Клера?! Если семь месяцев назад у вас достало сил и гнева разметать и размазать по стенам банду наркоторговцев, чем объяснить, что банкир Эдгар Сен-Клер, по вашим словам, с одного удара отправил вас в беспамятство?! Или – это вы отправили его в небытие?

Глава 20

А я слушал все это, смотрел на Данглара и думал себе: а зачем все-таки господин барон затеял эту «сагу для идиотов с оркестром»? Хотя – тоже понятно. Какой бы идиотской ситуация ни выглядела, манипуляторы нестойкими душами, как правило, достигают своей цели: люди начинают сомневаться, тревожиться, бояться, становятся пугливыми, подозрительными и жестокосердными одновременно, превращаясь из разумно мыслящих существ в толпу. Лишить людей собственного мнения, сбить в толпу, пусть даже расфасованную перед ящиками телеприемников в собственных квартирах и особняках или зависших в Паутине, – вот цель и задача любой власти: толпа послушна и управляема, ей нужно только время от времени напоминать имя виновников всех бед и вливать свежую кровь – взрывами террористов, «справедливым возмездием»... Любая власть стоит на крови и без крови ей не обойтись. И то, что является законом для одних, другими воспринимается беззаконием, и ничего тут не поделаешь и не переделаешь. Таков мир.

– Вы хотите предъявить мне обвинение, господин Данглар? – севшим от сдерживаемой ярости голосом спросил Фред.

– Я предпочту пока этого не делать.

– Тогда зачем вы устраиваете этот балаган? – не сдержалась Бетти.

– А до вас, госпожа Кински, очередь еще дойдет.

Диего улыбнулся, опустив уголки рта:

– Господин префект, я очень бы попросил вас быть вежливым с госпожой Кински. Она очаровательное дитя, и видит бог, все мы ее очень любим. Нам было бы крайне неприятно, если бы вы вновь перешли границы светских приличий и унизились до грубости. Грубость, высокомерие, чванство – удел хамов и сволочи, волею судеб вознесенных на эфемерные вершины... Но вы-то, барон, должны понимать всю ответственность вашего положения... и всю иллюзорность иных вершин.

Похоже, от столь изысканного выговора барон смешался и даже слегка порозовел. Тем не менее он встал, поклонился Элизабет и церемонно произнес:

– Прошу простить меня, госпожа Кински, в запале я был не вполне вежлив.

И тут – взорвалась Бетти:

– Какая к лешему вежливость, Данглар! И прекратите паясничать, и вы, и ты, Диего. Я понимаю, что ты руководствуешься самыми благородными помыслами, но поверь, я совсем взрослая девочка и сумею себя защитить.

– А вот это верно. Госпожа Кински владеет кроме английского немецким, испанским, итальянским и русским языками, отменно стреляет из пистолета, мастерски отрабатывала на полигонах кратковременные огневые контакты, хотя в реальных переделках, в отличие от господина Вернера, ей побывать не довелось... Что еще? Творчески использовала шокеры, шнуры, заколки-стилеты и иные бабск... извините, дамские штучки. Участвовала в неких совместных проектах МИ-6 и ребят из Лэнгли, а потом вдруг, ни с того ни с сего, попала в немилость, ушла в депрессию и была уволена вчистую, даром что под суд не угодила... И с чего, спросите вы? Влюбилась скромная девушка в чернокудрого красавца, а чернокудрый красавец оказался кадровым офицером Моссад, и качал через милую подружку информацию, и вербанул кого-то еще из женского состава упомянутого ведомства Соединенного Королевства, чего девушка не перенесла и чуть не лишила жизни и возлюбленного, и его новую пассию, и самоё себя... Мутная историйка, а, госпожа Кински?

Элизабет промолчала, подняла на Данглара потемневший взгляд:

– Вы закончили?

– С вами? Пока да, – отрезал Данглар, развернулся всем корпусом к Гонзалесу: – Но не с вами, господин Гонзалес. Или как на самом деле? Диего Карлос Антонио де Аликанте?

Ваша история проста как мир. «Жил на свете рыцарь бедный...» Молодой человек комплексовал. Молодой человек мечтал о славе. Рассорился со всеми, сменил имя, вопреки воле родных, стал военным, но... Военная карьера не задалась. Он успел повоевать почти на всех материках и во всех войнах. Итог? Четыре ранения, контузия, близкая старость, одиночество, навык пить ром и виски не разбавляя... Что и кому вы хотели доказать, Диего? Что вы скиталец? Конкистадор? Кортес? Что вы делаете здесь, потомственный испанский гранд? Кого и от чего вы можете спасти? Ведь вы умеете только разрушать!

Барон Данглар сокрушенно покачал головой. Чувствую, меня он оставил на десерт. Бесчестный и коварный русский, служитель «империи зла»... А что поделать? А ничего. Клише, какие втюхивали в голову западного обывателя более полувека, так и останутся в тех, кто их принял за чистую монету. А если уж говорить правду... Мы и к себе-то злы, так кто к нам будет добр? Бессмысленно жить мы не хотим, а осмысленно – не умеем.

А Данглар вдруг улыбнулся смущенно, спросил:

– Пожалуй, я выпью еще кофе. И приготовлю сам. Кому-то еще?

– Мне, – отозвался я.

И барон занялся приготовлением изысканного напитка при полном молчании присутствующих. А что было говорить? Нечего. Перебрасываться шутками – глупо и неуместно. Говорить о том, что все между нами осталось по-прежнему, – тоже. Барон свое дело знал: посеешь недоверие – пожнешь вражду.

А сейчас он просто давал возможность всем «потереть нервы». Ощутить свою уязвимость и убогость, свою потерянность и свою тревогу... А тревожиться было от чего. Ладно я – человек отвязанный, привыкший на просторах отечества к тому, что кто силен, тот и прав: так было раньше, так сейчас. На Западе то же, но облечено в стойкие рамки законов и установлений, в малопонятные юридические формулировки и уходящие в глубь столетий письмена хартий и постулатов, призванных охранять власть тех, чьи предки некогда были сильными и дерзкими, чтобы ее завоевать. И Диего, и Фред, и Бетти – люди Запада, пусть и потравленные войной, но...

– Итак, – барон поставил передо мной чашку свежесваренного кофе, – Олег Дронов. Вы для меня, да и для всех присутствующих, самый любопытный персонаж.

– Персонажи бывают в мистериях. А я просто человек.

– Угу. Вот только слово «просто» к вам не очень подходит. О вас справки было навести труднее всего: «железный занавес».

– Он давно проржавел. С обеих сторон.

– И тем не менее. Что касается вас, господин Дронов, мы можем только предполагать. И что мы предполагаем? Вы человек интеллекта.

– А в душе вы мне отказываете?

– Одно другому не мешает.

– Когда как.

Глава 21

Барон на секунду задумался, кивнул какой-то посетившей его мысли и продолжил:

– И тем не менее: вы умны, много читаете, но только художественную литературу, беллетристику и никакой прессы. Отчего? Оберегаете свой покой? Вы даже новостных программ избегаете. И я вам скажу, почему: вы у м е е т е профессионально отделять зерна от плевел, по кусочкам создавать цельную картинку события, восстанавливать его, как реставраторы восстанавливают картину... Только – быстрее, озарением, вспышкой. Я правильно излагаю?

– Понятия не имею. Но – художественно. Я даже заслушался и возгордился.

– Бросьте. Но притом вы – с момента распада СССР – так нигде и не осели. Вы – словно перекатиполе, словно парусник без команды – болтаетесь без руля и ветрил... При этом вы достаточно умны и циничны, чтобы правильно понимать расстановку сил и в собственной стране, и в сопредельных, и в мире в целом. Но вам – как бы ничего не нужно. Вы даже к победителям присоединиться ленитесь. Или – это не лень, а брезгливость? Чего вы боитесь? Грязи? Неуспеха? Или – просто бережете свою свободную неприкаянность, получая взамен иллюзию независимости?

Вот в чем ваш комплекс, господин Дронов: вы живете иллюзиями и не желаете от них отказываться даже ради выгоды или успеха. Это путь в никуда. Кажется, кто-то из русских поэтов сказал так: «Тому, кто никуда не плывет, не бывает попутного ветра». А вы ждете, что течение или вольный эфир вынесут вас к берегам мыса Доброй Надежды? Да чтобы достичь его, храбрецы и герои напрягали последние силы и – достигали не все. Ветер в клочья рвал паруса, океан разметывал утлые суденышки, чтобы показать самоуверенным капитанам: вы лишь щепки в этой стихии, всего лишь щепки, и ничего больше... Но... Тому, кто никуда не плывет – не бывает попутного ветра! Никогда.

Барон отпил кофе, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Теперь было отчетливо видно, как он измотан.

– А чего вы боитесь, барон Данглар? – спросил я.

– Боюсь?

– Да.

– Вы правы, господин Дронов. Боюсь. Очень боюсь. До безумия. Потому что не могу понять, что происходит. И объяснить. И тем – возможно – предупредить новые беды.

Посудите сами: гибнет Алина Арбаева, и кто рядом? Олег Дронов, спасатель. Гибнет Эдгар Сен-Клер, и кто рядом? Фред Вернер, спасатель. Что еще произойдет – рядом с Диего Гонзалесом или Элизабет Кински? Кто погибнет рядом с ними будущей ночью? Или – уже днем? Вот какие вопросы мучают меня, господа спасатели. И ответов я не нахожу. Совсем.

За столом воцарилось молчание. Оно тянулось, как сладкая тягучая патока, делая наступающий день липким и рождая в сердцах наших неуверенность и тоску. Я это видел по лицам моих – друзей? коллег? товарищей по несчастью? Или – по душевной усталости и смуте, по странной жизненной несвязухе, так потрепавшей каждого из нас и стянувшей вдруг в пирующей, сияющей, самодовольной и самодостаточной Саратоне в единую связку над пропастью чьего-то небытия...

– Кажется, я не упустил ничего, – нарушил молчание Ален Данглар.

– Упустили, барон, – отозвался я. – Вы забыли себя.

– Себя?

– Кто вы, барон Ален Данглар? Почему вы живете здесь одиноким львом, где ваши близкие, где ваши друзья, где ваш прайд? Отчего каждый день вы упражняетесь в стрельбе, уже семь лет, словно где-то осталась неотмщенной позорная пощечина, и вы вгоняете пулю в пулю, каждый день желая удовлетвориться местью и – не получая этого удовлетворения! Отчего вы живете отшельником, кто и когда бросил и предал вас, где ваш дом, барон Данглар?!

Лицо Алена Данглара закаменело, с полминуты он сидел неподвижно, потом произнес очень тихо, чеканя каждое слово:

– Кто дал вам право говорить со мною в таком тоне, господин Дронов?

– Кто дал вам право говорить так с каждым из нас, господин Данглар?

Барон растянул губы в улыбке:

– Долг службы.

– Вы его выполнили на сегодняшний день?

– Может быть.

– А мне кажется – нет. Я заявлял вам о том, что Алина Арбаева принимала перед прыжком в бездну неизвестные наркотики. Возможно, при «несчастном случае» с Сен-Клером сработала та же схема: странное снадобье, телефонный звонок, установка на самоубийство – самоубийство. Вы не думали об этом, господин Данглар?

– Думал. Но легче мне не стало. В вещах, оставленных Сен-Клером на берегу, не было мобильного и ничего хоть как-то напоминающего таблетки, контейнер или коробочку для их хранения. Возможно, Эдгар Сен-Клер носил «колеса» россыпью в кармане шорт? Кто поймет душу финансиста? Мои эксперты работают над этим. Но могло случиться и так: господин Вернер зарыл искомое на пляже или выбросил в море... И еще. Любой из вас четверых мог просчитать и осуществить озвученную вами, господин Дронов, схему. Или осознанно, переполненный недовольством жизнью, презрением к богатству, бог весть чем еще... Или выполняя волю стоящих за вами людей или организаций. Или выполняя все ту же волю, но втемную.

– Любой из нас четверых?

– Да.

– Тогда уж, барон, любой из нас пятерых.

– Догадки, домыслы, версии... И все-таки я провел с вами сегодняшнее утро не зря... Уж очень противно было видеть, как вы тут устроились: четверо эдаких белых и пушистых кроликов, которых бросает в дрожь при слове «когти»... Но это так, лирика. Сдается мне, четверо из нас строят версии происшедшего, пятый же – знает о происшедшем все. Или – почти все.

Глава 22

Лицо Данглара осветила внезапно совершенно мальчишеская улыбка.

– Пожалуй, я сказал все, что хотел сказать всем вам. Прошу извинить, если что-то было упомянуто всуе, что-то прозвучало неловко или двусмысленно. Эмоции, знаете ли. Впрочем, пищу для размышления вы получили. А теперь от дружеской беседы перейдем, так сказать, к суровой действительности. У меня, естественно, заготовлены ордера на обыск в ваших апартаментах, мои сотрудники, как вы заметили, уже закончили. По изложенным выше соображениям я принужден с каждого взять подписку о невыезде: проформа, конечно, но если кто-то из вас попытается каким-либо образом покинуть остров, он нарушит закон. Lady’s first. Прошу, госпожа Кински. И пройдемте в хозяйственный трейлер – мне нужно сказать каждому по паре слов.

Пока Бетти отсутствовала, мы втроем курили и молчали. О чем было говорить? Наша молчаливая солидарность на протяжении почти полугода – «а об водке – ни полслова» – позволила нам – Вернеру, Гонзалесу, мне и Бетти Кински – жить в покое на этом удаленном от мира острове, размышлять о вечном и надеяться: после того как покинет нас душевная усталость и недоверие к миру, каждый из нас обретет ту жизнь, какой достоин... Вот только в этой жизни нет ничего насовсем.

Бетти вышла из фургона, лицо ее было непроницаемым.

– Господин префект просит тебя, – бросила она Гонзалесу, налила себе в чашку коньяку, выпила двумя глотками, передернула плечиками, окинула нас с Вернером взглядом, посмотрела на океан, произнесла: – Как жаль, что так кончаются все сказки.

Появился Гонзалес, кивнул Вернеру:

– На ковер.

Ну вот, меня, как всегда, крайним. Подождем. Тем более все мы понимаем, что происходит. Если словами поэта: «А Вещий Олег свою линию гнул, да так, что никто и не пикнул...» И проводил в жизнь барон простую формулу, древнее которой только снег: «Divide et impera». «Разделяй и властвуй». Ален Данглар пытался сконструировать из нас четверых гремучую смесь на отдельно взятом участочке побережья, окруженном вагончиками. «Пилите и подозревайте!» – «Кого?» – «Всех».

Когда я оказался в трейлере, то был готов к беседе. По крайней мере, мне так казалось.

– Вы понимаете, господин Дронов, что подозрения с вас не сняты, – размеренно начал Данглар. – Тем не менее я полагаю вас человеком наименее способным к акциям устранения.

– Каждый человек способен на многое, но не каждый знает, на что он способен.

– Изящный афоризм. Кто-то из мыслителей?

– Нет. Это из комедии.

– Надо же. Вы, русские, даже шутите глубокомысленно.

– Жизнь научила.

– И тем не менее. Все говорит за то, что раньше вы работали в русской разведке. Полагаю, для этой организации не существует правил или запретных приемов. Ваши... бывшие шефы могли вас просто использовать. Если вам есть что добавить, то я вас слушаю.

– Добавить мне нечего.

– Жаль. Мне казалось, вы понятливый человек.

– Понятливый. Как вы сами заметили, интеллектуал.

– Тогда вы не должны заблуждаться. Если вы что-то скрыли от меня, вам грозит весьма длительный срок тюремного заключения. Лет около двадцати, я полагаю. И это в лучшем случае.

– По сколько вы обещали моим коллегам?

– Кому как.

– Скрытный вы человек, барон Ален Данглар.

– Служба такая. Так вот, мы особо позаботимся о том, чтобы эти двадцать лет вы провели где-нибудь в Гуантанамо, среди борцов за свободу ислама, в общей камере. Вот такая у вас перспектива.

– Паскудная, надо сказать.

– Вот мой прямой номер. – Ален Данглар назвал несколько повторяющихся цифр. – Как видите, запомнить несложно. – Вы можете звонить в любое время, и перспектива, глядишь, переменится.

– Насколько?

– Существенно. Эдгар Сен-Клер-старший назначил награду в три миллиона фунтов стерлингов за полное и всестороннее расследование гибели его сына.

– Заманчиво.

– Из чего можно сделать вывод, что этот достойный человек ни на гран не верит в самоубийство младшего.

– Я тоже. Но формально, думаю, это было самоубийство. Как и в инциденте с Арбаевой.

– Вскрытие покажет. Кстати, господин Арбаев был в моем офисе с утра. И выразил желание с вами встретиться.

– Да?

– Мы не можем отказать гражданину вашей страны во встрече с соотечественником, особенно если он был последним, кто видел дочь этого гражданина живой.

Что мне оставалось? Только покачать головой.

– Господин Арбаев заверил меня, что все будет в рамках закона.

Я внимательно посмотрел в ледяные глаза Данглара: он сам-то верит в то, что говорит? Ни один мускул на его лице не шелохнулся. Похоже, верит. Приятно. Хотя и бесполезно.

– Да, в случае существенной помощи следствию вы, господин Дронов, можете рассчитывать не только на снятие возможных обвинений...

– Вы готовы предъявить мне обвинение?

– Пока нет, но... Вы же должны понимать, если есть человек, то он всегда в чем-нибудь виноват. Полагаю, мы убедим в вашей виновности любой европейский суд.

– Был бы человек, а статья найдется.

– Это тоже русский юмор?

– О нет. Это русская правда.

– Так вот, господин Дронов. В случае помощи следствию вы сможете рассчитывать на солидную часть упомянутой весьма значительной суммы.

– А вы сами уже отчаялись во всем разобраться, префект?

– Отнюдь. Но одна голова хорошо, а – четверо опытных, травленых волков, пардон – трое, да одна волчица – лучше.

– Полагаете?

– Угу. Вот только... кто-то из четверых – оборотень. Вы пока свободны, господин Дронов.

Я кивнул и вышел.

Что есть свобода? Иллюзия, какую случайность смывает, словно шальная волна – надпись «люблю» на песке.

Глава 23

Снаружи послышался невнятный шум; окна трейлера были занавешены. Ален Данглар открыл дверь, шагнул в занимающийся день и – тут же кувыркнулся спиной обратно, сбитый мощнейшим ударом. В проеме нарисовалась фигура: парню пришлось чуть наклониться, чтобы войти... Устал я сегодня от душеспасительных бесед Данглара, и ждать очередной, только более энергичной, не стал: с маху залепил незваному визитеру ногой в сплетение, а когда тот начал оседать – медленно, как набитый сырыми опилками мешок, – добавил прямым в голову. Нападавший повторил трюк Данглара – кувыркнулся, но в другую сторону и – замер в бездвижии.

Я выскочил из трейлера: двое карабинеров Данглара в беспамятстве отдыхали в тени одного из вагончиков. Еще двое его людей, скованные собственными наручниками парой, приткнулись к рулю авто, на котором прибыли.

Нападавших было четверо. Еще двое сидели поодаль в открытом алом «порше» и наблюдали за действом. И, как водится, я опознал в них соотечественников. И они – чего греха таить – меня тоже опознали. Но «упаковать» – не успели.

Ребятки объявились со стороны моря: поднялись по лесенке. Играючи «отоварили» привыкших к неге и безделью карабинеров, заковали в «кандалы» эксперта с детективом и ринулись ловить «момент истины» в трейлер... Самый шустрый и поймал.

Не знаю, какие вводные они получили от Александра Алиевича Арбаева, сидящего за рулем «порше», а только вводные те были напрочь ошибочными, если не сказать вздорными. Не принять во внимание спасателей? Широкий жест.

Трое атлетов уже готовы были ринуться на меня спущенными с цепи сторожевыми, когда рядом оказался Диего: внимание первого он привлек каким-то странным клекотом, тот слегка повернул голову и – рухнул подкошенно на месте. Второй успел удивиться, сгруппировался – тщетно: Диего прыжком сократил расстояние, провел обманное движение и ударил парня в корпус с такой силой, что тот словно переломился надвое и рухнул на песок вслед за первым.

Третий бежал на меня, ничего вокруг не замечая: возможно, его вдохновляло то, что сам Арбаев наблюдает за действом, возможно, он был просто азартен... К его бы азарту еще и везение... А они, как известно, рука об руку не ходят. Я ушел в сторону шагом, одновременно легохонько метнув кулак в незащищенный висок нападавшего. Тот словно споткнулся: пролетел по инерции метра полтора и вписался в невысокие металлические ступеньки трейлера. Когда очухается, ему будет больно. Ну, не одному же Данглару страдать.

Данглар тем временем, встав на четвереньки, тупо смотрел в пол, а струйка крови сбегала из носа прямо на дощатый пол. Ее он тоже видел, но, оглушенный ударом, то ли не чувствовал еще боли, то ли не относил эту боль к себе. То, что нос его сломан, я мог бы поручиться.

Все наши – Вернер, Бетти и Диего – с угрюмым любопытством рассматривали алый «порше» и пассажиров в нем.

Ну надо же! Старания господина Данглара пропали всуе: совершенно не задумываясь, я определил или, как выразился бы человек ученый, идентифицировал всю троицу с сомнительным прошлым и смутным настоящим как «наших». Хотя – лукавого беса сомнения господин префект в моей душе все же заселил, как и душах Диего, Вернера и Бетти. И – что? То, что нет в мире подлунном совершенства, я знал всегда.

Александр Арбаев не стал дожидаться, когда «набьют портрет». «Порше» успел изящно развернуться, когда на ступеньках трейлера появился Ален Данглар. Одним взглядом окинул он «поле битвы», сделал выводы, блеснул значком и рыкнул громко и отчетливо, насколько позволял поломанный нос, к которому барон прижимал платок:

– Именем закона – остановитесь и выйдите из машины!

Арбаев воспроизвел губами оскал, мало походивший на традиционный европейский «cheese»; загорелое лицо с раскосыми глазами степняка излучало привычную угрозу. Странно, но отчего-то именно такими во всех компьютерных играх европейцы изображают русских.

Арбаев отжал сцепление и дал газ. «Порше» – это даже не «мерседес»: по хорошей дороге за пять секунд он укатился метров за сто... Но и Данглар эти секунды не потерял: в руке его воронено блеснул длинноствольный пистолет; Данглар прицелился, широко расставив ноги, сморгнул слезу боли и – выстрелил!

Легенды о незаурядном искусстве Данглара оказались не вымыслом, а чистою правдой! Баллон лопнул, «порше» боком слетел с дороги, смел хлипкое заграждение, свергся в кювет, вытряхнув пассажиров, как мелких блох, и – закрутился в кульбитах по высокому, метров в двенадцать, пологому склону.

– Два человека в ауте. И – полмиллиона баксов – в металлоломе, – прокомментировала Кински.

– Высокий класс, – согласился Вернер.

– Хороший выстрел, – сдержанно похвалил Диего.

Промолчал один я. Ибо молчание – золото.

– А вы что скажете, Дронов? – гнусаво, продолжая зажимать нос платком, спросил Данглар.

Что сказать? Доброе слово и кошке приятно, а доброе слово интеллектуала и прозвучать должно по-особенному. Я и ответил:

– В жизни всегда есть место подвигу.

Глава 24

– Префект, у вас все такие? – невинно спросила Бетти, кивнув на начинающих приходить в себя карабинеров.

Данглар покраснел.

– И «скорпионы» им зачем? – поддержал насмешливо Диего.

– Для психологического воздействия. Патронов у них нет.

А я лишь вздохнул. Видимо, чистая психология в двадцать первом веке уже не работает. Слишком бурными и противоречивыми были девяностые. С легкой ностальгией вспомнил я вдруг мои семидесятые: подросток был, понятное дело... Никогда я не видел у милиции никаких стволов, да и избегали они пистолетов, как черт ладана: замучаешься отчитываться за каждый патрон или гильзу. Любой выстрел из огнестрельного оружия в городе был происшествием чрезвычайным и расследовался досконально. А нашему брату, шебутному подростку, тоже было ясно: ножик в кармане, даже перочинный – статья, срок и отбитые почки – в виде довеска. Вот и обходились чем есть: руки—ноги—голова. Лучше, если голова, причем чтобы думать, а не носы противникам расшибать.

И вспомнилось почему-то еще, как году в девяностом увидел я впервые в подземном переходе на Тверской милицейских сержантов в брониках и с «АКСУ» наперевес, и что-то защемило тогда под сердцем... Когда в центре столицы империи появляются вооруженные люди, империя рушится. Ибо защитить ее «на дальних подступах» уже некому.

Потому-то, мне кажется, я и понимаю ход мыслей барона Данглара: остров Саратона, с пятидесятитысячным населением «сервов» и пятитысячным – господ, очень уязвим; и сдается мне, Данглар понимает: если на улицах курортного города появится оружие – это крах всего строя жизни, какой формировался здесь на протяжении полустолетия.

Данглар тем временем достал миниатюрную рацию:

– Я «Омега-первый». Вызываю две группы «Гром» в квадрат семнадцать, немедленно.

– «Пусть сильнее грянет буря!» – не удержался я от цитаты.

– Не знаю, Дронов, как вас терпели в том ведомстве, где вы некогда служили.

– Нигде я не служил.

– Не лукавьте.

– А вы давно на Саратоне, господин Данглар? – сменил я тему.

– Семь лет.

– Раньше тут были притоны? Гангстеры? Бандиты?

Данглар поморщился:

– Притоны и сейчас есть, только называются они элитными салонами.

– Люди, прожигающие жизнь, перестают быть элитой.

– Одни прожигают жизнь, другие – ее пережигают. Войной. Вам не кажется, господин Дронов, что вы излишне категоричны? Впрочем, как все русские.

– Русские люди трудолюбивы и терпимы.

– О, я это вижу по лицам. – Данглар кивнул на только-только начинающих приходить в себя атлетов.

Никакой опасности они уже не представляли. Фредди, Диего и Бетти, пока мы с бароном развлекались умными речами, быстро спеленали нападавших капроновым шнуром. Учитывая прошлый опыт моих коллег, такие путы были надежнее наручников.

– Сюда приезжают новые русские. К людям в России они не имеют никакого отношения.

– Но они господствуют в вашем обществе, господин Дронов, не так ли? Если вы позволяете им господствовать, что можно сказать о вас самих?

Ответить мне было нечего.

Группа «Гром», как и положено при таком названии, появилась с вертолетным грохотом, лихо вынырнув со стороны моря прямо из-под обрыва; один припарковался на сухом пятачке в двадцати метрах от наших трейлеров, другой – прямо на дороге, у места, где слетел в кювет автомобиль Арбаева. Из второго вертолета к месту аварии споро спустились четверо с чемоданчиками оказания первой помощи; вертолет завис над самим местом падения «порше», двоих пассажиров – беспамятных или мертвых – погрузили в вертолет, и он убыл.

– Один мертв, один – ранен, – доложили Данглару.

– Приметы раненого?

– Лет около пятидесяти, лысоват, скуласт, раскос... – Это были приметы Александра Алиевича Арбаева.

– Насколько серьезны повреждения?

– Сказать трудно. Перелом руки, ключицы, возможно, повреждение шейных позвонков. Без сознания. Болевой шок.

– Доставьте в госпиталь и примите все меры...

– Есть.

Бойцы, выскочившие из вертолета, отличались от пришедших в сознание карабинеров разительно. Все – загорелые, сухощавые, с выверенными и скупыми движениями, они быстро подобрали связанных людей Арбаева и забросили в подъехавший фургон. Старший группы, мельком взглянув на меня, подбежал к Данглару:

– Яхта. Эти ребята пришли на яхте.

– Она на якоре?

– Нет. Дрейфует метрах в трехстах.

– Задержите. Хотя, я думаю, вряд ли они куда-то исчезнут без своего патрона. Выполняйте.

– Есть.

Командир с бойцами скрылся в чреве машины, вертолет снова взмыл, нырнул под обрыв и понесся низко над водой к яхте, стоимостью миллионов в пятьдесят, не меньше.

Данглар брюзгливо опустил уголки губ, наблюдая за полетом. Потом произнес надменно:

– Как видите, на Саратоне есть кому поддержать порядок и закон. Железные парни.

– А кто спорил? Что хорошо, то хорошо, – отозвался я, тоже провожая глазами геликоптер и переживая лишь об одном: как бы с борта судна не полыхнула неяркая вспышка и какая-нибудь ракета класса «земля—воздух» не превратила железных легионеров Данглара вместе с винтокрылой машиной в груду паленого металла.

Вроде обошлось.

– Что-то вы невеселы, господин Данглар. С такими янычарами вы живо всех супостатов прижмете к ногтю, – сказал, подходя к нам, Фредди Вернер.

– Вы не хуже меня знаете, господин Вернер: там, где нужны мозги, сила не поможет.

– Объясните это господину Арбаеву, – бросил я.

– Если он останется жив.

Признаться, меня несколько даже озадачила невозмутимость Алена Данглара. Александр Алиевич Арбаев пусть и не был фигурой «первого ряда», но он и не «атлет» какой-нибудь... За его безвременную кончину можно и ответить.

– Господин Данглар, а вы не боитесь... – не удержался я от вопроса, но префект оборвал меня на полуслове:

– Мести? Нет, не боюсь. Он нарушил правила. А правила созданы для того, чтобы их выполняли. Всегда. Кажется, я разъяснил это вам недавно. Но вы были невнимательны, господин Дронов.

– Из всякого правила делают исключения, – с сомнением произнес я.

Барон промолчал. Дошел до поданной ему машины – горе-карабинеров уже увезли, – плюхнулся на сиденье, разлепил губы и сказал:

– Исключения? Делают. Но не для всех.

Глава 25

И мы остались вчетвером. Сидели за дощатым столом перед чашками с остывающим кофе. И – молчали.

– Славное выдалось утречко, – нарушила тягостное безмолвие Бетти.

– И ночка насыщенная, – в тон ей отозвался Вернер.

– А день будет жарким, – кивнул Гонзалес.

Я обвел всех взглядом и промолчал.

– А хорошие ребята у Данглара, – наконец произнес я.

– Группа «Гром»? – спросила Кински.

– Здесь их называют «пажеский корпус». Или «белые гуси», – пояснил Диего.

– «Гуси» – понятно, почему – «белые»? – спросил я.

– Их база в самой восточной точке острова, в крепости Ла-Гросса. Ее еще называют Белая крепость. Или Белый город.

Мне почему-то вспомнился фильм моего детства – «Город мастеров». При чем здесь мастера?

– Поэтому мыс и крепость закрыты для туристов, – сказал Диего.

– Подготовка у ребят хорошая, – сказала Бетти.

– Дело не в подготовке. Просто они – такие, – отозвался Диего.

– О чем думаешь, Дрон? – повернулась ко мне Бетти.

– О бренности земного.

– Все мы об этом думаем, – вдруг заговорил Фредди Вернер. – И никуда от этого не деться. Знаете, почему? Вот зависли мы на этом славном пляже и на этом славном острове... Почему? Потому что мы – никому не нужны. Нет у нас близких, а те, что были, давно стали далекими... Мы никому не нужны нигде. Романтические идеалы юности истаяли, как дым. Не знаю у кого где, а у меня – в намибийской пустыне. Оттуда нас вышло трое. Из десяти. Кости остальных дотлевают там... Там днем слишком жарко, а ночью – слишком холодно. И еще этот пронизывающий туман... Ледяное течение Атлантики и раскаленные пески – такое сочетание мог выдумать только дьявол...

Лицо Вернера помрачнело, и только тут мы заметили, что старина Фредди изрядно пьян. И немудрено: он совсем не спал ночью, потом волнения, связанные с самоубийством Сен-Клера, потом такое многообещающее утро... Признаться, Вернер совсем не был крепок к алкоголю; сегодня из бара мы извлекли коньяк, и я заметил, что сейчас в бутылке осталось на донышке.

А лицо Вернера тем временем погрустнело и выглядело теперь почти беззащитным.

– Вы тоже подозревате меня, друзья? Наверное... у меня есть причины действовать порой неразумно, да и этого долговязого Эдгара я мог бы утопить, как щенка, вот только зачем? Зачем, а?

– Ален Данглар наговорил здесь порядочно, чтобы мы подозревали друг друга, – постаралась успокоить его Бетти.

– Мы и подозреваем, – криво усмехнулся Диего. – Ну и что? Жить все равно нужно.

Мы снова замолчали.

– Тебе хорошо бы выспаться, Фредди, – сказала Кински.

– Сейчас пойду. Только... Противно, когда в твоих вещах роются всякие «пиджаки»... Вы думаете, Данглар хотел у нас что-то найти? Нет. Он просто хотел нас унизить. Всех. – Вернер помолчал, добавил: – Ему это удалось.

Диего ухмыльнулся:

– Ты еще молод, Фредди. Неужели ты полагаешь, что кого-то из нас можно унизить словесами? Или еще чем? Данглар все сделал грамотно, развел нас, и – что? Каждый из нас сделал бы на его месте то же самое. Я вот полагаю, что у Дрона все еще лучше бы получилось, а у меня – хуже.

– Слушай, Гонзалес, а как все-таки твое настоящее имя? – спросила вдруг Кински.

– Зачем тебе, Бетти?

– Звучит уж очень красиво.

– Я от него давно отвык.

– А все-таки?

– Диего Карлос Антонио де Аликанте.

– Звучит впечатляюще. Это древний род?

– Да.

– И у вас есть родовое имение?

– Замок.

– Замок?! Настоящий?!

– Да.

– Ты совсем нелюбезен для гранда.

– Гранды не были любезны. Они были воинами.

– Поэтому ты ушел на войну?

– Когда я был ребенком, я мечтал о подвигах. А мои родственники погрязли в ритуалах. Они заняты производством вина. Но хуже – другое. Они – всем довольны. О, мне предстояла содержательная жизнь: как говорят у вас в Англии, лелять «скелетов в шкафу».

– И много их набралось?

– За восемь столетий? Хватит на целое войско.

– А ты был «сердитым молодым человеком».

– Вовсе нет. Я хотел прожить с в о ю жизнь. Свою.

– Ну и как? Прожил?

– Живу.

– Вы знаете, ребята... – Лицо Бетти осветила улыбка. – А Данглар полностью и абсолютно прав. Все мы пытались найти иную жизнь, а ее – нет. Она везде одинакова. Вот мы и стали ее пережидать на этом острове, надеясь, что время или случай, словно волна, выбросит нас на добрый берег. А я вот подумала... Может быть, этот случай уже настал?

– О да. Нам улыбнулась Фортуна. Только Бетти, поверь, я умею отличать улыбку Фортуны от оскала другой дамы... – невесело отозвался Вернер.

– Ты мрачен и сентиментален, как всякий немец. Мы засиделись, вот нам жизнь и подкинула проблему.

– Или, как объяснил нам барон Данглар, кто-то из нас. Он поведал вам о намерениях Эдгара Сен-Клера-старшего? – спросил я.

Все молча кивнули.

– Да бог с ними, с миллионами... – спокойно отозвался Диего.

– Тебе хорошо говорить, у тебя есть замок. Тебе, Дрон, деньги тоже не нужны?

– Нищеты не боятся только те, что живут в нищете. Они никогда не видели лучшего. Все остальные...

– И я не говорил, что они мне не нужны, – поправил Диего девушку. – Наличие капитала очень скрашивает жизнь: позволяет меньше беспокоиться о старости. Как думаешь, Олег?

– Жажда умереть молодым позволяет беспокоиться о ней еще меньше.

Глава 26

Солнце неумолимо приближалось к полудню. Небо словно выцветало на глазах – из ярко-синего ранним утром сделалось бледно-голубым, мутным, словно укрытым невидимой знойной дымкой. Вся Саратона в это время погружалась в сиесту.

Отель «Саратона», которому принадлежали и бунгало на берегу, и пляж, где мы числились спасателями, припомнив пункт о форсмажоре, приостановил наш контракт, о чем и известил нас с нарочным, выдав каждому по конверту с двухнедельным жалованьем. Так что с сегодняшнего дня мы все четверо стали безработными.

Сославшись на усталость, я ушел в свой трейлер. Да и все остальные разбрелись. Сварил кофе, включил «лэптоп», вошел в Паутину. Голова была пустой и гулкой, как полая чугунная чушка. И такой же тяжелой. Я решил, что лягу и посплю, но сначала проясню пару вопросов. И обдумаю, как жить дальше. Впрочем...

Люди часто принимают решения, оценить последствия которых им не дано. Просто потому, что жизнь – не результат решений, а процесс, и предвидеть, к чему приведет самое продуманное решение или самое благое начинание, многим не дано. Боюсь, мне тоже. Да и в решениях, как и в поступках, человеком часто движут эмоции, а не какой-либо план.

Итак, что мы имеем? Два идентичных самоубийства. Не по способу совершения, а по... поведению самоубийц. И по их прижизненному социальному статусу. У Данглара есть все основания не доверять ни мне, ни Вернеру. А вот у меня есть основание Вернеру поверить: пусть и с оговорками.

Что я искал в Паутине? Сообщения о самоубийствах в средствах массовой информации. Работа не из трудных, но и не из приятных. Люди словно сговорились в своем неприятии этого мира. Самое удивительное, что самоубийств больше в странах и городах с достатком. Нищие не ощущают своей нищеты, они в ней живут. Но телевидение и кино все сделали для того, чтобы и эти люди почувствовали ущербность и убожество своей жизни. Всю несправедливость ее. Вот только в бедных исламских странах реакция на несправедливость жизни – острее и жестче. Они готовы умирать, но – «во имя». Так уж повелось: жизнь стоит дешево, а личность, или, как принято именовать на Западе, индивидуальность, нивелируется ритуалами, фатумом, предначертанием. Восток фаталистичен, и время для людей там течет размеренно и кругово; Запад – прагматичен: здесь время – вектор, здесь оно – «прогресс». Оттого люди Запада так болезненно воспринимают каждый жизненный неуспех. И порой стараются покончить с ним – вместе с жизнью.

А с чего начался прогресс Запада? С чумы, выкосившей к концу пятнадцатого столетия половину населения Европы, поломавшей цеховую ограниченность в городах, заставившей оставшихся в живых придумать что-то, чтобы просто выжить...

Меня интересуют не просто самоубийства в обеспеченных странах, меня интересуют суициды в среде самых-самых богатых. И – властных. Особенно случаи с их молодыми отпрысками. За крайний год.

Элита. Дети элиты. Имеющие с рождения все, о чем десятки миллионов их сверстников даже не мечтают, потому что не имеют представления, что такое бывает. Хотя сейчас – век информации. И представление они имеют, но такое, которое у одних порождает зависть, у других – ярость.

Элита, воспринимающая и культивирующая самоё себя как элиту, неизбежно всех остальных воспринимает в лучшем случае как средство достижения цели, в худшем – просто как скотину или мусор.

А если представить группу людей, вдохновленных идеями – не важно, какими, пусть будет якобинское «равенство и братство» или исламистский «джихад», или «крестовый поход», – эти люди, в силу отрешения от собственной жизни – «нам себя не жалко, почему же мы должны кого-то жалеть?!» – сочли бы элитой именно себя, а всех «мировых финансовых воротил» и всю «плутократию» вместе с чадами и домочадцами – просто материалом, гумусом для достижения своих целей – что тогда?

Ну вот, какая-никакая, а картинка. Собьем ее в удобную для пользования рамочку. И – замечательно. Так замечательно, что у меня даже заломило в висках.

Тридцать восемь юношей и девушек. За один год. Из самых-самых. Разброс по странам и континентам – колоссальный. Здесь нет только представителей Северной Кореи и стран с фундаменталистскими режимами. И ни о чем это не говорит: просто они учатся другому и у других. А эти? Оксфорд, Кембридж, Сорбонна, Итон, частные школы Швейцарии...

И что все это может означать? Индивидуальный террор какой-нибудь из упоминаемых в прессе группировок? Очень сомнительно. Индивидуальный террор куда менее действенен, чем террор массовый. Индивидуальный – так, для щекотания нервов и для собственного куража: «юноша бледный со взором горящим...» Чего добились у нас революционные народники? Только того, что вся их организация выродилась и стала сборищем шизофреников и провокаторов. А вот террор массовый – якобинский, большевистский, сталинский – позволяет править.

Впрочем, как рабочая гипотеза – сгодится. Для массового террора нужны деньги. Немалые. Ибо те, что дирижируют, сами привыкли жить обеспеченно и красиво. Теоретики. А с кого можно взять деньги? С богатых. Под угрозой лишения их наследников. И – наследниц.

Версия вторая: деньги. Предположим, некая группа разработала некий препарат, способный лишать воли юных отпрысков и «добровольно и с песнями» прыгать с балконов, вскрывать вены и артерии, топиться в море... Они шантажируют родителей с целью получения выкупа. Почему тогда родители не обеспокоились? Или – требования еще не предъявлялись и то, что происходит, – пока просто «демонстрация силы»? Как в покере: там выигрывают один раз, но по-крупному.

Вот еще одна несуразность: смерть Сен-Клера. С одной стороны, Сен-Клер-старший – фигура для шантажа почти недоступная, с другой – устранять его сына просто для «демонстрации силы» вместо того, чтобы скачать с папаши денежки?.. Впрочем, скачать, может, и пытались, да Сен-Клер-старший остался непреклонен и горд: семейное дело для таких – святыня, да и делу этому не одна сотня лет.

Что еще настораживает с Эдгаром Сен-Клером? Способ самоубийства. Для спортсмена, отмахивающего кролем за довольно короткое время полторы мили, утонуть сложно. Но при большом желании – нет ничего невозможного. Особенно если перед тобой брезжит не черная яма пустоты, но – искристая перспектива жизни вечной, в коей ты сможешь повелевать цветами, океанами, росами, ветрами, стихиями...

И версия третья. Политика. Это те же деньги, только очень значительные. Там, где политика, в схватку или свалку вступают мощные, подпитанные государствами структуры. Наше шаткое положение сразу представляется валким.

Учитывая особый статус Саратоны, здесь вряд ли соберется весь цвет нелегальной разведки со всех весей и континентов. Но те, кто есть, будут активизированны. Причина тоже проста: если чудо-препарат существует, каждый захочет заполучить его первым. Нет в мире совершенства.

За компьютером я просидел часа два; голова стала мутной настолько, что я с трудом уже отделял мысли и представления от полусонных грез, бродивших в ней...

Мысль, какая пронеслась в полусонном мутнеющем сознании, была простой и ясной: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Глава 27

Сначала мне снились какие-то переходы, лестничные пролеты, замкнутые двери... И подъезды были гулкими и странными, а город – знакомый, но чужой, с какими-то башнями, шпилями, вроде даже веселый разноцветностью построек, но это мнимое веселье скрадывалось бесконечным сеющим дождем и масляно отливающей брусчаткой... И я понимал, что где-то в этом чужом и неприветливом городе я купил большую-большую квартиру в старом доме, но где – не помню и не хочу вспоминать, да и страшно мне от ее чужого неуюта и оттого, что я отчего-то знаю, что сама квартира проходная и через нее снуют чужие, незнакомые люди и – настигает тоска... Где я, что мне здесь нужно?.. И я хочу домой... домой... домой...

А потом вдруг оказался на галечном пляже, и солнце было теплым и нежарким, и чуть зеленоватая волна едва плескала, убаюкивая... И откуда-то звучал саксофон, и щемящая мелодия Гершвина о лете сплеталась сама собою с шелестом волн, с размеренностью дней, прошлых и будущих, и их предстояло прожить еще много, и я уже стремился к ним душою, и почувствовал, что и дом у меня есть, и ждет меня милая приветливая жена...

А потом – словно тень занавесила небо на мгновение и – унеслась. И я видел ее уплывающей, словно облако, пока она не превратилась в дальнюю мутную дымку.

И я вдруг понял, что и странный город, и дождь, и черная тень – все это соткано усталым моим воображением, что все угрозы, горести, потери мы выдумываем себе сами, чтобы оправдать собственную неустроенность и страх жизни... Ведь всего-то нужно – сделать шаг, и море будет ласкать тебя нежно и невесомо, и все, кого ты любишь, останутся рядом навсегда, потому что им нужна твоя любовь и твоя забота...

Проснулся я улыбаясь. Ветер раздувал занавески, а я пытался вспомнить сон и не мог. Но понимание того, почему и зачем я оказался на Саратоне, не проходило. Все потери, недуги и поражения мы выдумываем себе сами. Значит, нужно выдумать победу.

И я снова уснул. Без сновидений. Пока не почувствовал, что в комнате моей кто-то есть. И ощутил аромат свежесваренного кофе.

– Славно спалось? – услышал я голос Вернера. – Я тут кофе угощаюсь и смиренно жду, пока ты проклюнешься.

– Уже, – сказал я, поднимаясь с обширного лежака. Простыня была всклокоченной донельзя.

– Кошмары снились?

– Разное. Ты пришел поговорить?

– Да. И тоже о разном.

– После душа, ладно?

Я постоял под горячими струями, потом сделал душ ледяным, вытерся, оделся и через десять минут был свеж и бодр, как голодный дельфин.

– Держи. – Он подвинул мне чашку крепчайшего кофе.

Я отхлебнул, закурил сигарету, посмотрел на Вернера. Он выглядел измученным.

– Ты не покемарил? – спросил я.

– Пытался. Но – что-то с нервами. Не смог. Стоило закрыть глаза и задремать, как я словно начинал захлебываться. Вскидывался в холодном поту, курил, делал глоток-другой рома, снова пытался заснуть... Ничего не получилось.

– Слушай, Вернер, а ты... травкой никогда не баловался?

– А кто ею не баловался? Хуже другое: одно время я стал большим любителем шнапса... Вру, шнапс я не любил, пил скорее водку, бренди или ром, но дело не в этом... Я полюбил состояние, вызываемое спиртным.

– Горькое лечит.

– Мне тоже так казалось. А потом встретил Гретту. Девчонка была – закачаешься. И даже – упадешь. Знаешь, в отставку я вышел давно, играть в войнушку мне надоело, и больше года я прозябал под Франкфуртом на какой-то съемной квартирке, типа частной гостиницы... А когда живешь на пособие, да еще в чужом жилье, все вокруг кажется каким-то необязательным, мнимым...

– Как сейчас?

– Может быть. И твоя собственная жизнь – тоже. По утрам я спускался в кафе, брал рюмочку рома или бренди и зависал с такими же любителями выпить поутряни, как и я. Умом понимал – неправильная эта жизнь, не моя, а отрешиться от нее не мог.

Вот тогда и встретил Гретту. В тот день я ездил во Франкфурт выправлять какие-то бумаги, потом засел в пабе и вернулся автобусом: сильно был набравшись. Сошел, побрел в свою гостиничку... Вдруг вижу: какие-то косоглазые девчонку полукольцом окружили... Я рявкнул на них, они даже головы в плечи втянули, а как рассмотрели – сложения я не богатырского, да еще и под хмельком, заулыбались, обступили...

– Корейцы? Китайцы?

– Да я и не рассмотрел. Нет, скорее из Южной Азии ребята – бенгальцы, пуштуны – не понять. Что-то заклекотали на своем наречии, потом один на ломаном немецком произнес сакраментальную фразу: «Бумажник, часы и – уходи, немец». Вот это завело меня больше всего: какие-то выродки пытаются ограбить девчонку, да и меня, и – где? У меня дома! Ну я и развеселился.

Глава 28

Да... развеселился. То ли хмель замешался с адреналином, но... Так я не веселился давно. Двоих уложил сразу, а остальные трое... Этих я воспитывал. Крепко воспитал. Бил так, чтобы не упали и не вырубились. Но потом загрустил и – отключил и этих.

Девчонка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я вежливо поинтересовался, далеко ли ей. Оказалось – два квартала. Я увязался провожать и вдруг понял, – она меня боится! Но почему-то она вдруг ни с того ни с сего пригласила меня на чашку кофе. Консьержка, открывшая дверь, посмотрела на меня с таким удивлением и любопытством, что я вдруг понял: мужчины у нее не бывают. И как узнал потом – женщины тоже.

Греттой владела, как сказал некогда русский поэт, «одна, но пламенная страсть». Как там дальше?

– «...Она, как червь, во мне жила, изгрызла душу и – сожгла...»

– Да. Сожгла. Гретта не желала иметь ничего общего с этим миром. Она выдумала свой. Писала картины и – жила в них. А существовала – здесь: скудно, невесело, отрешенно... И ее выдуманный мир меня... пленил. Да, именно так. Это был сладкий плен: красок, образов, созвучий... Гретта всегда что-то слушала: Бетховена, Баха, Чайковского, когда писала свои полотна. Или чертила углем. Или – темперой. Я тогда остался у нее. Мне казалось, навсегда.

Жизнь моя переменилась. Я устроился на работу в службу безопасности одной торговой фирмы, уже через полгода – продвинулся... Взял кредит и купил дом, автомобиль. У Гретты теперь были достойные условия, чтобы заниматься творчеством.

Вот только... Я был ее единственным зрителем. И единственным, кто понимал, что она хочет сказать миру. Мир же остался к ней равнодушен. Директора и владельцы выставочных залов интересовались только тем, что продается.

Гретта пыталась, но... Две выставки живописи и одна графики – провалились. Было продано всего две работы, и обе – купил я. Гретта хотела подарить людям целый мир, но они не только не признали или не приняли ее дар, они остались совершенно равнодушны. Трое-четверо яйцеголовых умников тиснули по статье, а в них – повторяющиеся слова: «творческая беспомощность», «равнодушие к форме и цвету», «провинциальная серость» и прочее в том же духе. Даже статьи, заказанные загодя владельцами салонов, были сухи, как трехвековой пергамент.

Гретта им не поверила. Она продолжала работать и... начала принимать наркотики. Сначала таблетки, потом... Я, восхищенный ею и, что греха таить, слишком занятый на работе, заметил это не сразу... А когда заметил – было поздно. А в один из вечеров, когда я вернулся с работы, моя Гретта спала... Но ей не суждено было проснуться. Слишком большая доза. И приняла ее она, я полагаю, намеренно.

Ей претил этот мир. Мне казалось, что ей достаточно того мира, который она создает сама. И – моей любви, моей преданности, моего восхищения. Я ошибся. Каждому художнику необходимо, чтобы его восхищение выдуманным миром разделили окружающие. Но – самое грустное в нашем времени то, что людям порой нет дела ни до кого. Даже до самих себя.

Ты спросишь, зачем я тебе рассказываю все это?.. Просто у Сен-Клера взгляд был такой же, там, на катере, как у Гретты... Он был слишком разочарован этим миром, чтобы его простить. Он ушел. Вернер перевел дыхание, закурил. – Знаешь, почему я тебе рассказал все это? Чтобы ты понял: я не убивал Сен-Клера. – Вернер тряхнул головой, поморщился. – Нет, я не то сказал. И не так. Все, что я тебе рассказал, – чистая правда, и рассказал я тебе это затем, чтобы меня хоть кто-то выслушал до конца. Психоаналитики скучают и выдумывают диагнозы во время наших излияний. Я к ним не хожу. Немцы... Немцы способны выслушать, но в глазах любого из них я увижу жалость и вопрос: чем конкретно вам помочь? А кто может мне помочь, кроме моря, солнца и звезд?..

Ты русский. Ты способен слушать сочувствуя, жалея без жалостивости, сострадая без высокомерия. Я сказал тебе все. И теперь, наверное, смогу уснуть. Вот только... Я боюсь порой своих снов.

– Снов не боятся только те, кто считает, что окружающей реальностью исчерпывается весь наш мир.

– Ты понимаешь? А намибийская пустыня? А полотна Гретты? А звезды?..

– Тебе нужно смирить воображение, Фредди.

– И ты знаешь, как это сделать?

– Выбери себе жизнь и – живи.

Глава 29

Я остался один. Жара за окном спала, наступило теплое предвечерие. В это время Саратона просыпается. Отдыхающие плещутся в нагретой солнцем воде бассейнов или в океане, обедают в прохладе кондиционированных ресторанов или в зеленых кабинетах открытых веранд, отовсюду слышится живая музыка, а через час-другой зажгутся фонари вдоль набережной, заработают ночные бары, дискотеки, рестораны, казино, и курортное побережье заживет обычной своей жизнью – весельем нескончаемой праздности, богатства и равенства. От остального мира Саратона отличается тем, что здесь нет бедных, больных и убогих. Раньше вся работа Алена Данглара заключалась в том, чтобы проникнувшие на остров какими-то неправдами тревожные люди не смогли задержаться здесь более суток.

Тревожные люди... Вернер, безусловно, из таких. Он пережил несколько потрясений кряду: сначала разочаровался в идеалах юности, потом – потерял товарищей во время операции в намибийской пустыне и сам чудом спасся, потом – пытался просуществовать в этом равнодушном мире на самой его окраине, среди таких же разочарованных, день за днем превращающих свое тело в пустую мерную оболочку, с душами ранимыми, но словно укрытыми серой поволокой информационного смога...

В этом мире Вернеру было тускло, и он очаровался вымышленным миром Гретты. Вот только сама девушка устала от сжигающей ее страсти творчества и высокомерного ожидания славы, от непризнания того, что она считала истинной своей жизнью.

Вернер. Его можно исключить из числа подозреваемых? С большой вероятностью. В том состоянии, в котором он находится теперь, человек не способен ни планировать, ни осуществлять многоходовые операции. А то, что мы столкнулись именно с такой, у меня сомнений не осталось.

Диего Гонзалес. Вернее... Дон Диего Карлос Антонио де Аликанте. Потомственный испанский гранд. Что ему было делать в солдатах? К его годам и при его отваге он должен бы сейчас быть, как минимум, полковником с колодками наград от подбородка до портупеи. Испания не вела войн? И – что? Разведка тем и отличается от армии, что война для нее – всегда. И у любой страны есть и будут интересы. А могут быть у дона Диего свои интересы? О да. Как у каждого человека. Особенно если этот человек на острове – старожил.

Элизабет Кински. Обаятельная девушка тридцати с небольшим. Прекрасно образованна. Как выяснилось, владеет специфическими «умениями и навыками». Несчастлива в личной жизни. Потеряла профессию и положение в обществе. Рядом мы живем пятый месяц, а мужчину она приглашала к себе только однажды. В свободное время подолгу отсутствует. Где бывала – никто не спрашивал. Чем занималась – тоже. Из своего прошлого упоминала лишь то, что была сестрой милосердия, закончила медицинский факультет в Сорбонне, стажировалась в специальных клиниках в Швейцарии и Новой Зеландии. Доктор Кински...

Доктор чего? Психологии? Психопатологии? Психиатрии? Что там упомянул Данглар? Совместные проекты МИ-6 и ЦРУ, в какие попыталась влезть Моссад? Очень интересно. А если учесть, что ум женщины куда более изощрен, чем мужской, когда дело касается смерти...

Барон Ален Данглар. Человек, совершающий охранные функции на Саратоне и неподотчетный ни одному правительству. За ним – теневые правители западного мира. По большому счету, не только западного. Вот только... Если есть одна наднациональная система управления, всегда будет создана противоположная или противостоящая ей: как природа не терпит пустоты, так и общество. Мировая исламистская организация? Может быть. Ну а все вышеупомянутые люди, включая и меня, грешного, могут осознанно или втемную, через национальные схемы разведок и агентств, быть вовлеченными в игру упомянутых мировых структур.

А что меня волнует во всем этом бедламе? Только одно: я не считаю людей ни мусором, ни средством достижения каких-либо целей. Каждый человек – носитель образа и подобия Божия, обладатель бессмертной души и свободной воли. И лишь бесовская гордыня заставляет его избирать путь смерти и ввергать в нее окружающих. Противно и гнусно, если молодых людей доводят до самоубийства. Те, что это делают, какими бы формальными лозунгами они ни прикрывались, как и террористы всех мастей, служат лишь своей гордыне. Их нужно остановить.

Тревожная мысль – «а что я могу сделать один», – хотя и апеллирует к разуму, разумной не является. Важнее другая: выбери себе жизнь и – живи.

Стук в дверь был жестким, но не нарочитым.

– Заходи, Диего.

– Не спишь?

– Уже нет. Кофе выпьешь?

– Вместе с тобой.

– Давай.

Заниматься с джезвой я поленился. Включил кофеварку:

– Ты ведь пьешь капучино?

– Естественно.

Диего помолчал, спросил:

– Что собираешься делать?

– Прокатиться по Саратоне.

– Тебе есть что мне сказать, Дрон?

– Вообще-то найдется... если оно тебе нужно.

– Я хочу услышать твою версию происшедшего.

– Она у меня сложилась не вполне.

– Тебя не пугает, Дрон, что ты для Данглара – подозреваемый номер один?

– Думаешь?

– Ты русский. А стереотипы у людей, родившихся более полувека назад, стойки.

– Угу. «Империя зла». Вот только ни ты, ни Данглар не обыватели из глубинки.

– Но резон в его словах есть.

– Есть, – согласился я. – А в чем твой интерес, Диего?

– Ты же понял, Дрон. Я здесь не отдыхаю. Я здесь живу. А история приключилась препоганая. Непонятные истории никто не любит. Вот и нужно ее размотать. Чтобы дальше жить.

– Согласен.

– Поработаем в паре?

– Не сегодня, Диего.

– Что так?

– Подумать хочу. Крепко подумать.

– Думать никогда не вредно. Но порой – поздно.

Глава 30

Диего ушел, оставив после себя аромат дорогой сигары. Вообще, этот столбовой испанский аристократ был абсолютно неприхотлив ни в еде, ни в одежде, обошла его и деловая мода на непременно дорогие часы, но вот сигары, спиртное и кофе он признавал только исключительного качества.

«Думать никогда не вредно. Но порой – поздно». Принимать слова дона Диего за угрозу? В словах любого человека не больше угрозы, чем в нем самом. А Диего Карлос де Аликанте никому никогда не угрожал – по крайней мере за то время, что я его знаю. Да и вообще: люди такого типа не раздают угроз. Они их сразу исполняют.

А что собираюсь делать я? Пожить ночной жизнью Саратоны. Как ни странно, проведя здесь почти полгода, ни столицы, ни окраин острова я почти не знаю. Нет, я объехал его весь, но скорее из любопытства к океану: он разный в разных частях Саратоны. Тот, кто прожил всю жизнь в мегаполисах, отрываясь на двух-трехнедельный отпуск, часто и природу воспринимает поверхностно: океан – как большую ванну, песок – как большой коврик, лес – как большой зонтик. Урбанизация сознания. А океан – это...

– Привет, Дрон. – Едва постучав, Бетти прошла в трейлер. Лицо ее было свежим и веселым, глаза сияли лукавой усмешкой. – С тобой можно переболтать?

– Насчет чего?

– Меня волнуют цифры. Особенно с шестью нулями. Хочу пригласить тебя в компаньоны.

– Премия Сен-Клера-старшего?

– Да.

– С остальными ты уже говорила?

– По правде – нет. Вернер не в себе. И по-моему, он не вполне теперь адекватен.

– Ты специалист по адекватности, Бетти? Диссертация? Докторская степень?

– Н-нет. Но я в этом... разбираюсь.

– А Диего?

– О, он адекватен всегда, но...

– Но?

– Зачем ему деньги? Он живет здесь скоро пять лет, и ничего ему не нужно, кроме покоя. В стремлении к покою звезд не достигнешь.

– Прошлой ночью одна девушка мне уже говорила про звезды.

Бетти поморщилась:

– Ты про Арбаеву?

– Да.

– Дрон, она была наркоманка. А я – нормальная.

– Понятно. Ты в этом разбираешься.

– Зря иронизируешь. Знаешь, почему я пришла к тебе?

– Конечно. Я – красивый.

– Просто если ты не догадаешься, откуда здесь растут уши и у кого, тебя просто закопают.

– Уши... От дохлого осла.

– Ты в депрессии, Дрон? На тебя не похоже.

– Милая Бетти, а тебе не приходило в голову, что если я догадаюсь, у кого растут эти самые уши, то меня закопают обязательно?

– Это еще бабушка надвое сказала. Но ты ведь боец, Дрон!

– Я – интеллектуал.

– Нет. Ты просто умный боец.

– Что ты предлагаешь конкретно, Бетти?

– Ты что-то говорил про наркотики...

– Я? Говорил?

– Ну да. Будто Арбаева накануне самоубийства принимала какие-то таблетки. Это правда?

– Правда.

– Возможно, что таблетки принимал и Сен-Клер...

– Возможно.

– Остается найти продавца.

Я пожал плечами:

– А если его нет на острове?

– Я знаю, что есть. Как Арбаева назвала снадобье?

– «Чако».

– Я слышала о таком.

– Здесь?

– Нет. В Англии. Поговаривали, что это просто стимулятор памяти, воображения. Никакого привыкания.

– Кто поговаривал?

– Не помню. Так, говорили.

– Чего ты хочешь от меня, Бетти?

– Сильного мужского плеча. Что может сделать слабая девушка в ресторанных джунглях ночной Саратоны?

– Здесь не джунгли. Здесь заповедник. Хорошо охраняемый.

– Притон – всегда притон.

– Ты знаешь, куда поедешь?

– Да. И хочу захватить тебя.

– Извини, Бетти. Здешняя карусель меняет людей.

– Карусель?

– Ну да. Праздник. Аттракцион.

– И – что?

– Диего превратился в пенсионера. Вернер лечится от неврастении. А я хочу пожить обывателем.

– Ты не хочешь заработать деньги?

– Я не верю, что их можно заработать. И верю в то, что барон Данглар найдет тех, кого ищет.

– Прекрати. Разве для тебя слово «закон» не пустой звук?

– Нет, когда он подкреплен мастерской стрельбой Данглара. У нас бы пальнуть так вот запросто по машине Арбаева не решился ни один генерал. Даже наделенный полномочиями.

– Генералы не стреляют. Они отдают приказы.

– Да? А я не знал.

– С тобой трудно сейчас говорить, Дрон. Почему?

– Наверное, я напуган.

– Напуган? Ты?

– Что тебя удивляет, Бетти?

– Ты не напуган, Дрон. Ты ведешь себя так, словно у тебя нет будущего. Совсем. – Бетти вышла и плотно прикрыла за собою дверь.

Пространство за окном наполнялось синим вечером. И стоило закрыть глаза, как мне вдруг почудился осенний, пахнущий яблоками морозец и аромат первого снега, нежного, как проблеск зари...

...А снег порою нежный, как исток

Зари рассветной, вырастившей лето.

И ночь листает ноты звездных строк,

Под белый вальс струящегося света,

Под синий сон чарующий луны,

Под краски предвечерия пред мартом...

Мы слышим близко запахи весны,

И песни, что пропеты кельтским бардом,

Слагающим по прошлому помин,

Слагающим по будущему веды.

Горит предначертанием победы

В плаще его сияющий рубин.

Горяч, как ночь, живителен, как кровь,

Поэт листает времени страницы,

В былины превращая небылицы

И небылью карая нелюбовь.

Ну а любви – приходит новый срок,

И трепетно предчувствие рассвета,

И ночь листает ноты звездных строк,

Под белый вальс струящегося света.

Где теперь тот белый вальс? И снег, и все то, что некогда составляло мою жизнь? Бог знает.

Глава 31

Когда я вышел из трейлера, на западе пламенел закат. Из жестянки от сигар я выгреб всю наличность, лениво пересчитал: негусто. Вдвойне было отрадно и то, что ребята Данглара оказались на высоте: тоже пересчитали и вернули на место все до сантима.

Я подошел к нашей импровизированной стоянке под хлипким навесом на укатанном до твердости камня грунте. Машин Бетти и Диего не было. Мой «форд», бороздивший исключительно дороги Саратоны, был куплен за такие смешные деньги, что и сказать совестно. Образец был почти реликтовый: лет двадцати пяти от роду. Но никакой антикварной ценности не представлял: хозяева так часто стучали кузовом обо что ни попадя, что машина годилась лишь в металлолом. По такой цене я ее и приобрел: кататься на эдаком драндулете хозяину было уже совестно. Я же от безделья привел «форд» в порядок, подобрал на свалке все нужное для «внутреннего сгорания», под бдительным надзором Диего перебрал мотор и даже нарек возрожденное шестициллиндровое детище звучным именем Гоша.

Повернул ключ в замке зажигания, отжал сцепление и помчал к Саратоне. Дорога в этот час была пустынна. И фургон на обочине я отметил сначала как данность, но и то только тогда, когда тот вдруг сдвинулся с места, перегораживая дорогу. Останавливаться мне совершенно не захотелось: чьи эту штучки, подручных Арбаева, служивых Данглара или моих российских коллег, жаждущих обострить во мне чувственное восприятие саратонской действительности и заставить вращаться вялые извилины, мне было все равно!

Я вильнул рулем влево и, не снижая скорости, хорошенько поддал наглый автосарай: фургон поплыл к кювету, кувыркнулся мордой вниз и завалился на бок, как нетрезвый бегемот.

Пули прошили ветровое стекло, я пригнулся и погнал вперед. Один из стрелков затаился в чахлых кустах акации, у обочины: не особенно и размышляя, я гнал прямо на него. У стрелка сдали нервы: он встал во весь рост и поливал моего Гошу пулями из бесшумного «узи», как хулиганистый отрок свою соученицу из спринцовки. Я завалился на пол, отомкнул дверцу, сгруппировался... Послушный автомобиль ударил стрелка бампером и на скорости слетел с дороги. Я вывалился через пассажирскую дверь, проскользил вниз по выгоревшей бесцветной травке, перекатился, успев заметить, как верный Гоша темной тенью пронесся метра три, вписался капотом в грунт, скрежетнул и замер.

Намерения нападавшего были злобными, оттого и судьба злосчастной: он лежал метрах в десяти от меня, уставившись стекленеющими глазами в выцветшее от жары небо. В несколько мгновений я вскарабкался на откос, распахнул дверцу заваленного на бок микроавтобуса: раздались частые хлопки, гильзы со звоном посыпались внутрь фургончика, пули уносились в темнеющее небо и по традиции не причиняли ему вреда. Я услышал характерный лязг откинутого затвора, не стал дожидаться, пока обезумевший от страха и, возможно, оглушенный падением стрелок сменит магазин, одним движением запрыгнул в люк и рухнул на жилистого парня. Он попытался ткнуть меня стволом, но не успел: ударом ноги я впечатал его руку в металл обшивки и добавил сверху в надбровье, торцом кулака, как кувалдой. Стрелок затих.

Я быстро обыскал парня: как и следовало ожидать, никаких бумаг. А вот вида он был самого импозантного: хрестоматийный «идейный борец»: в реденькой, по причине юного возраста, бороде, в сползшей на шею джеллабе, ну прямо-таки шахид. Любой розыскной лист сразу бы обозначил бы его «лицом арабской национальности», хотя, на мой непредвзятый взгляд, на араба он походил мало, скорее на южноазиата.

Было во всем этом нечто от провинциальной театральщины, но... Жизнь меня приучила к «идейным борцам» относиться с опаской, даже если они наряжены в туники или тоги: внешняя атрибутика для таких вот сбрендивших юнцов весьма важна.

Кое-как я спеленал пленного собственным ремнем и – задумался. Можно было бы, конечно, предположить, что меня опять кто-то на что-то провоцирует, но предположение это выглядело чистой литературщиной: никаких подстав, на сей раз меня пытались завалить.

Зачем тогда послали молодых? Никого серьезнее не нашлось? А кто сказал, что эти – несерьезны? Очень даже. Просто я оказался сноровистей, да и везет на войне всегда только тем, кто остался в живых.

И все же, все же... Меня не покидала мысль, что обряжены эти молодчики словно на парад; не удивлюсь, если у каждого припрятан соответствующий стих из Корана, а где-нибудь на обочине близ здания ратуши притулилась машина с килограммом пластида и с тем же Кораном с дарственной надписью бен Ладена, шейха Юсуфа или Мохаммеда Али Акбара. А рядом – пузырек с искомыми наркотиками. Чтобы всем ищущим сразу сделалось ясно: вот они, супостаты нехорошие, ату их, ату! Не люблю демонстративности и декоративности. Навевает сомнения. Ну да это – дело вкуса.

За раздумьями я вытащил полубеспамятного азиата из автомобиля, провел руками под пиджачком – нет, никакой взрывотехники. Прислонил к борту машины. Водичкой бы в личико плеснуть или нашатырю, что ли... Приложил я его со страху крепенько, отойдет не скоро. Надеюсь, английский он понимает; может, разговорю? И парень не пришлый, местный. Саратона – как маленькая Европа: европейцы здесь господа, а вот в прислуге – всяких в достатке.

Ну что? Потревожить Данглара? Сказать, что тишь да гладь на вверенной ему территории поколеблена в очередной раз?

Позвонить я не успел. Со стороны города подъехал патруль. Помимо карабинеров в салоне оказались воспитанники замка Ла-Гросса – «белые гуси».

– Что произошло? – хмуро и неприветливо поинтересовался тот, что постарше.

Я кратко рассказал.

– Что им было от вас нужно? – спросил он.

– Полагаю, ничего.

– Ничего?

– Именно так. Ребята просто хотели меня убить.

– Зачем?

– Спросите сами, – кивнул я на пленного у машины. – Надеюсь, вам удастся его разговорить.

Сухощавый рейнджер подошел к связанному пленнику, приваленному к упавшему на бок фургону, наклонился, выпрямился, глянул на меня откровенно неприязненно:

– Спросить мы спросим. Но вряд ли он что-то ответит.

– Почему? – искренне удивился я.

– Мертвые молчат.

Глава 32

Я подошел, присмотрелся. Маленькая, как пчелка, пулька чмокнула парня прямо в висок. Выстрела никто не слышал. Возможно, стреляли до прибытия патрульных, возможно – секунду назад. Я повернулся, мысленно представил траекторию полета пули.

– Оттуда, – кивнул я на макушку холма старшему. – Великолепный выстрел.

– Это понятно. – Голубые глаза загорелого светловолосого парня смотрели на меня безо всякого сочувствия. – Вот только... Почему убили его, если хотели убить вас?

– Чтобы не проговорился.

– Что мешало стрелку спустить курок дважды?

Я помотал головой:

– Ничего. Возможно, он изменил намерения? Или – с патронами напряженка? Или – совесть проснулась?

– Возможно, – хмуро и без оптимизма отозвался нибелунг. – Совесть, говорите, проснулась?

– Ну да. И я об этом не жалею.

Тот лишь пожал плечами, скривив губы.

Потом наступило время протокола. Усевшись на переднее сиденье патрульной машины, я с тщанием пересказал все, что произошло. Карабинер кратко записал мои показания, включив между тем и диктофон. Тем временем «белый гусь» в сторонке излагал свою версию происшедшего собеседнику по телефону. Телефон был массивнее, чем обычный сотовый: спецсвязь. Он закончил, подошел ко мне, наклонился, произнес безо всякого выражения:

– С вами хочет переговорить господин префект.

– Весь к его услугам. – Я взял трубку.

– Вы опять вляпались в историю, господин Дронов? – услышал я несколько гнусавый баритон Алена Данглара. – Как вам это удается?

– Такое мое «везение».

– Везение здесь ни при чем. Вас действительно хотели убить?

– Полагаю, да.

– Почему не убили?

– Не сумели.

– А снайпер с холма? Он застрелил своего сообщника с большого расстояния. Почему пощадил вас?

– Может, просто не попал?

– Может быть. Уже вторые сутки сплошные может быть! И это меня больше всего бесит!

– Вы были бы довольны, если бы меня пристрелили?

– Я был бы доволен, если бы никто из вас никогда не появлялся на моем острове!

– Промашка вышла.

– Что скажете по существу, господин Дронов?

– Жизнь прекрасна и удивительна.

– О да. Еще что-то?

– Желаю вам поскорее размотать весь этот змеиный клубок, барон Данглар.

– Будьте покойны.

– Вот это мне совсем ни к чему.

– Мой человек сообщил, что нападавшие на вас, – будем пока считать, что нападали все-таки на вас, – похожи на «исламистов».

– Очень похожи. Даже странно как-то.

– Странно?

– Ну да. Джеллаба им здесь зачем?

– Ну, вы же знаете, национальные традиции, все такое...

– Вот именно, такое.

– Вы думаете «костюмированное шоу»?

– Думаю.

– Вас что-то удивило?

– Нет. Но – встревожило.

– Что именно?

– Думаю себе: выступление на бис будет?

– А знаете, о чем я подумал, господин Дронов?

– Весь внимание.

– Если кого-то действительно хотят убить, его убивают.

– Умеете вы ободрить, барон Данглар.

– Вам нечего добавить?

– А что тут добавишь? Доброе слово и кошке приятно.

– Вы не боитесь унести все тайны в могилу?

– Во-первых, я туда не спешу. Во-вторых, нет у меня никаких тайн.

– Зачем тогда вас убивать?

– Вы префект, вы и ищите мотивировки.

– Найдем.

– Это радует.

– Но охрану к вам приставить не можем.

– А пистолетик дадите? Для самообороны?

– Правила на Саратоне не менялись.

– А я думаю – напротив. Знаете, в чем ваша недоработка, господин префект? Не вы управляете теперь ситуацией, она вами. Если, конечно...

– Если – что?

– Да так. Мыслишка проскочила.

– Поделитесь?

– Не время.

– Время вещь безотносительная, господин Дронов. Если что-то кончается, уже не вернуть. Жизнь тоже.

– Хотите чистую правду, барон Данглар?

– Очень. Но вы опять увильнете.

– Нет. А правда состоит в том, что я – простой обыватель. И сейчас мне – страшно до колик. Не знаю, что вы там навоображали насчет меня, но... Некогда я был, как бы это сказать... ученым. Потом – преподавателем и переводчиком. Потом – райтером. Вот и весь мой опыт. Почти.

– «Почти». Как вы мне все надоели с этими «почти»! Вы, Гонзалес, Кински, Вернер!

– Шпионы, диверсанты и реставраторы капитализма!

– Господин Дронов, ваш социалистический юмор здесь не уместен.

– Он теперь нигде не уместен.

– Однако сдается мне, что стреляли в вас не зря.

– Мудро сказано. И тонко подмечено.

– Не понимаю... Или вы совсем не дорожите жизнью, или...

– Или?

– Я вас недооценил. Что-то вспомните – звоните. Пока живы.

– Еще раз – спасибо на добром слове.

Самое противное, что Данглар абсолютно прав. Если человека хотят убить... Но некая фатальная предопределенность легко обращается в свою противоположность: вот эти двое хотели и – что? Где они теперь? И – почему меня не застрелил снайпер? Или – он играет за «другую команду»? Случайность? Но, как учит диалектика, случайность – лишь звено в цепи закономерностей. Просто мы эти закономерности не видим. Одни потому, что просто не дано. Другие – потому, что не хотим замечать.

Чего я не заметил? Вчера? Ночью? Сегодня? Что-то существенное, важное настолько, что я должен был, обязан был это заметить и оценить. Нечто такое, что дает мне качественно новое знание. Вот только знание это делает мое пребывание на этом острове да и на этом свете эфемерным, необязательным, мнимым, как дуновение вечернего бриза, как прозрачную тень акации, как воспоминание о снеге.

Глава 33

Везения в нашей жизни, как правило, столько же, сколько и несуразности. Вот только со временем одни люди кем-то становятся и их считают везучими, другие – не становятся никем. Они настолько боятся ударов судьбы по-крупному и так страшатся «высоты», что, отмечая все приключившиеся с ними досадные мелочи, стараются как можно тише обойти Его Величество Счастливый Случай... Не то пропадет так любимый ими способ времяпрепровождения: жалеть себя искренне и до самозабвения. Сидеть за бутылочкой с такими же бедолагами, перемывать кости всем и вся и жаловаться на жизнь. А госпожа Удача, как любая привлекательная особа, не терпит невнимания к себе, а уж пренебрежения – и подавно. Зачем настойчиво стучаться в двери, где ей не рады?

С беглого взгляда может показаться, что Саратона – просто парад счастливчиков и везунчиков. Если бы так. Здесь – как везде: и торопливая гордыня, и возносящее до небес тщеславие, и уединенное безумие... Просто все – словно закрашено волшебством океанского заката, непрестанным праздником вечного карнавала, когда отчаяние считается просто печальной маской, а пьяное ликование – маской веселой. Как везде.

Философические мысли были не своевременны, но они затеняли мое собственное сознание и от страха, и от тоски... Это только в книжках-бродилках и фильмах-страшилках герой среди штабелей трупов и посвиста пуль не просто безучастен, но даже элегантен и зубоскален.

Живой человек реагирует по-другому. И чувство страха, тоски и полной потерянности не покидает меня, смешиваясь в причудливую смесь где-то в глубине... Вот только позволить себе расслабиться или попросту сбежать из летнего саратонского вечера я не могу. Как не могу сбежать из этого мира.

И освободить мир этот от переизбытка лжи, зависти, злобы – тоже не могу. Значит, буду делать что-то вполне понятное и конкретное. То, что мне по силам.

Автомобиль мой стал тем, чем должен был стать до его приобретения: металлоломом. Я вызвал такси. Конечно, можно было попросить официальные лица подбросить, но во-первых, не люблю просить, а во-вторых... Ладно, хватит и первого.

Такси появилось минут через пятнадцать, я распахнул дверцу и плюхнулся рядом с водителем. Подозревать шофера в сговоре с давешними нападавшими, с Дангларом, с чертом лысым? Зачем? Чему быть, того уж не воротишь. Да и когда мозги отдыхают, выручают инстинкты.

Через пятнадцать минут я был в центре Саратоны. Расплатился, зашел в ресторан отеля, присел за столик. Ко мне немедленно подкатил официант:

– Что желаете?

По правде сказать, я желал подумать. Но и есть хотел зверски. Заказал хорошо прожаренный стейк, овощи и чай. Попробовал было объяснить, какой крепости мне нужен чай, но трактирный только улыбнулся:

– Нам известно. Аперитив?

– Если вам известно, какой я предпочитаю чай, то должно быть известно, что не употребляю спиртного.

– Это я на всякий случай. – Человек откланялся и ушел.

Приятельские отношения с управляющим – Иваном Саввичем Савиным – имеют свои плюсы. Но и минусы тоже. Хотелось бы знать какие.

Итак? Что важное я упустил? Номер, откуда звонили Арбаевой перед прыжком в никуда? Потому что звонили Алине Александровне из отеля «Саратона», из триста двенадцатого номера. Коммутатор гостиницы устроен просто: номер телефона совпадает с номером постояльца. Вопрос: почему из гостиничного номера Арбаевой звонили на мобильный, а не на такой же гостиничный?

Вопрос второй: кто звонил? Постоялец? Вряд ли. Зачем ему так светиться? Постоялец мог в это время отдыхать где-то в городе, на пляже, в пригородах: так обычно и бывает, в Саратону приезжают вовсе не для того, чтобы проводить ночи в сонной неге. Теоретически позвонить мог любой: и служащий отеля, и всякий прочий. Нет, понятно, давно в отеле «Саратона» нет никаких ключей с «грушами»: все замки электронные, отмыкает их карточка наподобие кредитки; но коды – не пентагоновские, любой мало-мальски понимающий человек с «лэптопом» и программой в нем может открыть любую дверь за полминуты. А может и не заморачиваться: достаточно знать код, он есть в центральном компьютере отеля, охрана у коего тоже, понятно, не пентагоновская.

Что еще? Мог позвонить любой из гостей постояльца; мог – прохожий с улицы: третий этаж, взобраться элементарно: «Саратона» выстроена в старинном стиле, вдоль каждого этажа – широкий, массивный карниз и не менее широкие балконы; расстояние между ними таково... Короче, человек с какой-никакой сноровкой поднимется легко. Отзвонится и так же легко исчезнет.

Это мог быть сам «маг и волшебник», а мог быть и порученец, какому только-то и нужно – сказать в трубку ключевое слово. Что остается? Отобедать, выпить чаю и обратиться к Ивану Саввичу Савину. Так сказать, для очистки совести. А лучше – не обращаться ни к кому вовсе. Ибо...

Внезапно я загрустил. Зал постепенно наполнился публикой, все они здесь были уместны: уверены в себе, в своей власти и в своей славе, в своем благосостоянии и долгой безбедной жизни. Струнный квартет заиграл какую-то мягкую, струящуюся, как лунный свет сквозь мягкое покрывало, мелодию...

Порой наша жизнь становится мнимой, как полет сорвавшегося с ветки листа. И еще грустнее становится оттого, что и сам полет этот подчинен не зависящей от нашей воли игре ветров и стихий, какие могут вознести, а могут и прибить прямо в тлеющий костер уже утерянных достижений, разрушенных карьер и выжженных тоскою самолюбий... И выбора ни у кого никогда нет.

Но для себя я точно знаю одно: если ветер усиливается, нужно идти ему навстречу. Только тогда можно взлететь.

Глава 34

Я налил в бокал ледяной воды, успел пригубить... Когда поднял глаза – за моим столиком объявилась молодая особа в облегающем платье до пят. Ее зеленовато-желтые глаза смотрели на меня... с какой-то панической настороженностью. На шее девушки россыпью блистали бриллианты. Камни были слишком хороши, чтобы не быть имитацией.

– Вы-то мне и нужны, – заявила девушка на чистом русском языке.

– А вы мне не очень.

Признаться, я был несколько озадачен: полагал, что в этом довольно дорогом кабаке клиенты избавлены от настойчивых приставаний ночных фей.

– Я вам тоже нужна, но вы пока не знаете об этом. – Мигом она уловила ход моих мыслей, рассмеялась, но смех ее показался мне малую толику наигранным. Тем не менее она сказала спокойно: – И я представляю не первую древнейшую профессию, а вторую.

– Ясно, – вежливо отозвался я, хотя яснее не стало. За право именоваться «второй древнейшей» нескончаемый спор ведут профессионалы журналистики и разведки уже не один век. – В любом случае я вам не рад.

– Это вы так говорите. Но по вашим глазам я вижу, что вам одиноко. И – не с кем поделиться этим миром.

– Я бы поделился, но он не мне принадлежит.

– Вы просто ничего не понимаете. Мир принадлежит всем нам и – каждому в отдельности. Ведь так, как вы, никто и никогда этот мир не увидит. Значит, он уникален. А вы – делиться не хотите... Так ведь жить станет невмоготу!

– Кому?

– Да вам же, Дронов, вам!

– Кто вы такая, милая леди?

– Меня зовут Даша Бартенева. Я журналист. Специальный корреспондент.

– Газеты «Сельская новь»?

– Нет. Корпорации «World News». Офисы и телецентры по всему миру. Телеканалы. Радиовещание. Ежедневные газеты и таблоиды. Вам перечислить наши издания?

– Все?

– Всех даже я не знаю.

– Звучит впечатляюще.

– Хоть это приятно.

– Подрабатываете в светской хронике?

– Нет. Я специальный корреспондент. И работаю на центральный офис корпорации. В Нью-Йорке.

– Ого. И как вас занесло в такую глушь?

– На Саратону?

– В Нью-Йорк.

– Я родилась рядом. В Нью-Джерси.

– Вы разговариваете совсем не на эмигрантском диалекте.

– Я полтора года проработала в Москве.

– И как вам Москва?

– Эклектична. Из Нью-Джерси я представляла ее другой.

– Думаю, из Нью-Джерси все представляется иным.

– Там живут разные люди. И не все ограничены в понимании мира.

– И войны.

– Вы имеете в виду журналистов?

– Я имею в виду ребят из Лэнгли.

– Я знакома с несколькими парнями оттуда. По работе.

– Кто бы сомневался.

– Но к ЦРУ не имею никакого отношения.

– А я думал, вы скажете, что вы – их новый босс.

– Дронов, вы невыносимы.

– Вот на этой печальной ноте мы и распрощаемся, милая Дарья Бартенева. Кстати, на Саратоне давно не носят стразы с огранкой «маркиз». Это считается старомодным. Но вам, милая барышня, это колье даже к лицу.

– Как все настоящее. Это не стразы.

– Серьезно?

– Голубые бриллианты чистой воды.

– Тогда эта вещица стоит тысяч триста.

– Вы ошиблись, Дронов. Эта, как вы выразились, «вещица» – уникальна. Ее оценивают в полтора миллиона долларов.

– Ого.

– И я не брала колье в банке Саратоны на вечер. Это моя собственность.

– Поздравляю вас, мадемуазель Бартенева. Всегда знал, что в «World News» хорошо платят. Но никогда не подозревал, что столь щедро. Возьмете стажером?

– Возьму. Но жалованье ваше будет скромным.

– Нет в мире совершенства. Кроме вас, разумеется. Желаю хорошо провести вечер. Но не со мной.

– Я заказала форель, устрицы и белое вино. И хочу пообедать.

– Вот и чудесно. Вкусы у нас разные, поэтому я перемещусь, пожалуй, за другой столик.

– Это вряд ли. Все столики уже заказаны. Время обеда, знаете ли.

– Тогда уйду голодным. Дела, знаете ли.

– Вы не понимаете, я...

– Вы хотите сенсацию.

– И сенсацию тоже. Когда гибнут такие молодые люди...

– Знаете, что я вам скажу? Как художник художнику? Мир и без репортажей «World News» развращен и опьянен кровью! Он дик и безрассуден в своем самодовольстве!

– Подождите, Дронов, я хочу всего лишь... Вы хоть выслушайте... И – постарайтесь услышать!

– И вы постарайтесь, Даша. Мир и без того стремится превратить нас в скотов. Глупо помогать ему в этом. И – подло. Прощайте.

Я встал и направился было к выходу, но заметил: губы девушки дрогнули, словно она собиралась рассмеяться. Или заплакать. Но не произошло ни того ни другого. Даша легонько хлопнула несколько раз в ладоши, произнесла грустно:

– Браво. Какая патетика.

И я – смутился. И с чего я заговорил вдруг как записной провинциальный трагик? Скверные сны? Или изматывающая явь?

– Никуда вы не уйдете, Дрон. Никуда.

– Отчего?

– Вы же хотите узнать, что такое «чако»?

– А вы это знаете?

Лицо Даши сделалось печальным.

– Лучше, чем желала бы.

Глава 35

Принесли яства. Какое-то время мы молчали, поглощая приготовленное. К чаю я заказал Даше немного коньяку.

– Итак, кто вы, милая барышня?

Девушка открыла сумочку, вынула закатанное в пластик удостоверение «World News» и положила передо мной. Ну и что? В родном отечестве где-нибудь на Черкизовском рынке такие штампуют пачками. С голограммами и печатями – лучше настоящих.

– Дронов, давай на «ты»?

– Попробуем.

– Тебя заботит, что я – поддельная?

– Может быть.

– Это не так. Я – настоящая. Мой дедушка, Александр Андреевич Бартенев, служил в начале прошлого века по дипломатической части.

– И что это доказывает?

– Ничего. Просто я хочу, чтобы ты понял, откуда я взялась.

– Может, начать от Смутного времени? Или – от Рюрика?

– Зря иронизируешь. Для эмигрантов первой волны прошлое не было только прошлым. Оно порой было для них всем, чем они дорожили.

– Извини.

– Ты хочешь, чтобы я продолжила?

Если честно, то я хотел допить чай и двинуть по делам. Ибо события, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Кое-какой план у меня сложился, и вынужденная задержка нервировала. Но жизнь, как я недавно убедился, подкидывает нам сюрпризы. Иногда приятные, иногда препоганые. Порой – чисто случайные, чаще – кем-то спланированные.

– Рассказывай.

– Первая жена Александра Андреевича Бартенева, Софья Владимировна, урожденная княжна Одоевцева, заболела чахоткой в девятьсот двенадцатом; доктора рекомендовали сменить климат. Александр Андреевич вышел в отставку, заложил в Земельном банке свои имения – у него было около семи тысяч десятин на Орловщине и под Полтавой, – перевел капиталы во Францию и зажил с Софьей Владимировной в Ницце, потом на Мальте.

– Красивый остров.

– О да. Они прожили там до тридцать второго года, в том же году Софья Владимировна скончалась. Детей у них не было. Александр Андреевич переехал в Париж; жизнь, по воспоминаниям, вел весьма неупорядоченную, а ему, признаться, было уже за пятьдесят.

– Бартенев сумел сохранить капитал?

– И даже приумножил. Еще в Ницце и на Мальте дедушка увлекся коллекционированием исторических драгоценностей. Он хорошо разбирался и в камнях, и в работе. Старался покупать вещи с родословной, иногда продавал то, за что можно было выручить хорошие деньги... В Париже промотать свой капитал он не успел; невзирая на годы, Бартенев был завидным женихом в среде русской эмиграции: богат, родовит. В тридцать седьмом его познакомили с Натальей Владимировной Карамзиной, моей бабушкой. Ей в ту пору было около тридцати. По настоянию бабушки они и переселились в Северо-Американские Штаты.

– Им в Париже показалось скучно?

– Для бабушки жизнь во Франции состояла из нищеты и несбывшихся надежд, она хотела нового. Калифорнию тогда называли Русской Америкой – это теперь там в основном латиноамериканцы... Из Калифорнии Бартеневы перехали, когда родился мой отец, в пятидесятом. Отец женился в семьдесят четвертом, а через год появилась я. Женился отец на Мэри Элджин; на самом деле мою маму зовут Марией Дмитриевной Елагиной, бабушку – Александрой Павловной Елагиной, в девичестве Оболенской. Элджин – результат натурализации в США. Так что я – стопроцентная американка. И абсолютно русская. Забавно?

– Пока не знаю.

– Мой папа, Сергей Александрович Бартенев, занялся компьютерными технологиями и весьма приумножил семейный капитал. Но я от родителей давно не завишу: дедушка завещал мне ценные бумаги и...

– ...горшочек масла.

– Можно и так сказать. В основном в камнях и драгоценностях.

– Ваше колье застраховано, Даша?

– По-моему, мы перешли на «ты».

– Разве?

– Ты мне не доверяешь, Дрон?

– Зачем ты мне все это рассказала, Даша?

– Хочу, чтобы ты почувствовал во мне родственную душу. И попробовал доверять. У тебя это получится.

– Поживем – увидим.

Мысль если и бродила в моей голове, то единственная: как занесло эту обеспеченную девочку в «World News Incorporated»? Размышлять над этим долго я не стал. Просто спросил.

– Каждый в этой жизни хочет сделать нечто, – задумавшись на мгновение, ответила Даша. – Ну и – мечтает о славе конечно же. Мечтает наполниться чем-то светлым и взмыть в стратосферу, в невиданные, непостижимые высоты, а жизнь идет, и оказывается – он просто надувной шарик на чужом празднике.

– Хорошее сравнение, – похвалил я, мучительно пытаясь вспомнить – от кого я слышал то же самое, и совсем недавно? Не вспомнил. Слишком много впечатлений для того, чтобы память могла все разложить по полочкам.

– Это не сравнение, – продолжила девушка, – это чистая правда. Рядом с нашим поместьем в Нью-Джерси стоял большой дом Майкла Марча. Вы слышали о Майкле Марче?

– Нет.

– О, это был кумир всей Америки в восьмидесятые. На его ток-шоу люди плакали, смеялись, влюблялись, негодовали... А после некоторых его выступлений были даже слушания в конгрессе и самоубийства...

– С чего бы это?

– Жизнь для большинства людей – театр. Они не принимают ее всерьез.

– Если не принимать всерьез жизнь, то кто всерьез примет смерть?

– Только те, что умерли.

– Но они уже никому ничего не скажут. Никому и ничего.

Глава 36

– Когда я чуть-чуть повзрослела, то поняла вдруг, что шоу Майкла Марча – всего лишь цветная безделица. И даже те люди, которых он приглашал и которые рассказывали всякие «жизненные» истории, – боятся жизни. Пережидают ее, словно неприятный осенний дождь или палящий зной, а мерное чередование похожих дней делает это пережидание почти вечностью, да к тому же... Неизвестность времени смерти рождает иллюзию бесконечности жизни.

В какой-то момент я вдруг заметила, что все мы – и Бартеневы, и Марчи – живем словно за стеклом, как рыбки в аквариуме... Мои родители и сами много путешествовали, и я с ними. Мы были в Африке, Индокитае, Южной Азии... И у меня осталось чувство... Мы как-то катались по какому-то национальному парку в Зимбабве: вокруг львы, слоны, змеи, но мы – в безопасности, отгороженные стеклом автомобиля, словно экраном телевизора... То же было и на Филиппинах, и в Индонезии, и в Непале – мы заезжали в трущобы и смотрели на бедность и нищету, охраняемые уютом кондиционированного салона автобуса и авторитетом и оружием сопровождающих нас людей. И тогда я впервые подумала о том, что моя жизнь – тоже шоу. Не такое праздничное и феерическое, как у Майкла Марча, скорее скучное и однообразное. И я решила найти свою жизнь. И – жить.

– Получилось?

– Еще не поняла. Сначала училась в университете, а на «World News» работаю почти семь лет. Исколесила весь мир. Была везде. Под бомбами в Багдаде и под обстрелом в Косове. При взрыве универсама в Иерусалиме и при обстреле израильтянами арабских кварталов. Попадала в заложники в Индонезии и видела трагедию Испании... Что ты сидишь с непроницаемым лицом, Дронов?

– Думаю.

– О чем?

– Тебе есть что терять.

– Ничего нельзя потерять, кроме жизни. Я все эти годы – жила. Но...

– Но?

– Вот именно. Без но никак не обойтись. Знаешь, американцы – практичные люди. Я – тоже. Но при всем том... раньше я хоть во что-то верила. В то, что Россия похожа на палехскую расписную шкатулку, а мир за пределами Нью-Джерси полон благородных и честных людей.

– А теперь?

– Теперь – нет. А жаль.

– Что ты делаешь на Саратоне?

– Отдыхаю. Каким бы праздным и пустым ни был э т о т мир, я в нем выросла, и побыть здесь пару недель, чтобы отрешиться от р е а л ь н о г о мира, – отдых. – Девушка нахмурилась. – Хуже другое: я словно потерялась. У меня после семи лет работы «на крутых поворотах истории», а если проще – среди крови, площадной брани, ожесточения, злобы, войны, неуемных амбиций и несостоявшихся карьер – пропали иллюзии. А этот мир без иллюзий – просто театр марионеток. Маскарад обезьян, одержимых тщеславием и похотью.

У меня была подруга, Соня Марч, дочь того самого Майкла Марча. Мы выросли вместе. На самом деле он никакой не Марч, а Михаил Львович Марчевский, его папа, Лев Исакович, тоже приехал в Штаты из России году в двадцать втором; он был идейным коммунистом, работал на Третий интернационал, отсидел года три, как только Гувер стал директором ФБР; потом занялся телевидением, у него был даже свой канал...

Так вот, мы с Соней были непохожи и – похожи. Она была резкая, взбалмошная, а я была тихоней. Но тихони Америке не нужны: скромность – самый скорый путь к безвестности. Она стала продюсером телепроектов. Успешным. Время от времени мы встречались в Нью-Йорке...

Девушка говорила, говорила, говорила... Мне вдруг показалось на миг, что сижу я здесь уже целую вечность, а где-то люди вершат дела значимые или просто – отдыхают всласть под саратонским солнышком, нежарким уже по этой поре, не отягощенные ни подозрениями Данглара, ни жаждой спасения утопающих, вовсе не желающих, чтобы их кто-то спасал...

У хорошеньких девушек есть пренеприятнейшая привычка: им надо сообщить предысторию, без этого то, что они собираются рассказать, словно теряет важность и значимость. Как в китайских повествованиях: чем дольше перечисление людей, пересказавших друг другу историю, какую тебе хочет поведать автор, тем она достовернее: вот и сыплется бесконечное: «Эту правдивую повесть я услышал от Ху Цзы, сына Дао Линя, который был судьей в провинции Гуань в царствование князя Сиятельного, который узнал ее от почтеннейшего Тао Юаня, сына вдовы Бо Линя, отец которого, славный мудрец Ли Фу, дядя доброго юноши Ляо Тяо Сяня...»

– Хватит! – прервал я рассказ Даши.

Девушка замолкла на полуслове.

– Что тебе от меня нужно, Даша?

– Ты даже не дослушал...

– Что именно? За кого вышла замуж Соня Марч?

– Она не вышла замуж.

– Бывает. Что тебе нужно от меня?

– Ты не понял, Дрон...

– Откуда ты узнала, что меня называют Дроном?

– Как – откуда? Тебя все так называют.

– Кто – все?

– Иван Саввич Савин, Фредди Вернер.

– Откуда ты знаешь Вернера?

– Познакомились. На пляже. Три дня назад.

– С чего вы завели разговор обо мне?

– Да ни с чего. Дело было ночью, он покатал меня на катере, потом – просто болтали.

– О чем?

– О море, о звездах.

– При чем здесь я?

– Мы обо всем болтали. О спасателях тоже. Вернер – очень несчастный и одинокий человек, он сказал, что все вы – одиноки.

– Ты решила подыскать среди нас будущего мужа?

– По-моему, ты... стараешься быть хуже, чем есть.

– Разве?

– Вернер сказал, что ты очень сочувственный человек. И умный. И я решилась обратиться к тебе.

– Откуда ему знать, умный я или глупый?

Даша надменно поджала губки:

– Возможно, он ошибся.

– Милая девушка, может, ты перестанешь катать квадраты и растолкуешь, что тебе от меня нужно? Просто и в двух словах?

– Да. Я хочу, чтобы ты меня спас.

– Спас? От кого?

– От самой себя.

Видимо, я заскучал лицом, потому что Даша поспешила добавить:

– Это не фигура речи, это – чистая правда.

– В чем твоя проблема?

Взгляд девушки стал туманным. Она произнесла тихо:

– «Чако».

Глава 37

Помотав головой, я выругал себя за недогадливость.

– Подожди, Даша, Соня Марч...

– Да. Она вскрыла себе вены. В ванне.

– Это как-то связано с Саратоной?

– Да. Она приехала в Нью-Йорк из Саратоны десять дней назад. И была в странном состоянии: рассказывала без умолку о пляжах, закатах, скалах, о людях, с какими познакомилась...

– Она кого-то назвала?

– Странно, она всех называла выдуманными именами – Оле, Хитрюга, Сказочник, Страшила, Балерина, Королева, Шут, Кортес, Гринго... И – постоянно хохотала, а ее карие глаза так и лучились радостью. Ее состояние можно было бы назвать... эйфорией, но это была эйфория наяву! Словно она в этой поездке обрела все: веру, надежду, любовь, волю, счастье... А я... Я сидела и мучительно ей завидовала. Я чувствовала себя девчонкой, которую наказали, в то время как Соню взяли в самую настоящую сказку, на великолепный бал... Только закончился этот бал скверно.

– Откуда ты взяла «чако»?

– У нее. Мы провели вместе два дня: ездили, болтали...

– Какие-то общие дела?

– Да нет же, говорю тебе... Она будто лучилась энергией и – чем-то еще, чему я не могу подобрать названия. Это было и вдохновением, и тайной – словно она вдруг научилась понимать язык деревьев, полевой травы, капель росы, закатов, штормов... Она словно грезила наяву, рассказывая о Саратоне. А мне становилось все печальнее: я бывала здесь, и не один раз, но ничего особенного, кроме комфорта, вспомнить не смогла. Да, я завидовала, завидовала мучительно, а Соня тогда сказала сама: «Тебе нужно съездить. И познакомиться со всеми. И ты увидишь, как хорош мир!» Я спросила ее – с кем я должна познакомиться? Она расхохоталась и перечислила те же имена: Сказочника, Королевы, Шута, Кортеса... Я спросила, как их найти? Она сказала: они сами тебя найдут. Потом дала мне эту коробочку. Сказала: «Не бойся, это не наркотики. Просто травы. Они помогают расслабиться. И – почувствовать этот мир, весь, целиком...»

Искушения я не выдержала: зависть плохой советчик. В тот же вечер я приняла две таблетки. Но ничего дурного со мною не случилось. Я просто уснула дома, в своей постели, и снились мне диковинные цветы – лилии, хризантемы, маки, но огромные, исполинские... Нет, ты не подумай, я не легкомысленная: во-первых, я спросила Соню, есть ли у нее еще, она ответила, что – нет. Какой из этого вывод? Таблетки – не наркотик. Никакой наркоман не расстался бы за просто так с наркотиком! Я даже съездила к знакомому парню, в лабораторию, он химик, попросила его провести экспресс-анализ одной из пилюль, неофициально, он сделал: да, действительно, пыльца субтропических растений, в причудливой пропорции; немного алколоидов, но и только. Для наркотического опьянения совершенно недостаточно, он сказал это авторитетно, а Блейк сам баловался раньше и травкой, и ЛСД, я знаю...

– У тебя сохранились эти таблетки?

– Да нет же, говорю! Их у Сони всего осталось три: одну я дала Блейку для исследования, две – приняла. Но... Если честно – это действительно не похоже на наркотики: никакого изменения сознания или хотя бы опьянения я не чувствовала.

– А диковинные цветы?

– В снах?

– Да.

– Это могло быть и самовнушение. Я готовилась увидеть что-то прекрасное и – увидела.

– И что было дальше?

– На следующий день я взяла у босса отпуск и улетела на Саратону. Здесь я уже неделю. Никто ко мне не подходил: ни Кортес, ни Страшила, и никакие прочие зверушки не обеспокоили. Три дня назад я узнала о самоубийстве Сони. Было горько, но... Я никак не связала это с Саратоной. А вчера узнала, что из пентхауса «Саратоны» выпрыгнула одна бедная девушка...

– Девушка была совсем не бедной.

– Какая теперь для нее разница?

– Для нее – уже никакой, для оставшихся в живых – огромная.

– Ты прав. Дрон, ты понимаешь, что это – бомба? – заговорщически произнесла Даша, понизив голос.

– Бомба? – простодушно приподнял я брови.

– Да! Я тут направила запрос в систему информационной поддержки «World News»... Двадцать восемь смертей! Двадцать восемь самоубийств! И все они незадолго до гибели бывали на Саратоне!

У меня сложилась другая цифра, но сообщать это Даше Бартеневой я не стал. Для нее и Россия, и государства бывшего Союза, и Балканы – страны если и не третьего мира, то третьего сорта. Тамошние суициды информационная система мировой медиакорпорации, может, и учла, но не приняла к сведению. Или к сведению их не приняла сама Дарья Сергеевна Бартенева. С аристократами такое случается.

А вообще – слишком много аристократов вокруг! Барон Данглар – раз. Сен-Клер – два. Диего Антонио Карлос де Аликанте – три. Даже Фредди Вернер и тот – фон Вернер унд Лотовски! Остается поговорить по душам с Элизабет Кински и выяснить, что она урожденная герцогиня Мальборо! Или я комплексую? Да тут и корова закомплексует!

И в чем здесь идея? Нет идеи. Одни домыслы и вымыслы. Муть. Арбаева – Арбаева в первом поколении. Ее папа – степняк и крепкий мужик с головой, только и всего. Понятное дело, сейчас за свои деньги он вполне может напрячь добросовестных и старательных спецов вспомогательной исторической дисциплины генеалогии, и те нарисуют ему родословную – от хана Кончака, от хана Батыя, от Тамерлана, а то и прямо от Искандера Двурогого: чего мелочиться?

И что же все-таки я не заметил?!

– Ты меня слушаешь?

– Внимательно.

– Я решила заняться этим делом. Представь только: некая организация доводит до самоубийств отпрысков влиятельных и сановных людей... Зачем?

– Вопрос вопросов.

– Это – бомба!

– Кто бы спорил.

– Вот только... На меня порой находит странное наваждение... Хочется и смеяться, и плакать, и умиляться всему вокруг... А сегодня ночью я вдруг почувствовала себя герцогиней света – и все мельчайшие частички его, все фотоны и волны – подвластны и подчинены именно мне... И – охватывает ни с чем не сравнимое чувство блаженства и величия, и мир вокруг кажется серым, скучным, конечным, он видится замкнутым в скорлупе глупых ритуалов и необязательных отношений, лишенным души, разума, воли... Я боюсь наступающей ночи. И того, что не смогу ее пережить.

Даша подняла на меня взгляд, и я увидел в глазах ее – нет, не страх, – тот отблеск чарующего безумия, какого я не сумел почувствовать в ночной страннице Алине, мечтавшей – нет, решившей сделаться звездой...

А девушку уже колотила дрожь.

– Как зябко... – прошептала она. – Так у меня бывало уже несколько раз здесь. И еще – я не могу спать. Совсем. Наверное, это пройдет?

– В этой жизни проходит все.

– К сожалению? Или – к счастью?

– Жизнь покажет.

Глава 38

«Любая женщина – как камень на ногах...» Даже если этот камень – драгоценный. Стихотворная строчка в данном случае отражала суровую реальность. Итак, Даша Бартенева. Которую нужно спасти от нее самой. Она вкусила «запретного плода» и – налицо все признаки измененного сознания. Но – ничего подобного в Штатах с нею не происходило. Значит, дело не в «колесах»? Девушка с кем-то пообщалась накоротке уже здесь? Возможно, психическое воздействие или кодирование было таковым, что ее заставили забыть сам этот процесс. Возможно, контакт был мимолетным: некто за дружеской или просто приятельской беседой сумел ввести девушку в транс, сделать необходимые установки, да так, что она этого даже не заметила. Дело за малым: остается установить – с кем Даша общалась эту неделю на Саратоне. Расписать дни по минутам.

– Жизнь покажет, – тихо произнесла Бартенева. – Если продлится.

– Даша, ты с кем-то встречалась здесь? Друзья, знакомые?

– Нет у меня здесь друзей.

– А Вернер?

– Что – Вернер?

– Ты же с ним познакомилась?

– Случаем. Здесь всё – случаем. И люди похожи на бабочек. Я просто проводила время. Как все. Люди здесь его проводят так, будто будут жить вечно. Отдых. Пляжи. Рестораны. Прогулки. Парки. Купания. Казино. Компьютерные игрушки. Паутина. Дискотека. Невзрачный треп с невзрачными знакомыми. С соседями по гостинице. Знаешь, как это называют?.. Необязательные отношения. Необязательная жизнь.

Я пожал плечами:

– Все так живут.

– Может быть. Только каждый из нас ждет в жизни своей чего-то необычайного. Или кого-то.

– Возможно.

– Мое ожидание три первых дня было особенно горьким. Именно потому, что я ждала очарований. А их не было.

– Что изменилось потом?

– Изменилось... – Глаза девушки стали отсутствующими. – Очень даже изменилось. Я... словно путешествовала во времени. И в своих снах.

– Объясни.

– Нечего объяснять. Что происходит в головах девушек? Кто знает?

– А что происходит в твоей?

– Потом мне сообщили о смерти Сони, – произнесла Даша, кажется даже не расслышав моего вопроса. – Два следующих дня я провела как в тумане. Много пила. И – размышляла.

– О чем?

– Ни о чем. О смысле жизни. Знаешь, размышления о смысле жизни вообще люди считают пустым времяпрепровождением. Напрасным.

– Многим приходится заботиться о хлебе насущном.

– Не будь нудным, Дронов! Я тоже не с облака спустилась. И дедушкино наследство не проматывала. Живу на заработанные. И к драгоценностям отношусь как к красивым игрушкам. Не более того.

– Извини.

– А потом мне вдруг стало страшно умереть.

– С чего?

– Да ни с чего. Я же тебе говорю: я жила обычной своей жизнью!

– Кроме путешествий по снам.

– Просто... Просто это наступило вдруг. Как наваждение. И стали появляться странные мысли, желания, образы... Такие, каких раньше не было. Или – все-таки были?

– Чего ты хочешь от меня, Даша?

– Сама не знаю. Мне страшно, но... Я не собираюсь сидеть на месте и ждать, пока кто-то или что-то заставит меня умереть. Спрыгнуть с балкона, броситься под колеса автомобиля, вскрыть вены... Я решила расследовать все. Сама. Но...

– Но?

– В том-то и дело... Вот уже две ночи меня... Короче – мне страшно. Но это не такой страх, какой бывал под бомбежками или под обстрелами... Там все было реально, и я почему-то знала, что я – не умру, потому что... Потому что я не участвовала там ни в чем, просто собирала материал по заданию телеканала, и все. А здесь... У меня такое чувство, будто вокруг идет нескончаемый маскарад или карнавал, и все носят маски, и я давно уже перестала различать, какие они – добрые, лукавые или злые... И уж подавно – понимать, что скрывается за каждой из них.

Я помотал головой:

– И я не понимаю!

– Чего?

– Почему ты решила обратиться ко мне?

– Я же тебе говорила: мне про тебя рассказывал Вернер.

– Почему ты не обратилась к самому Вернеру?

– Ты знаешь, он показался мне... изломанным.

– А я? Нет?

– Ты словно нездешний! Да ты нездешний и есть! Ты русский из России, понимаешь?

– Нет.

– В России никто и ни от кого не ждет помощи. Ни от властей, ни от милиции, ни от докторов, ни от адвокатов, ни от страховых обществ – ни от кого! Помнишь трагедию в Швейцарии?

– Напомни.

– Там фуникулер застрял в туннеле. И – начался пожар. Европейцы дисциплинированно ждали спасателей. Потому что такова была инструкция. Потому что им это пообещали – по трансляции. Потому что они исправно платили налоги и имели право на помощь! Русские были в одном вагоне. Они ничего ни от кого не ждали. Выбили стекла, выбрались из вагона и ушли сквозь огонь. Они спаслись. Остальные задохнулись в дыму. Все до одного.

Ты понял, Дронов? Вы всегда спасаетесь сами. Потому что знаете: сам себя не вытащишь, хоть за волосы – пропадешь! И все притом – верите в чудо! Не в аттракцион, не в карнавал, не в блесточную феерию – в чудо! Наверное, у меня э т о тоже есть – я же русская, но... притупилось, что ли.

Девушка поискала глазами по столу, махнула рукой, открыла сумочку, достала пачку сигарет, прикурила от изящной золотой зажигалки.

– Вообще-то я не курю постоянно. Только когда волнуюсь или переживаю. Так вот, я узнала, что ты присутствовал вчера... при самоубийстве Арбаевой. Я разговаривала с Иваном Саввичем Савиным сегодня днем... Знаешь, что он сказал? После всего, что произошло? «Кому-то очень не повезло, что Дрон был при этом. Он раскроет это дело». Я спросила: «Почему?» Он ответил: «Он умен и отважен». Ивана Саввича я знаю несколько лет. Он скуп на похвалы. Теперь ты понял, почему я обратилась именно к тебе?

– Да.

– Тебя подставили. И со мною уже две ночи происходит непонятно что. Давай объединим наши усилия. Я не буду тебе обузой: бывала в переделках: и в Афганистане, и в Ираке, и в Израиле. Мы найдем тех, кто все это затеял.

Я отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Нет? Почему?! Мне что, сидеть здесь и ждать, пока меня поманит «белое безмолвие»?!

– Не поманит. Я действительно был рядом с Алиной Арбаевой. Ее гибели предшествовал телефонный звонок.

– И что это означает?

– Скорее всего, тебя кодировали на самоубийство. Как и остальных.

– Как это – кодировали? Нет, я видела всякие фильмы, но ведь это же не кино! Ни к каким врачам я не обращалась ни на Саратоне, ни здесь, даже к дантистам! Как это могли сделать?

– Я не знаю. Пока не знаю.

– И что же мне делать?

– Запрись в номере, никому не открывай, ни с кем не разговаривай через дверь, не снимай телефонные трубки, не принимай никаких сообщений по Интернету.

– Может, мне лучше совсем умереть? Сразу?

– Не спеши. Дождись меня, ладно?

– Я поеду с тобой.

– Нет.

– Как я поняла, быть рядом с тобой мне не более опасно, чем сидеть запертой в номере, так?

– Дело не в опасности. Мне нужно встретиться с... одним человеком. Мне этот человек доверяет. Надеюсь, что доверяет. При тебе он ни о чем говорить не будет. Так нужно. Дождись меня. Хорошо?

– А в ресторане мне можно еще побыть?..

Я пожал плечами, огляделся вокруг: спокойная и фешенебельная публика, вышколенные официанты, пряно пахнущие живые растения, легкий ветерок, струящийся через приоткрытую дверь, – этот один из двух ресторанов отеля был без кондиционера, как бы на открытом воздухе. Покой и благолепие.

– Ладно, – вздохнула девушка. – Иди. Только не пропадай.

И что я мог ей ответить? Девушка переложила свой страх и свою ответственность за собственную жизнь на меня. Но защитить ее от всех и любых напастей я не мог. Да и... Любой из нас двоих может прожить еще долго-долго. А может погибнуть через минуту. Как и любой из сидящих в этом зале. Но девушку я понимал. Ибо ничто так не отравляет жизнь, как неизвестность. Особенно если ждешь ночи, которой боишься и которую можешь не пережить.

Глава 39

Из ресторана я вышел в душноватую ночь. Прошагал с полквартала, проскочил маленькую улочку, вошел в китайский ресторанчик, проскользнул через кухню в крохотный дворик, увидел маленькую китаянку, помахал ей дружески, она улыбнулась. Я подошел к ней, спросил, кивнув на велосипед:

– Это ваша машина?

– Да.

– Вы не против, если я ее куплю?

– Я... – Китаянка еще подбирала слова, чтобы отказать мне с присущей этому народу витиеватой вежливостью, но я уже протягивал девушке сумму, по меньшей мере вдвое превышающую стоимость ее технического чуда.

– О, здесь слишком много... – опустив глаза, произнесла она.

– На сдачу вы меня покормите уткой по-пекински, договорились? И напоите чаем. Когда я вернусь. – Произнеся всю эту длинную тираду, я церемонно поклонился девушке. Ей ничего не оставалось, как ответить мне столь же вежливым поклоном.

Я оседлал железного коня и выкатился в проулок. И погнал в старую часть Саратоны. Размышлять ни о чем у меня не было ни желания, ни азарта.

По дороге успел заскочить в круглосуточный магазин для местных – такие подешевле, купил плавки, носки, кроссовки, джинсовый комбинезон и футболку. Тут же и переоделся, а сверток со своей одеждой забросил в мусоросборщик. Если парни Данглара или какие иные лиходеи сумели оформить меня «маячками», пусть уж следят за перемещениями груды мусора. Береженого Бог бережет. Да и светить мне милых девушек, к каким направляюсь, никакого резона.

На велике я катался минут сорок – и по узким улочкам, и по тропинкам лесопарка; любой «хвостик» должен был осыпаться. А потом – свернул в старую Саратону.

К трехэтажному особняку под четырехскатной черепичной крышей подкатил по узенькой боковой улочке с заднего хода, громыхнул в тяжелую дубовую дверь. В нее сюда проходила только обслуга либо гости, желающие особо изысканных развлечений.

В дверце приоткрылась окошко, в нем показался единственный глаз наголо бритого дядьки лет пятидесяти с фигурой заплывшего молотобойца.

– Привет, Хосе, – сказал я ему на чистом русском, Хосе, понятное дело, понял и открыл.

На самом деле он был Хусейн Хусаинов из Алма-Аты и вывезен был на Саратону исключительно за импозантный вид старого пирата; на вольных хлебах публичного заведения Хосе раздобрел и заматерел; одет он был, как и положено пирату, в широкие шальвары, распахнутый на груди халат и феску; один глаз закрывала черная повязка, но не для шарма: глаза у Хосе действительно не было и где он его «обронил», заработав еще и жуткого вида шрам от надбровья до подбородка, мне было неведомо.

– Ты чего, Дрон? Развеяться? Или с хозяйкой посидеть?

– Посидеть, Хосе, посидеть. Я чаю, бутылочка у Людмилки найдется?

– Для тебя? Всегда. Она рада будет.

Мадам в этом заведении была Люська Кузнецова; не просто землячка – почти родственница: мы даже учились с ней в одной школе и жили в соседних дворах! Признаться, в школе она меня не замечала вовсе, – три года разницы, станет ли разбитная девчушка, за которой кавалеров бродило, как кобелей за течной псинкой, обращать внимание на юнца тринадцати лет?! А я – обращал, особливо когда Люська, отвернувшись от очередного ухажера и не обращая внимания на курящую дворовую мелюзгу, подтягивала чулочки, приподняв юбочку... Нет, сейчас-то я понимаю, делала она это намеренно – шалила. А тогда... Дух захватывало!

Встретились мы на Саратоне случаем, обнялись, расцеловались, как родные, и просидели за воспоминаниями, старыми песнями и анекдотами до рассвета. Безо всякого пьянства и сопутствующего ему разврата. Люська тут же предложила мне половинную скидку в заведении; я вежливо отказался.

– Зря ты... – протянула она. – У меня тут не какая-то шантрапа, девочки все – хоть сейчас на большой экран крупным планом!

Что мне было ей ответить? Просто поболтать с девчонками – это пожалуйста, а вот что касается дел сердечных или просто матримониальных, то – всегда обходился исключительно личным обаянием. Если учесть, что Саратона – место пляжное и для отдыхающих я не просто спасатель, а как бы инструктор по синхронному плаванию, то... Короче, с этим замкоподобным домом я приятельствовал и товариществовал и – ничего больше.

Нужно сказать, что Люська в мадамы выдвинулась не случаем: была она умна и образованна, закончила в свое время факультет психологии и даже корпела в начале девяностых психологом-консультантом на каком-то оборонном предприятии; потом, в связи с общей гайдаровщиной и прочим окаянством, предприятие приказало долго жить, и Люська, к тому времени дважды разведенная, ушла на вольные хлеба к прогрессивной гостинице «Космос».

Высокая конкуренция и предельный в профессии возраст быстро привели ее к мысли о том, что быть организатором производства всегда лучше, чем самой пахать «у станка»; сия идея осенила ее не вдруг: воспитание и образование позволяли. А вскоре она выполнила и путанскую «программу-максимум» начала девяностых: вышла замуж за иноземца, сделавшись фрау Карлсон. Проскучав за бюргером в Кале лет пять, она освоилась в Европе достаточно, послала своего гундосого супруга к ежевой маме и развернула свой бизнес. Потом приехала на Саратону, подсняла сей замок и пошла в гору уже круто... Причина финансового успеха предприятия проста: знание психологии. Теории и практики.

– И девочки, что идут на панель, и их клиенты – психологически один тип, – излагала как-то Людмила Кузнецова свое «кредо успеха». – И те и другие боятся любить. Заниматься сексом можно, любить – ни-ни. Чтобы не было душевных травм. Запрет на любовь у одних сформирован родителями, у других – жизненными обстоятельствами... Все страшатся привязанностей, но все хотят ласки. А что такое любовь за деньги? Всего лишь суррогат, но не любви – власти или подчинения. Это кому что больше по душе.

Как только это понимаешь, быстро начинаешь богатеть: людям нужно придумывать сказки, в которые они хотят, но боятся играть. В Принцесс и Нищих, в Королей, Завоевателей, Проституток, Уродов, Бродяг... Людям нужны жутковатые сказки, чтобы освободиться от страха смерти. Только и всего.

Глава 40

«Есть герой в мире сказочном, он смешной и загадочный...» – мелодия вертелась в моей голове, когда по закрученной винтом дубовой лесенке я поднимался в Людмилкины покои. Кузнецова, она же фрау Карлсон, квартировала в особняке на самом верхнем этаже. Там был и офис, и жилая квартира о семи комнат. Проформы ради Хосе связался с ней по интеркому. Меня было высочайше велено принять.

– Загорелый, тощий и одет несуразно. – Люська полулежала на тахте в каком-то изысканном домашнем одеянии, напоминая всей позой, поволокой в глубоких карих глазах и полуулыбкой знаменитую «Маху» Гойи.

– Обноситься не успел.

– Понятно. Ты что, скрываешься?

– На Саратоне можно от кого-то скрыться?

– Саратона – волшебный ларец. И донышек здесь немерено. Чайку?

– Покрепче.

– А чего-нибудь на зуб кинуть? А то и на два?

Люська позвонила в колокольчик, вошла дама, приятная во всех отношениях, Люська сказала ей несколько слов по-голландски – в языках она вообще поднаторела, и та через семь минут вернулась с подносом, уставленным напитками и закусками. Закуски были в основном рыбными деликатесами.

– Мясо чуть позже, жаркое с шафраном и пряностями в красном вине. Ты как?

– Отведаю.

– По-королевски это у тебя получилось. Ты не замечал, Дрон, что у тебя многое получается эдак по-монаршески, свысока?

– Нет.

– Понятно. Но притом ты не высокомерен. Ну ни чуточки. У меня тут разные людишки случаются. И с титулами, и с миллионными состояниями. И, поверишь ли, многие похожи на петушков-недолетков: и на цыпочки становятся, и шейки вытягивают, и хрипеть пытаются, чтобы показать только: солнце появляется по нашему велению и крику! Да – куда там! Никогда им не повелеть солнцу взойти. А ты держишься так, словно не то что солнце, вся Вселенная вращается по твоему соизволению! Даже – когда ты в этом работяжьем комби!

– Людмилка, все ты сочиняешь! Я и не думал о таком никогда.

– Вот поэтому у тебя все так и получается, что не думал. Ладно, давай к столу. А я за тобой малость поухаживаю.

Кузнецова налила мне чаю в стакан в серебряном подстаканнике, набросала на тарелку всяческой снеди и села напротив, подперев щеку кулачком.

– Прямо идиллия. Знаешь, о чем я порой мечтаю, Дронов? Послать к бесам все здешнее хозяйство, забрать пацана из частной школы, поехать домой, в Москву, замуж выйти и зажить мирной домохозяйкой... Вот только опытом знаю – все мечты тщетны. Здесь у меня все налажено, а там? Да и делать я ничего не умею. Да и... привыкла я к этой жизни. Иногда поплачу по Москве, а вот только... Я ездила год назад, ты знаешь. Там все то же: если роскошь, то даже не барская: аристократы века восемнадцатого не кичились роскошью, она была для них привычной и устоявшейся, на века... А у нас какая-то циклопическая, что ли, – возьми ближнее Подмосковье... А с другой стороны – нищета, привычная и маетная, как гипертоническая головная боль: и мутит, и противно, а понимаешь, что жить с этим теперь придется всегда.

Она вздохнула. Я допил чай.

– Спасибо, Людмилка.

– Да ты и съел всего ничего.

– Мне хватит.

– Ты приехал по делу. Ну так и не тяни.

– Ага.

– Вчера попал в историю?

– Можно и так сказать.

– Наслышана. Хочешь совет?

– Еще бы.

– Уезжай. Как я понимаю, история мутная. И – грязная.

– Муть эту нужно прояснить.

– А ты не боишься? – Она даже не стала уточнять чего.

– Боюсь. Но смысл нашей жизни – в преодолении страха. И – в обретении любви.

– Ах, Дронов... Если бы я знала много лет назад, что ты такой романтичный и цельный мальчик...

– И что бы изменилось, Люся? Романтизм люди полагают слабостью.

– Наверное, ты прав. А все-таки подумай. Я смогу переправить тебя на континент. Так, что ни одна собака...

– Нет. Я останусь.

– Почему?

– Мне не нравится, когда убивают людей.

– Всегда убивают. Ты можешь это изменить?

– Люся, я не собираюсь спасать мир. А вот не допустить здесь новых убийств...

– Понятно. Что ты хочешь знать, Дронов? Только учти: заведение у нас специфическое, клиенты – того паче, так что никакой л и ч н о й информации о них я тебе не дам. И даже не потому, что мне за это сразу башку срубят... Хотя и поэтому тоже. У нас здесь хоть и не храм, а...

– ...мастерская.

– Мастерская. Ты знаешь, я порой думаю... Если мастера отпустят нити, на которых по их воле пляшут толпы на мостовых, маршируют солдаты, вихляются в клубах призрачного дыма телекумиры – человеки рухнут наземь обездвиженными тряпичными куклами.

– Мне, конечно, интересны твои философические обобщения, но...

– Спрашивай.

– Ты хорошо знаешь барона Данглара?

– Достаточно.

– Он здесь живет семь лет?

– Семь с половиной.

– Он не женат?

– Нет.

– И тебя не посещает...

– Дронов, чтобы тебе было яснее ясного: у Данглара постоянная... экономка. Заочница. Из моих.

– Как долго?

– Они меняются. Обычно каждая живет месяца три-четыре.

– Почему меняются?

– Одни любят постоянство, другие...

– Люська, ты неискренна.

– Сообрази сам, Дронов: когда мужик боится привязанностей?

– Когда его бросили.

– Вот именно.

– От Данглара ушла жена?

– Угу.

– К кому-то?

– В небытие.

– Умерла?

– Передозировка наркотиков. Намеренная. Мне кажется... Да, Дронов, когда я говорю «мне кажется» – это мои вольные домыслы, а не факты.

– Понял.

– Мне кажется, Данглар принял ее смерть как... предательство.

– Сталинский комплекс?

– Ну не настолько Данглар эгоцентричен. И монументален.

– Она оставила записку?

– Нет. Просто его, красавца и храбреца, променяли сначала на наркотический сон, потом – на небытие... Какой мужчина это простит?

Странные дела случаются с мужчинами... Барон Фридрих фон Вернер, барон Данглар... Совпадение? Бывает.

– Почему Данглар постоянно упражняется в стрельбе?

– Дронов, стрельба – это мужские игрушки. Ты-то сам что думаешь?

Я пожал плечами:

– Точный выстрел – единственное действие, способное принести мгновенный результат.

Глава 41

– И на кого он хочет это действие направить? – спросила Люся.

– Сам бы желал знать. Возможно, просто для самоутверждения. Хотя... стрелок он редкий.

– Почему ты спрашиваешь о Дангларе, Олег?

– Данглар показался мне... не вполне адекватным.

– Дебильное словечко! А кто в этом мире «адекватен», Дронов? И – чему?

– Внешне Данглар – застегнутый на все пуговицы служака. Чтящий закон. А на самом деле – мятущийся «вольный стрелок». Которому претит тот мир, который он вынужден охранять. Но с другой стороны, и без мира этого он не может! Данглар тоскует от установленного им самим порядка, но и любое его нарушение рассматривает как посягательство на свою собственность! И притом тайно радуется этому: ну наконец хоть что-то произошло, – ведь только так он может удовлетворить давидов комплекс!

– Давидов комплекс? Откуда это?

– Сам придумал. Только что. Данглар учится всю жизнь «метко метать камни» – и в прямом, и в переносном смысле. В надежде встретить своего Голиафа. А его все нет и нет. Для того чтобы стать героем и победить Голиафа, бывает, что нужно его с о з д а т ь.

– Мудрено, Дронов, мудрено. Но в целом – логично. Впрочем, все правители во всех странах только и заняты тем, что «создают голиафов»: страх – единственное оправдание власти одних над другими. Слушай, может, тебе в психоаналитики податься? Они бешеные деньги загребают.

– Не хватит ни образования, ни таланта. Да и сбрендить боюсь.

– А в родном отечестве?

– Ты давно его покинула. Там всего Фрейда вместе с Юнгом, Берном и Фроммом заменяет добрая сорокоградусная подруга. И – беседа с хорошим человеком. Лучше случайным.

– Ты прав. Так ты думаешь на Данглара?

– Думаю? Что именно?

– Не крути, Дронов, я же не дура! «Что именно?» Вчера – Алина Арбаева спрыгнула с крыши, сегодня – Сен-Клер-младший ранним утречком воды наглотался под завязку! Я же не размышляю о том, что это ты бросил бедную девушку через парапет!

– Ладно, извини. Что такое «чако»?

– «Чако»? Не знаю. А что это?

– Наркотик. Или типа того. Никогда не слышала? Ни от девочек, ни от клиентов?

– О клиентах ни полслова. А у девочек моих строго: никаких наркотиков! Категорически! У меня – приличное заведение. Родители клиентов должны быть спокойны за своих чад. И девочки мои потому абсолютно здоровы. И от наркотиков, и от профессиональных хворей. Для всех без исключения клиентов и сотрудников – экспресс-анализ на все. На том и стоим. Да и... Секс сам по себе – лучший стимулятор. Для жизни.

– А для смерти? Что является стимулятором смерти? Неудовлетворенное честолюбие? Гордыня? Или – нежелание подчиниться ей?

– Что еще ты хочешь узнать, Дронов? Ты сегодня настолько разумен, что я устала тебя понимать.

– У тебя был трудный день?

– Днем я, как правило, отдыхаю. У нас ночи горячие.

– Так про «чако» ты ничего не слышала?

– Нет.

Я вынул составленный на основании данных Паутины список самоубийц, положил перед Кузнецовой-Карлсон.

– Что это? – спросила она.

– Список.

– Это я вижу.

– Посмотри, пожалуйста, кто из этих людей бывал у тебя?

Людмилка пробежала мельком фамилии, поджала губы:

– У меня скверная память на имена.

– Все были?

– Я ответила.

– Слушай, Кузнецова, им что здесь, медом намазано? Для таких шикарных девочек и мальчиков все услуги и без того – везде. Почему?

– Что – почему?

– Почему они все слетались к тебе, как мухи?..

– Тебе честно или откровенно, Дронов?

– Подробно.

– Знаешь, чем мое заведение отличается от домов терпимости?

– Думаю, ничем.

– Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Просто... для каждого клиента у нас составляется индивидуальная программа. Я тебе как-то рассказывала. Один хочет быть Королем, другой – Висельником, третий – Великим Инквизитором, четвертый – Мальчиком для битья, пятая – Принцессой на горошине или Портовой шлюхой, шестой – Поэтом!

«Странно, она всех называла выдуманными именами – Оле, Хитрюга, Сказочник, Страшила, Балерина, Королева, Шут, Кортес, Гринго... И – постоянно хохотала, а ее карие глаза так и лучились радостью. Ее состояние можно было бы назвать... эйфорией, но это была эйфория наяву! Словно она в этой поездке обрела все: веру, надежду, любовь, волю, счастье... А я... Я сидела и мучительно ей завидовала. Я чувствовала себя девчонкой, которую наказали, в то время как Соню взяли в самую настоящую сказку, на великолепный бал...» – вспомнил я рассказ Даши Бартеневой. Напел тихонько:

– «Это удивительный был аттракцион...»

– О чем ты, Дронов?

– Да так, подумалось... А кто здесь – Сказочником?

– Кем?

– Сказочником.

– Не понимаю, о чем ты.

– А кем хотел быть Данглар?

– Префектом. И – стал им. А вот кем хочешь быть – или казаться ты, Дрон, я не знаю. Но, боюсь, дорога твоя ничем добрым не кончится.

– Это если думать о плохом.

– А ты о чем думаешь?

– О солнце.

– О солнце? Что можно думать о солнце?

– Только хорошее.

Глава 42

– Только хорошее... – грустно повторила Людмила.

– Правда, если настроение гуляет, можно и на нем разглядеть пятна.

– Хорошее... Ты знаешь, Дронов, я от людей видела мало хорошего. Все – как близнецы единоутробные. «Каждый – свое, каждый – себе, и каждый плюет на каждого...»

– Стихи?

– Проза. Житейская бестолочь.

– Ты тоже научилась?

– Плевать?

– Да.

– Честно? Тоже.

– А почему сидишь здесь со мной?

– Дронов, ты – как солнышко. Или как воскресенье. С тобой можно отдыхать душой.

– Может, я придурок?

– Для кого-то – наверное. Но не для меня. Ты умный, очень непростой, порою печальный, но все это... Вот пытаюсь я сформулировать и – не могу. Таких, как ты, не хватает всем.

– Столько узнаешь о себе за один вечер...

– Это чистая правда.

– Возгоржусь.

– Не-а. Ты сам не замечаешь свою искренность. Потому что ты такой. А мир вокруг – театр. Кукольный. И живых здесь немного.

– Но мы – живые.

– Пока.

– А потом?

– Как Бог даст. Выпью-ка я водки. Будешь, Олег?

– Нет.

– Как знаешь. – Людмилка налила себе по-русски, на три четверти стакана, выпила мелкими глотками, словно лекарство, поморщилась, раскусила дольку лимона, присыпанную сахарной пудрой, напела вполголоса: – «Вдоль дороги лес густой с бабами-ягами... А в конце дороги той...» Во что ты пытаешься вломиться, Дронов? Даже для меня, глупой девушки, ясно: меньше знаешь – легче спишь. И – дольше живешь.

– Меня уже вломили. Так что выбирать не приходится. Кстати, о Сен-Клере...

– Что – Сен-Клер?

– Он знал слишком много?

– О чем?

– Например, о твоем заведении. Или о его постановочной части. Кем хотел стать он? Инквизитором? Поэтом? Или – Повелителем Штормов?

– Пошел ты!

– Но в гостях он часто бывал?

– Все бывают. Ты вот тоже сидишь, чаек попиваешь. Я тебе уже сказала, Дрон: о клиентах – никакой информации.

– Личной.

– А общественную ты из газет узнавай. Светская хроника называется.

– Людмилка...

– Что – Людмилка? С гибелью Сен-Клера мир не закончился и свет не померк. И ничего я тебе ни о ком не скажу.

– Ты сама выдумываешь свои шоу для клиентов? Или есть сорежиссеры? Сценаристы? Постановщики трюков?

– Слушай, Дронов, мой бизнес тебя не касается, понял! Если не желаешь мирно чаек пьянствовать, вали туда, откуда пришел! Тоже, Пал Палыч Знаменский! Железный Феликс, елы-палы! Холодные мысли, горячие уши, прозрачные слезы!

– Ты чего разошлась, Люська?

– Да ведешь себя, как...

– Извини. У меня было трудное детство, ты же знаешь.

– Угу. И со скользкого подоконника ты не раз навернулся.

– Где он жил?

– Кто?

– Сен-Клер. Он ведь не останавливался в гостинице.

– Как где? У тетки. Это все знают.

– У какой тетки?

– Ее зовут Элен Аленборо. Герцогиня.

– Англичанка?

– Да. Сестра матери покойного Эдгара. Она живет на Саратоне уже лет двадцать.

– Одна?

– Одна. Если не считать прислуги: какая-то престарелая чета Джонсов.

– Почему Сен-Клер останавливался у нее?

– Любил. Его мать умерла, когда Эдгару было семь или восемь лет.

– Сен-Клер-старший занимался сыном?

– Сен-Клер-старший способен заниматься только деньгами. Младший воспитывался в частных школах Англии. А свободное время проводил у тети Элен. Она старая дева. Относилась к мальчишке как к сыну.

– Где находится дом леди Аленборо?

– У нее свое поместье. На южной окраине острова.

– Тогда... Как Сен-Клер попал прошлой ночью на пляж отеля «Саратона»?

– Кто его знает. Мальчик он был взрослый.

– И девочка...

– Кто?

– Девочка. Алина Арбаева.

– При чем здесь Арбаева? Она сутки назад на Саратону приехала. Впервые. И о нашем веселом месте ничего не знала.

– Ой ли?

– Опять начинаешь?

– Я не о том, Люська. Ведь ты не одна в этом многоярусном театрике... Нельзя объять необъятное. А что, «если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет...».

– Тогда – это плохо. Тогда я чего-то не знаю в своем хозяйстве, так? – помрачнела Кузнецова. – Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

– Болтаю. Язык-то без костей.

– А видок у тебя невеселый.

– Алина и Эдгар. Звучит как название античной трагедии.

– О чем ты думаешь сейчас, Дронов?

– О том, кто будет следующим.

Глава 43

Сказать, что я покинул «обитель порока» с легким сердцем – ложь. Простая мысль – «кто будет следующим?» – лишала покоя напрочь.

Я спустился по той же дубовой лесенке, привратник Хосе открыл дверь, и я вышел в проулок и зашагал вниз по пустынной улочке, велосипед покатил рядом. Прошел до перекрестка, остановился, вытянул сигареты, чиркнул колесиком зажигалки, чуть нагнул голову, чтобы прикурить, и – словно тонная тяжесть обрушилась мне на плечи, а горло захлестнула удавка.

Одним движением я выхватил из накладного кармана комбинезона отвертку, подогнул ноги и ударил. Остро отточенное жало вошло легко, как в масло; я ударил снова, выше; послышался вскрик, хватка чуть ослабла, а я, упав на колени, швырнул нападавшего через спину.

Тяжелое, рыхлое тело грузно ухнуло на брусчатку; послышался противный хруст, и я понял, что перестарался: нападавший ударился затылком о кромку тротуара: по ногам его прошла судорога, и он замер. Полное смуглое лицо со щеточкой усов... Это был Хосе. Хусейн Хусаинов из Алма-Аты. Привратник «Веселого домика» мадам Карлсон. Он был жив, но в затылке точно трещина, а то и хребет поврежден. В себя придет не скоро. Но ни жалости, ни сочувствия к привратнику я не испытывал никакого: меня спасло чудо: удавка частью захватила подбородок, и только это не позволило Хусаинову меня придушить в семь секунд.

Тискать номер мобильного, вырывать барона Данглара из сладкого сна или отвлекать от любовных игрищ с одной из жриц любви и неги мне показалось нетактичным. Отвертку, спасшую мне жизнь, я выбросил, предварительно стерев свои отпечатки. Оседлал велосипед и рванул по улочке вниз – от греха. И никакие угрызения совести не терзали: пусть карету «Скорой» вызывают те, кто его на дело посылал! Что они скажут – мне тоже до луны: несчастный случай. Бывает. Когда выходишь на «тропу грома», будь готов к тому, что молния поразит именно тебя.

«Кто будет следующим?» Кто-то решил, что следующим буду я. Почему? Потому что заметил что-то. Те, кто в этом уверен, не подозревают о том, что по своей невнимательности или тупости я э т о г о не заметил.

Кто отдал приказ Хусаинову? Людмила? Почему нет? Если мои изыскания грозят поставить на ее карьере, бизнесе, а может, и на самой ее жизни жирный крест – почему нет? Если она твердо уверена, что я знаю некую тайну... Возможно, я даже проговорил это вслух во время нашего мирного чаепития?..

Но – что же это? Что?! Какого «слона» я упустил, пока ловил «мух»?

А могли апартаменты Кузнецовой-Карлсон прослушиваться? Естественно. Если ее «беспокойное хозяйство» не только и не просто бизнес, то – обязательно! И кто-то решил меня валить! Валить быстро, незамедлительно, выслав вслед за мной сомнительного батыра Хусаинова, чтобы я не успел переболтать ни с одним сведущим человеком... Сведущим? Перспективная мысль! Возможно, сама Людмила или те, кто прослушивал наш разговор, догадались, что я не з а м е т и л важности какого-то факта или рассуждения.

Так о чем мы говорили с Кузнецовой? О бароне Алене Дангларе. Может, он и есть – «искомое»? Старая добрая английская пословица гласит: «Если птица выглядит, как утка, крякает, как утка, и ходит, как утка, значит – она утка!» И что из того? Заявиться к барону Данглару, обвинить во всех грехах и вызвать на дуэль? Глупо. Он меня тут же классифицирует, как Голиафа, и застрелит, как ту самую утку. К тому же я ни разу не слышал, чтобы барон Данглар крякал. Значит, повременим с выводами.

Самое печальное в том, что все происходящее сейчас на Саратоне – начало какой-то крупной акции. Массовый шантаж мировой промышленной, политической, финансовой элиты? Теоретически – возможно. А вот кто и что готов предпринять практически? Этого я не знаю.

Зачем мне нужно разгадывать этот жутковатый ребус? Честно? Я и не набивался. Просто мои милые соотечественники, они же коллеги, просмотрев картинку куда как раньше меня, – я тут под солнышком нежился, а люди работали, – решили выставить меня разменной жертвенной пешкой, что и успешно осуществили. Самое противное, что основной движущей силой «больших мужчин», подставивших меня в гиблую комбинацию, руководило чувство, старое как мир: боязнь потерять шитые погоны и золотые эполеты к ним. Такая уж генеральская доля. Впрочем, оперативная комбинация была проведена с блеском.

Выбора мне не оставили. А если – философски? Может, это я сам не оставил себе выбора – всей моей прошлой жизнью? И тем, что в одинокой гордыне презрел законы общества «успешных людей» – или сам топчи окружающих, или пристань к стае сильных, чтобы тебе упал кусок с пиршественного стола!

Все. Философий хватит. Думай конкретно и по делу.

Что более всего диссонирует во всей картинке? Напавшие на меня «лица псевдоарабской национальности». Если хотели валить вглухую, зачем ребят из Южной Азии обрядили в маскарадные костюмы палестинских шахидов? Или – после моей кончины и их смерть была запланирована? Кем? Вопрос вопросов.

А что нашли бы дознаватели? Труп русского и двух арабов. Кому нужна такая нарочитая сцена, кроме телевидения? Профессионалы быстро все поймут, но следствие – дело длительное и келейное, а телекартинка даже без комментариев – вещь скорая и убойная. А с комментариями – и подавно. Может быть, я не о том спрашивал Дашу Бартеневу? Специального корреспондента «World News»?

Я так резко ударил по тормозам, что велосипед занесло на перекрестке. Вот незадача: с одной стороны, стремление к любому действию всегда хорошо, ибо действие не только рассеивает беспокойство, но рано или поздно приводит к результату. Вот только действие без направления, без вектора, без идеи – это суета. Я – суечусь? Если честно, да. Почему? Потому что боюсь. Только и всего. Мне жизненно важно размотать клубок раньше, чем меня грохнут. Вот только облегчать задачу я никому не собираюсь, это во-первых. А во-вторых, как показывает опыт, жизнь такова, что обстоятельства в ней меняются стремительно. И не всегда фатально. Чаще – наоборот. Иначе земля бы обезлюдела.

А куда все-таки двигаться теперь? Разворачиваться и гнать в отель «Саратона»? Звонить Людмиле Кузнецовой? Барону Данглару? Да что мне дался этот Данглар, право слово?!

Еще одно имя поминалось в недавнем разговоре. Имя леди Элен Аленборо, родной тетушки покойного Сен-Клера-младшего. Действуй. Действие тем и отличается от суеты, что приводит к результату. Рано или поздно. Вот только поздно – мне не нужно. Любой успех – это когда ты успел.

Глава 44

Мне следовало торопиться. Если не достанут неизвестные недруги этой ночью, то уж барон Данглар непременно закатает в каталажку – до выяснения. Информаторов у него как блох у барбоски, так что весть о моем посещении заведения мадам Карлсон поступит к префекту ранним утречком.

К поместью герцогини Аленборо я подобрался ночным вором на роскошном новехоньком «ситроене». Велосипед, сложенный вдвое, уложил в багажник. Автомобиль я не угонял даже, просто позаимствовал: местные жители довольно беспечны в хранении собственных транспортных средств: даже дверцы не запирают. И причина ясна: куда можно угнать машину с острова? А хулиганы здесь давно перевелись. Уверен, «ситроена» до утра не хватятся вовсе. А если и хватятся, то сначала вежливо опросят соседей: не решил ли кто из их недорослей покататься с подружкой по побережью?.. А к этому времени машину я верну. Оставлю в квартале от места «угона», только и всего.

Да что люди, здесь даже кошки не царапаются и собаки не лают, а лишь приветливо помахивают хвостиками; кстати, невзирая на породу, хвостики псинкам законадательно запрещено обрубать, дабы не травмировать психику в щенячьем возрасте. Вот такая это страна!

Особняк был окружен литой фигурной оградой; перед домом – лужайка, за домом – бассейн. Лужайка подсвечена, как и сам двухэтажный особняк под черепичной крышей; дом ухожен и увит плющом. И у меня тут же зашевелились мыслишки о старушонке в чепце и салопе, у которой я, словно бедный Германн, буду выпытывать тайну трех карт. Как у классика? «Его состояние не позволяло ему рисковать необходимым в надежде приобрести излишнее, – а между тем он целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры». Сколько людей существуют так, думая, что живут?!

Ограду я перемахнул легко, прошел по дорожке и позвонил. Через минуту дверь распахнулась; на пороге оказался пожилой господин в несколько старомодном костюме. Он посмотрел на меня с холодной невозмутимостью:

– Мистер?..

Ну да, мистер, а не сэр. Сэры не шляются по ночам в кроссовках и джинсовых комбинезонах.

– Дронов. Я по поводу гибели Эдгара Сен-Клера.

– Вы из полиции?

– Я хороший знакомый Алена Данглара.

Выходило, что я сказал чистую правду. Плохими знакомыми мы с бароном стать пока не успели.

Привратник понимающе кивнул:

– Я справлюсь, сможет ли герцогиня вас принять. Соблаговолите подождать.

Он появился через минуту, поклонился:

– Вас ожидают в малой гостиной. Я провожу.

Герцогиня Элен Аленборо была вовсе не похожа на старуху, хотя лет ей было за восемьдесят, это точно. Мои хрестоматийные представления о престарелых аристократках, навеянные как отечественной беллетристикой девятнадцатого века, так и современным американским кинематографом, были посрамлены. Старушка герцогиня оказалась живой, загорелой, с веселой стрижкой коротких густых волос, абсолютно седых и немного подкрашенных в тон; никакой чопорности в ней не чувствовалось, глаза были яркими, а морщинки – добрыми. И только запавшие темные круги под глазами да скорбная складка губ говорили о том, что горе ее было неподдельным, хотя и тщательно скрываемым.

– Присаживайтесь, господин...

– Дронов. Олег Дронов.

– Меня зовут Элен. Называйте меня так, если вам не трудно.

Я кивнул. В предложении герцогини не было ни тени кокетства или желания показаться демократичнее: титул и состояние были у нее с рождения; богатые люди могут позволить себе быть естественными настолько, насколько позволяет им их вкус и воспитание.

– Вы работаете у Данглара?

– Нет. Скорее я работаю с ним... параллельно.

– О, узнаю Алена. У него вечные «параллели», недомолвки и прочие мадридские тайны. Он – словно ребенок, играющий в «темную комнату». И, боюсь, уже не повзрослеет.

– Никогда барон не казался мне ребенком, – покачал я головой.

– Потому что вы сами очень еще молоды, Олег. А Данглар... Впрочем, все мы мало похожи на других. Как и на самих себя.

– А мне казалось, я похож именно на себя.

– Бросьте, – мягко махнула герцогиня кистью правой руки. – Все люди играют. И – лгут. Окружающим, близким, далеким, своему отражению в зеркале... Каждый человек создает представление о самом себе, потом лелеет его и привыкает к нему настолько, что не в силах от него отказаться. Хотя он и понимает в глубине души, что живет во лжи, но... Кому нужна правда, унижающая нас? Даже наедине с собой? Да и – правда ли это?

– Тем не менее наша задача нередко – искать истину.

– О нет. Только не истину. И Данглар, и вы, раз уж на него... вернее, с ним работаете, стараетесь не допустить того, что общество считает неприемлемым или безнравственным – здесь и сейчас. Каждое общество создает с в о ю истину, и в этом все дело.

Глава 45

Старая леди задумалась, взгляд ее сделался отрешенным.

– Вы думаете, офицеры германского вермахта служили чему-то, кроме истины? Просто мир тогда был другим. Сейчас он изменился. А с ним изменилось и то, что некогда считалось непреложным.

– Почему вы вспомнили вермахт?

– О, я когда-то была влюблена в одного офицера. Он часто приезжал на остров.

– На Саратону?

– Ну что вы, Олег. Разве Саратона – остров? Так, клочок увеселительной суши, окруженной с четырех сторон океаном. Остров – это Великобритания.

– Что с ним стало? С тем офицером?

– Он погиб. Он был идеалист: свято верил в возрождение белой расы. Он служил в люфтваффе. Его иллюзии закончились в Дрездене. Авиация союзников буквально стерла с лица земли этот город. Герберт был тогда там. Его даже не ранило. Но – задело. Он написал мне письмо. В нем было его покаяние. Он тоже бомбил города. Другие. Вечером того же дня он застрелился.

Нет ничего горше разочарования в идеалах. Или – в кумирах. Вы разочаровывались, Олег?

– Отчасти. Скажите, Элен, Эдгар Сен-Клер-младший, он тоже... разочаровался в идеалах?

– Не называйте его, пожалуйста, младшим. Для меня он – единственный Эдгар Сен-Клер. Его папаша просто серая тень, призрак, моль бледная. Старшего и Эдгаром никто никогда не называл: просто господином Сен-Клером. И похож он на поношенный, застегнутый на все пуговицы сюртук: такой же равнодушный и беспамятный.

– Вы не любите своего шурина...

– Его никто не любит. Потому что он – никого. Любовь... Он даже слова такого не знает.

– Как же он живет?

– Любовь ему заменяет целесообразность. Вот словечко, которое он обожает. Он хотел сделать мальчика таким же, как он. А Эдгар любил все вокруг! Цветы, деревья, красивых девушек, зеленые холмы, океан...

– Он, кажется, недурно плавал?

– Это трудно так назвать. Он не плавал, он общался с океаном; никогда и ничего из природы он не желал и не стремился преодолевать – просто жил в гармонии со всем миром.

На глазах герцогини блеснули слезы. Я попытался что-то сказать, но Элен только махнула рукой:

– Не подумайте, Олег, что я идеализирую своего племянника. Он был послушным сыном и занимался всем тем, что поручал ему его отец, но душа... Душа его была в смятении. Ведь что такое деньги Сен-Клера? Я имею в виду отца? Это – власть. Он наживался всегда и на всем – на победах Германии во Второй мировой и на ее поражении, на трагедии Пёрл-Харбора и на гибели Хиросимы и Нагасаки, на ближневосточных и дальневосточных войнах, на всем! Но самого его власть, как таковая, никогда не интересовала: он был и остается рабом цифири, обозначающей прибыль. Не человек – сюртук.

– Он тяжело переживает гибель Эдгара?

– Тяжело? Да. Но – по-своему. Он считает, что сын его... подвел. Оставил, бросил дело, которому Сен-Клеры и их предки посвятили четыреста лет своего скопидомства!

– Барон Данглар оповестил меня, что господин Сен-Клер назначил весьма значительную награду за расследование причин гибели его сына.

– Награду? Я ничего про это не знаю. Впрочем, как вы понимаете, мое отношение к Сен-Клеру всегда было... прохладным. Да и Эдгар пошел в мать – и лицом, и душой. Подождите... Расследование... Что-то неясно в гибели мальчика? Мне сказали, что он утонул.

– Есть обстоятельства...

– Подождите-подождите... Его что, убили? Или – он... покончил с собой?

– Разве Данглар не сообщил вам, что расследуется и эта версия?

– Чушь! Эдгар не мог утопиться! Он плавал, как рыба! Постойте... Или – его убили?

– Его могли довести до самоубийства.

– Каким образом?

– Возможно, ему сказали, что он смертельно болен... Или – он был в состоянии наркотического опьянения...

– Наркотики?! Но Эдгар никогда не употреблял наркотики!

– Вы в этом уверены?

– Нет, как все молодые, он порой покуривал травку, кто этим не грешил...

– Не могли ему вместо травки дать что-то еще?

– Вы располагаете какими-то фактами, Олег?

– Я пытаюсь их найти.

– Но – почему?

– Именно потому, что Эдгар плавал, как рыба.

– Вы знаете... Он как-то рассказывал мне, что хотел бы стать частью океана... И был бы там свободен.

– Недавно?

– Что, простите?

– Он рассказывал вам это недавно?

– О нет. Он был тогда еще ребенком. Подростком. И очень увлекался подводным плаванием. И сожалел, что не может жить в океане свободно, быть его частью... Мир воды казался ему волшебным.

– Настолько волшебным, что он готов был умереть?

– Мальчик желал заниматься океанологией, но Сен-Клер воспротивился. Никогда не могла понять, почему родители так часто калечат судьбы собственных детей, руководствуясь только своим эгоизмом...

– Бог знает.

– О нет. Бог здесь ни при чем. Банкир Сен-Клер не верит в Бога. Вернее, верит в того, кто помогает ему множить капитал. Наверное, это сладостное и изысканное чувство – знать, что повелеваешь войнами и жизнями, тасуя колонки мертвых цифр.

– Его сын Эдгар хотел повелевать только штормами.

– Да? А я никогда не желала никем и ничем повелевать. Хотела прожить тихую жизнь среди близких людей. Вот только... я слишком долго живу. И близких становится все меньше, меньше, меньше... И когда я вспоминаю о том, что было, мне порой кажется, что было это не со мной, а с совсем другим человеком с тем же именем...

– Вы были счастливы?

– Счастлива? Была ли я счастлива? О да. Я и теперь счастлива... моими воспоминаниями. Ведь все ушедшие живы в моей памяти, они предо мной – словно наяву, живые, молодые, веселые... Да, я счастлива. Вот только переносить это счастье мне порой невмоготу.

Глава 46

Герцогиня сидела молча, устремив невидящий взор в ей одной ведомую даль времени... Мне сделалось неловко. Я пожалел, что пришел: ничего существенного она к моим размышлениям и предположениям не добавила, а я чувствовал себя здесь неуместным, словно вторгся в чужую жизнь или перенесся в то прошлое, о котором имею лишь самое смутное представление, но в котором ничего не понимаю. И жизнь эта не была мнимой; она отличалась от документальной раскадровки парадов, церемониалов, военных побед и поражений... Для юной леди Аленборо это было время любви, надежд, очарований... И другой юности, как и другой жизни, у нее не будет.

– Вы, кажется, собрались уходить? – спросила герцогиня, подняв на меня глаза.

Я что-то промямлил, она предложила:

– Не выпьете ли вы со мною чашечку кофе? Или – вам лучше бренди? Странное дело, но мне очень легко говорить с вами. У меня такое чувство, что я вас знаю давно. Вы умеете слушать.

Леди Аленборо прозвонила в колокольчик; через несколько минут вошел тот самый мажордом, что меня встретил, вкатил сервировочный столик, расставил на другом кофейник, чашки, разлил кофе, оставил тарелочку с шоколадом и стопку с мутноватой жидкостью и удалился с церемонным поклоном. Женщина взяла ее, выпила, пояснила:

– Это лекарство.

– Я хотел спросить...

– Да?

– Скажите, Элен, вы не замечали странностей в поведении Эдгара в последнее время?

– В последнее время... Ну да, для него это время на земле было последним. Вы знаете, Олег, он, мне кажется, влюбился. Он вообще был влюбчивый мальчик, но на этот раз...

– В кого?

– Он не говорил. И не жил дома. Я имею в виду это поместье. Я никак и ничем ему здесь не мешала и не могла помешать: он занимал все левое крыло особняка, у него даже был отдельный подъезд, и тем не менее...

– Но он заходил к вам?

– В последнюю неделю – только однажды. И... может быть, это покажется странным, но вид у него был счастливый.

– Почему странным?

– Вы знаете, Олег, мне всегда казалось, что люди, все люди, так или иначе, предчувствуют свою гибель... Или – кончину. Становятся сумрачными или растерянными... Так вот, Эдгар был полон жизни, глаза его лучились, смеялись, он дышал этой жизнью так, что казалось, не надышится ею никогда... Нет, он не мог сделаться самоубийцей... – Герцогиня поднесла платочек к повлажневшим глазам. – Извините... Есть какая-то жуткая несправедливость, когда из жизни уходит молодой, полный здоровья и сил человек. Когда я сопоставляю его возраст с моим... Хотя – может быть, в этом и есть истина? Все лучшее в этой жизни произошло для меня до тридцати. Полвека я просто пережидаю собственную жизнь, как та черепаха... Но странно и другое: мне никогда, никогда не приходила в голову мысль отказаться даже от такой жизни добровольно. Вернее, нет: приходила, но как раз тогда, когда я была полна энергии и страстей настолько, что их неудовлетворение казалось мне невосполнимой потерей! Как меняется со временем внешнее! Или это меняемся мы?

– Так в кого был влюблен ваш племянник?

– В какую-то странную девушку со странной фамилией.

– А он не упоминал, где он жил?

– Нет, но... Я же звонила ему!

– На мобильный?

– И на мобильный, и на другой...

– Вы помните номер?

– Я не в том возрасте, Олег, когда можно легко запомнить цифры.

– Жаль.

– Раньше я запоминала массу вещей, сейчас это совершенно не обязательно. Каждая железяка обладает памятью на цифры, почти как герр Сен-Клер; а у меня память на людей, на то, какими они были, какими могли бы стать и какими не будут уже никогда... Я путано говорю?

– Нет. Совершенно понятно.

– Вот в этом и есть самая подлая подлость нашей жизни... Вспоминать непережитое и несбывшееся... И переживать о множестве собственных несостоявшихся жизней... Пока вы ничего не знаете об этом.

– Наверное, кое-что все-таки знаю.

– Бог с вами, вы еще слишком молоды. Вы еще можете строить планы и даже их осуществить... И пусть это будет совсем не то, что представляется вам в фантазиях, но все же это будет нечто... О-существ-ить! Из пустого фантома, из призрака небытия создать сущее! А вот когда жизнь ваша приблизится к закату, вам останется лишь, как мне, вспоминать все, что так и не случилось с вами...

– Если на это будет досуг, здоровье и благосостояние.

– И даже безо всяких если. Хотя... Многие старики скрываются от своей немощи и грядущего небытия за чередой привычек, сварливостью, откровенным эгоизмом... Нет, я лучше буду мечтать.

– Мне пора.

– Вы выпьете еще кофе?

– Спасибо, нет.

– Тогда – до свидания. Надеюсь, вы еще зайдете ко мне?

– Если не буду в тягость.

– Кто мне может быть теперь в тягость? Ах да, вы хотели узнать номер Эдгара... – Герцогиня подняла со столика миниатюрный телефонный аппарат, нажала одну из кнопок. – Вот, пожалуйста. Он мне звонил с него, аппарат запомнил все сам. Три ноля триста двенадцать.

Три ноля триста двенадцать. Тот самый номер, с которого звонили Алине Арбаевой в роковую для нее ночь! Двенадцатый номер на третьем этаже отеля «Саратона». Я приехал не зря.

– Мне нужно срочно ехать.

– Ну да, я вас совсем заболтала. Вспоминайте иногда обо мне. И еще... Я уверена, Эдгар не был самоубийцей... Иначе... Я лишусь всего. Даже надежды помочь его душе заупокойной мессой...

Герцогиня устало прикрыла веки, лицо ее казалось совершенно измученным, и я вдруг понял – гибель племянника была для нее настоящим горем, горем острым, близким...

– Вы не собираетесь ложиться отдыхать? – спросил я тихо.

– В Саратоне не принято спать ночью. А отдыхаю я всегда в этом кресле. В моем возрасте настоящего сна нет совсем; сны мешаются с явью, и очень трудно разобрать, что в этом мире осталось такого, на что я могла бы опереться. Наверное, лишь мои воспоминания. Только они надежны. Надежность и надежда – это почти одно и то же. Надежда на то, что впереди меня ждет Мир Горний, в котором и осуществится все, что утеряно в этом.

Глава 47

Я мчал к отелю «Саратона». И заботил меня лишь один вопрос: каким образом найти там Дашу Бартеневу, не особенно привлекая к себе внимание. Нет, я мог бы позвонить Ивану Саввичу Савину, но сегодня у него был выходной. В отличие от герцогини Аленборо Савин никогда не жаловался на бессонницу. И на то, что его тревожат призраки прошлого или какие-либо иные потусторонности. Беспокоить пожилого человека я постеснялся.

Вместо этого зачем-то набрал с мобильного номер три ноля триста двенадцать. И стал слушать гудки. Три. Четыре. Пять. Трубку никто не брал. Возможно, номер пустовал. После гибели Сен-Клера его еще никто не успел снять. Или – Данглар, руководствуясь законом и долгом, опечатал номер. Возможно, новый постоялец телефон отключил. Потому что смотрел сны. Или еще не вернулся с гуляния. Ночь все-таки. И – Саратона. В Саратоне ночью не принято спать.

До отеля я не доехал. Мысль была очень простой и здравой и не пришла в мою умную голову лишь потому, что ведут меня по жизни не разум и проницательность, а эмоциональная неуравновешенность и сердечное неспокойствие. И кому в России пришло в голову «воткнуть» меня в эту бодягу? Что, никого поумнее не нашлось? Думать о том, что, наверное, не нашлось, приятно, но не соответствует действительности. Просто я оказался в том самом месте в то самое время. Не скажу, что для меня счастливое, но...

Мысль перспективная. А судя по характеристике всех нас четверых, данной неугомонным Дангларом, – очень перспективная! А что, если бывшие шефы Вернера, Бетти Кински и Гонзалеса решили то же? И моих коллег-спасателей «зарядили»? У всех службистов, как у дураков, мысли сходятся. Потому что даже самые изощренные оперативные комбинации состоят из простых и проверенных временем действий. Как в «Бритве Окама»: не нужно множить число сущностей, если все может быть объяснено теми, какие имеются в наличии. В разведке то же. Множить число занятых в деле – повысить вероятность рассекречивания операции. Тем более меня в суть ее никто и не посвящал.

Стоп! Аналитики всех серьезных разведок должны были и сделать – и сделали! – выводы по поводу самоубийств детей влиятельных персон! Но сделали не сразу: любое мало-мальски значимое событие становится таковым, когда на него обращают внимание. Я сам обратил исключительно из-за того, что видел, как все произошло. А так? Кто-то свергся с крыши, кто-то утонул в ванне, кто-то направил самолетик в землю, кто-то разбился на машине, кто-то отравился несвежим цианистым калием. Где общий знаменатель? Нету. Вопрос: с чего начался «отсчет» или – интерес специальных служб к проблеме? Все-таки кто-то где-то предъявил требования? Или... «Чако» – общий знаменатель? А что такое «чако»?

Никто на Саратоне ничего о «чако» не слышал. Кроме Алины Арбаевой. Но она больше никому ничего не скажет. И Даши Бартеневой. Но принимать ли ее слова за правду?

Притормозил я у интернет-кафе. Как и стоило ожидать, оно было полным-полно. Молодежь. В основном местные, но и приезжих немало. Вот это было для меня самым удивительным: лететь за тридевять земель, платить баснословные деньги за гостиницу, шале или особняк, и все затем, чтобы сидеть ночи напролет в клубе, отказавшись от реальной жизни и быть королем, гномом или гоблином в виртуале? Не понимаю. Да и кто поймет нынешнюю жизнь?

Мне было нужно немногое: забраться в компьютер отеля «Саратона» и узнать, кто проживал в номере триста двенадцать. Ибо мысль, посетившая мою умную голову, была проста, как лесной орех: Эдгар Сен-Клер мог вовсе не снимать номер триста двенадцать, а жить там у девушки и с нею. А мог и у молодого человека и с ним. А мог и у женщины в годах или у мужчины с благородной сединой. «О времена, о нравы!» – воскликнули бы древние. Я к древним пока не отношусь, а потому ничему особенно и не удивляюсь. Особенно на Саратоне. А жаль.

Я заплатил требуемую сумму, сел за свободный компьютер и начал колдовать. Впрочем, чародейство мое было дилетантским, но я подумал, что компьютер отеля «Саратона» – не внутренняя сеть Пентагона, а потому была надежда, что моих скромных умений и навыков в обращении с умной машиной хватит, чтобы рассекретить пароли и коды отеля и узнать имя постояльца.

Я ошибался. Промучившись с полчаса, вынужден был признать, что программные технологии шагают вперед не просто семимильными шагами – они летят, как ковер-самолет в дальнее запределье, и скоро таким, как я, лишь по случаю вхожим в великие виртуальные пространства, и земля, и океан, и звездное небо, и весь этот мир покажутся скудными, скучными и пресными, как сушеная медуза. Как кажутся они скучными и пресными переполняющим клуб юнцам и их подругам. И что здесь поделать? Выдуманный мир всегда кажется ярче, потому что он – проще.

Глава 48

Видимо, лицо мое было кислым. Потому что девчушка лет шестнадцати, стриженная под мальчика и крашенная в огненно-рыжий цвет, подошла ко мне и произнесла на хорошем английском:

– Что, дядя, проблемы?

Что-то неуловимо родное почудилось мне в этой фразе, оттого я ответил по-русски:

– Полный абзац!

– Ого! Да ты свойский папик! Откуда?

– Столичный.

– Не кроши батон. Столичная у нас – только водка. Все остальное – колхозное.

– Кому как.

– Во что уперся?

– Отель «Саратона».

– На что тебе этот клоповник? Ты вроде cool man. Только прикид у тебя simple. Интересничаешь?

– Partly. Поможешь?

– Войти в систему?

– Ну.

– С тебя мороженое, папик. С ликером.

Девушка присела на табурет, быстро пробежала пальцами по клавиатуре, потискала мышку, хмыкнула про себя:

– Подумать только...

– Трудно?

– Чем эта общага себя воображает?! Наворотили!

Я знал, чем себя воображает «эта общага». Стоимость номеров – как в лондонском «Короле Георге». Но, думаю, девчушка и сама это знала. Просто ей было неловко: сама напросилась помогать, и вот – на тебе! Не получается.

– Готово. – Девушка откинулась на спинку стула и улыбнулась абсолютно здоровыми белыми зубками: – Тетку свою ищешь?

– Чужую.

– Зачем тебе чужая?

– Поболтать о жизни.

– Поболтай со мной. До пятницы я совершенно свободна.

– До пятницы?

– Ты как не свойский! Мультик про Пятачка смотрел?

– Давно.

– Склерозом маешься. Ко мне поедем?

– Зачем?

– Мультики смотреть. Мальвина в поднебесье.

– Кто такая Мальвина?

– Мальвина – это я. Ты будешь Карло. Отдохнем по-взрослому, а?

– Я и по-детскому разучился.

– Чего? По тетке страдаешь?

– По жизни.

– Как знаешь. Если что – я за столиком на терраске. Подкатывай.

– Если что – подкачу.

Я подозвал местного серва, дал ему денег и поручил отослать девчушке мороженое. С ликером. Ибо уговор – дороже денег.

И только потом обратился к монитору.

Меня ждал сюрприз. Номер триста двенадцать в отеле «Саратона» вот уже неделю снимала Даша Бартенева. Этот сюрприз был не единственным.

– Дрон! И ты здесь? – услышал я знакомый голос, оглянулся: Фредди Вернер.

Он был пьян, как сапожное шило. На лице его брезжила улыбка усталости, а глаза – сияли: так бывает от принятой колоссальной дозы алкоголя, когда весь мир проясняется до полной пустоты и прозрачности.

– Пришел побродить по вехам иллюзий? Побыть до рассвета призраком? – спросил он.

– Да нет, случаем.

– Выпьешь со мной? Бродить в мире чужих грез и фантазий я не умею. А этот мир мне опостылел. Как и большинству находящихся здесь. Что будешь пить?

– Чай.

Фредди поморщился:

– Чай. Звучит как приговор. Моему состоянию. Дрон, тебе не хотелось никогда забрезжить, вот как я теперь – чтобы мир был прост и пуст?

Что я мог на это ответить германцу? Что там, где он брезжит, я даже не заблужусь?

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дрон. О том, что я – сломался. Но это не так. Чтобы сломаться, нужно стоять прямо и твердо. А я – как вода. Вода может быть инеем, а может и – ручьем. Может океаном, а может – глыбой прозрачного арктического льда. Ты знаешь... Я порой завидую Гретте... И Сен-Клеру... И всем, кто ушел из этого мира. Ибо – кто я сейчас? Никто и ничто. И стану никем. А ведь есть на этом затерянном острове люди, что смотрят на мир с той стороны стекла... Это они сочиняют жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети... Ты не думал об этом?

Вернер кивнул своим мыслям, присел к светящемуся экрану монитора, произнес тихо:

– Ты сегодня сух и рационален, как лист пергамента. А я еще полетаю.

На экране горели языки пламени, а тьма была столь непроглядной, что даже мерцающие звезды не могли ее рассеять... И среди этого мрака летела птица, белая и легкая, как пена ушедшей волны.

Глава 49

Через минуту я уже мчал к отелю. Остановился у светофора. Невнятная тревога накатила вдруг, разом, но понять ее причин я так и не успел: рядом раздался рокот мотоциклетного мотора и в открытое окно автомобиля прямо мне на колени упал прозрачный баллончик. Через секунду он разорвался с характерным треском; острый, саднящий запах резеды словно вдавил меня в кресло, и я провалился в беспамятство.

Очнулся я в странном месте. Комната была похожа на кабинет врача-психиатра, работающего с буйнопомешанными. Ибо к креслу я был прикручен ремнями. Мне сделалось страшно, но и сам страх этот был странным: так мы боимся во сне наших неотвязных кошмаров, лишенные возможности действовать и хоть как-то противостоять и этому страху, и тем образам, что рождает мятущийся разум.

Я помотал головой и, будучи если и не вполне материалистом, то человеком здравомыслящим, отнес упомянутые страхи к последствиям действия неизвестного пахучего газа. Тем более одна здравая мысль бродила-таки в голове и внушала ее обладателю, мне то есть, нешуточный оптимизм: если бы хотели грохнуть, уже грохнули бы. Пусть оптимизм этот был насквозь надуманным и отсутствовала в нем уверенность и в завтрашнем, и в послезавтрашнем дне, а все же – лучше такой, чем никакого. Впрочем, был повод и для самого черного пессимизма: что, если за время вынужденного моего беспамятства умный доктор – Кински? Данглар? Кузнецова-Карлсон? – уже провел со мной разъяснительную работу и через минуту-другую я почувствую непреодолимое желание стать каплей росы, песчинкой, Наполеоном Бонапартом? И – как только меня отвяжут, полезу на табуретку?

...Он смотрел голубыми глазами,

Треуголка упала из рук,

И на нем был залитый слезами

Императорский серый сюртук [2].

Ну уж нет! «Рабинович, как здоровье?» – «Не дождетесь!»

Двери открылись, вошли двое сухощавых мужчин лет около сорока. Следом дама закатила коляску.

– Если я хочу с кем-то встретиться, я с ним встречаюсь.

В коляске сидел закутанный в плед Александр Алиевич Арбаев. Шея и левая рука его были закованы в гипс; полагаю, ногам тоже досталось, но за драпировкой их не было видно. Признаться, оптимизм мой убавился, но не исчез.

– Развяжите ремни. Он не дурак. И ломиться никуда не станет.

– Зачем мне бегать от своего счастья?

– Знаешь меня?

– Еще узнаю. Время есть.

– Уверен?

– А кто в чем теперь может быть уверен?

– Ты кто вообще?

– Спасатель.

– Ты был с моей Алиной... Рассказывай.

Я рассказал. Скупо и безэмоционально. Придерживаясь фактов и упуская, по укоренившейся привычке, подробности. Арбаев не перебивал. Только смотрел на меня черными зрачками. Признаться, вид у магната был устрашающий.

– Теперь скажи, что ты обо всем этом думаешь? И – что мне обо всем этом думать?

– Кто-то провел с Алиной кодирование и запрограммировал ее на самоубийство. Возможно, при этом использовались наркотики. Позвонили по телефону, назвали кодовое слово – и девушка спрыгнула на мостовую.

Лицо Арбаева казалось застывшей маской. Я знал, что у Арбаева еще два сына и внук, но... Кто в таком случае может сказать о соизмеримости потери? Никто.

Тонкие губы Арбаева слились в едва различимую черточку.

– Остановить ее ты не смог, спасатель?

– Не успел.

– Возможно, все так и было. Как ты рассказал. Я тебе верю. Знаешь, почему? Это здешние все – неженки. А я из низов. И знаю: в таких случаях исполнителя в живых не оставляют. А ты – жив. Но – зачем? Зачем было убивать мою дочь? Особенно таким изощренным способом?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Мне не было выставлено никаких претензий или требований. И еще. С девяносто девятого года в нашей среде существует соглашение... о неприменении такого вида конкурентной борьбы. Кто-то соглашение нарушил.

– Нет.

– Нет?

– Думаю, ни вы, ни ваши дела, Александр Алиевич, здесь ни при чем.

– Вот как?

– Вы слышали о Сен-Клере?

– Да. Он утонул вчера.

– Судя по всему, он не утонул. Он утопился. При сходных установках.

Арбаев сузил глаза.

– И – что?

– Вы знаете, чей он сын?

– Нет.

– Его отец владеет головным банком крупнейшей финансовой группировки мира. Активы свыше семисот миллиардов евро.

– Впечатляет. При чем здесь моя дочь?

– Ни вы, ни ваши дела, ни ваша дочь здесь не играют никакой роли. Задачи у людей, какие этим заняты, я полагаю, глобальны. Возможно, ее устранили для... примера.

– Я в это не верю.

– Других версий у меня нет. Пока.

– А как во все это влез ты? Спасатель на пляже?

– Меня подставили.

– Зачем?

– Я суечусь. Активничаю. Кого-то нервирую. Кого-то напрягаю. Когда люди нервничают или напрягаются, то допускают ошибки. Раскрываются. Выходят из тени.

– Тебе что до них?

– Если и ничего? Кто меня отпустит из игры... живым?

– А сам сбежать ты не догадываешься?

– Куда можно сбежать с круглого шарика?

– Ты что, герой?

– Нет. Просто так сложились обстоятельства.

– Не понимаю. Чего хочешь ты?

– Найти тех, кто все это затеял.

– Чтобы убить?

– Чтобы выжить.

– Тебе нужна помощь?

– Нет.

По правде, мне было небезынтересно знать, как Арбаев вырвался из-под опеки Данглара. Но я не спросил. Потому что он бы не ответил. А может, и не было никаких «тенет». Господин Данглар рассудочно эдак решил, что обездвиженный и поломанный Арбаев будет смирно и благонамеренно сидеть на своей интернированной яхте. А он – не усидел. Такая натура. Я вспомнил даже, что некогда он был мастером спорта по биатлону. Думаю, им было о чем поговорить с Дангларом.

Куда более интересно, как Арбаев на меня вышел. Вот об этом я его спросил. Ответ оказался прост и поучителен: люди Арбаева просто-напросто перекрыли все дороги к Саратоне: их было всего девять. И – внимательно следили за водителями. Наудачу. Удача им и улыбнулась. Бывает. Впредь – мне наука.

И что теперь? Клеить бороду, как в дурном романе? Просто поднять стекла «ситроена» и скрыться за их дымчатой непроницаемостью – не получится. Дымчатые стекла были здесь так же неестественны, как мужики с клееными бородами.

– Что собираешься делать теперь?

– Размышлять.

– А поделиться с моими ребятами не желаешь?

– Нет. Ни к чему хорошему это не приведет.

Арбаев скривил губы в гримаске, весьма отдаленно напоминающей улыбку:

– Я навел справки. Тебя помнят в Москве. Там ты сделал много хо-ро-ше-го.

– Это приятно. И еще... Не нужно вешать мне «хвосты». Для пользы дела.

– На данном этапе наши цели совпадают. Ты хочешь найти убийц моей дочери. Зачем – мне неинтересно. Я просто хочу их убить. И – убью. Мне плевать, какие игры они затеяли и по какому поводу. Ты найдешь их, Дронов?

– Будьте покойны.

В комнате повисло тяжкое молчание. И мысли мои были ему под стать.

Тираны, приходящие к власти ради самой власти, не поступятся ею ради чьих бы то ни было жизней. Даже ради жизней детей. Но сейчас – время комфорта и чистогана. И люди в большинстве своем ломятся к этой самой власти просто ради возможности урвать сладкие куски самого что ни на есть материального порядка. А награбастав, трамбуют грудки добра под разжиревшие брюшки и – страдают! – оттого, что жизнь их не будет вечной!

Александр Арбаев был другим. Он походил на сгусток энергии – тревожной, разрушительной и грозной. Эта энергия подняла его на высоты. Она же его и сбросит когда-нибудь.

– Я знаю, о чем ты думаешь, спасатель.

– Да?

– О том, что мое обещание мне могут и не позволить выполнить здешние... князья.

– И об этом тоже.

– Я исполняю все, что обещаю. Всегда. Знаешь, почему? Этот кукольный мир погряз в роскоши и забыл основный закон бытия. Я ему напомню. – Александр Арбаев замолчал, глаза сузились до крохотных прорезей, и он произнес, едва разлепляя губы: – Когда берешь чужие жизни, будь готов отдать свою.

Глава 50

К отелю «Саратона» я прибыл около трех. Почти все постояльцы уже вернулись в номера.

От навязчивых проводов, как и от стреляющего железа типа «беретта», я отказался наотрез. Все-таки Ален Данглар произвел на меня впечатление. Если сказал, что законопатит за «хранение», то непременно это сделает. Такая натура. Если он еще и не проявил всю мощь своего скромного европейского обаяния и деятельную хватку, то лишь потому, что ситуация уж больно для него непривычная. Но люди быстро привыкают ко всему. Даже к войне. И все потому, что в глубине души часто не допускают мысли, что убить могут именно их. Если бы допускали – войны сделались бы невозможны.

Бульвары Саратоны опустели, кое-где в ночных кафе еще были посетители, но немного. Я присел за столик, заказал чайник крепкого чая и шоколад, налил в принесенную кельнером толстостенную белую чашку, отхлебнул. Положил деньги на блюдечко, спросил:

– Могу я воспользоваться вашим компьютером? Мне нужно послать сообщение.

– Да, пожалуйста, – кивнул тот, провел меня в крохотный кабинетик и деликатно вышел.

Я забрался в охранную систему отеля, благо коды и пароли тинейджерка мне расшифровала, отключил внешнее и коридорное видеонаблюдение и немного набезобразничал с программой: восстановят минут через пятнадцать, а больше мне и не нужно.

Вышел, закурил сигарету, налил чашку до краев, энергично разжевал шоколад, выпил чай в несколько глотков, встал и направился к отелю.

Мысли в голове болтались самые мерзкие: мне представилась Даша Бартенева лежащей на полу в ванной, в неудобной позе и рядом – отливающая синевой опасная бритва. «Кто будет следующим?» – так, кажется, сформулировал барон Данглар. Именно из-за его неугомонности я и не пошел в отель путем прямым, как дорога к счастью. Барону или кому-то из его людей тут же отзвонятся. А мне это не нужно. Тем более к счастью, как нас учили в босоногом пионерском детстве, ведут пути крутые, тернистые и нехоженые.

Через пять минут я был у «Саратоны». Прошелся вдоль торцевой стены, нашел затененный уступ и полез на второй этаж. Длинный декоративный парапет опоясывал здание по периметру на каждом этаже; по нему я обошел отель: окна четных номеров выходили на море; кое-как по выщербленной стене, цепляясь за плотный плющ, забрался на балкон второго, затем, таким же способом, – на балкон третьего этажа.

Теперь предстояло разобраться с дверью. Внутри – кондиционеры, и, если Даша Бартенева решила отдохнуть в прохладе, придется что-то выдумывать. Но дверь была прикрыта и не заперта. Саратона: здесь европейцы из собственного упорядоченного и охраняемого мира попадают в мир карнавальный, праздничный и оттого кажущийся им еще более совершенно безопасным. Так оно и было – до последнего времени.

Я тихохонько просочился в помещение, прислушался. Номер, обширный полулюкс, по первому впечатлению был пуст. Но тревога вдруг заклубилась в душе серой мутью; я ступал настороженно, стараясь поскорее привыкнуть к почти полной темноте из-за задвинутых вглухую портьер...

Выстрел был невнятный, как хлопок пробки из-под шампанского. Я кувырком рванулся за кресло, но выстрелы захлопали один за другим; пули вязли в обшивке, одна смахнула массивную вазу со стола, другая, срикошетив от каминной решетки, с остервенением зарылась в податливую мякоть пуфика.

Огонь был беспорядочным и безумным. Выстрелы стихли внезапно, в наступившей тишине отчетливо слышался звон катящихся по паркету стреляных гильз. Я выглянул, заметил фигуру у стены, двумя кувырками преодолел расстояние и прыжком опрокинул стрелка на пол.

Это была Даша Бартенева. Крохотный инкрустированный браунинг выпал из руки девушки, а сама она забилась на полу в рыданиях. Я залепил ей две хлесткие пощечины, девушка сжалась в комочек, взглянула на меня с ужасом, прошептала:

– Ты пришел за моей душой?

Голос ее был едва слышен, а глаза казались безумными.

– Нет. Я пришел поговорить с тобой, Даша. Просто поговорить.

Бартенева тряхнула волосами, прикрыла руками рот, закашлялась, снова замотала головой, выдавила:

– Это ты? Мне... нужно... в ванную... только... ты... снова... никуда... не... уходи...

– Я не уйду.

Ее не было уже минут пятнадцать, и я забеспокоился. Подошел к двери в ванную комнату, прислушался: плеск душевых струй и ничего больше. Повернул ручку дверцы, толкнул: Даша сидела нагишом на коврике под душем, подстелив вымокшее насквозь махровое полотенце и невидяще смотрела перед собой.

– Даша, – позвал я, но девушка никак не отреагировала.

Я наклонился к ней: нет, она не была ранена; просто – следствие шока. По всем умным психологическим вывертам шок теперь должен был испытывать именно я, но... Не было у меня на это ни времени, ни досуга. Закрутил краны, подхватил полотенце, поднял девушку на руки, отнес в спальню и опустил на широченную кровать. Она молчала и дрожала так, словно находилась под пронизывающим ноябрьским ветром где-нибудь на берегу Финского залива.

Я вытер девушку досуха, положил на постель, укрыл. Она, наконец, подняла на меня невидящий взгляд, спросила потерянно:

– Что здесь происходит?

Признаться, именно это хотел спросить и я.

Глава 51

– «Что-то где-то происходит, ладно, ну и пусть бы, люди рушат и возводят здания и судьбы», – напел я тихо.

А девушка продолжала смотреть на меня отсутствующим взглядом. Потом выбралась из-под одеяла, встала, вышла из спальни, вернулась с бутылкой бренди и стаканом, налила себе, выпила, не разбавляя, тремя глотками, поморщилась, села на постель, тряхнула головой:

– Ну надо же... Ужас какой-то. Я едва тебя не убила, – помолчала, добавила: – А если бы ты не появился, я, наверное, убила бы себя.

Глаза ее казались шальными, а в глубине их ледяными искрами изморози тлел страх.

Я бросил ей халат. Она мотнула головой и, похоже, только теперь сообразила, что раздета донага. Разом покраснев, повернулась ко мне спиной, набросила халат, запахнулась:

– Извини... Что-то совсем не понимаю ничего...

– Что здесь произошло, Даша?

– Просто я боюсь. Жутко боюсь. Я совсем не ложилась сегодня. И вчера. И позавчера. Мне удается поспать лишь пару часов днем – в шезлонге на пляже, но и там... У меня были такие сны, что лучше вообще не смыкать глаз. А когда я смотрю на себя в зеркало, то мне кажется, что вижу я чужое изображение – какой-то запуганной, загнанной тетки, которой и жить осталось всего ничего... Я... Я, наверное, скоро умру. Я это знаю. И ничего не могу с собой поделать. И ничего не могу поделать с этим своим знанием, хотя оно и ложно, как все неживое. – Девушка замолчала, помотала головой. – Никогда, никогда не думала, что я себя так люблю и так дорожу собой. До того, что готова пустить себе пулю в висок. Знаешь, что меня остановило? Я вдруг представила, как буду выглядеть, с простреленной головой и отломившейся затылочной костью... И – бросила пистолет прочь. – Девушка налила еще, выпила глотком, выдохнула. – А когда ты появился, словно призрак, на меня будто наваждение нашло – так мне сделалось жутко... Я ведь бывала в опасных местах, но никогда и нигде мне не было так страшно... Я ведь едва не убила тебя, Дронов.

– Откуда у тебя пистолет?

– Мне его подарили.

– Кто?

– Отец. Давно, еще в Нью-Йрке.

– Как ты провезла его в самолете?

– Я его не возила. Он хранился в моей сейфовой ячейке в банке «Либерта кредит», здесь, в Саратоне. Вместе с деньгами и ценностями.

Я подхватил пистолетик за ствол, полюбовался:

– Антикварная модель. Для охоты на тараканов особенно хорош. Но убить из него можно.

– Когда ты вошел, мне почудилось... Сама не знаю, что со мною происходит.

– К тебе кто-то заходил в номер? Ты с кем-то разговаривала?

– Нет. Как ты и сказал, прямо из ресторана поднялась сюда и сидела тихо, как мышка. А потом мне сделалось плохо. Совсем. Я все пыталась тебе объяснить еще в ресторане, но ты был так поглощен своими мыслями, что просто не слышал меня.

– Ты о своей родословной?

– Мне кажется, ты...

– Извини, я слегка раздражен. Или не слегка. Бывает. Я, конечно, паренек крепкий, но что-то мне достается в последнее время. Так кем я тебе привиделся? Злым шайтаном? Или добрым облаком гремучего газа?

– Тенью. Призраком. Из прошлого века.

– Славно. В твоих апартаментах это не последняя бутылка?

– Нет. Бар полон. Ты хочешь выпить ее всю?

– Всю, может, и не выпью, но отхлебну порядочно.

– Мне сказали, ты предпочитаешь чай.

– Сейчас – особый случай. Хочется обрести пустоту, простоту и ясность. Чтобы бродить по вехам иллюзий. И иллюзорности вех. А то я сух, как пергамент. Такие дела.

– Что с тобой, Дронов?

– Ничего. Всем вам можно трогаться умом, а мне – нет?

– Кому – всем?

– Тебе, Вернеру, Сен-Клеру...

– Вернер? При чем здесь Вернер?

– Я его встретил недалеко. В интернет-кафе. Он говорил о странном мире и странных людях. О тех, что сочиняют жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...

– Что с тобой, Олег?

– Размышляю вслух. Кстати, у тебя еще есть патроны?

– От браунинга?

– А что, у тебя здесь еще и кольт?

– Нет. Кольта нет. А патроны есть. В коробке. Ты злишься на меня? Это невеликодушно.

– Злюсь? Да что ты! Я вполне доволен. И великодушен. Знай я, что у тебя еще коробка, я был перекурил это дело за креслицем, чтобы ты могла настреляться вволю.

– Извини. Я понимаю, почему ты такой. У тебя стресс.

Как славен и добродетелен сегодняшний мир! И состояние душевной опустошенности и несвязухи, близкое порой к панике, помешательству, отчаянию и всегда – полное одиночества, характеризуют всего двумя ничего не значащими словами: «стресс» и «депрессия»!

– Спасибо. За понимание.

– Может, ты действительно выпьешь бренди и успокоишься? Мне помогло.

Я так и сделал. Благо стакан был. Потом присел на диванчик рядом с кроватью. И почувствовал вдруг тяжелую, свинцовую усталость. И еще – мне стало тоскливо. События вокруг напоминали причудливый танец теней, я неволей был в него втянут; он подчинялся какому-то определенному ритму, но ритма этого я не понимал и не чувствовал. Все, что произошло со мною за последние сутки, виделось мне нагромождением бессмысленных событий: я не мог найти им логичного объяснения.

Впрочем, удивляться здесь ничему не приходилось. События накатывались на меня одно за другим, усталый мозг начал, сбиваясь, принимать слова за факты, да и я, очаровываясь некоторыми собеседниками, такими, как герцогиня Аленборо, Алина Арбаева или Даша Бартенева, упускал то важное, чего не бывает в словах, то, что находим мы в жестах, полувзглядах, движениях... В лихорадочном блеске глаз или в надменно-беспомощном изгибе губ... Ведь за нарочитым цинизмом порой прячется нежность или ранимая детскость души, а за показной беспомощностью скрываются расчет и алчность.

И еще мне вдруг подумалось, что я нахожусь совсем не здесь и не с теми, что все происходящее вокруг – не больше чем маета, в которой так просто потерпеть победу... Маета опасная и жестокая, но никак не относящаяся к моей жизни, по крайней мере к такой, какой я бы хотел ее видеть, ощущать, чувствовать... И еще – мне захотелось в края легкие, бездумные, где люди беззаботны, как дети, и столь же доверчивы и искренни. Никогда я не был в таком краю и, наверное, никогда уже не буду... Потому что такого края нет. И бегу я теперь по кругу, не мною вычерченному и не мною отмеренному, потому что он не приближает меня к жизни, какой я хочу... И не приблизит никогда.

Все – бег на месте в замкнутой кривой.

Несусь, как шквал, – ничто не происходит.

Занепогодит или распогодит —

Я в той же точке, сонно-кочевой.

И в той же грусти, стылой, как туман,

В ней задыхаюсь ветренно и влажно,

А мне б бродить по взморьям вешних стран,

И жечь костры бессонно и отважно,

И бред мелодий с ночью в унисон

Сплетать в сонаты ласково и нежно...

И я б уснул, и видел прежний сон,

Как океан, безмерный и безбрежный.

Никогда... Какое лживое слово! «Никогда я не был на Босфоре...» Но может, в этом и состоит смысл и суть всей нашей жизни – так представить ее себе – в иных пространствах и иных временах, чтобы все считали ее явью? Бог знает.

Глава 52

«Все бег на месте в замкнутой кривой...» Кто расчертил пространство острова кривыми, кто замкнул их в круг?

– В круг? – переспросила Даша. Видимо, последнюю фразу я произнес вслух.

– Круг. Бесконечное множество бесконечно малых прямых, замкнутых в бесконечности. Бред мироздания.

– Кажется, спиртное на тебя подействовало основательно.

– Сейчас пройдет, – сказал я, взял бутылку и сделал добрый глоток. Потом выудил из пачки сигарету, закурил. Нет, и то и другое – яд, конечно, но как действуют!

– У тебя вид кота, дорвавшегося до валерианы.

– Валериана – цветок Меркурия. Или Гермеса. У него, как и у каждого из кошачьих, есть ключи от бездны.

– Ты и выражаться стал, как...

– Как безумный? Или – так выражался Сен-Клер?

– Что Сен-Клер?

– Почему ты ни в ресторане, ни теперь ни разу не упомянула Эдгара Сен-Клера? Или ты была не знакома с ним?

– Саратона – большой остров.

– Значит, все-таки не знакома?

– И небольшой. Мне это очень нравилось всегда. Здесь все друг друга знают. А если грустно на душе, ты можешь бродить по самой Саратоне или по окрестностям хоть неделю и – никого не встретить. А можешь, если есть настроение, только выйти пройтись, и на одной улице столкнешься с десятком знакомых, и поболтаешь с каждым о чем-то необязательном, и на душе сразу сделается легче.

– Недавно ты назвала такое препровождение пустым.

– Иногда это очень скрашивает жизнь.

– И сказала, что такая пустота – сродни смерти, – продолжил я, словно не слышал ее реплики.

– Я так сказала?

– Может, и нет. Но я так понял.

– Что-то ты стал очень мрачен. Тебе совсем нельзя выпивать.

– Я и стараюсь воздерживаться. Но сегодня – особый случай.

– Особый?

– Поверь, в меня не каждый день выпускают обойму браунинга. Хотя, может быть, ты стреляла совсем не в меня.

– Я же тебе все объяснила.

– Ага. А я продолжаю комплексовать.

– Комплексовать?

– Извини, я неудачно выразился. Теперь время такое: неприлично называть вещи своими именами. Никто из женщин не скажет: «Я боюсь быть нелюбимой», скажет: «Я боюсь располнеть». Никто из мужчин не скажет: «Я боюсь умереть, так ничего не создав и не воплотив, даже не попытавшись рассказать, каким я был, что чувствовал, кого любил...» Скажет: «У меня бессонница и головная боль. Наверное, вчера выпил лишнего». Это просто страх.

– Страх...

– Да. Быть неуспешными, нелюбимыми, никому не нужными... Страх непризнания себя в этом мире. Страх смерти при жизни. Страх смерти после смерти. На этом острове страх отчетливее, чем где бы то ни было. Потому что здесь весело. Порой настолько, что хочется плакать. Но – негде. Разве только в комнате смеха.

Девушка вздохнула:

– И что с тобой теперь делать, Дронов?

– В смысле?

– Ты же напился! Буквально! С нескольких глотков!

– Иногда это очень скрашивает жизнь.

– Не паясничай.

– И не думал.

– Чем?

– Что – чем?

– Чем скрашивает жизнь спиртное?

– Отсутствием ответственности. Какой с пьяного спрос? Никакого. – Я с видимым удовольствием откинулся на подушки диванчика. – Пожалуй, стоит вздремнуть. Этой ночью ни тебя, ни меня уже не убьют.

– П-почему ты так уверен?

Я кивнул на полоску света под тяжелой портьерой:

– Светает.

Девушка была озадачена.

– Ты думаешь...

– Да ничего я не думаю! Ничего! Почему ты мне лжешь, Даша? Почему ты ни разу не упомянула Эдгара Сен-Клера! Почему ты – ни вчера вечером, ни сегодня – ничего не сказала о том, что знакома с ним?! Что, по крайней мере, приглашала его в этот номер?! Кстати, где ты была прошлой ночью?

Казалось, мой вопрос застал девушку врасплох. Лицо ее на миг сделалось совершенно потерянным.

– Что ты молчишь? Ты же сказала, что несколько ночей кряду не можешь спать! Что тебя мучат призраки небытия и нетопыри нежити!

– Ты мне не доверяешь, Дронов? – наконец произнесла Даша тихо.

– Веришь – не веришь. Замечательная игра. А вопрос – философский. Ты сначала ответь на простой: где ты была вчера ночью?

– В номере.

– В каком?

– В этом.

– Ты уверена?

– Почему ты на меня орешь, Дронов? Я что, преступление совершила?

– Может быть. Все дело в том, что Эдгар Сен-Клер звонил своей тетушке, герцогине Аленборо, из этого номера!

– Вчера?

– Это ты мне ответь. Как ты все это объяснишь?

– А как он объяснил?

– Да никак! Никто этими объяснениями тогда не интересовался. Потому что Эдгар Сен-Клер был тогда жив.

Глава 53

Девушка молчала с полминуты, потом плеснула себе коньяку, выпила, закурила, окутавшись невесомым голубоватым дымом, произнесла хрипло:

– Я была знакома с Эдгаром Сен-Клером.

– Да неужели?!

– И он бывал в этом номере. Но не со мной. И... Ничего больше я добавить не могу. Это не моя тайна.

– Да боже ж мой! А ничего больше добавлять и не надо! Все ясно как день! Он – любящий, но бедный Рама. Она – любящая, но бедная Шама. Встречаться им, понятное дело, негде. Дома – суровые родители, которые тоже, понятное дело, живут в нищете. Но у любящего, но бедного Рамы Сен-Клера, как и у любящей, но бедной Шамы, оказалась бедная, но любящая подруга Даша, которая и предоставила никому не нужным индийским бродягам стол и кров, а сама по той поре ночевала на пляжном лежаке, свернувшись калачиком под бодрящим бризом и лунным сиянием! Ну что? Так оно и было? Ах, забыл добавить: встреча Рамы и Шамы закончилась ссорой, тогда бедный, но озлобленный Рама позвонил на верхний этаж, сказал ласковое слово доброй, но легкомысленной Алине, и та – по доброте душевной сверглась вниз с высоты тридцать пятого этажа. А сам Рама пошел к океану, тоскою полн, попечаловался над злою своею судьбиной – и утопился. А девушка Даша повернулась на другой бочок и стала досматривать кошмары. Славная сказочка?

– Скверная.

– Ну да, я забыл: прощальная песня, танцы оставшихся в живых, клятвы, стоны, выкрики, стенания, смех, гимн, салют, народные гуляния, мир, труд, май. Конец. Титры.

– Тебе не стыдно, Дронов?

– Мне? Стыдно?

– Твоя сказка дурна по содержанию и пошла по форме.

– Да форма-то как раз может быть какой угодно! Это может быть нравоучительный детектив «Преступление и наказание» Достоевского или детектив трагический, «Гамлет» Шекспира, это может быть семейная сага Роже Мартена дю Гара или Джона Голсуорси, это может быть сказка о рыбаке и рыбке Хемингуэя или сказка о подростке Селлинджера – суть не меняется: важно то, что стоит за историей! А за нею – живые люди! И многие из них – погибают! А в нашей истории еще и пульсирует нервно неисправной неоновой рекламой: «Кто будет следующим?!» И это делает интригу жутко увлекательной. Жутко!

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказал. И кстати: прошлой ночью Алине Арбаевой позвонили из этого номера. Из твоего номера, Даша. Кто? Сен-Клер?

Бартенева тряхнула волосами, потерла указательным пальцем переносицу:

– Погоди... Что это был за звонок?

– С того света. Ее пригласили разделить полет звезд. И их сияние.

– Ты что, слышал это?

– Нет. Я наблюдал сам полет. А потом – увидел высвеченный номер на ее мобильном.

– Ты что, меня подозреваешь?! Да я даже не знала, кто такая Арбаева! И – тем более не знала ничего о ее номере телефона! По правде – я вчера напилась от страха и – вырубилась!

– А Эдгар Сен-Клер? У него был номер Арбаевой?

– Откуда я могу это знать? Мы что с ним, неразлучная парочка?

– Так он был вчера в твоем номере?

– Да.

– С кем?

– Я не буду отвечать.

– А у него теперь не спросишь.

– Подожди, Дронов... А откуда ты узнал номер моей комнаты в гостинице? Вчера вечером в ресторане меня переполняли эмоции... А ты так спешил, что я не успела тебе этого сказать. У Савина?

– Нет.

– У портье? И – вообще, почему ты забрался ко мне через балкон? Ты что, не мог нормально зайти, как люди?

– В Саратоне это стало модным. Одни – прыгают через парапет, другие – лазают через балкон. Считай, я романтик.

– Отшутиться у тебя не выйдет. Нет, я понимаю, это я тебя просила о помощи, но... Я ведь хочу узнать все.

– Чтобы получить Пулицеровскую премию?

– А если и так – что тут плохого?

Я пожал плечами.

– Еще больше я хочу выжить, – сказала Даша. – И разобраться, что со мною происходит. И – со всеми.

– Со всеми-то как раз ничего. Люди отдыхают, веселятся. Резвятся, словом.

– Ну ты и угорь, Дронов! Требуешь от меня прямых ответов, а сам скользишь, словно льдина по покатой крыше!

– Сравнение красивое, но опасное.

– Как ты узнал мой номер?

– Техника. Зашел в компьютерную базу данных отеля и – пожалуйста.

– Это у них так берегут покой постояльцев?

– Сам бы ни за что не залез. Но нашлась юная барышня, у которой в порядке с программированием, и помогла вскрыть коды. За мороженое с ликером.

– Подожди, Дронов. Тут вот в чем штука... Ведь Арбаевой через спутниковую систему могли позвонить с любого аппарата, прикрывшись моим номером! С любого! Из Гонконга, Амазонии, Боливии, России, Казахстана, Лапландии, Суринама...

– А также Тринидада и Тобаго. Ты права, скорее всего, выставили «завесу». Но звонили притом – из Саратоны.

– Думаешь?

– Чувствую. Интуиция. То-то Данглар не подсуетился...

– В смысле?

– Он ведь тоже видел номер. Но в отличие от меня на него работает целый техотдел. Они наверняка отследили звонок до первой «запутки» и поняли: дальше искать – как иголку в стогу сена.

– Кстати, иголку в сене найти просто. Нужно просто поджечь стог.

Девушка права. Где так много дыма, должен быть и огонь.

– Негуманно, – произнес я, думая о своем.

– Почему это?

– Ведь сколько сгорит мышек, жучков, паучков...

– Если иголочка не простая, а золотая, кто будет брать в расчет паучков?

– Значит, поджечь?

– Да. Негуманно, но – результативно. – Девушка задумалась на мгновение. – А еще – это красиво. Огонь – это всегда красиво.

Глава 54

Огонь – это всегда красиво. Особенно если огонь беглый. Он стелется над степями, он летит над кронами дерев, он врывается в боры и оставляет после себя черную непроглядную гарь... И выжигает дотла – все и вся. Вот только – когда он будет зажжен? И где? И – что за золотая игла ранит сердца алчных?..

Огонь – это красиво. А красота, как сказал классик, спасет мир. Вот только то, что красиво для одних, для других уродливо. Кроме огня. Огонь хорош для всех. Кроме тех, что сгорают. Но они никому ничего не скажут. В этом все дело.

Я помотал головой. Мысли были, как водится, тяжки и философичны. И отчего бы это?

– Ты опять уплыл, Дронов?

– Угу. Как только тебе кажется, что ты начинаешь понимать, что происходит, как тут же перестаешь осознавать, что делается.

– Заумно.

– Еще бы.

– О чем ты думаешь?

– О «чако».

– Об этих таблетках?

– Да. Твой друг...

– Блейк.

– Да, Блейк. Ты сказала, он провел анализ препарата...

– Да.

– Могу я с ним поговорить по телефону?

– Прямо сейчас?

– Да. Появилась мысль.

– Хорошо.

– Вот только... Что, если телефон прослушивается?

– Вряд ли. Сильные мира сего не любят, когда вмешиваются в их частную жизнь.

– Если Данглар знает номер, с которого звонили Арбаевой, с которого ей я к о б ы звонили, – поправился я, глянув на девушку, – он мог получить официальное разрешение.

– Ты не знаешь Саратону так, как знаю ее я, – возразила Бартенева. – Privacy – «священная корова» западного мира. На Саратоне эта корова еще и неприкасаемая.

– Понял. Сейчас в Штатах белый день. Давай потревожим твоего друга.

Бартенева кивнула, набрала номер, сказала собеседнику несколько рекомендательных фраз и передала мне трубку.

– Здравствуйте, мистер Блейк.

– Здравствуйте, сэр.

– Вы проводили анализ препарата, переданного вам Бартеневой?

– Да.

– Что вы можете сказать по существу?

– Препарат составлен из растительных добавок. По химическому составу – алкалоиды различного происхождения.

– Он может вызвать изменение сознания?

– Нет. Действие препарата транквилизирующее и не более того. Но это – очень слабенький транквилизатор, типа валерьянки или пустырника. Подобные продают в любой аптеке безо всякого рецепта.

– Может весь препарат или его составляющие в сочетании с каким-либо общеизвестным веществом – например, с алкоголем, табаком, кофе или чем-либо еще – усилить опьяняющее или транквилизирующее действие?

– Настолько, чтобы вызвать изменение сознания?

– Да.

– Вам откровенно?

– Да.

– «Чако» – пустышка. Обманка. Любой эксперт будет писать в своем заключении по поводу «чако» умные и витиеватые фразы – эксперты вообще таковы, их работа – дать наиболее общее заключение, которое, как правило, можно трактовать и так и эдак, в зависимости от желания, скажем, следователя... Так вот, эксперт будет оперировать латинскими названиями и наименованиями составных частей препарата, но... я вам скажу, как человек, имевший отношение к предмету вашего интереса, я понятно изъясняюсь?

– Вполне.

– Так вот, этот препарат не способен «нокаутировать» даже мышку!

– А какое его количество...

– Любое! Вы можете смело сжевать полторы сотни таблеток с таким же результатом, как если бы вы сжевали полторы дюжины одуванчиков или кленовых листьев. Тот же эффект.

– Я не вполне сведущ в одуванчиках...

– Пустышка, это я вам говорю! Безобидная пустышка. У вас все? Мне нужно работать.

– Успехов, – откликнулся я и положил трубку.

Итак, «чако» – пустышка. А как понимать тогда слова Арбаевой? И – ее состояние? Или под прикрытием «чако» ей дали что-то покрепче? Или – ничего не давали, и ее состояние было изначально запрограммировано кодированием... Но – где и когда ей сумели провести это кодирование? Где и когда сумели провести программирование Даши Бартеневой или Эдгара Сен-Клера, как и десятков юных отпрысков влиятельных семей, покончивших с собой вдали от Саратоны, но непременно – по приезде отсюда, пусть и через значительное время. Где они получили свой яд?

«С гибелью Сен-Клера мир не закончился и свет не померк. И ничего я тебе ни о ком не скажу».

Для того чтобы провести кодирование или программирование человека на определенное действие, нужно, как минимум, его заинтересованное внимание. Лучше, если человек будет в этот момент чем-то искренне взволнован, еще лучше, если эмоции будут положительные и отношение к оператору – благожелательным.

«Один хочет быть Королем, другой – Висельником, третий – Великим Инквизитором, четвертый – Мальчиком для битья, пятая – Принцессой на горошине или Портовой шлюхой, шестой – Поэтом!» – вспомнил я. А потом Людмила стала философствовать. Или она вовсе не философствовала?

«Если мастера отпустят нити, на которых по их воле пляшут толпы на мостовых, маршируют солдаты, вихляются в клубах призрачного дыма телекумиры – человеки рухнут наземь обездвиженными тряпичными куклами».

Не храм, а мастерская... И горе оказаться в этой мастерской куклой.

Глава 55

Внезапно я почувствовал себя очень уставшим. Мне почудилось вдруг, что продираюсь я сквозь липкую паутину в мутном мареве пронизанного лунным светом тумана, и в этом тумане вязнет все, что для меня важно и значимо, а когда я пытаюсь оглядеться и хотя бы понять, как я забрел в такие нежилые места – зрение застилает поволока из того же душного и влажного тумана... А ведь где-то живут люди просто – изо дня в день ходят на работу, вечерами возвращаются домой и тоскуют порой такими вот ночами обо всем несбывшимся в их жизни, но притом не проявляют ни капли отваги для того, чтобы изменить хоть что-то в своем постылом и пустом существовании. И моя жизнь видится им свободной. А мне их – уютной. И то и другое представление – ложно. Но каждый продолжает искать то, чего ему больше всего недостает. И не находит.

Есть и еще одна занимательная штучка. Окружающий нас мир – объективен, но он дробится на миллионы и миллиарды миров, живущих в каждом человеке, и при всей их похожести – каждый мир уникален и неповторим... Но как все люди недовольны своей внешностью, так они недовольны и несоответствием собственных грез миру внешнему... И слабые духом пытаются осуществить, сделать сущим мир своих фантазий, но не через творчество или труд, – они жаждут просто купить его, обменять на серебро и медь... Вот только менялы коварны. И взамен иллюзии воплощения и осуществления забирают душу.

Я помотал головой. Потом поднялся, прошел в ванную, наклонился и подставил голову под ледяную струю. Даша вышла вслед за мной:

– Что с тобой, Дронов? Тебе что, плохо?

– Я запутался в словах.

– Подумаешь.

– Вся муть, что вокруг нас, – от слов. От тех, что ложны. Но в них же следует искать ясность.

– Получится?

– Да. Если ты будешь искренна.

– Я и без того...

– Ты бывала в «Веселом доме»?

Девушка смешалась на минуту, опустила глаза, потом переспросила холодно:

– Где?

– В «Веселом доме». В заведении мадам Карлсон.

– Не знаю, о чем ты.

– А если правду? Мы же хотим докопаться до истины. Или – ты предпочитаешь умереть, так и не поделившись «скромными девичьими тайнами»?

– Мои, как ты выражаешься, «скромные девичьи тайны» никого не касаются.

– Возможно, они касаются твоей жизни. Или скорой смерти.

– Не нужно меня пугать! Но то, что я считаю личным, я тебе рассказывать не стану.

– Тогда – остается лишь откланятся. – Я поднялся, отвесил поклон. – И – удалиться.

– Подожди, Дронов...

– Бессмысленно вытягивать кого-то из трясины, если ему там уютно. Или он сопротивляется. А сопротивляется потому, что ему кажется, что будет он слишком непригляден. И из-за этого своего представления предпочитает жизнеутверждающе погибнуть. Впрочем, эту сказочку я тебе, кажется, уже изложил.

– Не эту.

– Значит, похожую. Прощайте, Дарья Сергеевна Бартенева. Сражайтесь со своими химерами сами.

– Подожди, Дронов.

– Да?

– Ты жесток.

– Разве?

– Ты же знаешь, мне страшно оставаться одной...

– Я? Знаю? А если все сказанное тобою ложь? От слова до слова?!

– Я все о себе рассказала. И о своей семье. А – ты? Кто такой ты? Ты – всех подозреваешь в чем-то, а сам... Почему ты оказался у Арбаевой в тот самый момент, когда...

– Все. Поговорили. Будем считать, что я – bad boy. А ты – good girl. На этом и попрощаемся.

– Нет. Так нельзя. Это неправильно.

– Я хочу знать правду.

Девушка покраснела, кивнула:

– Хорошо.

– Слушаю тебя.

– Но я не уверена, что ты поймешь...

– Я не ханжа.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Я боюсь, ты станешь меня...

– Презирать?

– Нет. Это слишком сильное слово. Я пытаюсь подобрать адекватное.

– Не пытайся. Я же сказал: давно путаюсь в словах.

– Просто... Люди так часто лгут самим себе, что правда о них самих, о том, что втайне от себя они такие же, как и те, кого они осуждают, их очень задевает. Но им ничего не остается, как надевать маски благопристойности и жить с этой постной миной... Ведь люди часто осуждают не сам грех, а то, что ты не боишься в нем признаться. Потому что сами они такого мужества не имеют. А потом – начинают тебя ненавидеть за то, что кажется им твоей свободой. Той свободой, какой они себя лишили, заключив в тюрьму пошлых и ханжеских установлений.

– Даша, ты еще ничего не рассказала, а уже начала оправдываться. И передо мной, и перед собой. Хочешь анекдот?

Девушка пожала плечами.

– Мужик едет в поезде с доверху набитой сумкой. И каждую минуту достает оттуда банан, чистит, солит и – выбрасывает в окно. Чистит, солит, выбрасывает. Чистит, солит, выбрасывает. Его попутчик недоуменно спрашивает: «Э-э-э... а зачем вы это делаете?» Тот отвечает: «Терпеть не могу соленых бананов!»

– Глупый анекдот. Зачем ты мне его рассказал?

– Большинство людей так живут: терпеть не могут «соленых бананов», но не в силах удержаться от того, чтобы не посолить и не отвергнуть. Простая жизнь кажется им пресной, а не простая – отвратительной.

– Я это по-другому представляю. Многим кажется, что они раскованны и широки во взглядах, но эта «широта» простирается только на них самих.

– Таков мир. То, что люди позволяют себе, они никогда не простят другим.

Глава 56

Даша тряхнула волосами:

– Какого черта я разнюнилась? В конечном счете – кто я тебе и ты мне, чтобы переживать?!

– Вот именно.

– И все-таки... Знаешь, в жизни каждой женщины наступает момент, когда ее мучат необузданные и противоречивые желания.

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! Ты можешь только догадываться! Когда женщине ближе к тридцати и она независима, от этой независимости можно удавиться! Хочется мужа, семьи, внимания, душевного тепла... Но и – страшно зависимости от мужа, даже не материальной, а необходимости терпеть его дурной или дерзкий нрав, страшно расставаться с постылой своей свободой...

И еще: это чувствуют все женщины в это время – и замужние, и все остальные: приходит ясное понимание: ты еще не жила, ты не успела или не смогла насладиться ни ласками мужчин, ни их вниманием, ни своим кокетством, ни самой жизнью. Кого-то держало в узде раннее замужество, кого-то, как меня, – карьера и жажда самоутверждения... И все романы мои были необязательны, скомканны либо, напротив, расчетливы... Я жила в рациональном мире карьеристов. И даже если возникала мысль, что после той или иной встречи не останется ничего, кроме разочарования, похожего на нудную мигрень, такие встречи случались все чаще и чаще, и все чаще приходило разочарование и с ним горечь – ну когда же, когда со мною случится хоть что-то стоящее?

Так думаешь ты и – снова и снова попадаешь словно на тот же круг... Используешь ты, используют тебя, а жизнь становится все тусклее без душевных привязанностей, и еще... Вдруг оказывается, что все твои детские мечты были сущим вздором... Такого не бывает в жизни, такое существует только в твоем воображении... И жизнь мила и – не мила! Не знаю, как лучше объяснить! И еще – очень тревожно. Наступает время выбора, но оказывается, что, выбрав один путь, ты неизбежно перечеркиваешь другие! И оттого делается еще страшнее! Я непонятно говорю?

– Лучше не скажешь.

– Я тебе уже говорила, Соня прилетела с Саратоны какой-то возвышенной, что ли... Но ничего толком мне не объяснила. Просто рассказала о... Ты его называешь «Веселым домом». Она называла «Замком снов».

– Поэтично.

Даша поморщилась:

– Вовсе это не бордель. Ты просто не хочешь понять.

– Хочу.

– Тогда не нужно меня оскорблять заранее.

– Так что же это за замок?

– Там осуществляются мечты. И исчезают страхи.

– Звучит красиво.

– Нет, скорее не мечты, а грезы. Когда я была девочкой-подростком, то часто видела один сон... Мне снилось, будто я хожу по большому парку, одетая изысканно и старомодно, как одевались в начале прошлого века, и ко мне подходит совсем юный корнет, и объясняется в любви, и плачет, и целует руки... И я знаю: никогда, никогда я его больше не увижу, он погибнет на этой мерзкой войне хотя бы потому, что жаждет подвига, отваги, совершенства, а война – это грязь и смрад... И я словно вижу, как излетная шальная пуля пробивает его сердце... И – испытываю к этому мальчику такую нежность, что... И тогда, во сне, я позволяю ему все, а он небывало нежен со мною, и я испытываю такое наслаждение, какого не испытывала наяву никогда! Потому что ему было до меня, там, в моем сне, а большинству мужчин, с которыми я встречалась наяву, всегда только до себя!

Но и это не все. Мне хотелось, чтобы сон этот изменился, чтобы корнет остался жив и нашел меня наконец-то! Порою я даже плакала ночами от несовершенства мира! И вот мне исполнилось тридцать, сон стал все реже приходить ко мне, но когда он приходит – там ничего не меняется! И вдруг я поняла: чтобы изменить свою жизнь, нужно изменить сон, нужно, пусть понарошку, прожить его наяву и – изменить страшную судьбу этого юноши и тем – свою...

– Ты решила, что в «Замке снов» тебе помогут?

– Да.

– С кем ты встречалась?

– С Люси Карлсон.

– Ты беседовала с ней?

– Да. И рассказала ей сон. И она сказала мне, что я должна делать. – Даша взяла сигарету, прикурила, затянулась едва-едва, нервно выдохнула дым. – Я пришла на следующий день, выпила какое-то снадобье, потом меня посадили в автомобиль, отвезли в поместье и оставили в комнате одну. Обстановка там была как в начале двадцатого века: зеркало, рукомойник, офорты на стенах... А потом я пошла гулять в сад. И там я встретила юношу в полевой форме офицера гвардии, и он был румян и очень хорош собой и был со мною восхитительно нежен и очень мужествен... И мы – любили друг друга и в саду, и потом, в комнате...

– «Я тебя опоила колдовскою травой...» – напел я вполголоса.

– О чем ты, Дронов?

– Тебя не пугало несоответствие сна и реальности?

– Понимаешь, реальности словно не было! Не было – и все! То ли напиток действовал, то ли что... Потом я уснула. Под утро. И проспала весь день. А вечером следующего дня проснулась в той же комнате, но она была совсем иной: оформлена как в начале тридцатых в Америке... Потом пришла служанка, принесла чай и сказала, что мне нужно его выпить. Я – выпила. И снова словно туман укрыл все, а вечером пришел тот же человек, но он был уже зрелым мужчиной и с сединой на висках, и мы снова любили друг друга, и сердце мое вздрагивало от счастья, что он остался жив на той страшной войне, вернулся, стал моим мужем... – Девушка подняла на меня взгляд. – Может, это то, что называют генной памятью? И то, что мне снилось, когда-то произошло в действительности с одной из моих бабушек? Не знаю. Ни одна из них никогда ничего подобного мне не рассказывала.

Но вот что странно. Ведь всю мою жизнь меня мучила тоска по этому молодому корнету, тоска по тому, что я когда-то не удержала его от похода на гнусную и бессмысленную бойню, какую мужчины называют войной и считают почему-то совершенно достойным для себя занятием! В эгоизме своем не думая даже, скольких несчастных женщин они оставляют жить – без надежды и успокоения! Так вот, тоска эта прошла, прошла совсем, словно я наяву спасла его, и он прожил счастливую жизнь и живет, быть может, еще теперь!

Два дня я бродила совершенно счастливая. А потом – начался этот кошмар. Жуткий, безостановочный кошмар, когда мне страшно ночей и мучит навязчивая мысль о самоубийстве... Словно я должна заплатить собственной жизнью за то, что... Ты понимаешь?!

Я кивнул.

– Знаешь, Дронов, я вдруг догадалась, почему тебе все это рассказываю. Ты умеешь слушать. И смотришь так, словно все-все понимаешь... Вот только – какая дура за тебя замуж пойдет?

– Почему это?

– Тебя же невозможно обмануть: и вовсе не потому, что ты сверхпроницательный какой-то. Ты веришь. Такого мужчину нельзя обманывать. И... с таким очень трудно жить.

Я только вздохнул. Да, женщины меня не обманывали: им было совестно. Они просто исчезали. Потом и хотели бы вернуться, но... Жизнь не стоит на месте, время уходит и мы прежние – вместе с ним.

Глава 57

Некоторое время я сидел молча, сам собираясь с мыслями и давая девушке прийти в себя. Наверное, умные психотерапевты сразу бы нашли наименование и Дашиному сну, и тому, что с нею происходило; возможно, нашла ему название и Людмила, да вот только формулировать ничего не стала, стала действовать... Вот только – как?

Дашу кодировали? Зачем? Девушка богата, но ей далеко до Сен-Клера или даже до Арбаевой; влияние ее родителей, как я понимаю, ограничивается их профессиональным кругом. Тогда – ее кодирование не вписывается в общую схему. Или – эту схему я построил всего лишь в своей голове? И она на самом деле иная? Но ведь должна же быть во всем какая-то цель! Должна. Но я ее не вижу.

Я встал, встряхнулся, бросил девушке:

– Одевайся и – едем.

– Далеко?

– Разгадывать твои сны.

Я вышел из спальни. Девушка появилась через пять минут – в джинсах и легкой футболке. Косметикой пренебрегла.

– Послушай, Дронов, ты думаешь, что...

– Думаю. Если люди умеют создавать сны... то могут и кошмары.

– Я боюсь.

– Ехать?

– Да. Мы что, вот так вот приедем и скажем, что подозреваем их в том, что...

– На месте будет видно.

– Дронов, ты всегда сначала делаешь, потом – думаешь?

– Когда как.

– На чем мы поедем?

– На твоей машине. Только за руль сяду я. Но сначала ответь мне еще на один вопрос.

– Спрашивай.

– Сен-Клер. Почему ты дала ему ключи от своего номера?

– Он здесь встречался с девушкой.

– Даша, сценарий индийского кино я тебе изложил. Сен-Клер был не рыцарь бедный; во-первых, у него был особняк, там отдельный вход, и он отлично мог бы там провести время не то что с одной девушкой – с целой дюжиной. Места хватит.

– Он не желал, чтобы об этом знали его родственники.

– Пусть так. Но повторюсь: он человек не бедный. Почему бы ему самому не снять номер, бунгало, наконец, просто остров!

Даша помялась, опустила глаза:

– Обещай, что ты никогда не используешь эту информацию против Сен-Клера.

– О мертвых – только хорошо.

– Он встречался с несовершеннолетней. Ей всего семнадцать.

– И в этом и была проблема?!

– Почему нет? Ее родители вполне могли бы затеять против Сен-Клеров крупный судебный процесс о совращении. Был бы скандал. Скандал бы, конечно, погасили, но Сен-Клеру-старшему это обошлось бы в кругленькую сумму.

– Запад... Дикие люди. Ты ее видела?

– Его девушку?

– Да.

– Мельком.

– Ну и как?

– Стриженая, голенастая. В художественно изорванных шортах и майчонке.

– Она местная? Англичанка? Американка? Немка?

– Не знаю. Но белая. Не азиатка и не афроамериканка.

– Послушай, а она не...

– Нет. Это не Арбаева.

– Хороша собой?

Даша пожала плечами:

– Так. Длинноногая. Самоуверенная. А в целом... Нелепое создание, как все молодые.

– Завидуешь?

– Ничуть. Мне уже было семнадцать, и ничего путного из этого возраста я не вынесла.

– Сен-Клер был падок на «клубничку»?

– Не знаю. Мы не настолько были с ним близкими друзьями, чтобы он откровенничал. Но...

– Но?

– Скорее нет, чем да. Он был очень серьезный молодой человек.

– Так что мешало «очень серьезному молодому человеку» снять хибару самому? А не вовлекать тебя в сомнительное и в целом – глубоко личное дело?

– Не знаю. Я не стала выпытывать.

– Но догадки какие-то у тебя есть?

– Есть. Человек он был... приметный. Едва бы он снял номер или бунгало для встреч, это непременно сделалось бы известным его родственникам. И прежде всего отцу. Полагаю, этой известности Эдгар и избегал.

– У него в семье в ходу пуританские строгости?

Даша помолчала, сказала:

– Если бы это было просто ничего не значащее знакомство... Впрочем, одну причину, по которой старший никак не одобрил бы поведения Эдгара, я тебе назвала. А вторая... Мне показалось, у Эдгара по отношению к девушке были весьма серьезные намерения. По крайней мере, он был влюблен не на шутку. И боялся, что его отец найдет способ отослать его с Саратоны. Или помешать их встречам иным способом.

– Эдгар был настолько подчинен отцу?

– Не знаю. Но ведь Сен-Клеры по-своему монархи. Финансовые. И браки в их семье происходят исключительно по династическим соображением.

– Его Величество Капитал.

– Да. Но сам Эдгар был совсем не в папу. По-моему, отцовская воля тяготела над ним всю жизнь, как призрак над Гамлетом.

– А девушка?

– Что – девушка?

– Она отвечала Эдгару взаимностью?

– Полагаю, да. А там – кто ее знает.

– Откуда она взялась?

Даша пожала плечами.

– Случаем, не из пенатов «Замка снов»?

– Этого я не знаю. Но вела себя она совершенно свободно и раскованно. По крайней мере, при мне.

– Вы сумели поболтать?

– Так, перекинулись парой слов.

– На каком языке велся разговор?

– На английском. Ну да, она говорила на хорошем английском... с едва уловимым акцентом.

– Какой был акцент?

– Не американский точно. Я сама так говорю, потому американский просто не заметила бы. И не австралийский – он уж очень заметен. Хороший, правильный английский. На таком даже лондонцы сейчас не общаются.

– Следовательно, она не англичанка.

– Почему? Может, из Шотландии или из Новой Зеландии. Не знаю. Я не филолог.

– Как она выглядит?

– Я же тебе сказала: как все семнадцатилетние.

– Брюнетка, блондинка, шатенка? Коса, стрижка? Волосы окрашены, мелированы, уложены, распущены?

– Волосы светлые, но не блондинка. Скорее – русая. И очень загорелая. И – глаза. Ну да: глаза у нее действительно красивые. Цвета моря.

– Синие?

– Ясные. И большие. Ладно, что я буду... Красивая девчонка.

– Понятно. А все-таки, почему ты решила помочь Сен-Клеру?

– Он попросил.

– Но вы же не были близкими друзьями.

– Мы знакомы уже лет восемь и всегда мило общались. Да и...

– И?

– Мне всегда было немного жалко Эдгара. Он живет навязанной ему жизнью. Которой тяготится.

– Жил. И тяготился.

– Ну да.

– Настолько, что мог покончить с собой?

– Так ты думаешь?..

– Ничего я не думаю.

Мысль была простой и оттого неуместной: а что, если все мои построения – бред, и Сен-Клер действительно был неуравновешенный субъект? И утонул совершенно сознательно? Утопился от несчастной любви? Да к тому же – желая стать частью океана? «Не хочу я быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою...»

– Послушай, Даша, он посещал «Замок снов»?

– Не знаю. Но я знаю одно: он вовсе не стремился к самоубийству. Он просто желал покончить с той жизнью, которой жил и которая ему опостылела.

– Большинство самоубийц таковы. Они верят, что не кончают с жизнью, а просто переходят в иную.

– Может, так оно и есть?

– Сомневаюсь.

– Одно я знаю точно: родственники устроили ему жизнь, которой он вовсе не желал.

– Родственники – это отец?

– Да и тетушка.

– Я встречался с герцогиней Аленборо. Она показалась мне милой старушкой. Весьма здравомыслящей и не очень счастливой.

– Старики часто милы в общении с малознакомыми людьми: они желают, как и дети, на всех производить хорошее впечатление. А вот с близкими порою – или слепцы, или тираны. Впрочем, как большинство родителей: любят детей не для них, а для себя.

Девушка подошла к окну, раздвинула штору.

– Утро. Ты прав: этой ночью мы уже не умрем. Она стала прошлым. – Задумалась на секунду, закончила: – Вот только прошлое живет столько, сколько его помнят. И тем – является настоящим. И – определяет будущее.

Глава 58

Чтобы обрести будущее, нужно успеть в настоящем. Поэтому машину я гнал как ненормальный. А кто в этом мире нормален? В тайниках и закоулках всякой души – потемки, и порой там запрятано столько, что...

Со мною девушка ехать отказалась, как только я сказал, что намереваюсь посетить «Замок снов».

– Я не помню, в какой особняк меня возили. Совершенно не помню. И не смогу сама ни найти, ни дорогу указать.

– Значит, встретимся с Люси Карлсон в ее офисе. Сиречь – цитадели порока и психоана-лиза.

– Ты думаешь, что свою... неуравновешенность я обрела именно там? Как и остальные?

– Возможно.

– Тогда ехать туда опасно.

– Жить вообще опасно. Особенно накануне.

– Накануне – чего?

– Помнишь, у Тургенева был такой роман «Накануне»? Он что-то чувствовал, а вот что – и сам не смог бы сформулировать. А вообще, мы не собираемся ломиться в запертые двери. Идея проще. Кстати, как ты попала в «Замок снов»? Тебя кто-то рекомендовал?

– Соня оставила мне телефон. Я позвонила. И договорилась о встрече.

– С кем?

– Меня принимала Люси Карлсон. Я же тебе говорила, но ты меня даже не слышал! Вы, мужчины, все таковы: с вами даже разговаривать невозможно! Вам говоришь, говоришь, и вы даже киваете, но не слышите ничего из того, что мы считаем важным! Вы думаете о том, что важно для вас!

– Мы – разные, – согласно кивнул я. – Погнали?

Даша вздохнула:

– Олег, а может, я все-таки не поеду?

– Боишься?

– Боюсь. Очень боюсь. Этого что, мало?

– А одна оставаться не боишься?

– Сейчас утро. А призраки настигают ночами. Да и... Я сегодня совсем не спала. В голове туман какой-то!

– Хорошо. Закройся на задвижку, замкни балкон, отключи все телефоны и – поспи. Сможешь заснуть?

– Конечно. Допью бренди и – пожалуйста.

– Я возьму твою машину?

– Бери. Когда вернешься, постучи условно: три плюс два, ладно? И я открою.

– Только спроси – «кто?».

– Спрошу, будь уверен. И дождусь ответа, а не кивка.

– Ты начала шутить. Это радует.

– Еще как. Сейчас опустошу бар и начну шутить буйно.

– Твой браунинг я заберу.

– А если...

– Не будет если. Спи. И пусть тебе приснится что-то хорошее.

Естественно, через окно я больше не полез: спустился по мраморной, уложенной безукоризненной дорожкой лесенке. В холле увидел управляющего – Ивана Саввича Савина.

– Привет, Дрон. Ты все по окнам лазаешь?

– Да неужели?

– Как ты вошел, никто не видел.

– Да я мышкой.

– Угу. Просочился. То-то система ночью сбоила.

– А ты что, в отеле ночевал, Саввич?

– Пришлось.

– Данглар охрану не усилил?

– То-то и оно. И сам отбыл.

– Далеко?

– На континент. Совещаться. Ты что, телевизор не смотришь? В Брюсселе он заседать съехал. Обсуждать.

– Во как! Работают люди.

– Угу. Решили террор прикончить. И транзит наркотиков.

– Как думаешь, прикончат, Саввич?

– Повременят.

– Чего?

– Если супротивников не станет, то они – зачем?

– Эт точно. Без надежного врага что за жизнь? Сермяга.

– Ты бы хоть отоспался где, Дрон. И переоделся.

Я только усмехнулся. Ибо вспомнилось, как всегда, из комедии: «В морге тебя переоденут!» Ответил:

– Недосуг.

– Бывает.

Выходя из дверей, я увидел в зеркальном стекле, как Иван Саввич потянулся к трубке телефона...

...Я катался кругами на чужом автомобиле и размышлял. Итак, что мы имеем на это утро?

Слова. «Слова-то у людей несметны, чисты они и укоризненны, наградой они нам посмертно, ну а мученьем они нам пожизненно...»

По словам Савина, Данглар отозван с острова под благовидным предлогом. Это первое.

По словам Даши Бартеневой, она была в замке, вернее, в специальном особняке, где Людмила Кузнецова разобралась в ее снах и комплексах и путем весьма оригинальной терапии от комплексов этих Дашу избавила. Но после той самой терапии Бартенева почувствовала тягу к самоуничтожению, выражающуюся в страхах, тревогах, видениях. Это второе.

По словам знакомого Бартеневой мистера Блейка, «чако» не является наркотиком и не может в сочетании с каким бы то ни было средством вызывать измененное состояние сознание. Это третье. А есть еще и пятое, и седьмое, и шестнадцатое!

По словам Алена Данглара и Людмилы Кузнецовой, они ничего о «чако» слыхом не слыхивали. По словам Фреда Вернера, Сен-Клер жаждал повелевать бурями и стихиями. По словам герцогини Аленборо, Сен-Клер звонил из номера Бартеневой. По ее же словам, он в больших неладах с отцом. По словам Людмилы Кузнецовой, никто никакие наркотики в ее заведении не употреблял. По словам Даши Бартеневой, Сен-Клер встречался с неизвестной юной особой, говорившей по-английски с невнятным акцентом. И по ее же словам, Сен-Клер был в номере Бартеневой вместе с девушкой в ночь, когда погибла Алина Арбаева и откуда был совершен звонок на мобильный Алине. По словам Арбаевой, «чако» – не наркотик, просто он дает возможность почувствовать этот мир весь целиком и перестать беспокоиться о конечности жизни. По словам Данглара, никаких таблеток или чего-либо похожего ни в комнате Арбаевой, ни рядом с Сен-Клером обнаружено не было.

Все! Больше не могу! Стоит лишь усомниться в правдивости любого из этих людей – а причин сомневаться в словах каждого у меня предостаточно, – и все и любые логические построения и схемы ломаются с треском, как сухие кусты!

Достаточно слов!

Рассмотрим факты. То, чему свидетелем был я сам.

Звонок Алине Арбаевой накануне самоубийства – раз. Мастерский выстрел Данглара по автомобилю магната Арбаева – два. Попытка нападения на меня ребятишек, закамуфлированных под «воинов ислама», – три. Убийство с большого расстояния того из нападавших, что остался жив, – четыре. Попытка Хусаинова придушить меня удавкой после разговора с Кузнецовой – пять. Все? Все.

Хаотичную стрельбу Даши Бартеневой по гостиничным диванам и пуфикам, даже если эта хаотичность и неточность была преднамеренной, как и якобы неадекватное состояние девушки, можно не засчитывать, чтобы не запутаться окончательно.

Что более всего диссонирует во всей картинке? «Исламские террористы». Почему? Потому, что показались мне ряжеными? Потому, что «так дела не делаются»? Потому, что единственный, способный рассказать хоть что-то, был убит? Потому, что завалить его снайперским выстрелом мог... Думай!

Что еще? Алина Арбаева. Она действительно принимала какие-то таблетки! И если все завязано на «Веселый домик», он же – «Замок снов», а «чако» является безобидной пустышкой, что тогда происходило с Арбаевой? Ведь она не посещала «Замок»! Или – посещала? Но не сочла нужным упоминать это в разговоре со случайным собеседником? Из той же девичьей стыдливости, что и Бартенева? Что-то не показалась она мне скромницей...

Слова. Предположения. Версии. И ни единого факта, который не допускал бы сомнений и двойных толкований. Впрочем, все двойные, тройные и прочие узлы развязать порой не под силу никому. Их разрубают. И я – прибавил скорости.

Город был особенно хорош в предрассветный час. Саратона, особенно старая ее часть, в это раннее утро казалась городом, сошедшем с итальянской миниатюры века восемнадцатого. В утреннем свете «Замок снов», как пышно наименовала большой, облицованный камнем и увитый плющом особняк Даша Бартенева, казался просто барским домом. Правда, ухоженным, величественным: здесь жили некогда не какие-то мелкопоместные добчинские или захудалые баронеты. Здесь обитали князья. А ныне... Отражающие свет полузеркальные окна создавали впечатление, что дом ослеп. И живет теми снами, что рождает его усталое от вечной тьмы воображение.

– «Хочу у зеркала спросить...» – напел я тихо, обогнул особняк и остановил машину, чтобы видеть вход в кафе, расположенного в аккурат напротив. Там я и собираюсь ждать. Чего?

Никаких мыслей. Да и чувства мои, кажется, заснули. А в голове бродили мелодии дальние, из тех времен, когда я был моложе и, как мне кажется теперь, счастливее... А что было тогда? Все тот же круг.

Кругом жизнь. Фонарной суетой

Вечер заполняется усталый.

Ты сидишь тревожный и пустой,

Разгоняя грусть водою талою.

Через лужи и наискосок

Прыгают прохожие-пройдохи.

За окном – лишь сущего кусок,

Миража рассыпчатого крохи.

В горле сохнет от былых простуд,

И с холодной, ясной пустотою

Вянет день.

Хозяйки в дом несут

Сумки ожиревшие. С едою.

Тот же круг. Или иной, но такой же замкнутый. Круг. Бесконечное множество бесконечно малых прямых, замкнутых в бесконечности. Бред мироздания. «Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу... Кружит, кружит, кружит карусель, и на ней никак нельзя догнать друг друга...» Мелодичная песня. «Это удивительный был аттракцион, так еще никто не любил...»

Да о чем грустить?! Это жизнь, мужик! Только и всего! Она бывает скучной, как логарифмическая линейка, а бывает звенящей, как полет первого весеннего шмеля! Живи!

Глава 59

Что такое жизнь? Она складывается из наших воспоминаний и из наших слез, из наших надежд и разочарований, из наших представлений о ней и из нее самой – такой непостижимой хотя бы потому, что каждый человек видит лишь фрагмент мозаики и недоумевает часто, почему же все произошло именно теперь и именно с ним. И если случай скверен, у человека остается выбор между отчаянием и терпением, а если счастлив – между благодарностью и тщеславием. И это притом, что большинство людей вовсе не считают себя образом и подобием Божием, а полагают единственным солнцем во Вселенной, вокруг которого вертится и мир, и космос, и все сущее.

Кафе располагалось напротив замка со слепыми стеклами. Чего-чего, а болтовни здесь прозвучало с избытком; владельцем кафе был Шарль Демолен, одинокий старик, и это внушало оптимизм: пожилые люди живут своеобразно: одни – растительно, другие – воспоминаниями, третьи – «гуляют»: внимательно присматриваются к окружающему, в воображении своем дорисовывая картинки чужой жизни. Конечно, идеальным вариантом была бы бабулька, сидящая день-деньской у окошка избушки напротив «Замка снов». Женщины проще и приметливей, их ум не отягощен пустыми мудрствованиями вокруг политики и псевдополитики и происками «мирового зла», как и логическими построениями «о жизни вообще». Но – нет на Саратоне избушек. Одни дворцы. И бабулек нет. Только пожилые молодящиеся дамы. Или старушки герцогини. А уж владеют ли они секретом трех карт или нет...

К семи часам на порожках кафе появился хозяин, господин Шарль Демолен, и поднял створки. Да, он был уже старик, разменявший восьмой десяток, но притом бодрый и улыбчивый. Он разместился на одной из ступенек с коротенькой изогнутой трубкой и, щурясь подслеповато на солнечный свет, выглядел сейчас старым добрым сенбернаром. С ним-то я и решил потолковать. Потому что... Ну да, учились мы с Людмилкой в одной школе и жили в одном дворе – но когда это было? И было ли вообще?.. И даже шекспировское: «О женщины, вам имя – вероломство» – здесь не подходит. Просто жизнь меняется и меняет все. И всех.

Я был первым посетителем. Раннею птахой. Шарль удостоил меня мимолетного взгляда, спросил:

– Кофе?

– И кофе тоже.

– Сынок, тебя не затруднит приготовить самому? Ты умеешь обращаться с кофеваркой? Признаться, в этот час кафе еще закрыто. Первые посетители появятся к семи тридцати. Сливки и свежую выпечку привезут тогда же. Может быть, бутерброд с салями?

Бог знает почему мне вдруг вспомнился диалог моего детства из культового сериала: «Зато у вас нет салями». – «У меня есть салями». – «Значит, мы хлебаем из одного корыта».

Признаться, я был тогда ребенком и совершенно не знал, что такое салями. Плановая экономика предусматривала его производство только для близких к «корыту». Но название я запомнил. И тешил себя иллюзиями, что это нечто небывало и необычайно вкусное. Когда попробовал лет в двадцать пять – крепко разочаровался. Разочарование – спутник не только взросления: наши представления о чем-либо всегда красочнее и насыщеннее, чем то, что встречаем мы на самом деле.

– Ограничусь кофе. Вам приготовить, Шарль?

– Нет. Врачи не велят. Ты знаешь, как меня зовут, сынок?

– Все знают.

Шарль удовлетворенно кивнул.

– Я вовремя открыл здесь кафе. Место все одно пустовало, как и дом напротив. Но как только узнал, что начат ремонт – это было четыре года назад, – успел подсуетиться. И не прогадал. Вечерами у меня – место свиданий, по утрам тоже не пусто. Но ты пришел слишком рано.

– Лишь бы не поздно.

– На Саратоне не бывает «поздно». День плавно перетекает в ночь, ночь в день, и они мало чем отличаются по большому-то счету, как зима здесь почти не отличается от лета. Иногда мне приходит мысль, что здесь можно жить вечно, даже не замечая этой вечности.

Кофеварка нацедила мне чашку эспрессо.

– Вы родом отсюда? – спросил я Шарля.

– По большому счету здесь все пришлые. Некогда жил в Швейцарии, потом во Франции, потом повоевал в Индокитае... Ты знаешь, где находится Индокитай?

– Да.

– Сейчас это редкость. Люди интересуются только собой. И даже если – лицами противоположного пола, то и этот интерес – только к себе.

– Не у всех.

– Сейчас счастье дружить – жить другим – роскошь. Читал у Оскара Уайльда сказку про Ручеек и Нарцисса?

– Да.

– А помнишь, что ответил Ручеек нимфам леса после того, как Нарцисс утонул? «Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не замечал, что он прекрасен...»

– «...Я плачу потому, что всякий раз, когда он приходил на мой берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз отражалась моя красота».

– Таковы люди. Они склонны замечать только себя, свои желания, свою страсть. Потому они и посещают этот мрачноватый домик.

– Кажется, его называют «Замком снов»?

– Его по-разному называют. Люди идут туда кто с опаской, кто – с развязностью, кто – с желанием развеять скуку, но никто – равнодушно. Все ждут чего-то. Словно за деньги можно выкупить свою память или беспамятство. И тем – изменить свое прошлое. Или – обрести будущее. Вот только... Обрести будущее дано лишь тем, кто отважен.

Глава 60

– Разве обыватели живут без будущего? – спросил я.

– Конечно. Они бродят все по тому же кругу. И декорации те же, и мысли... Только с годами прибавляется старческое брюзжание на всех, кто моложе и бодрее, да еще – суетливое чувство превосходства перед теми, кто уже умер. А в доме напротив... Да, его называют «Замком снов».

– Кажется, вы не одобряете того, что там происходит?

– Мадам Карлсон извращает божественное назначение мужчин и женщин, особенно женщин.

– И в чем это назначение? Продолжать род людской?

– Спасать друг друга. От гордыни, одиночества, тоски. Быть опорой друг другу. Раньше было именно так.

– Я думаю, раньше, как и теперь, по-всякому было.

– Бог с вами, молодой человек. Я давно уже отвык осуждать кого бы то ни было. Просто успех в этом мире в виде дохода, денег – приносит только то, что люди могут употребить. Или то, что поднимает их представление о самих себе. То, что престижно. Некогда один мой преподаватель говорил так: некоторым университетский диплом не просто не нужен, но вреден: он дает им основания думать о себе то, что они собой совершенно не представляют. И – это всего лишь диплом, бумажка. А есть еще автомобили, яхты, украшения... Саратона – парад кичливых торговцев, только и всего. А «Замок снов» – просто еще одна лавка, торгующая посредственным товаром.

– Мне показалось, вам нравится Саратона.

– Я люблю остров и людей, живущих здесь. Но живем мы и кормимся от всей этой расфранченной черни.

– Черни?

– Конечно. И это не зависит от их должностей, богатств, регалий или представлений о себе.

– По-моему, вы просто раздражены, Шарль.

– Еще бы.

– Это из-за соседства? – Я кивнул на «Замок».

– Вовсе нет. На «Замок» мне обижаться нечего. Просто...

– Просто – что?

– Просто здесь всем – до себя. Мне ведь и самому – до себя и ни до кого больше. С тех пор как умерла моя Мадлен... Порой мне кажется, что я понимаю эту жизнь всю, без остатка, а порой – что я даже не начинал жить. Так, сидел где-то на обочине и варил кофе путешествующим в далекие и прекрасные страны. А наверное, стоило бы хоть раз попытаться умчать туда самому.

– Что вам мешало?

– Как и всем остальным: жажда достатка и покоя. И страх неизвестности.

– Но не «Замок»?

– Нет.

– А кому он все-таки принадлежит?

– Принадлежит? Кажется, О. Генри сформулировал: если тебя окружает роскошь, не важно, кому она принадлежит. Эта мысль ложна. Кому что принадлежит – это и есть самое главное. Особенно если дело касается роскоши. Она – развращает. И делает людей ее безвольными рабами. А если эта роскошь принадлежит не им... их рабство становится абсолютным.

Роскошь... Мокошь... Было такое языческое божество в Древней Руси. И ведало лихом и нездоровьем... К чему это? Слова похожи? Слов у людей несметно...

– А «Замок», – продолжал Шарль, – принадлежит Сен-Клеру. В Саратоне все так или иначе принадлежит Сен-Клеру.

– Младшему?

– Младший никогда ничем не владел. Он был лишь сыном старшего. А вчера приказал долго жить. С молодыми смерть случается куда чаще, чем со стариками.

– Разве?

– Когда уходят старики, это никого не удивляет. Их уход считается почему-то естественным. А что может быть естественного в том, что человек становится глуховат, подслеповат, забывчив? И выглядит он порой как изношенный и никуда уже не годный костюм?

У молодых – все по-другому. Им принадлежит мир, но они отказываются от его навязчивой опеки, как отказался молодой Сен-Клер. Это от страха старости. И одиночества. – Шарль помолчал, добавил: – В этом смысле мне бояться уже нечего. А вообще... Не понимаю, с чего Эдгару вздумалось топиться.

– Вы знали Эдгара Сен-Клера?

– Как многих. Он любил у меня посидеть.

– Может быть, одиночество все-таки настигло его?

– Не думаю. В последнее время он бывал у меня с весьма юной и веселой особой.

– Девушка из «Замка» напротив?

– О нет. Этих я знаю почти наперечет. Они часто засиживаются у меня поболтать. С клиентами здесь они никогда не встречаются. А девушка Сен-Клера была птичка вольная. И беззаботная. Мне, признаться, нравится беззаботство.

– Наверное, как всем.

– Потому что мало кто может себе это позволить. Вернее... Все мы были некогда беззаботными – давно, в ранней юности, но не замечали этого, нам казалось это естественным, и потому мы считали, что это будет с нами всегда. Как и то, что весь мир будет принадлежать только нам. – Старик притоптал табак в трубке, вздохнул. – Я люблю юных и веселых особ. Когда на них смотришь, мир кажется сияющим. И сам согреваешься в этом веселье. Это важно. Иначе пережидать холод ночей было бы совсем невмоготу.

– Разве на Саратоне холодные ночи?

– Для того, кто один, – да.

– А сны?

– Я сплю мало. Совсем мало. Да и сны в моем возрасте томительны. Потому что видишь себя таким, каким не будешь уже никогда. И тех, с кем никогда уже не встретишься. Но самое грустное – не это. Самое грустное – просыпаться каждое утро в пустоте. И знать, что это уже навсегда.

Глава 61

Просыпаться в пустоте. Наверное, еще хуже – просыпаться в тесноте и в слякоти тюремного подземелья, после юности снов оказываясь в ограниченном и тесном пространстве неволи. И оттого кажется еще более странным, когда люди, обладающие самым полным выбором – стран, морей, жизней, – этим выбором тяготятся и ищут забвения в мире наркотических иллюзий или иллюзий виртуальных.

Шарль Демолен отошел распорядиться и дать указания двоим гарсонам; приехал фургончик, из которого служитель выгружал аппетитно пахнущую сдобу. Через какое-то время Шарль снова подошел ко мне, поставил передо мною большую чашку обжигающего кофе и свежий круассан на блюдце:

– За счет заведения. Вы у меня впервые. Да и... здесь не найти людей, которые умеют так слушать.

– Разве?

– Слушать – людям вообще не свойственно. Каждый хочет говорить. Самовыражаться. Или хотя бы – делиться чем-то тягостным. Потому что делиться успехом люди не желают: находят таких же успешных, отгораживаются стеною установлений от остальных, словно боясь заразиться чужой незадачливостью. А вы – другой. Для нашей ярмарки тщеславия – редкая птица.

– Ну что вы, Шарль. Разговаривать с вами мне было просто интересно. Очень многие люди жаждут, чтобы их выслушали, но очень немногим есть что сказать.

Я встал и церемонно поклонился старику.

– Всегда буду рад видеть вас у себя. – Старик ответил таким же церемонным поклоном и удалился.

А я остался думать. Мысли у меня было две, да и те... Первая: за всем церемониалом кодирования стоит Люда Кузнецова? И почему я не спросил это у нее прошлой ночью? Потому что не рассчитывал на ответ? По крайней мере, на искренний ответ? Хотя – намекал. А что, если это она отдала приказ меня придушить в темном переулке, словно незадачливого щенка?

Была и другая мысль, и ее Людмиле я тоже успел высказать всуе: что, если кто-то из ее сотрудников или сотрудниц, задействованных в постановочной части шоу, проводит порученное кем-то кодирование? Тогда Людмила Кузнецова, она же Люси Карлсон, в опасности. Или – уже в беде. Но ломиться прямо сейчас в привратницкую дверь позади «Замка» мне мешала мысль первая.

Что оставалось? Ждать. Понятно, что события, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему, но есть в круговороте катящегося с горы снежного кома и положительная сторона: когда разнонаправленные события нарастают настолько, что превышают определенную критическую массу, все неясности и неувязки исчезают сами собой, а ситуация предстает перед наблюдателем во всем блеске. Если, конечно, наблюдатель к этому времени не смят этим самым комом и не утрамбован под лавиной. Поскольку под наблюдателем я разумею себя, то...

Хватит мудрствовать. Начинай думать просто и конструктивно. Что у тебя есть? Известные неизвестные: Даша Бартенева, Фред Вернер, Бетти Кински, Диего Гонзалес, Людмила Кузнецова, Ален Данглар. Что есть еще? Погибшие Алина Арбаева и Эдгар Сен-Клер.

Теперь – неизвестные неизвестные. Человек или люди, проводившие кодирование на самоубийство. Человек или люди, разработавшие операцию прикрытия. Человек или люди, разработавшие основную операцию.

Если самоубийства детей влиятельных лиц – это операция прикрытия, то в чем тогда – основная? Во влиянии на родителей п о к а оставленных в живых?

Нет, я снова и снова бреду не туда. Потому что сейчас мне интереснее других вещей всего две: как и с кем проводила время Алина Арбаева с того момента, как покинула борт самолета. И – кто такая подруга покойного Сен-Клера-младшего?

С юности мы знаем, что перетоптаться порой полезнее, чем ломануться по первой попавшейся тропинке и забрести в непроходимые и безвылазные дебри. Но когда топтание на месте становится сначала способом, а потом и единственным смыслом жизни, – это губит вернее и злее. А потому – иди.

– Все дороги ведут в Рим. – Бетти Кински успела подойти совсем неслышно и села подле.

– Доброе утро, Бетти.

– А оно для тебя доброе, Дрон?

– День покажет.

– Как ты оказался у этого «Веселого дома»?

– Набродом.

– Не лукавь, Дрон. Сыграем в открытую?

– А ты сумеешь?

– А ты?

– Что желаете? – Гарсон застыл у столика.

– Кофе. И коньяк, – сказала Кински.

– Сию минуту.

– Что-то празднуешь, Бетти?

– Встречу с тобой. В самом интересном месте Саратоны.

– В самом интересном?

– Для тех, кто посвящен, конечно.

Гарсон вернулся, оставил заказ и удалился.

– Дрон, ты не находишь, что мы все похожи на этого паренька?

– Разве?

– Да. Так устроено человечество. Одни всю жизнь потребляют, другие – подают. Это как ступенчатая пирамида. На одной ступенечке ты подавала-приносила, на другой, той, что повыше, выгнутый в пояснице вопросительный знак, на третьей, пониже, деспот. Для тех, кто еще ниже. Нет?

– Я не живу при пирамидах.

– Умница, Дронов. Правильно мыслишь. Думать нужно не о тех червячках-ласточках, что гнездятся вокруг, а о том, кто внутри.

– Мумия. Труп.

– Мумия – не труп, Дронов, а покойник. Мертвец. А «мертвец» и «покойник» в русском языке существительные одушевленные, я справлялась по словарю.

– Я помню, ты изучала языки.

– А также словари жестов и умолчаний. Ведь в них вся информация о людях, уж поверь мне.

– Как психологу? Или как психиатру?

– Психолог, психиатр, психопат... Кто скажет разницу? – Бетти хрипло рассмеялась.

– А ты несколько взвинчена, девушка.

– И что в этом особенного? Я не спала ночь. Ты, по-моему, тоже. Коньяк и кофе бодрят.

– Тебе нужна такая бодрость, Бетти?

– Только не говори «искусственная», ладно? Какая разница между естественным и искусственным?

– Ммм...

– Не знаешь, что сказать? Я скажу. Нет разницы! Никому не важно, настоящие доллары или фальшивые, если приняты к оплате. Нет разницы, настоящие чувства или поддельные, если их принимают за любовь. В этом и состоит вся трагедия мира.

Глава 62

Бетти выпила коньяк, в несколько глотков – кофе, закурила, нервно выдохнула дым, спросила:

– Ну что, продолжим концептуальные беседы или – сразу придем к соглашению?

– К соглашению о чем?

– Не понимаешь?

– Нет.

– Значит, продолжим развивать концепцию. Кто ты такой, Дронов? Что ты засмурнел лицом? Скажи – человек. Молчишь? Правильно молчишь. Как определил один греческий философ, человек – это двуногое и без перьев. Тогда его ученик принес ему общипанного петуха и сказал: «Это – человек!»

– Ты собираешься пересказать все древние анекдоты?

– А также мифы и предания. Ты человек, Дронов?

– Без сомнения.

– Ты не хочешь добавить: «Я – свободный человек»?

– Нет.

– Отчего?

– Все в этом мире зависимы: от своего прошлого, от своих страстей, неутоленных желаний, несбывшихся надежд...

– Именно! И ладно бы кто желал луну с неба! Ведь все хотят всего ничего: использовать свою жизнь по назначению! Наслаждаться природой, путешествовать, узнавать новое, общаться с интересными, значимыми людьми...

– А еще – быть несметно богатыми, повелевать народами, стяжать славу...

– Дронов, я говорю о нормальных людях, а не о дегенератах, властолюбцах или гениях, что, впрочем, одно и то же! А нормальные люди хотят быть свободными от монотонной, изматывающей и обязательной работы! Не так?

– Может быть.

– А теперь возьмем тебя. И меня. Мы сумели какими-то неправдами осесть в тепле – хотя бы в тепле! – на милой обочине здешнего рукотворного рая. Но вся беда в том, что нет у нас здесь никакого будущего! Нет! А прошлого у всех нас нет тоже – хотя бы потому, что на него нельзя опереться! Мы – ты, я, Вернер – похожи тем, что живем без опоры. Но и перекатиполем не являемся: куда катиться: мне – в милую добрую Англию и наниматься в референты-переводчики? Чтобы день-деньской проводить прислугой чужой роскоши, чужих планов, чужого обогащения? А куда наниматься тебе или Вернеру? Солдатами чужих войн? Разработчиками чужих интриг? При таких бросовых картах всех нас ждет унылое прозябание и – ничего больше! Ни-че-го! Служить сильным мира за хорошую мзду и иметь мелкотравчатую зависть окружающих в качестве компенсации за собственную трусость – удел тупых, бездарных и неповоротливых. Но и жизнью рисковать я не хочу. А что получилось здесь?

– Так что же?

– Дрон, я похожа на авантюристку?

– Нет.

– А на хиппи?

– Ты среди нас четверых – самая большая загадка, Бетти. Я – набираюсь солнышка. Гонзалес – наслаждается сущим. Вернер – приходит в себя от потрясений. А ты...

– Ну? Что – я?

– Похоже, ты все это время работала. На кого, я даже не спрашиваю.

– А я тебе отвечу, Дронов. Без утайки. На Саратоне – просто склад манекенов. Каждый стоимостью от полумиллиона до тридцати. Вот моя фирма и направила меня сюда специальным представителем.

– Переведи.

– Я работаю на страховую компанию. Очень многие отдыхающие на Саратоне застрахованы на столь немалые суммы, что...

– Возможно мошенничество?

– Моя компания уже столкнулась с требованиями выплат весьма изрядных страховых премий... в некоторых сомнительных случаях. Случай с Сен-Клером – самый сомнительный! Знаешь сумму его страховки?

– Полагаю, это коммерческая тайна.

– Но не для тебя.

– Отчего?

– Я же тебя вербую.

– Да иди ты!

– Ага. Подумай сам, Дронов. Сколько ты еще будешь грести веслами и пользоваться сомнительным успехом у отогретых саратонским солнышком девчонок?

– Всегда.

– Всегда на веслах – только Харон. Про успех я и не говорю. Так вот, отец Эдгара, Сен-Клер-старший, застраховал своего сынишку на... тридцать миллионов английских фунтов. И если будет доказано, что Эдгар ушел из жизни по принуждению, он эти деньги получит!

– Ого! А я думал, премия в три миллиона – жест отчаяния безутешного папаши, жаждущего справедливости и мести.

– Ты романтик.

– Мир несовершенен.

– Он таков, каков есть.

– А я про что.

– Не самая крупная сумма, между прочим. Кстати, у самого Сен-Клера под рукой – целая банковская империя, включая и страховые учреждения, но полис на отпрыска он завел в финансовом институте другой банковской группировки. Естественно, в случае самоубийства никакие деньги выплачены не будут. Но поскольку возникла версия о доведении до убийства или даже убийстве...

– Погоди, уж не полагаешь ли ты, что даже не мультимиллионер – мультимиллиардер Сен-Клер заказал сынулю ради тридцати жалких миллионов?

– Жалких миллионов не бывает. Жалки те, у кого их нет.

– Ты знаешь, Бетти, у меня нет миллионов. И жалости я ни у кого особенной не вызываю. У себя тоже.

– Потому что ты не знаешь лучшего.

– Лучшее – враг хорошего.

– Знаешь, Дронов, у меня был случай...

– В детстве?

– В молодости. Недавней. Была я приглашена по службе на высокий фуршет. С очень большими мужчинами. И пили они исключительный коньяк. Мне страсть как хотелось того коньяку, и не смаковать, а выпить – много, полный фужер... И аромат был изыскан...

– Ну и за чем же дело стало? Налила бы и хлобыстнула! И всех делов! Халява!

– Что?

– Это русская идиома. Означает: «Все – даром».

– Ничего не даром. Такой коньяк имеет смысл, только если он тебе доступен всегда! Всегда! Ты понял? Иначе ты – просто прихвостень за барским столом! Прихлебатель и больше никто!

– Тогда скорее приживалка.

– Не могла я этого себе позволить, ты понимаешь, Дронов, не могла!

– Это я понимаю. А все-таки, как насчет проблемы отцов и детей, Бетти?

– Ты о Сен-Клерах?

– Да. Любой трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем.

Глава 63

– Нет, то, что Сен-Клер заказал наследника, – у меня и в мыслях нет.

– А если наследник покушался на императорское кресло?

– Младший? О нет. Не в его характере. Я к нему присмотрелась. Но – вернемся к нашему делу.

– К твоему делу, Бетти. Тебе, как представителю компании, нужно доказать, что произошло самоубийство.

– Именно. И тогда, как бывает в подобных случаях, я получу премию – что-нибудь около тридцати тысяч долларов. Ну не скопидомство ли!

– Да как сказать.

– Но Сен-Клер-старший – выжига, каких поискать! Он сразу назначил премию в три миллиона фунтов, как выразился Данглар, за исчерпывающую информацию об обстоятельствах гибели его сына. И добавил, что Сен-Клер не верит ни в какое самоубийство. Кстати, Дронов, как у тебя с математикой?

– Как и с арифметикой: туго.

– Насколько три миллиона больше тридцати тысяч?

– Боюсь что-то напутать. Но порядок цифр мне ясен.

– Как и мой выбор?

– Да. Мне не ясно одно: почему ты зовешь меня в компаньоны? Или, как ты выразилась, вербуешь?

– Потому что, если я буду действовать от себя, как сотрудница страховой компании, мое милое руководство обвинит меня в нарушении десяти заповедей и двадцати установлений! Обдерет и еще в тюрягу законопатит! Зачем мне там деньги?

– Резонно. А что тебе могут инкриминировать?

– Скажем, мошенничество, использование служебного положения и прочее...

– Так, может, тебе не суетиться и получить эти тридцать тысяч? Тоже деньги. Хотя нет, извини, я забыл про коньяк. Какого урожая был напиток?

– Издеваешься, да?

– Куда мне.

– Во-первых, самоубийство тоже придется доказывать. Во-вторых, три миллиона больше тридцати тысяч. В-третьих, я-то сама уверена, что не было никакого самоубийства!

– У тебя есть факты?

– Олег, не будь ребенком! За три миллиона факты можно не только сопоставить, но и создать!

– Скажем, уговорить Фредди Вернера: дескать, какой с тебя, психа, спрос, а то и миллион посулить, и пойдет он, солнцем палимый, приговоривши литр кальвадоса, прямехонько к барону Данглару и станет каяться в содеянном и несодеянном с лютым остервенением и окаянством... Извини, Бетти. Это у нас, глядишь, и сошло бы... А что русскому хорошо, то немцу – смерть. Да и не выпить Вернеру столько!

– Не собираюсь я никого подставлять! И если честно – рассказ Вернера показался мне чистою правдой. Почти.

– Если за три миллиона можно создать факты, то за тридцать их же можно... Ведь версия доведения до самоубийства держится только на показаниях Фредди Вернера. А что, если твои шефы решат его прибрать?

– Вернера? Убить?

– А что, это исключено?

– Дронов, здесь не Россия.

– Я это вижу по лицам. А все-таки? Или – спровадить Фреда в психиатрическую клинику с противным диагнозом? Что останется от его показаний? Ничего. Согласно «закону и порядку», будет зарегистрирован несчастный случай. Как писал поэт: «Трусы и рубашка лежат на песке, никто не плывет по опасной реке». Пошел Эдгар поплавать в ночи, не рассчитал силы и – утоп. Бывает. Выкладывайте ваши денюжки.

– Он слишком хорошо плавал.

– Это убедит кого-то? Не умеющие плавать вообще не тонут. Потому что воды боятся.

– Но ведь ты-то, Дронов, считаешь, что ему «помогли» утонуть! Ведь так!

– Возможно. Кстати, мисс Кински, почему ты сказала, что Вернеру доверяешь почти? «Почти» – это насколько?

– Дронов, это потом. Но в принципе ты согласен?

– С чем?

– Не «с чем», а «на что». Сотрудничать со мной. Собрать доказательства, предоставить их Сен-Клеру, получить его деньги и – жить действительно человеческой, а не растительной жизнью!

– Припеваючи.

– Да.

– О, это я смогу.

– Что тебя смущает, Дронов?

– Ты не вполне искренна. Вчера утром ты не была столь настойчива. Я сказал «нет», ты порешила себе «на нет и суда нет» и – ретировалась. Что изменилось? Сейчас ты – словно пантера, проведшая с год на цепи в жестком ошейнике.

– Да не год я провела на цепи, ты понимаешь, Дронов, не год! Всю жизнь!

– Во как!

– Как и ты! Только ты – мужчина, тебе легче!

– Отчего?

– Вы, мужчины, умете рассуждать о судьбах мира и человечества в целом подолгу и самозабвенно даже за прутьями сплошной решетки! Словно эти судьбы зависят от вас хоть на малую толику! А потому окружающее не кажется вам столь постылым. А мы, женщины, любим детали. Мы любим этот мир весь, целиком! К чему рассуждать о его судьбах, если твоя собственная жизнь похожа на очередь к кабинету дантиста?

– Мир многолик.

– Это демагогия, Дронов. Но не придуривайся: ты не демагог и не вольный стрелок. Ты – практик.

– Тогда давай рассуждать практически.

– Три миллиона – хорошие деньги. Даже с учетом накладных и налогов. По миллиону с лихвою на брата.

– Заманчиво. Но я все равно не понимаю, почему я вдруг стал тебе необходим. Только не нужно о сильном мужском плече, ладно?

– Это все?

– Нет. Еще больше я не понимаю, отчего я не могу обойтись в этом деле без тебя. Три миллиона, даже с учетом накладных, куда больше одного.

– Ты не показался мне алчным.

– Я и не алчен. Хотя бы потому, что нам нечего делить.

– Пока.

– Я просто логичен.

– Ты со своею логикой...

– Что?

– Хочешь, чтобы я – все карты на стол, а сам – тихушничаешь?

– Почему?

– Потому. Сидишь ты в очень интересном месте. Здесь и Сен-Клер любил сиживать. С одной особой.

Горячо. Нужно Бетти Кински качать по полной! И не забывать, что она в это время качает меня. Знать бы, насчет чего? О «Замке снов» пока – ни полслова. А он – вот он, весь из себя такой-растакой в рассветных лучах! «Солнце красит нежным светом стены древнего Кремля...» Нет, на Кремль этот лукавый домик не похож. Там за века всего набралось с лихвой: и лукавства, и непотребства, и окаянных бесчинств, и уединенного безумия. Что сей замок рядом с Кремлем? Так, вертеп средней руки, да и только.

– Значит, дело в девушке с льняными волосами? – поинтересовался я почти невинно.

– Может быть.

– Бетти, а если это любовь?

– Любовь, морковь и пара апельсинов.

– Ты раздражена?

– Более чем.

– Почему?

– Ты не хочешь идти навстречу.

– Отчего же. Просто мне нужно все обдумать.

– Да что тут обдумывать! Деньги сами плывут в руки!

– Знаешь пословицу? Если что-то плывет в руки – присмотрись: может, оно не тонет?

– Такого случая не представится потом никогда! Или – ты боишься?

– Боюсь.

– Чего?

– Уйти от этой жизни, а к новой так и не пристать.

– Новая жизнь. «Vita Nova». Это из Алигьери. Мы здесь при чем?

– Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее.

Глава 64

– «Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее», – повторила за мной Бетти. – Каждое бездействие – тоже.

– Бездействие – текуче и незаметно. А действие...

– Может лишить будущего. Поэтому ты столь нерешителен?

– Что ты предлагаешь конкретно, Бетти?

– Я же тебе сказала – половину. Но сначала нужно добыть доказательства того, что Эдгара довели до самоубийства. Или принудили к нему.

– Повторяю: я не понимаю.

– Чего?

– Почему ты обратилась ко мне, Бетти Кински?

– Ты умеешь слушать и слышать. Это могут не все. Когда ты разговариваешь с людьми, они готовы тебе рассказать то, что не поведали бы другу, любимой, маме... Как это у тебя получается – не знаю. Вернее – знаю. Ты изначально хорошо относишься к любому, с кем заговариваешь. И люди не видят даже – чувствуют это доброжелательное внимание. И – раскрываются. – Бетти помолчала, продолжила: – Неоценимое качество. Это первое. Второе. Ты не теряешься в сложных ситуациях. И третье – ты думаешь.

– Приятно. Сочтем, что ты сказала мне чистую правду. А теперь – добавь то, о чем умолчала. Мое неземное обаяние почему-то на тебя не действует.

– Хорошо. Я считаю, что на Саратоне ты оказался не случайно.

– Что есть закономерность, как не цепь случайностей, и что есть...

– Пре-кра-ти! У нас серьезный разговор.

– Извини.

– Арбаеву довели до самоубийства. Ты был при этом. И это тоже не случайно. И наконец, еще одно. Ты – русский.

– И что с того?

– Девушка, которой увлекся Сен-Клер, тоже была русская.

– Во как!

– Да. И не выдумывай, что ты этого не знал.

– Я этого не знал. А почему – была?

– Она исчезла. Послушай, Дронов. Не знаю, сколько тебе платят в твоей службе и какие тебе обещают подъемно-пенсионные, но миллиона ты там не заработаешь. А пулю – можешь.

– Пулю вообще заполучить легче, чем миллион.

– Опять шутишь?

– Да какие шутки? Чистая правда.

Мысль, пришедшая в голову, была простой, как яйцо. А что, если девушкой Эдгара была Даша Бартенева? Противоречивая такая вся... Цвет волос? Это женщина может изменять в течение пяти минут.

– Так ты будешь со мною работать?

– Буду. Если ты мне подробнее расскажешь о девушке.

– Сначала спрошу я. Что ты делаешь у этого домика? – Бетти кивнула на «Замок снов».

– Хочу устроиться сторожем. Как спасатели мы уже доказали свою несостоятельность.

– Кажется, я предложила тебе работу получше.

– Спасибо.

– Ты согласен?

– Да.

– Хм.

– Ты недовольна, Бетти?

– Твое согласие какое-то легковесное, что ли. Неискреннее.

– Какая может быть искренность, когда дело идет о миллионах?

– Миллионы сами по себе ничего не стоят. Просто они дают другой уровень свободы.

– Ты знаешь, какой?

– В том-то и дело, что никогда не пробовала. И уже хочу. Очень хочу.

– Человек подсознательно выстраивает себе ту жизнь, какую заслужил.

– Дронов, не будь нудным!

А что мне остается? Приятных мыслей немного. А из неприятных самая скверная такая: а что, если всю ситуацию замутили мои бывшие коллеги? Которые под прикрытием высокой государственной политики пашут на себя и свое светлое будущее, естественно, полное неги и роскоши? Если задуман «большой шантаж», счет пойдет на миллиарды. И кто тогда я? Кукла Петрушка, надетая на чьей-то бестрепетной руке? Что бывает с куклами после представления – известно. Как напел классик: «Кукол снимут с нитки длинной и, засыпав нафталином, в темный ящик сунут на покой...» Как тут не стать нудным? При эдакой перспективе?

Ладно. Дело нужно делать.

– Бетти, а почему ты оказалась здесь?

– Просто сопоставила. Девчонка Сен-Клера – русская, хозяйка «Веселого дома» – тоже. Приезжаю, и что вижу? Дронов собственной персоной раздумчиво пьет кофеек!

– Ты считаешь, я посвящен в суть и смысл действа?

– Да никоим образом. Тебя играют втемную. На этом и строится мой расчет.

– Расчет чего?

– Успешной вербовки. Лучше работать на себя, чем на непонятного дядю. Ведь не за идею же здесь все это заворачивается!

– Как знать.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Что есть идея? Для одних – светлое прошлое, для других – жизнь, отданная «во имя», для третьих – возможность стать вождями и знаменами.

– Вождями и знаменами становятся, как правило, после смерти.

– Это никого не останавливает. К тому же бывают исключения.

– Дронов, прекрати демагогию. У нас есть цель: заработать по миллиону. А то и по полтора. Все остальное – суесловие. Давай получим деньги и дальше займемся каждый своим. Ты, если тебе это так мило, можешь устроиться спасателем за свой счет и продолжать бороздить просторы здешнего пляжа. Размышляя об идеях, знаменах и знаменосцах. А сейчас больше – ни полслова о вечном. Только о конкретном. Ты готов?

– Всегда готов.

Глава 65

– Почему ты объявился у этого «Веселого дома», Дронов?

– Хотел поговорить с Люси Карлсон.

– Ты знал, что она русская?

– Да. Мы даже общались.

– И о чем дообщались?

– Пока ни о чем.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Откуда мне знать, Бетти, о чем ты думаешь?

– В «Замке снов» клиентов кодировали на самоубийство. Вот что. И в этом случае ничего дельного твоя соотечественница нам не ответит. Если ее не прижать. Значит, нужно прижать.

– Ты добрая, Бетти.

– Я думаю, ты не добрее, Дронов.

– Поговорим лучше о девушке Сен-Клера.

Кински пожала плечами:

– Добавить мне нечего. Она пропала.

– Где она жила?

– В особняке на юго-западе, в пригороде Саратоны. Ее тоже нужно найти. Или хотя бы установить, кто она такая!

Вот и верь после этого женщинам! А Даша Бартенева утверждала – у молодых людей с местом для встреч была сущая напряженка!

– Это ее особняк?

– Какой-то компании, не суть важно.

– Отчего?

– Дронов, не прикидывайся простаком. Владельцем особняка может быть дюжина юридических вывесок, одна за другой...

– Угу, – согласно кивнул я. – Как анфилада зеркал.

– И до настоящего владельца можно так никогда и не добраться.

– Кто оплачивал аренду?

– Это выяснить тоже не удалось. Какая-то фирма, каких тысячи.

– Как зовут девушку?

– Катя. Она всегда представлялась как Кэт. И говорила только по-английски.

– С чего ты решила тогда, что она русская?

– Поговорила с прислугой. Девица разговаривала по телефону по-русски.

– Прислуга понимает по-русски?

– Нет. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. А там – кто его знает.

– Тогда это мог быть польский, словацкий, украинский, болгарский...

– Зачем девушке в разговоре с Москвой говорить по-польски?

– Она разговаривала с Москвой?

– Ну, не со всею вашей столицей разом, с отдельным человеком, я полагаю.

– А ее полное имя?

– Не знаю.

– Фото ее у тебя есть?

– Да. – Бетти выложила на столик несколько снимков. Везде девушка была снята вместе с Эдгаром. – Знакомую не признал, Дронов?

– Нет. А что, должен был?

Кински пожала плечами:

– Кто вас знает.

– Ты не пыталась выяснить ее имя?

– Отчего же. Походила по компьютерным клубам, в каких девушка бывала, там ее знают как Кэт Джонсон. Или Китти. Котеночек. Да в клубах никто никогда фамилиями друг друга и не интересуется: у них все «ники». Игра такая.

– «Гусарская рулетка, опасная игра, гусарская рулетка – дожить бы до утра...» – напел я машинально.

– При чем здесь гусары? – спросила Бетти.

– Так. На ум пришло.

– Я знаю, гусары – это древние воины.

– Не такие уж древние.

– «Гусарская рулетка» – это «русская»?

– Да.

– Это была твоя... оговорка?

Ха. Разбор оговорок – существенная часть психоанализа. Одно лишь плохо: Фрейд не придумал ничего, кроме как распространить собственные комплексы на все тогдашнее население Европы и Америки. Раннебуржуазная мораль давила детишек, как пресс, и вырастали они дергаными и закомплексованными от собственных «несовершенств» и изнурительной и бесперспективной борьбы с природой; ну а поскольку дельце оказалось прибыльным, психоанализ расцвел пышным вереском. Где еще, как не в кабинете доктора, можно сколь угодно долго болтать о себе самом и чувствовать себя при этом не психопатом, а «очень сложной личностью»! И все – за каких-нибудь сто долларов в час!

– Ты психиатр, Бетти, тебе виднее.

– А все-таки?

– Это не оговорки, это присказки, – вздохнув, ответил я. – «Это только присказка, сказка – впереди...»

– Почему «русская рулетка» пришла тебе на ум именно теперь?

– От веселости нрава. Кстати, отчего ты решила, что Катя пропала?

– Ты невнимателен. Я же навестила ее особняк. Прислуга объявила, что ее нет. Исчезла.

– Возможно, улетела с острова.

– Бортов не было. Данглар «закрыл» остров.

– Даже для частных рейсов?

– Частных рейсов было пять. Девушек там не было. Я опросила служащих.

– Они охотно делятся информацией?

– За деньги – охотно. Специфика сервиса. К тому же у меня официальная корочка детектива страховой компании.

– С острова можно уйти и по океану. К тому же девчонка могла просто напиться с расстройства. Узнала о гибели Сен-Клера и – наклюкалась. И спит сейчас где-нибудь в мотельчике. Или сняла другой – коттедж, особняк, квартирку, шале, дворец. Мы не знаем ее имени, да и кредитка у нее может быть корпоративная, от организации.

– Угу. И даже не одна. Вот только... Знаешь, почему я здесь? У меня есть основания предполагать, что девочку Сен-Клеру подставили. И была она подопечной мадам Карлсон.

– Даже так?

– Да. Я думаю, ты так или иначе пришел к похожим выводам: кодирование на суицид проводится в «Замке снов». Именно поэтому ты здесь.

– У меня к тебе два вопроса, Бетти.

– По существу проблемы?

– Нет. По жизни.

– Но мы же договорились... Опять философия?

– Здравый смысл. Мне же нужно попытаться тебе доверять.

– Спрашивай.

– Ты знаешь достаточно, чтобы разматывать дело самой. Зачем тебе делиться со мной информацией и в конечном счете деньгами?

– Одну причину я тебе назвала. Я не могу доказывать убийство в ущерб компании, которая мне платит за то, чтобы я доказала обратное. Несмотря ни на какие миллионы, они потом меня в ямку зароют и место заровняют.

– Не такие же они живодеры...

– Такие, если речь о деньгах. Естественно, все будет очень демократично и в рамках закона. Но закатать меня смогут надолго. Оно мне надо? Есть и другая причина. Мне не улыбается, если против будет работать такой конкурент, как ты. Лучше сообща.

– Лучше меньше, да лучше. Не пугайся, это не оговорка. Название статьи Ленина. Он ее написал почти в полубреду.

– Час от часу...

– А тебя не пугает, Бетти, что у меня на хвосте может висеть российская спецслужба?

– Не-а. Ты же не дурак и болтать не станешь. Я в курсе, что у вас в стране – новая жизнь. Где каждый – сам за себя. В систему ты не вписался, тут Данглар прав, ну и что тебе терять, кроме нищеты? Да к тому же ты знаешь, я работала в одной. А потому не считаю ни КГБ, ни МИ-6, ни ЦРУ монстрами о десяти головах и тридцати жалах. Везде работают люди. Как хорошие, так и скверные. Как выдержанные, так и падкие на сладкое и липкое. Да и... Никогда разведки не работали, как часы, а теперь и подавно. Ну? Ты удовлетворен?

– Последний вопрос. Ты говоришь, что представляешь страховую компанию... Но ведь ты появилась на Саратоне задолго до гибели Сен-Клера.

– Здесь много клиентов компании. В минувшем году было три неясных случая, и ей пришлось раскошелиться на очень кругленькую сумму. Поэтому я здесь: присмотреться. Теперь – все?

– Все? Все еще только начинается.

Глава 66

Мне снился город. Он был идеально красив, выверен, чист; вереницы вымытых до блеска машин плавно катились по автобанам, и не было от них ни копоти, ни пыли; пешеходы в деловых костюмах плавно скользили по тротуарам в едином, заданном ритме... И вдруг – один за другим стали падать, разрываемые пулями и снарядами, а если снаряд попадал в машину, она подскакивала и взрывалась, разметывая вокруг искры огня... И еще – я услышал смех. Но радости в нем не было: скорее удовлетворение и насмешка. Я поднял голову и увидел кучерявого ребенка, похожего на рекламного пупсика-купидона: он нажимал кнопку, звучал грохот, и нового прохожего разрывала очередь, и новая машина исчезала в пламени...

– Что ты делаешь! – прокричал я ему. – Прекрати!

Он не слышал. Или не желал слышать. Ракеты летели в дома, обрушивали их, и голос мой терялся в этом грохоте... Я чудом уклонялся от камней рассыпающихся зданий, в голове нарастал гул все учащающихся разрывов, а я кричал и кричал:

– Прекрати! Прекрати! Прекрати!

– Но ведь это все понарошку! – сказал вдруг пупсик-купидон, и я заметил, что это вовсе не ребенок – карлик с кукольным личиком. – И ты – понарошку!

– Значит, и ты – ненастоящий?

– Не-е-т, – протянул он. – Я тут единственный настоящий! И я знаю все твои страхи.

– Я принял тебя за ребенка.

– А я и есть дитя неразумное. Незаконнорожденный плод вашего общего страха перед миром.

– Ты рассуждаешь как взрослый.

– Я не взрослый. И не хочу становиться взрослым.

– Почему?

– Так проще.

– Жить?

– Играть. Жизнь – игра. Нужно только правильно выбрать команду. Если играешь не за тех – всегда в проигрыше.

– А в какой команде играешь ты?

– Ни в какой. Я только подсчитываю время игры. Для каждого.

– Зачем ты все время стреляешь?

– Зачем? Мне скучно.

– Но там же люди...

– Они все равно когда-нибудь умрут. Тогда – какая им разница?

– Ты бы у них спросил.

– Это у тебя я могу спросить. У них – нет. Они – толпа.

– Тогда спроси у меня.

– Я же знаю, что ты ответишь.

– И что же?

– Каждый в отдельности думает, что весь мир – его. Я тоже так думаю. А раз так – зачем мне спрашивать тебя о чем-то? Для себя я уже знаю ответ. Свой. Зачем мне твой?

– Подожди... – Я пытался подобрать слова и – не мог. А должен был, должен, должен... – Подожди, – снова заговорил я. – Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее.

– Я не хочу жить будущим.

– Почему?

– Потому что его нет.

– Прошлого у тебя тоже нет?

– Тоже. Оно прошло.

– А память?

– Какой в ней прок? Если в прошлом было много боли и мало ласки, зачем это помнить?

– А разве ты можешь приказать себе это забыть?

– Для того чтобы вспоминать, нужен досуг. А я очень занят.

– Убийством и разрушением?

– Это очень увлекательно.

– Разрушение – и есть твое настоящее?

– И твое тоже.

– Но в нем еще больше боли.

– Что мне до нее? Она чужая.

– Чужой боли не бывает! Как и чужой войны! Если ты причинил ее, она вернется к тебе!

– После? Потом?

– Да.

– Этого я не боюсь. У меня нет «после». У меня нет «потом». Я даже не думаю никогда над этим. Я просто убиваю время.

– И людей.

– Это увлекательно.

– Может, ты что-нибудь построишь?

– Из песка?

– Хотя бы.

– Бессмысленно. Да и нет здесь песка. Только этот город. Да и тот...

– Что – тот?

– Он как неживой. Его приятно разрушать. Да и вообще. Жить в здешних местах слаще разрушителем.

– Ты снова будешь убивать людей?

– Буду. Чувствуешь, как звучит? «Буду»! Эдак и у меня будет будущее.

– Думаешь?

– Знаю. Люди лучше помнят тех, кто сумел о с у щ е с т в и т ь их страх. Сделать сущим. Люди обожествляют таких. – Человечек вздохнул. – Страх куда важнее всего остального. Без страха невозможны ни власть, ни общество.

– Но есть люди, которые ничего не боятся!

– Конечно есть. Отчаянные. Те, что отчаялись. Устали надеяться. Но и они боятся.

– Чего?

– Снова обрести надежду. Ведь и она окажется ложной. Только смерть освобождает людей от всех страхов: нищеты, потерь, неудач, непризнания, да и от страха ее самой. Разве это не логично?

– Твоя логика линейна.

– Как и этот город. Как и эти люди. Мир – набор шаблонов. Я – освобождаю от них. Как и от страха.

– Так ты – освободитель?

– Да. Ладно, мы славно поговорили. А теперь – прощай. А то все стало как-то тихо, вяло и скучно. Ты никогда не пробовал сунуть палку в муравейник? В детстве?

– Пробовал.

– Вот видишь. Значит, ты меня поймешь. И не станешь сетовать на превратности судьбы. Но я дам тебе надежду. – Карлик хихикнул. – Вас так много, и вы так забавно суетитесь, что даже пули поспевают не за всеми.

Сморщенное личико карлика словно подернулось паутиной, и я понял, что это – паутина прицела.

Я огляделся, ища убежища. Пули выбивали из мостовой фонтаны щебня, люди падали, скошенные очередями, но и бежали они по прямым, словно расчерченным по линейке улицам и не догадывались никуда свернуть. Да и некуда было сворачивать: соседние улицы были так же геометрично правильны, и пули стрелка настигали бегущих по ним так же легко.

А я уселся на ступеньки какого-то дома. Мне все сделалось безразлично. Я видел, как небо то темнеет, покрываясь звездами, то вновь наполняется зарею и следом – светом. А люди были все те же и делали все то же. Шагали по каким-то значимым для них делам, пока светящаяся трасса очереди не обрывала их жизни. И так продолжалось и продолжалось, уже и весна сменила лето, и зима пришла вслед за осенью... А я все продолжал сидеть на тех же ступеньках.

И еще мне подумалось вдруг, что сидеть так можно бесконечно долго, и стрелок не обратит на меня никакого внимания... И со временем я превращусь в тень, и прах ее сотрет ветер... И меня не будет, словно не было.

И я понял, почему все так... Почему люди готовы изо дня в день идти по тем же самым улицам и жить в тех же самых домах... И почему их не волнуют чужие жизни, да и к своим собственным они часто фатально равнодушны...

Большинство людей потерять то, что имеют, боятся больше, чем приобрести то, что хотят.

Я вскочил и побежал, не оглядываясь. Стрелок словно воспрял ото сна: очереди проносились справа и слева, дыбили землю прямо передо мной, а я бежал, не разбирая дороги, ориентируясь лишь по едва заметному движению воздуха там, впереди... Ведь должен же когда-то закончиться этот нескончаемый город?!

И он кончился. Бесконечная даль океана простиралась предо мною, но прямо под ногами была бездна. Я застыл. И услышал позади смех. Стрелок-карлик смеялся весело, заливисто... Потом я услышал его голос:

– Отсюда никто не уходит. Потому что уйти некуда.

Он не лукавил. Он говорил чистую правду. Уйти было некуда. Ему. И тем, что привыкли жить в расчерченных и понятных лабиринтах ритуалов, установлений, правил... Ведь если не настигнет излетная пуля и не собьет упавшая глыба камней, то, согласно правилам, можно стать в этом городе кем угодно – мэром, главою совета, магистром...

Я посмотрел вниз. Не было видно ничего, кроме дымки, но я знал, чувствовал, что... И я – шагнул. Густая синева подхватила меня; полет мой был легок, и вот – тысячи воздушных струй забурлили вокруг, и я понял, что упал в море... Глаза я открыл на глубине и поразился спокойной, неохватной синеве; потом синева сделалась бледней, вода – теплее, я выскочил на поверхность. Нагретый галечный пляж был рядом, в несколько минут я добрался до мелководья, раздвигая податливую воду упругими гребками; несколько раз кувыркнулся в воде, вышел и лег на горячие камни.

Все вокруг было настоящим. И еще я понимал, что спал и видел скверный сон, вот только фраза... Я пытался вспомнить ее и никак не мог... Напрягся так, что губы почти свело судорогой, но наконец выговорил:

– Люди потерять то, что имеют, боятся больше, чем обрести то, что хотят.

Глава 67

– Дронов, ты стал разговаривать во сне? Или – всегда был таким?

Оказывается, я уснул прямо на переднем сиденье автомобиля, припаркованного в тени «Замка снов»: Бетти решила, что именно здесь стоит дождаться выезда Люси Карлсон, чтобы последовать за ней.

– Бывает, – пожал я плечами.

– «Большинство людей потерять имеющееся боятся больше, чем приобрести желаемое...» Ты так сказал?

– Почти.

– Но это же бессмыслица, Дронов. Кто боится приобретать? Все только это и делают!

– Со страхом. Приобретая, меняем жизнь. И с каждым приобретением теряем прежнюю. А поскольку нет гарантии, что рутина новая будет слаще рутины старой... Отсюда страх.

– А что тебе вообще снилось, Дронов?

– Виртуальный город.

– Это теперь модно.

– Хуже. Это многим заменяет жизнь.

– Тебя это страшит?

– Нет. Меня страшит другое.

– И я знаю что.

– Да?

– Откуда ты вышел, уже не помнишь. Куда придешь, еще не знаешь.

Я пожал плечами.

– А уже устал, – продолжала Бетти. – И ты бы бросил все, да вот незадача: как и остальные, ты увяз в этой жизни. Кто-то увязает сызмальства в службе, кто-то, как Сен-Клер, в семейном деле, мы с тобой, Дронов, на этом душном, как мираж, острове... Да, я тоже устала. Но уйти некуда.

Уйти некуда. Я мотнул головой: где-то я это слышал, и совсем недавно... Не вспомнил. Голова была мутной. И немудрено. Словно вот уже несколько суток я брел и брел по пустыне, от одного миража к другому, задыхаясь от влажного тумана. Откуда в пустынях туман и почему он влажный, я даже не подумал. Представилось вдруг.

– В пустынях бывает влажный туман? – спросил я Бетти неожиданно для себя.

– Бывает. От слез. Вернер это знает точно.

– Долго я проспал?

– Скоро полдень.

– Ого! А ты чем занималась?

– Женщина всегда найдет, чем себя занять.

– И чем же?

– Я мечтала.

– О будущем?

– Глупо мечтать о будущем. Я мечтала о прошлом. О том, как сложилась бы моя жизнь, если...

– И что намечтала?

– Разное. Я могла бы стать звездой стриптиза: в детстве была очень застенчива и, когда гормоны забродили в крови, старалась побороть свою застенчивость очень рискованным, как мне тогда казалось, а на самом деле – невинным образом: переодевалась перед незанавешенным окном, зная, что мои соседи, мальчишка и взрослый мужчина, затаив дыхание, наблюдают за мной. Первый раз у меня получилось все случайно: я действительно торопилась в кино с подружкой, не задернула занавеску, разделась донага, стала выбирать белье...

– Ты уверена, что торопилась в кино? С подружкой?

– Зря иронизируешь! Мужчинам этого не понять! А женщина, даже если только она одна знает, что на ней надето исключительное белье, удобное, стильное, даже задрапированная в деловой костюм, будет и чувствовать себя, и смотреться иначе, чем... Ты понял?

– Да.

– Так вот, я заметила тогда, как дернулась занавеска в окне напротив... И – залилась румянцем. Я поторопилась одеться, но окно закрыть не посмела... И я поняла, почему. Мне вдруг стало невыразимо приятно. И когда вечером я вернулась домой, я проделала то же, только уже не торопилась: медленно разделась, повертелась нагишом перед зеркалом... И впоследствии проделывала это множество раз. Знаешь, потом занятно было разговаривать с тем мужчиной... А с мальчишкой – так просто забавно... Словно оба они обладали каким-то тайным, сокрытым от меня знанием и не подозревали, что эту тайну я создала сама и потому на самом деле владею ею только я одна. И это приносило ни с чем не сравнимое чувство особой власти над ними обоими, власти греховной, но оттого еще более притягательной. – Бетти взяла сигарету, прикурила, выдохнула. – А еще я мечтала быть бортпроводницей, мне нравилась форма, и хотелось побывать в разных-разных странах; уже тогда у меня были способности к языкам. А еще – я могла бы стать психоаналитиком; но врачебное сословие по-прежнему предубежденно относится к женщинам в своей среде; пациенты – тоже. Особенно это касается психиатрии.

– Тебе будет о чем потолковать с Люсей.

– Вот ее машина!

Мечтательной девушки – словно не бывало. Рядом сидела готовая к прыжку пантера. Ну, если Бетти – пантера, то Людмила Кузнецова – медведица. И по комплекции, и по хватке.

Мы катили за Люсей прочь от Саратоны.

– Она едет за город, – сказала Бетти. – Там есть особняк; вернее, даже не особняк – особая территория: парк, в нем дворец в мавританском стиле и множество всяких-разных строений. Наверное, есть и костюмерная, и декораторская. Эдакая киностудия в миниатюре. Только там ничего не снимают. Играют вживую.

Не знаю, что там прочла психолог Кински на моем каменном лице, но добавила:

– В самом «Замке» ставят только самое простенькое. А на территории все остальное. – Она помолчала, добавила: – Очень дорогое удовольствие. Очень, – улыбнулась двусмысленно, закончила: – Наверное, оно того стоит.

– Еще бы, – отозвался я. – Раз заказчики платят жизнью.

– Вот это мы и должны выяснить у твоей русской, – ожесточенно, почти не размыкая губ, произнесла Бетти.

А меня интересовал один вопрос: что сталось с Хусаиновым? Лежит и приходит в себя в одной из бесчисленных комнат «Замка снов»? Или – на конспиративной квартире барона Данглара? Или – у «защитников ислама»? Или – под полутора метрами земли где-то на западе острова? Или под полумилей соленой воды Атлантики?

Я бросил взгляд на Бетти. Лицо ее сделалось сосредоточенным и отрешенным настолько, что казалось напрочь лишенным всякой женственности. Боец, да и только.

– О чем вздыхаешь, Дронов?

– Ни о чем.

– Не ври. Я же заметила твой взгляд.

– Тебе честно ответить?

– Откровенно.

– Лучше бы ты стала танцовщицей стриптиза.

– Это комплимент?

– Или бортпроводницей.

– Понятно. Это не комплимент. А знаешь, Дронов, почему я стала тем, чем стала? Просто сначала я жила, как предписано: «Весь мир улыбается тебе!»

– А потом?

– Потом – «Весь мир смеется над тобой!».

– Не так плохо.

– Но истина оказалась не в этом.

– Да?

– Однажды я поняла: миру я совершенно безразлична. Он самодостаточен и равнодушен. А люди таковы, что постоянно используют тебя. Словно тряпку – для стирания пыли с заплесневелых душ.

– Как-то фатально это у тебя прозвучало. И пафосно.

– Это правда, Дронов. Правда.

– И ты живешь с такой правдой?

– А ты? Разве с другой?

Что я мог ответить? Ничего.

Глава 68

Дорога, уходящая в сторону от шоссе, под тень густых деревьев, была обозначена строгой надписью: «Частное владение». На Саратоне это означало то же самое, что на родной земле «кирпич». Автомобиль Люси Карлсон нырнул на эту дорогу; Бетти бестрепетной рукой свернула туда же.

– Сейчас, – коротко произнесла она, увеличила скорость, обходя и подрезая «ситроен» Кузнецовой.

Людмила резко ударила по тормозам, выскочила из машины, хлопнув дверцей.

– Какого черта! – начала она, увидела меня, посуровела. – Что тебе еще от меня нужно, Дрон?

– Только поговорить.

– Не наговорился?

– Разговор будет нелицеприятным, Люси. – В руке у Бетти появился «глок», да и держала она его хорошо: плоско, на уровне пояса. Ствол его был направлен Людмиле в живот.

– А без дешевых трюков? – бросила та, побледнев.

– Бетти, ты бы... – начал я, и ствол переместился на меня.

– Не дергайся, Дрон. Стрелять я умею.

Нас разделял капот автомобиля. Можно, конечно, нырнуть под него, но... Обезьяньи прыжки хороши только в кино. Остается подождать продолжения.

– А что до дешевых трюков, Люси, так они – в твоем бордельном балагане, – добавила Бетти. – У меня – исключительно дорогие.

– Что это за профурсетка, Дрон?

– Бетти Кински. Спасатель.

– И от чего она решила меня спасти?

– От смерти, – жестко отчеканила Кински. – Если ты будешь откровенна в ответах. А теперь – ты сядешь за руль своей машины, ты, Дрон, – рядом, а я – на заднее и буду спрашивать.

– Это и есть партнерство, Бетти?

– От вас, русских, можно ждать чего угодно.

– Послушай, Кински, а что мешало тебе...

– Заткнись, Дронов. Ты сидел в этом кабачке – не объехать. Вот и пришлось... разыграть единство и взаимопонимание. Садись на переднее и веди себя пристойно. Если не хочешь схлопотать пулю.

– Дронов, я считала тебя умнее, – бросила Кузнецова.

– Я тоже так считал, – согласно кивнул я. – От природы очень доверчив.

– Пошевеливайтесь, оба! – скомандовала Бетти, чуть двинула пистолетом, ствол дважды дернулся, и оба колеса «ситроена» Кузнецовой жалобно сплющились.

– А у дамы серьезные намерения, – печально констатировал я.

Признаться, поведение Бетти Кински меня озадачило. И ладно бы оно было вероломным – игра такая, что и слово сие неуместно, а если в эту игру влезла нервная впечатлительная особа, сдававшая в соответствующей службе все зачеты по стрельбе или, скажем, рукопашке с оценкой «отлично», но притом никогда не бывавшая в реальных боевых ситуациях... Это нервирует. И напрягает.

– Пошевеливайтесь! – жестко выдохнула Кински.

Кузнецова глянула на меня зло и немного растерянно, распахнула дверцу, плюхнулась за руль, я уселся рядом. Бетти устроилась сзади.

Пистолет она в затылки нам не упирала, но от того было не легче: девятимиллиметровая пуля легко пробьет сиденье и закрутится в бренном теле волчком. Паскудная перспектива.

Вообще-то любой, кто скажет, что спокойно стоял «под стволом», да если еще и ствол этот в руке завзятой стервы – солжет. Если он не скрытый самоубийца. Нет, как и всякому другому, мне порою приходят в голову мысли от лукавого... Но, как писал классик: «Когда б не неизвестность после смерти... Боязнь страны, откуда нет возврата...»

А вообще-то терпеть не могу оружия. Наверное, оттого, что раньше чтил. Еще будучи совсем ребенком, мечтал найти клад. Но не золото и камни – хорошенький такой ящик с «парабеллумами», «вальтерами», наганами, «шмайссерами»... И не с тем, чтобы в кого-то стрелять: просто оружие тогда представлялось мне символом мужественности и силы. Как теперь – слабости. Если не можешь решить вопрос иначе, как направленным на кого-то – или на себя – стволом, значит, ты – слабак. Ум твой примитивен, дух – тщетен.

– Терпеть не могу женщин с оружием. Это настолько противу природы, что...

– Помолчи, Дронов. Твоих речей я наслушалась с избытком. Теперь хочу послушать Люси.

– Про природу?

– И про погоду. – Бетти бросила на переднее сиденье фото Сен-Клера с подругой. – Узнаешь? – спросила она Кузнецову.

– Сен-Клер.

– Меня интересует та, что рядом. Из твоих девочек?

– Нет.

– Не темни, Люси. Я совсем не шучу.

– Послушай, девушка, мне тоже не до шуток! – огрызнулась Кузнецова.

– Люся, кто у тебя непосредственно занимался работой с клиентами? – спросил я.

– Сама я занималась. Больше никто.

– Помощники, консультанты?

– Дрон, так вы все же с этой стервочкой на одну руку работаете? А мне тут концерт устроили в «доброго» и «злую»?

– Отвечать! – рявкнула с заднего Бетти.

– Ни у кого я не консультировалась.

– Сен-Клер-младший у тебя бывал? – спросила Кински.

– Раньше – да.

– И ты прогнала его «по полной программе» снов и их материализации? – быстро спросил я.

– Тебе что за дело?! Я же сказала тебе еще вчера: ни на какие вопросы относительно клиентов я отвечать не стану.

– Теперь станешь. – В запале Бетти схватила Кузнецову за волосы и ударила рукоятью по уху, сдирая кожу...

Одним движением я захватил кисть девушки, вывернул так, что пистолет упал между сиденьями, отпустил ее руку и ударил костяшками в переносицу. Бетти откинулась на сиденье, потом завалилась на него. Я выскочил из автомобиля, открыл заднюю дверцу, провел вдоль туловища Бетти: больше оружия у нее не было, только портативный цифровой диктофон с выведенными на лацкан и в рукав микрофонами.

Недолго думая выдернул из ее же кроссовок шнурки и спеленал руки мадемуазель Кински. Потом достал из сумочки платок и приложил к разбитому носу. Посоветовал:

– Голову запрокинь. Пройдет.

– Сволочь, – прошипела Бетти.

– На это есть разные мнения, – сказал я.

– И ни одно не соответствует истине, – произнесла Кузнецова. На меня смотрел зрачок пистолета, только что выбитого мною у Бетти. В глазах Люси Кузнецовой тлела ярость.

– Да ладно, не ссорьтесь, горячие шведские девчонки... Она тебе по уху, я ей – по носу, считайте – квиты.

– Это ты так «мосты наводишь»? – спросила Кузнецова.

– Стремлюсь разрядить накаленную атмосферу. Лучше ее, чем пистолет.

– Порой слушаю я тебя, Дронов, и думаю: ну гений, и все! А порой – ну просто идиот!

– И какая мысль случается чаще?

– Догадайся.

Глава 69

Люся помолчала, спросила:

– Что вам от меня надо?

– Что нужно Бетти – не знаю. А мне пока – чтобы ты кого не грохнула ненароком.

– А намерение ты исключаешь?

– Ты же добрая, Люська. Если и выстрелишь – так только со страху. Или по общей впечатлительности натуры.

– Моя впечатлительность закончилась двадцать лет назад, ты понял, Дронов? Совсем. Жизнь заставила.

– А я думаю – нет. На самом деле ты – белая и пушистая.

– Что тебе нужно? И почему ты в такой компании?

– И Бетти, и я предполагаем, что в твоем особняке кодировали клиентов на самоубийство.

– И вы думаете – я? Тогда зачем ты мне это говоришь? Ведь стоит мне дважды спустить курок, и все ваши догадки и домыслы так с вами и останутся!

– То, что знают двое, знает и свинья.

– Кто будет слушать мнение свиней? Особенно на здешнем фешенебельном фрегате?

– Люся, давай сделаем так: ты аккуратно убираешь ствол...

– И – что дальше? Хватит с меня ваших бредней, Дронов! Я никого и ни на что не кодировала! У меня и без того профессия рискованная!

– Чем?

– Знаю слишком много интимных тайн. Очень высокопоставленных клиентов. Но никому и никогда их не поверяла. Так что эту информацию никто для кодирования использовать не мог!

– А прослушка?..

– У меня был специалист...

– Любого специалиста могли перекупить. Или – изначально подставить тебе человека, какой будет качать информацию налево. Ты это исключаешь?

– Ничего я не исключаю, Дронов! Ничего! Просто сейчас для меня пришла пора даже не сворачивать бизнес, нет – валить отсюда на все четыре стороны! И я свалю, будь уверен! Что это за девица?

– Я же тебе сказал: спасатель.

– Какого черта она мотается по мирному острову с пистолетом?

– Денег хочет.

– Каких денег?

– Три миллиона британских фунтов. Премия Сен-Клера-старшего за расследование гибели Эдгара.

– Ты тоже на это подписался?

Я пожал плечами, спросил:

– Не хочешь приобщиться?

– Нет. Мертвым деньги не нужны. Прощай, Дронов. Надеюсь, больше меня никто и никогда не найдет. И хотя эта бикса вокзальная и назвала мой бизнес дешевым... За то, чтобы реализовать свои сны, люди платили очень дорого. Очень. Деньги у меня есть. Да, я всегда полагала свою профессию рисковой: в мире больших денег и дутых репутаций чужие тайны – и товар, и взрывчатая смесь, способная разнести их обладателя в клочья. Я подготовилась к уходу. И вовсе не в иной мир. Стану из Карлсон какой-нибудь Шнайдер. Или Винтер. Или Смит. Так что – good bye. Желаю всем вам перегрызться до смерти.

– Люся, как зовут твоего специалиста-техника?

– Анвар Латыпов.

– Где его можно найти?

– В морге. Он умер минувшей ночью.

– От чего?

– Да какая мне разница? Он – умер! Хусаинов – пропал! Кто-то зачищает концы. «Кто следующий?» – подумала я и знаешь, что решила?

– «...и мнится – очередь за мной...»

– Именно. А вообще, Дронов, ты точно ненормальный. Нашел время цитировать Пушкина.

– Если я цитирую Пушкина, а ты знаешь, кого я цитирую, значит, не все потеряно.

– Идиоты, – бросила сквозь зубы Бетти.

– Твоя подружка понимает по-русски?

– Да. Только она не моя подружка.

– Тогда – и обид не будет!

Одним ударом ствола Кузнецова раскроила Бетти губу.

– Сука! – выговорила Кински.

Я попытался вмешаться, но Кузнецова с усилием нажала на спусковой крючок, хлопнул выстрел, и пуля, опалив мне волосы, улетела в пространство неба, оставив о себе напоминанием аккуратную дырочку в заднем стекле.

– Извини, Дронов, я сейчас слишком напугана... И способна натворить гнусностей. Ты милый клоун, Дронов, ты хочешь найти в мире совершенство, но мне теперь даже не до шуток с тобою и уж тем более не до бесед... Как ты сказал? «И мнится – очередь за мной...» Штука здесь в том, что очередь эта будет, скорее всего, автоматной и дожидаться ее я не собираюсь! Я давно бы уже смылась, а тут – ты с этой малахольной девкой, да еще с дурными играми в премиальный фонд памяти Сен-Клера-младшего!

– «Замок снов» принадлежит Сен-Клерам?

– В мире много что им принадлежит. Но никто не может наверняка сказать что.

– Зачем ты ехала в особняк за городом?

– Вещички забрать. Женщины, знаешь ли, сентиментальны и жадны до тряпок и побрякушек. И я из таких. Как затмение нашло. Так что – спасибо вам. Открыли глаза. Уходить нужно налегке. Как волна от берега.

– «От берегов, где никому не нужен, уйду в края, в каких никто не ждет...»

– Дронов, ты становишься невыносим. Я пойду. Прощай. Пообщайся тут с милой девушкой, раз уж вы нашли друг друга. Только не двигайся с места, пожалуйста, пока я не уеду. Твоя... компаньонка права: от нас, русских, всего можно ожидать.

Людмила вышла, устроилась за рулем автомобиля Бетти Кински, сделала мне ручкой:

– Доброй охоты, Дрон. Надеешься выжить?

– Надеюсь.

– Тогда напомню тебе старую итальянскую пословицу: если ты на кого-то охотишься, то кто-то охотится на тебя.

Глава 70

«Кто был охотник, кто – добыча, все дьявольски наоборот, что понял, искренне мурлыча, сибирский кот...»

Бетти Кински я решил оставить в обездвиженном автомобиле. Связанной по рукам и ногам. Не по-товарищески, конечно, но... Она сама жаловалась, что не спала всю ночь. Пусть отдохнет. Может быть, я и подкинул бы ее в более цивилизованное место, но шины она пробила сама.

– Ты не можешь меня так здесь оставить. – Молчавшая до того Бетти заговорила, когда я явно собрался уходить.

– Отчего же?

– Это дорога к особняку. Меня здесь найдут и убьют.

– Ты ни для кого не дичь, Бетти.

– Я слишком засветилась прошлой ночью, наводя справки о «Замке снов», ее хозяйке, особняке. Они меня точно убьют.

– Кто – они?

– Не знаю. Но ты не можешь меня так бросить!

Резон в ее словах был. Зачем мне грех на душу? Недолго думая я взвалил ее на плечо и пошел в подлесок. Прошагал с километр. Уложил девушку на мягкий дерн, в тенечке.

– Ты... Ты решил меня убить?

– Нет. Поспи. Если хочешь. Ты ведь жаловалась на недосып и усталость.

– Ты меня не развяжешь?

– Девушка, ты создаешь опасные проблемы. Себе и окружающим. Отдохни, а?

– Сволочь.

– Ну а не желаешь спать – распутывайся. Часиков через восемь сумеешь. Может быть, даже раньше.

– Да я даже пошевелиться не могу!

– В жизни не бывает легких сетей, – сказал я, развернулся и пошел прочь.

К дороге я вышел примерно через час. Было далеко за полдень. Шоссе раскалилось. Я прикинул, где нахожусь, вынул мобильный – разумеется, он принадлежал Бетти, вызвал такси и через двадцать минут был у «Замка снов». Там сел в машину Бартеневой и отправился... Сам не зная куда.

Состояние мое было странным. У меня было ощущение, что ничего и не произошло, просто пленка прокручивается в обратном направлении. И все разговоры были пустыми и все действия – тщетными... Словно я плыл в мутной воде.

Ничего никак ни с чем не связывалось. Алина Арбаева, Сен-Клер, Бартенева, Соня Марч...

Можно и сбрендить. И немудрено – после всего. Самое противное, что это «все» – ничего не стоило и ничего не значило хотя бы потому, что ни черта я не понимал в происходящем! Куда теперь? Да к океану! Тем более людей сейчас там – никого. Сиеста. Жара. Смертельная жара.

Жара плоха в городах. Особенно если ты вынужден целый день париться в офисе, таращась в экран монитора. Или – в сварочном цеху. Или на стройплощадке. Да какая разница где... У океана жара хороша. Можно бесконечно брести вдоль берега, что-то себе напевая, время от времени бросаться в волну, проплывать сотню-другую метров и – снова идти – без цели, без смысла, ни о чем не думая и не терзаясь ни прошлым, ни будущим. Прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее... Линия горизонта, где темно-синее сливается с темно-синим в единую линию... И ты понимаешь, что мир вечен, и оттого, наверное, приходит ощущение, что вечен ты сам, что как океан плескает волны свои накат за накатом – года, века, тысячелетия, так и ты бродишь по кромке его, впитывая эту энергию, мощь и бесконечность...

Я выехал за город, отмахал километров тридцать по шоссе, нашел между уступами скал съезд к океану; здесь было всегда малолюдно, да к тому же, если оставить машину неподалеку от съезда и не полениться перелезть нагромождения камней, останешься совсем один: ничто и никто не потревожит тебя на почти десятикилометровом пляже, кроме таких же одиноких бродяг, впрочем, по эту пору здесь редких. Искупаться и поплавать мне хотелось уже нестерпимо; казалось, каждой клеточкой утомленного тела я уже впитывал прохладу солоноватой воды...

Автомобиль меня обогнал впритирку, скатился по съезду и перегородил мне путь. Не знаю, чего поднялось в душе моей больше – досады на несостоявшееся купание или ярости: ничего хорошего нежданные встречи мне не сулили.

В автомобиле был только водитель, но это меня не успокоило. Я перебросил рычаг коробки передач на заднюю и дал газ. Теперь машина «условного противника» осталась внизу, метрах в двадцати; иметь запас скорости и хода, когда твой недруг встал поперек – никогда не вредно. В конце концов, таран у нас – национальный вид спорта. Вот только – зачем он так намеренно подставился?..

Пистолет милой девушки Бетти я оставил, и сейчас он грел мою ладонь. Но это – так, средство для самоуспокоения. Крутые только у нас на ночных увеселениях и у них в голливудских боевиках – шумливые, крикливые, агрессивные, размахивающие стволами и крушащие черепами стены. А во всем мире они «cool». Прохладные. Настороженные. Спокойные. Доброжелательные. Просчитывающие десятки ходов и умеющие выбрать верный. Или – ничего не просчитывающие. Просто живущие в согласии с природой, временем и положением вещей в меняющемся мире и сохраняющие притом присутствие духа, достоинство и благородство. И – немного прохлады. Особенно если жара кажется смертельной.

Глава 71

Дверца автомобиля распахнулась, оттуда вышел человек – седой, поджарый, снял солнцезащитные очки, прищурился, помахал мне:

– Не напрягайся, Дрон! Узнал?

Это был Вересов. Я поставил автомобиль на ручник, выпрыгнул, подошел. Поздоровались сдержанно.

– Спустимся к воде?

Вдвоем мы подошли к плавной линии прибоя. Стояли, глядя на океан, и – молчали.

Прошлое не исчезает. Ни тебе от него никуда не деться, ни ему от тебя. Вот и теперь, стоя рядом с Женей, я думал вовсе не о том, что было когда-то, и даже не о том, каким могло бы быть мое теперешнее настоящее... Каждый человек интуитивно выбирает ту систему жизненных ценностей, какая представляется ему наиболее важной. И тем самым – отвергает все остальное. Но эти самые «ценности» не разложены на блюде изысканным Снайдерсовым натюрмортом; одни из них мы осознаем, другие – ощущаем, третьи – знаем наверняка.

Наши с адмиралом ценностные категории «по жизни» разошлись давно, а вот принципы отношения к ней, возможно, совпадают. Вот только... Если мужчина в чине адмирала появляется через пятнадцать лет из того кусочка твоего прошлого, какое и тебе самому уже кажется просто сном из чужой жизни, и жаждет с тобой поговорить на уединенном берегу, дела, скорее всего, хуже некуда. Остается лишь выяснить: у него, у тебя или у вас обоих.

Мы прошлись вдоль пустынного побережья. Молчание затянулось.

– Жарко тут у вас, – произнес, наконец, Вересов.

– Кому как. У вас тоже, я полагаю. Раз ты здесь.

– Я понимаю, Дрон, у тебя есть ко мне вопросы...

– Всего два. Первый: почему я?

– По сути происходящего у тебя вопросов нет?

– Если бы ты знал ответы, мы бы здесь не стояли.

– Резонно. Ты их узнал?

– Нет.

– Ну а почему ты... А больше некого было.

– Угу. Подвели к краю вышки, сбросили в бассейн и порешили: если плавать научится, воду нальем.

– Ну ты же плаваешь.

– Угу. Как в проруби.

– Настолько холодно?

– Настолько смердит.

– Давай без обиняков. Тебе известен статус острова. Никакие мероприятия пройти здесь незамеченными не могли. А серия самоубийств вызвала уже серьезную озабоченность, и было решено...

– Ты стал настоящим адмиралом, Евгений Петрович. «Статус острова», «вызвала озабоченность», «было решено»... Для полного счастья не хватает только фразы «есть мнение»... А оно ведь есть, а, господин адмирал?

Вересов пожал плечами и промолчал.

– Будем считать, пар я выпустил, готов выслушать суть дела. Новые вводные? И ничего приятного?

– И все-таки, Дрон... Что-то накопал?

– Груды пустой породы. Может быть, ты и достанешь сейчас ту волшебную палочку, какая и превратит всю эту груду в чистое золото? Давай, алхимик!

Вересов кивнул. Вынул из портмоне фото. Смешливая девчушка. Лет семнадцати. Или чуть старше.

– Это и есть проблема?

– Да. Ты ее раньше видел?

Я ее раньше видел. На фотографии рядом с Сен-Клером. Но говорить Вересову об этом не стал. Спросил:

– Ты здесь из-за нее?

Тот если и помедлил с ответом, то лишь самую малость:

– Да.

– И кто это?

– Девушка. Зовут Катей.

– А-а-а. Спасибо за исчерпывающую информацию. Знаешь, чем я отличаюсь от тебя, Вересов? С одной стороны, мы похожи: оба – усталые мужчины средних лет. Но ты к этой жизни привязан положением, карьерными устремлениями, субординацией, семьей, школой, обязанностями, обязательствами и бог знает чем еще. А я – только желанием жить. А потому сейчас я пойду искупаюсь, потом подремлю, потом лягу на песочек и подумаю, как найти работу. Ибо всех накоплений за жизнь у меня – три сотни очень условных единиц. Сумма немалая, если учесть, что я неприхотлив в привычках, одинок и совершенно нечувствителен к комфорту или его отсутствию. Чем закончится вся ваша эпопея – мне безразлично. Желаю пожить обывателем.

– Олег, я не говорю, кто она, не из недоверия к тебе, просто...

– А зачем говорить? У каждой девушки есть родители. И адмиралы не материализуются на сем грешном островке по собственной прихоти. Я понимаю, что это не просто дочь своих родителей. Это – Принцесса. С заглавной буквы. И не нужно мне отвечать и даже кивать не нужно: персона я неуравновешенная, молоть могу все, что в дурную голову придет, так что... Совесть твоя чиста. А мне, обывателю, к чему избыточная информация? Ни к чему. Факт.

– Олег, ты же в теме...

– В какой теме? Здесь не симфония, не адажио и не скерцо: просто наворот за наворотом и нитей – никаких. Я устал разгадывать этот ребус! Измаялся! Купаться хочу! Все!

– Валяй. Я с тобой.

В волну я зарылся одним прыжком и поплыл прочь от берега. Женя Вересов бросился следом, но вскоре заметно отстал: в плавании нужны навык и сноровка. Я ушел под воду настолько глубоко, насколько смог, полюбовался бескрайней синевой, вынырнул и поплыл к берегу. Вышел, отряхнулся. Голова была свежей.

– Ты прямо как дельфин.

– Положение обязывает.

– Спасатель.

– Бывший.

– Спасатель не может быть бывшим.

– Женя, не нужно меня агитировать. Не стану я играть в ваши игры. Сначала я обозлился, ввязался, а теперь вот осознал: то ли мозги не те уже, то ли возраст: сентиментальным стал и ранимым, хочется всем верить и любить весь мир, вот я и верю...

– Ты всегда был таким.

– За пару суток я выслушал горы словесной шелухи, но так и не понял, где истина. Кстати, как ты на меня вышел?

– Сам что думаешь?

– Я не могу думать, только догадываться.

– Ну и?

Я попробовал сложить два плюс два. Или – отнять. Кто на Саратоне привычен, как деталь пейзажа? Стоит в нужном месте на сей доске и не отсвечивает? Береженый и постоянный, как фонарь? Иван Саввич Савин. Как в песне поется? «Кто что варит, кто что жарит, маринует и печет – знаю я наперечет!» Да и никто из «хозяев жизни» не замечает обслугу, зато она замечает все. Еще существенный момент: возможность иметь пусть негласное, но удовлетворение от собственной реальной значимости при внешней незначительности. А то, что ему меня не слили, как и мне его... Просто техника. Или даже больше: обычай.

Все эти мысли проскочили в моей голове за мгновение, ответил я сразу:

– Автомобиль. Савин.

– Ну вот, а говоришь профнепригоден.

– И ты совсем недавно за мной увязался.

– И успел заметить, что ты мрачен, как вологодский валун. Попал в переделку?

– Краем.

– Я на острове чуть более двух часов. А за тобой гнал – едва поспел. Но навыки не утерял.

– А чего сам? Поручил бы кому-нибудь.

– Бывает так, что поручить ничего никому нельзя.

Дальше Вересов продолжать не стал. Но тут все понятно: нельзя тянуть за собою когорты любопытствующих, чтобы не допустить... Чего? Рассекречивания? Если раньше и была какая-то идея или цель всей операции, то теперь... Соотношение изменилось. Из-за милой девочки по имени Катя. Котеночек.

– Ты со мной, Олег?

– Устал от игр.

– Бог с ними, с играми.

– Бог? Скорее – лукавый.

– Не важно.

– Кому как.

– Важно другое. Вот эта девчонка в беде. В большой беде. И ей нужно помочь.

Глава 72

Вересов умный. Он не стал терзать меня словами: «долг», «честь», «государственность». А также понятиями – «слово и дело», «земля и воля», «водка и килька», «народ и партия»... Помочь находящемуся в опасности ребенку. Только и всего.

– Что с ней?

– Ей плохо.

– Она пыталась... покончить с собой?

– Нет. Катя просто... словно уходит из этого мира. Тихо и незаметно.

– Она еще на Саратоне?

– Да.

– Ее смотрели врачи?

– Да.

– И – что?

– Развели руками: абсолютно здорова. Просто... умирает. От безразличия к миру.

– Что-то пытались сделать?

– Что-то пытались. Девушка действительно никак не реагирует на происходящее. Но она в памяти и в разуме. Извини, коряво выразился. Обычно говорят «в здравом рассудке». Но как назвать здравым рассудок, который не желает ни о чем рассуждать?.. И сама девушка не хочет ничего. Даже жить. В старину говорили: сглазили.

– А сейчас как говорят?

– Установка. Кодирование.

– Вы можете подтянуть светил психиатрии...

– Подтянули. Даже двух. Теоретика и практика. Пошептались наши светила: «голова – предмет темный, науке малопонятный».

– Так и сказали?

– Не совсем. В мозгу – девять миллиардов клеток. Между ними – миллиарды миллиардов связей. Выявить, на какие – страхи, эмоции, чувства – завязана установка на самоуничтожение, – невозможно. Потому что психика человека соткана совершенной: не допускает стороннего вмешательства.

– Но кто-то вмешался. И превратил жизнерадостную девчонку в безличный манекен. Значит, был осведомлен о ее душевных метаниях. Сыграл на этом.

– Очень нужно кодовое слово. Или понятие. Или предмет, его замещающий.

– Понимаю. Здесь кто-то за девушкой приглядывал?

– Очень издалека. Что ты хочешь знать?

– Она бывала в «Замке снов»?

– Нет.

– Это точно?

– Абсолютно. Что ты знаешь об этом домике?

– Там работала Людмила Кузнецова. Ныне Люси Карлсон. Проводила желательную для клиентов «материализацию снов». Точнее – страхов, представлений, иллюзий, часто для самих клиентов сокрытую в подсознании и оттого – еще более желанную. Притом для всех домик – просто «прибежище порока». Бордель. Правда, фешенебельный, как и все здесь. Вы здесь не паслись?

– Нет. И не была там Катя. Точно.

– Зато Эдгар Сен-Клер был. А девушка с ним встречалась.

Вересов пожал плечами:

– Кто мог ей запретить?

– Где она вообще бывала на Саратоне?

Вересов достал из кармана портативный ноутбук, похожий на блокнот, вывел информацию на дисплей.

Я просмотрел, сказал:

– Ничего особенного.

– Ничего. Во многом Катя была чистый ребенок... Удивительно... Но больше всего она любила кататься на карусели.

– «Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу... Кружит, кружит, кружит карусель, и на ней никак нельзя догнать друг друга...» – напел я. – Может быть, она хочет догнать Эдгара Сен-Клера? Или – свое детство?

– Ты о чем, Олег?

– Все мы в чем-то дети. – Я помолчал, спросил: – Ее отец...

– Нет. Он не в курсе.

– Государи не жалуют гонцов, приносящих дурные вести?..

Вересов промолчал.

– Когда началось ее болезненное состояние?

– Прошедшей ночью.

– Ты как сюда просочился? С профессурой?

– Самолетом до авианосца в Атлантике. Вертолетом – до борта «Академика Скрябина». Оттуда – лодкой. Здесь – нелегально. И не я один.

– Не слабо.

– Я хочу, чтобы ты знал, Дрон: сейчас ты можешь затребовать все, что необходимо: техника, люди, контакты, информация...

– «И вся королевская конница, и вся королевская рать...» Контактов хорошо бы поменьше. Какие-то требования – по поводу ее состояния – поступали?

– Нет.

– «Воины ислама» на Саратоне выявлены?

– Уточняем.

– Как оценивают доктора положение Кати?

– Олег, я же тебе сказал...

– Извини, я скверно сформулировал. Сколько у нас времени?

– Может, и нисколько.

– Еще вопрос... Эту хворь на девушку не московским ветром нанесло? В широком смысле слова?

– Ничего не исключено. Олег, я не в теме. Попробуй сам. Соберись.

– Не в теме... Что же ты тут делаешь, адмирал?

– Ты же понял: крайние обстоятельства.

– Или – кто-то тебя решил выставить крайним? Как ты намедни – меня?

– Олег... Сейчас ты можешь рассчитывать...

– ...как и раньше. На себя. «И вся королевская конница» здесь не пляшет.

– Умеешь ты обнадежить, Олег.

– Я оптимист, ты же знаешь. Как мне с тобой связаться?

Вересов протянул мне зажигалку:

– Откидываешь крышку и – говоришь. Но прикуривать от нее не нужно. Хотя это и возможно. Перехват исключен. Для этой системы связи – свой спутник. Единственный в своем роде.

– Изящная вещица. – Я щелкнул крышкой, продекламировал: – «И вся королевская конница, и вся королевская рать... Не могут Шалтая, не могут Болтая, Шалтая-Болтая собрать...»

– Ты о чем, Олег?

– Проверка связи.

– Ты услышан, не сомневайся.

– Очень изящная вещица. – Я вернул зажигалку Вересову. – Не люблю поводков.

– Люди старались.

– Назови номер, я позвоню. Когда определюсь.

Вересов назвал номер и дал координаты особняка.

– Значит, доверяешь?

– Ты сомневался, Олег?

– А что тебе остается? Только доверять.

Вересов промолчал. Спросил:

– Что тебе все-таки нужно?

– Не путайтесь под ногами, ладно?

– Мы не можем этого сделать, даже если захотим.

– Помню. «Статус острова». Это кого-то остановит?

– Законы пишутся «большими мужчинами» под себя. Но выполнять их приходится всем.

– Кто ниже.

– Именно. И все-таки... Что тебе нужно сейчас?

– Остаться одному.

– Подумать?

– Досмотреть сон.

И мы расстались.

Глава 73

Закат над океаном разгорался неторопливо, как огонь огромного костра. Казалось, кто-то невидимый и всесильный возжигал этот огонь, подбрасывая в чернеющую топку чьи-то алчность, зависть, гнев... Как стихи рождаются из сора, так и океанский закат возникал из этих страстей, неутоленных ушедшим днем, и переплавлял их в бесконечную красоту и совершенство. И свершалось это вечер за вечером, век за веком, примиряя всех нас с тем, чего так и не случилось в минувшем, и рождая надежду на то, что ничего в этом мире не потеряно, что все еще будет и новый день одарит нас своей щедростью, лаской и сиянием.

Я лежал на куче высохших водорослей, в тени скалы, и ни о чем не думал. Все мысли и чувства, казалось, уснули во мне; события минувших суток проносились в памяти клочьями влажного, теплого тумана, и я не останавливал внимание ни на одном из этих воспоминаний. И слова недавних моих собеседников, людей, встреченных случаем, как и те, что бродили по усталой моей памяти, возникали сами собой, словно были написаны красивым курсивом на плотной белой бумаге...

«Люди таковы, что постоянно используют тебя. Словно тряпку – для стирания пыли с заплесневелых душ».

«Большинство людей потерять то, что имеют, боятся больше, чем приобрести то, что хотят».

«Неизвестность времени смерти рождает иллюзию бесконечности жизни».

«Жизнь – игра. Нужно только правильно выбрать команду. Если играешь не за тех – всегда в проигрыше».

«Жизнь для большинства людей – театр. Они не принимают ее всерьез. А кто тогда всерьез примет смерть? Только те, что умерли. Но они уже никому ничего не скажут. Никому и ничего».

«Бессмысленную бойню мужчины называют войной и считают почему-то совершенно достойным для себя занятием! В эгоизме своем не думая даже, скольких несчастных женщин они оставляют жить – без надежды и успокоения!»

«В моем возрасте сны мешаются с явью и очень трудно разобрать, что в этом мире осталось такого, на что я могла бы опереться. Наверное, только мои воспоминания. Они надежны. Надежность и надежда – это почти одно и то же. Надежда на то, что впереди меня ждет Мир Горний, в котором и осуществится все, что утеряно в этом...»

«Самое грустное – просыпаться каждое утро в пустоте и знать, что это уже навсегда».

«Я боюсь, что жизнь проходит, что время истекает, как струящаяся вода сквозь пальцы, если опустить руку в ручей... Только раньше он был глубоким, чистым, звенящим, а теперь – словно унылая череда минувшего замутила все взвесью песка, и ручей уже едва движется под пальцами и зарастает ряской... И ты вдруг понимаешь, что здесь – не твой дом, что ты живешь по-пустому и что разговоры твои пустые хотя бы потому, что люди рядом с тобой – с такой же мутью минувшего в душе, и ты не знаешь их жизни, и оттого не можешь посочувствовать им искренне, и оттого – их искреннего сочувствия не ждешь, и остаешься одиноким под этим небом...»

«Время уходит и мы, прежние, вместе с ним».

«Если творчество – это одиночество, то власть – бездна».

«Любой трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем».

«Когда берешь чужие жизни, будь готов отдать свою».

«Никогда, никогда я не думала, что так люблю и так дорожу собой. До того, что готова пустить себе пулю в висок».

«Он вовсе не стремился к самоубийству. Просто желал покончить с той жизнью, которой жил и которая ему опостылела».

«Богатство позволяет не слишком беспокоиться о старости. Жажда умереть молодым позволяет беспокоиться о ней еще меньше».

«Роскошь – развращает. И делает людей безвольными рабами. А если что-то принадлежит не им, их рабство становится абсолютным».

«Нет разницы, настоящие чувства или поддельные, если их принимают за любовь».

«Что есть свобода? Иллюзия, какую случайность смывает, как слово «люблю» на песке».

«Людям нужны жутковатые сказки, чтобы освободиться от страха смерти, только и всего».

«Люди лучше помнят тех, кто сумел осуществить их страх. Сделать его сущим. Люди обожествляют таких».

«Ничто так не отравляет жизнь, как неизвестность. Особенно если ждешь ночи, которую можешь не пережить».

«Каждому человеку хочется сгореть, чтобы осветить весь мир! Но мало кто находит мужество сделать это».

«Огонь – это красиво. Он хорош для всех. Кроме тех, что сгорают. Но они никому ничего не скажут».

«Выдуманный мир всегда кажется ярче, потому что он – проще».

«Снов не боятся только те, кто считает, что окружающей реальностью исчерпывается весь наш мир».

«То, что люди позволяют себе, они никогда не простят другим».

«Они смотрели на меня так, словно обладали каким-то тайным, сокрытым от меня знанием, и не подозревали, что эту тайну я сама создала и на самом деле владею ей только я одна».

«Если мастера отпустят нити, на которых по их воле пляшут толпы на мостовых, маршируют солдаты, вихляются в клубах призрачного дыма телекумиры – человеки рухнут наземь обездвиженными тряпичными куклами!»

«А ведь есть на этом затерянном острове люди, которые смотрят на мир с той стороны стекла... Это они выдумывают жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...»

«Во многом она была чистый ребенок...»

«Может, в этом и состоит смысл и суть всей нашей жизни – так представить ее себе – в иных пространствах и иных временах, чтобы все считали ее явью?..»

«Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее».

«Если ветер усиливается, нужно идти ему навстречу. Только тогда можно взлететь».

Закат над океаном разгорался неторопливо, как огонь огромного костра. Казалось, кто-то невидимый и всесильный возжигал этот огонь, подбрасывая в чернеющую топку чьи-то алчность, зависть, гнев... И теперь он полыхал жарко, малиново, словно хотел выжечь на этой земле всю скверну, оставленную людьми.

Глава 74

«А ведь есть на этом затерянном острове люди, которые смотрят на мир с той стороны стекла... Это они выдумывают жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...»

Это сказал Вернер. Вернер умный. Даже когда пьяный. Но – очень неуравновешенный. Я тоже. А кто в этом мире уравновешен и чем? Как в Писании? «Ты взвешен на весах и найден очень легким...»

Сейчас я ехал в место, которого не минует ни один гость Саратоны.

– «Хочу у зеркала, где муть и сон туманящий, я выпытать – куда вам путь и где пристанище... Я вижу мачты корабля, и вы на палубе...»

Напевая, я доехал до пляжа отеля «Саратона». Спасателей не было. Пляж был закрыт, о чем возвещали соответствующие таблички. Но если окинуть взглядом обширный, почти семикилометровый участок, можно было заметить купающихся.

На набережной гулял народ. Я припарковал автомобиль, вышел и побрел сквозь праздник, как сквозь мираж.

– Ты не меня ищешь? – Фред Вернер возник прямо передо мной, словно призрак. Он был бледен; на лице блуждала нездешняя улыбка.

– Прогуливаюсь.

– Выпить не надумал?

– Нет.

– А я так и не сумел протрезветь. Но и пьяным быть противно.

– Зачем тогда пьешь?

– Чтобы согреться. Я так озяб в намибийской пустыне, что... Помнишь у Маркеса? «Сто лет одиночества...» – Вернер отхлебнул из бутылки, кивнул сам себе, произнес: – «Это произвело на мальчика такое впечатление, что с тех пор он возненавидел все военное и войну – не за казни, а за страшный обычай хоронить расстрелянных живыми».

– О чем ты, Фредди?

– Нас отправили на верную смерть. Словно закопали. Мне повезло. Я всего лишь замерз. Но так, что до сих пор не могу согреться. А сейчас... Мне противно видеть вокруг мертвых, что воображают себя живыми на этом глумливом маскараде...

– Ты про остров?

– Я про мир. – Вернер улыбнулся криво. – Ты сейчас меня не слышишь. Потому что далек, как и он.

– Тебе нужно поспать. И все пройдет.

– Ничего не пройдет. И ты это знаешь, Дрон. Ничего.

Вернер кивнул сам себе и пошел дальше сквозь толпу. А я спустился к пустынному пляжу и побрел по песку к самому его краю, туда, где сиял огнями городок аттракционов.

– «Это удивительный был аттракцион... Так еще никто не шутил, лишь я, не он...»

Карусель, комната смеха и лабиринт располагались чуть в стороне. Карусель кружилась, блистая иллюминацией; на бледных кониках было всего двое или трое катающихся.

– «Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу...»

– Привет, Дрон, – услышал я за спиной. – Я тебя, признаться, давно ожидал.

Тупое рыло глушителя уперлось между лопаток.

– А встречаешь неласково.

– Разве? Ты, никак, решил посмеяться?

– Нет. Пошутить.

– Над собой? На это не все способны.

– Но ведь ты мне поможешь, Фрэнк?

– Ты действительно этого хочешь?

– Да.

– Проходи. Дверь не заперта. И давай без рискованных трюков: у меня в этом больше опыта.

– Думаешь?..

– Уверен.

Собственно, можно было бы попытаться прямо сейчас разобраться с этим клоуном... Мешали два обстоятельства. Во-первых, он действительно мог выстрелить. Во-вторых, мне нужно было с ним поговорить. Благожелательно или не очень, но поговорить.

Брайт произнес жестко, продолжая вдавливать ствол пистолета мне в спину:

– Пять шагов вперед! Только по прямой! Не оборачиваться! Пошел!

Я шагнул в темноту лабиринта. Дверь за мной закрылась, я услышал щелчок замка. Постепенно появился мерцающий сиреневый свет. Управляемый невидимым дирижером, он перетекал в синий, зеленый, желтый, оранжевый...

А потом – свет стал галогенным, нестерпимо ярким, слепящим, а вокруг – были зеркала и зеркала, и не было ни входа, ни выхода, и моя странная фигура застыла в окружении себе подобных... Или – это я был подобен одной из них?

– А ты смелый человечек, Дронов, – услышал я из скрытых динамиков булькающий смех Фрэнка Брайта. – Значит, ты пришел шутить?

– Если получится.

– Зеркала не станешь крушить?

– Какой смысл?

– Никакого. Стекла пуленепробиваемые. Даром что зеркальные. Поговорим? С глазу на глаз?

– Я тебя не вижу.

– Ты видишь себя. Везде. Что может быть приятнее?

Я промолчал. А в голове крутилась почти забытая песенная строчка: «Я шут, я арлекин, я – просто смех... Без имени и, в общем, без судьбы...» И еще – было ощущение, что мой недавний сон словно материализовался, или, напротив, все происходящее сейчас – сон, и я его уже видел, но он навязчиво повторяется, и я, как это бывает почти всегда со снами, забыл в нем самое важное...

– Ну так что? Начнем шутить? Или ты хочешь мне что-то сказать? Последнее слово?

– Лучше – доброе. Оно и кошке приятно.

– Ты отважен, Дронов. Но это тебя не спасет. Это никогда никого ни от чего не спасало. Но давало иллюзию свободы. Что вся наша жизнь, как не иллюзия?

– Ты убил Сен-Клера...

– Он сам себя убил. Потому что очень этого хотел.

– Ты помог ему в этом.

– О да. – Фрэнк снова засмеялся, и усиленный стереосистемой и размноженный звук его голоса словно раздробился на тысячи, миллионы осколков в той зеркальной пустоте, что окружала меня. – Грешно не помочь человеку в главном деле его жизни. Помнишь? «Кто был ничем, станет всем!» Чтобы стать для кого-то в с е м – нужно его убить. Но нет, все не так просто!

В душе каждого человека, на самом ее заветном донышке, спрятана его собственная смерть. Как и вера в свое бессмертие. Мне приходилось делать немногое – лишь поменять эти заблуждения местами... Смерть и бессмертие... Только и всего. А еще... О, это рождает особое, изысканное удовольствие... Человек, приговоренный к скорой гибели, уходит от тебя умиротворенный и успокоенный, ибо ему больше ничего не грозит в этом мире! Ничего! Ты скоро сам почувствуешь, как станет легко!

– Я не тороплюсь.

– «Не тороплюсь...» Смерть никто не торопит. Но сама она успевает ко всем.

Глава 75

Напыщенную фразу Брайта я оставил без внимания. Мистификации хороши в романах, да и то – для людей с воображением... Впрочем, мир действительно переменился. Люди не просто желают – жаждут чудес в нашем рациональном безвременье... А когда все дозволено и «бога нет», они готовы верить во что угодно.

– «Королевство кривых зеркал... Я так долго тебя искал...»

– Ты что-то бормочешь?

– Пою.

– Ты грустный человек, Дрон. Зачем тебе песни? Они – пустое. Почти как людские души.

– Кому как. С девушкой ты работал здесь, Фрэнк?

– С вашей взбалмошной русской?

– Да.

– С которой? С той сумасшедшей журналисткой?

– Ты ее кодировал?

– Естественно.

– Ввел установку на самоубийство, но...

– Не уточнил ни время, ни способ! И это – самое забавное и увлекательное! Никакой механики, сплошная интрига! Человечек мечется, ища смерти, а вот какую он смерть найдет и как скоро... Наблюдать – просто удовольствие!

– Чем она тебе помешала?

– Всюду совала свой нос. Но у нее нет твоих мозгов.

– А подруга Сен-Клера? Катя? Она чем тебе не угодила?

– Разве я не могу себе позволить ничего просто из удовольствия? Ведь разговариваю же я теперь с тобой!

– А ведь ты выродок, Фрэнк!

– Да? Мне это часто говорили. Все мое детство. А эта взбалмошная русская девчонка... Она себя называла Китти. Котенок. И любила кататься на карусели. Никогда не мог понять таких детей. Ведь это глупо – ездить по кругу!

– Ты сам катался когда-нибудь, когда был маленьким, Фрэнк?

– Нет. У меня было плохое детство.

– Жаль. Дети любят карусель за то, что, в какие бы страны они ни отправлялись, на спинах лошадей, оленей, драконов – они всегда возвращаются. К родителям. С каждым кругом. И когда карусель останавливается – это возвращение становится полным.

– Радость возвращения домой... Никогда ее не испытывал. А ты?

– Когда-то.

– Вот видишь... Ты умен, ты всем нравишься, а у тебя – то же самое... Тебе некуда вернуться. И этим мы с тобой похожи. Зачем же ты начал оскорблять меня?

– Это не оскорбление. Просто так оно и есть.

– Ты умный, Дронов. Ведь ты понимаешь, что не выйдешь уже отсюда... прежним. А потом – умрешь.

– Ты тоже, Фрэнк.

– Угрожаешь?

– Констатирую факт. Помнишь анекдот? «Доктор, а я умру?» – «А как же!»

– Забавно. Знаешь, почему большинство даже очень несчастливых людей хотят прожить долго? Даже если жизнь им в тягость? Да чтобы увидеть, как уходят их более удачливые ровесники. Пережить сверстников и тем – оправдать свою незадавшуюся жизнь! А пережить чужих детей – это еще слаще!

– Поэтому ты и убивал молодых?

– Помнишь стишок? «Жил на свете человек – скрюченные ножки, и бродил он целый век по скрюченной дорожке...» Это про меня.

– Люди Запада добры к убогим.

– Я был ребенком. И вокруг меня были дети. А дети всегда жестоки. Они утверждаются в этом мире совсем как художники или поэты: отрицанием всех остальных. Их отторжением и уничижением.

– У тебя было скверное детство, Фрэнк. Но это не повод убивать.

– Конечно не повод. Причина.

– И все-таки – почему?

– О чем ты хочешь спросить? И о чем я могу тебе рассказать, Дронов? Чего бы ты сам не знал? О том, что мне безумно страшно жить? Что всем, кто приходит лицезреть себя в комнату смеха или лабиринт – жить тоже страшно? О том, как все боятся своего мнимого уродства и как вздыхают с облегчением перед выходом из комнаты кривых зеркал, увидев себя в прямом стекле? А – я? Я остаюсь здесь, наедине со всем, чем обделил меня Господь, – с моим одиночеством, с моей тоской, с моим уродством, с моей отверженностью и отчаянием...

Люди не прощают невнимания к себе – даже люди успешные и вполне добропорядочные! Почему же я должен прощать кому-то их пренебрежение? Их уродство менее заметно, чем мое, но оно – в них: в их чванстве, высокомерии, снисходительности! Да я умнее их на целые миры, потому что уделом моим всегда было уединение! И в этом уединении я создал множество миров, где я не просто герой, но – бог! Но...

Ты и представить себе не можешь, как я ненавижу зеркала! Они – отражают мое уродливое лицо, тогда как сам себя я вижу блистательным и вдохновенным! Они – словно напоминание о том, что все иллюзии мои – бред, но что поделать, если я могу жить только в них?!

Меня всегда привлекали люди – может быть, оттого, что сторонились меня, избегали, словно мое уродство – заразно, что оно может передаться им! Нет, были и те, кто вполне со мною ладил; говорят, к красоте привыкают так же, как и к уродству, – как бы не так! Да, тот человек, что рядом со мною, может, и привыкнет, и перестанет замечать, но как только я оказываюсь в среде незнакомых – я чувствую тот липкий запах страха, что исходит от них, – страха, что они могли быть такими же!

А здесь – я могу и царствовать и править, невидимый и совершенный, потому что люди видят лишь себя! Любимых, желанных, единственных!

С самого детства люди относились ко мне, как к куску неодушевленной материи... А еще и Нью-Йорк. Город больших амбиций и больших возможностей, но только для тех, кто родился у других родителей! Моей матери и той я был противен! Ведь после ожога и жуткой травмы, сделавшей мою усмешку над окружающими вечной, она могла бы отвести меня к хорошему хирургу, но всегда находила причины не делать этого – не было денег. А на самом деле? Ее отношение ко мне было ее неосознанной местью моему отцу – которого я даже не знал никогда!

Ты сказал о каруселях. Однажды мне удалось стянуть у матери несколько долларов, и я пришел в городок аттракционов – сам, один. Карусель манила меня, но кататься я не стал; ты прав: все детишки были с родителями, им было к кому вернуться... Мне – нет. И еще – я заметил, как родители крепче прижимают к себе деток, словно хотят оградить их от меня... Я забрался тогда в вересковую чащу и – плакал. Долго-долго. И мне хотелось, чтобы никто и никогда меня больше не видел.

Я был упорен. Научился драться, чтобы давать сдачи. Но мирок грязных питейных заведений был прибежищем бездари и нищеты; а я уже тогда чувствовал свое интеллектуальное превосходство! Но что с этим делать – без денег и с такой внешностью?

После школы я стал работать в маленькой мастерской: делали мелкую фурнитуру – пуговицы, заклепки – для коллекций pret-a-porte. Побывал я и на показах; и там, словно в щелочку, разглядывал иной мир – мир праздных, уверенных в себе, красивых, недоступных... И душа моя тосковала – не столько оттого, что никогда мне в этот мир не попасть! – оттого, что я боялся даже показаться там при свете дня!

Но я был горд. В один прекрасный вечер... Ну да, я обобрал и обокрал своего хозяина. И – убил его. Спокойно, хладнокровно, несколькими ударами ножа для колки льда. Сымитировав ограбление.

Меня допрашивали – но не заподозрили: убогая внешность рождает у людей уверенность и в убожестве ума! Но ведь я был умнее всех, кого знал! Миром моим был мир книг, в то время как они таращились в телевизор и надрывали горло на футбольных матчах!

Мне удалось поступить на факультет психологии. Учился я отлично; деньги на учебу, пусть и небольшие, теперь у меня были, потом мне назначили стипендию. Но жить я продолжал скудно, скупо, уединенно; я желал утвердиться в этом мире и тогда еще верил, что смогу сделать это! Как бы не так!

Несколько лет я жил в лишениях и одиночестве, стараясь прибавить к деньгам, что у меня были, ту сумму, какой хватило бы, чтобы купить практику психоаналитика. Диплом я защитил блестяще, но никогда, никогда не смог бы я получить практику, если бы в одном местечке прежний психиатр не угодил под суд за связь с пациентками и использование конфиденциальной информации! Я получил это место.

И – меня отвергли все. Врачебное сословие, преподавательское, да и больные... Думаешь, кого-то волнует, насколько образован и квалифицирован врач-психиатр? Всем важно, как он выглядит! Врач должен быть респектабельным и благообразным, как священник. А что у него за душой...

А пациенты? Вот кто были настоящие уроды, с воображением, полным мерзостей и гнусностей! Но и они вскоре стали сторониться меня! Меня! Человека, превосходящего их разумом настолько, что... Представь мою горечь!

И тут я вспомнил историю Зигмунда из книги Эрика Берна. «Зигмунд решил стать великим человеком. Он много работал, стараясь проникнуть в высшие слои общества, но там его не принимали. Тогда он решил обратиться к преисподней. Там вообще не было высших слоев, да и никто не обращал на это внимания. Там он обрел авторитет. Успех его был столь велик, что вскоре весь истеблишмент переместился в преисподнюю». Так Берн изложил историю доктора Фрейда. Но мы с тобою понимаем, история эта – куда более древняя... Из тех времен, когда не было ни мира, ни людей...

Я определился. Прощать напыщенным идиотам свою жизнь я не желал. И жаждал только одного: чтобы сами они не смогли простить своих пустых жизней!

Первый эксперимент я провел с моим больным. Он надоел мне своим нытьем. Но как только я сумел внушить ему, ч т о освободит его от страха... Ты бы видел его глаза! Они сияли! Правда, я не употреблял слово «смерть» – зачем? Разве людям нужна правда?

Этот тупой, закомплексованный и ожиревший рантье всегда мечтал быть Сверхчеловеком, ты только представь! Я – лишь подсказал ему, как это осуществить. И что ты думаешь? Через день он свергся с крыши в плаще-крылатке!

Идея была гениальной; я ее развил. Какой прок от чьих-то смертей, – кроме чувства удовлетворения, конечно, – если они не приносят прибыли? Но, как это бывает всегда, когда идешь к определенной цели, быстро находятся союзники. Люди заинтересованные. И они нашлись. Я оказался здесь. Ты и не представляешь, Дрон, какое удовольствие я получаю от процесса!

– Ты кодируешь тех, кто...

– Естественно. Оттого – еще большее удовольствие видеть их потом! Лощеных, самоуверенных, праздных, и знать, что у одних часы уже запущены, другим я волен запустить их в любое время! Ни с чем не сравнимое чувство: весь мир у их ног, им доступны любые девушки или юноши и любые увеселения, им подвластны судьбы миллионов, а души их – в моей маленькой цепкой ладошке, и в моей власти – отпустить их или стиснуть и низвергнуть в прах!

– И тебе никогда никого не было жалко?

– Жалко? С чего? Люди лукавы. Когда гибнут свои, их заносят в списки жертв; убитых врагов всегда именуют трупами. А у меня нет своих. Совсем.

Глава 76

Затянувшееся молчание Брайта показалось бы мне трагическим, если бы не...

– Русская девушка Катя тебе чем помешала, Фрэнк?

– Подруга Сен-Клера?

– Да. Тебе ее заказали?

– Неприятное словцо.

– Точное. Ты же убийца.

– Не надо так со мной, Дрон...

– Отчего? Чистый бизнес. Тебе заказывают, ты – убиваешь. Все остальное – про души, своих, чужих – словоблудие. Перед кем ты хочешь красиво выглядеть? Передо мной? Не оценю. Перед собой самим? Но ты ведь знаешь, Фрэнк, что ты – убийца. И это – чистая правда.

– Не бывает ни чистой правды, ни чистой лжи. Все лишь отчасти правдивы и лживы тоже отчасти. Да и то, что правда для одних, – для других...

«Чистая правда когда-нибудь восторжествует, если проделает то же, что грязная ложь», – вспомнились мне грустные строки поэта.

– Мы не на философском симпозиуме, Фрэнк.

– А жаль, правда, Дрон? Посидели бы за кофе, поговорили о несущественном – о Боге, материи, сознании, жизни, времени, движении, небытии... И разошлись бы, утомленные собственным словесным блудом. А теперь... Нет, мне приятно разговаривать с тобой. И наибольшее удовольствие доставляет то, что уйдешь ты отсюда в страну безмолвия... У меня от этого просто дух захватывает! Словно стою я на самом краешке бездны, заглядываю туда и – тихонечко отхожу. А у тебя какие ощущения? Ведь ты, пожалуй, первый из моих... пациентов, кто отчетливо представляет, что его ждет. Но есть и интрига: ты не знаешь способа, каким уйдешь из жизни! Этого даже я пока не знаю!

– Может быть, ты и гениален...

– Ты сомневаешься? За какой-то час мне нужно было понять, чего человек больше всего боится и чего на самом деле жаждет! И – поменять местами страх и заветное желание, только и всего! Это высокий уровень! А ты говоришь – убийца. Я просто помогаю людям избавляться от их пустых и никчемных жизней.

Брайт замолчал, о чем-то размышляя. А я, признаться, чувствовал измотанность и крайнюю усталость. Его велеречивый академизм утомлял и делал мозг тяжелым и неповоротливым. Или – и это часть его плана психологической обработки? Вряд ли. Ему просто не с кем поговорить о своих успехах. Совсем. А хочется.

– Девчонка тебе чем помешала?

– Эта русская Китти?

– Да.

– Ничем. Попала под руку. Мне нужен был Сен-Клер. О, этого аристократа я просто ненавидел!

– За что?

– Ему от рождения было дано все. Мне – ничего. Достаточно?

– Предположим.

– С Эдгаром работать было одно удовольствие. Жажда власти и отрицание ее отцовской модели – каков комплекс? Пришлось пообещать ему царство Посейдона, на меньшее он бы не согласился! Впрочем, его девчонка меня тоже раздражала.

– Катя?

– Она была слишком жизнерадостна. Словно не подозревала, что мир жесток и циничен. И даже не желала этого знать.

– И что ты сделал?

– Заставил ее посмотреть на себя в зеркало. Внимательно. Непредвзято. Так, чтобы она поняла всю бессмысленность собственного существования.

– Нагнал страха?

– Если сказать честно, с этой девчонкой у меня вышел чистый экспромт.

– Она умирает.

– Что с того? Я и кодировал ее шутейно... Она ведь знает английский, как родной. Но одного произведения, как выяснилось, не читала!

– «Алиса в Зазеркалье»? – бросил я наугад.

– Дронов, как мне жаль, что ты не мой друг! С тобой легко и интересно! Ну, продолжай... Дальше догадаешься?

– «LIVE» в зеркальном отображении будет «EVIL»...

– Ну конечно! Вместо слова «жизнь» – слово «зло»! Она по моей просьбе начертала это слово и прочла написанное в зеркале. Только и всего!

– Ты гений, Фрэнк!

– Естественно, потребовалась предварительная подготовка...

– А вернуть ее обратно можно, написав...

– Именно! «EVIL» и – прочесть зеркальное «LIVE»! Живи!

– А ты не пробовал кому-либо подарить жизнь, Фрэнк?

– Нет. Это нарушит гармонию, которую я создал. Это ты из-за девчонки засуетился, Дрон?

– Ты же знаешь: все началось с Арбаевой.

– И ты мне это говоришь?! – взвизгнул Фрэнк раздраженно и обиженно.

– Значит, Арбаеву ты не убивал! И не кодировал?

– Да! И ты – знал это!

– Догадывался.

– Зачем тогда ты хочешь меня унизить? Она была действительно наркоманкой, ее кодировали в каком-то шалмане под мою методику, но топорно, наверняка с применением виртуальных технологий! Это же просто ремесло, но не искусство!

– Тебя не озаботило, что... о твоей работе, в принципе, стало известно?

– Все великое когда-нибудь становится явью! Да рядом со мной и Фрейд, и Юнг – так, слащавые теоретики...

– А ты нашел свою преисподнюю...

– Зря иронизируешь, Дронов. Впрочем, что тебе остается? Все равно умирать.

– Доктор Брайт. Звучит.

– Когда-нибудь мое имя будут вспоминать затаив дыхание!

– О да.

Мысли неслись стремительно. Гордыня и тщеславие всегда рядом. А это значит, кодовое слово для всех...

– Брайт. Хорошее слово для начала «новой жизни», – произнес я, затаив дыхание.

– Ты оценил! Да, я сделал это! Все запомнили мое имя – и я стал главным человеком в их жизни!

– И живет себе человечек, пока кто-то не назовет твое имя... Но ведь слово «bright»[3] употребляют нередко... Тогда установленный тобою код на самоуничтожение может запуститься случаем?

– Кто станет доверять случаю?

– Еще цифры?

– Да. Дата, месяц и год рождения каждого. То, что они помнят всегда. То, что для них дорого.

– Как собственное имя? Произнесением твоего имени – «Брайт» в сочетании с полной датой рождения код приводится в действие, произнесением той же даты с собственным именем человека – код уничтожается? И человек свободен?..

Молчание затянулось. Потом послышался вздох, он мне даже показался печальным.

– Люди освобождаются только смертью. Как жаль, Дрон, с тобой расставаться. Ты так умен и обаятелен... А мне порой... даже не с кем перемолвиться словом.

Мне не с кем словом перемолвиться —

Такая вышла жизнь унылая.

И то, чем сердце успокоится,

Мне не расскажет осень стылая.

А лето жаркое не ведает,

Как налетают дни безвременья,

И угрожают злыми бедами

Пустые липкие сомнения...

Ведь ты понимаешь, что это такое...

– Понимаю.

– Вот видишь... Впрочем, так всегда бывает в жизни. Встретишь человека, очаруешься им, и – нужно расставаться. Чтобы не было разочарований. Иначе горечь жизни станет нестерпимой. Сейчас ты уйдешь из этого мира, Дрон. А я буду вспоминать о тебе. И испытывать чувство потери.

– Это благородно.

– Я выдумаю тебе легкую смерть... Как закат. Ты ее даже не заметишь. Что делать? Чужую смерть нужно приукрашивать, чтобы когда-нибудь не испугаться своей.

Глава 77

Мне стало тягостно находиться в этом зеркальном круге. Мои двойники множились в расположенных под причудливыми углами зеркалах, и оттого мне начинало казаться, что меня не существует вовсе. «Кто был охотник, кто – добыча, все дьявольски наоборот, что понял, искренне мурлыча, сибирский кот...» Лабиринт... И попасть сюда было непросто, и выйти некуда, и пропасть легко. А что я теряю? План был примитивный, но другого не было.

– Ты почему-то у меня ни разу не был, – снова услышал я голос Брайта. – Все были, даже Вернер.

– Здесь?

– Нет. В комнате смеха. Он строил самому себе забавные рожицы и был вполне доволен. Впрочем, любой человек по сути своей примитивен. А ты – не приходил. Даже из вежливости. Мне подумалось: вдруг это от гордыни?

– Разве я похож на гордеца?

– Кто знает, на кого он похож, пока не заглянет в сумерки собственной памяти? Или – беспамятства?..

– Ты предлагаешь и эту услугу?

– За плату, конечно.

– И дорого берешь?

– Жизнь.

Пора. Мне оставалось выхватить пистолет и выстрелить в то из зеркал, что неуловимо отличалось от остальных. За ним наверняка дверь – на волю или в то помещение, в котором чародействовал Фрэнк Брайт. Но...

Странное оцепенение охватило меня вдруг... Мне подумалось, что жизнь моя – вся моя жизнь! – была сплошным обманом, иллюзией, что жить я еще не начинал, что где-то есть другая, иная, светлая, разумная, где люди не скалятся волками друг на друга и где царит покой и гармония...

Я тряхнул головой, пытаясь освободиться от навязчивых мыслей... Но это были даже не мысли – чувства, видения, образы... И главным из них стало ощущение своего одиночества и – надежда, что и оно когда-нибудь закончится...

...А жить мне очень одиноко.

Как будто дальняя дорога

Безмолвно стелится в степи.

И ночь пронзительна и строга

И тихо плещет у порога

Свет лунный таинством любви,

И тихо стынет за оконцем

Холодное ночное солнце

И душу бредом бередит,

И белый пламень возжигает,

Покой от сердца прогоняет

Вчерашним сумраком обид.

И ночь бессонная длинна,

И мутным холодом полна,

Как будто долгая дорога...

Но ночь – бессильна и убога.

Едва затеплится весна —

Душа очнется ото сна

Всесильным повеленьем Бога.

Строчки звучали где-то в глубине памяти, а меня словно обвалакивало теплою ватой... И сделалось горько из-за всего, что я упустил. И не вчера, не в дальней жизни... Краешком мутнеющего сознания я понимал – на меня действует какой-то газ – без запаха, без цвета... И голос из динамиков стал вкрадчивым и приятно монотонным, я слышал и не слышал его...

И тут – цвета померкли, словно предвещая вечер и непогоду... И заиграла музыка, и была она удаленно-грустной, и вокруг – закружили сухие осенние листья, и налетевший ветер бросал их охапками и вихрился у ног лиственными водоворотами... И сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то...

А потом – стало темно. По пустому залу в неверном затухающем свете носились клочья газет, колючий мусор поземки... Забытая кукла Петрушка застывше улыбалась раскрашенным личиком; синий колпачок с бубенчиками делал его похожим скорее на королевского шута или на карточного джокера... Красная рубашка и синие атласные штанишки превратились в комок тряпья, и кукольная улыбка казалась бессмысленной и жутковатой в этом гаснущем мире... А потом не осталось ничего, кроме шума дождя...

Он стучал по крыше дробно и монотонно, и я слышал монотонный голос, воспринимая даже не слова – образы... Передо мною словно был экран, на котором извивались и ползли спирали, затягивая меня в мутный смерчевый водоворот...

И все – прекратилось, словно погас свет. Я лежал на полу, пытаясь пошевелиться и освободиться от обволакивающего дурмана... Чьи-то умелые руки освободили меня от оружия, потом я услышал причитающие всхлипы и глухой, как стук упавшей жердины, выстрел.

Повернулся и увидел лицо Фрэнка Брайта. Вокруг головы расползалось темное пятно, а в мутнеющих зрачках угасали блики дробящегося неживого света. Я услышал, как отщелкивается обойма; вслед за этим пистолет вложили в мою безвольную ладонь, прижали и снова вынули. Потом я различил голос:

– И за что ты, Дронов, застрелил бедного клоуна? Хотя, признаться, он надоел всем. А мне особенно.

Это была Бетти Кински. Собственной персоной.

– Как самочувствие? – спросила она.

Бетти Кински. Вежливая. Образованная. Спеленавшая умника Брайта и хладнокровно прикончившая его.

С умниками порой так и случается: пока они доказывают миру свою неповторимость и гениальность, приходит сильный, наглый и дерзкий и ставит крест на всех их начинаниях и завершениях. Таков мир.

Глава 78

Когда видишь рядом с собой убитого, который минуту назад разговаривал с тобой, – это разрушительно для любой психики. Именно тогда понимаешь с полной ясностью: мир устроен неправильно. И что с этим можно поделать? Ничего.

Весьма привлекательная девушка, только что застрелившая человека и спокойно раскурившая после этого сигаретку, вызывала у меня такое чувство, будто это именно я виноват в ее безразличии к жизни. Но и это проходит, как и все, и начинаешь думать сугубо рационально: «Откуда она здесь взялась? Что ей нужно?» Мысль простая до умозрительности: «Что здесь делаю я?!» – пронеслась паническим метеором и упала в омуты подсознания. «Кто знает, на кого он сам похож, пока не заглянет в сумерки собственной памяти? Или – беспамятства?..»

– Ну что ты уставился на этого болванчика, Дронов?

Странно, но, глядя на лежащее рядом с собой тело, я не ощущал никаких эмоций. Словно он действительно был куклой, выпавшей с полки из-за зеркала. И – разбил голову.

– Я вижу, ты еще не в себе, – произнесла Кински, встав у одного из зеркал. Мое мутное оцепенение постепенно проходило.

– Мне, наверное, стоит выразить тебе признательность?

– Раз спрашиваешь, значит, не уверен. По правде сказать, тебе светит лет двадцать. За убийство этого мирного лицедея. Вот из этого пистолета. – Она показала «глок», запечатанный в пластик.

– Он был мирным?

– Угу. От мира сего.

Я присел поудобнее, потер руки, огляделся. Одно из панелей-зеркал было сдвинуто, там располагалась скрытая комната. Значит, Бетти вошла без стрельбы, дыма и копоти. Как своя. Значит...

– Вижу по глазам, ты начал соображать. Но не делай, пожалуйста, резких движений, ладно? – На меня смотрел зрачок пистолетного ствола. Это был допотопный немецкий «люгер».

Я поморщился:

– Бетти... Если бы ты желала, то положила бы меня рядом. Без этих страшилок.

– Еще успею. А вообще – следовало бы.

– Ты жестока.

– Нет. Просто ты слишком долго беседовал с нашим доктором.

– Вы называли его доктором?

– Ему так нравилось. Тщеславию людей нужно потакать, чтобы над ними властвовать. Ты занимался тем же.

– Скажешь тоже. Мы просто шутили.

– Он уже дошутился. А у тебя еще все впереди.

– Это обнадеживает. Зачем ты морочила мне голову? С «Замком снов» и Люсей?

– Догадайся.

– Выигрывала время.

– Может быть, ты знаешь и для чего?

– Нет.

Бетти улыбнулась:

– Я тоже. Но знаешь ты слишком много...

Слишком много? Да. Я знал теперь коды и способ раскодирования всех, кто прошел через лабиринт. С таким знанием выжить трудно. Но попробовать можно. Ведь если бы не было некоего но, меня списали бы вместе с доктором Брайтом. Сразу и без церемоний. Так в чем это но?

Итак. Некая организация разыскала Фрэнка Брайта. Человечка с тяжелым комплексом неполноценности и устоявшейся ненавистью к людям. Устоявшейся настолько, что главным его желанием было – убивать. Лучше – молодых, богатых, успешных и красивых. Зачем? Чтобы все было «по справедливости».

Предварительную информацию о будущих жертвах получали из «Замка снов», от начальника технического отдела, который организовал прослушку в этом «очень веселом доме». Получали информацию и из других источников.

Бетти Кински... Ее завербовали, скорее всего, по «женской линии»: она была в связи с израильтянином, возможно, девушка влюбилась в коварного и даже строила семейные планы, а он, подлый и неверный, связь их использовал, как памперс, да еще и хороводился не с нею одной! И – оскорбленная, опороченная и покинутая, осталась Бетти в девицах при треснувшем корыте... Как известно, от любви до ненависти куда ближе, чем наоборот, и, когда какой-то красавец подкатил к англичанке, девица подтаяла. Возможно, сочетая новую сердечную приязнь с хорошим гонорарам от новых хозяев.

Сен-Клер. Старшему, по-видимому, было сделано предложение, которое он не мог отклонить. Но он – отклонил. Тогда у Эдгара был активизирован код на самоуничтожение, и он ушел искать вечность в океан. Для жертв последующего шантажа его гибель станет жестким беспроигрышным аргументом: если с единственным наследником финансовой империи церемониться не стали, то с вашими и подавно.

Дальше. Несмотря на усилия Кински отвести меня от лабиринта, а заодно прояснить попутно, не в деле ли Люси Карлсон, я все же попал сюда. И переговорил с Брайтом. Его участь тем самым была решена. Раз я его нашел, найдут и другие. Но уже в виде трупа. Я ничего не упустил? Конечно упустил. Ряженых на дороге и Хусаинова. Валить меня все они намеревались вчистую. Почему? Ага. Есть у меня привычка попеть, размышляя. А что я напевал? «Это удивительный был аттракцион...» Кто-то из слушающих, скорее всего технарь, а он, судя по фамилии, откуда-то с Кавказа и русский язык разумел, решил, что я уже тогда догадался и о докторе Брайте, и обо всем прочем, и – отдал соответствующий приказ. Но потом... Приказ был отменен. Кем? И – почему? «Но знаешь ты слишком много...» Значит, я знаю нечто такое, чего не знают они... Именно затем меня и оставили в живых. Пока.

Все эти мысли проскочили в секунды; я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла ироничной.

– Знаю слишком много?.. В этом мире есть что-то «слишком»?

– Зависит от человека, времени, места и обстоятельств.

– Значит, у меня блестящее будущее.

– Это не тебе решать.

– Но и не тебе, Бетти.

– Это решать мне. – Из комнатки, в которой чародействовал покойный Фрэнк, вышел сухощавый, подтянутый мужчина среднего роста, смуглолицый, в летнем костюме. – Все никак не угомонишься?

Это был Али Юсуф Латиф. Некогда – честолюбивый молодой человек, знаток поэзии и Корана, происходивший из семьи владетельных князей пакистанского Лахора. Теперь... Откуда мне знать, кто он теперь? Хотя – догадаться можно.

– Бетти, подожди меня на воздухе.

– Да, шейх.

Девушка вышла.

– Пройдем в комнату, Дрон.

Али устроился на стуле. Мне предложил глубокое гостевое кресло. Шансов в этом случае у меня не было никаких. Али никогда не расставался с ножами и владел ими с редкостным искусством.

Али улыбнулся:

– Что скажешь, Дронов?

– Мир маленький. И он не изменился.

Глава 79

Когда мне было чуть больше двадцати, я тоже считал мир маленьким. Перелет до Карачи или Лахора занимал всего несколько часов, естественно, не прямым рейсом из Москвы – на перекладных, как правило, через Индию. И именно тагда страна на карте, такая, как Пакистан, – в ее названии мне всегда чудилось что-то сказочное, – представала равнинами, горами, плоскогорьями, разноязыкой и разноплеменной речью... Здесь говорили на урду, пушту, дари, синдхи, хинди... И естественно, на английском. На хорошем правильном английском девятнадцатого столетия, не испорченным современным сленгом и американизмами.

Али Юсуф Латиф руководил штабом отрядов афганских моджахедов; базировались они в Пуштунистане, на территории Пакистана. В силу происхождения, образования и, пожалуй, природного ума в рядах «полевых командиров» Али Латиф не задержался. Судьба и свела нас тогда – очень молодыми людьми. Меня к Али Латифу «подвели» как английского студента-этнолога, изучавщего нравы пуштунов-кочевников. И все понимающе кивали, принимая меня за сотрудника разведки. Английской. Я старался никого не разочаровывать.

В лагере я провел полтора месяца: на большее моя хлипкая легенда и наспех состряпанное прикрытие не тянули. С Али Латифом мы сошлись: мы были одногодки, с тем еще невостребованным азартом к жизни, какой годы порою истребляют в людях жестоко и от которого остается лишь воспоминание – словно дымка над вершиной могучего вулкана, напоминающая о его былой мощи... Вечерами мы подолгу беседовали: о мире и войне, о смерти и бессмертии...

Али Латиф был человеком отважным и умным. Цинизм тогда еще не разъел его душу, но притом он хорошо понимал, сколь важно хорошее начало жизни: растраченные годы юности заменить потом нечем.

Али Латиф был готов к борьбе за лидерство, что велось всегда между пуштунскими кланами, но с приходом в Афганистане к власти Тараки, затем Амина и Кармаля борьба эта, подогреваемая войной, обострилась. Али Латиф был готов к будущему лидерству. И не любил американцев. За беседами я выдал ему совершенно достоверную информацию о том, что группа пуштунских полевых командиров во главе с сыном известного Ахмад-шаха готовит провокацию его людям на базе и западню группе его боевиков при переходе через перевалы в Афганистан; ответственность будет возложена на него, и лидерство его будет подорвано, если не прекращено вовсе.

Али Латиф из лагеря не вышел и людей своих не стронул с места: ввязался во внутренние разборки, переросшие в затяжное противостояние и кровавые столкновения враждующих группировок. А чем для нас было неучастие всех этих формирований в боевых действиях в то время? Сотни и сотни спасенных жизней наших ребят.

Подавив и устранив особенно рьяных противников, Али Латиф быстро пошел в гору. Пожалуй, с ним стоило продолжать работу, но... Меня, как говорится, перебросили «на другой участок». А вопросы тогда задавать было не принято. Впрочем, как и сейчас.

– Я полагал, ты уже стал генералом. Или занял достойное место в бизнесе, – сказал Али.

– Я полагал, ты пылишься во властных коридорах Исламабада. Или надзираешь за маковыми делянками.

Али рассмеялся:

– И оба мы ошибались. Сейчас мои делянки размером со страну. Догадываешься, какую?

– Вполне.

– А власть такова, что...

– Верю.

– Верить можно только во Всевышнего. А людям... Я хочу, чтобы ты понял.

– Что именно?

– Ты видишь этот мир? – Али кивнул туда, где за стеной сияла огнями ночная Саратона.

– Он несовершенен.

– Хуже. Он эгоистичен и самодостаточен.

– И ты решил его исправить, Али Латиф?

– Смертный не может исправлять то, что ему неподвластно. Но я верю, что все в мире происходит по воле Всевышнего.

– С этим кто-то спорит?

– У меня много власти. Но мне нужно больше. Сказать, зачем?

– Нет. Власть сама по себе – и цель, и средство.

– Ты прав, мир несовершенен. Хуже, что он несправедлив. Им заправляют обветшалые народы и люди. Народы, погрязшие в роскоши, пугливые, малодушные, потерявшие всякую веру, и совесть, и стыд.

– В этом мире все ведут войну за справедливость. И для каждого эта справедливость – своя. Как и истина.

– Да? Американцы придавили талибов в Афганистане. Результат? Производство героина и его поток в Россию и Европу вырос в десять раз.

– Тебя это должно радовать.

– А тебя уже не возмущает? Твою страну превратили в помойку, в свалку! Тебя это не тяготит? Тебя все продали, предали и продолжают предавать! Тебя это не беспокоит?

– Прекращай агитировать, Али. Меня этим в детстве перекормили.

– Помнишь, некогда мы с тобой подолгу разговаривали. О мире. И о том, как сделать его лучше. Ты искренне желал этого. Я помню твои глаза, Дронов. Ты не лукавил.

– И сейчас не буду. Но о чем мне с тобой разговаривать, Али Латиф? О том, зачем ты организовал кодирование на самоубийство детей высокопоставленных персон? И сейчас, возможно, готовишь небывалый теракт?! Ты хочешь, чтобы я это понял? Или одобрил?

– Взрывы будоражат общественное мнение и пугают западного обывателя. Как вариант воздействия – хороши. Но проблему не решают. И я, как ты понял, не телестрашила для обывателя – в бороде по брови. Я практик. Уже сейчас в Европе – около пятидесяти миллионов мусульман. А будет больше. Через тридцать—сорок лет Европа станет исламской. Это первый путь. А второй... Наркотикам должен быть дан в Европе и Штатах зеленый свет. Для этого мне нужно влияние на тех, кто у власти.

– Благородная цель.

– Иронизируешь? Чем наркотики хуже любого оружия? В войне нет правил, и ты это знаешь. Европейцы расчищали себе жизненное пространство железом и огнем. Мы – героином и опиумом. Европейцы одряхлели. Для их молодежи это убийственно. А евреи? Народ жестокий и вероломный! Почему десять миллионов евреев должны решать судьбы миллиарда мусульман?

– Ты забыл китайцев.

– Что?

– Китайцев. Их полтора миллиарда. А если они возмутся решать судьбы всех остальных?

– Китайцы развращенны и лукавы.

– Все. Понял. Можешь не продолжать. Евреи жестоки и вероломны. Русские пьяны и неорганизованны. Китайцы развращенны и лукавы. Европейцы неповоротливы и дряхлы. А есть еще народы глупые, наглые и узкоплечие. А есть – блеклые, черствые и узкобедрые. А есть – плешивые и с песьими головами.

– Ты не понял меня, Дронов.

– Понял.

– «Когда нации утрачивают свою миссию, этот дар небес, когда они теряют веру, некогда отличавшую их от всех прочих, тогда-то они погибают как нации, тогда-то исчезают культуры, народы и цивилизации». Так написал Патрик Бьюкеннен. Один из лидеров современной западной цивилизации. И он прав. Но его правота ничего уже не изменит. Дряхлые и неспособные народы должны уступить жизненное пространство тем, кто помнит о морали и воле Всевышнего.

Глава 80

Лицо Али Юсуфа Латифа было сейчас вдохновенным, отрешенным и даже красивым. А мне вспомнилось из иезуитов: «Кому дозволена цель, тому дозволены и средства». И сделалось совсем грустно. Потому что... Люди лукавы. Когда гибнут свои, их заносят в списки жертв; убитых врагов всегда именуют трупами.

Враги. Их наличие – необходимое условие существования государств, армий, спецслужб, революционеров под любым знаменем или флагом. И если у могущественного противника реального врага нет, его назначают. А потом обряжают в страшные маски и жуткие одежды; у врагов всегда помыслы – черные, жестокость – бессмысленная, внешность – отталкивающая. И после гибели они – трупы.

И так было всегда. Все политики и революционеры во все времена провозглашали высокие цели и избирали низкие средства. Полагая, что достигнутая цель оправдает все. Но цели они не достигали н и к о г д а. Потому что даже самые жестокие из тиранов и завоевателей были всего лишь бичом для лукавых народов, хлещущим и уничижающим их попущением Божиим для вразумления оставленных жить...

– Я вижу по твоему лицу, ты согласен со мной.

– Тебе нужно мое согласие или несогласие, Али Латиф?

– Я тебе сказал: мне нужно, чтобы ты понял.

– Почему меня хотели валить там, на дороге?

– Перестарались. Приказы отдавал Анвар Латыпов. Сейчас они все мертвы.

– Суров ты со своими.

– Они плохо работали. И тем – были опасны.

– А доктора Брайта – не жалко?

– Он сделал свое дело. Да к тому же... Он был душевнобольной. И слабоумный. Он начал убивать... просто так. «По вдохновению». Это неестественно.

– А как убивать – естественно? Взрывами в аэропортах? На вокзалах?

– Дронов, не прикидывайся пушистым барсиком. Ты про этот мир знаешь не меньше меня.

– Мы видим его с разных сторон.

– Это ты сейчас так думаешь.

– Давай начистоту, Латиф. Цели твои конкретны. Но по каким-то причинам медлишь, не желая применять ко мне физическое воздействие или наркотики. Возможно, из суеверия: я когда-то толкнул тебя на первую ступень власти, и ты боишься... угробить свою удачу, угробив меня.

– Я ничего не боюсь.

– Тогда говори конкретно.

– Девушка. Та, что была с Сен-Клером.

– Ее фото мне показывала Бетти.

– Она русская.

– Предположительно.

– Сдается мне, ты это знаешь точно.

– Из-за нее я пока жив?

– Я и не думал тебя убивать.

– Не лукавь, Али. Я знаю много и мыслю ясно.

Али помрачнел:

– Быть с нами ты не хочешь?

– Для этого мне нужно предать.

– Ты одинок. Тебе некого предавать.

– Девчонку. Страну. Себя.

– У тебя ничего нет. А будет – все.

– Слух ласкает.

– Это правда.

– А сердце не греет. Зачем мертвому все?

– Я не лгу тебе, Дронов. Тебя не убьют. Потому что я так хочу.

– Предательство убивает душу.

– Назови только, кто это девчонка. И где она. Ведь она тебе никто.

– Что вы на нее так завелись? – Подумал и спросил: – Активный радиообмен?

– Да, – выдавил из себя Али Латиф. – И не только.

– То-то Кински так заботилась ее отыскать... Наверное, дочь кого-то из российских нуворишей, – пожал я плечами с искренним равнодушием.

– Каналов связи через специально для этого сконструированный стационарный спутник нет ни у каких магнатов. Ты знаешь, кто она. И где. – Латиф помолчал, добавил: – Сдается мне, покойный доктор случаем поймал золотую рыбку.

– Сдается мне, эта просто вобла из садка «Замка снов».

– Отвечать ты не хочешь.

– Нечего.

– Жаль. Ты все равно скажешь. Ты ведь знаешь, есть предел болевого воздействия для каждого человека... Есть предел наркотического воздействия. И у меня есть отменные специалисты. Или ты надеешься умереть раньше? И – легко? Обещаю, у тебя не будет такого шанса.

Я промолчал. Тоска черной мутью затопила душу. Она пришла, как приступ, заставив сердце сжаться в комочек страха... Но разве мне было из чего выбирать?

Али Юсуф Латиф закаменел лицом, словно перенесся на другую планету или на тот уровень бытия, что не доступен смертным, таким, как я. Произнес несколько слов на пушту. Вошли двое – совершенно европейской наружности, цепко приняли меня под руки. Али посмотрел сквозь меня, произнес бесцветно, безо всякой интонации, словно выполняя бездушный и чуждый ему ритуал:

– Мне жаль, что все будет так.

Что я мог ответить? Ничего.

Мы вышли в ночь. Справа бесчинствовала в привычной праздности сияющая Саратона. Слева сонно дышал океан. Чуть в стороне было припарковано два «лендровера». Меня вели к ним. Али Латиф шествовал впереди, глядя прямо перед собой. Из тени вышла Бетти и зашагала рядом, чуть отставая.

Вернер появился со стороны пляжа. Босой, в шортах, в гавайке навыпуск... По-русски сказать – расхристанный. И он был абсолютно пьян. Увидел процессию, приостановился, махнул рукой:

– Дронов! Кински! Вы нашли себе лучшую компанию, чем я? И это по-дружески?.. А посидеть, поговорить? Если бы вы знали, как я вас всех люблю! И я скажу вам, почему! Мне некого больше любить!

Вернера штормило крепко. Ноги его вязли в песке, шаги были то широкие, то крохотные, да и походка... Ноги то пружинили, то словно вязли, хотя песок у дороги был плотный и притоптанный.

Али Латиф слегка повернул голову, приподнял бровь, вопросительно глядя на Бетти.

– Спасатель. Немецкий барон. Алкоголик, – бросила Кински.

Последнее она могла бы и не говорить. Запах бурбона стоял такой, что любые насекомые должны были безвременно гибнуть еще на подлете. И тут – по ногам Вернера потекла пахучая струйка.

Брезгливость на лице Али Латифа сменилась презрением. Уголки губ опустились вниз, он отвернулся. На лице же Вернера застыло выражение мутного недоумения, и он опустился на песок.

Охранники ослабили хватку. Как ни странно, с появлением Фреда они напряглись и стиснули меня с обеих сторон с удвоенной силой. Сжимая в свободных руках метательные ножи.

Вернер произнес, едва сдерживая слезы:

– Ребята... Вы меня презираете... А я вас так люблю...

Али Латиф уже подошел к автомобилю, повернулся, произнес тихо, но отчетливо:

– Bastard!

Выстрел хлестнул сухо, пуля прошила голову Али Латифа; на песок он упал мертвым. Еще два выстрела слились в один, и оба водителя в автомобилях обездвиженно замерли.

Вернер перекатился, ушел от ответного огня Кински и следующей пулей свалил одного из моих провожатых. Второй успел швырнуть во Фредди клинок, я приобнял его за лацкан, притиснул вплотную, повернул... Две тяжелые пули «люгера», выпущенные Бетти в меня, пробили ему спину.

В глазах девушки мельтешила паника. Она перевела ствол на Вернера, выстрелила... Я выдернул из-под пиджака оседающего охранника другой нож, бросил резко, без замаха... Клинок свистнул, рассекая воздух, и угодил Кински под ключицу. Она выпустила рукоять пистолета и упала рядом с Али Латифом в беспамятстве болевого шока.

Али Латиф безжизненно смотрел на далекие звезды. Ушел он легко. С верой, что все в этом мире происходит по воле Всевышнего.

Глава 81

Вернер сидел на песке и улыбался во весь рот. Я подбежал к нему, наклонился:

– Ранен?

– Пустое. Из «парабеллума» – в икру, сквозная. Нож – так, загривок поцарапал. Парень поспешил. А Бетти Кински – совсем не боец. Могла бы завалить сначала тебя, потом меня. Или наоборот. Стреляет метко. Но суетится. Потому что трусит. Как ее угораздило связаться с этой шпаной?

– Любовь.

– А-а-а... – протянул Вернер, перевел на общеупотребительный: – Слаба на передок.

– Так ведь и мужчина каков.

– Это точно. Только ему теперь все равно. Ей тоже?

– Нет. Болевой шок. Подключечный нервный узел. Крови нет: ни артерия, ни вена не задеты.

– Мастерский бросок.

– Чего не сделаешь с испугу.

– А я? Все-таки, как я его достал! Гениально.

– Гениально, – кивнул я.

– Ни от кого похвалы не дождешься. А доброе слово и кошке приятно. Дрон, тебя не затруднит – тут метрах в тридцати в кустах баульчик. А то если ты думаешь, что мне приятно сидеть в мокрых портах на здешнем песке... Да и аромат, как от памперса. Или от сникерса. Я их всегда путаю. – Вернер вздохнул. – И чего не сделаешь ради большого искусства?!

Я кивнул, сбегал за баулом, принес, спросил:

– Помочь?

– Штаны переодеть?

– Раны перевязать.

– Справлюсь.

– Есть чем?

– А то.

Вернер расчехлил баул. Я вынул стерильный пакет, спирт и поспешил к Бетти. Подобрал «парабеллум» за ствол, бросил в целлофановый пакетик. Из сумочки Кински извлек «глок», стер свои отпечатки, вложил сначала в ее ладошку, потом упаковал пистолет в тот же пакет. Наклонился над девушкой: ресницы ее затрепетали, но Кински сделала вид, что сознание к ней не вернулось. Ну тогда, красавица, без обид... Одним движением вынул клинок, Бетти вскрикнула, я прижал к порезу пропитанный спиртом бинт, закрыл рану пластырем.

– Жить будешь, девушка. Вот только с кем – не знаю. И где – тоже.

– Дронов... Ты...

– Без обид. – На этот раз я спеленал ей руки скотчем, то же проделал и со щиколотками. Извлек из-под штанины джинсов двуствольный «дерринджер», спросил: – К войне готовилась? Ты даже не знаешь, что это.

Не знает. И не объяснишь. Вступаешь в схватку – не думай о смерти, не думай о жизни, работай.

– Ты... Ты... – Девушка закашлялась, изо рта ее вырвалось шипение.

Выслушивать это я не стал. Вернулся к Фреду. Тот сидел на песке и казался вполне довольным собой. Он успел провести «водные процедуры» при помощи пакетика шампуня и большой бутылки минеральной, поменял шорты, обработал раны и запечатал их на скорую руку.

– Какие планы, Дрон?

– Как и перспективы: неясные.

Я зарыл пакет с оружием в песочек. Неглубоко. Чтобы люди Данглара искали недолго. А уж какие обвинения они выдвинут Бетти Кински – их забота.

– Пошли отсюда, – сказал Вернер. – Лучше бегом. А то Данглар, как вернется, рассвирепеет: в его песочнице – да так намусорили!

На окраине набережной уже собрались любопытствующие; мелькнули стекла биноклей.

– А сможешь? – спросил я.

– А то. До моря. Там катер.

Через пять минут мы шли на катере вдоль пляжа.

– У тебя мобильный на ходу?

– Пользуйся, – передал мне аппаратик Вернер. – Можешь оставить. Мне больше не пригодится.

Я отошел к корме, набрал полученный от Вересова номер. Трубку он взял после первого же гудка.

Кратко, но внятно, я объяснил, как вернуть милую девушку Катю из Зазеркалья. Женя Вересов выслушал все, не переспрашивая, отчеканил короткое «есть», спросил только:

– Все достоверно?

– Абсолютно.

– С тобой можно связаться по этому номеру?

– Нет. Сам свяжусь. – Я нажал отбой и выбросил аппаратик в воду.

– Где тебя высадить? – спросил Фред, когда я вернулся на сиденье.

– Давай за мыском.

Вернер приглушил мотор, катер задрейфовал метрах в пятидесяти от берега.

– Извини, Олег, если что не так.

– Ты что, Фред? Если бы не ты, меня бы сейчас в капустку расшинковывали.

На кого он работает, я даже спрашивать не стал. Но какие-то мысли на этот счет у меня были. Вспомнил про доброе слово и сказал:

– Артист ты просто великолепный.

– Нужда заставила. Ребята такие, что могли бы хлопнуть просто так, чтобы сомнений не возникало. Пришлось обмочиться. – Вернер откинулся на спинку сиденья и расхохотался. – За пятнадцать миллионов долларов можно было и в штаны наложить! Очень даже запросто! – Глянул на меня, посерьезнел. – Ты не подумай чего. Янки. Они заценили голову этого наркобарыги в такие бабули. Мне остается получить по кассе и – исчезнуть.

– Сумеешь?

– О да. Программа защиты свидетелей. И хотя я не свидетель... Предъявить этому Али им было нечего. Тихий такой помещик из Лахора. С дипломатическим паспортом. Что было делать?

– Он был не просто наркоторговцем.

– Об этом я догадался. По сумме вознаграждения. Только... Какая ему теперь разница? Да и мне? Хотя, если честно, мне есть разница. Ребята из БНД сообщили доверительно: Али Юсуф Латиф курировал наркотрафик в Германию. – Фред помрачнел. – Смерть Гретты – и на нем тоже. – Вернер прикурил сигарету, заговорил снова: – Прости меня, Дрон. Али Латиф должен был объявиться на Саратоне, но... никто не знал, когда. Он уже появлялся здесь полгода назад. Поэтому я приехал. И стал ждать. Ведь он был умен и осторожен. А когда погиб Сен-Клер, я вдруг понял: близко. Вот только – как подобраться? Кто я? Простой стрелок. Как мне выйти на человечка, чью голову оценили в целую груду зеленой бумаги и которую пока так никто и не смог получить! Но я знал – ты умный. Ты вписался в тему. Мне нужно было так или иначе держаться за тебя...

– Живчик на конце длинной лесы?..

– Ты делал свое дело, я – свое. Небезуспешно, заметь. Это я завалил одного из нападавших на тебя при дороге. Чтобы он молчал. Ведь если бы Данглар как следует с ним поработал, Али Латиф здесь не появился бы никогда!

– Он уже был здесь.

– Тем не менее... Тебя я знал. Я знал, как ты думаешь, где можешь появиться... Ну а поскольку ты копал что-то очень важное... Должен был на тебя выйти и Али Латиф. Вот и вся история.

– Меня могли убрать раньше.

– Ты же умный, Олег. Но не это главное. Ты добрый. Тебя Бог бережет. Пусть и дальше бережет. – Фред достал объемистую фляжку коньяку. – Выпьем?

– На посошок?

– На прощание. Сам понимаешь. Фреда Вернера больше не будет. А может, оно и к лучшему. И физиономия моя мне порядком опостылела, и отпечатки пальцев – во всех картотеках. Ну? За новую жизнь? Богатую и счастливую?

Вернер приложился основательно, передал мне. Я сделал символический глоток.

– А что ты будешь делать с памятью?

– С памятью... Никто не богат настолько, чтобы выкупить свое прошлое. Но на это есть водка. Она горькая. Потому – лечит. Вот только... Мне кажется, в теплых странах – особое солнце. Оно выжигает холод, тоску, хандру. И оставляет в нашем прошлом только хорошее.

– Если человек этого хочет.

– Я хочу. Очень хочу.

Вернер высадил меня на берегу и направил катер в океан. Я смотрел ему вслед, пока светящийся бурун не исчез там, где океан сливается с горизонтом.

Глава 82

Я остался один на огромном пустынном берегу. Лег на песок, смотрел на звезды и ни о чем не думал. Прошлое появлялось картинками и исчезало. И мне думалось, что, если я исчезну, оно исчезнет тоже.

А звезды... Они сейчас были близкими, сияющими, и я ощутил себя маленькой песчинкой, затерянной и в пространстве Вселенной, и во времени... И еще мне вдруг показалось, что живу я на этой земле уже не одно тысячелетие и могу припомнить каждое мгновение, каждый миг этой бесконечной жизни, и это воспоминание было для меня мучительно... А потом вдруг пришло осознание того, что, как бы долго ни длилась жизнь, она коротка и полна самоограничений, глупых порывов, несостоявшихся чувств... И когда-то кто-то похожий лежал вот так же на берегу и смотрел на звезды, а теперь – и прах его истлел и развеялся, и не осталось ничего, даже имени, носимого ветром... И когда-то кто-то похожий будет вот так же смотреть на предвечное сияние звезд, мучимый смутным томлением по краткости жизни и чем-то еще, чему никто из людей никогда не найдет названия...

Потом зазвучала мелодия... «Топ-топ, топает малыш, прямо по дорожке милый стриж...» И мне сделалось грустно, потому что никогда не вернусь я туда, где мне было так спокойно и уютно... Или – еще вернусь?

А сейчас – пора возвращаться в мир. Вот только вернуться с войны с о в с е м не дано никому. Поэтому и не может вернуться из ледяной пустыни Вернер, потому и я мерзну летними ночами...

Через полчаса я оказался на шоссе, добрел до кафе, выпил три чашки крепчайшего кофе подряд, на такси домчал до Саратоны, на последние деньги арендовал автомобиль и сотовый.

Выехал за Саратону на хорошей скорости и погнал, объезжая столицу острова.

– «Взял он саблю, взял он востру и зарезал сам себя... Веселый разговор...»

Напевая, я набрал номер Вересова.

– Женя? Как девушка?

– Ты молодец, Дрон. Все в порядке. Сейчас спит. Готовим домой. Ты... обладаешь всей полнотой информации?

– Да. И есть одна проблема. Нужно встретиться.

– Невозможно.

– А кто недавно говорил, что возможно все?..

– Это время ушло.

– Поговорим так. Связь надежна?

– Да. Любой перехват исключен.

– Я болтаю с сотового.

– Не имеет значения. Американцы недавно выслали в этот район «Аякс». Мы наш «Ту». Остров накрыли двойной «глушилкой». Чтобы никому не обидно. Мобильная связь вышла из строя полностью. Кроме некоторых прямых линий. Наша – такая.

– Тогда я тебе скажу, что имеет значение. Кто курирует операцию, в какую ты меня воткнул? От администрации?

– Без комментариев.

– Этот человек сейчас на Саратоне. Невзирая на то, какой пост занимает. Так обстоятельства сложились.

– И – что?

– Он втравил тебя в плохую историю.

– Мы не на балу благородных девиц. У нас все истории плохие. Встретимся – поговорим. В Москву я вылечу часа через три. Если ты настаиваешь, вернусь. Тогда и потолкуем.

– Не получится.

– Почему?

– Мертвые молчат.

– Ты имеешь в виду... меня? Или – себя?

– А как для тебя приятнее?

– Дрон, не мудри. Что за информация?

– Твой куратор сам выйдет на разговор с тобой. Мне нужно его услышать.

– Невозможно.

– Отчего? Выйдете на пустынный бережок... А я – направленную «пушечку» организую.

– Нет. Где гарантия, что ты не запишешь разговор?

– А то ты не знаешь... Американский «Аякс» и наш «Ту». Никакая записывающая аппаратура не заработает. Так мы договорились?

– Дай мне время подумать.

– Не могу. Нет у меня времени. Совсем. Да и тебе выбирать не приходится.

– Думаешь?

– Уверен. Твой отказ означает нежелание... идти навстречу. Тогда – я звоню Данглару и сливаю ему все, что нарыл. Надеюсь, мне выйдет премия. А тебе – отставка. Но это только цветики. Ягодки тебе твой куратор организует.

– Дронов, ты не должен...

– Вот именно. Я никому и ничего не должен. Пока, адмирал.

– Погоди. Ты не понял. Есть объективные причины. Даже если я выйду на разговор, что, если... этот человек захочет общаться в особняке?

– Как его зовут?

– Сергей Анатольевич.

– Не захочет. Береженого бог бережет. Но и далеко он не поедет. В семи километрах от вашего особняка есть пустынный пляжик. Там через два часа.

– Ничего не выйдет. Наш разговор, даже если он состоится, ты услышать не сможешь. Это нельзя сделать технически. У человека всегда с собой – папочка. Исключает любую прослушку. Любую. – Вересов помолчал, добавил со смешком: – У меня, кстати, такая же.

– Большим кораблям... А вы оставьте их в машине. В знак взаимного доверия. Прогуляйтесь по побережью в шортах и футболках. Ночь теплая.

– Ты где сейчас?

– Не мудри, Вересов! Ты же знаешь, что катаюсь! Или спутники неисправны? Говори «да» и – конец связи. А то выброшу сотовик и – до свидания.

– Ммм...

– Не мычи. Не работаю я на свазилендскую резидентуру.

– Где ты возьмешь аппаратуру?

– В магазине куплю. В бижутерии.

– Олег, если ты...

– Пошел ты, адмирал!

– Ты толкаешь меня на должностное преступление.

– Не будет у тебя должности, адмирал. И звания тоже. Сказать, что будет?

– Угрожаешь?

– Завлекаю. Ведь ты не оставляешь выбора.

– У тебя есть информация...

– Твой босс сам тебе все расскажет.

– Он не мой босс.

– Тем более.

– Не нравится мне все это.

– Просто ты отвык, адмирал. Помнишь, передачка была такая? Для детей? «Сделай сам» называлась. Не всегда же командовать эскадрой. Нужно иногда и на веслах.

– Ты считаешь, что я...

– Ничего я не считаю. На пляже. Через два часа. И давай без сюрпризов. Помнишь? «Статус Саратоны» и все такое... Его никто не отменял.

– Послушай, Олег, сам понимаешь, голова у меня сейчас другим занята... Ты хоть намекни...

– Алина Александровна Арбаева.

– Понял. Ты из-за нее так завелся?

– Угу. А еще – жить хочу. Долго и счастливо.

Глава 83

Было четверть четвертого. Самое молчаливое и пустынное время на Саратоне. Особенно в пустынных местах. Пляжик был именно таким. Даже океан по эту пору, казалось, засыпал, и волны плескали в берег едва-едва, словно опасаясь разбудить до поры грозную неуправляемую мощь, что таилась в его величавом сонном покое.

Автомобиль остановился у края песка. Двое бесшумно пошли вдоль кромки прибоя. Я надел наушники, настроил «пушку». Она состояла из чувствительного микрофона, соединенного проводками с парой наушников; все это было куплено в отделе звукозаписи круглосуточного супермаркета, как и пластмассовая воронка, приобретенная в том же магазине и предназначенная для переливания оливкового масла из больших жестяных бочек в бутыли. Слышимость была отвратительная. Но лучше, чем никакой.

– Ну вот вы почти в родной стихии, адмирал, – услышал я незнакомый голос.

– К чему ирония, господин Ведерин. Как я понял, нам предстоит деловой разговор.

– Вы правы, Евгений Петрович. Деловой. И очень конкретный. И называйте меня, пожалуйста, по имени-отчеству.

– Как скажете.

– Мы с вами должны благодарить Бога за то, что все так закончилось с Катей.

– Поставим по свечке.

– Теперь вы иронизируете?

– Ничуть. Хорошо бы и Дронова отблагодарить.

– Мы его наградим. Закрытым приказом. Он ведь нигде не числится. Ни у меня, ни у вас... Все дело в том, что в нем и заключается наша проблема.

– Наша?

– Именно. Этот случай по понятным причинам будут изучать под микроскопом. И нам обоим тогда крепко не поздоровится. А Дронова мы наградим... посмертно. Ну что вы так помрачнели, адмирал? Ведь ваша подпись тоже стоит под приказом о начале операции. Начнут разбирать, и что выяснится?

– Что же?

– Арбаева была убита... с нашей с вами санкции.

– Я подписывал только общий план операции. Ни эту, ни другие детали вы со мною не уточняли. Сославшись на субординацию и особый уровень секретности.

– Что с того? Скандал выйдет великий. Хотя и тихий, между своими.

– Вы приказали устранить Арбаеву?..

– Мы, адмирал, мы. Мои люди уже тогда выяснили, что «чако» – пустышка. Фантом. И ваш Дронов мне необходим был исключительно как прикрытие устранения Арбаевой. Мне нужно, чтобы все были убеждены, что ее извели исламские террористы, так сказать, «до кучи». Кто знал, что Дронов так быстро выйдет на истинных организаторов?

– Зачем было убивать Арбаеву?

– Чтобы выманить на Саратону ее отца. На выстрел. Я давно под него копал, он как зверь – все чуял. Не достать. Дочурка разбилась – и он приехал. И должен был взять в оборот Дронова. А потом – случайно упасть в пропасть.

– Он и упал. Случайно.

– Черт побери! Если бы не этот «ворошиловский стрелок» Данглар! Он бы угробился грамотно и – летально! Водителя Арбаева я прокупил по полной! А так – Арбаев в гипсе, его водитель, что сидел на пассажирском, – в морге.

– Значит, выстрел Данглара и падение...

– Вот именно! Глупость! Случай! А тут еще ваш Дронов действительно зацепил этих террористов... А тут еще несчастный случай с Катей...

– Это жизнь.

– К чертям собачьим такую жизнь! Не люблю, когда случай вмешивается в мои расчеты!

– И как же вы тогда живете, Сергей Анатольевич?

– Как видите, успешно. Но все дело в том... Давай откровенно, Вересов. Все мы – на побегушках у сильных мира. Я устал. Нет, если даже президент произведет очередную перестановку, ни ты, ни я без работы не останемся. И по этой ситуации отпишемся. Но... Мне хочется пожить независимо. Интриги я плету как никто, но капитала, реального капитала – нет. К кормилу я подошел слишком поздно: все разобрали. А тут – Арбаев. Неосторожен...

– Разве? Он не только заявил о своей полной лояльности, но и понял правильно «политику партии»...

– Мне что с того? Мне? Под него, впрочем, как и под всех, тихонечко роют, и, если он исчезнет со сцены – я сумею возглавить Азиатскую нефтяную компанию. Хочешь пост вице-президента? У меня связи – в коридорах, у тебя – в других коридорах... Мы поладим.

– Предложение интересное.

– Еще бы. Не менее десяти миллионов долларов в год. Такова будет ваша фиксированная ставка. – Ведерин снова перешел на «вы», тон сделался сдержанным и деловым. – Не считая доплат.

– Что вам нужно сейчас?

– Во-первых, Дронов. Мы ведь с вами изначально планировали его устранение...

– Вы планировали. Вы.

– Тем не менее...

– Сейчас Дронов обладает бесценной информацией.

– И убийственной. Его смерть никого не удивит. К тому же информацию не обязательно предъявлять государству; полагаю, мы с вами сможем использовать ее на нашу обоюдную пользу и при обоюдном согласии...

– А что во-вторых?

– Во-вторых, Арбаев. Вернее, он тоже во-первых. Нужно довести до конца начатое.

– А если я... откажусь? И напишу на вас рапорт, Ведерин?

– Вы серьезно? Или – набиваете себе цену? Так вот, адмирал. Дронова я буду убирать по-любому. Без него ваш рапорт – бумага. Будете мне мешать?.. И что вас ждет? Вернее, нас обоих? Отставка и «поднадзорная» жизнь? Это жалкая доля, Вересов. Я хочу, чтобы вы знали реальные перспективы. Чтобы у вас не возникало сомнений и соблазнов. Вы знаете, где сейчас Дронов?

– Нет. Он сам со мной свяжется.

– Вы либеральны, адмирал?

– Нет. Но установить за ним наблюдение, если он этого не хочет, на Саратоне просто невозможно. Статус острова.

– Эти западники развели тут... Ну хорошо. Я придам вам своих людей. На встречу с Дроновым поедете вместе. Если только... Сам Дронов не пропадет с этой своей бриллиантовой информацией по бриллиантовой молодежи?

Вересов молчал с минуту. И я понимал, что творится в его душе: он знал, что я слушаю. Наконец он произнес:

– Не знаю.

– Позвоните ему, поговорите по-доброму. Чтобы вышел на контакт. А мы с вами додавим Арбаева и займемся нефтянкой. Да, вот еще какая мысль пришла... Насколько я понимаю, обладать такой информацией, какая есть у Дронова, куда опаснее, чем не иметь ее вовсе?

– Да.

– И реализовать ее крайне сложно и хлопотно... Да. Убирать. Быстро и без затей. Согласны? Брать с вас расписку кровью я не стану. Вы же подписали тот, первый приказ. – Ведерин рассмеялся скрипуче.

– Вы уже отдали приказ об устранении Дронова?

– Нет. Приказ отдадите вы, адмирал. Сразу после нашего разговора. Ну-ну, что вы так помрачнели, Евгений Петрович? Мы-то с вами будем жить еще очень долго и счастливо. А кровь... Я бы и кровью расписался, если бы знал где...

Выстрел был бесшумным. Ведерин застыл на месте, чуть приподнявшись на носочках, и рухнул лицом вниз.

Глава 84

Арбаев отложил винтовку, вынул наушник, повернулся ко мне, развел краешки губ в оскале, весьма отдаленно напоминающем улыбку.

– Иногда так приятно хоть что-то сделать самому. В наших краях мужчина э т о должен делать сам. Боялся, руки подведут. Не подвели. – Вздохнул. – Теперь Алина будет спать мирно. А этот... умер с погаными мыслями. Шайтаны будут раздирать его душу до скончания века. И в глазах его была пустота. Это я разглядел ясно.

Арбаев встал и, прихрамывая, потрусил к автомобилю, оставленному в ста пятидесяти метрах, на шоссе. В гипсовом воротнике под свитером он походил на инопланетянина.

Я спустился на берег. Вересов сидел лицом к океану и смолил четвертую сигарету.

– Угостишь?

Он молча пододвинул пачку. Я чиркнул спичкой, затянулся.

– Ты вроде курить бросил, – сказал я.

– С тобой и запить – не грех. Ну ты и... – Вместо отборных выражений адмирал вцепился зубами в сигарету и в пару затяжек спалил ее почти до фильтра.

– Все нормально, – пожал я плечами.

– Стрелял человек Арбаева?

– Он сам.

– Помню. Он когда-то был чемпионом.

– Ага.

– И что теперь делать? Копать будут глубоко и активно.

– На Саратоне? Никто здесь этого не позволит. А вот бумаг ты испишешь гору.

– Две горы.

– Три.

– Тебя потянуло на юмор, Дронов.

– Ну да. Сергей Анатольевич Ведерин геройски пал от руки злого террориста. При исполнении и в полном нелегале. Так что – его еще наградят. Посмертно.

– Тебя к награде представлять?

– Меня? Это пожелание или угроза?

– Доброе слово.

– Спасибо. Да меня вообще здесь не было.

– Что будешь делать с информацией?

– Предам гласности.

– Дронов, ты...

– Каждому из людей, кто был кодирован, я назову контрольное слово, которое ликвидирует код.

– Неоперативно мыслишь.

– По-человечески. Как могу.

– А ты... уверен, что тебе слили верную информацию? А не наоборот?

– Уверен.

За пару часов я успел не только собрать «слуховой аппарат» – на это потребовалось всего минут десять. Потом отзвонил Арбаеву и попросил его прибыть на встречу с тем, кого он жаждет видеть, с любым снаряжением, но без эскорта. Иначе встреча не состоится. Александр Алиевич все понял правильно.

Но это были не все дела. За час с небольшим я успел смотаться в отель «Саратона» и назвать «волшебное слово» – имя и дату рождения, которую она сообщила мне сама, милой девушке Даше Бартеневой. Ее реакция сначала меня напугала: девушка упала в кресло, все тело ее напряглось... Я ожидал всего, чего угодно: она могла броситься на меня, попытаться выпрыгнуть с балкона, сказать, что все замечательно, чтобы, дождавшись моего ухода, запереться в ванной и вскрыть себе вены... Вместо этого она разрыдалась. Потом лицо ее стало спокойным и умиротворенным. И она крепко уснула. Собственно, не было смысла не верить признаниям Фрэнка Брайта – ведь он был уверен, что говорит с человеком обреченным. Но сомнения оставались. Теперь их не было.

После этого я рассказал диктофону в подробностях обо всем происшедшем за последние трое суток. Включая версии и предположения. Как и то, что должно произойти. Болтал я по пути к банку; на Саратоне нет ночи, и все учреждения, способные понадобиться высокопоставленным клиентам, работают круглосуточно; арендовал сейф, куда и уложил кассету. Написал несколько строк адвокату с инструкциями на предмет моей возможной безвременной кончины и опустил письмо в ящик. Почта ушла через десять минут.

Вернулся в отель «Саратона»: Даша Бартенева спала мирно и тихо. Я успокоился окончательно. Вышел и через десять минут пешего шага был на площади Согласия. Александр Арбаев ждал меня в автомобиле. Один. За полчаса до рандеву Вересова и Ведерина на пляже я за рулем его машины прокатился по улицам, убедился, что все чисто, а заодно рассказал Александру Алиевичу о предпринятых мною мерах предосторожности. Он сказал: «Разумно». И – все.

О том же рассказал я и сидящему рядом Вересову. Тот скривился:

– Ты хочешь увидеть, как я бурно обрадуюсь? Ты грамотно снялся с двух крючков, Арбаева и Ведерина, и – поставил растяжку и на меня, и на магната.

– Хочется жить долго и счастливо.

– Ладно, Олег. Будем надеяться, ты дал ясные распоряжения адвокату.

– Абсолютно ясные, Женя.

– Я пойду, пожалуй. Борт в Москву через час. И ты здесь не засиживайся. Сам понимаешь, мне тоже нужно отдать распоряжения... Поскольку официально ни меня, ни Ведерина здесь нет и не было... Пора поспешать.

– Как водится. А потом – графа: «допустимые потери».

– Ведерин изначально предлагал занести в нее тебя.

– И ты с этим согласился, Женя.

– Нет, но...

– Прощай, адмирал. Выше голову. Ты возвращаешься с победой.

– А когда вернешься ты?

– Когда согреюсь.

– Тебе что-то нужно?

– Угу. Попроси Ивана Саввича Савина, пусть похлопочет о моем восстановлении в должности.

– В какой? – не сразу понял Вересов.

– Спасателя.

– Попрошу. Мне пора.

Мы пожали руки.

– Бог тебе судья, Олег.

– Он всем нам судья, Женя. Всем.

Я остался один. Океан, казалось, еще спал, и волны плескали в берег едва-едва, словно опасаясь разбудить до поры грозную неуправляемую мощь, что таилась в его величавом покое.

Глава 85

Ночь перед рассветом всегда видится мучительной и огромной. Усталость тяжелым ватным комом пригибает к земле, и кажется, ты вынес эту ночь только чудом, и хочется забыться, уснуть...

А вот это было бы безрассудным. Пока в голове убийственная информация, которую можно изъять болью или дурманящим снадобьем, я в опасности. Как в опасности и все те, что побывали в зеркальном лабиринте.

Перед встречей с Арбаевым еще одно хорошее дело я все-таки сделал. Узнал у Даши Бартеневой коды доступа к информационной кладовой медиа-корпорации «World News». И захватил ее компьютер со спутниковой связью и телефон.

В город не поспешил. Особняк, где укрывали девушку Катю, стоял в непрезентабельной западной части острова; я закинул сумку с компьютером за спину и побежал по плоскогорью в самую глушь. Было около девяти утра, когда я добрался до свалки отслуживших свой век автомобилей; справа располагался карьер и заброшенные века три назад каменоломни: некогда из белого известняка здесь был выстроен античный город, затем на его месте появился средневековый. Последнее, что было построено, – крепость Ла-Гросса; потом остров потерял значение торгового центра и места пополнения припасов для кораблей, пересекавших Атлантику, пришел в упадок и забвение, пока уже в новейшее время не превратился в круглогодичный курорт.

Автосвалку я обогнул краем, прихватив из одного кабриолета довольно приличное сиденье; спустился вниз к каменоломням, нашел неприметную расщелину, углубился, разложил сиденье и улегся. Ни змей, ни пауков опасаться не приходилось: прихотью природы на Саратоне их не было вовсе.

Ломиться в эфир сейчас, когда близ острова барражируют американский «Аякс» и наш «Ту», не было никакого смысла. Оставалось ждать. Недолго. Как только девочка Катя покинет Саратону, «Ту» уйдет, уйдут суда поддержки, и американцы перестанут жечь керосин: тронутся сопровождать. Но для верности следует выждать часов восемь. Признаться, перспектива спокойного восьмичасового сна меня ласкала, как прохладная вода близкого оазиса – разгоряченного странника пустыни. Но спать я отчего-то не мог вовсе.

Лежал и смотрел в темную пустоту. Возможно, я и засыпал, и снились мне какие-то заброшенные города, по которым я бродил бессмысленно и бездомно... А потом снова темнота, и снова – метания по пустым улицам, среди обветшалых строений и покинутых домов... Говорят, это нервы.

К работе я приступил во второй половине дня. Включил компьютер, ввел пароли и через Интернет вошел в базу данных корпорации. Досье высокопоставленных особ, как и досье их чад и домочадцев в «World News», регулярно пополнялись. Сначала я выкачал информацию о тех, кто бывал на Саратоне; потом – на людей, чьи родители могли заинтересовать Али Латифа в его схеме; постепенно список выстроился, я перепроверил его, варьируя фамилии возможных «потерпевших» по разным признакам, начиная от доступа родителей к секретам и тайнам и занимаемой должности и заканчивая проверкой их банковских счетов и состояний на данный момент.

Постепенно я начал понимать, что за махина – эта информационная корпорация: словно волшебная палочка феи, она могла вознести любого из смертных на самый высокий подиум, в самый центр общественного внимания... Гениальные продюсеры, режиссеры, сценаристы могли сконструировать из одной и той же информации волшебный коктейль: для одних – пьянящий, для других – убийственный. В зависимости от прихоти постановщика. Так создавались гении и злодеи, тираны и спасители, мучители и герои... Это был целый мир, и он был красочен, соткан из сказок и грез и оттого казался яснее и могущественнее настоящего.

Я надиктовал на автоответчик телефонного аппарата сорок восемь сообщений. В каждом – имя и дата рождения. Потом соединил телефон с компьютером, вошел в программу сокрытия абонента – такая предусматривалась корпорацией, если кто-то из ее корреспондентов был «на крючке», но должен был незамедлительно сообщить важную информацию, причем так, чтобы его не обнаружили: звонок пускался через систему телефонов-автоматов США или Европы: тем самым ни номер, ни месторасположение абонента отследить и отыскать было практически невозможно.

В досье были зафиксированы не только телефоны заинтересовавших меня людей, но и образцы речи каждого; я ввел программу, способную идентифицировать абонента по голосу: нужно было быть уверенным, что сообщение попало именно тому адресату, которому предназначалось. Свой голос «компьютерной версткой» я изменил на приятный дискант.

Все мои звонки адресовались на домашние телефоны и личные мобильные «бриллиантовых деток»; звонки на каждый адрес должны были повторяться каждые десять минут: так повышалась вероятность, что рано или поздно человек, получивший установку на самоубийство, получит и пароль, освобождающий его от тяжких чар мутного зазеркалья. Ну а если кто-то услышит свое имя и дату рождения несколько раз, не беда: решит, что все это – затянувшаяся и неумная шутка.

– «По острым иглам яркого огня бегу, бегу – дорогам нет конца...» – напел я тихонько и отправил послания в эфир.

Разумом я понимал, что, несмотря на все предосторожности, рано или поздно этот компьютер запеленгуют: слишком важными были адресаты. Вернее, их родители. Но мне нужно было убедиться, что все они получили пароли. Я сидел перед экраном, покусывая спичку – сигареты кончились, – и наблюдал, как алые огоньки на моей схеме сменяются желтыми – абонент принял вызов, и зелеными – сообщение дошло до того адресата, которому предназначалось.

Не знаю, сколько минуло времени, да и текло ли оно... Красных маркеров становилось все меньше, зеленых больше, но сидеть и тупо смотреть в экран становилось невыносимым... И – мучило еще что-то несделанное...

И мне вспомнилась герцогиня Элен Аленборо: «Вспоминайте иногда обо мне. И еще... Я уверена, Эдгар не был самоубийцей... Иначе... Я лишусь всего. Даже надежды помочь его душе заупокойной мессой...»

Герцогиня тогда устало прикрыла веки, лицо ее казалось совершенно измученным, и я вдруг понял – гибель племянника была для нее настоящим горем, горем острым и близким... «Надежность и надежда – это почти одно и то же. Надежда на то, что впереди меня ждет Мир Горний, в котором и осуществится все, что утеряно в этом».

И я написал Элен Аленборо письмо. Нашел в той же базе данных адрес и отослал. Вряд ли сама герцогиня пользуется электронной почтой, но кто-то из ее служащих информацию снимет, письмо распечатает и представит ей. Большего я сделать не мог.

Через четыре часа работа была окончена. Все огоньки светились зеленым. Я свернул программу.

Привалился на сиденье, смежил веки... Перед взором моим проносились яркие, пестрые картинки, усталый мозг галлюционировал странными образами и видениями, пока я не заставил себя выйти из навязчивой полудремы. Усмехнулся, вспомнил отчетливо события крайних суток и свое теперешнее положение и набил на пустом компьютерном экране: «You have lost everything. Start again».

«You have lost everything» можно перевести как «ты потерял все». А можно и как «ты освободился ото всего». Именно так я ее и понимаю. Зато вторая часть фразы читается однозначно: «Начни сначала».

Глава 86

По побережью я брел уже несколько часов. И заброшенная свалка, и каменоломни были местами на острове совершенно нелюдимыми; да и путь себе я выбрал странный: песчаные пляжи сменялись развалами камней, и идти было трудно. Почему я пошел именно здесь, я бы и сам объяснить не мог... Шел и напевал ритмичную, но мрачную считалку: «Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана...» Потом она сменилась другой: «Далеко-далеко на лугу пасутся ко... Кобры? Нет, не кобры!» Я бормотал себе под нос всякие нелепицы и бездумно улыбался.

Несколько раз окунулся, но вместо бодрости ощутил сонливость. К разогретому шоссе вышел, когда солнце уже купалось в водах океана. Мне повезло: подобрал грузовичок, отвозивший свежую рыбу в отель «Саратона». Через сорок минут я был у гостиницы. Мэтр Иван Саввич Савин встретил в холле вежливой улыбкой:

– Ты, конечно, очень редкая птица, Дрон, но в нашем заведении не принято появляться в таком виде.

Я передал ему сумку с компьютером:

– Передай, пожалуйста, Бартеневой. Как она?

– Бодра и весела. И очень озабочена. Не знаешь, чем?

– Она хочет Пулицеровскую премию.

– Да? А спрашивала о тебе.

– Я хочу домой.

– Домой?

– Да. Передай Даше при встрече, что я happy.

– Может, что понежнее?

– Придумай сам.

– И еще... Гонзалес оставил тебе послание.

Я прочел. Диего сообщал, что престарелый отец его скончался и он вынужден срочно отбыть в Испанию. Я вздохнул. Вот с кем бы мне хотелось скоротать нынешний вечер... Не судьба.

– Иван Саввич, ты не мог бы...

– Деньги? Держи. – Савин передал мне плотный конверт. – Контракт восстановлен. Ты снова спасатель.

– Здесь семь сотен. Многовато.

– За три дня вынужденного прогула плюс компенсация за моральный ущерб. Отель «Саратона» признает расторжение контракта несправедливым. Ты ведь не будешь подавать на нас иск в суд?

– Не-а.

– Пообедаешь? В таком виде не в ресторане, конечно, в кафе на улице?

– Да какой там обед – я еще не завтракал!

– Хозяин барин.

В ближайшей забегаловке я затарился всякой снедью, подумал и – заказал ржаной водки. Попросил бармена:

– В стакан. Без льда.

Водку выпил залпом, разжевал несколько орешков, закурил... Взял пару бутылок с собой. Потому что... Впереди была ночь. И я не хотел в ней замерзнуть.

На выходе меня ждали. Молчаливые одинаковые парни, одетые в одинаковые летние костюмы. Напротив стоял «роллс-ройс». Один поднялся на ступеньку, скривив губы в вежливой полуулыбке, протянул руку – взять меня «под локоток»...

Ну вот и все. Водка, сигарета, гильотина. Как в социальном французском кинодетективе. Что остается? Как в оптимистической советской трагедии? Жизнеутверждающе погибнуть?

Я расхохотался, чем вызвал недоумение порученца, сунул ему в руку пакет со снедью, который он подхватил – иначе все содержимое раскололось бы вдребезги... А я тут же, коротко, без замаха, ткнул его в подбородок. Порученец осел, я соскочил со ступенек и внешней стороной стопы ударил другого под колено. Он, раскинув руки, опрокинулся на машину, и я добавил боковым. Пока он бессознательно съезжал по дверце, провел ладонями вдоль пиджака, выудил плоский пистолет, распахнул заднюю, плюхнулся на сиденье, передернул для верности затвор и упер ствол в затылок водителю:

– Так кто меня приглашает в гости?

Водитель, седой, худой, как жердь, даже не поменялся в лице: произнес, глядя прямо перед собой:

– Барон Эдгар Антуан де Сен-Клер.

– Почему так изысканно?

– Не могу знать.

Забавно. Один из самых богатых людей планеты. И один из самых влиятельных. Не принять его приглашение нельзя. А принять... И что тут будет меньшим злом? Об этом я даже не задумался. Похоже, воздух Саратоны сыграл со мною шутку: думать я здесь разучился. А может, оно и к лучшему?

– Трогай, – сказал я.

– Простите?.. – не понял водитель.

– Поехали.

«Простимся, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким окажется путь...» Алкоголь ласкал сердце мягкими лапками, вот только... друзей у меня здесь нет. А где – есть? Или – время меняет все? И – навсегда?

Через сорок минут мы подъехали к ограде поместья, за которым был разбит регулярный парк – с каскадами фонтанов, скульптурами из мрамора и бронзы; поодаль располагался дом в стиле итальянского палаццо; литые чугунные ворота разошлись в стороны при нашем приближении, мы проехали территорию; лимузин остановился у небольшого павильона; от него шла мраморная колоннада и обширная терраса; на ней был накрыт стол. Подошел слуга в белоснежном смокинге, распахнул дверцу автомобиля, сделал приглашающий жест. В джинсовом комбинезоне, кроссовках и майке я почувствовал себя садовником. Пистолет я оставил на сиденье. Он был здесь бесполезнее кочерги.

Глава 87

Как нелепы штампы! Особенно если они касаются людей! Наши собственные или навязанные нам другими! Ведь я действительно представлял Эдгара Сен-Клера мрачноватым старцем в черном, застегнутом на все пуговицы старорежимном сюртуке, в черных ботинках, сутулого, мешковатого, шамкающего... А ко мне вышел сухощавый высокий широкоплечий старик в темных свободных джутовых брюках, в синей рубашке с расстегнутым воротом, загорелый, голубоглазый. Да к тому же выше меня головы на полторы. Он поздоровался кивком:

– Прошу извинить, что приглашение мое вызвало у вас столь... эмоциональную реакцию.

– Погорячился. Нервы, знаете ли.

– Мы осведомлены, что на те или иные события вы реагируете порою непредсказуемым образом, но начальник охраны, по-видимому, не счел нужным тщательно проинструктировать людей, отправленных к вам с приглашением, о необходимости проявления исключительного такта по отношению к вам. Он уволен.

– Скоро.

– Он был хороший работник, но, видимо, заскучал на руководящей должности и захворал неизлечимым недугом: самодовольством. Это мешает ему видеть мир таковым, какой он есть.

– А вы это можете?

Старик промолчал; жестом пригласил к столу. С террасы открывался великолепный вид на океан.

– Аперитив?

– Нет.

– Немного супа?

– Да.

Обед был скромным. Овощной протертый суп, запеченная рыба, несколько сортов сыра, взбитые сливки с фруктами на десерт. По правде сказать, аппетита у меня не было. Принятый единым духом стакан ржаной породил в усталом моем мозгу вялую дурашливость; в голове, пустой и гулкой, болталась грассирующая фраза вождя мирового пролетариата: «А вас, батенька, мы расстреляем! Только перед этим выпейте-ка чайку! И – непременно с сахаром!»

После обеда господин Сен-Клер пригласил меня выкурить сигару. Мы переместились в кресла за маленький столик; солнце уже зашло, но закат продолжал полыхать, окрашивая океан золотым и алым.

– Надеюсь, господин, Дронов, вы догадываетесь, почему я вас пригласил?

– О да. Сначала мне нужно написать расписку?

– Расписку?

– Ну да. Кровью.

– На вас действует закат.

– Может быть. Скажите, барон Сен-Клер, с Али Латифом вы встречались здесь же?

– Встречались? Может быть, вы мне скажете, о чем мы могли беседовать с этим пастухом? – с улыбкой спросил Сен-Клер.

– О деньгах. В этом году в Афганистане собран рекордный урожай опия. Что-то около четырех тысяч тонн. Четыре миллиона килограммов. Четыре миллиарда граммов. Чтобы сильно не путаться, примем, что стоимость грамма опия-сырца примерно равна стоимости одной десятой грамма диацетилморфина, или героина, обычной розничной дозы. В России это стоит два с половиной – три доллара, в Европе – до десяти долларов. Вычтем накладные расходы и потери при транспортировке... Значит, речь идет о прибыли примерно... в двадцать пять миллиардов долларов. Это если по-скромному.

Хороший повод для встречи. Али Юсуф Латиф прибыл побеседовать с вами. Он решил, что сумеет сделать вам предложение, которое вы не можете отклонить. А вы – отклонили. Вот только одно мне неясно...

– Что же?

– Вы нашли себе другого партнера? Или согласиться на встречу вас попросили ваши американские друзья?

– Зачем?

– Выманить Али Латифа. На выстрел. Он был умен и осторожен. Но начал строить собственную схему. А кому нужны чужие схемы? Если есть свои?

Сен-Клер молчал долго. Потом разлепил губы, спросил тихо:

– Вы всегда говорите то, что думаете?

– Нет. Но за этим столом – к чему церемонии?

– У вас богатая фантазия.

– Не жалуюсь.

– Вы умный человек, господин Дронов. Подумайте сами, почему производство ракет, бомб, авианосцев считается престижным, значимым, законным, а производство наркотиков – нет? То же оружие. И – громадная индустрия. Что мне добавить к этому? Что вся история человечества – это история оружия? История войн? История уничтожения? Без противостояния не было бы прогресса. – Сен-Клер помолчал, улыбнулся. – Я вижу, вы со мной не вполне согласны. Или – совсем не согласны. Но мир этот никому не изменить. А что до вашей версии... Она любопытна, как сюжет для романа. И только. А знаете, господин Дронов... У нашего банковского клуба есть аналитический центр... По уровню решаемых задач он сопоставим с подобными центрами иных государств. А многие – превосходит. Как у вас с работой?

– Прояснилось. Я восстановлен в должности спасателя.

– Спасатель – это не должность. И даже не профессия. Как у поэтов – состояние души.

– Поэты создают иной мир. Потому что не выживают в этом.

– Они ни в каком не выживают, – отрезал Сен-Клер. Помолчал, глядя в темнеющую даль океана. – Я могу попросить вас об одолжении?

– Попросить – можете.

– Вы написали письмо...

– Оно адресовано не вам.

– Тем не менее... Герцогиня прочла, позвонила мне и обрушила на меня горы обвинений... Они несправедливы.

– Вас пугают ее обвинения?

– Меня давно ничего не пугает.

– Что вы хотите от меня? Все в этом письме – правда.

Сен-Клер сделал жест рукой. Из павильона объявился маленький человечек с папкой в руке, мелкой трусцой просеменил к Сен-Клеру, подал ему бумагу.

– Здесь распечатка вашего письма. Если здесь все правда, вы могли бы его подписать?

– Легко, – бросил я и поставил поданным мне пером размашистую закорючку внизу.

Человечек мгновенно убрал листок в папку и удалился, словно не было.

– Благодарю. Вы всегда все подписываете не читая?

– Отчего же? Я узнал буквы. Этого достаточно.

Сен-Клер встал, давая понять, что аудиенция закончена.

– Вас доставят, куда прикажете. – Помолчал, добавил: – Вы странный человек, Дронов. И чем-то похожи на... Эдгара. Горды и безрассудны. Впрочем... Таких, как вы, я не встречал давно. Вернее... никогда. И что с вами теперь делать?

Барон простился кивком, развернулся и пошел прочь. Я посмотрел на океан. Он был окутан тьмой.

Глава 88

Так уж случается в жизни, что все мы снова и снова, как в ранней юности, оказываемся в начале пути. И прошлое в этот миг кажется мнимым, несущественным, а может быть, никогда и не существовавшим... И все, что некогда было для тебя неповторимым, важным, единственным, все, что было твоею жизнью, вспоминается сном, видением, миражом... И ты понимаешь, что изменился настолько, что тебе некуда уже вернуться... Ты изменился... Но и остался притом тем же, кем был всегда, – веселым и застенчивым мальчуганом, жаждущим дарить тепло и принимающим этот мир на веру – так, как только его и можно принимать.

Немногословный водитель доставил меня до нашего лагеря. Привычное место неожиданно поразило меня покинутостью и запустением. Я примостился за деревянным столом на терраске, зажег несколько свечей. Налил водки, посмотрел на огонь сквозь бокал... Пламя, казалось, заполнило его целиком... Нет, сегодня я не хочу мерзнуть.

Бокал я выпил в несколько глотков, закурил, попытался что-то разжевать, но голода не было вовсе. Как и опьянения. Я окинул взглядом оставленный всеми лагерь... Жаль, что так кончаются все сказки. И ничего не остается от выдуманного мира. Ничего.

Темнота обступила террасу со всех сторон, а я пил водку, курил, что-то напевал... Мне представлялись далекие века, ристалища рыцарей, бег орды, нагие танцовщицы в термах Рима, узкие улочки неведомых городов, занесенные снегом по самые крыши деревеньки – темные, пустые, замерзшие... А потом – узкие улочки античного города на самой окраине империи, мерцающие огни на дальних курганах, плеск волн о просмоленную палубу триеры... А я все бродил и бродил – бессонно, бессмысленно и беспамятно... А потом снова была темнота, и снова – метания по пустым улицам, среди обветшалых строений и оставленных домов... Иногда я выходил в белый, сияющий день, но он был полон стужи, а – потом тускнел от туманной изморози...

...А зимний день сияющ, светел,

Искрист и бел.

И я слоняюсь по столетьям,

Как черный мел.

И я болтаюсь по пустыням,

Как черствый бред,

И в хрустале зеркально стынет

Кристальный свет.

Я в никуда из ниоткуда

Устал брести.

И сыплют годами минуты

В сухой горсти.

И падает капель бесцельно

В пожухлый снег.

И кажется, что беспредельно

Утерян век.

Или – все наши мысли о несостоявшемся – всего лишь дань нашей убогой гордыне?.. Порою я поднимал голову, смотрел на танцующее пламя оплывающих свечей... И знал, что там, в бесконечной вышине, блещут звезды, неуязвимые в бессмертном своем величии... И я чувствовал нездешнюю полынную горечь, будто все лучшее в жизни я так и не смог уберечь... А потом она становилась грустью, мучительной и сладкой... И в памяти снова клубились обрывки мелодий, образов, стихов, странных в этом мире, как воспоминание о снеге...

В чужой стране, в чужом миру похмелье,

Хоть не было ни свадеб, ни поминок,

Хоть не было безделья и веселья,

А были только нити паутинок,

Летящих по безвременью и лету —

Чуть бабьему, девичьему, хмельному...

Тогда вступала осень в царство света,

Тогда зима по году шла иному,

Тогда метель по первой голосила,

Тогда любовь была желанней хлеба,

Тогда ты косы девичьи носила

И улетать умела в просинь неба...

К вишневому утерянному лету

Я вновь бреду черешневой тропою

И снова жду у времени ответа,

И верю, что чего-то в жизни стою.

И я вдруг понял, что все, что дано нам испытать и почувствовать в этом мире, – дано навсегда, и всякий путь – просто путешествие из лето в лето... И мы идет по нему, обретая то, чего потерять нельзя.

Эпилог

От забытья я очнулся затемно. Прямо передо мной на струганой столешнице лежал конверт плотной бумаги. Накануне его не было. В него было вложено письмо.

«Дорогой Олег! Мы крайне признательны вам за всестороннее и полное расследование обстоятельств гибели Эдгара Сен-Клера. Проявленные вами ум и отвага достойны самой высокой моральной оценки. Мы сочли справедливым и настояли на том, чтобы вам были переданы три миллиона фунтов стерлингов; не сочтите эти деньги извлеченными из недостойных источников: это десятая часть страховой премии, какую получит господин Сен-Клер после гибели Эдгара. Подписанное вами письмо ко мне, заверенное нотариально, явится для этого достаточным основанием.

Поскольку нам неизвестен номер вашего текущего счета, мы взяли на себя смелость открыть таковой на ваше имя в «London City Bank». Полученные средства вы можете не указывать в налоговой декларации, поскольку они оформлены как дар семейства Аленборо, и все необходимые формальности наши адвокаты завершили в соответствии с законом. Ваша Элен Аленборо.

P.S. Дорогой Олег! Господин Сен-Клер в моей беседе с ним назвал вас дерзким и был крайне раздражен; у нас сложилось впечатление, что он не желает попустить то, что показалось ему дерзостью; мне пришлось поговорить с ним совершенно непредвзято: семейство Аленборо располагает значительным влиянием, чтобы оградить любого, кто заслужил наше покровительство, от всяких попыток нанести ему вред каким бы то ни было способом. По здравом размышлении барон Сан-Клер с нашими доводами согласился. Он хорошо знает Старый Свет; правила не дано нарушать даже ему. Прошу не счесть наше покровительство чем-то оскорбительным для вас: просто вы нам понравились. В этом мире осталось не так много людей цельных и благородных.

Этим же вечером я приняла решение покинуть Саратону навсегда. Здесь слишком многое тяготит мою усталую память; я решила вернуться домой. Мы всегда будем рады видеть вас у себя, в поместье Аленборо, графство Кент, Англия.

Дорогой Олег! Не буду вам напоминать, что деньги не приносят счастья; они просто дают иную степень свободы; надеюсь, вы сумеете распорядиться этой свободой с присущим вам достоинством. Ваша Э. А.».

Чуть поодаль я увидел другой конверт, потолще, прижатый к столу керамической пепельницей. Открыл. Там были все документы на счет, открытый на мое имя в лондонском банке.

«Я решила вернуться домой...» Чтобы куда-то вернуться, это нужно покинуть. Если не уходить, будет мучить тоска по всему, чего ты никогда не узнаешь... Но и гарантий возврата нет. Грустнее другое: никуда невозможно вернуться: мир меняется, и мы вместе с ним. И все же, все же...

Через два часа я был на причале. Нанял яхту и с восходом солнца был на борту. И – любовался океаном. Лучи восходящего солнца едва-едва золотили еще сонную его поверхность.

Яхта шла на восток по солнечной дорожке. Позади оставался и карнавал, и несколько месяцев знойного забытья, и несколько ночей холода... И – что дальше? Я и не загадывал.

Я не загадываю дальше чем на день,

Я не мечтаю дольше, чем на лето...

А будущая осень бережливо

Пусть соберет грехов моих соблазны,

Раскрасит охрой, царственным багрянцем,

Прибавит синевы глубокой неба,

Чуть – ласкового солнечного света,

И все представит так, как представляют

Картины кисти старых мастеров:

«Мучительно, но в целом – совершенно.

Се – в поисках Божественного смысла

Металась вдохновенная душа».

Я ж за вечерний свет спокойно скроюсь,

Пересмотрю пустынные страницы

И напишу об отлетевшем лете

Иную сказку – сказку снов и странствий

И бесконечной, искренней любви.

Любой путь – всего лишь путешествие из дома домой. И в пути этом мы обретаем то, чего потерять нельзя. И сейчас я правил навстречу солнцу, и океан сиял белым золотом рассвета.

Примечания

1

Здесь и далее стихи Петра Катериничева.

2

Стихи Александра Башлачева.

3

Яркий, жизнерадостный (англ.).

Content

Петр Катериничев
Иллюзия отражения
(Дрон-5)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Эпилог

Примечания