Алексей Пехов

Ткущие мрак

Глава 1. Верность

Верность — вещь распространенная. Ее можно найти в любой части Единого королевства, в любом городе и даже на дороге. Каждый верен чему-то очень важному и значимому, ибо такая верность ничего не стоит, потому что она — пустые слова.

Скажу, возможно, вещь крамольную, но верность утратила свое истинное значение еще в ту пору, когда Шестеро предали асторэ. Да простит меня Храм, которому я всецело предан и Госпожа, что основала его, но какие бы добрые помыслы не были у Шестерых, слово они нарушили. Ибо людям свойственно нарушать слово.

Верность же настоящая — товар штучный и встречается куда реже асторэ, которых в наши времена порой даже таувины не находят за всю свою жизнь.

Изгнанник из Храма Мири

Когда Захира да Монтаг в первый раз увидела горы, то едва не заплакала от той безысходности, что охватила ее. Она, дочь Феннефат — великой пустыни, рожденная в жаркий сезон, среди желтых песков и алых утесов, знавшая о холоде ночи и зное полудня, видевшая зеленые сердца оазисов и розовые волны фламинго, ощущала полное бессилие в этом суровом краю.

Никакого пространства. Никакого горизонта. Узкие долины с бесконечными, ревущими, точно демоны, реками, несущимися со скоростью обезумевшей лошади. Отвесные стены камня, уходящие далеко вверх, теряющиеся в низких, проливающихся дождем облаках. Когда облака расходились, то открывались ослепительные зубья пиков, острых, белых, безучастных ко всем живым.

Ей было страшно задирать голову, видеть вершины, потому что все здесь было слишком другим. Чуждым. Чудовищным. Из мрачных тёмных сказок кормилицы, повествующих о дремучих еловых лесах и существах, что живут под кронами странных деревьев, так не похожих на финиковые пальмы.

А еще в краю ее будущего неизвестного мужа властвовал холод. Бесконечный, осторожный, незаметный и дикий. Проникающий под теплую одежду так, как убийца проникает в дом к своей жертве.

Люди тоже были другими. Высокими, широкоплечими, светлоглазыми, часто заросшими бородами. Ценившие мех, шерсть и сталь, а не шелк, хлопок и прекрасный серфо. Молчаливые, хмурые, они встречали и провожали процессию невесты, не издавая ни звука. В Карифе бы все кричали, махали цветными платками, кидали под копыта ее лошади цветы и спелые абрикосы. Здесь же люди были словно камни. Безучастные.

Потом, много времени спустя, она поняла, что ошибалась, и подданные Горного герцогства отнюдь не камни, просто всегда насторожены к тем, кого считают чужаками.

Холод людей, её будущих подданных, холод природы, высасывающий тепло из тела, непривыкшего к такой погоде, холод воды…

Вода…

Вода смущала почти также, как горы. По сравнению с пустыней ее оказалось необычайно много.

Даже после путешествия через море.

Она лилась бурными реками, прыгая на перекатах, затаскивая в жадную пасть любого, кто оказался неосторожен, чтобы сорваться и упасть в нее. Собиралась зеркалами бездонных озер, отражавших снежные шапки, бледно-карминовые на морозном рассвете и кроваво-алые во время кратковременного пожара заката. Скрывала белым туманом землю, цеплялась им же за верхушки мрачных елей, а затем превращалась в свинцовые тучи, которые порой на дни закрывали лазурь небес.

Вода моросила, лилась, секла, прижимала, вызывала камнепады, сели и оползни. Сочилась из-под густого мха, капала с широких листьев, созревала каждое утро алмазной росой на высокой траве.

Там, наверху, превращалась в белое, в снег, который Захира никогда не трогала, а в первый раз увидела меньше полутора недель назад, проезжая через величественные Драбатские врата, за которыми начинались настоящие горы.

Вода сползла вниз неповоротливыми ледниками, грязно-серыми, серо-белыми и серо-голубыми, разрезая горы и перекрывая долины.

Падала с гранитных козырьков гремящими потоками, украшая скалы, словно фата украшает невесту. И Захира, глядя на эти потоки и подумать не могла, что через несколько дней увидит отца всех водопадов, величайший Брюллендефоссен.

А пока она поражалась иному. Тому, что воду здесь никто не ценил, не благодарил за нее Шестерых, не копал глубокие колодца, молясь, чтобы она появилась на дне, не создавал каменные хранилища, чтобы удержать ее.

И не страдал от жажды, когда она внезапно исчезала.

Не умирал.

Воду здесь воспринимали, как должное. А порой как проклятье, когда она пропитывала одежду, шатры, лошадиные шкуры и превращала землю в грязное месиво.

Чужой край. Чужая страна. Чужая погода, природа, люди, еда, обычаи и правила.

Чужой человек, владетель этого места, с которым она должна связать свою кровь, постель, жизнь.

Очень хотелось сбежать, но она была дочерью любящего отца, сестрой мудрого брата и внучкой величайшего правителя Карифа. Ее семья дала слово, и она не собиралась его нарушать, позоря и предков, и потомков. Ибо когда члены правящей семьи совершают недостойные поступки, тень их дел падает на всю семью, омрачая прошлые заслуги и затмевая будущие.

Именно так Захиру учили в Эльвате, и ей не приходило в голову ослушаться. Ее дед, Стилет Пустыни, говорил: «правитель получает многие блага, но и идет на многие жертвы, ибо такова его дорога в мире Шестерых». А благородная карифка хотела быть достойной внучкой.

Потом, оказавшись в Шаруде, она увидела великий водопад, четыре самых высоких пика этой части мира и… владетеля сурового края. Возможно, странно было ставить воду, горы и человека в один ряд, но каждый из них поражал ее чем-то своим.

Будущий муж казался таким же странным, загадочным, суровым и чуждым, как все, что окружало южанку.

Затем была свадьба, пир на несколько дней, грандиозное празднество, когда к ее ногам бросали нежные эдельвейсы, славя молодоженов.

Она помнила момент, как мальчишка прошел по натянутому тросу над водопадом, повторив то, что сделал некогда Тион.

— У него не выйдет, — сказал ей Дэйт, близкий друг мужа. Тогда еще молодой, без седины в бороде. — Никто не смог пройти по канату над пропастью целую тысячу лет.

Захира смотрела, как циркач бросил бездне вызов, и загадала, что если он преодолеет весь путь, то это знак для нее. Сами Шестеро улыбнутся ей, обещая, что холодная неприветливая страна станет для нее надежным домом, а семья получится счастливой.

На последних шагах канатоходца из-за облаков буквально брызнули солнечные лучи, упали на снежные вершины и отразились от вечных ледников, слепя зрителей.

А потом раздались ликующие крики со всех сторон, на мгновение заглушившие даже рёв великого водопада. Ей тоже хотелось кричать вместе со всеми, но положение обязывало проявлять сдержанность, так что Захира ликовала в душе.

Шестеро с ней! Они слышат ее молитвы, и все будет хорошо!

Карифка отправила к канатаходцу личную служанку с кошельком марок и стальной брошью в виде грифа, знаком благосклонности теперь уже герцогини Горного герцогства, и помнила тот день, когда гости со свадьбы разъезжались. Яркое солнце золотило вершины вокруг Шаруда — Зубец Тиона, Гребень Арилы, Нейси и двугорбую Печать Таувинов.

— Золотой день, ваша светлость, — негромко прошептал Тэлмо, первый советник мужа. — Молю Шестерых, чтобы все дни вашей семьи были такими.

Она знала, что так и будет.

И так было.

Трое сыновей. Влияние. Уважение. Муж, который прислушивался к её ненавязчивому мнению. Крепкий трон. Сильная страна. Будущее.

Все это разрушилось в один миг, когда на свечах вспыхнул синий огонь, и двое ее детей не пережили ту страшную ночь.

Она не сошла с ума лишь благодаря своей воле. И надежде, что принесла Рукавичка. Но и этой надежде не было суждено сбыться, и теперь Захира осталась ни с чем.

Золотые дни прошли, их не вернуть, а счастье (нет, не счастье, призрачная уверенность!) было позаимствовано лишь на краткий срок. То, что она загадала, когда циркач совершил чудо, не сбылось. Шестеро, от которых она отреклась ради Вэйрэна, отвернулись от нее.

Чего еще было ожидать?

В итоге вся ее жизнь, ее будущее оказались разбиты вдребезги. Разлетелись на тысячи мелких осколков, изранивших душу. Детей больше нет. Муж убит. Государство рассыпалось на глазах, раскололось на мелкие баронства, грызущиеся между собой за веру, пытавшиеся выжить в мире синего пламени.

Она не знала, кто виноват.

Ее желание защитить то, что смогло уцелеть? Ее недальновидность и наивность, которой воспользовались шаутты, проникшие в самое сердце страны и сковавшие из нее нечто темное, совершенно чужое? Тэлмо, который растерял всю свою легендарную мудрость и не увидел опасности? Верный Дэйт, не способный защитить того, кому дал клятву? Золотые карпы, что не спасли сына, хотя получали деньги полновесными марками? Слишком многие совершили ошибки.

Тех, кто ошибся — слишком много.

Но… она винила акробата. Понимала, что это глупо, с таким же успехом можно было наказать во всех бедах первого встречного, но ничего не могла с собой поделать. Ей требовался хоть кто-то, чтобы проклинать его, и циркач, имени которого она не помнила, чей облик давно поблек так, что Захира не узнала бы его, если встретила. Но очень хотела встретить и убить. За то, чего он не сделал: чтобы хоть как-то выместить свое бессилие и отчаянье. Потому что герцогиня связала с ним столько надежд, которые, спустя годы, совершенно не оправдались.

Женщина, думая обо всем этом, стояла в тонком шерстяном платье возле распахнутого окна, не обращая внимания на холод, тянущийся с улицы. Он сочился с ледника, вползал в быстро остывающую комнату, где не разожгли очаг, и мертвенный синий свет десятка свечей, которые с уходом солнца разгорались все ярче, делал обстановку еще более неуютной.

С Гребня Арилы уже сошел алый отблеск, ледники стали темно-фиолетовыми и собирались посереть, встречая ночь. Она в горах была такой же внезапной, как в пустыне. Лишь это объединяло Горное герцогство и Кариф.

Сумерки когтями цеплялись за острые пики, а вот внизу, под герцогским замком, в долине, сизый свет померк, сменившись кромешным мраком, который распустился сапфирами городских огней Шаруда. Сотнями маленьких, морозных, мертвых синих глаз неведомых хищников.

Еще несколько месяцев назад Захиру пробирал ужас от этого зрелища. Город, ставший родным, превратился в зловещего чужака. Синее пламя, сперва внушавшее ей спокойствие, теперь вызывало лишь ненависть в пустой душе.

Ненависть к той стороне, что смотрела на нее из городских кварталов.

«Их все больше с каждым днем, — подумала герцогиня, сжав кулаки. — Ночами они горят в каждом городе Западных долин, на фермах в самых дальних ущельях, в сторожевых башнях на перевалах и в баронских замках».

Вместе с холодом начала ночи в окно проникали и звуки: рокот водопада, сейчас казавшийся нечетким, размытым и приглушенным, словно его укрыли большой подушкой и… стук молотков.

Строительные молотки теперь стучали безостановочно. Водяные пилы, способные резать камень, визгливо подпевали им. В светлое время суток, снизу, из города, по одной из двух дорог ведущих к замку, волы и лошади-тяжеловозы тянули на укрепленных подводах массивные блоки, вырубленные из тел гор. По приказу молодого герцога каменщики, архитекторы, кровельщики, строители приглашенные (а также согнанные) со всей страны, восстанавливали башни Калав-им-Тарк, разрушенные после боя Тиона с шауттами.

Она наблюдала за строительством неделя за неделей, видя, как выправляются оплавленные стены, скрываются трещины, вырубаются деревья, растущие между кладки и на балконах. Как тянутся шпили к звездам, становясь все выше и выше. Она слышала разговоры, люди радуются, восхищаются этой хищной красотой. Каждая башня словно сложена из сотен черных лезвий, переплетенных между собой. Горы вновь увидели облик старины, который помнил Вэйрэн, а теперь вернула Рукавичка.

Захира не испытывала никакого восхищения. Лишь страх, и потому не могла смотреть на бывший оплот шауттов долго, отводила глаза, ощущая, как холодеет у нее где-то в груди, как пот течет между лопатками и мурашки бегут по рукам.

О, сколько бы она дала, чтобы их разрушили вновь! Жаль, что Тион, спасая сестер, не довел дело до конца.

Так она смотрела несколько часов, не шевелясь. В ее покои несколько раз заходили. Сперва стражники, затем служанка, интересовавшаяся, нужно ли что-то госпоже? Не дождавшись ответа, женщина из новых нанятых принесла на подносе ужин и ушла.

Но ужин давно уже остыл, а Захира не была голодна.

Наступила ночь.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли две ее фрейлины: Иорнада и Мэгг. Обе похожи друг на друга, как сестры — статные, сероглазые и крепкие. Типичные женщины Горного герцогства.

Вопреки правилам двора, диктующим жене владетеля брать в услужение девушек первых кровей, Захира сразу после свадьбы ввела свои порядки, и муж (в отличие от Тэлмо) не стал возражать.

Большинство фрейлин приехали вместе с ней из Карифа, она хорошо их знала, многих с самого детства, по Женскому углу. Она могла им доверять, с ними было комфортно, удобно, привычно, и лишь несколько дам из Шаруда удостоились чести встать подле. Муж советовал бросить кость псам, чтобы у тех не появилось повода рычать, и она сделала это.

После почти все те, кто числился в ее свите, погибли, когда пришли шаутты. Иорнада и Мэгг — немногие из тех, кто выжил. Она приблизила их к себе, когда стала герцогиней, опять нарушив устои и приняв под свое покровительство девушек из столь худосочных и жалких родов, что выглядело это насмешкой над многими, в первую очередь над кузеном его светлости, вечным претендентом на Львиный трон, который пытался ввести в Шаруд одну из дочерей.

Шпионить, без сомнения.

Герцогиня предпочла взять вместо одной богатой двух бедных. Из семей тех баронов, что спят под одной крышей с овцами, носят на плечах дедовскую кольчугу и не гнушаются, несмотря на благородную кровь, браться за плуг вместе с простым людом.

Когда Тэлмо спросил, почему она предпочла их, то Захира ответила первому советнику старой поговоркой Горного герцогства: «Чертополох сильнее многих роз».

Иорнада и Мэгг были этим самым чертополохом — диким, колючим, неприхотливым. Душой горных скалистых пустошей.

Захира помнила, как они пришли к ней, немного напуганные и ошеломленные приглашением герцогини. В своих лучших, ужасно бедных груботканных платьях, с серебряными спешно начищенными браслетами, поясами и серьгами, украшенными маленькой бирюзой. Сокровища женщин их родов, переходящие от бабок к внучкам со времен, когда люди перестали думать о выживании после Катаклизма.

— Многие из тех уважаемых юных женщин, кто сейчас ждет моей милости внизу, хотели бы оказаться на вашем месте, — сказала им Захира. — Богаче вас. Именитее. Влиятельнее и опытнее.

— Но они там, а мы здесь, ваша светлость, — Мэгг и в то время была достаточно дерзка, даже если боялась.

— Это может закончиться также, как и началось, — с легким смешком ответила герцогиня, передавая первенца на руки няньке. — Я способна дать вам многое, Мэгг да Макланд и Иорнада да Нат. Весь вопрос, что такого можете предложить мне вы?

— Верность, моя госпожа, — мгновенно, без колебаний произнесла Иорнада красивым чувственным голосом, и Мэгг поспешно кивнула, а затем посмотрела в темные глаза карифки и кивнула еще раз. Так, чтобы стало понятно, она знает, что обещает и отдает. — Клянусь в этом кровью всех моих предков. Мы может и небогаты, но никто не назовет нас лжецами. Да Наты и да Макланды ведут свой род от Думгала Пьющего, что вел авангард войска Тиона в битве у Колесовых вод. Там, где сейчас от великих гор остались лишь крошки. Сам Войс отмечал его доблесть и его верность слову. Пусть мы теперь бедны, но слово потомков Думгала также крепко, как и прежде. Ведь это единственное, что мы смогли сохранить и чем мы гордимся. Вы получите нашу верность до конца дней этого мира.

Ей понравилась цена, которую горянки готовы были заплатить. В конце концов верность довольно ценный товар, особенно если он не подделка.

И, как смогла убедиться Захира спустя годы, товар оказался качественным.

Они служили, она платила им, вытаскивая обедневшие роды из грязи. Медленно и незаметно. Помогла их братьям, обеспечила достойную старость отцам и матерям, нашла выгодные браки для фрейлин, ставших баронессами.

И шло хорошо, пока они, как и Захира, не потеряли все. Дети, чуть старше Эрего, сгинули где-то в Скалзе со многими из тех, кто выехал туда из Шаруда. Мужья погибли вместе с ее мужем.

— Готово, ваша светлость, — Иорнада затягивала завязки на лифе платья. — Мальчики каменеют, стоит лишь показать им грудь. Мэгг справилась легко.

Мэгг тщательно вытерла окровавленные руки о дорогую штору, а после рук — клинок длинного узкого кинжала, который, как знала Захира, фрейлине подарил супруг на свадьбу по обычаям Западных долин.

Думая об этом, герцогиня коснулась широкого кольца на большом пальце левой руки. То, что оно все еще с ней, дарило ей уверенность в выборе. Свободе, которая всегда рядом, стоит лишь захотеть.

— Тогда не будем мешкать.

Захира, подхватив теплый серый плащ, направилась к двери. Две ее фрейлины, накинув на плечи точно такие же плащи, лежавшие на низкой табуреточке, пристроились позади. Наконец-то, спустя почти три месяца она покинула свои комнаты… свою тюрьму, если быть более точной в формулировках.

Зал с камином, в котором плясало ненавистное синее пламя, пах смертью.

Двое ее нынешних сторожей в одеждах с вышитым знаком Вэйрэна — водоворотом — лежали на каменных плитах. Один уже не дышал, его куртка и штаны медленно пропитывались темной кровью, другой изо всех сил цеплялся за жизнь, пытаясь липкими скользкими пальцами зажать не такую уж и большую рану на шее.

Он то всхлипывал, то булькал и, заметив движение, скосил глаза в сторону герцогини. Она знала его. Один из тех мальчишек, кто некогда сторожил ее покой, как и многие другие молодые дворяне, пытаясь заслужить милость владетеля и внимание да Монтагов.

Вновь Захира подумала, как быстро все изменилось. Страж превратился в тюремщика, благодаря новой вере, что многих сводила с ума или превращала в чудовищ.

Она хладнокровно прошла мимо, зная, что жить ему осталось не больше нескольких минут. Что же. Нет смысла терять время на глупцов.

Лишь посмотрела на невозмутимую Мэгг. С этой стороны она ее никогда не знала. Насмешница, острая на язык, оказалась остра не только словами. А ведь до самого последнего момента герцогиня не верила, что у фрейлины получится задуманное.

— Ловко, — оценила она.

— Отец держал свиней, моя госпожа. И я видела, как можно убить хряка так, чтобы он не разворотил своей тушей весь хлев. И делала это каждый год, пока вы не приняли нас. Людей можно убить точно также. Просто надо знать, куда втыкать кинжал.

За последние месяцы замок сильно опустел. Многие стражники, слуги и благородные покинули его. Многие уже на той стороне. Или служат ей. Так что трех женщин встречали лишь пустые коридоры. А если они слышали шаги патрулей, то отступали в смежные комнаты.

Старались идти тихо и быстро, понимая, что рано или поздно тела воинов обнаружат. Герцогиня с досадой подумала, что следовало втащить мертвецов в покои, но теперь уже поздно возвращаться назад. Да и крови на полу слишком много, чтобы легко и быстро избавиться от нее.

Не время сейчас беспокоиться о людях, когда, судя по пламени, где-то рядом рыскают совершенно иные существа. Заговорщицы рассчитывали лишь на удачу, и пока она им сопутствовала.

Прошли жилые помещения, спустились в крыло слуг. Здесь, в маленьком темном закутке, им пришлось стоять, крепко прижавшись друг к другу, считая тяжелые шаги трех стражников… прошедших мимо.

Те обсуждали войну, что все больше распространяется по Фихшейзу, и победы молодого герцога. А еще то, что они здесь, а не вместе с другими, на полях сражений. Ибо весенняя кампания выходит уж больно жаркой, несмотря на всю помощь Темного Наездника.

В кухне, печи которой еще не успели остыть, они встретили его. Эту тварь, слугу Вэйрэна, солдата Рукавички, частичку армии асторэ, великого герцога Эрего да Монтага.

Высоченная нескладная фигура отделилась от стены, завешанной сковородками всех форм и размеров, встала, перекрыв им путь. От нее веяло угрозой, в ней не было ничего человеческого, и Захира не могла понять, как все эти обожатели мятежного асторэ, некогда бросившего вызов Шестерым и проигравшего, не видят, что это такое.

Не добро. Отнюдь не добро.

Впрочем, поведение людей, ослепленных ложной верой, не вписыается в обычную логику. Они верят, что шаутты, стекающиеся в Шаруд, столь испуганы силой Рукавички, что готовы служить ей. Что они беспрекословно выполняют приказы той, что общается с Самим, и покарают всех врагов молодого герцога.

Когда это случилось? Когда демон, вызывавший ужас, вдруг стал считаться верным союзником?

Верным! Союзником!

— Я Захира да Монтаг, — сказала она ровным голосом, удивляясь самой себе, потому что сухой язык, казалось, приклеился к небу. — Мать Эрего да Монтага, твоего господина. Иду по своим делам, до которых тебе нет никакого дела. Прочь с моей дороги.

Оно наклонилось к ней, приблизив странно-уродливое лицо к ее лицу. Несколько мгновений изучало женщину, затем отодвинулось и осторожно, словно шагая по яичной скорлупе, вернулось назад к стене, растворившись в густых ночных тенях.

Когда женщины покинули кухни, Иорнада пробормотала:

— Говорила же. Они глупее людей.

Лестница вниз, замковые склады, лестница, караулка в которой счастливо похрапывали двое неопрятных солдат (Дэйт за такое спустил бы с них шкуру), снова лестница. Череда тяжелых деревянных дверей, окованных сталью, с мощными круглыми кольцами-ручками, на которых выступила влага. Здесь факелы горели через каждые сто шагов, и их свет радовал глаза, ибо он был обычным.

Земным. Родным.

Они пошли увереннее, понимая, что шауттов поблизости нет. Захира уже не знала этот путь через подземелье, ибо не в ее привычках было ходить так далеко от жилых частей замка, но Иорнада вела их с уверенностью человека, бывавшего здесь не раз и не два.

Коридор закончился низкой дверью. Фрейлина потянула за кольцо. Заперто. Она нахмурилась, озадаченная, и осторожно постучала. Выждала и постучала еще раз.

Нет ответа.

Мэгг прикусила губу, обернулась, глядя назад, в длинный едва освещаемый коридор.

Нервничала. И не она одна.

Захира начала медленно считать про себя, думая о том, что неужели после стольких недель ожидания, после тщательного планирования, после того риска, которому подвергались фрейлины ради нее, все было зря? И человек, обещавший держать калитку открытой, подвел?

Какие варианты у нее есть? С наглым видом пройти через центральный вход, в конюшни, надеясь, что солдаты все еще робеют перед ней, матерью своего нового господина, который приказал заточить ее в башню? Что никто не осмелится остановить? Что там, на центральном крыльце, где над воротами висит дымчатый силуэт шаутта, он не схватит ее?

Замок противно заскрипел, так неожиданно громко, что все вздрогнули, и герцогине показалось, будто где-то вдалеке, там, где они проходили, шевельнулись и снова замерли тени. Но факелы не изменили цвет.

Просто разыгравшееся воображение и только.

В детстве она слышала множество сказок о шауттах, представляла, как сталкивается с ними и побеждает каждого, словно легендарная Катрин Золотая Искра, лучший образец для подражания благородной девушки из Карифа. В реальности же… в реальности победить демона, если ты не таувин, почти невозможно.

Люди слишком жалкие существа, абсолютно не способные выстоять против выходцев той стороны. Олово, дуб, козья кровь… Ты можешь его ранить, но он успеет оторвать тебе руки, прежде, чем ощутит хотя бы малейший дискомфорт.

Захира боялась их. И ненавидела. Также сильно, как и Вэйрэна. Его силу. Рукавичку. И… то, чем стал ее сын.

Его она тоже боялась и ненавидела ничуть не меньше.

Дверь мягко распахнулась, и человек, оказавшийся за ней, невзрачный толстячок в тусклом платье дворового слуги, поклонился.

— Ваша светлость. Леди. Простите за задержку. Все оказалось сложнее, чем я думал. Перед выходом сегодня стоят гвардейцы. Они едва меня не поймали. О, нет! — он отчаянно замахал пухлыми руками, когда Мэгг протянула ему расшитый жемчугами кошель, и сказал уже более твердо и решительно, перестав сутулиться, выпрямляясь: — Нет. Я помогаю не ради денег. Я верю в Шестерых, а не в эту мерзость. И служу да Монтагам.

Захира не знала того, кто согласился помочь. Никогда не видела раньше, а может просто не замечала. Благородные отвернулись от нее. Гвардия в отсутствии Дэйта предала. А этот безымянный человечек, испуганный, но не лишенный чести — нет. Она стянула со среднего пальца тонкую золотую полоску, украшенную четырьмя некрупными бриллиантами, вложила слуге в руку. А когда он начал протестовать, ожгла его таким взглядом, что мужчина замолчал.

— Не оскорбляй свою герцогиню, добрый человек, — сказала ему Иорнада. — Это не плата, а знак благодарности.

Больше он не спорил, лишь шепнул в спины уходящим:

— Да хранят вас Шестеро.

Мэгг остановилась, повернулась к нему, сказав на прощание:

— Уходи сегодня же. Сейчас. Завтра уже будет поздно.

Из подвала, через замаскированную дверь, они спустились еще ниже, в сердце каменного утеса, на котором уже тысячу лет встречал рассветы и провожал закаты герцогский замок.

Маленькие круглые фонари в руках беглянок выхватывали из мрака фрагменты извилистого узкого комплекса пещер, пробитого водой и совершенно не облагороженного человеком. Острые грани стен, дышащих холодом, мелкое серое крошево под ногами, ярко-зеленые «волосы» мха, свисающие с потолка и… воду.

Она капала отовсюду, казалось сами скалы плакали, провожая владелицу этих земель.

Захира использовала секрет, хранящийся в семье да Монтагов многие поколения на случай бегства. Путь, которым никто из правителей или их родственников ни разу не воспользовался. И вот она первая и… последняя.

Карифка вновь поймала себя на мысли. Зачем она бежит? Куда? Ради чего, если все потеряно?

Ну… хотя бы потому, что ей сохранили жизнь. Значит, у Рукавички есть на нее планы и надо сделать все, чтобы эта слепая сука осталась ни с чем.

Не далее, чем в ста метрах от них ревел водопад. За каменной стеной, но все равно прекрасно слышимый, словно они стояли прямо над ним.

Мэгг поскользнулась, больно ударилась, до мяса разодрав ладонь левой руки, но удержала фонарь, не дав стеклу разбиться, а маслу вытечь и загореться. Шипя, затянула рану снятым с шеи шарфом.

— Простите мою неловкость, госпожа.

— Прощаю. Но надеюсь, что ты не разобьешь голову. Твоя голова мне еще потребуется.

И они отправились дальше все с той же осторожностью. Лестницей из семи десятков ступеней, где следовало идти друг за другом и молиться Шестерым, чтобы не упасть. Ибо падать было далеко и долго.

Они вышли под звездное небо через узкую щель в утесе, надежно прикрытую со стороны дороги кустарником. Тут же погасили два из трех фонарей, а в последнем фитиль прикрутили так, что огонек едва выживал.

— Сюда, — Мэгг отодвинула колючие ветки пораненной рукой, обернутой тканью.

Шаруд теперь был ближе к ним, мерцая синими огнями. Голодный, хищный, затаившийся мёртвый зверь. Замок, находился выше, сейчас скрываясь за отрогом. На фоне звезд был виден лишь граненый фрагмент шпиля правой башни Калав-им-Тарка.

Ветер стих, как часто бывало в эти часы, холод, несмотря на весну, проникал сквозь одежду, а Захира прислушивалась, не раздастся ли сверху, со стороны замка, сигнал тревоги?

Но нет. Все тихо.

Темная фигура, появившаяся на границе зрения герцогини, заставила ту вздрогнуть, прежде чем она узнала Тарика по манере двигаться. Третий из нанятых мужем золотых карпов, ее земляк и телохранитель, поклонился, прижимая руку к сердцу, произнес на родном языке.

— Госпожа да Монтаг. Рад видеть вас в добром здравии после стольких дней.

Она тоже была рада его видеть. Мирко и Алессио мертвы, как и большинство из тех, кто оказался в Скалзе. Тарик же выжил, находясь подле нее, вернувшейся в Шаруд, пока муж отвоевывал перевалы у фихшейзцев. Чуть позже карифец уехал по ее поручению с письмом к герцогу да Монтагу, и случившиеся затем события разлучили их.

Вернуться в замок золотой карп больше не смог. Да Захире это было и не нужно. К этому моменту у нее уже появились «охранники» иного рода, наблюдавшие за тем, чтобы вдова герцога не сбежала из-под «опеки», не мешала сыну править, прославлять Вэйрэна и бороться с теми, кто упорствовал в своей вере в Шестерых.

— Мой друг, — сказала она ему на том же языке. — Ты не представляешь, как я счастлива, что мы встретились. Я до последнего часа боялась, что ты не придешь.

— Я дал клятву служить вашему мужу, и я верен.

— Не сомневаюсь в твоей верности, Тарик. Я боялась лишь обстоятельств, что могли остановить даже тебя.

Золотой карп коснулся двумя пальцами рукоятки тяжелого кривого меча:

— Видят Шестеро, они пытались, но эти… обстоятельства в прошлом. Теперь мы поскачем, госпожа. На юг, через Еловый кряж.

— Так не будем мешкать.

Животные ждали недалеко от края ребристого обрыва, внизу лентой серебрилась река — Белая гнедая, дочь Брюллендефоссена. Захира остановилась, сказав негромко:

— Лошадей всего две. Им будет тяжело везти четверых.

— Поэтому мы и не едем, ваша светлость, — сказала Мэгг после недолгого колебания. — Четверо всадников заметнее двух.

— Вы знали, — Захира едва сдерживала гнев.

Им хватило ума опустить глаза.

— Четверо заметнее. Да. Но и двое не ночная бабочка, которая пролетит неслышно. Так что перестаньте и скажите правду.

— Дело в том, ваша светлость, что мы не смогли договориться.

Захира была неприятно удивлена.

— Ты же говорила, что все устроено. Что нас пропустят через бастион Капель на Эшанданский тракт.

— Да, — признала Мэгг. — Все так и было до последнего дня. Но вчера они повысили цену за проход каждого человека, и хватило лишь на двоих.

Герцогиня хотела возмутиться. Хватило денег на двоих! Она отдала почти все что было. Все драгоценности, кроме тех, что оставались на руках. Сотню марок! Ее фрейлины внесли не меньшую плату, отдав имеющееся, и этого безумного состояния хватает только на нее и Тарика?!

Ее страна скатилась в пропасть, а множество некогда нормальных людей сошли с ума. От страха, жадности, религиозного рвения, желания причинить кому-то боль. Незыблемые законы Горного герцогства стерлись, а то и вовсе исчезли. Теперь многие и судьи, и палачи и… преступники.

Она ощутила полное бессилие. Абсолютное. А вместе с бессилием в ней начала пробуждаться ярость, так свойственная ее предкам.

— Вы не вернетесь назад! С вас, тех, кому, в отличие от меня, оставили свободу, спросят за мой побег. И вы знаете, как спросят.

— Знаем, ваша светлость, — спокойно ответила Иорнада. — Но что это меняет? Вы должны покинуть Шаруд, добраться до Эшандана, родового города вашего мужа. Верные люди еще контролируют эту долину, старые замки не взяты. Там надежное убежище. Мы сделали то, что должно.

— Должно? — Захира чувствовала, как ее накрывает кровавая пелена ярости. Той ярости, что когда-то захватила ее деда, приказавшего вырезать сопротивлявшийся его воле Эль-Ас. Не на женщин, а на тех, кто разваливает страну. — Вы заплатите за мою свободу своей жизнью.

— Жизнь, когда за ней ничего нет, менее важна, чем слово, которое мы когда-то вам дали, моя госпожа. Жизнь скоротечна, а честь семьи — длится поколениями. Не хочу, чтобы племянники, их дети, внуки и правнуки, плевали, слыша мое имя. Не хочу, чтобы честные люди Западных долин отворачивались, видя кого-то из потомков Думгала Пьющего.

— Я ценю вашу верность, — нетерпеливо сказала герцогиня. — Но… нет. Вы отправитесь с нами. Даже если Тарику придется вас связать и насильно усадить в седло. Поедем парами. Я рискну.

— Наши жизни не стоят вашей, — Мэгг взяла Иорнаду за руку, их пальцы переплелись. — Две лошади пойдут слишком медленно. Нас быстро догонят, вы не доберетесь до бастиона Капель даже к середине дня, в итоге пропадем не только мы, но и вы. Кроме того, четверо не пройдут.

— Пройдут. На мне еще достаточно драгоценностей, чтобы купить всех солдат, даже если они жадны, как Тион до любви Арилы. Хватит разговоров и споров. Тарик. Помоги им.

Карифец, все это время спокойно слушавший разговор, сделал шаг в их сторону.

— У вас все получится, ваша светлость, — с печальной улыбкой сказала Мэгг. — Должно получиться.

— Верность обязывает, — произнесла Иорнада и резко шагнула назад, увлекая следом за собой и подругу.

В пропасть. В белую бурлящую реку.

Они обогнули предместья Шаруда с запада, почти сразу же направившись к лугам, по старой дороге, мимо спящих ферм, лесопилок, овчарен и каменистых склонов, заросших густым ельником.

Места, несмотря на близость столицы, стали опасными. Шалили разбойники, коих здесь отродясь не бывало. Но путникам повезло, и до бастиона Капель, стоявшего на южном отроге Нейси, называемом Еловым кряжем, они добрались за час до рассвета.

Не самый популярный путь через три хребта, в плодородную долину Эшандана, давно потерявший свою актуальность из-за нового тракта, построенного прадедом Кивела да Монтага, и из-за оползня, сошедшего в дневном переходе от перевала. После — дорога стала непроходима для подвод и фургонов.

Бастион Капель — замшелая квадратная башня с участком зубчатой стены — потерял свое стратегическое значение с тех пор, как поток странников почти иссяк, и через высокие ворота, большинство дней открытые, проходили лишь пастухи, перегонявшие стада на луга. Охраны здесь тоже теперь было мало. Дозор тихий, спокойный, сонный и совершенно не прибыльный.

— Вы выдержите, ваша светлость? — негромко спросил Тарик, приблизив к ней коня.

Захира чуть склонила голову. Она выдержала гибель сыновей. Смерть мужа. Потерю власти и будущего. Выдержит и то, что случилось несколько часов назад.

Иного выбора все равно нет.

Ее лицо было скрыто шалью, на карифский манер. Одежду она сменила. На ту, что не подобает герцогине, но вполне подходит для жены богатого купца, потерявшего все из-за того, что случилось в стране, и теперь стремившегося поскорее ее покинуть вместе со своей добросердечной супругой. Ее платье, плащ, ботинки были грязными и пропылившимися, словно они ехали несколько дней, а не часов.

Ворота бастиона оказались распахнуты и ярко освещены — в металлических корзинах горело высокое пламя. Оранжевое, по счастью.

Они подъехали, сдерживая лошадей, и остановились в квадратном дворе с утрамбованной землей, где спали собаки и валялись перевернутые вверх дном бочки. Захира насчитала четверых воинов. Но через минуту из караулки появился еще один, а затем она заметила на стене движение. Там тоже кто-то был.

Герцогиня, чуть опустив глаза, рассматривала их. Все одеты кто во что горазд. Почти нет кольчуг, один так и вовсе без оружия. Больше похожи на разбойников, которые не мылись неделями, чем на тех, кто сражался под знаменами ее мужа.

Тощий пожилой воин в шлеме, сдвинутом на затылок, осмотрел их внимательно и улыбнулся, сверкнув неожиданно белыми и ровными зубами.

— Почтенный господин Ульмар, мы уже решили, что вы передумали.

— Сержант Верд, — Тарик кивнул ему со всем дружелюбием. — Моя жена не привыкла ездить верхом, пришлось быть осторожными на ночной дороге.

Солдат с сочувствием покивал и в это время к нему подошли еще двое. Один ел земляные орехи, даже не глядя на приехавших, ломал скорлупу грязными пальцами, закидывал в щель, открывавшуюся в бороде, другой почесывал большое родимое пятно на правой щеке.

— У вас не так уж и много вещей, — сказал тот, что с родинкой. — Тяжелые времена?

— У всех они такие, — промолвил Тарик. — Наше соглашение в силе?

— Вы платите остаток и уезжаете, — сержант протянул руку, и карифец отстегнул от седла тяжелую сумку.

— Ого, — промолвил воин, едва ее не уронив. — Надеюсь, там марки, а не камни. Эгей, ребята. Проверьте-ка.

Воин бросил земляные орехи, оттащил сумку к огню, начал расстегивать кожаные ремни, а Родинка взял под уздцы лошадь Захиры.

— Разве у нас проблемы? — нахмурился Тарик.

— Нет. Но мы должны пересчитать каждую марку. Договор есть договор. Лучше вам спешиться, потребуется немного времени.

— Мы торопимся, хотим спуститься с перевала к рассвету.

— Дорога опасная и каменистая. Внизу будете только к середине дня. Нет смысла спешить.

Сержант повернулся к ним спиной, словно дело уже было решенное.

— Отпусти их, — произнес голос со стены.

— Лейтенант? — сержант тут же вскинул голову.

— Туча, деньги на месте? — вниз, по лестнице, спускался усатый воин в кольчуге и при мече.

— Очень много денег, командир, — сказал бородатый пожиратель орехов, не отрывавший завороженного взгляда от содержимого сумки. — Правда, считать не умею. Там все?

Бойцы посмотрели на Тарика.

— Там все, — твердо ответил тот. — Слишком многое поставлено, чтобы лгать из-за нескольких монет.

Послышался шум, и у Захиры внутри все похолодело.

Приближался конный отряд.

Лейтенант остро взглянул на Тарика:

— Слезайте с лошадей и не привлекайте внимания.

Они едва успели это сделать, а солдат — отвести лошадей подальше, за узкую покосившуюся на один бок караулку, когда пятнадцать вооруженных всадников в белых плащах, с вышитым на них водоворотом, влетели во двор.

Захира не знала, что это за отряд, видела лишь, что не гвардейцы. У всех мечи, но кольчуг не видно, не говоря уже о более тяжелых доспехах.

— Кто старший в гарнизоне? — спросил крепыш в высокой войлочной шляпе с длинным пестрым пером. — У меня приказ за подписью капитана.

Лейтенант молча протянул руку и взял у вновь прибывшего в несколько раз сложенный лист плотной бумаги.

— Свет, — буркнул он солдату. Поднесли фонарь, лейтенант пробежал глазами по строчкам, проверил печать. — Вы из «Снежных медведей»?

— Да. Мы усиливаем бастион, и вы переходите под мое командование.

— Я умею читать, — сухо ответил лейтенант, имени которого Захира так и не узнала, возвращая документ. — Что-то назревает?

— Все проходы к Эшандану должны быть закрыты на случай атаки мятежников.

Лейтенант с сомнением выпятил губу, рассматривая усиление. Было понятно, что по его мнению пятнадцать человек погоды не сделают.

— Ну… господин Такве, — сказал бывший командир гарнизона, стараясь не показывать сколь он взбешен этим внезапным назначением неизвестного ему офицера. — Принимайте командование и располагайтесь.

Люди стали выбираться из седел, и тут коренастый заметил Захиру, сидевшую возле мшистой стены, и стоявшего с ней Тарика.

— Лейтенант, — сказал он, не скрывая ноток гнева. — Что здесь делают посторонние?

— Они не знали, что дорога закрыта.

— Откуда вы?

— Я Ульмар аш Нарди, уважаемый, — поклонился Тарик. — Торговец.

— Чем же ты торгуешь? — от Такве не укрылся кривой клинок, висевший на поясе карифца.

— Торговал, уважаемый. Моя лавка и склады с товаром сгорели во время беспорядков в Бозне, когда сторонники Шестерых дрались со почитателями Вэйрэна. Дело уничтожено. Теперь мы решили отправиться домой, обратно в Эльган.

— Печально слышать.

— Товар и деньги это всего лишь товар и деньги. Главное, что мы живы.

— Вы не проедете этой дорогой.

— Мы знаем. Добрый господин лейтенант позволил нам дождаться рассвета, чтобы отправиться обратно к Шаруду, а после искать иной путь к границам.

— Нельзя убежать от веры Темного наездника, карифец.

Тарик чуть склонил голову, показывая, что не намеревается спорить:

— Возможно, добрый господин. Но мы бежим не от нее, а от войны.

— Война когда-нибудь закончатся.

— Надеюсь на это.

— Твоя жена необычно молчалива, — его глаза скользнули по Захире, прячущей лицо.

— Недостойно женщине говорить без позволения мужа, — ответила она. — Еще более недостойно прерывать его, когда он говорит все правильно.

Господин Такве чуть улыбнулся.

— Что же. Оставайтесь до рассвета. Я могу выделить вам в сопровождение двух человек, чтобы они довели вас до Шаруда. На дорогах сейчас много разбойников.

Тарик еще раз поклонился. Захира чуть прикусила губу, понимая, что этой дорогой им теперь не пройти.

Бородатый пожиратель орехов, держа матерчатую сумку за лямку, неспешно отступал к казарме. Он бы не привлек внимания, если бы сумка не зацепилась за торчащую из стены сарая ржавую полосу металла. Казавшаяся такой плотной ткань затрещала, а затем раздался звон.

В следующую секунду кто-то оторопело, а кто-то пораженно смотрел на то, как из дыры в сумке веселым узким звенящим ручейком текут на землю золотые марки и бледно посверкивающие в свете факелов драгоценные камни.

Первым опомнился лейтенант. Сделав широкий шаг за спину господина Такве, он широким щедрым движением вскрыл тому горло, и взревел, призывая своих солдат:

— Руби!

Люди лейтенанта, несмотря на расхлябанный вид, оказались куда лучше подготовлены, чем белоплащники. Они словно ждали приказа и держали оружие наготове.

Прежде, чем «гости» опомнились, их стало уже не пятнадцать, а одиннадцать. Но на их стороне все еще оставался серьезный перевес.

Полутемный двор взорвался криками и звоном металла. Воины сцепились друг с другом, в небо, чуть ли не к звездам, ударил черный фонтан, отлетела голова и покатилась под копыта коней.

Обезумевшие от шума, воплей и крови пятнадцать лошадей, которые, как оказалось, совсем не обучены для сражений, внесли в происходящее полнейший хаос. Нескольких человек они сбили, с ног, одного неудачника затоптали так, что он теперь лежал, едва шевелясь. Затем большинство устремились во все также распахнутые ворота, подальше от смертоубийства.

Захира не успевала следить за тем, что происходит. Перевес белых плащей наконец-то начал играть им на руку, и они стали теснить солдат лейтенанта к караулке.

Тарик не вмешивался. Он не собирался помогать ни той, ни другой стороне и просто встал чуть впереди герцогини, закрывая ее от возможной опасности, небрежно положив ладонь на рукоятку меча. Просто стоял и равнодушно смотрел, как убивают друг друга.

Прошло не больше минуты с начала схватки, но Захира уже была уверена, что люди лейтенанта проиграют, их осталось четверо против восьми, когда со стены полетели редкие, но очень точные стрелы.

Как оказалось, там все это время находился еще один солдат гарнизона.

Воин-белоплащник в оранжевом щегольском берете получил стрелу в щеку, она прошла навылет и вышла из шеи. Он упал под ноги товарищу, тот споткнулся, стал заваливаться вперед, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, и мощный удар секиры снес ему половину черепа.

Следующая стрела вошла в плечо самому здоровому из «Снежных медведей», тому, кто убил двух солдат лейтенанта. Он повернулся, удивленно задрал голову, и поймал еще одну в живот — но все равно остался на ногах.

Брошенный Тучей метательный топорик врезался здоровяку в подбородок, разрубая челюсть и зубы. Тот крутанулся, и третья стрела в шею наконец-то заставила его рухнуть на колени.

Прибывшие, теряя бойцов, начали отступать к воротам, затем побежали, но оставшиеся люди лейтенанта догнали их и добили. Последний полз, цепляясь пальцами за землю, подтягиваясь на руках из-за перебитой спины.

Сержант Верд, на левой руке которого теперь не хватало двух пальцев, несмотря на ранение, схватил ползущего за уже не такой белый плащ, дернул на себя и по рукоятку погрузил кинжал в бок противника.

Пожилой лучник в черной рубахе навыпуск и с растрепанными, тронутыми сединой волосами, спустился вниз, присоединившись к трем товарищам, проверявшим мертвых и отправлявших на ту сторону тех, кто все еще дышал.

Последний солдат из подчиненных лейтенанта, сидел у стены, прижимая руки к груди, и дышал неглубоко, со свистом. Рана не казалась опасной, но Захира подозревала, что уже через полчаса из охраны бастиона останется лишь четверо.

— Хрена ты так возился?! — зарычал на лучника сержант, перевязывая раненую руку обрывком чужого плаща.

— Молодец, Головешка, — сказал лейтенант. — Без тебя нас бы тут и закопали. Туча, ты криворукий полудурок. Чего уж проще — унести сумку. Ты бы ее еще ножом распорол перед герцогом.

— Прости, командир, — сказал бородатый, вытаскивая из кармана орех и ломая мягкую скорлупу дрожащими окровавленными пальцами. — Чего-то как-то не мой день.

— Это ты иди Веселому скажи, — лейтенант мотнул головой в сторону раненого в легкое. — Могли бы помочь, почтенный Ульмар, чем стоять.

— Я торговец, а не воин. И моя задача защищать жену.

Лейтенант молчал, глядя на него, окровавленный меч в его руке смотрел в землю.

— Хорошая задача, — наконец произнес он, сунул клинок в руку воина с бородавкой, буркнув. — Оботри.

— Мы в расчете, уважаемый? — негромко поинтересовался карифец.

— Мое дело конечно маленькое, — сержант задумчиво рассматривал намокающую кровью повязку на искалеченной руке.

— Давай уже, — поторопил его командир.

— Ну, как бы… Это… Мы тут испачкали немного. Может уж испачкать до конца и забыть навсегда?

Повисла зловещая тишина. На тетиве у лучника как бы невзначай оказалась стрела. Лейтенант думал.

— Не стоит, — произнесла Захира и все головы, кроме головы телохранителя, повернулись в ее сторону. — Как тебя зовут, командир?

— Имеет ли это значение для тебя? — усмехнулся лейтенант, но все же произнес. — Иверэс.

— Вас пятеро, хотя, полагаю, скоро будет четверо. Для четверых то, что рассыпано на земле, это много. Очень много.

— Мы и без тебя это знаем, женщина, — усмехнулся сержант. — Как это решает нашу проблему?

— Нет проблемы. Отряд уничтожен, и скрыть это никак не получится. Через несколько часов найдут сбежавших лошадей, так что какую бы сказку вы не придумали, вопросов зададут много. Вам надо уезжать. С этими деньгами можно начать новую жизнь. Наши смерти ничего не изменят.

— Резонно, — согласился Иверэс, но меч не убрал. — И все же одно дело когда ищут солдат, а другое, когда солдат с деньгами. Если вас поймают раньше, и вы заговорите… так что дай мне повод отпустить вас.

— Верность нашему договору? — Захира улыбнулась, увидев улыбку командира. — Да. Я знаю, что верность сейчас не в чести среди солдат Горного герцогства. Покажи им, Тарик.

Карифец неохотно закатал левый рукав, показывая татуировку в виде красного карпа.

Она произвела должный эффект.

— Четверо против одного, — мягко сказала Захира. — Но думаю, что он справится. И с лучником. Да, Тарик?

— Приложу все усилия.

Захира негромко рассмеялась, наконец встав на ноги с того места, где все это время сидела.

— Я вижу, о чем ты думаешь, лейтенант Иверэс. Много ума не надо, чтобы сложить два и два. Ты знаешь, кого охранял карифец с татуировкой мастера меча, и теперь решаешь, как поступить.

— Отправить вас назад, — хриплым голосом ответил тот.

— Если Тарик позволит. Оставить нас вместе с ними? — она кивнула на тела. — Если Тарик позволит. Но, случись такое, вас станут очень-очень хорошо искать. Вы уже будете не дезертирами и предателями. Убийцами матери правителя. Так что же нам остается?

— Проявить верность нашему договору, ваша светлость, — наконец сказал командир.

Виски ломило, и почти минуту Захира смотрела прямо перед собой, совершенно не понимая, где она находится и что видит.

Два перекрестья. Одно над другим, вращались слева направо. Нижний крест едва двигался, второй, все еще закрытый строительными лесами, крутился в три раза быстрее. Оба тянули за собой… мир? Небо? Потолок?

По потолку ползли холодные, колючие, злые на всех, незнакомые звезды. Но самым страшным был месяц. Остророгий, ярко-алый, словно бы умытый кровью. Казалось, он падает, летит прямо на Захиру, и только благодаря перекрестным балкам-клеткам не может рухнуть и раздавить ее.

Она смотрела на него всего несколько секунд, затем не выдержала и отвела глаза, борясь с тошнотой. То ли из-за внезапно нахлынувшего головокружения, то ли из-за страха.

Села на одеяле, которое было брошено на пол и, хмурясь, осмотрелась. Комната вся состояла из острых граней. Камень словно расплавили, а после он застыл острыми бритвами углов, шипов и торчащих во все стороны плоскостей, правильной симметричной геометрии которых позавидовали бы ученые Каренского университета.

Странно и совершенно… нечеловечески. Такое может придумать лишь безумец или… сон.

Она спит?

Хмурясь, Захира попыталась вернуться к последнему, что помнила.

Рассвет над еловой горной грядой, каменистая сыпучая тропа, на которой лошадей требовалось вести под уздцы, карканье воронья, их тени скользящие в небе…

Что же произошло?..

Герцогиня вновь глянула на ползущий потолок, но летящий кровавый месяц не давал никаких ответов. Она встала, решив подойти к стрельчатому резному окну, чтобы увидеть, где она. Куда принес ее Тарик?

Шум, который звучал за стенами, не смущал, в Горном герцогстве много свирепых рек и мощных водопадов, но, встав возле окна, она так вцепилась руками в стену, что вырвала ноготь, даже не почувствовав боли.

Броллендефоссен находился под ней, переваливаясь через край и ныряя в бездонную пропасть долины Шаруда. А прямо напротив высилась темная, зловещая, резавшая мир своими странными гранями башня — Калав-им-Тарк.

И не возникало сомнения, где сейчас находится Захира. В другой башне, напротив. В той, куда когда-то пришел Тион, которая была разрушена и теперь восстановлена.

Разочарование. Вот что она ощутила сейчас. Понимала, что это не сон, и все сделанное в последние месяцы оказалось зря. Ее все же нашли и поймали.

— А как ты думала? — раздался негромкий голос.

Герцогиня еще несколько мгновений смотрела в окно, где мрачная громада, высившаяся над водопадом, казалось даже яркий день делала бледнее, затем обернулась. Рукавичка с волосами, убранными под платок, в черной повязке, закрывавшей глаза, сидела на ее лежанке.

— Выглядишь куда хуже, чем прежде, — наконец произнесла Захира. — Я рада.

Это действительно было так. Красота Рукавички увядала. Кожа на черепе натянулась так, что казалось вот-вот ее проткнут скулы, появились пятна, губы шелушились, а волосы стали куда более редкими.

Она едва расслышала тихое шипение. Но голос у гостьи остался таким же ровным и дружелюбным.

— Я осознавала последствия выбора. Это того стоило.

— Кем она была? — герцогине очень хотелось бы подойти поближе и убить эту гадину, но прекрасно понимала, что нтчего не выйдет.

— Не понимаю, о чем ты.

— Женщина, что стала твоим вместилищем, шаутт.

Рукавичка не стала отрицать ее догадку.

— Тебе, и вправду, есть до нее дело?

— Нет, — призналась Захира. — Хотя ее немного жаль.

— Пожалела бы себя.

— О. Я уже прошла этот этап.

Смешок.

— Неплохо. Думал, ты вцепишься мне в глаза. Ах. Да. Их же пришлось вырезать. Ну, не важно.

— Что с моим слугой?

— Не интересуюсь мясом, если оно не нужно для пользы дела.

Он мог лгать. Или действительно не знать, если ее принес обратно кто-то из других шауттов. Захира мысленно попрощалась с телохранителем. Надеялась, что он ее не предал.

— Выходит, я нужна для пользы, — герцогиня рассеяно потрогала большой палец, на котором все еще оставалось ее кольцо. — Зачем?

Шаутт мотнул головой в сторону выхода:

— Спроси сама.

Наконец-то ее спокойствие дало трещину, и черты исказились от боли. Эрего стоял у входа в зал, спокойно глядя на нее.

Он вырос за те месяцы, что она не видела его. Вытянулся и окреп, и меч на поясе уже не казался ему велик. Такое знакомое лицо, очень похожее на лицо ее мужа. С каждым разом все более похожее с взрослением ребенка.

— Мать, — поприветствовал ее Эрего, чуть склонив голову.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы посмотреть ему в глаза. Холодные и совершенно чужие.

— Я не твоя мать, кем бы ты ни был.

— Можешь не верить, но мне жаль, — сказал тот, кто теперь был владетелем Горного герцогства.

— Твоя жалость никак мне не поможет, чужак, — она отвернулась обратно к окну, больше не желая видеть родной и в то же время совершенно незнакомый образ. — Выходит, предсказание для этой семьи оказалось верным. Один из да Монтагов всегда должен оставаться в Шаруде, иначе род потеряет право на власть. Когда пришла Рукавичка, мы нарушили правило. Столицу покинули и муж, и сын. Вот результат. Никого не осталось. Лишь чудовище той стороны.

— Ты просто хочешь верить в пророчества, — произнес незнакомец. — И я не чудовище.

— Ну тогда посмотри в окно. Пройдись по столице. Отправься на восток или запад. Загляни на юг, где ты ведешь войну. Послушай, что говорят на севере. Тысячи уже погибли и десятки тысяч даже не знают о том, что их ждет смерть в ближайшее время. Так поступают чудовища.

— Так поступают люди, — последовал спокойный ответ. — Войны были и до меня. И гибли десятки тысяч. Даже сотни. И все пролили много крови: некроманты, таувины, короли, доблестные воины, изменники, мерзавцы, герои и прекрасные девы. Этими смертями можно выложить лестницу в небо и подняться так высоко, что уже и забудешь, как выглядел наш мир. А уж если мы с тобой вспомним волшебников. Впрочем… хочешь считать меня чудовищем, считай.

— Зачем все это?

Рукавичка на этот вопрос негромко хмыкнула за спиной, но Эрего ответил. Она слышала, что он подошел близко, так, что если обернуться, можно коснуться его щеки.

— Ни одно поле не может быть плодородным вечно. Время пшеницы проходит, и начинают расти лишь сорняки. Из года в год. Из века в век. Тысячелетие за тысячелетием. Они все больше, все выше, все опаснее и их яд проникает в саму ткань бытия.

— Опаснее для тебя? Или демонов?

— Для мира, — мягко ответили ей. — И чтобы избавиться от сорняков, поле следует поджечь, а после, когда пожар стихнет и оно остынет, вспахать, удобрить, засеять, полить и ждать всходов.

— Пшеница выйдет со вкусом крови.

— У нее всегда вкус крови. Просто мы не желаем его ощущать.

— Уничтожить память о прошлом, чтобы создать новое будущее, — усмехнулась Захира. — Мой дед говорил то же самое. Уничтожить Дагевар, чтобы Кариф стал более велик. У него не получилось, не получится и у тебя.

— У меня не получалось, — согласился Эрего. — Не раз. И не два. Может не выйдет и теперь. Неудача — это лишь способ оценить свои ошибки и сделать чуть по-другому. Но сейчас все удастся.

— Кто ты?

Ее вопрос, казалось, удивил его.

— Я? Осколок. Фрагмент. Который пытается обновить поле и дать всем то, что утрачено.

— А эти твари?

— Они мой огонь. Знаешь, что здесь было «до»?

— До чего? — ей не хотелось продолжать разговор.

— До всего. До замка твоего мужа. До Катаклизма. До Калав-им-Тарка. До того, как Бледные равнины Даула скрылись в море. Изначально. Именно здесь, на этом самом месте Шестеро открыли дорогу на ту сторону. Здесь все когда-то началось, здесь все и закончится.

— Мне все равно, незнакомец. Для меня все давно уже закончилось. Зачем я тебе?

— Посмотри на меня. Посмотри! — теперь в голосе звучал приказ, и она подчинилась против своей воли. И ей не понравилось, сколь легко и просто это произошло. — Ты напишешь брату, моему любезному дяде, письмо.

Ее поразила эта просьба, но она нашла в себе силы устало покачать головой:

— Нет.

— Я не прошу. Ты напишешь.

— Нет. Не напишу. И ты не сможешь меня убедить. Или заставить.

— Я могу написать и за тебя, — пригрозила Рукавичка и замолчала, стоило лишь Эрего раздраженно дернуть плечом.

— Напишешь и сообщишь, что соскучилась по родине и желаешь приехать.

— И что потом? Привести во дворец еще одного шаутта? — горько поинтересовалась Захира.

— Привести слово Вэйрэна и сражаться с демонами, разумеется. Как мать истинного асторэ ты способна на это.

Она ощутила в словах незнакомца улыбку.

— Полагаю, шауттами и победами над ними я буду обеспечена. Во славу Вэйрэна, — эти слова герцогиня произнесла с ненавистью, но ответ последовал спокойный и чуть насмешливый.

— Без сомнения.

— Ты болен, тварь, если считаешь, что я соглашусь стать твоей очередной проповедницей. Я не принесу на свою родину семя смерти. Найди кого-нибудь другого.

— У другого нет крови Стилета Пустыни. За ним не пойдут.

— Прекрасно. Значит, люди не станут убивать друг друга, превращаться в тварей, и синий огонь не захватит оазисы и караванные пути.

— А еще ты посетишь коллекцию, которую твоя семья собирает много лет. Ту, куда мало кого пускают, если в нем не течет ваша… хм… наша славная кровь.

— Отправь туда шаутта. Мне все равно.

— Я отправляю тебя, ибо не все подвластно лунным людям. Ты найдешь среди вещей старый большой желудь и заберешь его. Отдашь человеку, который придет в нужное время.

— И снова нет.

— Ты спешишь отказаться, не зная, какую плату я тебе предлагаю.

Она наконец-то посмотрела на него, со смесью презрения и ненависти:

— У тебя нет ничего, что заставит меня передумать.

— И даже твой сын? Когда поле будет выжжено и прополото, мне не понадобится больше быть здесь. Я отдам его тебе.

Из ее глаз текли злые слезы.

— Отдашь мне мою кровь? Мою плоть? Последнего из да Монтагов? В обмен на целую страну, которую моя же кровь, мои же предки поднимали из песков Катаклизма. Руками, ломая ногти, рыли оазисы. Строили государство. Ты вправду считаешь, что один человек, даже если это мой сын, достоин такой жертвы? Потери Карифа? Темной веры и темных лет? — Она наклонилась ближе, к знакомому чужому лицу и ее голос теперь едва шептал, но ни от кого не скрылась угроза. — Ты правда считаешь, что из-за жалкой подачки, обещания, которое ты не выполнишь, я принесу мрак на родину? После того, что шаутты сделали тут, тварь? Я потомок Халита Аль Даби, Второго клинка Гвинта. Мой дед, Стилет Пустыни. Я не заключаю сделок с демонами. Моя верность Карифу сильнее моей верности даже сыну.

Эрего усмехнулся. Было понятно, что время переговоров закончилось:

— Я заставлю тебя. Так или иначе.

Она провернула кольцо на большом пальце левой руки и раздался щелчок.

Эрего отшатнулся назад, Рукавичка совершенно не по-человечески вскочила на ноги, но не успела помешать Захире да Монтаг.

Маленький плоский клинок, величиной с ноготь, выбросила из кольца пружина, и женщина провела себе им по горлу.

Быстро и решительно.

Рукавичка подскочила, хрустнула кость в сломанной руке. Захира, чувствуя, как горячее течет у нее по шее, хотела плюнуть в ненавистное слепое лицо, но подавилась кровью, захлебнулась и, чувствуя слабость в ногах, осторожно села прямо на пол.

Больше она не смотрела на них. Лишь на крутящиеся над головой балки и кроваво-алый месяц, который ее теперь не пугал.

— Нашему соглашению уже много лет. — Эрего смотрел на мертвую женщину с бледным спокойным лицом.

— Все так, — ноздри Рукавички трепетали от тяжелого запаха крови, разлившегося по всему помещению.

— Ты мог ее остановить.

— Такое в соглашение не входит. Я не обязан спасать каждого, кто хочет отправиться на ту сторону. Смерть ей была дороже. Не желал отнимать у госпожи столь сладкую вещь… и лишать себя завтрака.

— Это тело меняет тебя. Ты становишься другим.

— Больным. Оболочка недотаувина, хуже ядовитой рубашки.

— Ты сам выбрал.

— Чтобы у тебя была эта, — плотоядно усмехнулась Рукавичка. — И как тебе? Лучше старика или асторэ?

Вопрос был проигнорирован.

— Найди того, кто отправится в Эльват и разберется с желудем. И… твои братья допускают ошибки.

— Мы не всесильны.

— Девчонку унесли.

— И ладно. Мы знаем, где она. Пусть. Когда потребуется, вернем. Зато лес эйвов уничтожен, как и было задумано.

— Желудь….

— Дался тебе этот пережиток прошлого.

— В Пубире вас постигла неудача. И один волшебник жив, его клинок опасен для тебя. А, значит, и меня. Вы не нашли его до сих пор.

— Мы ищем.

— Как и таувина из Пубира? — усмешка. — Поле не выжжено. Таувин и волшебник все меняют. Ищите лучше.

— А то поле не даст новые всходы. Я помню.

— Помни, — Эрего посмотрел на тело Захиры да Монтаг. — Ты не тронешь ее плоть.

Рукавичка хмыкнула:

— Ничто человеческое тебе не чуждо. Хорошо. Найду кого-нибудь другого. Вам пора на юг, ваша светлость. Война не станет ждать.

Глава 2. Голоса

Скольких мы потеряли? Скольких?

Наверное, каждого из тех, кого мы не досчитались, мог бы перечислить лишь Мальт.

Но наш друг, наш брат, наш глава, тот, за кем мы шли, у кого учились, тоже остался там. На выжженном окровавленном поле, защищая свою сестру, отдавший за нее жизнь.

Я скорблю о нем. О каждом, кто не вернулся и исчез под пришедшей волной. Скорблю о пустых залах нашего Ордена. Скорблю о том, что рыцари больше не поднимут мечи.

Меня утешает лишь, что мы и дальше вместе. Всегда едины. Даже если их нет, но они есть. Со мной. С теми, кто придет после. И после. И после. Пока существует мир.

Мы будем всегда поддерживать наших братьев, даже если они рождены в другую эпоху.

Потому что так решил Мальт.

Из письма, найденного на надгробии таувина, пережившего битву на Бледных равнинах Даула

После скоротечного дождя сотни легендарных башен Рионы казались умытыми и обновленными. Словно выточенными из хрупкого хрусталя. В солнечных лучах их грани ярко сияли, впитывая начало дня, в то время как внизу, в городе, в сиреневых садах и величественных парках все еще оставался бледный призрак медового утреннего тумана. Он неспешно просачивался между деревьев на узкие улочки района Погребальных слов и полз по нему в объятия моря, ослабевшего после отлива.

Радуга крутым мостом перекинулась над столицей Треттини, но даже ее чистые яркие цвета не могли затмить грандиозные постройки прошлой эпохи.

Остроиглыми шпилями башни грозили небу, вытягиваясь в струнку, словно солдаты на параде, возвышаясь над многоликим городом, который обожали легендарные герои прошлого. И таувины и, конечно же, волшебники. В том числе Лавьенда, Войс и Тион. До сих пор три из четырех центральных районов носили их имена, и там находились самые высокие башни, относящиеся к герцогскому дворцу Каскадов, который во времена Единого королевства был резиденцией рыцарей-таувинов.

Воины давно сгинули, а постройка пережила все перипетии истории, войну Гнева, Катаклизм, ничуть не растеряв прекрасного очарования.

Впрочем, не только центр Рионы сохранил свои башни, но и районы Соловьев, Пьяниц, Фехтовальщиц, Медовых снов, Последних песен, Свирелей, Пепельной кучи, Фонтанов, Пьяных садов, Соли, Мостов, Сгоревших Листьев, Погребальных слов, Ниток, Трещоток, Клинков, Стилетов, Удавки, Сладкого шепота.

В той части города, где жил Вир, называемой Пепельной кучей, выраставшие из старых парков, крепостных стен и жилых кварталов башни были приметных и необычных расцветок: амарантовая, шафрановая, маджентовая, кобальтовая, лиловая, индиговая и аквамариновая.

Лиловая — единственная из тех, что пустовала, высилась в сердце старого, неухоженного, умирающего грушевого сада, столь дикого и непролазного, что никогда не знаешь, что или кого найдешь в его уголках на следующий день — влюбленную парочку, пьянчугу или шаутта.

— Дурное место, — сказал парню старый Нунцио, когда Вир принес ему жареных в масле маленьких осьминогов, таких красных от острого соланского соуса, что на них больно было смотреть, не говоря уже о том, чтобы есть, любому нормальному человеку. — Не шастал бы ты там.

— Что с ней не так? Во всех остальных живут люди. Эта же — я не встретил ни одного человека в округе.

— Потому что ты глупый чужак, — у Нунцио от морских гадов из глаз градом катились слезы, но он даже не морщился. — Но-но! Не тяни лапы к моему обеду! Ты кормишь — я рассказываю о происходящем в Рионе. Таков уговор между хозяином конуры и тем, кто за нее платит. Раньше Лиловая принадлежала роду де Тельви, но род взял и кончился. Не перебивай! Кончился потому, что с десяток влиятельных семей моего прекрасного города, да хранят его Шестеро, решили устроить заговор против прошлого герцога.

— Судя по тому, что де Тельви больше нет, заговор не удался.

— А ты умный парень, хоть и не треттинец, — погрозил пальцем Нунцио. — Заговор почти удался, если уж честно. Герцога они убили, среднего сына тоже. И трех дочерей. Но младший сын, его милость герцог Анселмо, разогнал всю свору. Не пощадил никого, утопил площадь Роз в крови, вырезал каждого в родах смутьянов, даже дальние семьи, без жалости срезав самые слабые ветви, не желая прорастания сорняков.

— Почему же башню не заняли другие? Сторонники герцога, например?

Нунцио хотел вытереть слезы, но на пальцах остались частички соуса, который попал в глаза, и несколько минут раздавались вопли, проклятья и просьбы принести воды. Затем, как ни в чем не бывало, тощий старик с острыми коленками вновь начал жевать дармовой обед.

— Откуда я знаю? Ну, расстроен был наш нынешний герцог после смерти семьи. Сперва старший брат отправился на ту сторону, а через годик, вот, заговор — и никого из близких, кроме матушки, не осталось. Испытывал он по этому поводу не самые приятные чувства. Мы — треттинцы, парень. Если уж мстим, то так, что земля горит. Вот и с Лиловой башней подобное случилось. Он приказал засыпать землю вокруг нее солью и прахом тех, кто предал его. А двери залить свинцом. Еще говорят, его матушка прокляла там каждую пылинку. А в моей стране верят в силу проклятий. Не ходил бы ты туда. Болтают, там видели шаутта.

В лунных людей ученик Нэ не верил, а башня слишком сильно терзала его любопытство, чтобы он не пошел к ней. К тому же парень искал тихое место — звенеть в колокольчик, как наставляла его Нэ. В комнатушке, которую он снимал, или на ближайших улицах, звон привлекал бы к себе слишком пристальное внимание. Странный приметный чужак, да еще и сумасшедший.

Нунцио оказался прав. Земля вокруг строения до сих пор оставалась белой от соли, а двери залиты свинцом. Нижние окна располагались на высоте в двенадцать ярдов, но Вир принял вызов и забрался туда, сперва по деревьям, а после перепрыгнув на стену.

Ловкость и высокий рост помогли ему достичь цели.

Как оказалось, Вир далеко не первый, кто побывал здесь после того, как хозяев лишили собственности.

Город есть город и в нем всегда найдутся те, кто не боится суеверий, но нуждается в крыше над головой в тяжелый жизненный период. Бездомные, беглецы, странники и преступники. На полу остались следы костров, а на потолке мазки копоти. В одном из залов Вир обнаружил солому, которую использовали в качестве лежанки. На стенах несколько надписей, в большинстве своем безграмотных, и множество неприличных картинок, сделанных углем.

Но люди тут являлись всего лишь гостями. Настоящими хозяевами были птицы — полы, лестницы и комнаты оказались изгажены слоями помета разной степени давности, многочисленными перьями, да редкими трупиками и скелетиками голубей, умерших от старости или болезней.

Запах стоял соответствующий, под потолком метались потревоженные тени. Они били крыльями, кидались в лицо в узких проходах, встревожено шуршали в гнездах.

Вир выбрался на широкий ребристый карниз через стрельчатое окно с уцелевшим витражным стеклом и рассмеялся. Словно попал в иной мир после птичьего смрада.

Его восхитил открывшийся вид. Вся Риона лежала, словно на ладони. Извилистые улицы, охряные и бирюзовые здания с витыми воздушными колоннами и тяжелыми, выкрашенными под бронзу, куполами. Восемь крутых петель полноводной после зимы Пьины, впадающей в серое, блеклое море; восемнадцать серебряных мостов, перекинутых через реку и связывающих между собой две половинки старого города — низинную, ту что у моря, и холмистую, с бесконечными парками, башнями и дворцами вельмож.

Колокольчик на такой высоте звенел совершенно особенно — звонко и легко. Невесомо. Звук ловко подхватывал даже самый слабый ветерок и швырял его в небо, как мальчишка кидает вверх осенние листья.

Вир поступал по заветам Нэ: звенел и надеялся, что это принесет свои плоды, хотя и не понимал, какой результат должен быть. Как подружиться с татуировкой на собственной спине? С рисунком, который лишен всякого намека на жизнь?

Что он получит, когда подружится? Станет сойкой?

От подобной мысли Вир поежился, потому что знал, что бы случилось, если бы старуха услышала нечто подобное. Она бы взгрела его. Крепко отдубасила по спине и плечам палкой, чтобы «выбить дурь, засевшую в пустой бычьей голове».

День за днем, неделя за неделей он приходил на карниз над Рионой и звенел. Ученик желал порадовать старуху, доказать, что достоин ее внимания, что она не ошиблась в нем и не будет разочарована. И даже во сне его часто преследовал странный голос Нэ:

— Звони в колокольчик, мальчик! Не ленись, Бычья голова! Нельзя познать дружбу, ничего не делая ради нее!

И он продолжал. Упорно. Ежедневно. И наконец в этом звоне расслышал тихий, едва уловимый мелодичный смех. Его рука замерла, когда Вир вслушивался в ветер, что невидимым драконом выкручивал спирали возле шпиля старой башни.

Уж не показалось ли ему?

В тот день не было больше никакого смеха, хотя парень просидел на карнизе до поздней ночи, пока Риона под ним расцветала огнями.

Через неделю вновь услышал смех, и тот не был наваждением. Затем зазвучали и слова. Тихий, едва уловимый ухом шепот на странном, древнем и совершенно невнятном языке.

— Я не понимаю! — не выдержал ученик Нэ.

Смех. Слова. Фразы.

Он вслушивался в них, повторял про себя, затем стал говорить вслух, постоянно ошибаясь в ударениях и паузах, что вызывало лишь очередное веселье неизвестного.

Вир терял скорость течения времени. Иногда ему казалось, что он провел на карнизе годы, но солнце даже не успело коснуться горизонта. Порой — секунды, но над морем уже начинался рассвет нового дня.

Понимание речи пришло само, и парень даже не осознал этого. Не понял, что научился старому наречию, языку прошлой эпохи, на котором когда-то говорили великие волшебники, короли и таувины.

С каждым разом голос становился все отчетливее, а после начал двоиться, троиться, меняться и… внезапно оказалось, что вокруг совершенно разные… некто.

Это походило на сумасшествие. На безумие чистой воды, прорывающееся к нему, через звон колокольчика. Другой бы бросил, опасаясь чокнуться от этой многоголосицы, но Вир лишь сильнее вслушивался.

Они никогда не ждали от него слов, не спрашивали и не просили. Рассказывали. О том, что было. О великих днях и битвах. О правилах и чести. О поступках, за которые стыдно. О страхе, что их посещал. И о смелости, которая в них жила. Про оружие, про сотни способов убить шаутта и тысячи возможностей уйти на дороги других миров. Старые легенды, о которых Вир не слышал или знал об этих сказках лишь вскользь, оживали перед его глазами.

Через некоторое время он запомнил своих рассказчиков по именам. Не всех, но многих из них.

Вил, Дерек, Джев, Катрин, Оглен, Эоген, Гром, Эветт, Юзель, Шилна, Эовин.

Имена у них были слишком известные, чтобы не понять, кто это. Таувины разных эпох и разных веков. Жившие в разное время, видевшие самые значимые события мира. Сражавшиеся плечом к плечу с Шестерыми или Тионом. Возводившие на трон единых королей, свергавшие их, сражавшиеся с шауттами, преклонившие перед ними колени, павшие в битвах и исчезнувшие на тропах мира Трех солнц и Двадцати лун.

Их голоса теперь были вместе с Виром.

Молодые и старые, мужские и женские, глухие, звонкие, низкие, шепчущие, веселые, грустные, громогласные и слабые, едва слышимые. Множество совершенно незнакомых акцентов звенели безумным эхом. В особенности, когда они говорили одновременно, о совершенно разном, перебивая друг друга.

— Вы сводите меня с ума! — однажды крикнул Вир, ощущая сильное головокружение и прижимаясь спиной к ребристому лиловому камню, впервые испугавшись, что при резком движении он полетит вниз, на далекие ветви старых деревьев.

Но ответом ему был легкий смех, который словно прибой объял его и мягко толкнул в грудь, назад, как можно дальше от края.

В тот раз Вир, вернувшись домой, плохо спал. Левую лопатку терзали жвалы маленьких невидимых насекомых. Он крутился на мокрой простыне, страдая от внезапной жажды, ощущая, как под кожу кто-то запускает удивительно холодные пальцы. Под утро, с трудом разлепив веки, которые словно склеили друг с другом, он увидел, что серая простынь пропиталась темными пятнами крови и, тихо ругаясь, шагая осторожно, так как его качало из стороны в сторону, а еще и бросало то в жар, то в холод, добрался до окна.

По спине пробегали горячие волны боли, мутило, и Вир, не удержавшись, сперва сел на корточки, опасаясь упасть, а после и вовсе лег на грязные доски. Он еще помнил кружащийся потолок и звон колокольчика в ушах, а потом уже не помнил ничего.

Очнулся Вир в какой-то подворотне, в скользкой грязевой жиже, смердящей мочой и тухлятиной, среди юрких крыс, оставивших на его руках несколько неприятных саднящих укусов. Гнилые влажные тряпки и палки, утыканные ржавыми гвоздями, тонули в этом месиве вместе с рыбьими потрохами, да почти разложившимся трупом собаки, что желтым оскалом приветствовала чужака.

Не испытывая никакого отвращения к обстановке (после трущоб Пубира, где Вир провел большую часть сознательной жизни, его сложно было смутить подобным), он просидел в грязи еще минуту, сильно хмурясь, пытаясь понять, как здесь оказался.

Не сумел.

Встал, морщась из-за того, что всю левую сторону спины словно палками отбили. Больно так, что не вдохнуть в полную силу, да и руку выше головы поднять можно лишь с большим с трудом.

— Хм… — произнес Вир, осознав, что он совершенно голый и его единственная одежда — это грязь подворотни.

Вариантов было немного: либо он сам ее снял (что маловероятно), либо ему помогли от нее избавиться (что в подобном районе очень даже возможно).

Стараясь не поскользнуться на жирной жиже, он пробрался вдоль узкой щели между двух накренившихся друг к другу домов, сколоченных из грубых досок, которые щерились крупными занозами. Кроме боли в спине и саднящих после укусов руках, еще не хватало зацепить плечами или бедрами этих деревянных «ежей» — замучаешься потом вытаскивать из себя острые иголки.

Остановившись возле самого выхода, Вир осмотрел серый пустырь с сожжённой сухой травой, заваленный мусором и тиной песчаный берег, серую поверхность вальяжно текущей Пьины. Слева, далеко, за трущобами, начинались городские стены, справа, гораздо ближе — рыбацкая деревня и склады порта. Значит, самая окраина Пепельной кучи. Далековато его занесло. Почитай двадцать кварталов от комнаты, которую он снимал.

Вир всегда воспринимал случавшиеся с ним неприятности со стоическим спокойствием Шестерых, поэтому и сейчас даже не выругался. Направился к воде, чувствуя босыми ступнями едва сохранившееся тепло от пепла сгоревшей травы. Шагах в сорока от него начиналась пристань, там несколько женщин стирали белье и развешивали его на палках, прямо на ветру, несущем из порта дым костра, пахнущего дегтем. Далеко на реке качались несколько утлых лодчонок тех, кто добывал себе пропитание с помощью сетей.

Женщины заметили Вира, отвлеклись от стирки на мгновение, оценили, насколько опасен странный чужак, и вновь принялись заниматься своим делом. Голыми людьми, а также сумасшедшими, покойниками и любителями мутской пыльцы жителей Пепельной кучи не удивить.

Ноги по щиколотки погрузились в мягкий ил, он зашел в реку по колено, начал мыться, отмечая, что вода на удивление теплая. Счищал с кожи вонючую грязь, основательно и в то же время осторожно. Несколько раз окунулся, методично пытаясь прокрутить в сознании, что с ним случилось?

Пусто.

Выбираясь обратно на берег, чистым и просто обновленным, он увидел немолодую треттинку, наблюдавшую за ним. Она держала в руках большую плетеную корзину с выстиранным бельем, упирая ее в бедро, смотрела на Вира спокойно и оценивающе. Чернявая, смуглая, со светло-зелеными глазами, уставшим лицом и желтым платком, закрученным на голове на моряцкий манер.

— Неплохая задница, чужестранец, — оценила она. — Ты легко отделался, раз все еще дышишь.

— Видела, кто это сделал? — Вир ничуть не стеснялся своей наготы.

Та рассмеялась удивительно мелодично и молодо.

— У нас никто ничего не видит. Так безопаснее. Но раз ты в чем мать родила, то всяко тебя ограбили. Ты не похож на тронутого.

— Поделишься одеждой? — он остановился в пяти шагах от нее. — Если я пойду в таком виде до дома, то это может кому-то не понравиться.

— Такой высоченный парень, с таким необычным цветом волос и кому-то не понравится? Полно скромничать. Даже стража будет в восторге, — она еще раз улыбнулась и стала серьезной. — Если бы я помогала каждому обездоленному, то сама бы прогуливалась по берегу голышом да просила подаяние. Ничем не могу помочь. Поройся в мусоре, может быть Шестеро принесут тебе удачу.

Она отвернулась и побрела к домам.

— Эй! — окликнул ее Вир. — Твоя корзина тяжела. Я помогу ее донести. Как тебе такая плата?

— За штаны, которые стоят несколько медяков? Это Риона, сиор. Сердобольные здесь не выживают.

Она ушла, и Вир сказал тихо:

— Треттинцы не так уж и дружелюбны, как говорят о них в песнях.

Поиск среди мусора позволил подобрать три драные, воняющие дымом серо-коричневые тряпки, из которых он соорудил набедренную повязку. Через пару кварталов, застроенных низкими рыбацкими домишками, ему повезло — в сточной канаве валялся пьянчуга, до которого еще не добрались местные хищные рыбы. Вир разжился штанами (слишком короткими для него, да к тому же едва сходящимися на талии) и порванным плащом, который укрыл плечи.

Никаких угрызений совести он не испытывал. Портовые районы — дурное место, к тому же у выпивохи при себе осталась рубашка и подштанники. Куда лучший вариант, чем у Вира этим утром.

До дома, которым владел Нунцио — двухэтажного замшелого строения, где в торце ютилась скобяная лавка с ржавым металлом и бесконечными ящиками гвоздей, которыми уже пользовались не раз и не два — он добрался через час после того, как нашел себе одежду.

Ключа от комнаты у Вира теперь не было, так что пришлось беспокоить Нунцио. Тот сидел за квадратным столом, во внутреннем дворе, под платанами, передвигая круглые фишки по черно-белой доске. Против него в «Пехотный строй» играл Ретти — высокий, жилистый, с бритым черепом — промышлявший темными делами у портовых складов. А у дерева сидел грузный Ликка — пятидесятилетний боров таких необъятных габаритов, что он больше походил на раздутый бурдюк, чем на человека. Вир с трудом представлял, как ноги Ликка выдерживают вес этого огромного тела, какой крепости требуется кровать, чтобы не сломаться под такой тушей, и сколько нужно ежедневно жрать, чтобы не сдохнуть от голода.

Нунцио, увидев Вира, прищурился и сказал:

— Так ты жив-здоров, значит?

Ретти посмотрел мрачно. Ликка сонно, едва повернув огромную голову.

— А должен быть мертв и болен?

Старик сердито махнул рукой:

— Ну, так я и подумал, когда ты пропал и задолжал оплату за две недели. Нашли тебя на полу, и был ты чуть краше дохлого червяка. Так что мое удивление вполне оправдано.

— И ты решил избавиться от больного, — мрачнея, произнес Вир.

— От безнадежного больного, — Нунцио и не собирался отрицать сделанное. — Когда кто-то умирает в твоем доме, потом с большим трудом можно найти желающих жить в комнате. И я не Мири, чтобы лечить или хоронить тебя.

— Поэтому просто выбросил меня в трущобах.

Старик равнодушно пожал плечами и передвинул одного из пехотинцев вперед:

— Риона жестока ко всем.

— Рионе бы поучиться у Пубира, как быть человеком.

— Пубир та еще выгребная яма, — ответил Ретти. — Одни преступники, да шлюхи. Но на преступника ты не очень-то похож, малыш.

Вир никогда не реагировал на оскорбления агрессией. Он не был вспыльчивым человеком и его не обижали фразы чужаков. Пропустил он и это, чем заработал издевательскую усмешку, которая также его не тронула.

— Надо полагать, комната уже занята другим?

— И вновь я вынужден отметить, что ты умный парень. Уверен, тебе повезет в другом месте, но не здесь. Я не терплю тех, кто задерживает оплату и не приносит мне мой обед.

— А мои вещи?

— Взял их в счет долга. Но, по правде, с твоего барахла не получить и рен-марки.

— Взял, значит? — глаза Вира потемнели. — Довольно невежливо, сиор. Придется вернуть.

— Или что? — Ретти, словно только того и ожидая, вышел из-за стола, сунув большие пальцы за пояс, на котором висел широкий нож с деревянной ручкой. Рост Вира его совсем не смущал. — Ты с виду-то крепкий, шлюшка из Пубира, но молоко на губах…

— Перестань, — попросил Нунцио, который даже не поднял голову от доски, обдумывая следующий ход. — Чужак не плохой парень, просто ему не повезло. Со всеми бывает. Гуляй, Вир. То, что у тебя было, не стоит даже маленькой стычки, не говоря уже о драке с Ретти. Он вышвырнет тебя на улицу, а Ликка поможет.

Огромный Ликка протяжно и равнодушно зевнул, точно сытый лев, демонстрируя всем желающим ширину своей пасти и прорехи в частоколе зубов.

В голове Вира внезапно тихий голос Катрин шепнул:

— Давай наконец посмотрим, на что ты способен, маленький спокойный светлячок.

— Пришло время, — поддержал ее низкий голос Эветта.

А Шилна просто рассмеялась самодовольно и предвкушающе.

Вир же опешил от того, что слышит их без всякого колокольчика. И это замешательство отразилось у него на лице, что Ретти расценил, как слабость и оскалился еще сильнее.

— Проваливай, — махнул он на Вира, точно на надоедливую муху.

Ученик Нэ расстегнул верхнюю пуговицу рваного плаща, сбрасывая его с плеч, сказав Нунцио:

— Мне мое барахло дорого. Лучше бы ты его вернул.

— Ну, значит ты не так уж и умен, как я думал.

Ликка громко вздохнул, словно поднявшийся из глубины кит, пошевелился, что, кажется, означало попытку подняться, но жилистый Ретти негромко рыкнул ему:

— Сам!

Он быстро и очень проворно прыгнул, сокращая дистанцию, и ударил кулаком со сбитыми костяшками, метя Виру в челюсть.

Тот дрался на улицах Пубира не раз и не два, знал, как действовать, но сейчас совершил нечто, удивившее даже его.

Сперва кто-то огрел его палкой по левой лопатке. Не больно, но довольно ощутимо. Подумал о Нэ, желавшей, чтобы ученик хорошенько усвоил урок. Он успел обернуться, пока выброшенная рука Ретти летела к нему. Сзади, на удивление, никого не оказалось, и Вир направил все свое внимание на противника. Кулак за это время успел преодолеть расстояние не больше дюйма и двигался непередаваемо медленно.

Вир хотел отойти в сторону, но вместо этого, словно следуя чужой подсказке, выбросил раскрытую ладонь навстречу атаке. Зрение замерцало, поплыло, и он рассмотрел руку Ретти так, словно она была полупрозрачной.

Стало видно каждую фалангу пальцев, кости пясти, запястья, лучезапястный сустав, связки, сухожилия, мышцы… Он не знал названий всего того мелкого множества, что внезапно оказалось перед глазами, но зато лицезрел эффект, когда кулак треттинца врезался ему в ладонь.

Так куриное яйцо ударяет в каменную крепостную стену и, не выдерживая, лопается. С кулаком произошел ровно такой эффект. Треснули фаланги, лопнули кости пясти, затем не выдержали локтевая и лучевая предплечья, хрустнувшие словно сухие ветки.

Вир изумленно моргнул, шагнул в сторону, не понимая, как такое могло случиться, и в этот момент скорость Ретти стала обычной, а еще спустя миг он захлебнулся криком, упал, выставил перед собой сломанную руку, оперся на нее и потерял сознание.

— Хорошо, — одобрил случившееся Эоген. — А что будешь делать с этим?

Ликка, точно ожившая гора, отрастившая ноги, поднимался. Все выше. Выше. И выше. В квартале поговаривали, что его далекие предки согрешили с гигантами. Сказка конечно, но люди любят верить в сказки. Особенно когда подтверждение подобных слухов у них перед глазами.

Толстяк встал, выпрямился, бросив густую, казалось имеющую вес, тень на Вира, а затем попытался схватить противника широченной лапой за голову, явно собираясь раздавить череп.

Вновь палка Нэ дала о себе знать. Еще один ощутимый тычок по лопатке, и Вир подхватил Ликку одной рукой. Не видя округлившихся глаз Нунцио, парень ловко подбросил гиганта, поймал, а затем швырнул, словно мячик, через весь двор.

Огромная туша шмякнулась о стену дома и, вопреки возможным ожиданиям, не развалила его. Гигант сполз, упал на живот и остался лежать, тихо постанывая несчастной мусорной кучей.

Вир повернулся в сторону Нунцио и, стараясь не обращать внимание на то, что ему говорят разные, существующие лишь в его воображении люди, произнес негромко и веско:

— Так что там насчет моих вещей, сиор?

Пойдут слухи, Вир это прекрасно понимал. Видел лица зрителей в окнах и знал, как быстро истории обрастают домыслами. Он не желал внимания, вопросов или еще чего похуже. Поэтому поступил, по его мнению, достаточно правильно: полностью сменил обстановку.

Пепельная куча устраивала его все те месяцы, что он находился в Рионе. Понятные правила и окружение. Здесь Вир ощущал себя точно рыба в знакомом водоеме. Теперь же пришлось перебраться на другую сторону столицы, к Южной крепостной стене, в район Свирелей.

Чище, просторнее, приличнее и… дороже (впрочем, Нунцио без принуждения поделился деньгами, лишь бы странный чужестранец забыл о его существовании и проступке, так что деньги были, не считая тех, что Вир хранил в тайнике). К вечеру он нашел маленькую комнатку под самой крышей, с небольшим балконом и возможностью быстро уйти, стоит лишь прыгнуть с перил и уцепиться за скобы соседнего здания.

Немаловажное достоинство нового жилья.

Вир стоял перед узким куском тусклого зеркала, а второе, ручное, в бронзовой оправе, стащенное с прилавка барахольщика, крутил в руках. Он знал, что с ним происходит, а потому колебался.

Нэ была бы очень недовольна. Потому что ее ученик, сам того не желая, становился сойкой. Ибо случившееся сегодня днем никак иначе объяснить нельзя. Только волки Борга способны на фокусы, которые он проделал.

И вот теперь… Вир один из них.

— Дурачок, — ласково сказала ему Шилна.

— Но очень милый. Он не убил их. Может выйти толк, — произнесла Юзель. — В нем не ошиблись.

— Хватит сверлить мои мозги! — попросил Вир, чувствуя, как ноет в висках. — Хватит говорить разными голосами! Их нет. Есть лишь татуировка на моей спине. Я что?! Обречен слышать их всю жизнь?

— Нет, — усмехнулся Эоген. Реже него говорила только Катрин. — Лишь пока ты учишься. Пока не поймешь, как пользоваться тем, что тебе дано. Пока не станешь тем, кем предназначено стать.

— Я не хочу быть сойкой! Нэ не хотела и я тоже не желаю.

— Дурачок, — почти пропела Шилна и в ее голосе слышалась озорная улыбка. — Твой дар не извращен. Не быть тебе сойкой, даже если ты постараешься. Станешь таким как мы. Одним из нас.

— Таувином? — нахмурился Вир.

Дружный смех множества стал ему ответом. Он вздохнул, прося Шестерых дать ему терпения. И не сойти с ума от творящегося вокруг. А еще не совершить какую-нибудь глупость.

— Нэ сказала, что с тобой надо подружиться. Значит это оно самое? Мы друзья?

— Тебе решать, — вновь произнес Эоген. — Наберись смелости и ответь.

Вир стянул через голову рубаху, повернулся к зеркалу спиной и поднял к глазам второе, чтобы увидеть татуировку у себя на лопатке.

На сучковатой изогнутой коряге, покрытой ярко-зеленым не то мхом, не то лишайником, сидел знакомый светлячок.

Но со времени Пубира кое-что изменилось.

Светлячок мягко сиял теплым, едва заметным светом. Он мерцал, словно маленькая звездочка.

А вместе с ним мерцали и десять новых светляков, расположившихся в разных частях рисунка, который уже занимал гораздо больше места на коже, чем это было раньше.

— Одиннадцать, — изумленно произнес Вир и взлохматил непослушные волосы на голове, запустив в них пятерню. — Одиннадцать!

Нэ была права. «Букашка» все-таки пригласила своих друзей.

Глава 3. Выбор некроманта

— Ищи меня в мире Трех солнц и Двадцати лун, — сказал умирающий таувин.

— Как я тебя найду? — глотая слезы, спросила молодая указывающая.

— Слушай ветер, поющий в перьях д’эр вин’емов, смотри, куда падают звезды, спроси у реки, отражающей закат, коснись клевера, и запах цветущих яблонь будет твоим ключом. Теперь ты знаешь дорогу, и мы сможем встретиться. И будем вместе.

— Всегда?

— Всегда.

Старая сказка герцогства Летос

— Рыба полосатая, — произнесла Лавиани. Затем подумала немного, задрала голову, набрав в легкие побольше воздуха, и заорала так, что зазвенело в ушах:

— Рыыбаа полосатаая!!!

Легче, разумеется, не стало. Крик, подхваченный свежим пьянящим ветром, полетел над концом плоской равнины, заросшей распускающейся жимолостью, к бору с зонтичными соснами. Несколько испуганных птиц вспорхнули в небо.

— Рыба полосатая… — в третий раз, уже совсем тихо повторила женщина, провожая их взглядом. — Я бы тоже так хотела.

Она услышала шаги и раздраженно вздохнула:

— Мальчик, разве старая женщина не может немного побыть в одиночестве?

— Тебя не было несколько часов, — Тэо осторожно присел на мшистый плоский камень, с удовольствием вытянул ноги. — Я начал волноваться.

— С утра меня все жутко раздражает, — ее ничуть не тронули слова о беспокойстве за нее.

— Я прекрасно слышал твое негодование, — она почувствовала в его словах улыбку и нахмурилась.

— Все раздражает, означает: «в том числе и ты».

— Твой ботинок…

— А… — ядовито протянула Лавиани. — Ты заметил.

Она приподняла левую ногу и пошевелила ступней. Подошва отвалилась, держась лишь на лоскутке возле каблука, и ботинок раззявил «пасть», усмехаясь.

— Можно перевязать его веревкой.

Лавиани, слыша подобное предложение, посмотрела волком:

— Шею бы тебе перевязать веревкой, умник.

Затем она села на землю и стала дергать шнурки.

— Мы очень долго в дороге, — сказал Тэо. — Обувь разваливается, одежда рвется или портится.

Тут сойка склонила голову, признавая правоту его слов:

— Мы похожи на жалких бродяг. И для живности вокруг, полагаю, воняем за лигу. Охотиться становится не так-то просто. Ну, и когда выйдем к людям, нас вполне могут побить камнями. Просто на всякий случай. Я бы именно так и сделала.

— О. Я не сомневаюсь, — он не счел нужным прятать улыбку.

Лавиани покосилась на акробата:

— Так бы и сделала. Нечего ходить поблизости от меня всяким голодранцам. Чуть зазеваешься, и они упрут то, что плохо лежит, — сняв ботинок и одарив его взглядом, полным ненавистного презрения, произнесла:

— Ты решил оставить меня, сдаться, подло бросить. Проклятущий предатель.

Она швырнула башмак в кусты, начала снимать второй.

— Пойдешь босой?

— Это лучше, чем когда на каждом шагу он каши просит. Но если у тебя есть желание понести старую женщину на руках, я отказываться не буду.

Увидев лицо Тэо, сойка негромко выругалась:

— Вечно забываю, что некоторые слова ты воспринимаешь абсолютно всерьез. Я не юная герцогиня из старой сказки, у которой нежные ножки и ее следует тащить на горбу через тысячу земель в мир Трех Солнц и Двадцати Лун.

— Ого! — изумился акробат. — А ведь ты говорила, что никогда не интересовалась сказками.

— Это было в те прекрасные времена, когда я еще не узнала всю вашу компанию. И не попала в цирк в качестве артиста. Теперь моя башка забита сказками, потому что два дурных клоуна Гит и Ливен, когда не пили или не резались в карты, травили историю за историей, стоило фургонам выйти на тракт. Так что даже такая старая селедка, как я, теперь знает про мир Трех Солнц, про деву асторэ и ее верного таувина, не говоря уже о том, как некромант за одну ночь сожрал целый город и не смог убежать от возмездия, что настигло его.

Второй ботинок улетел в кустарник следом за первым.

— Я всю юность проходила босой по улицам Пубира, и молодая травка для моих ступней куда лучше, чем битые стекла, лошадиное дерьмо и грязь. Найду себе новую обувь, получше прежней, как только доберемся до обжитых мест.

— Уже скоро.

Сойка уставилась на акробата с подозрением.

— И ты знаешь это потому, что..?

— За эту зиму мы прошли Зуб с юго-востока на северо-запад. — Тэо чуть пожал плечами. — Теперь воздух пахнет морем.

Лавиани потянула носом:

— Пахнет моими немытыми ногами.

— И морем.

— Это твои новые асторские штучки? Ты чуешь врагов за лиги и можешь предсказать дождь из лягушек? Ну, хорошо если вдруг окажешься прав. Мне до смерти надоело торчать в Мертвых землях. Хочется кровать, ванну, одежду, корзину куриных яиц и хоть кто-то, кого я могу прикончить и не буду после об этом жалеть. Пока же мне приходится убивать только мелких зверьков да глупых толстых птиц, — Лавиани подняла с земли валявшегося у ее ног довольно тощего кролика.

Так себе добыча. И так себе ужин на четырех человек. Больше костей и шерсти, чем мяса. Но жаловаться глупо, особенно после того, как Лавиани пришла в себя. Она помнила все то же серое небо, запах гари и мертвечины, а еще боль в груди, такую, что сложно дышать, не говоря уже о том, чтобы ругаться.

Шерон залатала ее, сделав работу лекаря на удивление хорошо, особенно если учитывать тяжесть раны.

Смертельной, чего уж тут скрывать.

Сойка осталась жива, но на полное восстановление ей потребовалось больше месяца, и стоило признать, это время оказалось тяжелым для путников.

Первые десять дней после Аркуса они голодали. На равнинах, за городом Шестерых, не встречалось никакой живности. Ни зверей, ни птиц. Пустые земли, расползшиеся от дождя, со скудной травой — казались бесконечными и совершенно вымершими.

Путешественники напоминали инвалидов, впрочем, так оно и было. Один из искари нес спящего Тэо, другой едва шевелившуюся Лавиани. Потом она узнала, что был еще и третий, его Шерон «отпустила», стоило им уйти из города. Впереди едва брела указывающая, которой требовалась масса сил, чтобы удерживать контроль над темными таувинами, а рядом с ней, то и дело спотыкаясь, опираясь на обломанное древко копья, шествовала Бланка.

Воистину компания убогих на марше, готовых вот-вот отдать Шестерым души и отправиться на ту сторону.

Когда Лавиани наконец-то самостоятельно смогла сесть, то заявила Шерон:

— Ты убиваешь себя, девочка.

Тзамас — одни белые бельма на сером, испачканном грязью и кровью, похудевшем лице — посмотрела на нее устало и закашлялась.

— Ерунда.

— Хватит корчить дуру. Это раздражает. Ты вполне понимаешь, о чем я говорю, — Лавиани пришлось сделать паузу, чтобы кинжальная боль, возникшая в ее заново сросшихся ребрах, перестала терзать кости. — Ты «держишь» этих мерзких тварей под контролем, управляешь ими, а они не обычные покойники. И пьют твою жизнь с жадностью пьяницы, запертого в винных подвалах герцога. И надо заметить, что подвалы опустошаются с катастрофической скоростью. Избавься от них.

— Нам надо двигаться, — прошептала Шерон, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони. Выглядела она не важно.

— Скоро ты не сможешь двигаться, если только рядом не найдется еще одной тзамас, которая тебя поднимет. И что-то я в этом очень сильно сомневаюсь. Отпускай свой поводок. Он, может, и держит бывшего таувина, но душит тебя. Оно того не стоит.

Та упрямо помотала головой:

— Птицы.

— Что? — не поняла Лавиани.

— Пока не увидим птиц, останавливаться нельзя. Умрем от голода. Мы не можем есть землю. Идем. И хватит спорить.

Птицу, пестрого степного канюка, они увидели лишь через четыре дня. Сойка уже могла стоять на ногах, а вот Шерон сильно шатало, и Бланка поддерживала ее.

— Ну?! Долго ты еще будешь тянуть? Птица. Вон там. Теперь можно остановиться. И я пойду кого-нибудь поймаю и сожру. И вас, так и быть, накормлю, раз уж взялась нянчить взрослых людей.

— Сейчас зима. Ты уверена, что мы можем остаться здесь на какое-то время?

— Мы на юге. Не Соланка конечно, но так себе зима. Никто из нас не замерзнет от холода, даже если будет очень стараться. Деревья есть, я построю шалаш, огонь тоже не проблема. Тэо рано или поздно очнется.

Указывающая колебалась и повернулась за советом к Бланке:

— А ты что думаешь?

Лавиани хотела выругаться, но решила не лезть.

Слепая, опираясь на палку, негромко проронила:

— Мы идем из последних сил. Нам нужен отдых. А тебе требуется избавление от этих. Останемся.

— Это может занять месяцы. Вы ведь понимаете?

— Куда ты спешишь, девочка? — Лавиани просто сочилась ядом. — На кладбище?

Шерон промолчала и устало склонила голову.

Искари опустился на колени, положив Тэо на землю, затем, вместе со своим товарищем, под пристальным взглядом Лавиани, отошел назад. Из щелей доспехов посыпался серый прах, слабо дохнуло тлением, и пустые латы обоих темных таувинов с грохотом рухнули, распадаясь на части. Сойка, словно бы не доверяя случившемуся, подошла и осторожно пошевелила ногой деформированный шлем.

В этом «лагере» они провели больше месяца. Лавиани выползала с утра, ощущая себя словно ящерица, не способная ожить после длительных холодов. Едва двигалась и, прогоняя апатию, начинала что-то делать. Охота удавалась не всегда, а еда поначалу была скудной. Все, что мог добыть нож и самодельная праща: равнинные грызуны, некрупные птахи, кролики.

После охоты она падала на подстилку из сухой травы и уже не хотела ничего до самого вечера.

Шерон боролась с лихорадкой, куда более сильной, чем та, что когда-то скрутила ее возле отрогов Мышиных гор, где Лавиани пришлось добывать курицу, чтобы сварить бульон. Теперь получить бульон не представлялось возможным, у них не было котелка.

Бланка взяла на себя заботу об указывающей, когда Лавиани уходила на поиски еды или отлеживалась. Тэо глубоко спал, без всяких пробуждений, не нуждаясь ни в еде, ни в питье. Парил где-то в грезах, иногда произнося слова на языке, которого они не понимали.

Со временем все стало налаживаться. Силы стремительно возвращались к сойке, усталость ушла, боль почти перестала терзать ребра, и Лавиани с каждым днем уходила все дальше от лагеря, изучая местность и находя новую живность. Лихорадка отпустила Шерон, и теперь указывающая часами разговаривала с Бланкой, изучая книгу Дакрас.

На исходе пятой недели, когда месяц Мантикоры близился к своему завершению, очнулся Тэо. Еще через семь дней они двинулись в путь, надеясь выйти к побережью Жемчужного моря и оказаться ближе к обжитым местам.

Но дорога длилась и длилась. Равнина, казавшаяся торной и благосклонной, сменилась скалистыми отрогами, невысокими, однако сложно преодолимыми. Множество трещин, каньонов и провалов пересекали их, и приходилось искать обходной маршрут, порой блуждая по лабиринту. Иногда на это уходил весь световой день, и продвигались они куда медленнее, чем рассчитывали.

Путешествие глотало дни с жадностью голодного мэлга.

И вот наконец-то, по словам акробата, они почти достигли моря, а значит, где-то там за лесом может быть тракт и даже какая-нибудь деревня. Мертвые земли, оставленные людьми еще во времена ухода Шестерых, заканчивались.

— Не верю, что какой-то ботинок мог испортить твое настроение, — Тэо без интереса посмотрел на кролика в руках Лавиани.

Та фыркнула:

— Он просто стал последней каплей. Что ты скажешь на это…?

Ей снова пришлось бросить добычу в траву и показать акробату ладони. На левой и правой, хлопая крылышками, парили две бабочки.

— Я бы сказал, что они красивые, но, полагаю, это тебя только разозлит, — осторожно произнес Пружина.

Сойка повернула ладони к себе, изучила придирчиво, словно видела впервые.

— Красивые, — согласилась она. — Но жутко раздражают, рыба полосатая. Теперь я обладательница шести рисунков, вместо четырех. Но управлять могу лишь теми, что были у меня изначально. Эти… я не слышу их.

— В смысле? — удивился Тэо. — Ты хочешь сказать, они с тобой разговаривают? Татуировки? Бабочки?..

— Не твое дело, Попрыгун, кто и когда со мной разговаривает, — огрызнулась та. — Хоть облака, хоть букашки в полях. Это не решает моей проблемы. Две новые, которые не подчиняются мне, и появились они после того, как ты применил свои цирковые фокусы. Так что я очень бы хотела знать, что это такое, как от этого избавиться и не появится ли еще картинок? Например, у меня на лбу. Или на заднице.

— Я и раньше использовал силу асторэ. На плоту, а потом в лесу, когда появился Шрев. И в даирате. Но это ничего не меняло в твоих рисунках.

— Значит, не так использовал. Но теперь появилась одна, а затем, уже после Аркуса, другая.

— У меня нет ответа.

— Вот всегда так, рыба полосатая. Ни у кого из нас нет никаких ответов. Мы только таращим глаза, да бежим куда-то сломя голову. И так уже который год.

— Быть может, обо всем этом знает тот, кто тебе их нарисовал?

— Хм… — Лавиани склонила голову и одобрительно кивнула. — Да вы циркачи находчивые ребята. Так и поступлю. Из Рионы поедем в Пубир, где меня желает прикончить каждая собака, придем с Шерон на могилу, она его разбудит и допросит. Тут все и станет понятно.

— Может быть, ты становишься таувином…

— Десятью таувинами и одной великой волшебницей. Не городи чушь, мальчик. Это нечто иное и больше напоминает сыпь. Которая возникает ни к месту и постоянно вызывает раздражение.

— Они же не мешают тебе жить. Более того, одна из них спасла тебя от удара клинка искари.

Лавиани махнула рукой, говоря этим, что нет смысла продолжать беседу:

— А, во тьму все, — подхватив кролика, она направилась обратно к лагерю, сердито шлепая босыми ступнями.

Бланка сидела на расстеленном походном одеяле и, чуть склонив голову, не спеша, расчесывала бледно-рыжие волосы, сверкавшие на теплом весеннем солнце, словно медная проволока. Когда до нее оставалось ярдов сто, она посмотрела в сторону Лавиани и помахала рукой, в которой был зажат костяной гребешок.

— Проклятущая слепая, — недовольно пробурчала себе под нос сойка. — У меня от нее то и дело мурашки.

— Вместе с тем, только благодаря ей мы выбрались из Аркуса. — Тэо находился слишком близко, чтобы не услышать фразы.

— Именно поэтому я отношусь к ней благосклонно и с симпатией.

Акробат рассмеялся.

— Я серьезно, Попрыгун. Благосклонно и с симпатией, иначе на кой шаутт я бы ее кормила, когда мы все подыхали без еды? Она заслужила свой кусок кроличьей лапки и право быть в нашей безумной компании уродцев. Но она все равно меня пугает тем, чего я не понимаю.

— Ты и силу асторэ не понимаешь.

Они почти дошли до Бланки, когда последовал ответ:

— Не понимаю. Впрочем, как и ты.

Тэо прижал руку к сердцу:

— Подлый удар.

— Я на такое способна, — важно кивнула сойка. — Но утешу тебя, ты еще наберешься знаний. Вернешься в Шой-ри-Тэйран, поспишь сотню лет и будешь самым мудрым из асторэ.

Пружина с сожалением покачал головой:

— Ты не слушала то, что я рассказывал.

— Слушала, — рассеянно произнесла Лавиани, пытаясь разглядеть Шерон, но на стоянке той не было. — Во всяком случае все, что представляло для меня маломальский интерес. Так что я упустила?

— «Плач о лете». Ее пела Велина.

— А… — вспомнила женщина. — Про Первый Дуб, о настоящее название которого можно своротить язык. Ну да. Точно. Дерево асторэ, желуди которого они передали своим детям эйвам, и те вырастили леса на всех континентах. Потом самый важный дуб сожгли шаутты, кажется. Или Шестеро. Полагаю, у тех и у других имелись на то причины. Короче, лето закончилось.

— Но остались леса эйвов, а там — их города, где асторэ могли получить знания прошлого. — Бланка заколола волосы безделушкой, в которой скрывалась ядовитая игла. — Ведь только там их можно было получить тем, кто не умеет читать. Дубы были вашими книгами. Так, Тэо?

— Выходит, да.

— Эй! — Лавиани помахала рукой перед лицом Бланки. — Специально для слепых — я все еще с вами и вообще не улавливаю, куда вы клоните.

— Было несколько великих лесов и в них города эйвов. Мы знаем о двух из них. Это Шой-ри-Нейган, утонувший с Бледными равнинами Даула, спасибо Тёмному Наезднику.

— И Шестерым… — тут же добавила сойка. — Угу. И второй Шой-ри-Тэйран, где мы с вами провели веселое время.

— И он уничтожен, — вкрадчиво произнесла Бланка.

— Не говори чушь, рыжая. Когда я уходила, он был на месте, в сердце леса.

— Но город мёртв, выжжен тьмой. Шерон убила его своей магией. Помнишь? — вкрадчиво поинтересовалась Бланка. — Поэтому Тэо и проснулся раньше времени и не дополучил знания. Их передают асторэ дубы города, как людям — передают книги. А теперь Шой-ри-Тэйран умер.

Лавиани подвигала языком во рту, вспомнила кое-что и обратилась к акробату:

— Не ты ли говорил мне, что Шестеро лишили асторэ умения читать, чтобы те не вернули себе магию? А если выходит, они в любой момент могли ее получить, просто полежав под деревьями, какой тьмы волшебники не сравняли леса эйвов с землей?

— Остается только догадываться, какие отношения были у эйвов и волшебников. И почему последние никогда не вторгались в леса этого народа.

— Спросите у Мильвио, — произнесла Бланка.

Они оба уставились на нее, и та, чуть усмехнувшись, развела руками:

— Я помню, как ты говорила о Фламинго в здании таувинов, где на стенах оставили письмена великие волшебники.

— А я надеялась, что ты об этом забыла, — прищурилась сойка. — Но ты еще и выводы сделала. Глупые.

— Шерон не стала скрывать.

— Ну, тем лучше. Что касается «волшебника», то вполне допускаю, он знает не больше нашего. Кто может поручиться за то, что творилось, когда Шестеро выпирали своих учителей на ту сторону? И, кстати, довольно забавно, что Шой-ри-Тэйран существовал несколько эпох, а уничтожен девчонкой, которая только-только училась быть тзамас. Неужели никто из некромантов не мог туда попасть раньше?

— Гратанэхи охраняли границы этих лесов. Туда и волшебники раньше приходили по приглашению, — в голосе Тэо слышалась грусть. — Тзамас не сражались с эйвами в последние эпохи. И с асторэ тоже. Их врагами всегда были таувины и великие волшебники. Им незачем было разорять леса.

— Или они этого не могли. До прихода Шерон. Ведь Мильвио привел ее.

— Привел.

— И не предупредил о том, что будет.

— Ты забываешь, — возразил акробат. — Ее предупредил эйв.

— Ну, хорошо. Было такое, — признала Лавиани. — И чем это закончилось, все помнят? Вот. А Фламинго ей так ничего и не сказал?

Тэо сокрушенно покачал головой:

— Не думала о том, что он просто не хотел взваливать на ее плечи лишний камень?

Лицо у сойки стало довольным, словно ей только что выдали целый мешок золотых марок:

— Поэтому вместо него это сделал ты, не найдя ничего лучше.

— Еще один подлый удар, — без всякой печали произнес Тэо, вновь прижимая руку к сердцу. — Второй за день.

— Я стараюсь, — с достоинством произнесла убийца Ночного клана и даже поклонилась, принимая «комплимент». — Но, завершая тему, поняла, куда ты клонишь. Лес мертв, и ты не получишь новых знаний.

— Не только я, но и другие асторэ. Те, кто есть в нашем мире. Те, кто появятся позже. Они останутся пустыми и принесут лишь зло.

— Зло. Добро. Вот что я тебе скажу, мальчик. Живи одним днем и не думай о тех, кто будет после тебя, иначе ты просто сойдешь с ума, страдая о неизвестных.

— Последние потомки Подпирающего Небо уничтожены. Сведения о магии асторэ утрачены, — теперь Тэо был серьезен.

— Мир велик, а от прошлого нам доступны лишь жалкие крохи, — Лавиани тоже стала серьезна, посмотрев на него искоса. — Пустынь огромна, никто уже веками не уходил в нее далеко от замков Белого пламени. Мут славится непроходимыми лесами, Кадир и его пустоши, джунгли Черной земли. Не говоря уже о Смерчах. Дубы живучи, уверена, что где-то они есть. Если ты не понял, то я только что проявила сочувствие и заботу. Где наша повелительница мертвых?

Бланка махнула рукой за кустарник:

— У реки. Она там с утра.

Река — одно название, скорее уж широкий ручей с обрывистыми берегами и проворным течением. Здесь росли маленькие и чахлые ивы, некоторые макали ветви с недавно появившимися листьями в мутную воду.

Под одним из деревьев спала Шерон, укрыв лицо платком и положив под голову книгу Дакрас. Сойка поколебалась, но, решив не будить девушку, села в отдалении, подставила лицо солнцу и тоже опустила веки, уже смирившись тем, что день перевалил за половину и, скорее всего, сегодня они больше никуда не пойдут.

Когда со стороны стоянки ветер принес запах дыма, а после и жареного мяса, Шерон пошевелилась и осторожно села.

Несколько мгновений они с Лавиани смотрели друг на друга.

За зиму изменения, произошедшие с указывающей, усилились. Она вновь перестала стричь волосы, и те успели отрасти до плеч, но теперь больше половины их стали белыми, словно первый снег, как и левая бровь с ресницами — и это привлекало внимание намного сильнее, чем хотелось бы сойке. Лицо похудело так, что скулы стали выпирать куда резче, чем вообще возможно. Щеки ввалились, подбородок заострился. Глаза от этого казались нереально огромными.

И оставались все такими же белыми и мутными.

Молоко, а не глаза.

Ни зрачков, ни радужки.

Подобное способно напугать кого угодно.

— Сама не заметила, как уснула… Ты без ботинок?

— Мы не сошлись характерами и решили двигаться каждый в своем направлении. Но это не стоящая внимания ерунда. …Ты нашла решение? Как сделать твой вид нормальным? В таком тебя поднимут на вилы на первой же ферме.

— Да.

— Поздравляю, — Лавиани произнесла это с наигранной небрежностью. — Хотя, конечно же, лучше бы ты придумала, как расстегнуть браслет.

— Просто попроси, — указывающая легко поняла, о чем думает сойка.

Та поджала губы:

— Я уже просила, как ты помнишь. Стоило тебе справиться с лихорадкой. Ты отказалась.

— Тогда это выглядело… — указывающая подбирала подходящее слово. — Отталкивающе, скажем так.

— Хорошо, — Лавиани подавила раздражение. — Покажи мне, что с замком твоего браслета. Быть может, я смогу его отомкнуть.

Под пристальным взглядом сойки Шерон неспешно и осторожно закатала левый рукав видавшей виды рубахи, обнажая запястье.

Сойка присвистнула сквозь сжатые зубы, и звук, который издали ее губы больше напоминал шипение.

— Все хуже, чем я думала.

Кожа на запястье представляла собой сплошной розовый рубец, с рваными краями и наслоениями, а еще она казалась чуть приподнятой, как будто под ней что-то находилось помимо мышц и кости.

Впрочем, так оно и было.

Браслет полностью погрузился в плоть.

— Ну… вот. Теперь так.

— Это больно?

— Нет, — указывающая подвигала пальцами.

— Ты пробовала его вырезать?

— Нет. И тебе не советую. Металл слился с костями в единое целое.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Они помолчали, пока Шерон вновь скрывала руку под рубашкой.

— Выходит, от него не избавиться.

— До моей смерти, полагаю.

— У Мерк в твоем видении он был такой же?

— Все-таки она великая волшебница, а не девчонка с Летоса.

— Ты некромант, способная контролировать сразу трех искари. Та, кто сожгла Аркус дотла и разогнала мэлгов и шауттов.

— Я сожгла город лишь потому, что он дал мне силу, — правая рука осторожно коснулась запястья левой. — А Бланка ее умножила многократно. И еще там было настоящее волшебство.

— Волшебство? — не поняла сойка.

Шерон кивнула:

— То, которым пользовались великие, вроде Тиона. Хранилось в Аркусе как… как вода в чаше. Там, под куполом. Когда свод треснул, эта «вода» стала утекать.

Лавиани цокнула языком и поинтересовалась:

— Выходит, магия, которую забрал Тион, вырвалась в мир?

Указывающая подумала, затем отрицательно покачала головой:

— Одно зернышко из тысяч собранных во время урожая, вот сколько там было. Ничто. Ни хлеба испечь, ни продать, ни посеять.

— Из одного зерна может появиться множество. Со временем. Следует лишь ухаживать за урожаем и молить о благосклонной погоде, — тут же возразила ей сойка.

— Что же. Я привела не самый удачный пример, который ты обратила против меня, но сути это не изменит. Той магии слишком мало для мира, теперь ни я, ни Бланка ее больше не ощущаем.

— Ну, поглядим, что из этого выйдет в будущем. Мне уж точно на нее наплевать. Куда больше беспокоят мэлги, оставшиеся за спиной. А их там прилично, даже несмотря на белый огонь.

— Никто нас не преследовал.

— И все же они там, — Лавиани махнула в сторону юга. — И их достаточно, чтобы причинить Треттини большое количество проблем. Я даже пару раз, в силу слабости своего любезного и добросердечного характера… и не надо, пожалуйста, хихикать, подумывала, что надо как-то сообщить Рионе о том, что мы видели. Но потом решила, нам мало того что не поверят, так еще и тумаков отвесят. Впрочем, давай вернемся к решению. Что там подсказала тебе книга?

— Нужна твоя кровь.

— Что?! — возмутилась сойка.

— Кровь таувина. Да-да. Я знаю, ты не таувин, но это лучше, чем ничего.

Лавиани прищурилась:

— Мне просто интересно, часто ли тзамас в прошлые эпохи ловили благородных рыцарей и доили их, словно коров?

— Подобное случалось, если верить написанному. Но не для того, чтобы скрыть реальный облик. Это лишь побочный эффект.

— И как много крови тебе потребуется?

— Пара капель.

Сойка фыркнула:

— Обвинить тзамас в жадности точно не получится! И куда их?

— Сейчас?

— Было бы неплохо. Моя доброта, знаешь ли, не вечна.

Шерон скинула с ладони игральные кости, и те послушно подкатились к Лавиани. Сойка, ничего не говоря, достала нож, уколола левое запястье, и несколько тяжелых капель упали на артефакт тзамас, тут же растворившись в кубиках.

Те вернулись к хозяйке в руку, и Шерон сжала их в кулаке, зажмурившись. Когда она открыла глаза, Лавиани наградила ее усмешкой и чуть подалась вперед, рассматривая девушку.

— Неплохо, хотя они не такие, как прежде.

Шерон достала из сумки треугольный осколок зеркальца, изучила радужку. Отнюдь не серую. Бледную, почти бесцветную, а потому странную и притягивающую взгляд.

Холодные глаза. Опасные. Жесткие. Совершенно не подходящие той, кого Лавиани знала не первый год.

— Но хотя бы не будут вызывать ужас у каждого, кто их увидит, — наконец сказала тзамас. — …Я все больше сама на себя не похожа.

— Каждый человек меняется, — сойка провела дугу пальцем в воздухе. — От девочки в старуху. Изменения — важная часть любой жизни.

— Удивительно, что ты говоришь об этом.

— Если честно, не мои слова. Я как-то подслушала разговор Фламинго и Тэо. Но твой волшебник прав. И глаза да волосы — так себе проблема. Уж куда лучше морщин, болей в суставах и отсутствия зубов.

— При сравнении перспектив, которые ты описала, бесспорно. Вместе с тем, окажись я сейчас в Нимаде, меня бы мало кто узнал.

— До Нимада отсюда тысячи лиг и месяцы пути. Просто порадуйся, что твои глаза теперь как у всех нормальных людей. Этот твой цирковой фокус… он надолго?

— Ну, если вдруг эффект закончится, я попрошу у тебя еще немного.

— Я-то не откажу, но не хотелось бы, чтобы такое случилось, когда ты будешь в толпе, например, на рынке Рионы. Возникнет некоторое… скажем так, недопонимание. И зная южан — проблемы у всех причастных сторон. — Она поднялась на ноги. — Я голодна от обильной потери крови. Идем, кажется Попрыгун нашел возможность приготовить мою добычу.

Шерон подняла с земли тяжелую книгу, провела пальцами по обложке:

— Я перестала испытывать отвращение к ней. К тому, из чего она сделана и кем.

— Хм… мне надо посочувствовать или порадоваться за тебя?

Блеклые радужки глаз тзамас чуть потемнели:

— Испугаться. Хотя бы тебе, раз я не могу. Я теряю себя. Смерть становится слишком естественным явлением для меня. А человеческие тела лишь материалом. Это плохо. Они ведь люди. Я теряю отвращение к тому, чем занимаюсь, и чем занималась Дакрас, создавая эту книгу.

Лавиани смягчилась, кажется впервые за весь день, и улыбнулась:

— Знаешь, что мне в тебе нравится, девочка? Ты не страдаешь по сделанному. Опасаешься будущего и помнишь о последствиях, это так, но не льешь глупые слезы по тому, чего уже не вернуть. Бланка рассказала мне про того контрабандиста.

— Он не первый, кого я убила за то время, что покинула Нимад.

— Но первый принесенный в жертву ради того, чтобы выжили другие. Это тяжело. Для девочки из тихого, всеми забытого старого города на краю мира, которую учили защищать невиновных людей, а не отправлять их на ту сторону. Поверь, я понимаю. И я благодарна тебе за принятое тогда решение. Уверена, оно оказалось не простым.

— Но логичным, — спокойно ответила ей девушка. — Если отбросить эмоции, оно было логичным, холодным, рациональным и расчетливым, если угодно. Я… поступила правильно. Жизнь неизвестного мне человека на одной чаше весов с твоей жизнью. Нашими.

— Но ты боишься того, что скажет Мильвио.

— Не боюсь. Скорее печалюсь. Это также грустно, как видеть другую себя в отражениях, — она покрутила осколок зеркальца, осторожно держа его пальцами, чтобы не порезаться, и оно поймало и отразило солнечный блик. — Он оставлял меня одной, а увидит другую.

— Ну тогда мог бы не оставлять, — проворчала сойка и тут же сбавила тон. — Да, понимаю. Понимаю. Не трудись объяснять. Он отправился разобраться, что случилось на Талорисе и с твоим ребенком. И пропал. Но вот, что я тебе скажу. Фламинго милый парень, если забыть, что он великий волшебник, пускай и без магии теперь. Твой друг — один из тех, кто говорил с Тионом, Скованным и Арилой.

— О чем ты?

— О том, что он совершил куда больше ошибок, чем ты. В тысячи раз больше, коли прожил так долго. И участвовал в эпохальных событиях, войнах и битвах, которые нам и не снились. Если ты думаешь, что он не пролил ни капли крови и не убил пару тысяч случайных, совершенно невинных людей… то я лишу тебя ужина за глупость. Ты — некромант. Он знает это и всегда знал последствия. Так что перестань думать о таких мелочах. Что скажет Фламинго, сейчас не так уж и важно. Пусть он сперва найдет нас. Или мы его. А пока нелепо страшиться такой ерунды.

И она, не дожидаясь Шерон, решительным шагом отправилась к горящему костру.

— Рыба полосатая. Хорошо-то как! Жизнь возвращается. Чуете?

Шерон повернула голову в сторону мятой поверхности темно-синего Жемчужного моря.

— Да, — счастливо произнесла указывающая. — Оно прекрасно.

— Ты, о чем? — не поняла сойка. — А! Да я не про эту лужу. Вот! Вот, что важно!

Она указала на подсохшие лошадиные яблоки, разбросанные на узкой дороге, протоптанной через луг.

Не дорога, а какая-то насмешка. Но в пыли угадывались следы копыт и колес. Все намекало на то, что они наконец-то выбрались из Мертвых земель.

— Ну, теперь мы сможем кое-что сделать, — Лавиани радовалась и не скрывала этого.

— Например, что? — Бланка шла с уверенностью зрячей, опираясь на новый посох, сделанный для нее Тэо из сосновой палки.

Сойка чуть скосила на нее глаза, ответив с необычайной любезностью:

— Разве у нас нет целей? Отсутствуют мечты? Стремления? Последние два года мы как перекати-поле на карифских пустошах. Несемся туда, куда подует ирифи.

— Ты сама на себя не похожа, — с удивлением произнес Тэо.

— Да, я сейчас словно маленькая собачка, к которой вернулся хозяин. Готова прыгать и визжать, и лишь мой степенный возраст мешает вести себя подобным образом. Предвкушаю корзину куриных яиц и ванну. Ладно, раз вы сегодня настолько неразговорчивы, то начну со своих целей. Мне бы стоило вернуться в Пубир.

— Неожиданно, — Шерон продолжала смотреть на море. — К чему? Шрев же мертв.

— То есть я просто так не могу вернуться в город моей молодости, чтобы доживать в нем свои последние годы? — деланно возмутилась Лавиани.

— Ты? «Просто так?» — Бланка рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Думаешь хоть кто-то из нас в такое поверит? Что ты перестанешь быть шилом и усядешься на скамеечку греть на солнышке старые кости?

— Сплошные скептики вокруг. И каждый мнит себя умнее другого. Шрев конечно мертв, но Борг жив. И он не забыл, как я выпотрошила его гадючье гнездо, в том числе и в Треттини. Он потерял меня до поры до времени, но рано или поздно его глаза и уши найдут бедняжку Лавиани и тогда прилетят новые сойки. У него их вполне достаточно по мою душу. И здесь возникает кое-что меня беспокоящее. А именно — когда придут из Пубира (заметьте — не «если», а «когда») вы будете слишком близко к опасности.

Бланка, не веря услышанному, подняла посох к небесам, словно призывая их в свидетели.

— Слишком близко к опасности? Ближе, чем в Туманном лесу к Сегу? Или ближе, чем в Эльвате к воинам герцога? Или ближе, чем в даирате к сулла? А может быть ближе, чем к мэлгам, шауттам и искари в Аркусе?

— О, рыжая. Я понимаю, к чему ты клонишь, но лучший способ избежать опасности, это ее отсутствие рядом с тобой. Потому что все случается, как бы уверен в своих силах ты ни был. Смерть приходит за всеми и порой в самый неожиданный момент. Так что от Борга следует избавиться, а для этого мне требуется отправиться в Пубир и найти его. Я и так уж больно сильно протянула с этим. К тому же у меня к нему много вопросов. Хотелось бы узнать причину, по которой он решил забрать у меня сына. Самому ли это ему пришло в голову или кто надоумил.

Они помолчали, идя вдоль береговой линии и слушая шум прибоя.

— И когда ты хочешь уехать? — наконец спросил Тэо.

— Я еще не думала об этом, — уклончиво сказала Лавиани. — Мы долго находились в стороне от цивилизации. Хотелось бы сперва узнать новости, посмотреть, что да как, а потом уже решать. Я же пока просто говорю о целях и мечтах.

— Если говорить о том, чего хочу я… — Бланка ловко перешагнула через ямку, оказавшуюся у нее на пути, и сойка отметила для себя, что стоит с ней поговорить при случае. Если рыжая начнет выкидывать такие фокусы на людях, то те не в меру заинтересуются, как незрячая так хорошо видит, что лежит у нее под ногами. — То я не хочу ничего. Кроме, как видеть.

— Ну, это известно. И твоя цель быть поближе к нам.

— Хоть это и не всегда комфортно, — усмехнулась госпожа Эрбет.

— Неужели ты не хочешь вернуться в Варен?

— Родной город, где никого не осталось? Нет, Шерон. Не хочу. Я не привязана ни к нему, ни к имению мужа. Точнее, моему имению. Ненавижу его. Я могу жить где угодно и, если выбирать, то купила бы дома в Рионе и в Карене. В последнем есть университет и не самые глупые люди в мире. Денег у меня вполне достаточно, а пара умных служанок обеспечили бы меня не только надлежащим комфортом, но и читали бы книги.

— Да. Звучит куда приятнее, чем брести по пустой дороге, стараясь не наступить в лошадиное дерьмо. С тобой все понятно. Попрыгун?

— Хочу вернуться в цирк.

— Серьезно?

— Конечно. Это мой дом и моя жизнь. Я люблю то, чем занимаюсь.

— Фургоны, труппа, вечная дорога и зеваки на площадях, — Лавиани сделала над собой усилие, чтобы не скривиться. — Оно, конечно, не самый плохой выбор в жизни, но я досыта наелась цирком за время путешествия до Бренна. И, значит, ты вернешься?

— При первой возможности. Ну, я утешаю себя этим. Потому что асторэ, магия, шаутты… Я не знаю, что со всем этим делать. И как поступать. Пожалуй, в первый раз в жизни, даже теперь, понимая, кто я. До Туманного леса была цель — найти Тиона и справиться с водоворотом. Потом… отыскать вас. Затем добраться до обжитых земель. Что делать теперь — я не знаю. Буду с вами, а там посмотрим.

— А ты, Шерон?

— Найти Мильвио. Узнать, что с Найли. Отправиться на Талорис, чтобы ее спасти. Ну и учиться, разумеется, — не задумываясь ответила девушка.

— Быть некромантом.

— Скорее, как не навредить большему количеству людей.

— А если у тебя все выйдет. Осядешь в Талорисе, девочка? Думаешь, твой волшебник отправится с тобой?

Ответ перестал ей быть интересен, так как путь делал резкий поворот от моря, ныряя в еще одну сосновую рощу. Редкую, светлую, сквозь которую была видна низкая, всего лишь в половину человеческого роста каменная стена, сложенная из розоватого необтесанного камня. За ней начинались невысокие дома то ли маленького городка, то ли большой деревушки.

Разумеется, на них глазели. Женщины в ярко-синих юбках и рубахах с голубой вышивкой по рукавам подзывали мужчин, занятых работой. Те, с загаром, который, казалось, вечно не слезал с их кожи, отчего светло-серые или светло-зеленые глаза становились еще более яркими, молчали, глядя из-под широкополых соломенных шляп, никак не выражая своих эмоций.

— Не очень они дружелюбны для южан, — проворчала Лавиани, косясь на прохожих. — У каждого нож на поясе. Таким свинью насквозь проткнуть можно.

Свинья обнаружилась возле первого же перекрестка, рядом с низким одноэтажным постоялым двором. Ее зарезали прямо во дворе (кровь все еще впитывалась в землю, оставив на ней темные пятна) и, обложив соломой, опаливали шкуру.

Один из мясников, завидев, что сойка решительно направляется к зданию, что-то крикнул на треттинском, и в дверях появился невысокий усатый человек, вытирая крупные ладони о передник.

— Не пущу, — сказал он на всеобщем. — У меня приличное заведение. Не для бродяг.

Лавиани подумала, сколь смиренной она стала за время путешествия с Летоса. Всего лишь несколько лет назад она бы забила этому дураку в глотку зубы, а теперь ищет иные пути решения проблемы. Это ли не старость?

Хотя Тэо назвал бы подобное не иначе, как мудростью. Но что взять с наивного циркача?

Сойка достала из внутреннего кармана крупную серебряную монету, чем привлекла внимание трактирщика.

— Мне самой это неприятно, уважаемый, — последнее слово пришлось из себя выдавить, вместе с улыбкой больше похожей на гримасу сраженного припадком. — Поэтому много горячей воды. Каждому из нас. Комнаты, если они у тебя есть. Новую одежду для всех. Полагаю, в вашем славном городке найдется что-нибудь. А мне еще и обувь. И еды. Им — чего они захотят, а мне куриных яиц. Дюжины три.

— Три?! — вытаращился он.

— Да. Ты прав. Я не подумала. Четыре дюжины, — серебряная монета легла на широкую ладонь.

— Оно хорошо, любезная сиора. Но одной рен-марки на все не хватит.

Лавиани печально вздохнула и показала марку. Золотая монета решила все возможные вопросы, и недавние бродяги мгновенно превратились в дорогих и долгожданных гостей.

Час спустя, выбравшись из ванны, облачившись в синюю юбку и рубашку с вышивкой, зашнуровав новые ботинки (пусть чуть великоватые, довольно поношенные и стоившие неадекватно дорого даже для Рионы, не говоря про эту дыру), Лавиани вышла в маленький зал, где ее друзья уже пировали за столом, возле открытого окна с видом на дорогу.

Сойка умяла дюжину яиц, пока терла себя мочалкой, но это ничуть не снизило ее аппетит. Сев на лавку, она стала брать из лукошка следующие, выпивать их залпом, одно за одним, сдавливая скорлупу и небрежно выкидывая ее в окошко.

— Как в тебя столько вмещается? — изумился Тэо. — Всегда было интересно.

— Тьма его знает, если честно. Когда я стала тем, кем стала, полюбила птичьи яйца. Чувствую их вкус. А у другой еды вкуса нет. Можно с таким же удовольствием жевать глину. Хотя конечно насыщать всякая колбаса и яблоки насыщают. Но вот что это за радость?

— И у всех других со… — акробат осекся, решив, что не стоит говорить лишнего в подобных местах. — У всех также?

— Не спрашивала, — очередная скорлупа улетела в окошко. — Какая мне к шауттам разница, что жрут другие? Я мало с кем общалась из этой братии. Нормальных среди нас мало, и от большинства стоит держаться как можно дальше. Но мой сын любил много разной еды и никогда не жаловался, что не ощущает вкусов. Возможно, дело в рисунках. Да и какая теперь разница. Хм… Они думают что-то делать с этой свиньей или оставят ее тут до появления новых великих волшебников?

— Хозяин отправил своих работников куда-то, — не поднимая головы от тарелки с куриным супом, сказала Шерон.

— Вот как? — прищурилась Лавиани. — Отправил, значит… Вы какие-нибудь новости у него спрашивали? …Ясно. Ну, хоть узнали, где мы?

— Риколи.

— Никогда не слышала.

— Городок в пяти днях пути от Рионы, как говорит трактирщик.

— Пяти днях пешком?

— На лошадях.

— Хм… не близко. Так. Что вы говорили хозяину?

— Ничего.

— Значит, этот добрый человек не любопытствовал на наш счет, а просто накормил, обогрел, помыл и нарядил, не взяв плату историями. Воистину — непознаваемы дела Шестерых, раз хозяева постоялых дворов перестали собирать слухи от странных приезжих.

Впрочем, удивление Лавиани разрешилось довольно быстро, когда трое вооруженных всадников въехали во двор. Сойка оценила широкие клинки, длинные кинжалы, легкие топоры, притороченные к седлам, кирасы и полосатые береты, украшенные значком в виде зеленого пера.

— Приятно знать, что я не ошибаюсь в том, что происходит вокруг, — сойка с вызовом рассматривала спешивающихся. — Всего-то трое…

— Они не ждут проблем от нас. Много женщин, один мужчина, — Шерон удостоила происходящее на улице равнодушным взглядом.

— Ты не удивлена.

— Я поступила бы точно также, как трактирщик. Позвала стражу Нимада проверить внезапно появившихся незнакомцев, даже если бы их карманы были полны звонких монет.

— И что будем делать?

— Говорить, — она подняла на Лавиани светлые глаза. — А там посмотрим. Не стоит начинать приезд в новую страну с кровопролития.

— Вечно ты стараешься быть хорошей. Может, они мерзкие люди.

— Так давай это выясним.

Трое вошли в помещение, кивнули встретившему их трактирщику. Уже не молодые, представительные, с густыми усами и, как большинство треттинцев, высокие. Человек с лохматыми бровями и горбатым перебитым носом, сказал, останавливаясь перед ними:

— Сиор, сиоры. Мы из стражи провинции, и Риколи находится под нашей защитой. Откуда идете?

— Из Карифа, сиор, — улыбнулась Шерон, опережая уже открывшую рот Лавиани, которая хотела сказать, что это не их дело. — Прибыли на корабле.

— Высадились в Сине?

— Простите, сиор, — еще одна улыбка. — Но моряки привезли нас на шлюпке, и первый город, который мы увидели — этот.

Она не знала, есть ли Сина, или ее проверяют, и не хотела попасться на вранье.

Командир троицы кивнул, подкрутил ус.

— Кто вы?

— Путники. От нас не будет зла, если кто-то беспокоится об этом.

— Ну, сиора. Тут уж мне решать. Вы довольно странная компания, как говорят. И пришли чуть ли не с Мертвых земель. Никто из местных не замечал никаких кораблей, и вид у вас был не самый представительный. Чем вы занимаетесь?

— Мы цирковые, сиор, — проронил Тэо. — Едем в Риону.

— Выступать?

— Найти новый цирк. Прежний остался в Карифе.

— Отчего же?

— Не сложились отношения. С хозяином.

Солдат осмотрел их внимательно, словно пытаясь догадаться, кто из них кем бы мог быть в цирке, но спрашивать об этом не стал. Просто что-то отметил для себя.

— Долго вы собираетесь пробыть здесь?

— Завтра хотели выехать.

Кивок.

— Мастер Клизе, подойди, — наконец подозвал он.

Подошел трактирщик, покосился на Лавиани, которая решила не терять времени и приканчивала последнюю дюжину яиц.

— Они говорили что-то?

— Нет, сиор Феланьи.

— Проповедовали? Склоняли тебя или жителей?

— Нет. Даже не заикались. И между собой ничего такого не обсуждали.

Треттиниец чуть расслабился:

— Что же. Это говорит в вашу пользу.

— В пользу, сиор? — Шерон подняла брови. — Простите, но я не понимаю. Полагаю, никто из нас.

— Не понимаете. Или делаете вид, — он внимательно смотрел на нее умными глазами, словно сам гадал, как поступить.

— Кариф далеко, а плаванье вышло тяжелым. Мы не знаем новостей. Проповедовать? Склонять жителей? Вас не затруднит объяснить?

Он вновь подумал несколько мгновений, перенес внимание на Бланку.

— Эй, Тремо, — подозвал он одного из напарников. — Эта Рукавичка ведь слепая.

— Сам знаешь, что слепая, — проворчал жилистый тип, сунувший берет за пояс. — Но никто не говорил, что она варенка и рыжая. Незрячих в мире много. Да и нечего ей тут делать, она сейчас с проклятущим герцогом.

— Я Бланка Эрбет. И ваш человек прав, сиор. Слепых в мире предостаточно.

— Поступил приказ от его светлости, герцога де Бенигно. Ловить всех, кто проповедует против Шестерых. Тех, кто прославляет Вэйрэна, Темного Наездника и смущает народ. Обычно это чужестранцы, которые появляются на наших границах, в маленьких городках.

— И мы подходим под ваши подозрения, — с пониманием кивнула Шерон. — Как мне убедить вас, что это ошибка, добрый сиор?

— Полагаю, действительно произошла ошибка. Но всегда есть шанс, что вы не те, за кого себя выдаете. Я не могу отпустить вас, пойдете с нами в Брегэ, лейтенант сам решит, что делать.

Лавиани скрипнула зубами, и ее взгляд Шерон говорил: «Ну? Долго ты будешь болтать?»

— Сколько стоят ваши лошади, сиор Феланьи? — вопрос указывающей поставил в тупик всех присутствующих, кроме Лавиани, бросившей взгляд в окно.

Сойка с трудом сдержалась, чтобы не скалиться в улыбке.

— Ты хочешь их купить? — недоверчиво поинтересовался солдат.

— Нам надо на чем-то добраться до Рионы, сиор. А ваши лошади, пусть они и не благородных кровей, вполне способны справиться с этой задачей. Поэтому я дам вам хорошую цену за них.

Лицо Шерон оставалось серьезным, и солдат нахмурился.

— Допускаю, что ты не поняла, о чем я сейчас сказал. Мне повторить, как мы поступим?

— Ваше терпение ко мне делает вам честь, сиор. Вы не выволакиваете меня из-за стола, а пытаетесь говорить. Я благодарна за это, — указывающая только теперь отложила ложку, с сожалением посмотрев на остатки супа в керамической тарелке, украшенной рисунком желудей и грибов. — Я слышала, что вы сказали. И поняла. Вы очень четко и доступно объяснили про подозрения в распространении веры Горного герцогства, лейтенанте и поездке в другой город. В иное время я с удовольствием бы посмотрела Брегэ, все говорят, что Треттини прекрасна, а ее жители очень гостеприимны, но я и мои друзья действительно очень торопимся. А своему лейтенанту вы можете передать мои извинения и сказать, что Шерон из Нимада, некромант, спешит в Риону, чтобы встретиться с другом.

От последних слов даже Лавиани округлила глаза. Но, по счастью, никак не стала комментировать.

— Некромант? — недоверчиво хмыкнул солдат. — Как из старых сказок, надо полагать?

— Сиор, вы не задумывались, что если шаутты вернулись в наш мир, а в Шаруде горит синий огонь, то и тзамас могут существовать среди вас? — ее спокойная серьезность смутила треттинца, и теперь он решал, сумасшедшая ли перед ним, или же…

Шерон помогла ему в решении, кинув кости на стол — те мягко покатились между тарелок, остановились… Полежали мгновение и под взглядами трех солдат и хозяина постоялого двора, вернулись к ней на ладонь.

— Серьезно? — спросил Феланьи, наконец-то опуская руку на меч. — Меня должен убедить цирковой фокус? Люди из фургонов умеют плеваться огнем и разговаривать с эйвами, но это не делает их повелителями смерти.

— Так обернитесь, сиор. И решите сами, кто я. Мошенница или тзамас, — последовал все такой же предельно вежливый ответ.

В дверях, перегораживая выход на улицу, стояла свинья с обожженной шкурой и перерезанной глоткой. Она внезапно стала как-то больше, массивнее и свирепее, чем была. Загривок раздулся, ноги налились силой, морда вытянулась, в пасти появилось множество волчьих зубов. Такая, если подомнет под себя человека, то раздавит в лепешку.

Хозяин заорал громко, пронзительно, отшатнулся назад, перевернул пустой стол, рухнул с грохотом за ним, опрокидывая лавку, и замер там, громко стуча зубами.

Солдаты, стоит отдать им должное, выхватили клинки. Сиор Феланьи соображал быстрее и хоть побледнел порядком, приставил клинок к горлу Тэо.

— Отзови эту тварь! Живо!

— Спишем нападение на моего друга на ваше удивление, — Шерон, как ни в чем не бывало, улыбалась. — Сиор, вы не выглядите глупцом. Если мой друг умрет, я сочту это оскорблением, и тогда…

Свинья тяжело шагнула вперед, и в зале стало еще более тесно.

— К тому же вы забываете, что, если он умрет, в моих руках появится новый слуга и….

— И она заставит его сожрать твое лицо, — ухмыльнулась Лавиани, готовясь в любой момент использовать талант, чтобы спасти Пружину, стоит лишь треттинцу напрячь мышцы плеча.

Шерон, уперев локти в стол, сложила пальцы в замок, положила на них подбородок, словно задумалась над задачей.

Солдат, на лбу которого выступила испарина, покосился на неподвижную гору мертвого, но живого мяса и осторожно убрал клинок от Тэо, а затем и вовсе вложил его в ножны. Его товарищи с большим сомнением сделали то же самое.

— Прекрасно, — одобрила Шерон. — Продайте лошадей.

— Мы можем взять их и так, — сойка решила озвучить очевидную вещь.

— Можем. Но они, полагаю, купили их за свои деньги. И подобная потеря довольно сильно бьет по кошельку. Зачем нам, чтобы эти люди вспоминали нас плохим словом?

— Они все равно будут.

— И все же — дай им хорошую цену. И за упряжь не забудь.

— Мои монеты не бесконечны, девочка, — проворчала та, но стала отсчитывать серебряные марки, думая о том, что в Рионе опять придется обчищать карманы какого-нибудь дуралея. Денег, и вправду, оставалось совсем немного. — Я делаю это только из-за хорошего отношения к тебе. Не терплю, когда мной командуют.

Треттинцы, смотрели на это зло, но свинья, которой надо было сделать лишь несколько шагов, чтобы оторвать людям ноги, принуждала вести себя разумно.

— Вы помните, что должны передать лейтенанту, сиор? — Шерон одним движением брови приказала свинье отойти.

— Извинения, — солдат не отвел взгляда от мертвого зверя. — Шерон из Нимада спешит в Риону.

— Это было глупо, — наконец сказала Лавиани, решив, что нет смысла орать. — Глупо. Тупо. И недальновидно.

Городок остался позади, и вечерний тракт был пуст. Тэо и сойка ехали на собственных лошадях, Бланка расположилась на лошади Шерон, сразу за указывающей.

— Ты вообще хотела их убить, — напомнил акробат.

— Ну и убила бы. В первый раз что ли?

— А еще трактирщика. А еще мясников и всех, кто видел нас на улице. Перестань, — попросила Шерон. — Я осознаю последствия сделанного.

— Да неужели? Мало того, что они могут отправить за нами погоню, так еще и когда новость дойдет до окружения герцога… Тебя будут искать. Никто не желает некроманта у себя под боком.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно. Что ты вообще задумала?

— Слухи летят быстрее птиц. Ты права. И Мильвио будет знать, где мы.

— Так это все ради Фламинго?! Я уже говорила, что поступок глупый?

— А еще ты говорила, что мир велик и шансов встретить Войса не много. Я это изменила.

— Но ты ведь помнишь, что тебя ищет карифский герцог? Теперь он получит информацию, где ты.

— Значит, надо быть осторожными, пока не приедет Мильвио.

— Проще сказать!

— Дело сделано, Лавиани. Я выбрала. Пусть тебе это кажется глупым, но лучше так, чем годами ждать новостей. Мы все способны за себя постоять. А если герцог мало-мальски разумен…

Сойка фыркнула.

— Арбалетный болт прекрасно лечит проблемы некромантии. Приберегу «а я тебе говорила» для подходящего момента, который без сомнения наступит. И довольно скоро.

— Если конечно кто-то поверит свидетелям, — подала голос Бланка. — Велика вероятность, что скептики решат, что солдаты напились или сговорились.

— Поэтому я оставила свинью «жить». На какое-то время. Пусть все желающие убедятся.

Лавиани поежилась, покачала головой, сплюнула и буркнула:

— Рыба полосатая. Вы сведете меня в могилу своими идиотскими поступками.

И ей никто не посмел возразить.

Глава 4. Облако

«Канционе д’ачайо» говорят мастера фехтования Треттини, что означает: «песнь стали».

«Канционе д’ачайо» говорят тому, кто пришел в зал первый раз. Ибо он желает ее услышать.

«Канционе д’ачайо» говорят тому, кто стал мастером. Ибо он может ее петь.

«Канционе д’ачайо» говорят, когда закончился поединок, если он был прекрасен искусством. Ибо сила песни стали в ее красоте, эффективности и наследии школ.

«Канционе д’ачайо», прощаясь, говорят тому, кто погиб в бою. Ибо он ушел, создавая ее.

Мастер фехтования Луиджи Спади

«Трактат для достойных учеников»

— Сюда? — с сомнением спросил Вир.

Бард с лютней на широком ремне, в цветастом плаще, расшитом серебристой нитью, с удивлением посмотрел на внезапно заговорившего незнакомца.

— Это вопрос? Что это за странный язык, парень?

Мысленно кляня себя, ученик Нэ улыбнулся, как можно более дружелюбно.

— Дурная привычка разговаривать с самим собой.

Бард, дагеварец с почти сросшимися бровями, чуть рыхлый, хотя в его теле чувствовалась большая сила, растянул губы, и тонкие усы над его еще более тонкой верхней губой от этого действия повторили улыбку.

— И вправду дурная, савьятец. Люди разные и кого-то это может напугать. Двинутых головой никто не любит, а в лоскутном королевстве так и вовсе считают таких отмеченными шауттами. Сейчас в демонов стали верить гораздо больше, чем раньше.

Он, качая головой, пошел дальше по поднимающейся в горку улице, к лавке, торговавшей музыкальными инструментами. Скрылся в ней, перед этим еще раз оглянувшись на Вира.

— Сюда? — снова повторил тот.

Светляки молчали. Они часто не считали нужным повторять советы, которые давали. А совет был таким:

— Времени у тебя не так уж и много, — сказал скрипучим голосом Гром нынешним утром.

Вир, свесивший ноги с карниза в пустоту над старым грушевым садом, остановил движение колокольчика, обдумывая то, что услышал.

— Времени до чего?

— До всего. До жизни. А может до смерти. До того, что уже случилось.

— Не понимаю.

Смех.

— Ты учишься, — голос Катрин показался необычайно серьезным и стоило прозвучать первым словам, как смех стих, словно некто задул свечу. — Быть тем, кто ты есть. И многого не поймешь еще долго. Этому нельзя научить, это нельзя объяснить. Оно идет от твоего сердца, от тех поступков, которые ты сделаешь, и от твоей совести. Мы — лишь их выражение. Воплощение.

— То есть, — подумав, произнес Вир. — Мои способности, то, какими они станут, зависят от того, как я буду поступать? Хорошо или плохо? Если плохо, я например смогу… ну… летать. А если хорошо, то поджигать взглядом врага?

— Ты не сможешь ни летать, ни поджигать взглядом, — терпеливо ответила Катрин. — Потому что ты не великий волшебник.

— И не сойка.

— И не таувин. Ты просто мальчик, что звонит в колокольчик. Мальчик Вир и пока еще… никто. Полетишь ли ты или упадешь, зависит не от нас, а от тебя, — она ощутила его беспокойство, так как Вир вспомнил слова Нэ: «лети или разбейся в лепешку». — Мы все прошли через это в разное время. Все звенели колокольчиком, ожидая ответа и того выбора, что предоставит судьба. И девочка, которую теперь ты знаешь, как Нэ, тоже.

Вир застыл, открыл рот. Закрыл.

— У Нэ есть татуировки?!

Смех ветерком обвился вокруг башни.

— Ах, мальчик-мальчик. Нельзя рисовать на коже других, не имея собственных рисунков. Так пошло с Шестерых, так и продолжится. Или же закончится навсегда.

Ученик ошеломленно потряс головой. Выходит, что Нэ сойка и скрывает это? За все время, что он был с ней, она ни разу не обмолвилась о своих способностях, более того, всем своим видом показывала, сколь неприятно ей слышать о тех, кому пришлось подарить рисунки.

— У нас мало времени, — этот голос Вир слышал впервые. Низкий, властный, красивый. — Ты говоришь с ним о том, что не важно.

— Все важно, Мал…

— Ни к чему имена! — резко оборвал он ее. — Ты должен учиться, парень, и делать это быстро. Скоро мы замолчим навсегда, вернемся в сон до тех пор, пока новый достойный не возьмется за колокольчик. Рисунки дадут тебе силу и подскажут, но этого мало. Даже простая сойка сильнее тебя. Их тренируют годами, а у тебя нет учителя. Светлячки подскажут, но тело должно пробудиться и вспомнить то, чего не знает твоя голова.

И вот Вир здесь, на улице в районе Фехтовальщиц, перед невысоким зданием, потрепанным, с трещинами на бледно-розовой штукатурке, и сомневается, действительно ли он не ошибся и ему нужно именно сюда?

Впрочем, колебался он недолго, толкнул незапертую дверь, с хорошо смазанными маслом петлями. Никто не выглянул в коридор, чтобы поинтересоваться незваным гостем, и Вир осторожно пошел, заглядывая в комнаты слева и справа, но так никого и не найдя. Лестницу, ведущую на второй этаж, он проигнорировал, услышал игру сонной лютни где-то впереди.

Как и многие треттинские дома, этот представлял собой квадрат, в центре которого имелся внутренний двор, скрытый стенами от чужих глаз. Здесь не росло деревьев или цветов (в Рионе часто устраивали маленькие садики в собственных жилищах), все вымощено широкими каменными плитами, сильно стертыми тысячами подошв. На плитах вился сложный рисунок из линий, складывающихся в треугольники и круги. Вир с удивлением понял, что эти линии, шириной не толще дюйма — сделаны из металла, который влили в канавки, пробитые в камне. И этот металл, вне всякого сомнения — серебро, за которым следят, не давая ему темнеть.

Оно оставалось ярким, блестящим и очень заметным.

По сути, под ногами Вира лежало целое состояние, из которого можно было бы отчеканить множество рен-марок. Довольно оригинально, даже для безумных южан.

По периметру двора стояли грубо сколоченные лавки, в правой части, там, где оказалась еще одна дверь, ведущая в помещения — каменный колодец в виде черепахи.

Пахло вином, едким потом и вяленой рыбой.

На лавках, за бутылкой и снедью, сидели четверо мужчин с обнаженными торсами. Вся их одежда: широкие короткие пестроцветные штаны, белые гетры и кожаные мягкие туфли со смешными пушистыми бирюзовыми помпонами.

Один, с крепкими узловатыми пальцами, опустив голову, играл на лютне — и Вир не видел лица, длинные волосы, сильно припорошенные сединой, скрывали его. Мелодия из музыкального инструмента звучала незатейливая, но приятная, наполняя неприветливый двор хоть каким-то уютом.

Другой, совсем еще мальчишка, лет четырнадцати, высокий, жилистый, грыз полоски вяленой рыбы и со значением поглядывал на вино, которое пили товарищи. Но ему никто не спешил наполнять стакан или позволить это сделать самому.

Двое оставшихся треттинцев: пожилой, с животиком, густой растительностью на груди и не менее густыми усами, и молодой, с большим длинным носом да смешливыми лучиками морщин у глаз, листали большую книгу, негромко переговаривались, не тревожа мелодию.

Вир помедлил несколько мгновений, решая, как ему следует поступить, и выбрал ожидание. Сел на лавку на противоположной стороне дворика, слушая музыку. Знал, что его заметили. Паренек с рыбой то и дело бросал на него быстрые и немного ироничные взгляды. Пусть треттинец был младше Вира, но держался он, словно считал себя кем-то очень важным.

Лютня замолчала, когда играющий накрыл все струны широкой ладонью и, подняв голову, прямо посмотрел на гостя. Вир выдержал взгляд, все также продолжая сидеть, разглядывая музыканта. Сухое лицо, словно сухарь. Темные мешки под зелеными глазами и высокий лоб.

Мужчина поманил его, сказал с некоторой усталостью:

— Полагаю, ты пришел сюда не случайно, сиор. Желаешь познать искусство?

Вир кивнул. На самом деле до сегодняшнего дня он не желал. Пока светлячки ему не сказали. И пришло осознание, что это единственный способ понять, кто он такой. А затем вернуться назад, в Пубир. Как говорила Нэ.

— Все желают. Не ты первый, не ты последний, сиор, — мужчина бережно отложил лютню и взял стакан с вином. Глотнул, рассматривая гостя. — Ты из Савьята или Соланки?

— Я из Пубира.

— Далеко же ты забрался в поисках учителя. Но ошибся дверью. Наша площадка редко принимает новых учеников.

— «Редко» не звучит, как «никогда».

Носатый молодой человек усмехнулся, усач так и вовсе рассмеялся низко и рокочуще, словно гром грянул из толстой тучи.

— Упорство — ценный ресурс, а мессерэ Менлайо?

— Ты, как старший мастер должен знать, что одного упорства недостаточно, — лютнист даже не улыбнулся. — Видел вывеску, друг из Пубира?

— Да.

— А две монетки на ней тоже заметил?

— Серебряная и золотая, — подтвердил Вир.

— И что они означают?

— Есть вариант, что обучение стоит больших денег.

Плечи усатого старшего мастера задрожали, и Менлайо произнес с грустной обреченностью судьбе:

— Все-то тебе веселиться, Орсио. Золотая монета говорит о том, сиор, что эта школа в прошлом обучила человека, который получил знак золотого карпа. Полагаю, ты знаешь, кто носит такую татуировку.

Вир знал.

— А серебряная?

— Говорит о том, что мессерэ, владеющий школой фехтования в данный момент, подготовил золотого карпа.

— Самого мастера Алессио! Сейчас он служит да Монтагам, — с пылом произнес подросток, мгновенно смутившийся под резким, недовольным взглядом мессерэ Менлайо из-за того, что влез в разговор.

— Получается эта школа за свою историю выпустила двух карпов, — подвел итог Вир.

— Да. Когда приходит новый мастер, монета становится золотой, потому что она — история школы. На площадку берут только очень талантливых. Ты из таких?

— Не знаю. Тебе придется самому решать, сиор.

— Скромный, значит. Эннио, еще вина, будь любезен.

Мальчишка исполнил просьбу, наполнив простой глиняный стакан почти до краев.

— И что же тебя интересует? Копье? Благородная алебарда или, быть может, сразу искусство длинного клинка? Тоже не знаешь, судя по твоим глазам. Интересный вы народ, чужаки. Выходит, ты выбрал мою площадку не из-за вывески?

— Она была первой на улице, сиор.

Кивок.

— Кто твой прежний учитель фехтования?

— Никто.

— Ясно. Значит, все же ничего не умеешь. Ну, кроме ножа, дубинки и уличной драки, если оценивать твой вид. Я могу посоветовать хороших мастеров, которые не против принять новых учеников. Сильвестро из «Пляски вуали», например. Скажешь, что от меня. Он научит стойкам и правильно двигаться, и объяснит, что это такое — кивок в сторону серебряных линий.

— Это «Дорога Тиона», — внезапно для самого себя сказал Вир, название просто всплыло у него в голове. — А раньше, ее называли «Путями стали» или «Сентьери д’ачайо»

Ровно также, внезапно и неожиданно, он вспомнил, куда надо поставить ноги, как сделать первый шаг, развернуться и, подняв руки, застыть в позиции «Аист выслеживает лягушку», что в северных школах звучит куда менее красиво и называется просто «Подвешенной стойкой». Вир моргнул, но не стал произносить этого вслух, лишь посмотрел на круги, понимая, как бы из этой позиции он пересек двор, следуя «Путям стали» и сколько бы ударов нанес.

Восемь.

«Проклятье! Да что со мной!? — подумал он. — Это не мои знания! Это ваши!»

Но светлячки таинственно молчали.

— Сколько стоят занятия?

Всего лишь минуту назад Виру было все равно, куда идти. Он видел, что ему мягко намекают, даже советуют, найти более подходящее для его способностей (которых нет) место. Понимал, что мастера правы — ученик должен постигать знания с азов, а не с уровня опытного фехтовальщика. Здесь учили иному. Но эти линии… Они пробуждали в нем нечто забытое и странное.

От этого начинала чесаться спина.

Словно Вир внезапно вернулся домой после очень долгой, тысячелетней дороги во мраке и пустоте. А потому он не желал уходить до тех пор, пока ему прямо не укажут за дверь.

— Ты не слушаешь, сиор. Я не беру новичков.

— Я прекрасно все услышал, мессерэ. Но какова цена уроков?

Треттинец остался непреклонен.

— Нет смысла обсуждать то, что не случится. Ты знаешь о «Путях стали», это похвально. Но я не вижу в тебе фехтовальщика. Ты двигаешься не так, как мы. А это значит для того, чтобы из тебя сделать нечто сносное, потребуются годы.

— У тебя их нет?

— Может, и есть. Но моя лень известна всему кварталу. Не вижу причины, чтобы побороть ее ради незнакомца.

— Возможно, незнакомца стоит испытать? Что заставит тебя отставить стакан и посмотреть, что я умею?

— Ничего. Я вижу, что ты не умеешь ничего, настойчивый гость из Пубира. Но мой сын, если ты того желаешь, за одну марку проверит твои возможности, — он повел стаканом в сторону Эннио.

— И я получу марку, отец? — обрадовался подросток.

— Ты получишь вина, так и быть. А марку заберет школа. Но, понимаешь ли, в чем дело, вряд ли у сиора в кошельке есть золотая монета.

— У меня и кошелька-то нет, — ничуть не смутившись, улыбнулся Вир. — Довольно высокая цена.

— Жители Пубира всегда любят торговаться. Но мы известная школа и известные мастера. Наши услуги стоят дорого, даже если их оказывает юноша, пока еще не получивший звание мессерэ. Будет золотой и появится желание его бездарно потратить, заглядывай на огонек. Мне понравилось твое упорство.

Марка у Вира была. Он неплохо разжился на прошлой неделе, подрезав кошелек у какого-то богатого дагеварского купца, пока тот глазел на гибких девиц в трико — из бродячего цирка, приехавшего в город.

Монета подлетела в воздух, и носатый молодой мастер, имени которого Вир не узнал, выбросил руку, поймав ее. С сомнением надкусил, изучил:

— Сиорр полон сюррпрризов, — он дождался неохотного кивка Менлайо. — Твой выход, юный Эннио.

Парень обрадовано встал, ухмыляясь. Треттинец был ниже, легче и моложе, но судя по задиристому виду, испытание его ничуть не смущало. Мастер, заметив это, произнес:

— Сын. Он даже не ученик. Никаких травм, забав и развлечений. Нет никакой чести победить того, кто не знает, как держать меч.

— Да, мессерэ, — тут же посерьезнел Эннио.

Он бросил быстрый взгляд на руки Вира и, пошуровав в ящике за лавкой, извлек стеганные перчатки:

— Наденьте, сиор. Они должны быть вам впору. Я буду осторожен, но новички часто подставляют пальцы под удары.

Затем юноша принес полуторные мечи, где вместо острых клинков были лишь полосы металла, а острия (точнее намеки на них) закрывали деревянные шарики.

Вир взял тяжелый меч за рукоятку. Попробовал так, затем сместил пальцы, чуть меняя хват. Непривычно. Неудобно.

Эннио уже ждал его на середине площадки, стоя на треугольнике. Показал клинком на полосу, круг, полукружье:

— Это стандартная техника для новичков, сиор. Подшаг, нога сюда, затем вот из этой стойки удар. Если сделать вот так, то можно перейти в укол. Если противник знает, что вы задумали, то сместив ногу сюда и повернув запястья, укол переходит в парирование. «Аист парит над болотом».

Юноша показал. Двигался он очень легко и все движения сливались в одно. Длинное, тягучее и в то же время быстрое и смертоносное.

— Попробуйте, сиор.

Вир попробовал. Вышло довольно неловко, к тому же на последнем подшаге он неправильно сместил центр тяжести, отчего провалил защиту, и стальная полоса оказалась не у него перед лицом, а гораздо ниже, открывая голову для удара.

— Ничего, сиор, — подбодрил его Эннио. — Не у всех получается сразу.

Менлайо скучал. Орсио ухмылялся. Носатый не выказывал никаких эмоций. Попробовали еще несколько раз, но выходило все также не особо ловко.

— Алебарда бы ему больше подошла, — проронил Орсио. — Или длинный меч. С его ростом и силой двуручник самое то.

— Жизнь полна сложностей. Нападай, гость из Пубира. Ударь Эннио, — предложил Менлайо.

— Куда?

— Откуда мне знать? Меч у тебя. И можешь его не жалеть. Бей словно бы желал убить.

Вир так и поступил. Нанес удар в левую щеку и… В первую секунду не понял, что произошло. Треттинец на миг исчез из поля зрения и уже стоял очень близко, его клинок сбил клинок Вира в сторону, а круглый деревянный шарик наконечника крепко прижимался к левой скуле. Мальчишка держал меч, перекрестив запястья и направив полуторник под странным углом.

«Аист выбивает глаз змею» — вспомнил Вир этот вход и контратаку южной школы. Ей можно было противопоставить простую «Цапля взмахивает крыльями» или же «Ласточка вьет гнездо». Две разные техники, два совершенно разные школы — Кариф и Треттини, хотя в то время таких стран и не было.

Вновь чужие мысли и воспоминания. Но теперь он им не сопротивлялся.

Эннио с немного виноватым видом (но в серо-зеленых глазах сверкнули насмешливые искорки) убрал меч от лица противника.

— Еще раз, — попросил гость. — Давайте попробуем еще раз. Точно также.

Юноша пожал плечами. Он не видел причин отказывать тому, кто желает проигрывать постоянно. Удар, вход и… шарик вдавливается в щеку Вира.

Он мог бы избежать этого. Знал, что мог. Но инстинкты заставили тело сделать кое-что иное, а его мозг — остановил это действие прежде, чем оно успело начаться. Потому что вместо «Ласточка вьет гнездо», самым рациональным вариантом в бою было использовать ускорение. Попросить силу у светлячка и накромсать противника на несколько кусков.

Если бы Вир послушался, то перед зрителями развернулось бы очень странное зрелище. А Эннио мог пострадать.

«Нет! Хватит!» — прорычал он про себя. — «Я не буду пользоваться этим при каждом подвернувшемся случае! Это глупо! Надеяться лишь на умения соек! Только в самом крайнем случае!»

Неслышный вздох был ему ответом.

— Да, — одобрил Оглен. — Так и надо. Так и будет. Теперь я спокоен.

— Еще раз? — участливо спросил сын мастера фехтовальной школы.

Вир снял перчатки, они были лишними и мешали.

— Да.

Никто не остановил его и никак не прокомментировал действия.

Он снова атаковал, быстро и решительно. Юнец опять сместился, но на этот раз Вир продолжил движение, отклоняя голову чуть вправо. Аист не выбил глаз змею. «Ласточка расправила крылья» — клинок Вира скользнул по мечу треттинца и в развороте устремился тому в висок.

Эннио, не ожидавший подобного, все же угадал движение, пригнулся, тут же ударил в правую, выступающую вперед, опорную ногу Вира.

«Аист чистит перья», и ему в ответ — «Двурогий плуг», опущенный под углом клинок, чье острие смотрит вниз. Сбив оружие противника, и тут же ответный глубокий выпад, переходящий в укол, под самую грудину.

«Пчела летит в улей». Низкая стойка опасно открыла Виру предплечья, он уже знал, что будет, если юноша успеет среагировать. Но знать это одно, знания появлялись удивительно быстро, а вот тело, не готовое к подобным движениям, несмотря на всю силу и ловкость ученика Нэ, отвечало излишне медленно.

Излишне медленно для поединка с вполне хорошим фехтовальщиком.

Мышцы, не привыкшие к такой работе, не понимали, что от них хотят, и как следует поступать, а позвоночник внезапно дал о себе знать болью в пояснице, стоило лишь ему резко податься вперед, вытянувшись почти в струну.

Эннио понял, что будет.

Легким движением «Аист перепрыгнул через лиса» и «Взял в гнездо ветку».

Полуторник упал уже начавшему разворачивать клинок для блокирования Виру на предплечья. Он видел, что мальчишка в последний миг сдержал удар, чтобы не нанести травму, и металл лишь коснулся кожи.

— А вот это было интересно, — произнес Орсио, перестав улыбаться. — «Ласточка» — Кариф. «Плуг» — северяне, да еще и времен таких седых, что об этом мало кто помнит. «Пчела»? Ведь это было что-то очень похожее на «Пчелу»? Соланка? Серьезно, парень? Они никого не учат этим техникам.

— Его и не учили, — Менлайо протянул сыну заслуженное вино.

— Тогда откуда?

— Какая мне разница? Ты умеешь читать, сиор?

— Да, — ответил Вир, спина все еще гудела.

— Ну, вот тебе и самое разумное объяснение, мой друг. Хорошая память, есть ум и атласы фехтования.

— Филгам не создавал атлас своих техник. Соланка никогда бы не поделилась…

— Перестань. Всегда есть отщепенцы. А в прошлом, до Катаклизма, говорят «Пчела» была основной школой юга Единого королевства. Если он захочет, то расскажет нам об этом. Но у него, и вправду, не было учителя. Ты же видишь.

— Вижу, — согласился Орсио, и его носатый друг с жаром кивнул. — Двигается как залитый воском краб. Ноги неустойчивы, стопу проворачивает, баланс шауттам на смех, гибкость в пояснице… ее нет для меча. Но мозги и виденье есть. Он быстро понял, как расколоть Эннио.

— Но не расколол! — возмутился юноша.

— Потому что двигается, как залитый воском краб, — повторил Орсио.

— Ты учишься с рождения, а он меч взял впервые, — напомнил главный мастер школы. — Если его погонять несколько лет, будет результат. Возможно.

— Так вы берете меня?

— Возможно, — неохотно произнес треттинец после долгого молчания. — Я не люблю тайны, парень. А вокруг тебя какая-то тайна. Секреты вредят искусству. Хорошо. Попробуем, а там поглядим. Но если возникнут какие-то проблемы, а вода начнет мутнеть и тухнуть болотом[1] — мы расстанемся без сожалений.

— Согласен.

— Ну тогда канционе д’ачайо, сиор. Будешь появляться здесь ежедневно, по утрам. Золотая марка в месяц твоя плата. Нет денег, приходи, когда появятся.

На том и решили.

Мост Арбалетчиков, почерневший от времени, с тремя опорами, которые возле основания заросли склизкими зелеными водорослями, волновавшимися от течения Пьины, точно волосы уины, соединял районы Свирелей и Фехтовальщиц. Река здесь была узкой, порожистой, с обрывистыми базальтовыми берегами, и делала резкий виток на восток.

Во вторую половину дня вдоль русла, стекая с холмов, всегда дул ровный ветер, поэтому детвора из прибрежных кварталов собиралась в центре моста, на широкой круглой площадке, которая своими краями выдавалась далеко вперед над Пьиной, точно козырек. Игра «Благословение Войса» была популярным развлечением местных, и Вир иногда наблюдал эту незатейливую забаву.

Бумажные птички одновременно бросались с моста и, подхваченные ветром, летели вперед. Все зависело от мастерства мальчишки и удачи, которую дарил Войс счастливчику. Если складывалось — тогда птаха летела далеко и долго, а потом, вместе с рекой, поворачивала на восток, исчезая с глаз. Такое случалось не часто (уж куда больше бумажных журавликов оказывалось в воде почти сразу после броска), но если случалось, то победитель ликовал.

И бежал к продавцу бумаги, который держал тележку возле памятника Родриго де Бенигно — в народе того называли Родриго Меткий, а большинство чужестранцев знали, как Родриго Первого, основателя нынешней династии герцогов Треттини.

Славный наемник, храбрый солдат, доблестный муж, командир арбалетчиков, прошедший десятки войн. Участник заговоров и переворотов, служивший многим благородным господам. Тот, кто гнал ириастцев до Лентра в Годы Голода, и кто на коне въехал в тронный зал немощного глупого герцога, чтобы свергнуть его и спасти любимую страну от разорения богатых землевладельцев, превративших города собственной страны в рабские рынки, знаменитые на весь мир. Откуда прекрасных женщин отправляли в Кариф, Дагевар, Мут и Соланку.

Родриго прервал этот порочный позорный круг, став во главе государства. За это его ненавидели благородные, устроив пятилетие гражданских войн, и обожал простой люд, вставший на его сторону. Меткий победил недругов, уничтожил всех, кто выступил против него, и поставил на их места новых людей.

Создал из грязи, что была его плотью и кровью, новое дворянство, теперь, спустя века, считающееся вечным и незыблемым.

У величайшего герцога этой страны было худое, чуть осунувшееся лицо с резкими чертами и горбатым орлиным носом, высокие тонкие брови, гладко зачесанные волосы до плеч и глубоко посаженные глаза. Одежда солдата, а не герцога: стальной воротник, кольчужная рубаха с короткими рукавами, штаны и грубые ботинки. Он опирался одной рукой о луку арбалета, глядя куда-то вдаль, в сторону Южных ворот, наблюдая за тем, как живет его город.

Ни парчи с бархатом, ни серфо, ни венца с шестью Звездами — прекрасными бриллиантами, которые Родриго получил в подарок от алагорцев, теперь ставшего короной герцогов. Никаких регалий и богатств, как свойственно изображать величайших правителей прошлого во всем цивилизованном мире, от Летоса до Лоскутного королевства.

Родриго любили именно таким. Простым. Своим. Обычным. Человеком из народа, который возвысил своих потомков, доказав, что подобное возможно не только в прошлые эпохи.

Ему до сих пор приносили цветы — он считался покровителем города, и поклониться ему было давней традицией, приносящей удачу. Вир, ежедневно проходящий по мосту дважды — из своего района в район Фехтовальщиц и потом обратно — видел свежие охапки маленьких бледно-карминовых роз, белых нарциссов, желтых тюльпанов, а то и вовсе простые ветки сирени.

Иногда он останавливался, когда шел домой, и, прислонившись к перилам, так, чтобы видеть и памятник, и мальчишек, наблюдал за тем, как бумажные птицы встают на крыло и планируют над темнеющей водой, которая отражала вечерние огни многочисленных прибрежных заведений, где наливали прекрасные сорта терпкого крепленого вина, коим так славились местные виноградники, а на жаровнях готовили рыбу и морских гадов.

Вир порой заходил в приглянувшуюся харчевню после того, как заканчивались занятия на площадке мессерэ Менлайо, чтобы скоротать там часок перед возвращением домой.

Его прогресс поражал всех в школе. То, какими шагами он шел вперед в освоении искусства песни со сталью, вызывало удивление и даже подозрение. Не раз и не два Орсио ворчал, что присутствует при каком-то глупом розыгрыше и чувствует себя дураком.

— Быть может, это Альфео шутит? — задумчиво произносил он, хмуря кустистые брови. — В его духе. Подсунул своего ученика, чтобы сделать из нас посмешище. Ты от Альфео, парень? Или вовсе кто-то из «Серебряной розы»? Но зачем? Не понимаю. Не-по-ни-маю!

Вир схватывал все на лету. Угадывал движения, комбинировал сразу несколько школ, не чураясь северных, считавшихся на юге слишком уж простыми и откровенными, недостойными опытных мастеров. Делал то, чему его не учили. С каждым разом все лучше. И уже дрался наравне с Эннио, на тех же скоростях, просчитывая вперед на несколько ходов и плетя сложную вязь. Конечно же, до сих пор проигрывал юнцу, не говоря об опытных учителях школы, но пер вперед, поглощая (а точнее пробуждая в своей голове) знания.

Чужие знания. Он это сознавал. Доставшиеся ему из прошлого, пришедшие к нему благодаря рисункам, появившимся на коже через иглу и краски Нэ. Ожившие, с помощью старого колокольчика.

Вир не очень-то этого желал. И жаждал. Всегда иначе представлял себе жизнь, полностью оставаясь довольным своей ролью в Пубире. Но Нэ сказала ему узнать себя, понять, кто он есть.

Лететь или упасть.

И Вир слушался. Потому что доверял ей. И любил ее, как единственного члена семьи, которой у него никогда не было. Пускай старая карга сварлива, а иногда и жестка, но она заботилась о нем, а забрав с улицы, сделала из него совершенно иного человека.

Научила читать, пустила в библиотеку, подняла из грязи проулков в башню. И Вир собирался сделать так, как она ему велела.

Потому что Нэ тревожили события в мире. И ей может потребоваться помощь.

Он не знал, когда, но надеялся, что светлячки, пускай говорившие с ним все реже и реже, подскажут. И поэтому усиленно тренировался, а тело… привыкало.

К новым движениям, пластике, растяжке, нагрузкам и боли в совершенно неожиданных местах. Постепенно, шаг за шагом (хотя, в десятки раз быстрее, чем у любого другого новичка), тело становилось иным, запоминало чужие движения, баланс, легкость шага и скорость рук.

То, что принадлежало также не ему.

Другим.

Катрин, Эогену, Грому, Оглену и прочим.

— Память поколений, — так это охарактеризовал тот, кто попросил у Катрин не называть его имени. После этого больше голос ни разу не звучал. Но Вир знал, что таувин там, вместе со всеми. Наблюдает и учит.

— Хочешь отправить птицу? — отвлек его от мыслей торговец бумагой. — Вижу, ты наблюдаешь за игрой уже не первый день.

— Иногда наблюдение за игрой интереснее самой игры, — с извиняющейся улыбкой отказался Вир.

— Если побеждаешь, это приносит удачу. Несколько медяков за удачу, которая никогда не лишняя, не так уж и много, как ты думаешь?

Вир снова улыбнулся, и торговец без злобы улыбнулся в ответ, видя, что человек не собирается покупаться на его попытки продать товар. Действительно, чего злиться, когда всегда найдутся желающие бросить бумажную птаху с моста, отдав ее на волю ветра?

В таверне «Чесночная госпожа» оказалась тьма тьмущая народу, под вечер сюда приходили из всех ближайших кварталов. Служки, обносящие столы, уже знавшие Вира, нашли ему единственное свободное место на веранде — широкой дощатой площадке, сколоченной на заднем дворе и выступающей над рекой.

Стол — с одной неустойчивой ножкой, такой, что нельзя опираться локтями о столешницу, не боясь перевернуть ее вместе с тарелками. «Стул» — обтесанный фрагмент бревна, отполированный сотнями посетителей, стоял возле перил, которые не давали перебравшим вина и пива, свалиться в Пьину.

Из-за того, что посетителей оказалось с избытком, Виру пришлось ждать своего заказа почти час. Пока готовили еду — набор разнообразных моллюсков в пряных соусах и рыбу, обвалянную в сладких сухарях, а после обжаренную в масле, ему принесли тарелку с отварными яйцами, политыми очень острой грибной подливкой, и большую кружку орехового пива. Вкус его, несмотря на месяцы в Рионе, до сих пор казался странным — слишком уж горькое, но Вир привык, и теперь, сидя на бревне, наслаждался медленно опускающимися сумерками, теплым воздухом все сильнее пробуждавшейся весны, слушая разговоры.

Двое пузатых гильдийцев, явно не из последних людей среди зерновых мастеров, ворчали над тарелками с осьминогами, запеченными в овощах и вине.

— Налог этот проклятущий. Я люблю нашего владетеля, не подумай. Знаешь же, жаловаться не хочу, но в этом году как-то сурово мельчает мой кошелек. Три марки на морской сбор.

— А что ты хотел? Мы уже столько месяцев строим новый флот. Верфи в порту работают день и ночь, древесину везут с севера и запада. Стране требуются корабли.

— Слушай. Ну какие это корабли? Корыта. Как на них воевать?

— Так не для войны же, а чтобы перевезти армию через Жемчужное море.

— Ты, и вправду, считаешь, что Алагория и Ариния дадут нам своих солдат, если Фихшейз и Ириаста падут, а горный герцог придет к нашим границам?

— Дадут. Если Треттини останется одна, то велик шанс, что Эрего да Монтаг обратит свой взор через море на следующие страны. Может и на запад, но скорее всего на восток. Лучше помочь соседу, чем получить войну на своей земле. А чтобы перевезти солдат, требуется много кораблей. Так что не жалуйся, друг. Сейчас ты заплатишь три марки, но это позволит всем нам сохранить свой дом и дело целыми и не кланяться в ноги проклятущим последователям Вэйрэна.

— Ну, твоя правда. Хотя, скажу я тебе. Тогда надо помогать Фихшейзу и Ириасте. А не копить силы.

— Фихшейз пал. — Не только Вир слушал беседы соседей. Темноволосый житель Нейкской марки, в темно-желтом плаще почтового курьера, медленно потягивал крепкий апельсиновый ликер из высокого кубка. — Вестер открыл ворота и сдался, армии разбиты, отступают к границам Ириасты. Горное герцогство победило в войне, но не собирается останавливаться и движется дальше на юг. А с ними сила проклятущего асторэ.

— Это точные новости, сиор? — поинтересовалась невысокая пожилая женщина в приличной одежде, которую сопровождал крепкий плечистый мужчина со шрамом на тяжелом подбородке. Судя по оружию на поясе, он был ее охранником, пускай и сидел с ней за одним столом.

— Точные? — деланно удивился курьер. — Точные новости, любезная сиора, только в письмах с печатью герцогской курьерской службы. Этим депешам можно доверять безгранично. Все остальное — лишь слухи, пока не попадут в письма с печатью герцогской курьерской службы.

Его слова вызвали улыбки у присутствующих, несмотря на дурные вести.

— Но, надо полагать, вы им доверяете, — женщина, явно волнуясь, сцепила морщинистые, в темных пятнах родинок, руки.

— Да, сиора. Я бы очень хотел, чтобы в слухах, было как можно больше неправды, но… — он мрачно подвигал челюстью, не глядя ни на кого. — Уцелевшие отряды из западной армии Фихшейза уже на пути в Ириасту. Как и тысячи беженцев. Что происходит у них на востоке, я не знаю. Но, говорят, бои идут за каждый город. Битва у брода Трех дорог, сражение в лесу Шершней… Много где…

— Как они могли проиграть? — тощий темноволосый парень, со знаком студенческого содружества на рукаве, был единственным трезвым из троицы приятелей, которые, перебрав пива цвета топленого мёда, спали, уронив головы на столешницу. — Они же всегда дрались с горными. Веками. И никто не мог взять верх.

— Сила асторэ, парень, — напомнил ему гильдиец. — Говорят, с этими ублюдками чудовищные существа, что плюются магией, которая за раз убивает сотню храбрецов.

— А кто-то болтает, что эти твари раньше были людьми, но благодаря новой вере стали вот такими вот убийцами. И там, за горами, на это охотно идут всякие дураки, лишь бы уничтожить память о Шестерых, — зло сказал смуглый мужик в одежде, украшенной множеством разноцветных ленточек какого-то наемного отряда, названия которого Вир не знал. — Магия, сиоры. Проклятая шауттами магия, вернувшаяся в наш мир, хотя все считали, что Катаклизм, будь он неладен, ее полностью уничтожил. Скажите мне, честному воину на двойном жаловании, как мечом сражаться с волшебством? Как противостоять такой силе?

— Для этого следует быть волшебником, — негромко согласилась с ним сиора.

— Вот только нету их больше. Взяли, да и вывелись.

— Отчего же? — участник гильдии поднял высоко вверх пустую кружку, показывая разносящему, чтобы принесли новую. — Слышали новости из Риколи?

Кивнул только студент. А Вир даже не знал, где этот Риколи находится.

— Там едва не поймали настоящего некроманта. Шарон из Лобоса, так ее звали.

— Шерон, — поправил его студент. — И не из Лобоса, а из Пограничного, это город в Варене, на берегу Моря Мертвецов. Самое то место, чтобы жить некроманту.

— Настоящая тзамас? — лицо у пожилой сиоры выражало полное недоверие. — Очень сомневаюсь, что такое возможно. Этих тварей уничтожили еще во времена Войны Гнева.

— И поэтому Летос наводнен указывающими, которые охотятся на заблудившихся? — позволил себе улыбнуться курьер.

— Не путайте указывающих с тварями, повелевающими мертвыми, дорогой! — отрезала она. — Между ними очень большая разница. В той ситуации, в которой оказался Летос после Катаклизма — носящие алые плащи несомненное благо.

— Летос, — проворчал наемник. — Где этот Летос? Страна на самой окраине мира, куда почти никто не ездит и ничего о ней не знает. Может, они заодно с этим Вэйрэном. Талорис, проклятый город, где-то там, близко.

— Аркус ближе к нам, чем Талорис, сиор, — парировала женщина. — А некромант, если верить почтенному мастеру, еще ближе. До Риколи несколько дней верхом.

— Если только некромант существует. Откуда бы ему взяться, спустя столько веков?

— А откуда взялись шаутты? — резонно возразил наемнику почтовый курьер. — А эти образины Эрего да Монтага? С той стороны, конечно же. Все они приходят оттуда. Так что там эта некромант, любезный? Что произошло в Риколи?

— А что происходит, когда появляется повелитель мертвых? Все, как в сказках, друг, — с мрачным видом произнес второй гильдиец. — Говорят, эта Шарон подняла целое кладбище и натравила на живущих в Риколи. Мол, встретили они ее без уважения и отпускали гаденькие шуточки о ее бородавке на носу, а когда примчалась стража, то мертвые их разорвали и взяли в свою армию.

— Враки! — возмутился студент. — Всем известно, что Шерон оживила лишь дохлую собаку, раздавленную телегой. И этого хватило, чтобы все разбежались. Никто из людей не умирал.

Гильдиец громко фыркнул, но тут ему и товарищу принесли по новой кружке пива, и они не стали вступать в спор с каким-то там студентом.

— И что же она желает? — с любопытством спросила сиора.

— То мне не ведомо, — молодой человек решил не сочинять ничего от себя.

— Зато мне ведомо, — дородный разносчик пива, в кожаном фартуке слышал часть разговора. — Все слухи сходятся на том, что она идет в наш город. А, может, что уже и здесь.

Наемник недоверчиво хмыкнул, студент несколько побледнел и заказал еще пива, решив догнать спящих товарищей, а пожилая дама переглянулась с телохранителем и явственно поежилась.

— Зачем ей приходить сюда? — не выдержал Вир.

— Козни чинить! — мрачно ответил курьер. — Может, власть захватить. Свергнуть правителя, да стать темной герцогиней.

— Ты поосторожнее со словами, — предупредил его наемник. — В наше время их могут счесть мятежом.

— И где же тут мятеж-то? — удивился тот. — Я не призываю. Это колдунью надо ловить, а не честных граждан.

— Поймают, — пообещал гильдиец. — Если уже не поймали.

— Если бы такое случилось, мы бы знали, — женщина устало повела плечами. — Город бы лежал в руинах, а по улицам ходили мертвые. Как в прошлые эпохи. Что же до твоего вопроса, молодой человек, мужчины всегда склонны видеть плохое. Быть может, она идет не на нашу погибель, а для помощи.

— Помощи?! — вскричал высокий тощий горожанин, с серым землистым лицом, все это время не поднимавший глаз от тарелки. — Дорогая сиора! Но какая, к Шестерым, может быть помощь от тьмы?!

— Мы живем в странные времена, уважаемый, — с достоинством ответила та ему. — В столь странные, необычные и тревожные, что я не удивлюсь, если даже тзамас может встать на сторону обычных людей, а не Вэйрэна. Если бы она помогла в войне против него, нашей армии это оказалось бы на руку. Впрочем, что может знать простая женщина о войне?

Ее слова неожиданно заставили всех задуматься. И только тучный человек, сидевший слева от Вира и до сих пор не принимавший участия в беседе, казалось больше интересующийся закатным видом на реку и мост, чуть нахмурил тонкие брови.

Этот тип не понравился ученику Нэ с первого взгляда. Хотя бы потому, что незнакомец выдавал себя не за того, кем являлся. Вир видел подобных людей в Пубире, с виду вроде ничего важного, но за серой простой одежкой мог скрываться кто угодно — начиная от тайного соглядатая капитана городской стражи и заканчивая личным помощником Борга. Или даже сойкой.

Одет как горожанин, на тканевой куртке следы потертости, по плащу пятна грязи. Сразу возникает мысль, что бедный ремесленник, особенно если обратить внимание на широкий кожаный пояс с металлическими вставками, на которых выгравирован знак парусных мастеров. Но вот руки… Руки не создателя парусов. Там работа достаточно грубая и тяжелая.

А тут холеная нежная кожа, маленькие пальцы, никаких мозолей, аккуратно подстриженные ногти. А еще следы от множества колец, которых сейчас не было.

Грузный, с грубым лицом и широким носом, с редким седым пушком за ушами и странными глазами. Карими, но находящимися на разном уровне, отчего возникало впечатление, словно когда-то давно кто-то сплющил человеку голову, а затем собрал обратно. Собрал почти идеально, не оставив никаких видимых следов, кроме съехавших глаз.

Сколько ему? Пятьдесят? Шестьдесят? Несмотря на избыточный вес, он казался крепким малым, вон какие плечи и толстая шея. Сильный крепыш с нелепыми нежными руками.

В ногах у мужчины, прямо под столом, лежала маленькая белая кудлатая собачонка. Ее глаза казались красноватыми, слезящимися и больными, лапки тоненькими, а хвост — совершенно голым. Розовый, короткий.

Еду у хозяина не клянчит, лежит спокойно и… внезапно Вир понял, что собачонка взгляда с него не спускает.

Он посмотрел на псину. Псина посмотрела на него. Тьма знает, чего ей надо. Вир выбросил ее из головы.

Когда женщина сказала о том, что мифический некромант, возможно, мог бы и помочь, разноглазый мастер парусов скривился, словно обнаружил в своей тарелке нечто совершенно отвратительное.

— Вспомните мифы, сиора, — проскрипел он голосом, словно его горло было повреждено. — Тзамас всегда считались врагами людей и волшебников.

— Я помню. Но волшебников давно нет, дорогой сиор, а людям требуется любая помощь.

— С этого все и начинается, — вздохнул хозяин собаки. — Горный герцог тоже желал помощи и обратил свой взор к асторэ. И что же? Где он теперь? Мертв. Правит его сын и идет война.

— Чуть больше огня, чуть меньше, — махнул рукой курьер.

— Огонь — это мертвецы, — серьезно ответил ему мастер парусов. — Он будет не где-то там. А здесь. И возможно заденет каждого из нас.

— Как же справиться с асторэ без волшебников? — вновь вернулся к старой теме наемник.

— Волшебников нет, а вот волшебства в Рионе в последнее время куда ни плюнь, — вновь подал голос тощий мужчина с землистым лицом, который недавно удивлялся, какую помощь можно получить от тьмы. — Знаете же, что в Лиловой башне семьи де Тельви поселился лунный человек? Его даже видели. Как он крадется по заброшенному саду, а потом залезает в проклятое строение и звенит цепями. Звон там в районе все замечали. Как колокольчик. Динь. Динь.

Вир едва не подскочил, услышав это.

— И зачем он звенит цепями? — со скепсисом спросил наемник.

— Ну, может зовет других демонов.

— Кто-то замечал, что огонь ночами горит синим? Кто-то видел ожившие тени? Нет. Ну, значит никаких шауттов в Рионе не имеется, слава Шестерым. А все это лишь бабкины страшилки, — равнодушно ответил ему солдат.

— Страшилки? — горожанин постарался не повышать тон, от человека, предлагавшего свои умения для войны, легко можно получить в зубы. — А как вам тварь, что поселилась в районе Пепельной кучи? Она магией раскидала добрых людей, хоть и имела человеческий облик. Многие стали свидетелями.

— И ты? — с усмешкой спросил гильдиец.

— Я — нет, — не дал себя сбить с толку мужик с землистым лицом. — Но парня, на которого эта тварь напала, знаю. Ликка, Человек-Гигант. Так его звать. Он в Портовых ямах десять лет назад был личным бойцом сиоров де Олийви. Все, кто боями интересуются, его помнят.

— Он как гора, — сказал студент.

— И его отправили в полет через весь двор. Тварь в образе обычного молокососа, которая долго скрывалась среди нормальных людей. Наверное, очередное порождение асторэ.

Виру совершенно не нравилось, куда заходит разговор.

— Поклонники Вэйрэна, забери их тьма, — ругнулся второй гильдиец. — Скольких уже поймали? Герцог приказал сжигать их в стальных клетках, на площади Храма Шестерых. Но жги или не жги, появляются новые. У нас еще мало. А, говорят, на севере каждый второй верует в подобную гнусь. Тараш уже с Горным герцогством. И часть Дарии, и может быть даже Варен. Зараза распространяется.

— Тупые северяне, мать их, — в первый раз подал голос телохранитель сиоры, и все с этим согласились.

Виру принесли еду, и он поймал взгляд человека с разными глазами. Тот несколько мгновений спокойно смотрел, затем едва приподнял пузатый бокал на тонкой ножке, в котором плескалось покрасневшее из-за расплескавшегося по небосводу заката, белое вино.

Вир не стал удивляться. Чуть склонил голову, приветствуя в ответ, занялся ужином, продолжая слушать беседы посетителей таверны. А маленькая кудлатая собачка, положив голову на лапы, бесстрастно следила за тем, как он ест.

Никто ему не подсказывал. Не было никакого «странного чувства» от светлячков, возникавшего иногда во время обучения фехтованию, когда инстинкты просили, а порой и требовали получить невидимой палкой по лопатке. Светлячки все меньше говорили и все больше молчали.

Но Вир — кровь и плоть самых темных, грязных и преступных закоулков Пубира, знал, что за ним следят. Некто, не выделяясь среди множества горожан на ночном, хорошо освещенном проспекте Королей, шел за ним от самой Пьины. Несколько раз парень останавливался, пытаясь обнаружить неизвестного, полагая, что это один из тех, кто находился в таверне. Но никого не увидел.

Домой решил не идти. Прошел площадь Фонтанов, Храмовые весы, Треттинскую лестницу, Лазурную спираль и Мавзолей Великих волшебников. Посмотрел огненное шоу, которое давали циркачи, приехавшие в столицу, как и многие другие люди их профессии, по приглашению герцога. Чтобы принять участие в фестивале и хоть немного отвлечь народ от тяжелых слухов, приходящих с севера.

Праздно шатаясь по улицам, зная, что через пару часов даже самые оживленные начнут пустеть и у патрулей стражи, станут возникать вопросы к тем, кто бродит по центральным районам города без причины в столь суровые времена, вместо того, чтобы спать, Вир усиленно думал.

Вариантов не так уж и много. Нэ боялась, что кто-то из окружения Борга узнает о его даре и придет за ним. Вероятность того, что это случилось, пускай охотникам пришлось преодолеть Лазоревое море и все герцогство с запада на восток, достаточно высока. Старуха предупреждала его, наставляла быть осторожным, «потому что нельзя долго прятать шаутта в мешке». Наверное, именно поэтому она его и отослала.

Вир был не трусливым человеком, но знал, что с представителями Ночного клана, настроенными серьезно, придется туго. Даже несмотря на его новый, пускай и совершенно не развитый, опыт. А если уж за ним следит самая настоящая сойка — совсем худо.

Но возможно кто-то из тех, кто видел его в районе Пепельной кучи, вспомнивших о событиях, случившихся во дворе дома Нунцио. Решили отомстить?

Он перешел узкий мост через Метру, каскадный приток Пьины, стекающий с холмов района Погребальных слов: зажиточного, чинного, без ночных шакалов, со множеством садов, парков, скверов, узких проулков, проходов, мостов и мостиков. Здесь можно было спрятаться или сбить преследователей со следа.

Надо всего лишь избегать патрулей стражи, к тому же большое кладбище, занимавшее всю восточную часть этой территории, слыло непролазным из-за сотен склепов, разросшихся кустов жимолости — и как нельзя кстати подходило Виру, дальним концом врезаясь в район Свирелей, где ждало его логово.

И Вир оторвался. Запутал следы среди высоких заборов, густых теней и тихо шепчущих на ветру ветвей каштанов. Во всяком случае, он так считал, пока не оказался возле некрополя и не услышал мягкие странные шаги там, где проходил всего несколько минут назад.

Напрягся, но потом понял, что это какой-то небольшой зверь. С учетом того, что в парках встречались и зайцы, и лисы, он чуть расслабился и, остановившись, стал смотреть в дальний конец улицы, освещенной единственный масляным фонарем.

Маленькая темная фигурка неспешно вышла на теплый оранжевый свет, и Вир с трудом узнал белую кудлатую псину, что лежала в ногах у парусных дел мастера. Вздрогнул, нахмурился, считая, что ему показалось.

Глаза у собаки горели красным. Создавалось впечатление, что некто, ради шутки, зажег в маленькой черепушке жалкой шавки огонь. И тот оказался столь сильным, что просвечивал даже сквозь кости, придавая животному зловещий вид демона.

Заметив Вира, собака направилась к нему, все с той же меланхоличной неспешностью перебирая тонкими лапками. Он моргнул, надеясь, что наваждение исчезнет, но глаза собачонки продолжали гореть алым. И от внезапного «дыхания» той стороны, мурашки пробежали по спине ученика Нэ, а после он увидел это.

Тень, которую отбрасывала преследующая его зверушка, была жуткой. В десятки раз больше хозяина. Измененная, извращенная, гротескная. И Вир понял, что она не могла так исказиться, принять подобные очертания из-за единственного фонаря.

Что так просто не бывает.

И все же… было.

Он не хотел ждать момента, когда неспешная пушистая тварь дойдет до него. Пусть катится к шауттам, которые ее, без всякого сомнения, создали. Ловко подпрыгнув, он вцепился в вершину забора, подтянулся, перекинул ногу и приземлился на крышу усыпальницы, с нее на траву. А после, не разбирая дороги, в тусклом свете луны бросился по могильным плитам, прочь.

Вир бежал без паники, хоть ему и было страшно. Выискивал лучший и самый быстрый путь среди зарослей и старых мавзолеев. Понимал, что метаться, словно заяц, сейчас глупо. Подвернуть ногу или заблудиться — это значит задержаться, а счет шел на минуты. Мелкая собачонка с жуткими глазами, конечно, не преодолеет забор, но ей достанет ума пройти еще четыреста ярдов до решетчатых ворот и пробраться между прутьев, благо ее размеры подобное позволяли.

Так что Вир держал путь на темный контур на фоне звездного неба, торчащий над каштановой рощей — один из множества храмов Шестерых, отстроенных в Рионе. Дважды останавливался, оглядывался, прислушивался, стараясь дышать не очень громко. Тихо, пусто, но он не обманывал себя ложными надеждами.

Собака — это собака. Неважно сколь странной и маленькой она выглядит. Нюх у нее получше человеческого. Да и слух тоже. Если бы она не ленилась, то уже догнала его. Но и так найдет со временем.

На секунду Вир застыл, подумав, что ведь кроме собаки есть еще ее хозяин — тучный треттинец, выдающий себя за того, кем он не является. И уж не загоняют ли его в ловушку?

— Нет, — пробормотал он, на всякий случай доставая из-под рубашки нож. — Дорогу выбираю я сам.

Оказавшись рядом с кладбищенской стеной, он услышал далекую песню. Где-то в городе, возможно в квартале отсюда, продолжал гулять беспечный народ.

Негромкое рычание заставило Вира резко развернуться и покрепче сжать рукоятку ножа. Собака сидела на одном из памятников, приподняв губу и обнажив мелкие зубы. В горле у нее влажно клокотало, и в другое время стоило бы посмеяться над этим. Подобную шавку одним ударом ноги можно отправить к облакам. Но сейчас от нее просто смердело смертельной угрозой.

— Шла бы ты домой, — предложил ей Вир.

Собака отряхнулась, и белая пушистая шубка с отвратительным треском сползла с нее. Так лопается и расползается свиная кишка, в которую неумелый мясник напихал избыток фарша, желая сделать побольше колбасы.

Существо, появившееся на месте собаки, оказалось точно таким же большим и уродливым, как и тень, которую ранее видел Вир.

Массивное, тяжелое, ничуть не уступающее размерами крупному пони, с серебристой лоснящейся шерстью, оно напоминало одновременно: мощной широкой пастью — гиену, голым длинным хвостом — крысу, грацией, пластикой и усами — кошку. Зубы у него оказались редкими, крупными, а слюна, стекающая с черных губ, вонючей.

Но страшнее всего оставались глаза.

Алые.

Огонь внутри черепа не ослабел, а еще сильнее разгорелся, просвечивая сквозь кости бледно-розовым светом.

Вир заметил, как «собака» вся подобралась, не спуская взгляда с его шеи. Круглые уши прижались, загривок вздыбился, ноги напряглись. Он знал, что зверь готовится к прыжку — и через долю секунды так и случилось. Серебристая туша взвилась в воздух, вытянулась в струну, страшные челюсти громко клацнули, хватанув воздух, так как плоть парня на несколько кратких мгновений стала нематериальной.

Вир видел, как сквозь него пролетело чудовище, врезалось в кладбищенский забор, по кирпичам которого разбежалась целая сетка трещин.

Удар по левой лопатке. Вир обратился к светлячку за помощью, даже не осознавая, насколько просто у него получилось. Знал лишь, что тот, отдав ему силу, погас и исчез с коряги на какое-то время.

Он и не думал сражаться с шауттом или кем там была эта тварь, побежал через кладбищенский участок, преодолев сотню ярдов за один удар сердца — а «собака», уже пришедшая в себя, неслась следом, сшибая мордой могильные памятники, разбивая их на осколки, словно они были сделаны не из гранита, а из гипса.

Вир, понимая, что нет шансов скрыться от нее здесь, сжег еще одного светлячка и прыгнул.

Мир смазался в одну черную кляксу, лопнул звоном стекла, и Вир рухнул на гладкий пол, вместе с разбитым цветным витражом, украшавшим восточную часть стены храма. Сейчас пустого, укрытого глубокими тенями.

Сквозь разбитое окно тёк лунный свет, играя серебряными прямоугольниками на открытых поверхностях, колоннах, лестнице и лицах Шестерых. Эти пятна света резко контрастировали с чернильно-черным мраком, расползающимся от стен.

Вир потряс головой, прогоняя шум, он сильно ударился. Посмотрел на горевшие болью ладони. С них тяжелыми частыми каплями, пачкая идеальную храмовую белизну плит, падала кровь. Он знал, сам не понимая как, что от удара о стекло и приземление на него, на правой руке рассечено сухожилие длинной ладонной мышцы, а на левой полностью перерублены мышцы: отводящая большой палец и плечелучевая.

Он закрыл глаза, слыша тяжелый стук крови о камень, сосредоточился. Снова несуществующая Нэ без всякой жалости ударила его палкой по лопатке, да целых три раза и парень, не ожидая такого толчка, подался вперед, упал на колени.

— Глупая трата, — не одобрил его действие Гром. — Глупая. Слишком много сил на такую мелочь. Ты еще не готов к подобной нагрузке. Теперь справляйся сам.

— Лучше помоги! — прорычал Вир, вскакивая и дуя на заживающие ладони и все еще саднящее предплечье. — Что это такое?!

Нет ответа.

Он побежал через длинный зал, мимо пустых лавок и ниш, мимо знаков Шестерых и картин, сейчас лишь черных квадратов на фоне серых стен. Бежал к высоченным, в шесть человеческих ростов, створчатым дверям. Навалился и выругался. Заперто с той стороны.

Дрожание воздуха… внезапно ожившие тени протянулись со всех сторон, обрели форму, и «собака» соткалась из мрака — смесь черного, серебра и алого огня. Кинулась на Вира. Он высоко подпрыгнул, пропуская несущуюся тушу под собой, но гадина оказалась ловкой, почти мгновенно развернулась и длинный голый хвост кнутом стегнул в воздухе, подбив ноги человека, опрокинув его.

Вир попытался дотянуться до светлячка, знал, что их еще с запасом, но кажется исчерпал свои силы, его друзья больше не отвечали.

Перекатился, и страшная слюнявая пасть, вместо голени, схватила лишь воздух. Вир укрылся за толстой колонной, а когда охотящееся на него создание попробовало ее обойти, начал играть с ней в кошки-мышки, все время оставляя между собой и тварью преграду.

За время этой беготни, он достал из сумки, из металлической коробочки, последний из продолговатых глиняных снарядов, что делал для охоты на обезьян в Пубире. Сунул палец в петельку, начал раскручивать пращу, отступая по центральному нефу. Чудовищное создание, припадая к земле, кралось за ним.

Он не стал швырять в морду, опасаясь, что гадина увернется. Кинул ей под ноги, увидел облачко дыма, на мгновение, повисшее в воздухе. Знал, что шансов усыпить нет. Вес обезьяны никак не сравнить с массой «собаки».

Но эффект все же был. Она села на задницу и раззявила пасть, протяжно зевая.

Прозвучали громкие, тяжелые хлопки.

Аплодисменты раздавались с дальней лавки, хорошо освещенной светом к этому времени полностью поднявшейся луны. Вир не сомневался, кто это, и несколько секунд раздумывал, как поступить. Покосился на «псину», но та все так же сидела, уже перестав зевать и, чуть склонив голову, с интересом его рассматривала. И когда Вир, чуть пожав плечами двинулся к Разноглазому, она, неспешно, последовала за ним, впрочем не сокращая дистанцию.

Человек чуть приподнял пухлую руку, прося Вира остановиться в нескольких шагах от него. Они молчали, изучая друг друга, наконец, незнакомец с нескрываемой иронией, просипел:

— Что? Даже не спросишь, что происходит? Я вижу, ты ошеломлен и даже напуган, — не дождавшись ответа, одобрительно хмыкнул. — Неплохо. Мальчик не из болтливых. Не мог бы ты опустить нож?

— Иначе кто-то будет напуган? — он вернул фразу.

Острый клинок коснулся его шеи.

— Моника в первую очередь, — любезно ответил мужчина. — Она всегда нервничает, если ей кажется, что мое здоровье под угрозой.

У Вира забрали оружие, и острый клинок перестал царапать кожу. Теперь он слышал дыхание стоявшей позади него женщины.

— Полагаю, аплодисменты я заслужил, потому что ты видел, что здесь было. Считаешь, без ножа я ничего не могу?

— Может и можешь. Может, и нет. Должна же быть хоть какая-то загадка и риск. Но Орсио говорил, ты не из тех, кто делает что-то, не подумав.

Вир, услышав имя старшего мастера фехтовальной площадки, нахмурился.

— Значит, всем этим я обязан ему?

— Этим… нет. Этим ты обязан исключительно мне. Орсио просто оказывает мне услуги. Ведь так, мой друг?

Седоусый мечник, а вместе с ним еще один, плоскомордый громила с перебитым носом, державший в руках тяжелый арбалет, вышли из мрака.

— Как и всегда, мессэре Кар, — сказал тот и без всякого сочувствия посмотрел на Вира. Весельчак Орсио больше не улыбался. — Сперва переполох в Пепельной куче, а после странный парень со странным талантом к работе с мечами. Вы именно таких и просили замечать.

— Орсио, Моника и Талетти, работают на меня. Как и крошка Облако, — он цокнул языком, и мимо Вира пробежала маленькая пушистая собачонка, ничуть не напоминающая чудовище. Она улеглась под ногами Разноглазого, положив морду на лапы. Ну просто сущая овечка, а не порождение той стороны. — Меня, как ты слышал, зовут Кар. А ты Вир из Пубира.

— Теперь, когда мы закончили с представлениями, сиор, к чему ведет вся эта беготня?

— Дерзкий, — промурлыкала Моника. Голос у нее оказался медовый и приятный. Виру очень хотелось обернуться, чтобы посмотреть на нее, но он сделал над собой усилие и не стал.

— Удивлен, что у тебя вообще возник по этому поводу вопрос, мой друг. Ну, давай поиграем. Зачем человек из Пубира в нашем городе? Вы внезапно потеряли память и забыли о соглашении? Никаких соек, особенно если они действуют тайно. А если уж приезжаете в славную Риону — сообщаете об этом. Это так сложно для ваших маленьких мозгов?

Вир собрался ответить, но Кар резко выбросил руку вперед, заставив замолчать, и предупредил:

— Если ты станешь говорить, что не знаешь о сойках, я сочту, что ты не так уж и разумен, как убеждал меня Орсио.

— Если я сойка, то вы очень смелые люди.

— Интересное замечание, Вир, — Кар чуть откинулся назад. — Но, на самом деле, Облако очень тобой заинтересован. И у него случались дни закусить подобными тебе. Или ты, вправду, думаешь, что он не смог бы убить, если бы я ему приказал?

Облако остался безучастен, лишь в глубине его маленьких глазок на краткий миг вспыхнули зловещие алые угольки.

— Он лишь погонял тебя, чтобы я посмотрел, на что ты способен.

— Что он такое?

— Нет-нет-нет, — погрозил Кар. — Ответов на твои вопросы, мой друг, не будет. Сегодня лишь я тешу свое любопытство. Зачем ты в Рионе? И уже так долго. Что это за балаган с обучением фехтованию? Кого ты должен убить, к кому подобраться, раз так долго готовишься?

— Ответь ему, Вир, и все закончится, — посоветовал Орсио.

Вир еще раз мысленно обратился к светлячкам, но он все также их не чувствовал. В нем зрела нехорошая мысль, что почтенный Кар не очень-то жалует людей Ночного клана, и маленькое Облако, вполне возможно, заставляет подобных гостей исчезать.

В собственном желудке.

— В Рионе я потому, что мне посоветовал сюда приехать старый друг. Фехтованию учусь, потому что мне посоветовали это другие друзья. Я никого не планирую убивать.

«Во всяком случае, до сегодняшней ночи не планировал», добавил он про себя.

— И надо полагать, что твои способности так здорово бегать, прыгать и исцеляться появились у тебя после истовых молитв Шестерым? — с издевкой спросил Кар. — Или, быть может, сам Тион вернулся из небытия, чтобы одарить подобной проворностью? Полагаю, ты не настолько глуп, чтобы утверждать, что если Облако возьмет тебя поперек пасти, а мои люди стянут эту чудесную рубашку, я не найду татуировок?

— Найдешь, — не стал отрицать Вир. — И все же я не принадлежу Ночному клану. И в Рионе по своим делам.

— Ну, что же. Я сразу тебе поверил, — деланно оживился Разноглазый. — Конечно, не только Ночной клан обладает тайной создания соек. Подобного в мире больше, чем слез эйвов. Все с тобой ясно, глупый Вир. Жаль.

Облако поднялся, сверля парня взглядом, но все еще оставался стоять рядом с хозяином.

— Просто прежде, чем мы закончим. Полагаю, ты простишь мою вольность. Моника, будь любезна, посмотри, количество оставшихся рисунков.

Облако шагнул, лишь ожидая повода перевоплотиться в страшную тварь.

Вир ощутил, как бесцеремонно задирают его рубашку, как спины касаются горячие пальцы.

— Семь, мессэре, — негромко произнесла женщина.

Казалось, Кар впечатлен услышанным. Настолько, что переспросил:

— Ты уверена?

— Семь светлячков, мессэре.

Глаза Кара прищурились, он сделал несколько быстрых шагов, оставив Облако контролировать пленника, скрылся из виду.

Долго стояла тишина, наконец удивительно мягкий голос произнес:

— Действительно, светлячки. Интересно…

Мужчина вновь появился в поле зрения, держа руки за спиной, сцепив маленькие пальцы в замок. Он решал что-то для себя долго, минуты текли очень медленно.

— Ты полон интересных открытий, Вир из Пубира. Советую тебе не уходить из города, пока я не разрешу этого. Мои помощники будут приглядывать за тобой. Время позднее, полагаю, тебе пора домой.

— Вот так, просто?

— В этом вся прелесть жизни. В неожиданностях. Порой они приятные, порой не очень. В любом случае я не собираюсь ничего тебе объяснять.

Вир заколебался, и Моника, высокая красивая женщина в серой складчатой одежде, чьи темные волосы были заколоты на затылке, указала направление:

— Там есть выход. Иди вперед. Я покажу.

Он пошел, напоследок взглянув на собаку. Надо сказать, что та выглядела самой разочарованной.

Глава 5. Город мечты и желчи

Когда земной путь подойдет к концу, когда все твои свершения

станут не важны, когда песни доблести перестанут трогать

твое сердце и когда ты захочешь вернуться домой — возвращайся.

Она примет своих сыновей. Облегчит их усталость. Исцелит раны. Простит и обнимет.

Или пожрет.

Ибо у Рионы два лика.

Герцог Родриго Первый

Бланка до сих пор помнила то глубокое светлое счастье, когда попала в Риону первый раз. Ей пятнадцать и она уже два года учится в Каренском университете, в который попала не только благодаря благородной крови и деньгам семьи, но и знаниям. Тем, казалось уже невероятно далеким летом, отец внезапно объявился с ее средним братом Ринстером. Их путь лежал на самый юг — в далекую Треттини, и батюшка счел, что младшей стоит посмотреть мир, прежде, чем вновь закопаться в учебники старого наречия.

— Все надо делать вовремя, — сказал ей Язев Эрбет, тогда еще не такой седой, каким она помнила его в последние годы. — Пока есть шанс.

— Разве потом у меня его не будет?

Он посмотрел на нее серьезно, пока их карета прыгала на ухабистой дороге, уезжая все дальше и дальше от столицы герцогства Дария.

— Никогда не откладывай дела на потом, дочь моя. Обычно второго шанса не представляется. Сейчас ты молода и можешь путешествовать, потом… — Он пожал плечами. — Всякое может случиться. Появляются дела, враги, проблемы, которые надо решить. И вот уже от чего-то приходиться отказываться. Все больше и больше, откладывая это на «завтра». Ирония в том, что «завтра» обычно наступает, но не то, которое ты ждешь.

Она подумала над его словами.

— Я знаю, что есть обязанности перед моей семьей…

— Думай чуть дальше, дочь. Пройдет несколько лет, и у тебя возникнут обязанности уже и перед другими. Твоей новой семьей и мужем. Полагаю, они окажутся очень далеки от Рионы.

Тогда Бланка лишь беспечно улыбнулась, считая, что до этих приятных событий целая вечность. Ну, и когда они случатся, мало что изменится. Муж будет ценить и обожать ее, ибо она хороша собой, умна, верна, а кровь Эрбетов вполне известна в Варене. И, конечно же, если только она захочет, он отвезет ее куда угодно, хоть в Табек, хоть в Ум.

Сейчас Бланка с удовольствием бы встретилась с той смешливой и очень наивной девочкой, да хорошенько надавала ей по щекам. Чтобы раз и навсегда выбить глупость. Жизнь оказалась куда менее романтичной, чем представлялось ей в пятнадцать.

Но пока до темных дней было далеко и сукин сын муж, помешанный на охоте чванливый ублюдок, не появился. И она, не ведая своего будущего, наслаждалась путешествием. Поездкой в Иль, кораблем, плаваньем через Лазоревое море, до Треттини, а затем, через все герцогство, с запада на восток, в Риону.

Отец, не терпевший грязи ни в каком виде, тратил деньги, не задумываясь, получая все самое лучшее и чистое. Кареты, каюты, комнаты, одежды. И долгий путь, занявший у них несколько месяцев, прошел для Бланки с комфортом, в долгих беседах с Ринстером.

Она любила его больше всех остальных братьев. А если честно — только его она из всех братьев и любила. Кельг был здоровым, грубым, жестоким зверем, а Иан маленьким, капризным и гадким крысенышем, от которого у семьи еще обязательно будут проблемы.

Когда они прибыли в Риону, Бланка едва могла дышать от восторга. Она видела Карен, и город казался ей прекрасным и большим. Посмотрела Иль, Турес, Пубир и Вьено — каждый необычный и непередаваемо непохожий на другой. Но Риона… Бланка влюбилась в нее с первого взгляда. В серебряную реку, золотые мосты, разноцветные башни, холмы, парки и пряничные районы.

Риона оказалась огромной. Самой большой из всех городов, что она видела, и теперь ее родной Тавер казался ей даже не деревней… о, нет. Палаточным лагерем нищих, расположенным в дыре, куда никто, никогда и ни за что не захочет приехать.

И она не хотела тоже.

Тогда, гуляя с братом по районам, утопающим в цветущей сирени, она дала себе слово, что когда-нибудь купит здесь дом. Возможно даже рядом с Пьяными садами, или, чем Шестеро не шутят, в кварталах Тиона или Ариллы. Ринстер, услышав о ее мечте, рассмеялся, а затем внезапно пожал плечами и сказал:

— Почему бы и нет? Многие грезят и о больших глупостях. Твоя, хотя бы, реальна.

— Глупостях? — возмутилась она и больно стукнула брата кулаком под ребра.

— Ну, не обижайся, — повинился он. — Ты просто очарована городом и видишь лишь яркую картинку. Приятную твоим глазам и твоему сердцу. Но у каждого города есть две стороны: та, что ты видишь и та… что темна, но не менее реальна. Где-то ее меньше, где-то больше. Риона, конечно не Пубир, но она чужда для нас, родившихся на севере. Здесь другой климат, другие законы, правила и люди. Южане… я вижу, как ты на них смотришь.

— Они высокие и зеленоглазые.

— Они южане, дорогая сестра. Вспыльчивы, болтливы, любознательны и порой очень жестки и жестоки. А еще они редко пускают к себе чужаков. Останься ты здесь, станешь несчастной.

— Редко пускают чужаков? — спросила Бланка. — Но разве это порок треттинцев? Уверена, в каждом герцогстве так относятся…

— Ты не сможешь жить в Рионе. Просто поверь мне, — мягко сказал ей брат. — Этот город съест такую, как ты. Пока Бланка Эрбет не готова к подобному.

Она не желала верить и все равно любила южную жемчужину, а разноцветные башни, чьи шпили пронзали небо, снились ей многие годы, даже когда Риона стала далека и недоступна. Даже, когда она ослепла и, сидя на коврике в своей душной комнате в Эльвате, беззвучно плакала об утраченном, во снах она видела закатное небо и амарантовые, лазоревые, розовые и изумрудные башни города своей мечты, в который, как считала, больше никогда не попадет.

И… вот она снова здесь, спустя столько лет. Но въезжает через ворота Мутных вод не в богатой карете, а на осле, без седла, напрягаясь и стараясь удержать равновесие, чтобы не соскользнуть со спины животного, которое вел под уздцы Тэо.

Эти ворота посоветовала Лавиани. Они находились на северо-западной стороне города, в Пряничном бастионе, и были довольно многолюдными из-за тракта, ведущего через плодородные равнины в Вьено. С тем потоком, втекающем и вытекающем из города, было куда больше шансов, что стража не обратит на них внимания.

Сойка все дни после инцидента со свиньей пребывала в мрачном, даже можно сказать параноидальном настроении, не упуская возможности напомнить о совершенной глупости и грядущих последствиях. Она заставила их отказаться от приметных лошадей при первой возможности, разделила, чтобы четверка путников не так бросалась в глаза местным, затем повела в Риону не напрямик, а дорогами мимо фермерских хозяйств, виноградников, мельниц и полей, где только-только распускались маки.

Решила, что их будут ловить, а значит тракт — неподходящее для них место. Что южные ворота, ближайшие к морю, называемые Солеными — худший из всех возможных вариантов, чтобы въехать в столицу Треттини. И вообще. Не надо торопиться и лучше выждать несколько дней, пока их будут искать особенно рьяно.

Никто не спорил. Когда сойка источала яд через каждое слово, проще было сделать так, как она хочет. К тому же Бланка считала, что в действиях Лавиани есть смысл. Они уже дважды слышали о страшном чудовище Шарон из Приграничного, отвратительной лысой старой карге, за которой идет армия сосущих кровь скелетов. И тзамас появилась на беду мира, чтобы победить Шестерых и отдать власть Вэйрэну, да проклятому щенку Эрего да Монтагу.

В последний раз эту историю рассказал пустивший их на ночлег фермер, державший большую пасеку в дне пути от столицы. Рассказывал он это с совершенно серьезным видом, единственной, кто согласился слушать — Шерон. Лавиани же на следующий день равнодушно сказала:

— Слухи. Изменчивы, как погода на моей родине. Стоит произойти мало-мальски значимому событию, и уже через неделю оно превратится в подобное. Странно, что эта Шарон не плевалась огнем, как следует делать всякому приличному некроманту в каждой первой деревенской истории. Но вы не радуйтесь. Истина в слухах никогда не теряется. Те, кто охотятся за ней, люди герцога, например, прекрасно знают, как просеивать правду в большой лжи. Я это к тому, что нужные ребятки будут искать не старую развалину с бородавкой на носу, а невысокую женщину, северянку, со светлыми глазами, половина головы у которой седая.

Бланка подумала о том, что она тоже приложила руку к изменению Шерон. Когда использовала статуэтку и перекинула силу с искари некроманту. Подобное решение в тот миг показалось ей совершенно очевидным. Она увидела, как это можно сделать и даже не стала мешкать. Получилось легко и просто. Мрачные темные нити оказались послушны для нее и статуэтки, ставшей с Бланкой чуть ли не единым целым.

Размышляя о произошедшем позже, обсуждая то, что она сделала, с остальными, госпожа Эрбет пришла к выводу, что проделанное ею, оказалось для нее столь же естественным, как плавать.

— Неудачный пример, — сказала Шерон. — Плавать учат и учатся, иначе уйдешь на дно. Тебя же никто не учил.

— Меня учили вязать, шить, вышивать и ткать. Все те же принципы, — возразила Бланка и провела рукой. — Вы просто не видите их. Нити. Я касаюсь их пальцами и могу менять, сшивать и…

— Обрезать, полагаю, — сухо ответила Лавиани. — С помощью этой дурацкой фигурки Арилы, которую я буквально на коленях умоляла выбросить в море и забыть о ней навсегда. Она пробудила в Тэо кровь асторэ, в тебе еще какую-то немыслимую хрень. Это все очень очаровательно и мило, до тех пор, пока мы не узнаем обратную сторону. За все надо платить.

— Плату брали, — напомнила Шерон. — Или пытались ее взять. Сулла.

— Ну да. Ну да, — не стала спорить сойка. — Было такое. Но эти образины остались в Карифе.

— Нет не остались, — Бланка поежилась от воспоминаний. — И придут снова, если я стану касаться не тех нитей.

— Не тех? — навострила уши Лавиани.

— Нити мира отличаются от нитей искари. Они — другое. Сама тьма. Та сторона. Измененные. Раньше я ткала… хорошо, назовем это светлыми нитями, хотя они совсем не светлые. Такие действия приводили к разрывам в реальности, Шерон понимает, о чем я говорю, и приходилось затягивать прорехи — в том же даирате, когда я спасла Мильвио. Эти существа защищают вход туда, чтобы никто из нас не смог проникнуть в ворота. Здесь же… когда работаешь с той стороной напрямую, сулла не обращают на тебя внимания. Я ткала мраком, их такое не привлекло.

Сойка задумалась, покосилась на Шерон:

— Ты же у нас специалист по всяким темным фокусам?

— Она может быть права. В Аркусе, благодаря Бланке, я получила запредельное количество силы. Думала, что рассыплюсь в прах — так бы и случилось, если бы не было его. — Она потрясла левым запястьем, намекая на браслет, скрытый под рукавом. — И на языке я до сих пор ощущаю горечь тьмы. Искари были сотканы из нее, а мне она послужила едой.

Лавиани чуточку повертела услышанное и так и эдак. Посмотрела на одну, на другую и осторожно спросила:

— То есть, по сути, ты можешь «кормить», назовем это так, Шерон по мере необходимости, а она сделает то, что не могла делать раньше? Ну… поднять вместо одного покойника десять.

— Сто, — поправила ее указывающая. — Но что-то мне не хочется «есть» подобное снова.

— И… — сойка обладала невероятной способностью не слышать то, что считала маловажным или же сбивающим ее с мысли. — Раз все состоит из нитей, наша рыжая чудесница вполне может прицепиться статуэткой к какому-нибудь лопуху-прохожему, отдать его нити тзамас, чтобы она выпила чужой силы, стала сильнее.

Шерон от этих слов передернуло и на ее бледном лице появилось явственное отвращение.

— Это даже звучит ужасно. К тому же основа некромантии смерть, ты же предлагаешь брать из живого источника. Искари были мертвы.

— Ну и он помрет, рыба полосатая.

— В принципе такое возможно, хотя я и не пробовала, — подумав, ответила Бланка. Сойка, стоит признаться, мыслила необычно, страшно и в то же время… легко. Точнее, совершенно не сдерживая себя никакой моралью. Госпожа Эрбет коснулась указательным и средним пальцем сумки, в которой хранилось самая ценная вещь в ее нынешней жизни. — Сразу скажу, что не хочу этим никого убивать. Но это возможно. Я могла бы сказать «да», если бы попробовала, но не стану так рисковать. Если касаться нитей, даже не касаться, а уже менять их и так радикально, то сулла обязательно за мной придут. Что-то мне не хочется снова оказаться в облаке саранчи.

— Ну, про сулла-то можно не беспокоиться. Наш славный Попрыгун для них точно пугало для ворон. Асторэ они боятся, как огня. Так что можно безнаказанно творить зло во славу добра. Или наоборот. Давайте захватим герцогство и будем здесь править. А потом сожжем все к шауттам.

Она расхохоталась от своей глупой шутки, ничуть не унывая, что на друзей ее слова не произвели нужного эффекта, и никто даже не улыбнулся.

Этот разговор произошел довольно давно, больше тема не поднималась, они старательно обходили ее кружными путями (кроме Лавиани, та, кажется, просто забыла). И теперь, подъезжая к воротам, Бланка вспомнила о нем и, прежде, чем успела себя остановить, потянулась к одному из людей, ожидавших своей очереди, чтобы войти в город.

Тут же госпожа Эрбет осознала, что пытается сделать — деформировать его нити, и отдернула невидимые пальцы, кляня себя за то, что поддалась порыву. А еще она осознала, что может разорвать нить этого человека, оставить свободный конец или же вообще связать его с нитями соседа. Единственное, о чем Бланка не догадывалась, это к каким последствиям приведет подобное «шитье».

Ну, кроме вызова сулла, разумеется.

Стража на воротах задала Тэо, как и всем, кто приходит в город, несколько быстрых вопросов. Кто такие? Откуда? С какой целью? На какой срок? Их вполне удовлетворили брат и сестра из циркачей — акробат и гадалка на хрустальном шаре, приехавшие в столицу, как и многие другие артисты, чтобы принять участие в уличном фестивале.

А вот сумма, которую пришлось заплатить за въезд, удивила даже Бланку. Одна рен-марка с человека — запредельный сбор для города.

— Раньше так не было, господин, — сказал Тэо, которого отправили к сборщику.

— Так раньше и таких событий не случалось. Война с каждым днем все ближе, парень, — услышала Бланка немолодой, чуть уставший голос сборщика налога, который уже не в первый раз объяснял возмущенным гостям столицы, что происходит. — Надо готовить запасы на случай неприятностей, обновить укрепления, закупить стрелы и… всякое. Солдатам жалованье платить, да корабли теперь строят, это тоже выходит в звонкую монету. Если, не дай Шестеро, проклятущий горный герцог со своей ведьмой-пророчицей к городу подойдет, коли не удержим и не разобьем мы их ранее, то вас кормить, греть придется. И защищать. Вот за это и платите. Война. Цены растут.

— И многие платят, господин? — две монеты упали в ящик сборщика.

— Ну, у кого есть, тот платит. Или кому надо за внешнее кольцо стен. Кто-то, конечно, и уходит. Вот. Возьми на себя и даму свою. Жетоны на месяц, чтобы страже показывать, если спросят, заплатил ли ты въездной налог. Пока этого не требуют, но, как понимаешь, все может быстро измениться. Через месяц советую вам найти кого-то из сборщиков и заплатить снова, если конечно не уедете. Потому что без этих штук вас ждет уже не рен-марка, а три. И выкинут взашей подальше от Рионы. Доброго вам дня.

У этого города был вкус желчи. Горький до рвоты. Вкус желчи и потерянных, давно забытых и теперь поднявшихся из склепа надежд прошлой жизни.

Лавиани, считавшая, что все давно уже подзабыто, занесено песком ирифи, поняла, что ощущает себя некомфортно. Нервничает. Тихо злится. И… страдает?

Да. Чего уж скрывать. Страдает о минувшем. О том, что было, что могло бы быть и что никогда уже не случится. Хотя столько лет прошло.

— До хрена гадских бесконечных и быстрых лет, рыба полосатая, — прошептала она, но Шерон, с капюшоном на голове, сидевшая в тени маленькой веранды, не менее маленького заведения, продающего жареную в масле речную рыбу, дешевое белое вино и улиток (так обожаемых крестьянами и простым людом Треттини), услышала.

— С тобой все хорошо?

— Да. Нет. Пожалуй, что нет, — наконец призналась сойка, сама удивляясь, что говорит о своей слабости.

— Как я могу помочь?

Лавиани скривилась:

— Здесь может помочь лишь время. Я так думала. Очень давно не была в Рионе. Совсем забыла, как ненавижу город и все, что он олицетворяет. Но гляжу, что ты в восторге, так что не буду тебе портить впечатление своим старческим нытьем. Рыба полосатая, если бы я нытьем могла зарабатывать деньги, то они бы падали вокруг меня ежесекундно.

Шерон, и вправду, понравилось то, что она увидела. Хотя видела она пока мало. Высокие белые стены, возвышавшиеся над ними башни всех возможных расцветок…

Нечто невероятное, чего указывающая не встречала за все время их путешествий по материку сперва на восток, затем на юг, после на запад. Она не думала, что есть что-то больше и прекраснее Эльвата, но как оказалось — есть.

Аркус, конечно вне конкуренции, но он город далеких эпох. И мертв уже очень давно.

Риона же, в отличие от него, абсолютно живая, и эта жизнь упругим потоком текла по улицам вместе с солнечным светом, смехом, разговорами на певучем языке и утренней сутолокой.

Они с Лавиани, в отличие от Тэо и Бланки, вошли в город одними из первых, как только распахнулись ворота Казначея. Заплатили мзду и теперь ждали друзей.

— Видишь, — сказала указывающая. — Никто нас не остановил. Даже ничего не заподозрил. Ты зря переживала.

Сойка отправила спутнице красноречивый взгляд. Он явственно сообщал, что иногда Лавиани сомневается в умственных способностях окружающих ее людей. На данный момент одного очень конкретного человека.

— Я не переживаю, девочка. Я предугадываю события, способные уронить нас в выгребную яму, и кидаю через нее тоненькую веточку, чтобы хоть как-то удержаться и не утонуть. И даже не буду упоминать, кто на пустом месте вырыл и наполнил эту самую яму. Ой. Кажется, все-таки упомянула. Прости, — в ее голосе не чувствовалось никакого сожаления.

— Прощаю, — с достоинством ответила девушка и сделала скупой глоток прохладного вина. — Я поняла, что Риона тебе не очень приятна. Хотя сперва думала, ты злишься из-за того, что с тебя взяли четверть рен-марки за нож.

— Налог на оружие, — нахмурилась сойка. — Эти ушлые грабители праздных зевак, решили ввести налог, как в Лоскутном королевстве на все, что им кажется оружием. Да, я злюсь, что отдала деньги за право пронести нож.

— Ты утверждала, что это инструмент.

— Ну, так я и не соврала. Инструмент. У плотника же есть молоток, чего с него не просят мзду? Или у портного с иголок? Скажешь, молотком никого нельзя прикончить, или иголками? Но прицепились к ножу.

— Хорошо, что его не отобрали. Во многих городках Летоса чужестранцам вообще запрещено ношение клинков. Потому что, не зная наших правил, они обычно начинают размахивать ими ближе к вечеру или к ночи, и тогда…

Шерон не продолжала. Понятно, что «тогда». Появлялись заблудившиеся.

— Отобрали, — кашлянула Лавиани. — Хотела бы я посмотреть на это.

Они обе старательно обходили острые углы касательно клинка сойки. По поводу ножа состоялся лишь один разговор, а после бывшая убийца Ночного клана показала, что ей не интересна подобная тема и, более того, вызывает у нее жуткое раздражение, да портит настроение до конца дня.

В тот раз, услышав от Шерон, о статуях Шестерых, которые она вместе с Бланкой нашли в Аркусе, сойка лишь пожала плечами.

— Вполне вероятно, что так и есть.

Тэо, жонглировавший тремя небольшими, но достаточно тяжелыми бревнышками, сбился с темпа и не стал ловить то, что находилось в воздухе. Сделав три оборота, они с глухим ударом упали ему под ноги.

— Ты ли это? — спросил акробат. — Сразу соглашаешься? Обычно от тебя на подобные предположения можно услышать лишь «нет» и «что за чушь».

Лавиани зыркнула на него с видом лисы, у которой отбирают петуха, украденного из курятника.

— Начнем с того, что подобных предположений никогда не было. А насчет моего согласия… Это старая вещь, ты сам когда-то говорил. И почему бы ножу не быть собственностью Милта или Миерона? У нашей госпожи скелетов и повелительницы покойников на запястье браслет Мерк. Чем я хуже? Тоже имею право, знаешь ли, владеть чем-то подобным, ибо гадость всегда притягивает иную гадость. Но есть вероятность, что девочка все же ошиблась.

Шерон покачала головой, слыша слова сойки:

— Я не ошиблась. Это именно тот нож.

— Ну, значит так и есть, — та не скрывала равнодушия.

— К браслету меня привел Мильвио. Он хотел, чтобы я слушала кладбище, чувствовала его, пыталась понять.

— Да все я помню. Фламинго не желал, чтобы без него ты касалась собственности Мерк. Но он что-то не спешил обратно, и в итоге все сложилось так, как сложилось. К добру или худу.

— Я про то, что если он знал о браслете, то знает и про твой нож?

— Если считать великих волшебников всеведующими засранцами, то знает. И не сказал об этом по массе причин. Но если подобные Войсу хоть немного люди, которые ошибаются и творят глупости (что, между прочим, так и было), то они не могли знать все обо всем. Ну-ка, Попрыгун, вспомни сказку, в которой сказано о предметах Шестерых.

— Нет такой сказки.

— Вот, — улыбнулась сойка. — И я о том же. Война на Бледных равнинах Даула закончилась очень давно. Сколько поколений сменилось. Уже никто не помнит о каких-то старых безделушках, пускай и принадлежавших тем, кого привыкли считать богами. Да даже в храмах — Шестерых изображают без них. О чем это я? Самих братьев и сестер изображают совершенно не так, как описывает их Шерон. Так что Мильвио вполне мог и не знать. Это нож. Всего лишь хороший острый нож.

— Но разве ты не замечала у него каких-то особенных свойств? — нахмурилась Шерон.

— Он хорошо умеет резать плоть и даже кости. Но не из-за магии, а умелых рук, скажу вам без ложной скромности. И точильного камня.

— Возможно им надо убивать шауттов? — предположил Тэо, вновь начав жонглирование.

— Скорее уж болтливых асторэ, но я не проверяла, — заявила Лавиани. — Нет. Не убивает он никаких шауттов. Одного я им хорошо потыкала в Нимаде, и тот даже не заметил моих стараний. Что взять с этих демонов? Совершенно невоспитанные ребята, рыба полосатая. Не желают дохнуть по одному моему желанию.

— Ты ранила искари.

— Вот этого не отрицаю. Ее тяжелые доспехи нож проткнул, словно шелковую рубашку. Раньше, с другой броней, у обычных людей, такое не срабатывало. Ну? Чего ты там замялся, акробат?

— Да, возникла одна мысль, но она глупая, — бревнышки в его руках двигались все быстрее и быстрее, подлетая высоко в воздух.

— Раз ты встал на путь осознания того, что твои мысли бывают глупы, за следующую я тебя прощаю, — с величественным видом заявила сойка.

— Искари же были таувинами. Я подумал, что, может, клинок был предназначен для таких, как ты. Но полагаю, ты им резалась и это никак тебе не повредило.

— Давайте придем к мысли, что у одного из Шестерых был просто острый ножик, который иногда мог казнить таувинов, принесших клятву той стороне. И на этом закончим. Больше никакой магии в нем нет.

— Есть, — Бланка, слушавшая их, не перебивая, наконец-то проявила себя, и все вопросительно повернулись в ее сторону. — В нем определенно что-то есть. Не такое, как в обычных предметах. И он и браслет Шерон чем-то похожи. Нити. Они столь плотные, что я едва могу различить отдельные. И цвет у них одинаковый, словно сталь, покрытая инеем. А еще не уверена, что я могу их изменить, даже с помощью статуэтки Арилы.

Шерон подалась вперед и быстро спросила:

— А Арила? Какая она?

— Чужая. Я совсем не вижу нитей. В ней или их нет, или они недоступны для моих глаз. Она черная, и в ней целый океан ярко-синих искр, которые приходят в движение, стоит лишь пошевелить фигурку.

— Я видел нечто подобное, — подал голос Тэо. — Это один из образов той стороны. Иногда такое случается, когда умирает кто-то из шауттов. И я тоже ощущаю статуэтку, в отличие от ножа и браслета.

— Интересные у Мильвио друзья, — проронила Бланка.

— О. Мы те еще клоуны, — с охотой подтвердила Лавиани.

— А я не о вас, — спокойно проронила рыжеволосая. — А о человеке, про которого говорила Шерон на стоянке возле даирата. Помнишь?

Вопрос адресовался указывающей, и та склонила голову:

— Да.

— И что же она сказала?

— Что статуэтку когда-то сделал знакомый Мильвио, — улыбка на губах Бланки выглядела невероятно любезной. — С учетом знания того, кто такой треттинец, слова «знакомый» и «когда-то» приобретают очень интересное значение.

Повисло недолгое молчание.

— Арилу сделал Тион, переплавив для этого перчатку Вэйрэна, — поймав взгляд Лавиани, Шерон равнодушно пожала плечами. — Полагаю, ей давно пора это знать.

Сойка промолчала.

— Интересно, — Бланка приняла новость с видом человека, который догадывался о чем-то подобном. — Получается, в моей сумке первопричина Катаклизма. Интересно. И страшно.

— Страшно? — нахмурилась Лавиани.

— Ну, я же слепая и, как все слепые, действую наощупь. В том числе и с этим предметом. Никто из нас не знает его полных возможностей, ведь так? Не хочу стать виновницей новой Войны Гнева.

— Все же ты прекрасно вписалась в нашу компанию, — в ворчании Лавиани звучало едва слышимое одобрение.

Теперь сойка, сидя вместе с Шерон, видела, как рыжая верхом на осле появляется из-за поворота. Тэо, заметив их, улыбнулся, остановился у веранды.

— Проблем не было? — спросила сойка.

— Нет.

Она, не доверяя его словам, внимательно осмотрела улицу, выискивая подозрительное. Затем поняла, что сегодня подозрительным ей кажется все. От двух дородных женщин, беседовавших на перекрестке и поставивших возле ног корзины, полные снеди, купленной на ближайшем рынке, до кружащей над столом мухи.

— Ладно. Тогда сейчас найдем подходящие комнаты.

— Нет, — остановила ее Бланка. — Никаких комнат здесь.

— О, — ядовито процедила сойка. — Нашей дорогой герцогине не подходит сей чудесный район?

— Не подходит, — величественно склонила голову госпожа Эрбет, одобряя догадливость Лавиани, и та, понимая, что ее дразнят, едва ли не зарычала. — Ваша дорогая герцогиня советует вести этого чудесного ездового зверя сразу в район Медовых снов.

— У леди большие запросы, — Лавиани подобострастно поклонилась, в душе мечтая отобрать у Бланки палку и шарахнуть рыжую по голове, чтобы она упала с этого дурацкого осла. — Снять жилье в Медовых снах выйдет нам в приличную сумму.

— Именно поэтому по пути вы купите мне платье, приличествующее воспитанной богатой женщине, а затем, в Медовых снах, мы посетим представительство Ринийского Торгового союза. Я намереваюсь сделать то, что планировала уже очень давно.

— Рассмешить всех торговцев?

— О. Они не будут смеяться, Лавиани. Они будут смешно бегать, подпрыгивать и со счастливыми улыбками выслушивать любую сказанную тобой гадость. Так обычно ведут себя с людьми, которые берут денег, чтобы купить дом.

— Глупая трата марок, но, не скрою, мне нравится, — высказала свой вердикт сойка, когда она обошла старый трехэтажный особняк на улице Яблочных танцев в районе Свирелей.

Ей, и вправду, понравился дом. С виду неприметный, с высоким кованным забором, крепкими стенами, дверьми и ставнями. Три этажа, светлые сухие комнаты, выход во внутренний двор с садом и протекающим через него ручьем.

До Пьины и моста Арбалетчиков рукой подать, но здесь, за вереницей кварталов, переулков и тупичков — степенная тишина и никаких чужаков. Зажиточный квартал, охрана и полное спокойствие.

Лавиани к мечтам Бланки отнеслась довольно скептически — вплоть до того момента, как приказчик, услышав все правильные слова, даты и цифры не начал, как и предсказывала госпожа Эрбет бегать, прыгать и едва ли не стелиться ужом.

— На те деньги, что ты потратила, можно было бы снять целый палацио рядом с Пьяными садами на год. Но дом хороший.

— Я как-то уже говорила вам, что у меня достаточно марок. От мужа и от отца. В основном у Торговых союзов Варена, но есть и некоторые другие фонды. Давайте хотя бы немного поживем как люди, особенно после нашего путешествия через Мертвые земли.

— Нечего мне возразить. Шерон и Тэо, судя по лицам, тоже вполне довольны. Один может бегать к мосту Арбалетчиков и показывать фокусы. А она получает первое приличное жилье после Эльвата, но так, что из окна не было видно кладбища.

Шерон, сидевшая в кресле-качалке, отвлеклась от чтения книги Дакрас и, наблюдая, как по саду порхает бабочка с лимонными крылышками, сказала негромко:

— На восток. Шесть кварталов.

— Что? — не поняла сойка.

— Большой некрополь на востоке отсюда, в шести кварталах. Еще двое мертвых в домах. Один умер несколько минут назад, в конце нашей улицы. Очень старый человек. Другой лежит на верхних этажах, возможно чердаке, уже почти год. Его так никто и не хватился. Еще четверо закопаны в разных местах по двум ближайшим кварталам, полагаю в садах. Кто-то спрятал тела подальше от любопытных глаз. И один… один кажется в реке, где-то под мостом, но очень давно. Несколько веков. Я почти не слышу его голоса.

— Это меня пугает, девочка. Все твои способности.

— И меня, — серьезно ответила Шерон. — Но с Эльвата все очень изменилось. Я стала их лучше понимать. Наши связи сильнее. Каждый, кто умер, теперь может говорить со мной, стоит лишь захотеть услышать.

— А ты хочешь? — спросил Тэо.

Указывающая едва заметно покачала головой:

— Большую часть суток я заставляю себя оставаться глухой. Иначе слишком быстро начинаешь теряться в чужих голосах, желаниях и ненависти.

Она встала, откладывая книгу:

— Пойду, погуляю.

— Куда это? — насторожилась Лавиани.

— Надоело торчать взаперти. Тэо хочет попробовать починить лютню Велины, схожу с ним.

— Нет-нет. Слишком мало времени прошло.

— Мы пять дней здесь сидим.

— Вот и я о том же. Всего пять дней. Чем тебя не устраивает этот чудесный сад, рыба полосатая? Мы одни в большом доме. Пока никаких слуг. Наслаждайся, читай, спи сколько хочешь. Акробат и сам сходит. Он-то город прекрасно знает. Так?

Пружина переглянулся с Шерон и та, обреченно вздохнув, вновь взялась за книгу.

— Так, — согласился Пружина.

Однажды Тэо бежал из этого города. Бежал со всей поспешностью человека, обладавшего хорошим воображением и не отличавшегося наивной доверчивостью к сильным мира сего. Потому что с такими людьми никогда не угадаешь.

Ты вроде бы ничего не сделал, но нанес смертельное оскорбление. Или…

Не нанес.

Поди догадайся и разберись. Скорее всего «нет», но если «да», то костей не соберешь. При возможности тебя найдут и накажут за мельчайший проступок. В назидание остальным или же просто ради собственного удовольствия. Как это случилось при встрече с братом Бланки, хотя он, по сути, не шел ни в какое сравнение с тем, кому досадил Тэо в Рионе.

Все-таки не каждый день отказывают герцогу.

Но именно это Пружина сделал в пору своей молодости, после триумфального выступления на цирковом фестивале перед глазами его светлости.

Он не желал застрять на всю жизнь в золотой клетке, быть участником личной труппы владетеля. Уехал, ибо дорога его манила (да что там скрывать — и до сих пор манит). Его тогдашняя подруга, в отличие от Тэо, осталась, и больше они никогда не виделись.

Он часто думал, что с ней случилось? Довольна ли она жизнью? До сих пор выступает? Все такая же великолепная воздушная гимнастка?

Сейчас Тэо не боялся. Даже если герцог и не забыл отказ наглого канатоходца, то вряд ли вспомнит об этом, пока Пружина не станет выступать перед его светлостью. А он этого делать не планировал. Так что Риона для него совершенно безопасна.

…Это уже была пятая мастерская, в которую он пришел после безуспешных поисков. Тэо нашел ее после недолгого разговора с тройкой уличных музыкантов, выступавших на Соляной дороге, среди множества прохожих и зевак. Они и посоветовали ему перейти на другой берег, в район Фехтовальщиц.

— Мессерэ Корни лучший по лютням. Он творит чудеса.

Тэо, поблагодарив и кинув в стоявшую на брусчатке желтую шапку мелкую монетку, перешел через мост Арбалетчиков и на первой же улице встретил скучающую Лавиани.

— Следишь за мной?

— Было бы глупо отрицать и говорить, что я здесь для того, чтобы считать воробушков.

— Тебе не кажется, что всю жизнь я как-то справлялся без твоей защиты? Путешествуя по всему континенту и бывая во множестве городов?

— Больно мне надо тебя защищать! — фыркнула сойка. — Я пошла с тобой исключительно из-за того, что ты не умеешь торговаться, и любой ушлый треттинец вытянет из тебя лишние деньги. И пусть у нашей герцогини, ну не кривись, я могу называть Бланку, как мне нравится, благо она не возражает… так вот, пусть у нашей герцогини полно марок в переднике, растрачивать их на всякую чушь не дело.

— Починить лютню…

— Вот это и есть чушь. Ты проволок ее на своем горбу от Мокрого камня, при том, что никто из нас не умеет играть. На кой шаутт она нужна?

— Цирк Ирвиса передал ее Шерон, когда уходил.

— Это весомый аргумент, — сарказмом сойки можно было бы наполнить русло Пьины. — Полагаю, если бы «Радостный мир» подарил на прощанье чучело эйва или уины, ты и их тащил бы на своем упрямом горбу.

В мастерской, куда они пришли, едко пахло лаком, красителями, растворителями и деревом. Под ногами лежали золотистые завитки стружек, все окна были распахнуты, а мастер Корни возился с заедавшей ручкой хёрди-гёрди — совсем еще новой колесной лиры.

Изучив лютню Велины, треттинец внимательно посмотрел на Тэо:

— И как там?

— Где? — не понял акробат.

— На той стороне! Ведь она оттуда, раз в таком ужасном состоянии! — мастер едва сдерживался, чтобы не говорить с клиентами уж совсем грубо, но не смог скрыть возмущения в голосе. Он стал тыкать пальцем с аккуратно подстриженным ногтем. — Сухой климат и жара здесь. Следы влаги тут. Из-за смены влажности и температур в корпусе трещины, а вот… вообще деформация. И ее роняли. Следы ударов, царапины, шероховатости. Вы ею мэлгов по головам били, любезный? Сразу видно, что вы не музыкант, милейший. Так обращаться с честным инструментом! Единственное, что осталось в прекрасном состоянии, так это струны. Хм. Интересная техника. Мут, возможно, или Кариф. У нас металлические струны почти перестали делать.

Он коснулся их, поморщился:

— Умирающие кошки и то мелодичнее. Совсем вы инструмент убили.

— Ее можно восстановить?

Тяжелое сопение было ответом, мастер снова осматривал лютню.

— Работа будет стоить дорого, проще за эти деньги купить тридцать новых инструментов. Вложения не оправдают результата и не окупят его в ближайшие лет восемь, если конечно инструмент попадет в руки умелого музыканта.

— Я хотел бы оставить этот. Как память.

— Память? Память так не хранят, позвольте уж старому человеку возразить вам. Я сделаю, что смогу, за десять марок, три из них авансом. И работать буду месяц. Также не смогу гарантировать идеальный звук.

— Десять?! — вытаращилась Лавиани.

Мастер встретил ее возмущенное шипение равнодушным взглядом, и было видно, что он не собирается торговаться и не уступит даже улта.

— Это…

Тэо мотнул головой, останавливая ее. И Лавиани, вопреки гневу, послушалась. Стояла молча, сунув большие пальцы под ремень и чуть раскачиваясь на пятках, наблюдая, как акробат достал два круглых желтых кругляша и положил на выцветший чехол старой лютни. Затем, когда он повернулся к ней, Лавиани поняла, чего хочет Пружина, громко фыркнула, выражая негодование и несогласие с происходящим, но извлекла из внутреннего кармашка на том же ремне единственную золотую монету и присоединила к двум другим.

— Это безумие! — она дала волю своему возмущению, когда они вышли на улицу. — Ты совсем чокнулся из-за своей магии. Правильно же говорят, что асторэ безумцы. Теперь понимаю почему — они вообще не могут считать деньги. Ну ты может в курсе. Такие штучки, которые зарабатываются потом, кровью, умом, трудом, ловкостью или на худой конец грабежом. Десять, дери этого старого прохиндея шаутты, марок! Десять! Целое гребанное состояние! Чтобы заработать подобные деньги всеми нами любимый «Радостный мир» должен дать выступление в пятнадцати городах и не факт, что им накидают такую сумму. Где твои мозги, а?

— Я считаю, что поступил правильно.

Сойка несколько секунд буравила его взглядом, затем сдалась:

— Кто я такая, чтобы спорить с дураками? То ты отдаешь орла Кама… Ладно! Ладно! Там ты поступил правильно… Тьфу! За тобой повторяюсь. Не желаю продолжать эту тему. Где ты найдешь еще семь марок, меня не касается. Можешь попросить у рыжей, можешь прыгать на канате до посинения, да хоть у герцога. Но ради бренчалки я не пойду обчищать карманы купцов.

Она захотела продолжить мысль, но осеклась и резко обернулась, изучая улицу, которая шла под уклон, к реке.

— Рядом сойка.

Теперь и Тэо смотрел на редких прохожих. Он знал о способности Лавиани чувствовать таких, как она.

— Насколько далеко?

— Не далеко. Но и не рядом. Где-то в квартале. Я пойму, когда увижу. Вот, рыба полосатая, принесла нелегкая. Тебя почувствует?

— Нет, — в голосе Тэо звучала уверенность. — Если не чувствуешь меня ты, то и никто другой из ваших не сможет.

— Прекрасно. Тогда вот что. Проваливай-ка ты домой и сиди там тихонько. А я порыскаю тут, да погляжу, кто это нагрянул из Пубира. И не по мою ли душу.

— Я бы предпочел остаться и помочь.

Лавиани задумалась:

— Ты будешь сыром, а я мышеловкой? Ну, вариант конечно привлекательный.

Она не успела согласиться, как уже ощутила Тэо нахлынувшими волнами гнева, злости и раздражения.

— Ух, рыба полосатая. Я начала забывать, каково это, терпеть тебя рядом. Ну, иди, погуляй, только не быстро и не резко. Не пропадай из виду, а то вдруг тебя прирежут. Что я тогда скажу Шерон?

— Не прирежут. Не этого меня.

Лавиани покосилась на его левую руку в перчатке.

— Ну, ты все равно поосторожнее. Сам кого-нибудь не прикончи.

— Я так не делаю, — сказал акробат и направился к реке.

— Рыба полосатая, — вздохнула сойка и поправила ножны с клинком, а после пошла следом за Тэо.

Пружина не знал, кто из множества тех, кого он встретил за последние десять минут, является гостем из Пубира. Люди занимались своими делами, спешили, торговали и не смотрели на него. Редкие всадники, проезжавшие к набережной, заставляли прохожих вжиматься в стены и без того узких улиц.

Перед фехтовальным залом, на вывеске которого красовалась золотая и серебряная монета, он свернул в проулок, прошел его насквозь, вышел в треугольный парк с фиговыми деревьями, маленький, зажатый между двухэтажными домиками, с перекинутыми над крышами веревками, на которых сушилось белье.

Парень в простой одежде, без оружия, преградил Тэо дорогу прежде, чем акробат вошел в следующую арку, чтобы выйти на параллельную улицу.

Он был молод. Лет на десять младше Пружины, а может и больше. Но здоровенный, выше высокого канатоходца почти на голову, с короткими русыми волосами, казавшимися на солнце серебристыми, узловатыми плечами, широкоплечий. Немного грубоватое лицо, тонкая нитка шрама на крепком подбородке, прямой нос и внимательные темно-серые глаза.

Смотрел парень на Тэо с сомнением. Кроме этого в его взгляде читалась и неуверенность, и решимость. Странное сочетание. А еще совсем немного раздражения, словно Тэо отвлек его от чего-то очень важного.

Мог ли он быть сойкой? Пружина видел их немного, и одного, Шрева, даже убил, но никто из них не был настолько молод.

— Я немного спешу, друг, — Тэо улыбнулся и кивком головы как бы намекнул, что парень перекрыл ему путь.

Тот не пошевелился и негромко спросил:

— Что в тебе не так?

Акцент Пружина узнал сразу — уроженец Савьята. Будь глаза чуть поуже и темнее, можно было бы предположить, что из Соланки, правда, люди такого роста там редки.

— Не так?

Густые брови нахмурились:

— Я понял, что ты пройдешь здесь, из другого здания. И меня что-то выманило. Заставило прийти. А еще я хочу тебе вмазать, хотя мне не свойственно цепляться к прохожим, которые ничего плохого не сделали. Так что с тобой не так? Почему такое чувство, что мне надо тебя при…

Тэо сделал так, что Вир перестал его ощущать, и левая рука отозвалась тупой слабой болью.

Парень осекся, чуть прищурил глаза.

— Так ты из этих. Хватит следить за мной, я… — он сделал решительный шаг в сторону Пружины, сжимая кулаки, и его снесло вихрем, которым была Лавиани.

Ветер врезался в каштан, походя с треском развалив несчастное дерево на три части, а затем унесся вверх, попал в крышу. Лопнувшая черепица сыпанула во все стороны битыми красно-коричневыми осколками, грохнули перекрытия — и две сойки исчезли внутри здания.

Глава 6. Рыжая и все остальные

Поймать его живым оказалось не так-то просто. Но девчонка Гвизи, ее новая ученица — Дакрас — придумала рабочую схему. У нас все вышло без потерь.

Потом мы его разобрали на куски, позаботившись, чтобы он не переставал дышать.

Было весело и я отомстил за брата, которого убили такие, как он.

Экстракт надпочечников оказался великолепен, крови хватит надолго, а из позвоночника выйдет невероятное количество нужных предметов. В первый раз такая удача за много лет.

Все, что от него осталось, мы сложили в ящик, засыпали солью с озера Харум-Та и отправили через континент, в Риону. Во дворец таувинов. Дакрас сказала, что это глупо и будут последствия. Она, конечно, талантлива, но слишком юна и много на себя берет. Это пройдет. Естественно, если маленькая зазнайка выживет.

«Об охоте на таувина». Письмо тзамас

Вир вернулся в зал через сутки после той неприятной ночной встречи, когда милое Облако легко лишило его талантов и едва не съело.

Мессерэ Менлайо никак не прокомментировал пропуск прежнего занятия. Он учил высокому танцу со смертью и считал, что у всех есть своя голова на плечах. Если кто-то не понимает, зачем нужна регулярность в познании меча, то он рано или поздно этой головы лишится.

Мастер поставил Вира в пару с Эннио, заставив обоих шагать зеркально основным путям «Дороги Тиона» и сражаться из низких соланских стоек, где каждый укол перетекал в режущее движение, а обратный хват был столь же распространен, как и обычный.

Орсио на приход Вира тоже не отреагировал. Если седоусый толстяк и был удивлен появлению гостя из Пубира после той беседы с Каром, то эмоций не проявил. Вир тоже ничего не сказал. Он не обижался на старшего мастера, сдавшего его непонятному и странному разноглазому человеку. Нельзя обижаться на малознакомого, который тебе не друг и даже не приятель. Да и обида — вещь совершенно непродуктивная. Виру она ничего не даст, лишь помешает тренировкам.

Просто для себя он решил, что его основная задача — учиться мечу. Точнее, дать телу окончательно подстроиться под те знания, что просыпались в нем каждый день. А все остальное на площадке не важно.

Как говаривала Нэ: обида — песок, который мешает смотреть вперед, когда попадает в глаза.

Но, несмотря на это, разумеется, Вир думал о случившемся с ним.

О том, кто такой Кар, что ему надо, и почему изображения светлячков остановили его от того, что он хотел сделать? Почему поверил, что Вир — не сойка? Что за соглашения с сойками? А самое главное — к чему эта встреча теперь приведет?

Расскажет ли Кар о нем Пубиру? Какой шаг сделает следующим, и как поступить Виру?

Он худо-бедно мог ответить лишь на последний из вопросов. Бежать или скрываться не имело смысла. Отчего-то Вир ни секунды не сомневался, что играть в прятки можно с кем угодно, но не с Облаком. Тварь найдет его и стоит ей только захотеть, он мгновенно потеряет свои недавно обретенные способности, как это уже случилось в храме Шестерых.

«Ожидание», — сказала ему Катрин. — «Научись ждать. Иногда решения приходят со временем. И порой все случается вопреки твоим действиям и воле».

— Разве это правильно отдавать себя на милость Шестерым?

Она рассмеялась.

«Тот, кто ждет, выигрывает у того, кто торопится. Торопливость никогда не приносит удачи, а ожидание должно заканчиваться решением и действием. Но только в нужный момент. Понимаешь эту грань? Нет. Не понимаешь. Но поймешь».

И он решил оставить все, как есть. Хотя бы пока у него не появится больше информации. Ходил на площадку, звенел в колокольчик и слушал то, что ему говорили светлячки.

Порой с ним случались вещи очень важные, а бывало и странные.

К примеру, в один из дней ему жутко захотелось куриных яиц, он съел дюжину прямо сырыми, и показалось — ничего вкуснее в жизни не пробовал, хотя спустя несколько минут Вир со все возрастающим ошеломлением смотрел на оставленную на столе скорлупу и думал, что вообще на него нашло?

В другой раз он проснулся с ясным осознанием, что теперь точно знает, как делать татуировку. Точнее, какие ингредиенты, и в каких пропорциях, смешать, чтобы получилась краска, секрет которой хранила Нэ, больше не делясь им с учениками.

А после Вир осознал, что с закатом город изменился. Ему потребовалось несколько минут тупого созерцания, чтобы понять: вокруг глубокая ночь, на улице звенят цикады, луна все еще не проснулась, а он видит мир в разных оттенках серого.

Где-то темнее, где-то светлее. Но мрака для него больше не существовало.

Голоса, к которым Вир привык, с каждым днем звучали тише, и лишь иногда он слышал Катрин, которая пока не оставляла его. Она показывала ему прошлый мир. Свое время… Храбрые подвиги. Потерянная любовь. Отчаянные самопожертвования. Предательство. Верность. Неправильные решения, приведшие к катастрофе и гибели тысяч невинных людей. Сражения с мэлгами, битвы, о которых складывали легенды, и про которые все успели забыть. История таувинов, живших в эпоху Катрин Золотой Искры, лишь малая грань, о которой он узнал, но она оказалась очень далеко от сказок, а рыцари с рисунками на теле — от тех светлых образов непорочных воинов, к которым привыкли живущие ныне.

Таувины оказались не богами, а людьми. Со своими страстями, целями, желаниями, мечтами и болью. Хорошими или… плохими. Они спасали Единое королевство и уничтожали его. Дрались с шауттами, мэлгами, армиями, асторэ, обычными людьми и друг с другом.

Друг с другом они тоже сражались.

А иногда выступали и против волшебников.

Всякое случалось, но все это забыто. К добру или худу Вир не знал.

Катаклизм стер историю прошлого и начал ее заново.

Он все также ходил в зал, постигая «Дорогу Тиона» и уже не удивляясь, что порой видит, как бьется сердце Эннио или может почувствовать, как ноет сломанная ключица мессерэ Менлайо.

Порой прохожие расцветали разными красками или «раскладывались» перед его взором на части, и тогда он видел кровеносную систему или вовсе голый скелет.

«Еще рано, — прошептала Катрин. — Рано учиться лечить. Позже. Если колокольчик продолжит звенеть и прилетят еще светлячки».

Иногда он забывал о Каре. Тот не действовал, не приходил и не продолжал свои странные разговоры. Но как-то в толпе он заметил плоское, неприятное лицо арбалетчика Талетти. А в другой раз женщина, очень похожая на Монику, смотревшая на него, отвернулась слишком быстро и также быстро скрылась, чтобы он мог решить, следила ли та за ним.

Но он не сомневался — люди Кара где-то близко. Виру это не мешало жить, просто он считал, что они — вполне себе приемлемый вариант.

Уж лучше, чем Облако.

Вир решил узнать про странную собаку хоть что-то и даже сходить в публичную библиотеку, открытую каждому, кто готов заплатить четверть рен-марки и умеет читать. Но занятия фехтованием, а после них колокольчик, забирали все свободное время.

И так бы продолжалось еще долго, если бы в один из дней, уже закончив работу на площадке, его не поразило странное чувство.

Как молния.

Боль, от которой на мгновение Вир задохнулся, и стало понятно, что это совсем не боль, а гнев.

Он всегда, всю свою жизнь, был спокоен и контролировал эмоции. Нэ смеялась над ним из-за этого и… уважала именно за это. Гнев, обида, презрение — все эти чувства Вир считал лишними. Он никогда не обижался на грубые слова в свой адрес и никогда не лез из-за них в драку. Кулаки, дубинку или даже нож парень предпочитал использовать лишь в крайних случаях, когда начинается физическое насилие.

А злость, пришедшая к нему сейчас, пришедшая без всякой причины, ошеломляла.

Он понимал, что это чувство совершенно неестественное, а потому сохранял ясность мысли и пытался проанализировать происходящее. Вне всякого сомнения, это еще одна сторона его обременительного дара, но вот только к чему она? Ученик Нэ мог оценить полезность того же зрения в ночи, но столь яркая эмоция, да еще не к месту?

А после, прямо сквозь стену, он «увидел» раздражающе красный, слабо мерцающий уголек, движущийся по городу совсем недалеко от него. Вир выскочил на улицу, на бегу застегивая рубашку и закатывая рукава. Потерял «уголь», тут же нашел на соседней улице и очень удивился, когда тот принял облик человека.

В висках сильно заломило, и боль вместе с закипающими эмоциями заставила Вира осторожно вдохнуть.

Мужчина, старше ученика Нэ, чуть ниже, с виду сильный и ловкий, смотрел без страха и улыбался дружелюбно. В нем не было зла, но все инстинкты шептали, что этот незнакомец очень опасен. Смертельно. И его следует убить.

Прямо сейчас.

Открытое правильное лицо, темные чуть жесткие волосы и странные глаза. То ли ореховые, то ли желтые. Но что точно — в них было множество странных золотых искорок.

А еще левая рука смущала.

Облаченная в перчатку, она не выглядела необычной, но Вир знал (знал!) что с ней что-то не так и весь этот необоснованный гнев, ярость и желание влезть в драку, из-за нее.

Ученик Нэ не стал кидаться на незнакомца. Все же она хорошо воспитала найденыша с улицы. Первым делом, не видя прямой угрозы, он пытался понять, кто этот человек, а потом уже принимать решение.

Они успели обменяться короткими фразами, когда наваждение прошло, исчезло, отпуская виски и затылок. Смыло все негативные эмоции, а после в Вира врезалось нечто тяжелое.

Нападение оказалось неожиданным для него, и лишь удар палки Нэ по лопатке позволил ему сохранить кости целыми. Мягкая подушка обняла его, когда дерево, в которое врезалась спина Вира, лопнуло щепками, а ствол, развалился на три части.

Скоротечный полет в небо, крыша, удар, крошево, треск, пыль, и он покатился по чердачному помещению, ломая старую, накрытую серыми тряпками мебель.

Немолодую женщину, пружинисто приземлившуюся недалеко от него, быстро приходящий в себя Вир сразу отнес в категорию: держаться подальше.

Среднего роста, худощавая, поджарая, немного сутулящаяся, с короткой седой косой, лицом резким и хищным. У нее были колючие, злые, бледно-голубые глаза, точно стеклянные пуговицы, которые отслеживали каждое его действие, вплоть до движения пальцев.

— Лучше лежи, малыш, — в руках у нее появился нож. — Мы просто поговорим.

Он никогда не видел ее, но понимал, кто перед ним. Сойка. Случилось то, чего так боялась Нэ: они нашли его. Или проклятущий Кар все же сообщил в Пубир о странном найденыше.

Вир поднялся и вытер рукавом кровь из разбитой губы.

— Ну и зря, — неприятный был у женщины голос. Очень неприятный.

— Я уйду, — сказал он ей. — И это последняя кровь, которая сегодня прольется.

— Да ну? А отпущу я тебя, поскольку верю во всепрощение Шестерых?

Он понял, время разговоров кончилось. С такой не договориться. И знал, все закончить надо быстро. Настолько быстро, насколько это вообще возможно.

То, что возникло между ними, разом выжгло всю пыль, кружащуюся в помещении, и заставило тряпки, укрывавшие мебель, загореться, а помещение медленно начало наполняться едкой вонью.

Женщина уклонилась. Вряд ли она увидела удар (вот Вир его тоже не увидел), но развернула корпус, а потому смерть прошла мимо, оставив позади сойки, в крыше, рваную дыру величиной с кулак, края которой слабо дымились.

— Неожиданно, малыш, — женщина на миг скосила глаза и посмотрела на ровный срез своих волос. Большая часть ее косы теперь отсутствовала, а тлевшие волосы она сжала в кулак, гася последние искры.

Он ударил еще раз. Тем же самым, неизвестным ему, теряя следующего светлячка. На этот раз сойка не отступила, приняла удар на ладонь с рисунком бабочки на ней, сжала пальцы на чем-то невидимом, с отвращением отбросила в угол, и стена там тут же занялась пламенем. От пола, по всему скату крыши, перепрыгивая на перекрытия.

Вир со всевозрастающим ужасом подумал, что только что поджег чей-то дом, отвлекся, и нового шанса сойка ему не дала.

Налетела, ударила ногой в голову, схватив за обе руки, крутанула, так что он совершил в воздухе дикий кульбит и со всей силы врезался головой в пол.

Голоса раздавались словно из-под воды.

Глухие, неразборчивые, низкие. Они то гудели над ухом, то удалялись, уходя на глубину, то снова всплывали.

Вир попробовал осторожно пошевелить пальцами рук. Затем ног.

Не вышло.

Тогда он сделал это уже совсем не осторожно, в полную силу, но ни ноги, ни руки не ответили на его приказы.

— …тогда зачем ты притащила его? — голос внезапно стал четким. Женским. Сильный. Властный. Спокойный. — Раз считаешь, что он опасен.

— Ну, ему же надо задать несколько вопросов. — Он узнал сойку.

— А что потом, Лавиани? Убьешь его? Он еще совсем мальчишка.

Лавиани. Это имя он слышал от Нэ. Сойка-отступница, за которой пару лет назад гонялись по нескольким герцогствам, потому что она крепко умудрилась досадить Боргу.

— Мальчишка, рыба полосатая, едва не прикончил меня.

— Но не прикончил. А ты ему едва череп не проломила. Мне пришлось лечить сотрясение.

— Твое стремление защитить всех убогих меня всегда умиляло, девочка. Повезло, что он совершенно неопытный. Хотела бы я знать, какой идиот его учил. Точнее не-учил. Чему ты улыбаешься, рыжая?

— Он такой, как ты. И не такой, — голос глубокий, красивый, чувственный. — Твои нити черная ночь, у него же встречаются те, что алее глаз эйвов.

— Не знаю, о чем мне это должно говорить, да и плевать, что ты там разглядела пустыми глазницами. Меня больше интересует, откуда взялся щенок. Ему семнадцать? Восемнадцать? Это значит, я должна была о нем знать. Но вот не знаю. Не знаю о молокососе, на спине которого пять рисунков. А в начале нашей встречи было восемь! Восемь, рыба полосатая! Как у Шрева! Ясно. По вашим рожам вижу, вы не понимаете, насколько это много. Долго он будет, как медуза? Я, конечно, его шибанула, но не настолько сильно.

— Пока я этого хочу, — вновь произнесла первая женщина.

— Ну так расхоти, рыба полосатая. Сколько он будет разлеживать в нашей гостиной?

— Ладно.

— И ты полностью уверена, что он не воспользуется талантами?

Она не стала отвечать.

— Рыба полосатая. Если ты такое проделала с ним, то, значит, можешь и со мной. Стоило все же прочитать книгу прежде, чем отдавать ее тебе. Я ведь могла вырвать несколько лишних страничек.

Негромкий голос женщины, в силах которой было сделать так, что Вир не мог открыть глаз, не мог шевельнуться, не мог использовать татуировки, прозвучал прямо у него над ухом.

— Вижу, ты слышишь. Что же. Сейчас сможешь видеть и говорить.

Действительно, через несколько минут он сумел поднять веки и осмотреться.

Ученик Нэ лежал на полу в большом прямоугольном зале, потолок которого украшали старые мозаики из голубого агата и розового кварца, а в широкие окна заглядывали ветви садовых деревьев, сквозь чью листву проникал мягкий свет.

Женщина, сидевшая напротив, сразу же обратила на себя его внимание. Северянка. Бледнокожая. Невысокая. С красивым, правильным лицом, чувственными губами и большими глазами. Странными. Совершенно бесцветными. Со столь прозрачной бледной радужкой, что он не смог бы определить их цвет даже с третьей попытки.

Половина головы у нее была белой, не седой, а именно белой, точно снег, который Вир видел лишь два раза в жизни.

Смотрела она на него серьезно, внимательно, но в ее взгляде, да и лице, он не видел злобы или настороженности. Хороший взгляд. Прямой. Честный. Вир, который до Нэ был человеком улицы, вполне разбирался в том, как смотрят люди. В кварталах Пубира это основа выживания — понимать тех, кто рядом с тобой прежде, чем они сами поймут свои желания.

Она понравилась ему. Сразу и безоговорочно. Кем бы она ни была, есть шанс поговорить. А может и договориться. Потому что пока Вир считал свою ситуацию не слишком-то обнадеживающей.

Из-за ее плеча выглядывала сойка. Сердитая и настороженная. Дальше, на подоконнике, подобрав под себя ноги, сидел парень, с которым он разговаривал прежде, чем началась та странная драка.

Последней в комнате была статная женщина в красивом, пускай и не кажущемся дорогим платье. Еще одна северянка. Хотя… третья северянка, сойка тоже была из них. Вир отметил соблазнительный вырез незнакомки, ее лебединую шею, красивые губы. И волосы. Рыжие, собранные на затылке в высокую прическу, скрепленную несколькими заколками. От рыжих он старался держаться подальше — ему однажды нагадали, что одна рыжеволосая принесет ему множество проблем.

И вот те на.

Проблемы уже здесь. В полном составе и во всем разнообразии.

— Интересно, — он произнес первые слова.

Красивые брови женщины с бесцветными глазами поползли вверх.

— Интересно? — она явно ожидала от него иных слов.

— Как ты это сделала со мной? Не могу двигаться, только головой крутить.

Та продемонстрировала ему ладонь и длинную очень тонкую, с виду гибкую иглу. Показала глазами, куда смотреть, и Вир увидел, что в его руке, между средним и указательным пальцами воткнуто три таких иглы, а еще две между безымянным и мизинцем. И если эти иглы также длинны, как та, что держала незнакомка, они должны были заканчиваться где-то возле запястья.

Что удивительно, боли он не чувствовал.

— Еще несколько у тебя за ушами и в шее.

— И это не дает мне использовать талант? — сейчас это интересовало его куда больше, чем «кто вы?», «где я?» и «что вы собираетесь со мной делать?».

— В прошлые эпохи такие, как ты, охотились или сражались с такими, как я. А у таких, как я, иногда возникала потребность взять… некоторые вещи, скажем так, у таких, как ты. Довольно сложно провернуть подобное, пока на вашей коже есть татуировки. Иглы, введенные в правильные точки, избавляют от драк с таувином. В данном случае, с сойкой.

Возникла пауза. Как видно, женщина ждала от него вопроса, кто она, но Вир не спросил, и рыжая, крутившая в руках чашку с толстыми керамическими стенками, чуть улыбнулась.

— Я Шерон. А ты…?

Он чувствовал, как густой сироп течет по его жилам вместо крови. Отвечать не хотелось, даже несмотря на то, что Шерон ему понравилась. А еще он где-то слышал это имя. Совсем недавно. Возможно…

— Вы тоже служите Кару?

Она едва нахмурилась, и Вир почувствовал, что северянка не понимает, о чем он.

Зато сойка внезапно встрепенулась:

— Кар? Массивный старый козлина, глаза у которого словно плясали на лице, да так и застыли на разном уровне друг от друга? Ты о нем?

— Описала ты его похоже.

— Рыба полосатая, малыш. Ты что-то путаешь. Он уже давно должен быть в могиле.

— Кто такой Кар? — поинтересовалась рыжая.

Сойка поморщилась, не скрывая раздражения, что ее спрашивают, но все же ответила:

— Купец. Из торгового союза Великой руки. Я видела его тридцать пять лет назад, и уже тогда тот был довольно не молод. Удивлена, что он еще не на той стороне.

— Если ты с ним знакома, означает ли это неприятности для нас?

Теперь сойка задумалась, и Вир видел, как та опустила взгляд.

— Нет.

Она лгала. Ученик знал это. Или же… недоговаривала. Колючие льдистые глаза прожгли в пленнике дырку, и знавшая Кара процедила:

— Итак. У нас общие знакомые. Чего ему от тебя было надо?

— Погоди, — одернула ее Шерон. — Тебе не кажется, что очень невежливо не представиться, когда я назвала тебе свое имя?

Он хмыкнул:

— Она на меня напала первой, и теперь я ваш пленник. Это вам не кажется ли, что при таком раскладе просить о вежливости довольно самонадеянно?

— «Довольно самонадеянно»? — рыжеволосая беззвучно хлопнула в ладоши. — Удивительно, но юноши улицы еще могут меня поражать знанием сложных слов. Ты и читать умеешь?

— Умею. — Рыжая его раздражала и вызывала опаску.

Шерон печально вздохнула:

— Мы не с Каром. Мы сами по себе, и до сегодняшнего дня не знали о твоем существования. Мы не враги, если ты не враг нам.

Он долго смотрел ей в глаза и произнес с большой осторожностью:

— Не враг.

— Я Шерон. Она — Лавиани. Там — Тэо и Бланка.

— Лавиани. Та, которую искал Борг.

Сойка хищно оскалилась:

— Как он поживает?

— Не знаю. Никогда его не видел. — И тут же, вновь посмотрев на Шерон, назвал свое имя: — Вир. Меня зовут Вир.

Лавиани громко фыркнула:

— Серьезно?! Вир?!

Она увидела, что никто, кроме него, не понимает и пояснила:

— У дна Пубира есть свой диалект, свои слова и понятия. Вир — это не имя. Но так называют тех, кто упрям и упорен. Бык. Это прозвище.

— Да, прозвище. Мне сказали, что второй раз человек с моим именем это уже слишком сложно. Для надежд. Я не знаю, что это означает. Поэтому меня назвали Вир.

— А как называла тебя мать? — мягко спросила Шерон.

— Релго.

Он не понял, почему они все застыли на мгновение, и тишина стала настолько вязкой. Щека Лавиани резко дернулась, словно сойке отвесили неожиданную и болезненную пощечину, а глаза превратились в узкие злобные щелочки.

Шерон порывисто встала, словно бы закрывая его от сойки.

— Ты же знаешь, что он не виноват? — низкорослая северянка заглянула в лицо Лавиани. — Это просто имя.

— Просто имя, — словно убеждая себя, неохотно кивнула женщина после тяжелой минуты раздумий. — Скажи-ка… Вир. Какие у тебя дела с Каром и почему ты решил, что мы от него?

— Он думал, что я сойка, и когда появилась ты… — ученик Нэ попытался пожать плечами, но вышло плохо. Точнее совсем не вышло. Проклятые иголки Шерон, кем бы она ни была, работали надежно. — Я решил, что он отправил сообщение в Пубир, и за мной пришли. Ты пришла.

Лавиани задумчиво потянула себя за мизинец на правой руке:

— Вопросов все больше. Какое дело Кару до соек? Ты скрываешься от Пубира? И ты — сойка.

— Не знаю. Да. Нет.

Бланка искренне рассмеялась этим лаконичным ответам.

— Ты — сойка, — с нажимом сказала Лавиани, вновь прищуривая глаза, что, кажется, означало у нее высшую степень не то злости, не то раздражения.

— К шауттам двигать, тетя ты! — он почувствовал усталость от ее недоверия и, сам того не осознав, перешел на язык дна. Нищих, воров и необразованных людей. То, что Нэ выбивала из него палкой. Прервался. Закрыл глаза, чтобы восстановить душевное спокойствие и сказал исключительно Шерон, вложив в эти три слова всю свою искренность. — Я не сойка.

— Он не сойка, — подтвердила Бланка. — Я же говорила. Нити не как у Лавиани и…

— Да-да! — сказала та, кто заставил Борга искать ее по всему миру. — Слышали. Он просто мальчик из кварталов Сизой слизи, выплывший со дна Ржавого канала. Всем известно, что татуировки есть на спине каждого жителя Пубира. Если кинуть навозную лепешку в воздух на центральной улице города Ночного клана, то обязательно попадешь в какого-нибудь молокососа с щедро расписанной спиной. Кто твой учитель, умник? Шарлотта? Григор? А может быть Шрев? Где они тебя держали, если я о тебе совсем ничего не знаю? Кто дал тебе новое имя?

Он провел языком по губам. Очень хотелось пить, но просить Вир не стал и раздумывал, стоит ли отвечать на вопрос. То, что Лавиани пришла не из Пубира, уже понятно. Нэ рассказывала, что сойка-ренегат теперь никогда не пойдет на мировую с Боргом.

— Нэ.

Сойка с разочарованием надула щеки:

— Я спрашивала, не кто тебя рисовал, а кто учил. Ты разницу-то понимаешь?

— Нэ дала мне имя и она же учила, пока не отпустила. Считала, что в Пубире мне опасно, и если кто-то из соек узнает о моем существовании, быть беде.

— Учила. Чему она могла тебя учить, хотела бы я знать? Звенеть в глупый колокольчик, как когда-то хотела, чтобы делал мой сын?! — неожиданно зло выплюнула Лавиани. — Она старая, выжившая из ума, ворона. Кар, да кар. Вот и все, на что способна эта развалина. Кто тренировал тебя? Кто учил?

Он мог бы сказать «кто». Перечислить имена, начиная с Катрин, но понимал, что его только поднимут на смех.

— Нэ, — снова повторил Вир.

— Малыш, моей особенностью является то, что я могу ощущать соек. Так я узнала, что по району Фехтовальщиц бродишь ты. Я виделась с Нэ не раз и не два. Она не сойка. Знает много, не спорю, но не сойка. Я бы почувствовала.

— Она рассказывала про тебя. И про своего ученика, который стал твоим учителем.

— Ну да. Научила его ставить черточки, и он разукрасил мою кожу с позволения Борга в обход Нэ. Это не делает ее сойкой.

— О чем мы спорим? — спросил молчавший Тэо, который все это время больше внимания уделял виду из окна. — Так ли сейчас важно, кто эта Нэ? Она далеко, в другой стране и ни на что не влияет. Нам надо принять решение насчет Вира и двигаться дальше.

— «Принять решение?» Только не говори, что ты решил его извести цирковыми фокусами и жонглированием, Попрыгун.

— Я говорю о том, что если он не опасен, не врет, пришел не ради тебя, то нет нужды держать его. Пускай идет.

— Мудро, — одобрила Бланка. — Но я бы не отпускала.

— А? — Лавиани и Шерон одновременно повернулись к ней, а Вир ощутил, что «взгляд» рыжеволосой обжигает его даже через черную повязку.

— Странно, что вы удивляетесь. Две сойки лучше, чем одна. У него есть определенные способности. И навык.

— Шаутты тухлые у него, а не навыки, — проворчала Лавиани. — Это была самая легкая драка в моей жизни. У него есть таланты, но пользоваться ими он не способен. Никакого опыта боев, никакой хитрости.

— Так научи его.

— Ты совсем обнаглела, рыжая. Я не беру учеников, а этот дылда вообще не пойми кто. Он мог наплести нам с три короба, и что? Мы тут же обнимемся и станем добрыми друзьми? Хрена с два!

— Хрена с два, — поддержал ее Вир. — Хочу держаться от тебя как можно дальше. Так что отпустите меня, и я займусь делами, от которых вы меня отвлекли.

— Отпущу я тебя только… — взъерепенилась Лавиани, но ее оборвала Шерон.

— Хватит! Это ни к чему не приведет, — было видно, что северянка приняла решение и показала ему прежнюю иглу. — Сейчас ты уснешь. Не возражай. Ты уснешь и тебя унесут отсюда. Если ты врешь, то хотя бы не найдешь место, где мы живем.

— Я не вру.

— И все же, — она осталась непреклонна. — Это не больно.

— Хорошо, — вздохнул он, понимая, что у него все равно нет выбора и споры бесполезны.

— Увижу тебя еще раз, больше не буду добренькой, — пообещала Лавиани.

Вир хотел сказать, что если сейчас она считает себя добренькой, то довольно сильно заблуждается, но по привычке сдержался. Злые слова никогда не приводили ни к чему хорошему. В следующую секунду Шерон воткнула в него иголку, и последнее, что он запомнил, легкая улыбка на губах Бланки.

Глава 7. Встречи на дороге

Однажды трое играли в таверне против предсказательницы.

Первый из них бросил кости, и те голосом предсказательницы пообещали ему любовь, богатство, а после смерть.

Второй бросил кости, и те, голосом предсказательницы, пообещали ему славу, память и смерть.

Третий бросил кости, и те встали на ребра, так, что предсказательница ничего не смогла пообещать ему. Лишь пожала плечами, да сказала:

— Ищи свою судьбу сам.

Первый вышел на тракт, повстречал прекрасную девушку, прожил долгую жизнь и умер богачом, встретив на пустой ночной дороге шаутта.

Второй вышел на тракт, повстречал таувина и после стал рыцарем света, известным на весь западный предел мира. Его уважали, любили и помнили даже после того, как на пустой ночной дороге он встретил шаутта и нашел смерть, вступив в бой с ним.

О третьем я ничего не знаю. Разве что он ушел по пустой ночной дороге и много лет спустя встретил на ней богача, а затем таувина, и после пошел дальше.

Автор неизвестен

Дэйт повернулся на шум.

Мильвио, Тес и Гарджина, пригибаясь, так, чтобы стать незаметными в высокой траве, спешили обратно.

Лицо треттинца измазано грязью и соком растений, на одежде пучки все той же зелени. Тес и Гарджина, две лучницы их маленького отряда, узкоглазые уроженки Соланки, собиравшие волосы в конские хвосты, перетянутые толстыми нитками с бирюзовыми бусинами, были двойней, отмеченными Шестерыми, и Дэйт до сих пор не знал, кто из них кто.

Постоянно путался, ошибался и негромко ругался в бороду.

Соланки лишь хохотали, тыкая друг друга в худые бока острыми локтями. Иногда у Дэйта появлялась мысль, что им просто интересно потешаться над ним и потому каждый раз они меняются именами, даже если он угадывает.

Дэйт не возражал против этой игры. Они, потерявшие свои семьи во время захвата Велата, пережившие нападение шауттов на колонну беженцев, переходивших Розовые топи, могли себе позволить хоть какую-то радость в жизни. А ему ничего не стоило подыграть и услышать их звонкий смех. В последнее время Дэйт слышал его преступно мало.

— Двадцать всадников, — сказал Дэйту Мильвио, передавая заряженный арбалет невысокому Мату, парню, который присоединился к ним неделю назад, возле сожженного Шарта.

— Что у них на флажках? — Редик, фихшейзец возраста Дэйта, с лысой головой, круглой, точно шар, опирался на короткое копье. Повязка на его левой ноге снова начала намокать.

— Голубая птица, — ответила Тес или Гарджина. — И белый водоворот.

— «Синие воробьи», — Редик, как бывший солдат, знал многих из тех, кто теперь сражался на стороне горного герцога. — Их хорошо потрепали под Месасине. Но несколько рот из этого полка, как говорят, уцелели. Вторых не знаю.

— Кто-то из наших, — буркнул Дэйт и укорил себя, поймав насмешливые взгляды. — Вы поняли. Кто-то с моей родины. Новый отряд, не знаю, кем они были раньше, но сменили на эмблему Вэйрэна.

— Что делать-то будем? — Мату с вопросом посмотрел на Дэйта, а тот, в ответ, покосился на Мильвио. Но треттинец едва заметно пожал плечами, и было понятно, что он хотел этим сказать.

Ты командир. Тебе и решать.

Он командир. Командир чего? Восьми человек, связанных друг с другом лишь тем, что все хотят выжить, прорваться через Сожженную полосу, перейти границу Ириасты, оказаться от войны как можно дальше и быстрее?

Мильвио мог командовать сам, но предпочел этого не делать. Дэйт не стал выяснять причины, но, на его взгляд, у великого волшебника, прошедшего войну Гнева, опыта куда больше, чем у других.

После услышанного в Балке разговора Дэйт в конце концов вспомнил сказки, которые когда-то нашептывала ему кормилица. О Четвертой, Рыжем, Вихре, Кошке, Крысе и многих других. О прозвищах, что носили Великие волшебники. Он задал прямой вопрос треттинцу и тот, чуть грустно улыбнувшись, не стал отпираться.

И воин поверил. Он устал удивляться, устал неделя за неделей встречать то необычное, что окружало его. Синий огонь, асторэ, шаутты, другие, мэлги, некромант, оживший конь, странная старуха, крылатые львы и путешествие через ничто. Отчего бы и не уцелеть кому-то из учеников Скованного?

Ну, уцелел и уцелел. Дэйт принял этот факт. Разве что назвал себя тупым ослом, который не догадался сразу, еще в ту ночь, когда слушал беседу Мильвио и Нэ. Да пожалел, что никакой магии у друга не осталось.

Он больше не задавал вопросов о его прошлом. Прошлое пусть останется в прошлом. В темных годах. Особенно, если никак не поможет им сейчас.

Сперва, сразу после Балка, они направились к восточному побережью Жемчужного моря, но там война нагнала их. Все чужеземные корабли оставили порты Фихшейза, а те, что еще стояли на якоре, не могли никуда отплыть — по приказу герцога. Мильвио, стремившийся в Кариф, лишь сжимал кулаки, да смотрел в сторону невидимого отсюда берега Алагории.

— Обстоятельства задерживали меня непростительно долго, сиор. Я давно должен был вернуться. И теперь снова не могу этого сделать.

— Есть ведь не только корабли, — Дэйт мало что понимал в море. — Лодки рыбаков. Контрабандистов. Маленькие торговые суда.

— Я уже пытался нанять нескольких. Все отказываются. Горло перекрыто. Блокада протянулась вдоль всего восточного берега. Алагория закрыла свое побережье. Там опасаются шпионов и проповедников Вэйрэна. И беженцев. Сейчас никому не нужны лишние рты.

— Пройти по побережью на север не выйдет. Там мои соотечественники и все та же Алагория, которая укрепляет замки и стягивает армию. Когда Эрего разберется здесь, он ударит туда.

Треттинец несколько секунд молчал, затем принял решение:

— Попробуем переправиться южнее, а не выйдет — тогда в Ириасте.

— Нет, — не согласился Дэйт. — Неизвестно, сколько дней алагорцы продержат сплошную блокаду, и кого потом станут пускать. Я бы, на месте герцогини, допускал лишь самые необходимые торговые суда. Для нас попасть на нужный корабль станет проблемой. Мы можем просидеть на берегу долго. А ты торопишься.

— Очень тороплюсь, сиор. Предлагаешь Лентр?

— Да. И по реке спуститься до западного побережья. А там искать подходящее судно в Кариф или Дагевар.

— Это лишние месяцы пути.

— Но не ожидание на берегу. Скорее мы дождемся прихода Рукавички, чем корабля.

— Мудрый совет. Я слишком устал, чтобы видеть очевидное, — кивнул Мильвио. — Что ж. Так и поступим.

Он в последний раз посмотрел на море, ставшее преградой для их планов.

Но и тут они опоздали.

Война все равно накрыла их, словно волна протухшей, смрадной воды. И им пришлось отступать — через плодородные равнины и живописные холмы, все время видя на горизонте дымы пожаров, встречая перепуганных, растерянных фермеров и окровавленных воинов в пропыленных одеждах.

Кто в одиночку, кто отрядами, кто в спешке, кто без паники отходил, или бежал все дальше и дальше. Чтобы выйти, спастись или соединиться и попытаться дать отпор снова.

О, сколько раз уже это пытались сделать!

Брод Трех Дорог. Розовые топи. Лес Шершней. Мельница. Ситоу. Красное поле.

Битвы, окончившиеся поражением всех, кто пытался задержать Горное герцогство. И заставлявшие ежедневно присоединятся людей к сторонникам Вэйрэна. Некоторые так поступали из страха перед силой, что пришла с гор, или перед существами, что ей подчинялись. Другие ради выгоды, чувствуя, куда задул ветер, и понимая, что старый мир в их стране уходит слишком быстро… стремительно. Третьи из-за тьмы, спящей в сердцах. Четвертые — ради истинной веры в Темного наездника и лучшего будущего для всего человечества. В спасение от шауттов, что подчиняются лишь одной воле: мощи асторэ и его голосу. Той, кого называют Рукавичкой.

Три армии горного герцога, увеличивающиеся с каждым днем, стальными клиньями разрывали Фихшейз на части. С неспешной поступью свирепых быков бронированные кулаки баталий ломали любые выставленные перед ними преграды, став повелителями полей сражений.

Их пытались останавливать, наносить быстрые удары на маршах, уничтожать обозы и обрезать жирные ручьи подкреплений легконогими отрядами конницы, которой всегда славился Фихшейз. Но все оказалось зря.

Наемные кавалеристы дарийцев и сотни даворских лучников, а потом и целые полки Давора, заключившего союз с Горным герцогством и отринувшие Шестерых, помогали баталии продвигаться на юг.

С каждым днем, отходя от горного хребта, враги продвигались все быстрее, захватывая города, уничтожая или осаждая замки. Множа страх, панику, неуверенность, сомнения.

Там, где случались заминки, когда люди проявляли стойкость и задерживали стремительное продвижение, появлялись другие. Твари Вэйрэна и их магия была тем молотом, что пробивала любую оборону.

Кое-где, в частях, еще не захваченных горными, в городах, принадлежащих богатой знати, в их замках и дворцах — появлялись шаутты. Они вырезали людей с безжалостностью волков, попавших в неохраняемую отару.

Кого-то просто предупреждали. И знать, забыв о клятвах своему герцогу, с распростертыми объятиями встречала тех, кто нес флаги с водоворотами, приносила клятву Темному Наезднику, молилась синему огню — и шаутты в страхе отступали, чтобы больше уже не возвращаться к тому, кто теперь был с Эрего да Монтагом, отдавая ему свои отряды и обращая оружие против недавних братьев, сюзеренов, вассалов и земляков.

Они двигались подобно лавинам, и не было того, кто мог бы их остановить. Уже через месяц самые опытные полки Фихшейза оказались выбиты из боев. Затем уничтожили гвардию. И новости, приходящие с севера становились все хуже с каждым днем.

Двенадцать тысяч пикинеров разбиты под Глумсом, погиб родной брат герцога. Третья армия пала, проход через Медовую дорогу больше никто не защищает. Младшая сестра его светлости, леди Малэ призвала свои отряды принести клятву новым богам. Дир, великий замок Земляничных равнин, твердыня, построенная еще учителем Скованного, переживший войну Гнева, ни разу не взятый, пал, и теперь открыт путь на Вестер. Велат сожжен, герцог убит. Шаутты уничтожили порт и корабли в Устричном заливе. Армии больше нет.

Армии больше нет!

Фихшейза больше нет.

Нечего защищать. Не за что бороться. Если ты не принимаешь Вэйрэна, то твой единственный путь — на юг. В Ириасту.

Чтобы выжить. Оправиться от ран. И, быть может, отомстить.

И дороги, тракты, тропки, броды наводнили беженцы. Те, что шли из Горного, убегая от закона асторэ. Те, кто теперь покидал Фихшейз. Крестьяне, солдаты, горожане, не успевшие взять ничего из нажитого добра, и, конечно же, чудовища в человеческом обличье.

Убийцы, мародеры, садисты и все те, кто воспользовался хаосом, чтобы сотворить темные дела.

Этот живой поток тысяч и тысяч усталых, голодающих, больных, раненых, умирающих, отчаявшихся людей казался нескончаемым, пускай и оставлял после себя сотни тел — на обочинах, в полях и рощах — тех, кто больше не мог идти.

В Ириасте выставили кордоны, но поток прорвал их, порой насаживаясь на копья и не боясь стрел. Смял, разметал и двинулся дальше. Его гнала война, которая отставала иногда на неделю, а иногда и на день.

Армия Ириасты не встречала врага у границ. Отошла к Лентру и ждала его, собравшись в огромное войско за Ситой — широкой рекой с обрывистыми берегами и коварным течением.

Дэйт и Мильвио отступали, как и многие другие. Треттинец знал пути, тайные тропы и проходы через дикие рощи, а иногда и непролазные болота. Они успевали опережать то, что шло с севера, но все равно уже несколько раз оказывались в битвах.

В первый раз это случилось под стенами Тугста, города в центральном Фихшейзе, атакованного дарийскими отрядами. Тогда пришлось туго, и они, вместе с еще тремя сотнями солдат из совершенно разных отрядов, до полуночи защищали перекресток, понимая, что если побегут, им ударят в спину и перебьют по одному.

Уходили во мраке, рассредоточившись по лесам и не появляясь на трактах еще неделю.

Затем был бой с ротой мародеров в безымянной деревеньке, и в живых остались всего шестеро. Потом схватка в лесу, на поляне, заросшей папоротником, с людьми фихшейзского барона, решившего повесить тех, кто пришел на его земли и убил его оленя. А после, уже на границе Фихшейза, они угодили в мясорубку Ситоу, в которой на земле остались лежать шесть тысяч славных бойцов, пытавшихся защитить отступавших беженцев, продержавшихся на высотах у города два дня, и павших только когда по ним нанесли удар другие.

В той битве Дэйт выжил лишь благодаря Мильвио и Редику, фихшейзцу присоединившемуся к ним за два дня до разгромного поражения. Они пробились, смогли вырваться из окружения, провожаемые кровавым закатом.

— Так что? — Мату повторил вопрос, выдернув Дэйта из тяжелых воспоминаний.

— Двадцать всадников против восьми пеших, один из которых ранен — дурной расклад, — сказал плечистый кузнец Лесос, баюкая на коленях огромный молот.

— Это разведка, — Редик поморщился из-за раны в ноге. — Они уходят от авангарда далеко вперед, порой на лигу-две. Здесь пустые места, никто из них не ждет нападения. Уже привыкли, что ириастцы сдают все, что севернее Ситы. У нас есть шанс.

Сухонький жилистый треттинец Нацио разгладил жиденькие усики над тонкой губой:

— Ты ходишь, как подстреленный гусь. Толку от тебя в бою, прости, мало. Лесос может из кого-нибудь выбить дух кузнечным молотом, но будем честны, сила и умение вещи разные, мой друг. Очевидно, что опытный мечник или пикинер на коне не даст себя так просто укокошить тому, кто никогда не был солдатом.

— Я был солдатом, — проворчал кузнец. — Давно. Но интендантом.

— Ну, мои извинения и сожаления, любезный, — Нацио чуть поклонился, придерживая широкий, измаранный царапинами и выбоинами фальчион. — Мату стреляет неплохо и у него еще два болта. Одного всадника, если повезет, он снимет. Девки с луками управляться умеют, но если к ним подберутся вплотную, то плакали их красивые головы.

Тес и Гарджина одновременно и совершенно одинаково хищно усмехнулись.

— Признаем, — сказала Тес. Или Гарджина. — Отец учил нас охоте на оленей, но не бою с латником. Здесь наша помощь будет… сомнительна.

— Да, — поддержала сестру Гарджина. Или Тес.

— И что в итоге, сиоры? — Нацио обвел всех присутствующих взглядом и его блекло-зеленые глаза оставались печальны. — Лишь три бойца, в которых можно быть уверенным, да простят меня все остальные. Мастер Дэйт, мастер Мильвио и ваш покорный слуга. Даже если наши стрелки выбьют троих-четверых прежде, чем все завертится, это слишком мало, чтобы выступать против двадцати.

— Нам нужны лошади, — доводы Нацио не убедили Редика. — Если мы не уберемся отсюда быстро, то через два дня окажемся в сердце армии мать его светлости да Монтага. Пешком мы не успеем добраться до Друмстага. Со мной точно. Быстро я идти не могу.

— Никто тебя не оставит, — заметил Мату, перебрасывая арбалет за спину и подтягивая кожаный ремень, широкий, потертый и с отметинами чужой крови. — Понесем, и все дела.

— Лошади нам нужны, — негромко произнес Дэйт, и все замолчали. — Но мастер Нацио совершенно прав — в открытом бою нас перебьют, как глупых курей. И вместо одного раненого, Редика, мы ляжем все в эту траву.

— Впереди, в четверти лиги отсюда, колодец и ферма. Сейчас, полагаю заброшенная. Будь я на их месте, остановился бы, дал отдых и себе и лошадям, прежде чем отправляться назад, — сказал Редик. — У нас будет час, может полтора, чтобы приготовить им ловушку.

— Ферма? — спросил Дэйт.

— Раньше, когда я ездил по этой дороге, была. Людской поток идет западнее, она могла уцелеть, даже если разорена и хозяева оставили ее. Когда всадники будут отдыхать…

— Их все еще останется двадцать против восьми, — напомнил Дэйт. — И, как я уже сказал, лошади нам нужны, но не ценой наших жизней. Мы оставим этот отряд в покое.

Нацио довольно заулыбался, снова провел пальцами по усам, Редик помрачнел, но спорить не стал. В глазах Мильвио читалось одобрение.

— Пропустим их, сиоры. Когда они отправятся назад, пойдем по дороге. Так будет быстрее, чем по лесу. А пока нам следует сделать носилки для мастера Редика.

Отряд не отправился назад.

Миновал час, затем другой, но на дороге так никто и не появился.

— Прошли дальше? — Дэйт положил рядом с собой на траву страшный дарийский бердыш с вытянутым лунообразным лезвием.

— Гарджина? — Мильвио посмотрел на соланку.

Та с обидой прищурила узкие глаза, произнеся тихо, но четко:

— Мы с сестрой смотрели. Ждали. Не возвращались. Нельзя не заметить двадцать всадников. Если только шаутты не перенесли их мимо нас.

— Редик остается. Мы за тобой вернемся. Укройся в леске, — Дэйт принял решение и не обращал внимания на недовольство фихшейзца. — Остальным проверить оружие. Идем к ферме. Мастер Нацио, будьте любезны, не отходите далеко от стрелков. Им может понадобиться помощь, если это ловушка.

Меч у Мильвио остался за спиной, в руки треттинец взял рунку[2], которую добыл во время последней схватки у Ситоу, и это был куда лучший вариант для встречи с всадниками, чем полуторник.

Ферма — два дома с желтыми крышами, стоявшие под одиноко растущим в поле огромным вязом, издалека походила на красивую картинку. Дэйт, щуря глаза из-за солнца, теперь уходящего к западу и светившему в лицо, силился рассмотреть, что там происходит.

— Слишком безмятежно, — сказал Мильвио.

Мату, потевший, как это всегда бывало, когда он волновался, быстро кивнул, а затем начал взводить арбалет.

— Тес, Мильвио, вы со мной, зайдем со стороны дерева. Мастер Нацио, вы с Гарджиной, Лесосом и Мату от дороги. Вон там, за изгородью, хорошее укрытие. Ждите сигнала.

Пригибаясь, они поспешили через траву, мимо редких кустарников бузины к внушительному вязу. Дэйт все время смотрел на угол дальнего дома, ожидая, что в любой момент оттуда появятся враги.

Наконец, оказавшись возле дерева, они увидели ухоженный двор, колодец, выложенный белой керамической (дорогой для такого хозяйства) плиткой, а также людей и лошадей.

— Проклятье, — проворчал Дэйт, поднимаясь в полный рост. — Вот ведь проклятье.

Тес сняла стрелу с тетивы, и вид у нее был такой, будто ее вот-вот стошнит от облегчения, что не придется ввязываться в тяжелую и безнадежную схватку.

Мильвио, используя рунку, как шест, ловко перепрыгнул через высокий плетень, приземлившись на закиданном сухим сеном пространстве:

— Тес, сосчитай тела. Но не трогай их.

Дэйт, опершись на бердыш, мрачно смотрел на валявшиеся вокруг них трупы.

— Колодец отравлен.

— Вне всякого сомнения, — глаза у Мильвио были жесткими. — Хозяева, а может кто-то другой, не захотели, чтобы здесь брали воду. Солдаты напоили лошадей и напились сами.

Он присел на корточки рядом с одним из тел, изучил серые губы, оттянул веко, заметив порозовевшие белки.

— Совиная трехцветка, овечья трава и ягоды зимовника. Сонная постель — яд крестьян. Им травят крыс в амбарах, а крысы — хитрые создания. Хитрее людей. Если крысы не чувствуют яда, то люди и подавно. Милосердно и просто.

— Что же тут милосердного? — Дэйт отравителей не жаловал, и в Шаруде с ними разбирались быстро и без всякого сострадания. Если поймали на попытке отравления, скидывали прямо в Брюллендефоссен. А если человек кого-то убивал, то сварить подобного преступника, постепенно опуская в кипящее масло, считалось вполне достойной «наградой» за злодеяния.

— Просто засыпаешь, — Мильвио серьезно посмотрел на него. — Смерть во сне благословение для многих. Уж поверь мне, эта отрава не идет ни в какое сравнение с ядом алой тихони.

— Предпочитаю честную сталь.

— Не все люди способны сражаться сталью, мой добрый друг. И вот перед тобой пример — фермеры смогли победить там, где опытные воины, вроде нас с тобой, обязательно бы проиграли.

— Ты словно оправдываешь их.

Треттинец развел руками.

— Я бы так не поступил. Но ты сам знаешь, сколько всего плохого творится на войне. Я рад, что пили из колодца не мы.

Подошли остальные члены отряда. Тес вернулась, ведя двух лошадей, ее сестра тянула еще одну, своенравную и упирающуюся на каждом шагу.

— Все двадцать, — сказала соланка. — Двенадцать человек здесь и в поле, остальные в доме. Пятеро животных издохли, другие квелые, на ноги не встанут до вечера. Эти единственные, кто нам подходит.

— Вполне достаточно, — Дэйт был рад уже и этому. — Мату, проверь седельные сумки. Еда, вино, деньги, лекарства, нитки и иголки. Нам все это понадобится, если опять пойдем лесами. Мильвио, что будем делать с колодцем? Сюда могут прийти и другие люди.

— Ага. Враги, — посулил Нацио. — Ну и пусть травятся.

— Сонная постель недолговечна, — объяснил Мильвио. — Через несколько дней яд перестанет быть опасным, а вода станет очень горькой. Ее не смогут пить еще несколько месяцев.

— Вы вчетвером возвращайтесь к Редику, ведите туда лошадей, — сказал Дэйт сестрам, кузнецу и Нацио. — Мы вас нагоним через десять минут.

Мильвио не задавал вопросов, спокойно ждал среди мертвецов, опершись спиной о плетень, да слушал, как шумят молодые листья старого вяза. Мату возился с сумками и карманами, ссыпая все найденное в подхваченную с крыльца корзину, сплетенную из ветвей черемухи.

В доме Дэйту не понадобилось много времени, чтобы найти старый молоток и три длинных гвоздя.

Грубые доски валялись возле корыта, все еще полного воды. Дэйт перевернул его, хмуро кинул доски на колодец крест-накрест, начал забивать гвозди.

— Гроза идет, — произнес Мильвио. — Первая сильная гроза в этом году.

Дэйт мельком взглянул на чистое небо, на далекий горизонт, не увидел никаких признаков скорого ненастья, загнал двумя сильными точными ударами последний гвоздь.

— Ветер тебе сказал?

— Да.

— Я до сих пор еще ловлю себя на том, что не могу поверить во все… подобное. Хотя давно пора это сделать, и как можно скорее. Значит, гроза. Ну что же. Мокнуть мне не впервой, — он положил молоток и подхватил бердыш. — Мату! Заканчивай.

— Я еще не все.

— Заканчивай, говорю. Пока еще кто-нибудь не появился.

Это решило дело, и парень высыпал все найденное из корзины к себе в сумку. Мелкие монеты, мясо, фляга с белым терпким вином и несколько баночек с порошком и мазями.

Обратный путь Дэйту показался гораздо длиннее и неожиданно тяжелее. Лес за полем, куда они шли, словно, пятился от них и не собирался приближаться.

А затем на дороге появились всадники.

Кирст не уставал поражаться благости Вэйрэна. Его щедрости, милосердию, вниманию к тем, кто принял его и умылся синим огнем.

Темный Наездник сделал то, что не могли сделать для Горного герцогства Шестеро. Хотя им поклонялись веками, верили в них и боготворили. Они заперли народ Кирста в горах, не давая ему никаких великих побед. Пока не появился Эрего да Монтаг, истинный герцог, первый асторэ за тысячу лет, обещавший всем, кто нашьет водоворот на свою форму, богатство, славу, будущее.

И он, усилиями Вэйрэна, милостью Рукавички, сдержал слово.

В бесконечно долгом противостоянии с Фихшейзом, впервые за сотни лет, произошел перелом. Баталии вышли через Драбатские врата и за зиму подчинили себе страну извечного врага. Велат пал. Вестер сожжен. Кирст плакал от счастья, видя, как пылают башни и как преклоняют колена враги, роняя знамена.

Но на этом Вэйрэн не остановился и собирался отдать им Ириасту. Эти южане оказались куда трусливее фихшейзцев и не принимали боя. Бежали все дальше и дальше. Говорят, за саму Ситу, а может и к горам Бирюзового веретена.

Кирст ненавидел фихшейзцев, но теперь, после стольких боев, после кровавой битвы Ситоу, после леса Шершней, он уважал их. Мужи. Бойцы. Они дрались и проиграли. Стоило воздать им по заслугам, как воин воинам. А те, кто избавился от тумана Шестерых и принял Вэйрэна, теперь и вовсе с армией Горного герцогства.

Ириастцы по сравнению с прежними, уже побежденными, врагами — жалкие черви. Их не стоило уважать. Лишь пачкать мечи в южной крови.

Кирст был уверен — после того, как армии возьмут Лентр и Ириаста падет, настанет черед следующего герцогства. Треттини. Вэйрэн обещал отдать им весь мир, а треттинский герцог не заключит союз с владетелем. Он не прикажет разрушить храмы ложных богов. Слишком гордый народ живет в Рионе, слишком глупый, чтобы не бояться шауттов и тьмы, что несут отродья мрака.

Да. Гордый. Не то, что дарийцы и даворцы. Все же северяне всегда были умнее, практичнее и прозорливее, чем эти щеголи. А там, глядишь, и Варен подтянется, и Тараш с Кулией.

Как говорит командир Кирста, лейтенант второй роты полка «Снежных медведей» господин да Гренн: «Ни к чему спешка в войне. Мы пройдем все земли, с севера на юг, а потом с запада на восток. И те, кто не придет к Вэйрэну, вынудят нас прийти к ним».

Мудрые слова. Кирст был с ними совершенно согласен.

Победа будет за ними и синее пламя укажет им путь.

Сейчас он, с пятью своими братьями по роте, ехал к какой-то забытой всеми шауттами ферме, чтобы встретить там человека в зеленом плаще, не докучать вопросами, слушаться его приказов и со всем уважением (господин да Гренн так и сказал: «Со всем уважением!») доставить в расположение полка.

Кирст знал, что ранее в этом же направлении отправился один из летучих отрядов их армии, чтобы разведать местность, поэтому в первое мгновение не удивился, когда увидел на узкой дороге, проходящей через поле, троих людей.

Западное солнце било в глаза, и никто из его товарищей сразу не понял, что эта троица не имеет никакого отношения к «Синим воробьям». Пешие, и идут навстречу.

До них было еще довольно далеко, но сержант, ехавший чуть впереди Кирста, щурясь, сказал:

— Вооружены.

— И не наши. Ириастцы, — чернобровый Дакел скривился.

Не только Кирст презирал этих жалких трусов.

— Поймаем их? — спросил он у сержанта.

Тот молча отстегнул притороченный топор с длинной рукояткой, и Кирст понимающе ухмыльнулся. Вся эта голытьба, разбежавшаяся и не желавшая драться или же принять силу Вэйрэна в свою душу, достойна лишь того, чтобы ее хорошенько напугали.

Перед смертью.

Лошади послушно перешли с шага на рысь, и Кирст вытащил из ножен клинок.

Дорога была узкой, и атаковать, растянувшись в одну широкую цепь, было нельзя — по обочинам сплошные ямы от прошедших дождей, лошади повредят ноги. Так что все развлечение должно было достаться первой тройке — сержанту, Кирсту и Дакелу.

Трое других всадников держались позади.

К чести тех, кто оказался на пути «Белых медведей», они не побежали, и Кирст решил, что либо пешие застыли от страха, либо не понимали, что совсем скоро рысь перейдет в галоп. Он думал так до тех пор, пока самый крайний и самый мелкий не поднял что-то перед собой.

Кирст действовал на инстинкте, вскинул щит, и прилетевший болт вместо того, чтобы пронзить шею, ударил о край щита, изменил направление и пробил левую щеку. Наконечник разворотил зубы, повредил язык и, расколов нижнюю челюсть, вышел из правой щеки.

Солнце полыхнуло так, что Кирст, ничего не соображавший от боли, откинулся назад, одновременно натягивая поводья. Лошадь начала крутиться вокруг своей оси, а тем, кто скакал позади, пришлось резко остановиться, чтобы не врезаться в живую преграду.

Боль была чудовищная. Кирст ничего не видел, почти не соображал и даже не чувствовал вкуса собственной крови, наполнившей рот, стекающей с губ и затекающей в горло. Он попытался закричать, но лишь забулькал и застонал, заливая себя и конскую гриву алым.

Мату попал, довольно ловко выведя из игры первого всадника. Тот был то ли убит, то ли тяжело ранен. Он не удержался в седле, рухнул, его нога запуталась в стремени, но вышколенная лошадь послушно стояла на месте.

Задние всадники замешкались, а двое передних рванули в атаку.

— Правый! — гаркнул Дэйт, предупреждая товарищей, кого из врагов берет на себя.

Отшагнул и поднял бердыш, ловя на него сокрушительный удар кавалерийского топора, усиленный галопом пронесшейся мимо лошади. Руки заныли, а сам он пошатнулся и, поняв, что не может сохранить равновесие, упал на спину, но, благодаря собственной инерции, ловко перекувырнувшись через голову, вскочил.

Слева шел бой, звенело оружие, но Дэйт даже не посмотрел туда, понимал, что скоро налетят еще три противника, и тогда станет совсем не весело. А еще он молился, чтобы хоть кто-то в лесу заметил, что тут происходит, и вернулся помочь им.

— Вэйрэн! Вэйрэн! — заорал воин в белом плаще, вскинув руку с топором, прежде, чем вбить шпоры в лошадиные бока.

— Кивел да Монтаг! — дико проревел имя погибшего друга Дэйт, тараща глаза и отведя бердыш назад, готовясь к встрече, а затем, прокричал клич баталии: — Сильна единством!

Его рык испугал животное, заставил сбиться с темпа, отвернуть чуть в сторону, хоть немного подальше от огромного страшного бородатого двуногого. Воин, услышав клич панцирной пехоты своей страны, тоже замешкался и вместо того, чтобы обрушить удар, так и остался с занесенным над головой топором.

Дэйт шагнул прямо к нему, и бердыш, совершил в воздухе плавный полукруг, вылетая вперед, благодаря длине рукояти.

Широченное лезвие прорвало кольчужные кольца рукава, прошло плоть, кость и отсекло руку чуть выше локтя, заставив ее кувыркаться в воздухе и все еще сжимать топор. Всадник подавился воплем, унесся прочь, в поле, и Дэйт сразу же забыл о нем.

Прежде, чем налетела следующая троица, он проверил, как дела у Мильвио и Мату. Их противник лежал на земле, и невысокий арбалетчик, всем весом навалившись на рунку, приканчивал сбитого треттинцем белоплащника. Тот, не издавая ни звука, даже раненый, в ответ пытался дотянуться до Мату кинжалом.

Мильвио уже встречал оставшихся. Стоял, расставив ноги на ширине плеч и подняв меч над головой в странной, незнакомой Дэйту стойке.

Дэйт в три шага подошел к парню с кинжалом и опустил бердыш тому на голову, разваливая ее на две части.

— Проклятье! — тяжело дыша сказал Мату, буквально сползая с древка оружия, которое ему отдал треттинец. — Чуть меня не зацепил! Проклятье!

— Перезаряди арбалет! Живо!

Парень бросился туда, где уронил самострел, Дэйт же, оставив бердыш, вырвал рунку, застрявшую между ребер покойника и успел как раз в тот момент, когда лошади налетели на них.

Опять все завертелось. Крики, звон стали, чей-то вопль.

Кровь ударила слева, попала Дэйту на лицо горячей росой, он ткнул рункой всадника, но тот ловко сместился в седле, рубанул мечом по древку, сбивая. На второй удар уже не хватило времени, лошадь унесла его вперед. Дэйт крутанулся на месте, проверяя, что происходит слева. Увидел, что Мильвио убил одного и теперь сражается со вторым, спешившимся. Ловким малым при круглом щите и булаве.

Он не стал помогать треттинцу, знал, что тот справится. Следовало защищать мальчишку. Тот как раз укладывал очередной болт в ложе, и это заметил ловкий всадник. Дэйт, сунув пальцы в рот, оглушительно свистнул, предупреждая Мату.

Удалось.

Парень вскинул голову, чтобы увидеть приближающуюся угрозу. Он упал на колено, поднял арбалет, одновременно нажимая спусковой рычаг.

Болт юркнул под выставленный щит, войдя в левую подмышку. Дэйт закончил дело, загнав рунку глубоко под подбородок, таким сильным тычком, что ремешок открытого шлема мгновенно умершего всадника не выдержал и лопнул.

— Перезаряди! — снова приказал бывший начальник охраны герцога, забыв в горячке боя, что болтов у парня больше нет.

Мильвио уже справился со своим противником и с меланхоличной скукой аккуратно протирал пучком сорванной травы верхнюю треть клинка Фэнико.

— Шестеро спаси, — руки у Мату дрожали. — Шестеро спаси. Почему мы еще живы?

— Потому что ты не побежал. Конные всегда ждут, что пешие побегут.

Он сходил за бердышом, вытирая рукавом испачканное в крови лицо. Лошадь всадника, которому он отрубил руку, стояла далеко в поле. Ее хозяина нигде не было видно. Возможно, он прятался в высокой траве, возможно умер.

Тот, кого Мату подстрелил первым, сидел, точно выпотрошенная кукла, вытянув ноги, склонившись вперед так, что голова едва не касалась земли. Он был все еще жив, Дэйт видел, как иногда воин пытается выпрямиться.

Он сделал шаг к нему, но Мильвио остановил:

— Оставь его.

— Он мучается.

— Он борется за жизнь, друг. Рана тяжелая, но есть шанс выжить. Хватит на сегодня крови. Оставь его судьбу на милость Шестерых.

Дэйт тоже сорвал траву, протер лезвие своего оружия:

— Полагаю, он теперь не верит в Шестерых. Посмотри на их плащи — на всех водоворот. Я знаю этот полк: «Снежные медведи». Они хороши.

— Были, — Мильвио, хмурясь, смотрел в поле. — Иначе трое пеших никогда бы не расправились с шестью всадниками. Что там происходит?

Дэйт повернул голову и увидел маленькую женскую фигурку, бредущую через море ярко-зеленой травы. Шла она странно, прерываясь, останавливаясь, пошатываясь, а затем рухнула.

— Это Тес? — обеспокоенно спросил Мату.

Дэйт уже бежал следом за Мильвио и на крик сзади:

— А что лошади?! Что с лошадьми?!

Лишь отмахнулся.

Соланку они нашли лежащей на земле, лицом вниз, и Дэйт, прежде, чем перевернуть ее, уже понял, что все очень плохо. Вокруг головы женщины расползалось красное пятно и в нем плавали растрепанные черные волосы.

Мильвио, наклонившись, взял за плечо, легко перевернул.

Дэйт сжал зубы, но взгляд не отвел. Нагнавший их Мату охнул и закашлялся, почти сразу же отвернулся, борясь с рвотой.

— Это Гарджина, — Мильвио сел перед ней на корточки, аккуратно убрал пряди с лица, тут же испачкав пальцы в крови.

Она продолжала течь из страшной раны. Нижняя челюсть женщины отсутствовала, вместо нее какое-то алое месиво, язык, часть трахеи. Кровь все еще текла, но глаза уже стекленели.

Дэйт склонился, смотря из-за спины Мильвио.

— Очень грубо, — сказал он и посмотрел в сторону леса. — Молот или палица превратили бы все в кашу. Меч… меч бы сделал все ровно.

— Челюсть вырвали. Рукой, — треттинец выпрямился.

— Шаутт.

— Верно, мой друг. Не знаю людей, обладающих подобной силой.

— Шаутт? — проскрипел Мату, покосился на тело женщины. — Но… наши…

— Мертвы, — Дэйт помнил, как действуют демоны. — Или же теперь в их телах лунные люди. Что будем делать?

— Что делать?! — вскрикнул Мату. — Бежать, конечно же!

— Иди, — Мильвио не обернулся. — Я серьезно, парень. Иди. Возьми лошадь и направляйся на юго-восток, а на втором перекрестке сверни налево и после этого через пять часов окажешься в Друмстаге. Здесь ты совершенно ничем не поможешь.

Дэйт, видя колебание арбалетчика, сказал, постаравшись, чтобы голос звучал мягко:

— Иди. Это не предательство. Глупо умереть всегда успеешь.

Мату опустил плечи, сказал:

— Простите. Я… только не шаутт. Вы же знаете. Я бы с любым другим не…

— Уходи, пока он тебя не почуял, — Мильвио снял куртку, накрыл лицо погибшей женщины и обернулся к Дэйту. — Ты уверен, что не хочешь уйти с ним?

— Я уже сражался против демонов.

— И как?

— Едва выжил.

Несмотря на ситуацию оба невесело усмехнулись.

— Опасно оставлять это у себя за спиной, иначе я бы пошел с Мату. К тому же есть шанс, что кто-то все-таки жив. Иногда шаутты склонны играть со своей едой.

— Он пришел за нами?

— За мной. Есть такой шанс. Или же у него свои дела, никак не связанные с тем, кого я так удивил в Скалзе. В мире теперь много демонов, которые шатаются сами по себе. Да еще и там, где идут битвы.

— И мы пойдем туда? — Дэйт кивнул на лес.

— Пойдем. Не лезь в драку первым. Если я скажу: «бежать» ты бежишь.

— Ты справишься с ним?

— Не я. Фэнико.

Бывший телохранитель герцога покрепче сжал бердыш:

— Не вижу разницы.

— Этот меч умеет отправлять демонов на ту сторону, но в такие моменты я лишь приложение к нему, а не он ко мне.

Мильвио вдохнул ветер, налетевший с востока, пригнувший траву почти к самой земле. Свежий, пахнущий дождем. Грозой.

Ее призрак появился на горизонте темным синяком, расползающимся во все стороны.

А после треттинец сделал первый шаг, и Дэйт, с удивлением понимая, как громко и судорожно стучит его сердце, последовал за ним.

Лес перед ними, сейчас казавшийся мрачной, зловещей старухой-людоедкой, пожравшей всякую надежду, затаившись, ждал их.

Лошади оказались надежно привязаны, и только это не позволило им сбежать. Они мелко дрожали, таращили глаза, и их шкуры были мокрыми от выступившего пота. Одна повредила губы, пытаясь вырваться, и теперь те кровоточили.

Редик больше не опирался на копье, и его не беспокоила рана в ноге. Взяв кузнеца (голова которого была расплющена) за руку, он легко и без труда тащил того через поляну к поваленному дереву. Левая часть лица у лунного человека оказалась содрана до кости и теперь видны были скуловые кости, зубы и глазница. Из нее, на зрительном нерве болталось глазное яблоко, раскачиваясь в стороны.

Нацио Дэйт увидел в дальней части их стоянки, на тропинке, возле самого кустарника. Треттинец лежал навзничь. Тес узнавалась с трудом, бесформенный мешок плоти, в котором некие силы перемололи все кости.

Был и неизвестный. Человек в зеленом плаще, с туловищем, деформированным ударом кузнечного молота. Из незнакомца торчало четыре стрелы.

Редик покосился на вновь прибывших зеркальным глазом, но ничего не сказал. Слишком занятый телом Лесоса.

Наконец, бросил его, сел на древесный ствол и погрузил руку в могучую грудь, словно и не было никакой преграды. Рука скрылась до половины предплечья. Демон сосредоточенно повозил ею туда-сюда, точно делая сложный выбор, вытащил печень и, глянув на них еще раз, любезно произнес незнакомым голосом:

— Я просто шел мимо. Даже сделать ничего не успел, а этот идиот убил тело. Одним ударом! — он мотнул головой в сторону человека в зеленом плаще, и в шее Редика что-то сухо щелкнуло, а голова повисла под неестественным углом. Шаутту пришлось вернуть ее назад, потянув себя за волосы. — Потрясающе и очень необычно. Выбил дух. Бамс!

Последнее он визгливо выкрикнул, тихонько рассмеялся, заметив, что Дэйт вздрогнул.

— Ну, пришлось извиниться и найти новое вместилище. Теперь я несколько голоден. Вы просто так глазеете или хотите присоединиться к обеду?

Он дружелюбно протянул печень гостям, выждал несколько секунд, не дождался реакции и впился в нее зубами. Ел лунный человек, как дикий зверь. Жадно, быстро, заглатывая куски сырой плоти и почти столько же роняя себе на грудь и на землю. Он неотрывно наблюдал за людьми, иногда покачивая головой из стороны в сторону, и глаз качался туда-сюда.

Словно маленький зеркальный маятник, ловя на себе блики последних солнечных лучей.

Бам. Бам. Бам. Бам.

— Вы не боитесь, — наконец изрек демон и ткнул пальцем в Дэйта. — Ну разве что вот у этого сердечко чуть быстрее бьется. А ты так не человек, а камень, южанин. Уважаю.

— Засунь свое уважение на ту сторону, — произнес Мильвио.

— Грубо, — опечалился демон, отложив печень и снова засунув руку в разорванную грудь убийцы своего бывшего тела. На этот раз на свет появилось сердце. Он обнюхал его, остался удовлетворен результатом и сказал прежде, чем снова начал есть. — Грубо. Но я вас прощаю. Все мы сегодня перенервничали. Вы убили тех, кто должен был меня накормить, я вот ваших друзей. Мы в расчете.

Кусок сердца исчез во рту и демон, жуя, схватился за висящий на щеке глаз, с раздражением выдернул его и выкинул назад, через плечо, как досаждающий предмет.

Мильвио сделал шаг к нему, и демон хохотнул:

— Ты странный, южанин. Возможно, встреча со мной так поразила тебя, что ты сам решил прыгнуть в мой рот. Но я уже сказал. Мы в расчете. Я потешил себя убийствами и насыщаюсь плотью. Прихлопнуть вас можно, но это не доставит мне никакого удовольствия. А в вашем мире не следует утруждаться даже на такую мелочь, если она не приносит удовольствия. Так что, — он пару раз презрительно пошевелил ладонью, точно прогоняя мух. — Проваливайте, пока я добрый. И помолитесь своим Шестерым за то, что ушли целыми от доброго меня.

Дэйт скосил глаза на Мильвио.

— Он врет, — спокойно ответил треттинец. — Шаутты обожают разрушать надежды. Отпустит нас, а затем начнет охоту. Уверен, мы не доедем даже до фермы.

Демон сокрушенно покачал головой, и надгрызенное сердце упало с его ладони обратно в грудную полость мертвого кузнеца с неприятным чавкающим звуком.

— Умный. Не люблю умных. Сделаешь еще шаг, и я оторву твоему другу голову! — внезапно страшно рыкнул он, когда южанин преодолел еще ярд. — Что в тебе не так, треттинец?

Голова вновь «сползла» с шеи с неприятным щелчком, и в этот самый миг Мильвио, совершенно неожиданно для Дэйта и шаутта, метнул свой меч.

Он кинул его резким, пружинистым, взрывным движением, как копье — и узкий полуторник серебряной молнией сверкнул через поляну и вошел поднимающемуся демону в живот, пробив насквозь. Сила броска оказалась такова, что пригвоздила тело Редика к дереву.

Брызнула ртутная кровь, зашипела, испаряясь, и лунный человек, не издав ни звука, застыл изломанной насмешкой на человека. Из его рта закурился зловонный дымок.

— Сильный, — голос треттинца остался ровным, словно он говорил о чем-то незначительном, и вокруг не происходило ничего необычного. — После разрушения одного тела смог перетечь в другое, благодаря ране. Очень сильный. Обычно они сразу уходят на ту сторону и могут захватывать только мертвых. Интересно.

— Он не заберется в следующего? — Дэйт подумывал отрубить Редику голову.

— Не после поцелуя Фэнико. Спасибо.

— Я ничего не делал.

— Вот за это и спасибо. Не совершать глупости — иногда бесценное качество.

— Мы будем их хоронить?

— У нас нет лопаты. И времени. Здесь все еще опасно. И гроза приближается. Я попрошу Шестерых милости для тех, кто был с нами эти последние дни. Идем.

Они вернулись к успокоившимся лошадям и выехали на дорогу в тот момент, когда в траву упали первые капли.

Друмстаг, шахтерский город, расположенный в серповидной долине между двух выросших на лесистой равнине, порядком изрытых за тысячелетия холмов. Здесь добывали руду, которую после, баржами, сплавляли по извилистому длинному руслу Мелки, впадавшей на западе в полноводную Ситу.

Два года назад внезапный оползень обрушил склон одного из холмов и камни в земле, захватив с собой целый квартал, утащили все это в реку, основательно запрудив ее и повысив уровень воды, которая теперь затопила окрестные поля, превратив их не то в озеро, не то в болото.

С утра Друмстаг, отошедший от свирепой грозы, продолжавшейся всю ночь, мокрый, точно пастуший пес, выглядел жалко и бедно. Часть улиц утопала в воде, часть оказалась запружена людьми, прибывающими сюда с севера, по куда более оживленному тракту, чем те лесные дороги, по которым путешествовали Мильвио и Дэйт.

На открытых каменистых площадках, среди гор выработок, располагались палаточные лагеря тех, кто пришел, и тех, кто уходил. Еще столько же — тянулось вдоль берегов. Многие в них ждали кораблей, чтобы уплыть как можно дальше и как можно быстрее. Куда-нибудь поближе к Лентру.

У Мильвио была точно такая же идея, но сейчас, глядя на пустую реку, Дэйт очень сомневался, что им удастся хоть как-то двинуться в ближайшие дни, особенно учитывая количество ожидающих. К тому же, этих дней у них нет.

Одна из армий его соотечественника, движущаяся вдоль восточного побережья, стремящаяся к осаде Гавека и связыванию там северных сил треттинцев, пока остальные войска разбираются с Ириастой, скоро пройдет здесь или же очень близко от Друмстага, а следовательно, ожидание у моря погоды, как говорят соланцы, может выйти (Да нет! Выйдет!) боком.

Они так и не нагнали Мату. Возможно, потеряли его в грозе, возможно он ошибся и свернул не туда. Дэйт надеялся, что парень жив, хотя в нынешние времена никогда и ни на что нельзя надеяться.

С Мильвио они не обсуждали то, что произошло в роще, и двигались почти всю ночь, под вспышки молний, освещавших путь, поля и кустарник. Они вымокли, и лишь к рассвету гроза, встревожено рыкая, уползла южнее, оставив после себя пьянящий запах весны.

Тогда путники уснули на несколько часов, затем продолжили путь и наконец-то добрались до Друмстага.

— Нечего здесь ловить, — Дэйт довольно быстро оценил происходящее. — Много солдат, много беженцев, много сброда и, полагаю, никакого порядка. Время сильных, наглых и жестоких.

— Не все превращаются в зверей даже в столь суровые времена.

— Твое человеколюбие меня поражает. Особенно после того, как ты воочию видел Войну Гнева.

Он ответил серьезно:

— Именно потому, что ее видел, я стараюсь верить в людей. Хотя бы в некоторых из них. Они порой умеют удивлять. В хорошем смысле.

Спутники были одними из многих, кто проезжал город, и потому никто на них не глазел. Все заняты своими делами и решали проблемы: кто спал, кто пытался добыть еду, лошадей или купить место в очереди на лодку. В некоторых местах случалась толчея из людей, телег, животных, карет. Палатки, шатры, шалаши стояли в совершенно хаотичном порядке. Из-за большого скопления людей и скота смердело так, что перебивало дыхание. И гроза еще вымыла Друмстаг за ночь, так что Дэйт представлял, что здесь бывает в худшие дни.

Слишком большое количество прибывших на не слишком большой город.

Им пришлось спешиться и взять лошадей под уздцы, чтобы идти среди хаоса.

Внезапно Дэйт рассмотрел один из флагов палаточного лагеря и указал на него Мильвио, все еще не веря.

На сером полотнище, в голубом кругу, была изображена коричневая заостренная палка.

Кол.

Стяг он видел впервые, но похожий рисунок встречал однажды. Тот был нарисован прямо на штандарте барона да Мере.

— Вряд ли совпадение, — он все еще не верил.

— Не будем гадать, сиор.

Мильвио направился в ту сторону. Лагерь, состоящий из десятков палаток, телег нагруженных добром, лошадей (поставленных в собранный из подручных средств загон) словно бы обтекали людские волны, что и не удивительно. Пятнадцать человек в полном вооружении и доспехах, с алебардами и поллэксами, всем видом показывали, что не дадут поживиться чужакам их собственностью.

— Только для своих, — глухо сказал солдат в шлеме с опущенным забралом.

— Позови командира или сержанта, — сказал ему Дэйт.

— Больно ему надо говорить с каждым…

— Позови! — второй солдат на страже, прислушивавшийся к разговору, подошел ближе, снял шлем, сияя.

Дэйт узнал его. Один из ребят Харги, второго сотника баталии.

— Шестеро, милорд! Мы думали, вы погибли! Мильвио! Клянусь светом! Зови всех, олух! Это милорд да Лэнг, командир «Дубовых кольев»! Простите его, милорд. Он новенький, присоединился к нам после пещер.

Новость разлетелась по лагерю, как пожар в сухом лесу. Солдаты поднимались с лежанок, оставляли дела, выбирались из палаток, улыбались, хохотали, приветствовали. Другие, незнакомые, новые, смотрели с интересом и любопытством, но и им передалось хорошее настроение товарищей.

Из толпы вылетел Дикай, сгреб Дэйта в объятьях:

— Милорд! Но как, восславь вас Шестеро?! Вы не перешли тот мост!

Помощник и бывший оруженосец повел своего господина и Мильвио через толпу, а воины, осмелев, хлопали их по спинам и плечам. Вокруг доносилось:

— Выжили! Чудо! Шестеро хранили! Невероятно!

Дикай привел их в просторную палатку, где ящик, служивший столом, был завален картами, а на земле валялось несколько перевернутых кубков и остались следы от вина и пролитого воска.

Появился невысокий чернявый капитан «Виноградных шершней», мастер Винченцио Рилли. У треттинца, как всегда, была улыбка до ушей и зубочистка во рту. Щегольский алый берет командира наемных арбалетчиков лихо натянут на голову, а топорик бьется о бедро при каждом шаге.

Грязно и восхищенно ругаясь, он отвесил Дэйту изысканный поклон и пожал Мильвио руку.

— Что, сержант? Никак решил вернуться к службе?

— Увы, теперь не время для моих игр, — улыбнулся тот.

Капитан посерьезнел, поклонился, не обращая внимания на удивленного Дикая:

— Как скажете, сиор.

Почти следом за капитаном появился рыжеусый егерь барона да Мере, мастер Зидва. Они сели вокруг ящика, и Дикай, все еще восторженно блестя глазами, налил вина.

— Мне не терпится узнать, что с вами произошло, милорд. Всем нам не терпится.

— И мы расскажем. Но чуть позже. Кто командир?

Дикай и Зидва переглянулись, и оруженосец откашлялся в кулак.

— Да похоже, что я, милорд. Рука Тавера все же подвела его, и он не вышел из пещер, прими его душу та сторона. А Харги был нашим командиром до битвы под Диром, на Земляничных равнинах. Ну… мы и остались с Зидвой. Он мне помогает.

— Хорошо, — одобрил Дэйт. — Ты вырос, парень, и люди, как я смотрю, за тобой идут. Сколько вас?

— Всего сто шесть. Из стариков, что были у Улыбки Шаутта, нас осталось шестьдесят два, милорд. Двадцать шесть — капитана, все остальные наши. Гвардейцев из них двенадцать. Мы прошли пещеры и вышли в Даворе. За это время многое изменилось, — молодой воин пожал плечами. — Сами знаете, что. Некоторые из наших решили вернуться и дать присягу молодому герцогу. Остальные… Хотели помочь вашему свояку, но быстро поняли, что не пересечем Горное герцогство. Восток далеко, а после узнали, что барон да Мере сгинул где-то в Скалзе. Ну, и пахло все это… Так что скинулись, наняли корабль и оказались в Фихшейзе. Любезный капитан Рилли позвал нас всех в Треттини и… а куда еще идти, милорд? Если их герцог примет людей, то мы будем сражаться против того безумия, что происходит в нашей стране. Быть может, еще не все потеряно.

— Мы, — Зидва подкрутил ус, — влезли в несколько боев, пока шли сюда. Потеряли воинов, но есть и те, кто к нам присоединились. В основном из нашего герцогства. Но даже несколько человек из «Серебряных алебард» Ириасты. Они под командованием капитана.

— Сукины дети, — улыбнулся чернявый треттинец. — Те еще хитрецы, прожженные наемники, но дело свое знают и бузить не будут. Мы сильны, пока идем все вместе. Нас никто не задирает и обоз не грабит.

— Идете к Гавеку? Не через Лентр?

— Ну… не уверен, что хочу сражаться на стороне ириастского герцога. Он всегда был жадным малым. Пока «Виноградные шершни» вместе с «Дубовыми кольями». Большая часть моего отряда давно ушла в Гавек и ждет меня там. Когда их капитан присоединится к ним, будем искать нового нанимателя, но только не эту паскуду, юного да Монтага.

— Я заплачу вам, — негромко сказал Мильвио. — Сумму за год вашей работы, с условием, что твои три сотни будут рядом с «Кольями», пока не поймем, что дальше.

Капитан восхищенно цокнул языком:

— Всегда рад с вами работать, сиор. Мы же тут прямо как братья теперь.

В его словах звучала ирония наемника, но он не слишком кривил душой. После Улыбки Шаутта многое изменилось.

— Вы тоже шли к Гавеку, милорд?

— Нет. Мы направлялись в Лентр, — Дэйт не стал объяснять, что они с Мильвио планировали оставить войну и плыть в Кариф. Счел, что сейчас это прозвучало бы совершенно неуместно.

— Разве вы не слышали новости?

— Какие? Мы несколько дней пробирались через сельскую местность и леса. Что происходит? Как идет война?

— Сторонники Вэйрэна захватывают западное побережье Ириасты. Очень быстро. Фихшейз теперь — это Равнинные кантоны с протекторами Эрего да Монтага. Рукавичка в Велате. Как говорят, правит, и сестра герцога Фихшейза ей помогает. Или подчиняется. Или служит. Синие огни ползут по землям, все дальше на юг, — тяжело произнес каждое слово Зидва. — Но самое главное, владетель Ириасты приказал уничтожить все мосты через Ситу. Они готовятся к сражению, которое случится через месяц-полтора, как до них докатятся враги и смогут создать переправу. Но для тех, кто сейчас здесь, путь в Лентр отрезан. Так что большинство солдат в Друмстаге собираются идти в Треттини и присягнуть герцогу Анселмо. Или вовсе переплыть Жемчужное море, надеясь, что блокаду снимут.

— Есть и те, кто поворачивает назад, — презрительно усмехнулся капитан Рилли. — Они либо сдались, либо сочли Вэйрэна не таким уж плохим вариантом, либо считают, что их беда не коснется. А есть те дураки, кто верит сказкам из Рионы и боится ведьмы.

— Ведьмы? — не понял Дэйт.

— Да выдумали сказочку, что теперь в Рионе некромант. Настоящий, а не как указывающие. Но тоже откуда-то с Летоса. Как ту леди зовут, а, мастер Зидва? У тебя хорошая память на эти северные имена.

— Шерон из Нимада.

— Ну вот. Якобы Шерон из Нимада, некромант, и подняла целое кладбище да заставила плясать покойников перед окнами герцога. Теперь ждем новостей, что у его милости появились гиганты, асторэ, таувины и самолично Скованный.

Дэйт увидел, что Мильвио улыбается, а его глаза сияют.

— Что? — спросил он.

— Похоже, мне больше не надо в Эльват, мой друг.

Глава 8. Встречи и открытия

Дороги нашей жизни похожи на запутанный тугой узел. Никогда не знаешь, куда они приведут и с кем придется встретиться, когда начинаешь их распутывать. Хороший перед тобой человек или злой. И что он принесет тебе, какой секрет раскроет.

Тоже не знаешь.

Путешественник из Лоскутного королевства

Рынок Меркато ди Конкилье располагался непосредственно в порту, в том месте, где чуть мутные воды Пьины врезались в море, источившее берег широкими бухтами.

Их было три — Львиная, Соколиная и Акулья. Во всех трех располагался порт, считавшийся самым большим и самым протяженным на всем побережье Жемчужного моря.

Город в городе. Бесконечное количество кораблей, причалов, доков, судостроительных мастерских, верфей, таможенных постов, амбаров, складов, лодок, представительств Торговых союзов, таверн, ночлежек, публичных домов, моряцких притонов, ремесленных цехов, лоцманских постов и прочая, прочая, прочая. Здесь даже была собственная стража, не подчинявшаяся капитану Рионы.

Там, в настоящем «посто пер иль порто»[3], а не здесь, «сул бордо»[4], царили свои законы. Были тайные пути в лабиринте темных пакгаузов и якорных цепей и скрытая жизнь, которая часто никак не пересекалась со столицей Треттини.

Лавиани, в первый раз сопроводив Шерон на рынок, особо выделила это и предупредила, чтобы та не совалась дальше границы Меркато ди Конкилье.

— Верю, что ты выйдешь целой из большинства передряг, девочка. Но к чему эти передряги, если их можно избежать? Порт — вотчина не только моряков и торговцев, но и рыб, которые ходят у дна и всплывают, если видят свет. Гулять там — вопрос везения. Не ходи туда.

Шерон и не собиралась. Морем она могла любоваться отсюда.

Оно было живым, хоть и довольно грязным из-за многотысячного города, порта и реки. Но указывающая, любившая море, прощала ему столь незначительные для нее мелочи. Порой она выходила на ближайший пирс, далеко выдающийся вперед, встречая лицом свежий ветер, едкий от соли и необычайно теплый. Смотрела на огни маяков, стоило начаться вечеру, слушала крики мелких горластых чаек, поражалась опорам Крылатого моста. Высотой с башни Рионы, они остались единственным, что после Катаклизма уцелело от постройки. Мост, который раньше связывал Треттини и Алагорию, «летевший» над изменчивой и прекрасной соленой водной стихией, давно разрушен.

А еще Шерон изумлялась десяткам кораблей, стоявших на рейде, и еще большему их количеству у пирсов.

Она знала, что герцог Треттини строит новый флот, самый огромный в истории этой эпохи.

Но основной целью Шерон было, конечно, не море. Познавая Риону, ближайшие районы, сады, парки, площади и башни, она узнала и о рыбном рынке. Сюда девушка приходила уже не раз и не два.

Меркато ди Конкилье был уникальным местом. В прошлом он носил иное название, далекое от рынка Ракушек. До Родриго Первого его называли Меркато дели Скьви — рынок Невольников. Именно здесь до смены династии герцогов продавали рабов, отправляя их в южные герцогства. Теперь же, раз в сезон, четырежды в год, по традиции его светлости-наемника, прилавки Меркато ди Конкилье пустели, и место получало название Меркато Мерченарио — рынок Наемников.

Представители лучших наемных отрядов приезжали сюда со всего континента, чтобы найти новых клиентов или же пополнить свои роты отчаянными бойцами.

Но пока здесь торговали рыбой. И Шерон посещала торговые ряды, кои охранял древний символ Треттини — бронзовый кабан, и покупала все, что хотела.

Ее уже знали продавцы — белокожая северянка со странными светлыми глазами и в алом платке, повязанном на голову по рионской моде, с узлом на затылке. Она не боялась, что ее найдут, несмотря на привычное ворчание Лавиани. Здесь, в городе, да к тому же в припортовом районе, слишком много чужестранцев, и никто не показывал на них пальцем.

Шерон, выросшая на берегу моря Мертвецов, дочь рыбака и жена рыбака, любила выбирать дары водной стихии, ей нравился запах свежих морепродуктов, водорослей, гомон торговцев, холод льда, текущий с лотков.

Она умела их готовить, но ей давно не представлялась такая возможность. Не в походе, а дома, который Бланка предложила им всем считать своим. И вот теперь ей приятно забыть о том, кем она стала, и вспомнить, кем была когда-то. На далекой, ветреной, умываемой ледяными дождями улице Нимада. Когда стряпала на маленьком очаге для отца, потом Димитра и старой Ауши.

На севере указывающая привыкла к другой рыбе. Там вылавливали палтуса, зубатку, треску, сайду, семгу, лосось, люра, пикшу, камбалу, мольву, сельдь, морского шаутта и окуня. Привычные и обычные.

Здесь в первый раз у нее глаза разбежались. Рыбы ярких расцветок, с плавниками иногда похожими на птичьи крылья. Огромные туши тунцов, угри и глубоководные твари, страшные на вид, но с нежным мясом. Десятки сортов ракушек, устриц, мидий и придонных улиток. Кальмары, каракатицы, осьминоги и существа, названия которых она не знала.

Шерон набирала в большую корзину всего понемногу, несла в дом или нанимала носильщика из рыночных мальчишек — и кормила друзей. Даже Лавиани не отказывалась, хотя и ворчала, что не чувствует вкуса.

В этот раз Шерон взяла с десяток крупных каракатиц и пять широких плоских рыбин с ярко-зелеными пятнами на красной чешуе. Пока выбирала, слушала разговоры. Кто-то обсуждал постройку флота и что первые корабли уже вроде должны направиться в Алагорию. Кто-то радовался, что блокаду с Горла наконец сняли для тех, кто прибывает в Риону или уплывает из нее. А значит, можно распродавать излишки товара или заказывать новые хоть в Карифе, хоть на Соланке. Обсуждали скорое начало фестиваля цирков, которые заняли множество площадей, и спорили о том, кто в этом году возьмет главный приз его светлости. Но больше всего говорили о войне на севере.

Которая незаметно, но слишком уж быстро приближалась к границам Треттини. Слухи о последователях Вэйрэна, о тварях-других, о шауттах, асторэ, Рукавичке, Темном Наезднике. О битвах, проходящих в неизвестных ей местах с названиями, которые ей ни о чем не говорили.

О тысячах погибших. О захваченных городах.

Война пока оставалась незаметной, люди старались не думать о том, что она уже к осени может прийти сюда. Пытались выбросить ее из головы. Думать о конкурсе цирков, о ценах на шелк. Да о чем угодно! Но они не могли обмануть себя в том, что ничего не происходит.

Видели, как строится флот. Как повышаются налоги. И как растет цена на ту же самую рыбу.

Шерон страшилась войны, возможно, больше, чем все торговцы, рыбаки, покупатели и праздношатающиеся зеваки, зацепившиеся языками за очередную новость о победе горного герцога. Она помнила слова Мильвио. Помнила о тысячах мертвых. О мотыльках, падавших, казалось бы, на прочное стекло.

Браслет, теперь ставшей частью ее тела, шептал, что подобное грозит кому угодно, но не ей. Но Шерон не желала рисковать. Давать хоть малейший шанс тому, что изменит ее еще сильнее, чем сейчас.

Она не хотела войны. Быть рядом. Чувствовать, как гибнут солдаты. Знать каждого поименно и видеть, как рвутся их нити, уводя на ту сторону. И уже думала о том, что делать, если бои приблизятся к стенам великого города.

Думала, но пока никому об этом не говорила. Ни к чему разрушать дни отдыха друзей мрачными мыслями.

А после Аркуса они отдыхали. Лавиани, словно волчица, рыскала по Рионе, бывало, возвращаясь поздней ночью. Тэо спал при первой же возможности, часто выглядел рассеянным и даже растерянным, похоже иногда теряя связь с реальностью, и тогда его глаза пылали, точно расплавленное золото. Бланка проводила время с Шерон или же сидела в саду, слушая, как звенит протекающий ручей, или просила почитать ей. Книги указывающая покупала на свой выбор в двух найденных лавках, погружаясь в них с головой, куда с большим удовольствием, чем в учебник Дакрас.

И тогда ей казалось, что она снова в Нимаде, разве что море не гремит за окном и не надо закрывать ставни, да запирать двери.

Думая об этом, Шерон печально улыбнулась. Несколько лет вне родины — и вот ей уже кажется диким, что на Летосе ночами может вспыхнуть синий огонь. Это стало так далеко от нее.

Так же далеко, как Найли, о которой она порой хотела забыть хотя бы на день. Ибо ощущала полное бессилие оттого, что ничего не может сделать.

Покинув рынок и отказавшись на этот раз от /от услуг/ носильщика, она пошла вверх по тенистой улице с высокими платанами. Улица упиралась в оранжевую башню, но указывающая повернула раньше, к площади Лета, за которой через четыре квартала начинался ее район.

Здесь, среди маленьких тратторий, сейчас еще закрытых, ее встретили двое. Один высокий, с седыми висками, щеголял лихими усами. Его товарищ, круглолицый, улыбчивый, с крепкими кулаками, коротконогий, какой-то совершенно нескладный, заступил ей дорогу:

— Сиоре помочь с корзинкой?

— О, это так любезно с вашей стороны. — Она ответила на его улыбку и без колебаний протянула рыночные покупки. — Мне часто говорили, что треттинцы невероятно галантны. Ну же! Держите, сиор! Я порядком устала тащить эту тяжесть, и ваша помощь как нельзя кстати.

Тот оторопело протянул руку, забрал корзину и посмотрел на усатого. Товарищ негромко предложил:

— Ну неси, раз вызвался. Может быть, сиоре помочь и с кошельком? Я с удовольствием подержу его у себя. Улицы тут опасные.

— Не наговаривайте. Здесь чудесный район. — Шерон сделала шаг и пошла дальше, всем видом показывая, что не сомневается — они не отстанут. — А вот рыбный рынок полон жуликов. Один из них украл мои монеты. Так что о безопасности кошелька теперь можно не беспокоиться, милые сиоры.

— Незаметно, что вы расстроены утратой ултов. — Усатый шел рядом, его товарищ сердито сопел позади.

— Рен-марок, — поправила его указывающая. — Три рен-марки и восемь ултов, если быть точной. Но я сама виновата, слишком расслабилась, видя дружелюбие жителей вашего чудесного города. Я купила сегодня много еды, а вы так любезны Возможно, я смогу вам отплатить приглашением на скромный ужин?

Ее собеседник искренне рассмеялся:

— Надо же! Не раз слышал, что северянок отливают из стали, а потом бросают в лед на тысячу лет, чтобы закалить посильнее. Оказалось, правда. Вы не боитесь, сиора.

— Бояться? — На ее лице появилось удивление. — В этом чудесном городе? На улице, далекой от трущоб? При свете дня? С такими милыми сопровождающими? Я не из трусливых, любезный сиор.

— Перестаньте, — укорил он ее. — Я вижу, что вы умны и понимаете, что происходит.

— Понимаю. — Шерон перестала ломать комедию. — Но если это все ради корзинки с рыбой и вы настолько голодны, то я с радостью отдам ее вам. Только попросите.

Он хотел сказать, и она даже знала что. Что, быть может, они хотят чего-то большего. Ее красивый алый платок. Или серьги. Или… Но усатый не стал говорить, посмотрев ей в глаза и увидев что-то, что заставило его улыбаться еще более учтиво.

— Нет, сиора. Мы не настолько голодны и просто хотели вам помочь, да проводить по нашей улице. Иногда здесь встречаются настоящие мужланы. Но мы не из таких.

Они как раз дошли до перекрестка, где было куда больше людей, и, повинуясь жесту товарища, коротконогий возвратил корзину Шерон.

— От ужина нам тоже придется отказаться, но мы ценим вашу вежливость. — Усатый на прощание легко поклонился, и указывающая, пряча улыбку, поклонилась в ответ.

— Что же. Быть может, в следующий раз.

— Всенепременно, сиора. Доброго дня. И следите за кошельком. Грабители плохо влияют на репутацию нашего замечательного города. Никто из жителей не желает, чтобы из-за таких неприятностей чужестранцы отзывались о них плохо.

Мужчины пошли прочь, а Шерон, следя за ними, постояла несколько минут возле платана, сказав негромко:

— Ты украл мой кошелек. И довольно ловко.

Вир появился незаметно и тихо, держа в руке короткую, длиной в локоть, палку.

— Недостаточно ловко, раз ты заметила. Кстати, когда?

Она не стала отвечать на вопрос, задала свой:

— Что ты собирался делать с этой штукой? Защищать меня, если бы они повели себя грубо?

— Были такие мысли. Два ограбления за день уже слишком.

Парень не торопился отдавать монеты, а она и не настаивала.

— Ты следишь за мной. И, полагаю, не в первый раз. Значит, знаешь, где мы живем.

— Я могу находить то, что мне интересно. Кстати, спасибо, что не бросили меня в какой-нибудь канаве или трущобах. Не люблю бродить по городу в чем мать родила.

— Зачем ты здесь, Вир?

Она видела, как он подвигал челюстью, ища ответ.

— Возможно, мне одиноко? Надоело быть одному. Иногда хочется с кем-то поговорить о том, чего не знают простые люди. К тому же я вспомнил, где слышал твое имя. Некромант… так говорят уличные слухи.

— В тебе нет сомнения. И отвращения. И страха тоже нет.

Вир пожал плечами, взял ее корзину, предлагая пройтись:

— В Пубире живет много разных людей. Очень разных. Я привык оценивать их не за то, что они умеют, а по тому, как себя ведут с другими и что делают.

— Достаточно взрослая мысль для твоего возраста. Некоторые не понимают таких вещей и в шестьдесят. Значит, ты сойка, которая не служит Ночному Клану?

— Я не сойка, — с достоинством ответил Вир, плечом оттесняя прохожего, глазевшего по сторонам и едва не врезавшегося в Шерон. — И не служу ни им, ни кому-то другому. Служить для свободного человека вольного города несколько… унизительно.

Шерон не согласилась с ним:

— Все мы чему-нибудь служим, в той или иной степени.

— И кому служишь ты?

— Раньше Летосу. Нимаду. Всем, кто живет рядом. Моя обязанность, долг, служба — защищать их от порождений той стороны. И в этом нет ничего унизительного.

— Раньше? А теперь?

— Своему долгу. Дару. Друзьям. Совести, какой бы дырявой она ни стала. Тем, кто зависит от меня и надеется на меня.

— Я обдумаю это.

Они подошли к площади Лета.

— Зачем ты пришел, Вир? — вновь спросила тзамас.

Он пожал плечами:

— Если я скажу, что это посоветовали мне мои невидимые друзья, ты поверишь?

— Зависит от того, каков их совет.

— Мне нужен учитель. Я слишком мало знаю, а твоя спутница… Она опытна. Я даже теперь не могу понять, что сойка тогда со мной сделала.

— Так приходи и попроси ее.

— Возможно, завтра, — подумав, отозвался он, ставя корзину на землю у ее ног.

— Ну, ты знаешь, где мы живем.

— Хочу спросить. Что не так с моим именем? Почему она такой сразу стала?

— Релго — так звали ее сына. Его убил Шрев.

Вир кивнул, принимая эту информацию, и, больше ничего не говоря/сказав, затерялся в толпе.

— Вместе с моим кошельком, между прочим, рыба полосатая, — усмехнулась указывающая, копируя тон Лавиани и думая, как та «обрадуется», если к ним заявится молодой савьятец.

Площадь Лета сейчас представляла собой настоящий цирк. Их здесь располагалось два или три. Расписанные золотом и синей краской шатры, яркие фургоны, несколько открытых сцен. Загоны, лошади, суетящиеся люди, запах свежих опилок и навоза.

Представлений пока не было, все ждали начала фестиваля.

Она остановилась у ближайших фургонов, перед заграждением, где не толпились зеваки, вспоминая, как совсем недавно тоже находилась по другую сторону забора, среди артистов. У нее был костюм, ее смелости аплодировала публика, а вечером все они собирались у одного костра, слушали песни Велины, пили дешевое вино и смеялись, рассказывая истории.

Хорошее время, пускай она тогда так и не считала, тревожась о том, где искать Тиона.

Что же.

Все познается в сравнении.

Ее мысли обратились к Мильвио, к Найли, Йозефу, родному городу. И, не желая поддаваться слабости, Шерон заперла эту калитку памяти, оставила на потом. Не хотела расклеиваться и думать о тяготившем ее.

Какая-то женщина из цирковых, с большими медными серьгами в ушах, с любопытством посмотрела на указывающую, и та сказала фразу, приветствуя:

— Легкого пути вашим фургонам.

— И тебе ветра в спину, милая, — заулыбалась женщина. — Нужна помощь?

Указывающая покачала головой:

— Просто иду мимо и вспоминаю прошедшее.

Цирковая серьезно кивнула, окинула девушку еще одним взглядом и направилась по своим делам. Свои видят своих. И не задают лишних вопросов. Иногда дороги артистов и цирка расходятся.

Маленькая черная кудлатая собачка, невесть откуда взявшаяся, с визгом начала прыгать вокруг Шерон и проситься на руки. Та несколько секунд смотрела на нее, пораженная, потом воскликнула:

— Салатик!

Песик, когда-то, во время первой встречи, облаявший ее, едва не сошел с ума от восторга, что его узнали.

— Просто обалдеть! — произнес сварливый голос за спиной указывающей. Там, с двумя полными ведрами воды стоял мускулистый карлик. — В жизни бы не узнал тебя, Шерон. А этот старый мешок собачьих костей увидел тебя от фургона.

— Рико!

Он хохотнул, раскрыл объятия:

— Иди сюда, девчонка! Когда в Рионе поползли слухи о… сама знаешь о ком, все сразу подумали о тебе. И не ошиблись!

Она, смеясь, присела, позволяя обнять себя. Девушку охватило счастье. То ли от встречи, то ли от того, что он, после Мокрого Камня зная, кто она такая, не испытывал к ней отвращения и страха.

Мьи, невысокая конопатая светловолосая эквилибристка с выбритыми висками по новой алагорской моде, увидев гостью, спросила:

— Он жив?

— Да.

Словно плотину прорвало, так внезапно дочь хозяина «Радостного мира» заплакала и обняла указывающую. Шерон, все понимая, гладила девушку по спине, затем, когда та чуть успокоилась, сказала:

— Он здесь. Хочешь увидеться?

Теперь они спешили к дому, и Мьи рассказывала новости:

— Ваш золотой орел спас нас тогда. Мы смогли продержаться, купить новые фургоны, лошадей. Закончили сезон в Накуне, потом переехали в Алагорию и по побережью сюда. Выступали, пришло несколько новых артистов. Теперь вот решили объединиться с «Яркими огнями» и «Зеленым попугаем» в Рионе. Война многих сюда привела. Хотели дальше двинуться на восток, а может, найти корабль и переплыть море, если заработаем хорошо. Семь фургонов не так-то просто переправить, отец уже всю голову сломал. Мне даже жаль, что ты решила не заходить. Рико сейчас им растреплет, они с ума сойдут.

— Я бы прошла мимо, если бы не Салатик. Все фургоны незнакомые. Зайду. Все зайдем. Просто…

Смешливая акробатка понимающе кивнула:

— Мы часто говорили о том, что произошло у Мокрого Камня. О том, что ты сделала с Велиной, Алином, Молике и ее братом. Как ты спасла всех нас. И детей тоже. Они, кстати, вымахали! Слушай. Если кто-то из наших и был напуган, то… Я хочу сказать, не беспокойся. Никто не посмотрит косо и не плюнет. Ты одна из нас.

Шерон, ощущая слабую боль от того, что было в прошлом, а еще внезапное облегчение от слов девушки, благодарно кивнула.

— Спасибо. Я это очень ценю. Все живы? Здоровы?

Мьи перестала улыбаться:

— Рехар умер полгода назад. Последние месяцы уже не мог передвигаться, таким старым стал. Не выходил из нашего фургона, ну и…

— Жаль.

— И Гит нас оставил. Уверовал в Вэйрэна и ушел в Горное герцогство, чтобы служить ему.

Шерон прекрасно помнила немногословного рыжеволосого фихшейзца с зубочисткой во рту. Вот уж про кого она не могла подумать, так это про него. Служить Темному Наезднику и Рукавичке по своей воле!

— Ливен счел это предательством и теперь пьет пуще прежнего, и от него никакого толку, но не выгонишь же. Мы давно вместе работаем, он почти что семья. У остальных все как прежде.

Лавиани, увидев кто пришел, округлила глаза:

— Девочка, ты привела привидение? Если оно будет снова просить кидать в тебя метательные ножи и заставлять меня надевать глупые вульгарные тряпки, то выгони его туда, где нашла!

Позже, когда Мьи и Тэо ушли на площадь, к цирку, а Шерон чистила рыбу ножом сойки, Лавиани сказала:

— Знаешь, я даже немного скучаю по тем временам.

Указывающая, руки которой были испачканы чешуей и кровью, подняла взгляд от таза:

— Я тоже.

— Планирую купить бутылку вина и сходить к недомерку и клоуну. Да и остальные были вполне неплохи. Все-таки мы вместе сражались. Да. Одной бутылкой не обойтись.

— Полагаю, они будут рады. Хотя на тебя это не очень похоже.

— Расчувствовалась. Признаю. И еще беспокоюсь за нашего прыгуна. Он в то время с девчонкой крепко сблизился. Как оно все сложится? Мужчины есть мужчины.

— О чем ты? — нахмурилась Шерон.

— Я о том, что вокруг нас может произойти все, что угодно. Если ты не понимаешь, то я скажу очень медленно, веско и абсолютно доступно. Все. Что. Угодно. Война. Шаутты. Хрен знает кто еще. Как он поступит, чтобы защитить ее? Останется с ней?

— Как бы Тэо ни поступил, это будет его выбор. Не кажется ли тебе, что мы не вправе влиять на него?

Лавиани почти с минуту смотрела, как девушка режет каракатиц широкими кольцами и бросает в чистую воду.

— Быть может, ты и права. Я вряд ли что смогу изменить, — наконец согласилась сойка. — Разве что приглядывать и тащить за шкирку, если станет совсем худо. Хватит возиться в ледяной воде. Дай я сделаю. Пора уже нам нанять слуг, раз Бланка платит.

Внезапно она склонила голову, прислушалась и сказала:

— К нам гости.

— Что? Из «Радостного мира»?

— Ага. Держи карман шире. К воротам подъехала карета. Бланка! — крикнула она и усмехнулась, прежде чем сказать следующие слова: — Выгляни в окно!

— Карета! Четыре лошади! Шесть человек! — донесся ответ, а после и сама госпожа Эрбет пришла. — Стоят у ворот.

— Ну, хоть не ломают. — Лавиани забрала нож из рук Шерон. — Догадываешься, кто это, девочка?

Указывающая вытерла руки полотенцем:

— Полагаю, тебе самое время произнести фразу, которую ты заготовила. Давай. Настал твой час.

— А я тебе говорила, — с нескрываемым удовольствием произнесла сойка. — Герцог Треттини так просто подобную информацию не оставит. И нас нашли. А может, и не искали особо.

— И что мы будем делать? — спросила рыжеволосая.

— О, рыба полосатая. То, что обычно делает наша девочка — разговаривать. Пойду впущу их.

— Нет. — Бланка шагнула ей наперерез. — Уж лучше я.

Лавиани понимающе усмехнулась:

— Боишься, что, побеседовав со мной они уже будут менее вежливы? Вполне возможно.

Пока Бланка отсутствовала, сойка посоветовала Шерон:

— Приведи себя в порядок и сделай грозное лицо. Ты все-таки страшный некромант.

— Я не буду никого пугать. Страх порождает проблемы.

— Или же не дает им случиться. Как ты хочешь поступить, девочка?

— Зависит от того, чего они желают.

— Согласишься стать игрушкой очередного правителя?

Шерон нахмурилась:

— Если это люди герцога, а не кто-то из благородных. Влиятельных родов в Треттини много. Я хочу задержаться в Рионе, пока не появится Мильвио, и на это может понадобиться и год, и два. Нам потребуются друзья.

Сперва раздался стук трости Бланки, затем шаги, и в сопровождении хозяйки дома в зал вошли трое.

— Эти люди ищут тебя, дорогая сестра, — милым тоном произнесла госпожа Эрбет.

Двоих Шерон знала. Мелкий кривоногий крепыш и его усатый товарищ, не далее как пару часов назад пытавшиеся украсть ее покупки. Вот только одеты они были уже не в платья обычных горожан, а в камзолы аметистово-сливовых оттенков. Широкополые шляпы, тяжелые кинжалы на превосходно выделанных поясах и жемчужные серьги в ушах.

Женщина, высокая, статная, с темными волосами, убранными под серебристую сетку, в платье цвета слоновой кости, обнажавшем шею и часть груди, выглядела привлекательно.

— Сиоры. — Шерон улыбнулась знакомым с видом радушной хозяйки. — Вы все же согласились принять мое приглашение на ужин. Я польщена вниманием. Кто ваша прелестная спутница?

Спутница и вправду была прелестна. Красива. В ней текла и треттинская и соланская кровь, а цвет платья прекрасно подходил к оливковой коже.

— Госпожа. — Женщина поклонилась, подобрав юбки. Голос у нее оказался столь же красив, как она сама. — Я Моника, и для меня честь служить вам.

— Служить мне? Интересно. Что же, Моника. А вы господа?

— Я Моти де Марри, — поклонился усатый, снимая шляпу. — А это сиор Бандесто де Гонци. Мы являемся доверенными людьми его милости, барона де Рьи.

Шерон едва заметно пожала плечами, как бы говоря, что не знает такого человека.

— Это же треттинцы и интриги дворов, — буркнула Лавиани, не слишком-то добро разглядывая гостей. — Куча личностей, масок и этикетов, в глубинах которых запутается даже акула. Де Рьи — это тень де Бенигно. То есть одно и то же. Младший отпрыск, к примеру, идет на площадку учиться фехтованию. Или в армию, служить в один из полков да набираться опыта. Если он де Бенигно, то с него надо пылинки сдувать, обращаться «ваше светлость» или как там еще, и вообще непозволительно многое, что можно сделать с де Рьи. И то, что порой разрешено барону, недостойно герцога. При том что все знают, кто перед ними.

— Сиора, хоть и чужестранка, а хорошо разбирается в правилах. — Усатый сказал это учтиво, но в его глазах появилась некая жесткость.

Лавиани ответила ему гадкой усмешкой.

— И раз люди барона нанесли нам визит, это означает?.. — Указывающая заставила вопрос повиснуть в воздухе. — Что его светлость сперва хочет начать общение неофициально, — настал черед Лавиани пожимать плечами.

— Лишь для того, чтобы госпожу не смутил высокий титул и человек, наделенный подобной властью. — Моти де Марри расстегнул верхнюю пуговицу камзола и достал конверт плотной желтой бумаги.

Она хотела бы рассмеяться, но одарила их еще одной вежливой полуулыбкой. Скорее уж здесь вполне обоснованное опасение, что она мошенница и обвела вокруг пальца солдат, которые теперь рассказывают о ней небылицы. И герцог не желает напрямую афишировать свой интерес, пока не будет убежден, что она та, кто есть.

— Вполне понимаю его светлость, — ответила указывающая, собираясь забрать конверт, но Лавиани сделала это первой и понюхала бумагу под изумленными взорами гостей.

— Перестаньте, сиоры, — укорила их сойка. — Вам ли не знать, как легко можно пропитать бумагу ядом. Пока я лишь слышу слова, что вы от герцога.

— Мы пришли с добрыми намерениями, — негромко произнесла Моника. Она единственная не выглядела оскорбленной, протянула руку. — Как видите, я без перчаток. Могу вскрыть и прочесть.

Лавиани зыркнула на нее, но письмо не отдала. Оторвала краешек конверта, не тронув печать, развернула бумагу, пробежалась по строчкам, затем, все еще удерживая, показала Шерон, не собираясь выпускать из пальцев. Кажется, в первую очередь, чтобы позлить пришедших. Указывающая видела, что настроение подруги безнадежно испорчено.

Почерк был очень мелкий, но хорошо различимый.

«Дорогая гостья моего города. Мне будет приятно, если ты найдешь возможным побеседовать и выпить бокал вина. Знаю, что ты покупаешь книги, и, полагаю, тебя заинтересует моя библиотека. Кроме того, в ней есть несколько исторических трактатов о прошлом тзамас. Возможно, это интересно. Буду ждать тебя и тех, кого ты захочешь взять с собой, в любое время. Передай свой ответ через моих людей. Моника позаботится о том, чтобы сопроводить тебя.

Барон де Рьи».

— А если я не желаю? — вздохнула Шерон, движением век показывая Лавиани, что та может убрать письмо.

— Тогда мы передадим барону ваши сожаления и оставим конверт у вас. Если вы передумаете, печать на нем послужит пропуском в Каскадный дворец, — с некоторой печалью произнесла Моника.

Указывающая подошла к женщине, изучила ее лицо. Та не дрогнула, не отшатнулась, стояла, чуть опустив взгляд. Позволила обойти себя по кругу.

— Ты ведь не из благородных?

— Нет, госпожа.

— Ты знаешь, что обо мне говорят?

Небольшая заминка.

— Меня проинформировали.

— Ты веришь этому?

Наконец-то она получила то, чего добивалась — прямого взгляда карих глаз. Не было в них никакой скромности или услужливости. Скорее жесткость, чем мягкость. Вызов, чем подчинение. Моника играла роль, которую ей приказали играть, и только.

— Я…

— Ну же! — Ее приказ был хлесткий, точно пощечина. В карих глазах вспыхнул уголек и тут же погас. Вновь покорная служанка опустила взор.

— У нас есть… сомнения.

Возникла тяжелая пауза, во время которой Шерон прошлась из одного угла комнаты в другой.

— Я приму предложение его светлости… ах, простите. Конечно же барона. Если ему потребуются доказательства, я готова их предоставить. Или продемонстрировать. В качестве знака доброй воли, если его не пугает… не смущает подобное.

— В какое время вы желаете, чтобы вас забрала карета?

— Через несколько минут. Надеюсь, мой внешний вид никого не оскорбит.

— Это не проблема, сиора, — ответила Моника.

— Прекрасно. Я спущусь к вам вскоре. Подождите, пожалуйста, у кареты.

Мужчины колебались, но поклонились и ушли. Моника присела в реверансе и последовала за ними.

— Девка опасная. — Лавиани швырнула письмо на подоконник. — Очень ловкая и сильные руки. Не дай себя обмануть красотой и глупым видом.

— Я не мужчина, на меня ее прелести не действуют.

— И все же не поворачивайся к ней спиной. С ней что-то не так. Это не простая служанка или фрейлина. Не могу понять, что меня в ней смущает, рыба полосатая.

— Ну, за спину я не беспокоюсь. Ее обычно прикрываешь ты.

Лавиани потупилась, сказав небрежно:

— С тобой во дворец я не поеду.

— Есть причины? — Шерон не стала скрывать разочарования.

— Во-первых, Тэо будет удивлен, если, вернувшись, никого не найдет. Во-вторых, у меня кое-какие дела, и я очень сомневаюсь, что герцог желает тебя убить. Особенно на первых порах, так что тебе пока ничего/ничто не грозит. Он предложит остановиться во дворце, обдумай это. Не отказывайся сразу, по крайней мере. Я же смогу найти тебя с этим письмом. Соскучусь, покажу охране, скажу, что я твоя любимая матушка.

Указывающая нахмурилась. Слова сойки звучали несколько туманно, если не сказать фальшиво. Но она не стала выспрашивать.

— Бланка?

— Толку от слепой немного. — Госпожа Эрбет, все это время молчавшая, подняла руки вверх, потянулась. — Но я всегда хотела попасть в настоящий дворец.

Лавиани стояла у окна и смотрела, как отъезжает карета. Слушала отдаляющийся стук подкованных копыт, нервно расстегнула воротник рубахи, поняв, что пальцы на левой руке едва заметно дрожат, и сжала их в кулак, до боли, пока ногти не врезались в ладонь.

— Рыба полосатая! С удовольствием кого-нибудь убила бы.

Каскадный дворец, занимавший целый район в Рионе и плавно переходящий в Пьяные Сады, до того как стать вотчиной герцогов Треттини, был местом, в котором после гибели Аркуса собирались таувины.

Строили его не то известные архитекторы той эпохи, не то сами рыцари света, а некоторые поговаривали, что и великие волшебники, чьи имена затерялись, приложили к камням и раствору свое искусство.

Расположенный на трех холмах, поднимавшихся от Пьины, один выше другого, он каскадами забирался на склоны, сверкая медью крыш и серебром витых, тонких колонн. Мрамор, перламутровые лестницы, арки размером с морские гроты, невероятной конструкции беседки, казалось бы едва балансировавшие на самом краю искусственных террас и обрывов. Пруды, озера, каналы, водопады и конечно же башни. Самые высокие и острые. Они венчали Каскадный дворец, словно королевский венец, видимые из любой точки города.

Такие близкие и недоступные для большинства людей этого мира.

При всей внешней красоте дворца Шерон не могла не отметить высоту и толщину оборонительных стен и крепостных бастионов. Каскадный дворец был еще одним городом в городе, как и порт Рионы.

— Надеюсь, вы простите нам наше первое знакомство, сиора, — перед тем как оставить ее с Бланкой и Моникой, сказал усатый. — Уверяю, мы не желали вас задеть.

— Прощаю. И вас, и вашего молчаливого друга, — искренне ответила она, не видя причин для обид. Утренний эпизод показался скорее забавным, чем неприятным. Потом она вспомнила фразу, которую как-то слышала от Мильвио. — Пусть Шестеро хранят вас в служении вашему господину.

На этот раз их поклоны выглядели безупречно.

Моника отвела гостей герцога в большие покои, с балконом. Далеко внизу прекрасный сад. Здесь открывался вид на излучину Пьины, город, лежащий на противоположном берегу, бесконечные купола храмов и богатых особняков. Вечерело, и солнце садилось прямо перед окнами.

Появились пятеро служанок. Быстрых, аккуратных, сметливых, понимавших любой жест Моники, руководившей ими. Пришел портной с четырьмя помощниками, чуть испуганный срочным вызовом и постоянно извиняющийся, что не может сшить платье в такой срок, а лишь подогнать из тех, что у него есть.

Предложил ей на выбор: шерсть, лен, шелк, фастиан, дамаст, тафту.

Она, как дитя севера, выбрала шерстяное сукно, и перед ней спустя несколько минут выложили два десятка платьев разных расцветок и фасонов. Бланке понравился шелк.

В итоге Шерон остановилась на бледно-сером оттенке, с завязками на лифе и широкими, по моде Треттини, рукавами. Бланка, проведя по тканям пальцами, выбрала зеленый и теперь, под придирчивым взглядом Моники помощники портного подгоняли на ней одежду.

Шерон отказалась от туфель, предпочла свои ботинки, мягкие и удобные, а когда Моника попросила не брать с собой сумку, ответила:

— И сумка, и пояс с сумочками останется со мной. Под то, что я выбрала, они подойдут.

— Госпожа, к герцогу…

— Не кажется ли тебе странным бояться кинжала, когда у меня есть куда более опасное оружие? — спросила Шерон. — Открой сумку, открой подсумки. Убедись, что там нет ничего острее стилоса. Я разрешаю.

Черноволосая заколебалась и в итоге не стала этого делать. Указывающая благодарно кивнула, одобряя такое решение.

— Вашей сестре придется ждать здесь. С этим будут проблемы, госпожа?

— Если только Бланка не станет скучать.

— Ее окружат надлежащим вниманием.

— Тогда предпочитаю ожидать в библиотеке. И пришлите ко мне служанку, которая умеет читать, — попросила госпожа Эрбет.

— Я сама вас провожу, как только отведу госпожу. И прочту все, что вас заинтересует.

От драгоценностей Шерон тоже отказалась. Это был не Кариф, но она не видела причин вдевать в уши сокровища, а также украшать ими пальцы и шею. Ни к чему. Ее черно-белые волосы собрали в высокий хвост, закрепили тонкой металлической сеткой из серебра, украшенной мелкими, блестящими на закатном солнце темными камушками.

Перед выходом Шерон взглянула на себя в зеркало и втайне порадовалась тому, что увидела. Она все еще оставалась собой. Не та женщина, которая шла на встречу с Азимом Эш-Тали, с накрашенными глазами, умащенными маслом волосами и в серфо, облегающем фигуру.

Здесь же, несмотря на дорогую одежду, из зазеркалья на нее смотрела Шерон из Нимада.

— Буду ждать тебя, дорогая сестра, — на прощание сказала ей Бланка, с помощью одной из служанок присаживаясь в глубокое кресло.

В отличие от Шерон она выглядела куда более эффектно и благородно. Что и неудивительно. Аристократка, пускай и не из герцогов, все равно остается аристократкой. Шелковое ли платье на ней или грязная и порванная за время пути через Мертвые земли юбка.

Моника провела ее через два крыла, а затем коридором, пол которого был выложен деревянным паркетом, отлаченным до зеркального блеска, а потолок словно сплетен из зимнего кружева. Вверх по лестницам, ступени которых укрыты алыми коврами, затем вниз. После — платформа, мягко движущаяся в прямоугольной шахте.

— Магия? — заинтересовалась Шерон.

— Не ведаю, госпожа. Подъемников во дворце много, иначе бы слуги и гости сбились с ног, поднимаясь в башни. Там очень высоко. Эти платформы существуют с тех пор, как здесь жили таувины. Во всяком случае, так говорят.

— Давно ты служишь герцогу?

Женщина, если и удивилась вопросу, то ничем этого не показала:

— Уже больше десяти лет, госпожа. Когда-то я оказывала его светлости услуги, но сейчас работаю на одного из советников владетеля. Теперь мне приказано оказывать помощь вам.

— И ты этому рада?

— Я не вижу ничего оскорбительного, если вы об этом, госпожа. Тот, кто приходит служить во дворец Каскадов, обычно понимает, кто отдает приказы и кому следует подчиняться, если, конечно, желает, чтобы Ворота Печатей перед ним не закрылись. Служить здесь — достойная работа. И я хорошо ее исполняю.

В последней фразе была не похвальба, не гордость. В ней звучало достоинство человека, знавшего себе цену.

— Похвально. Я слышала, что у его светлости собственная цирковая труппа и она одна из лучших в мире.

— Вам нравятся представления цирковых?

Шерон отметила про себя слово «цирковые». Интересно, хотя, с другой стороны, это может быть всего лишь дань вежливости, или кто-то из хозяев Моники, увлеченный артистами, не терпит от слуг слова «циркачи».

— Те, что я видела — да. Бродячие цирки и люди, что выступают на площадях.

— В труппе его светлости лучшие. Победители фестиваля, звезды цирков. Каждый из артистов. Любой артист счастлив получить приглашение и остаться в Каскадном дворце, чтобы радовать владетеля и его гостей.

— А ты? — Шерон вспомнила кое-что.

— Простите, госпожа? — не поняла Моника.

— Ты больше не радуешь владетеля и его гостей?

Женщина в платье цвета слоновой кости запнулась, остановилась:

— Как вы?..

— Я выступала сезон в цирке. — И, видя недоверие в глазах служанки, добавила: — Один из перекати-поле, пять фургонов, маленькая труппа.

— И кем вы были? — Моника все еще сомневалась.

— Ассистентка метательницы ножей. И ты знаешь, что цирковые часто рассказывают обо всем, что видели, слышали от других коллег. От них мне известно о талантливой воздушной гимнастке Монике, которая поразила его светлость своим выступлением и была принята в труппу. Это ты?

Слышала она об этом от Тэо. О Монике, которая некогда была рядом с ним и выбрала золотую клетку вместо трясущегося фургона и дороги.

Маска спокойствия на мгновение оставила служанку, в первый раз появилось нечто похожее на искреннюю улыбку, пускай и печальную.

— В прошлой жизни, госпожа, когда мне было девятнадцать. Я выступала во дворце три года.

— А после?

Моника не хотела говорить, но ответила:

— Повредила запястье, и с выступлениями пришлось попрощаться. Но его светлость был благосклонен и позволил остаться. Меня научили другим… — пауза, словно она засомневалась в слове, — трюкам и остались добры ко мне. Я плачу, чем могу, госпожа.

Шерон подумала, что, возможно, Монике до сих пор больно от того, как сложилась ее жизнь. У нее был успех, она жила ради любимого дела. Ведь все цирковые дышат тем, что делают. И вот такой итог.

Из великолепной воздушной гимнастки, акробатки и эквилибристки, мастерство которая, по словам Пружины, мастерством ничуть не уступала ему, в служанки.

Она не собиралась ничего говорить сопровождающей о Тэо. Это не ее дело и чужая тайна. Он в городе и, если бы хотел, наверное, нашел бы способ связаться с той, с кем выступал когда-то и делил один фургон. Узнать что-то о ней, встретиться. Моника — это его прошлое и юность. А настоящее сейчас вместе с ним, возле новеньких фургонов «Радостного мира», балансирует у костра на деревянном шаре и смеется, взмахивая руками.

Оставшийся путь, занявший больше получаса, они проделали в молчании.

Дворец был полон слуг и вельмож, Шерон все время видела людей в перпендикулярных коридорах, освещенных залах. Слышала музыку, смех, разговоры. Не единожды проходила мимо гвардейцев, застывших на важных дворцовых перекрестках, у лестниц, подъемников, дверей.

Все, как один, высоченные светловолосые треттинцы с густыми бородами. Вид у них был лихой и пестрый, словно у какого-то отряда прожженных наемников: алые береты, бирюзовые куртки с дутыми рукавами и синими полосами на них, короткие штаны такого же цвета, кобальтовые гольфы и высокие сапоги. Вооружены «бычьими языками» — протазанами с невероятно широкими и длинными клинками — и узкими кинжалами, которым больше подходило название «мечи».

Треттинцы не не напоминали истуканов, как стража в Небесном дворце Эльвата. Они следили за ней, провожали глазами, поворачивали головы, оценивали. Шерон не знала, известно ли им, кто она такая, или же солдаты проявляли такой интерес к каждому незнакомцу.

Зал, в который привела ее Моника, оказался размером с площадь Роз. Сотни, если не тысячи свечей освещали каждый угол. Окна распахнуты, закат догорал, а небо остывало.

Гвардейцы и здесь стояли вдоль стен. Человек двадцать, Шерон не считала. Моника остановилась у входа, сделала приглашающий жест, указав в дальний конец, туда, где полыхало три камина, расширяя оранжевый круг света.

Поняв, что дальше ее сопровождать не будут, указывающая направилась на встречу в одиночестве. Двое стражников, отделившись от стен, пошли за ней. Шерон слышала их тяжелую поступь в паре ярдов от себя, но не обернулась, и, когда до каминов оставалось шагов тридцать, они остановились, негромко стукнув пятками протазанов в пол.

Герцог Анселмо де Бенигно, невысокий, круглолицый, улыбчивый, с большими крепкими руками и чуть кривыми ногами, был лишь на полголовы выше ее, и для треттинца, пожалуй, считался низкорослым.

Разглядывая ее светло-салатовыми, умными глазами, он негромко хлопнул в ладоши. Слуга появился из полутьмы точно по волшебству, налил из графина с высоким горлышком золотистый напиток в два широких хрустальных фужера, украшенных серебряными змейками, оплетавшими ножки.

Владетель поднял бокал в молчаливом тосте, и Шерон сделала то же самое, думая, стоило ли кланяться или ей простят нарушение дворцовых правил, которых она совершенно не знала.

— Попробуй, — предложил он ей. — Родина этого винограда — Летос.

Она удивленно подняла брови, сделала осторожный глоток легкого, ароматного вина.

— Прекрасное. Вот только в моем герцогстве не растет виноград.

— Рос. Эпоху назад. Лозу перенесли в Треттини еще до Войны Гнева. Она здесь прижилась, и теперь в моих виноградниках прекрасный сорт. Ты не перестаешь меня поражать, Шерон. Ни капли удивления от встречи.

— Удивлена ли я, что сам герцог сегодня утром нес мою корзину с рыбой, а после посетил дом моей сестры? Нет, ваша светлость. Я не удивлена. Как я понимаю, сильные мира сего часто проделывают подобное. Проще доверять своему мнению, чем глазам и ушам посланников. Вы посмотрели на меня и, судя по тому, что я здесь, сочли вполне… какой? Надежной? Адекватной? Не чудовищной?

Он тихо рассмеялся и указал на кресло у огня, сам сел напротив, крутя бокал за ножку, и вино в нем ловило блики пламени.

— Кто еще из владетелей выдавал себя за другого? Полагаю, мой добрый гордый «брат» Азим?

— Его супруги.

— Слышал, слышал об их играх. Уважаю собрата по власти за то, что он не боится своих ядовитых скорпионов, а наслаждается ими. Я веду переписку с Карией время от времени. Она действительно так умна, как пишет, или это кто-то делает за нее?

— Умна. Даже очень.

— Прекрасно. Мои советники, все, кроме одного, считают, что мое время недостойно тебя. Или ты недостойна моего времени. Мошенница и лгунья, хотя каждый из них видел ту свинью из Риколи. Ее отказались есть даже черви. Так что я склонен считать, что слухи о тебе правдивы. Особенно после новостей из Карифа. Но любопытство все же терзает меня, и поэтому проверка. Скажи, сколько в этом зале мертвых?

— Четырнадцать, — ответила она не колеблясь.

Брови герцога чуть сошлись:

— Почти угадала.

— Я не гадаю, ваша светлость. Восемь замурованы в нишах. Там пятеро, а вот тут трое. Из них двое уложены в одну нишу, и возраст у них разный. Лет на двести. Остальные прямо под креслом, на котором вы сидите. Могу ли позволить себе спросить, кто они и почему здесь?

— Те, что в нишах, представители династии, свергнутые моим предком. Те, кто торговал собственным народом, как рабами. Пращур казнил прежнего герцога и велел похоронить в старом обеденном зале, в назидание потомкам. Родриго Первый, знаешь ли, считал, что носящие венец Шести звезд должны помнить, что случилось в прошлом, дабы не совершать подобных ошибок. А эти… — Хозяин Треттини пренебрежительно топнул ногой, указывая на находящихся под ним. — Несколько друзей моего отца, устроивших заговор против моей семьи. Большинство выступивших были казнены на городских площадях, эти же… Они предали доверие, я потерял среднего брата, сестер, отца. Если бы не они, моя жизнь бы сложилась иначе.

— Вы не стали бы герцогом. Ваш брат старше.

— Верно. Но как-то не испытываю к предателям благодарности. Я велел выбить здесь нишу, затем посадил в нее сукиных детей, выдал им шесть фляг воды и кинжал, а потом замуровал.

— Они задохнулись?

— О нет. Там, — неопределенный взмах рукой, — сделали слуховое окно в подвал. Так что меня извещали о происходящем. Последний протянул два с лишним месяца, насколько я помню.

Он был любезен и вел словно бы светскую беседу, но его глаза, пронзительные и цепкие, следили за ее мимикой. Раньше Шерон была бы шокирована и сочувствовала несчастным, ибо никто не заслуживает подобной смерти. Теперь же… ей было все равно. Нет смысла жалеть незнакомых мертвецов.

— Познавательно, — вот все, что ответила она на рассказанную историю..

— Прекрасный повод продемонстрировать человеку, который не знает меня, как я поступаю с врагами.

— Я поняла намек, ваша светлость. Желаете, чтобы я стала вашим другом?

Он рассмеялся:

— Как стала другом Азиму? Мои шпионы докладывают, что он не очень-то рад вашей дружбе.

— Дружба, ваша светлость, вещь обоюдная. Герцог Карифа, которого я бесконечно уважаю, допустил непростительную ошибку.

Владетель сделал глоток вина:

— Продолжай, любезная гостья. Я предпочитаю учиться на чужих ошибках.

— Он счел, что я прислуга, ваша светлость. Что можно посадить меня в прекрасную клетку, выдать чудесный поводок, и я буду счастлива.

— У нас, правителей, подобное обращение с простолюдинами и даже благородными в порядке вещей. Согласись, прекрасная клетка и чудесный поводок куда лучше, чем какой-нибудь каземат. Но да. Я тоже понял намек. И все же мне не нужна твоя дружба, Шерон из Нимада, если ты не готова ее дать. Бремя власти не позволяет иметь много друзей. Давай пройдемся.

Снова появились слуги, распахнули двери, и девушка, шагнув за герцогом, оказалась в маленьком саду. Всего-то ярдов тридцать. Несколько кустов жасмина, розарий и труп.

Его она ощутила еще из помещения и теперь смотрела на мертвую крупную собаку пастушьей породы.

Обернулась назад, окинув взглядом двух гвардейцев, проследовавших за ними.

— Покажи, чтобы я был уверен и мы закончили с этой частью беседы.

— Сколько человек это увидит, ваша светлость?

— Тебе так важны зрители?

— Мне важны слухи, а точнее, их отсутствие, ваша светлость. Если раньше времени начнут говорить, кто я такая, люди могут неверно понять и отнестись. Не ко мне, к вам.

— Если бы я боялся людей, которые могут меня не так понять, я бы не стал правителем, — отрезал Анселмо де Бенигно. — Пусть мои поданные понимают так, как я им прикажу. Те, кто откажутся понимать или станут упрямиться, будут наказаны.

С браслетом это не составляло никакого труда. Раньше она ощущала и отвращение, и боль, и дискомфорт. Теперь же… Все равно что шагнуть, повернуть голову, сделать вдох.

Слишком легко.

Слишком.

Кончики пальцев левой руки едва загорелись белым светом, а пес уже поднялся на ноги и, послушный команде, сел.

Один из гвардейцев резко втянул в себя воздух, перехватывая протазан, но проявил выдержку и остался там, где стоял, как видно заранее получив приказ от герцога.

— Каково это? — Анселмо неотрывно смотрел на мертвого пса, чья пасть стала больше, впрочем, как и зубы.

— Не понимаю, ваша светлость.

— Как ты ощущаешь себя в такие моменты? Становишься всесильной? Считаешь ли себя повелительницей мира? Равной Шестерым? Нравится ли тебе проделывать подобное?

Это были странные вопросы.

— Я не испытываю радости от того, что умею. Это неприятно. И я хотела бы использовать свой дар как можно реже.

Герцог опустился перед собакой на колено. Его лицо было очень близко от страшных зубов, и Шерон подумала: несмотря ни на что он очень смел, раз настолько доверяет незнакомке. Смогла бы она так, поменяйся они местами?

Пожалуй, что нет. Не с этим человеком.

— Я хотел убить тебя, — внезапно произнес он и, к ее немалому удивлению, протянул руку и погладил пса по голове, прежде чем подняться. — Мало того, почти все настоятельно рекомендовали убить тебя. Я не сделал это по двум причинам. Первая довольно прозаична. Никто не уверен, что получится. Какое-то время назад в проклятую Рукавичку вогнали болт, но, как видишь, она до сих пор жива и строит козни пуще прежнего. Она асторэ, ты некромант. Поговаривают, что некроманты живут и после смерти. Слишком рискованный шаг, не добиться результата и получить проблемы пока еще на пустом месте. Вторая причина довольно логична. Твои способности могут пригодиться.

Она «отпустила» пса, «усыпляя».

— Вы ожидаете войну, ваша светлость.

Герцог вернулся в зал, сел в кресло. Его бокал снова наполнили:

— Ожидаю. Фихшейз пал, Ириаста не выстоит. Новая вера докатится до наших границ, а я не желаю ее принимать. Слишком много вопросов, на которые нет ответов. Да и склонить голову перед этим сосунком, да Монтагом, непозволительно. Ты выгодна мне, Шерон из Нимада. Не знаю пока как, но в тяжелые времена следует искать союзников повсюду, даже если они вмещают в себя ту сторону. Я читал, что и раньше люди договаривались с тзамас. Юг был тому примером. Некроманты все же люди, а шаутты — нет. Предпочитаю объединяться с более-менее подобными себе. Поэтому мое предложение таково: помоги мне защитить страну и спасти не только мою власть, но и людей.

— Я…

Он, не терпя, что его перебивают, поднял ладонь, прося замолчать:

— Повторюсь, пока понятия не имею, чем и как ты можешь помочь. Мне достаточно знать, что ты будешь подле, когда все начнется, и, возможно, дашь подходящий совет или делом докажешь, что повелители мертвых не чураются спасать живых. Я же обещаю, что на тебе не будет поводка и ты не сядешь в клетку. Ты не станешь забавлять меня или моих друзей своими способностями. Не превратишься в дорогую игрушку. Никаких обязательств с твоей стороны, Шерон. Ты вольна остаться жить в Каскадном дворце либо вернуться к себе. Я не стану тебе приказывать, и ты можешь перечить мне в вопросах, связанных с твоей… работой, назовем это так. Если ты откажешься, я не сделаю попыток остановить или как-то мешать. Практичность и логичность, как ты помнишь, у меня на первом месте. Просто прошу обдумать то, что я сказал. Если же согласишься и тебе что-то потребуется от меня, а я смогу это сделать, просто скажи. Ты это получишь.

Она молчала, глядя за него, на стену зала, где в полумраке висели картины. Вздохнула, прежде чем ответить:

— Люди боятся смерти, ваша светлость. Они будут бояться меня. Ненавидеть, если только я начну действовать, даже защищая их. Никому не нравится, когда их мертвый товарищ поднимается и идет в бой, если вы будете использовать меня так. И эта ненависть легко перескочит с меня на вас. Герцог, который использовал смерть, тела своих подданных. Вот как подобное станет звучать.

— Как уже говорилось, это мелочь, если ты поможешь победить.

Мильвио просил ее держаться подальше от войны. И вот она все ближе и ближе. Затягивает в себя.

— Я останусь в Рионе, ваша светлость. По крайней мере на какой-то срок, — наконец произнесла она. — И помогу, если сумею.

— Большего мне сейчас и не требуется. — Его взгляд потеплел. — Что ты там увидела?

— Картины, ваша светлость. Могу я подойти?

— Вне всякого сомнения. — Он щелкнул пальцами, и двое слуг подхватили тяжелые канделябры, поднося их к полотнам, давая больше света. — Их повесила здесь моя мать, и я не стал возражать. Это только часть ее коллекции.

Из всех картин Шерон заинтересовала одна. Возле нее она и остановилась.

Изображение утопало в теплом, мягком свете, и босоногая девушка на нем смотрела на указывающую, чуть склонив голову. Она была совсем молодой, не больше двадцати, а может, и меньше. Острый подбородок, скулы, яркие голубые глаза и разметавшиеся по плечам рыжеватые волосы. Улыбка девушки получилась осторожной, даже немного неуверенной, но милойСмотрела она чуть исподлобья, но не зло или напряженно, а с искренним любопытством и приязнью.

Все было белым, светло-оранжевым и бежевым. Светлым. Легким. Невесомым. Ее простое платье, нагретые за день солнцем волосы, изящные пальцы и пушистые ресницы.

Художник сделал очень нежный портрет.

— Красиво. Кто это написал?

— Мой старший брат. — Герцог чуть развернул кресло, наблюдая за гостьей. — Он очень хорошо рисовал, и мать хранит его работы.

— Очень красиво, — повторила Шерон и наконец-то отошла от портрета, на котором была изображена юная Лавиани.

Глава 9. Щит Мальта

Говорят, что он сиял, как звезды.

Нет, это ложь. Говорят, он был ржавым и невзрачным.

И это ложь. Говорят, что каждый из символов впитывал магию шауттов, загораясь.

И, быть может, правда, что луч, который он испускал, сжигал города.

Истина лишь в том, что однажды Мальт спас благодаря ему младшую сестру.

Домыслы об оружии Шестерых

Письмо Лавиани получила утром, мрачно приняв конверт от гвардейской тройки, приехавшей к опустевшему дому Бланки.

Вскрыла при них, увидела знакомый почерк, прочла, что все в порядке и пока друзья задержатся во дворце. Еще раз Шерон звала ее приехать, но бывшая убийца Ночного Клана уж лучше сунула бы руку в уголья, чем вернулась в Каскадный дворец. Она там не была уйму времени, всегда думала, что больше не побывает, и вот теперь — как над ней посмеялась судьба.

Обхохочешься.

— Будет ответ, сиора? — вежливо спросил сержант, молодой светлобородый симпатичный парень. — Нам приказано подождать, если вы захотите написать.

Сойка едва сдержалась, чтобы не нагрубить. Этот зеленоглазый уж точно не виноват в ее печалях. Впрочем, раньше ее подобное бы не остановило, а теперь поди же ты! Старая развалина начала думать о чувствах незнакомых мордоворотов.

— На словах, — сухо сказала она. — Передай, прочла.

Лавиани вернулась в дом, до сих пор еще не веря в то, что произошло вчера.

Разумеется, она его сразу узнала, пускай и прошло несколько десятков лет. Что с того? Щенок заматерел, но остался прежним умным, жестоким, расчетливым говнюком, каковым она его и запомнила. Все тот же холодный тяжелый взгляд, все так же поджимает губы волевого рта. Устроил тупой маскарад, и она не удержалась от грубых реплик.

Привлекла к себе его внимание, втайне опасаясь, что он вспомнит ее, пускай они и виделись всего дважды. Но нет.

Не вспомнил.

Она изменилась с тех пор. Сильно. И уже не была той, кого рисовал Бретто на веранде Закатной полосы. Он считал ее очаровательным, ранимым и нежным цветком азалии, и ей ничего не стоило ему подыграть. Ночью она убивала по заданию Клана, закрывая в Рионе вопросы, а днем была с ним. Сперва в городе, затем, когда узнала, кто он, даже во дворце. А потом…

Лавиани зло зашипела и швырнула подвернувшийся глиняный горшок в стену. По счастью, тот оказался пустым и разлетелся осколками, ничего не пролив или просыпав.

— Бланка! — рыкнула сойка. — Когда, шаутт вас задери, ты уже наймешь служанку?!

Она не стала ничего убирать. Сердито прошла по черепкам, подхватила нож. Клинок одного из Шестерых, как утверждала Шерон. Клинок, который ей подарил Бретто, а она отдала сыну. Фамильная реликвия, после гибели Релго найденная у Шрева.

И вот клинок тоже вернулся в Риону.

— Рыба полосатая, — только и прошептала сойка.

Заперла дверь, потом ворота и вышла в ненавистный ей город.

Больше четырех часов она терлась в сомнительных местах портовых таверн, заглядывая в притоны, бордели и опасные закоулки. Сойка умела дышать городом, растворяться среди людей, становиться незаметной и никому неинтересной. Улицы, кварталы, переулки и тупики, подвалы, рынки и чердаки были ее охотничьими угодьями с ранней юности, и она ощущала себя здесь словно барракуда в морской воде.

Ее не видел никто, даже если она была на виду, Лавиани же видела и слышала всех.

Неприметные непосвященным знаки на тавернах, сараях артелей, маленьких лавок говорили ей, что то или иное заведение находится под покровительством добрых братьев ловких рук, дубинок, удавок и прочих милых сердцу Ночного Клана инструментов.

Ее интересовали хоть какие-то новости из Пубира, возможно, подслушать нужный разговор, но шептались о другом. О ценах на продукты, о том, сколько еды на складах, о новом начальнике городской стражи западной стены, о сборщиках налогов на корабли и их маршрутах, о тяжелых временах и о том, что неплохо бы податься куда-нибудь в Аринию или хотя бы в Савьят. Подальше от войны.

Так и не узнав ничего конкретного, сойка пожалела, что Шерон далеко и нельзя бросить игральные кости. У нее был еще один вариант, старый друг, которого она не видела с тех пор, как уехала из Рионы, увозя еще не рожденного Релго.

Но вот стоило ли встречаться? К чему это приведет? Остался ли друг другом? Столько времени прошло. Она даже не знала, жив ли тот.

— Рыба полосатая. — Все еще колеблясь, сойка направилась сперва к верфям Зеленой ветви, туда, где днем и ночью кипела работа, но, не дойдя до них, нырнула в подворотню, прошла мимо груды бревен, равнодушно переступила через тело, которое уже было не живо с полчаса.

Шагов через двадцать, впервые за все время, ее остановили. Мужчина в фартуке на голое тело, жаривший на открытом огне на сковородке моллюсков с красным перцем, предупредил:

— Чужак. Топай, ты. Домой.

— К Мариусу топать, ты, — ответила она на языке дна. — Проблем? Да? Нет?

— Нет, — буркнул тот, отворачиваясь, и больше вопросов ей не задавали на всем пути между старым кладбищем и разваленными складами Дегтярного угла, в которых давно поселилось всякое отребье и каждое утро оттуда по доброй традиции выволакивали по два-четыре трупа тех, кто не пережил ночь по тем или иным причинам.

Очень удобное соседство с погостом — все лишние трупы, которые не стоило показывать страже, сразу подселялись в чужие могилы.

Дворик знакомого дома, в десяти шагах от маяка Пескарей, почти не изменился. Ну обветшал чуть сильнее, старый каштан срублен и на его месте потемневший пень. Во всем остальном — все тот же заваленный гнилыми, побелевшими от соли сетями пустырь. Даже лодка та же. Борта ее основательно рассохлись и выцвели, но Лавиани помнила, что раньше она была ярко-желтой, словно тропическая пташка.

Мариус тогда говорил, что обязательно ее доделает и отправится плавать по бухте, да ставить горшечные ловушки на осьминогов. Киля как не было тогда, так не наблюдалось и сейчас, а значит, его мечты так и остались мечтами.

Лавиани подумала, что, возможно, это и неплохо. Некоторые ее мечты сперва исполнились, а потом разбились. Иногда она задумывалась о том, чем бы сейчас занималась, не встреть сперва Тэо, затем Шерон, а после всех остальных.

Ее мир разбивался слишком часто.

Сперва Бретто, которого она успела узнать так мало.

Затем ее учитель — Таллес, тот, кого она так боялась, когда он увозил ее из голодающего Нимада, и тот, кого стала считать отцом и своей единственной семьей на долгие годы. Не такой, как другие сойки, испорченный уроками Нэ, как он говаривал про себя. Тогда Лавиани допустила ошибку, роковую и непоправимую, а он сделал то, что не сделал бы никто другой из ее гадкого бездушного племени — спас ученицу и принял смертельный удар на себя. Яда алой тихони оказалось слишком мало, чтобы умереть быстро, и он угасал медленно, в мучениях, и она, не выдержав, облегчила его страдания.

Это до сих пор тяготило Лавиани. Ее ошибка, приведшая к страшной потере.

Потом Релго. Тогда весь мир рухнул, и она не могла найти никаких поводов жить дальше. Борг направил ее, и Лавиани отдалась работе, мотаясь по всему миру, побывав в каждом герцогстве, собрав кровавую жатву на благо Ночного Клана. Ее никто не мог остановить, а она и не желала останавливаться, все больше и больше погружаясь в пучину мрачного безумия, пока боль не превратилась в нечто обыденное, тупое и бесконечно тяжелое. Мучившее по ночам, пока не приходил рассвет.

С годами стало легче, но не сильно.

А после она узнала о том, кто стоял за смертью сына, и отомстила, как могла, пускай это не избавило ее от боли, а лишь умножило у других.

Лавиани знала ответ на свой вопрос, что было бы, если бы не Пружина. Не шаутт, будем уж честны с собою, отправивший ее на Талорис.

Она бы сдохла. От тоски. Скуки. Возможно, от петли на шее. Или же перестала прятаться, плюнула на все и бросилась в последний, безнадежный бой, чтобы достать Клеро, Сегу, Квинта, а может, и Шрева. Сдохла бы где-нибудь в Аранте, и на этом история жалкой разочаровавшейся в жизни, уже немолодой бабы закончилась.

Вышел бы довольно закономерный итог ее существования.

Но ей дали шанс побарахтаться. Лавиани уж не знала кто — Шестеро или шаутты. Да и плевать.

Из покосившегося дома вышла полная женщина. Она была похожа на Мариуса, каким его запомнила сойка. Те же отвисшие щеки, те же круглые глазки.

— Чего забыла?

— Твой отец дома?

— Умер еще семь лет назад.

— Ты мне песенки не пой. Будь он мертв, ты бы небось давно вышвырнула эту проклятущую лодку, как хотела еще твоя мать сделать.

Молчание.

— Подходящие у тебя руки, — продолжила Лавиани. — Как у него. Маленькие, аккуратные. Он передал тебе свое мастерство?

— Не понимаю, о чем ты.

— Он был лучшим, кто умел подделывать литые печати Торговых союзов, таможенных палат и даже дворцовой стражи. Без печати хорошую бумагу не выправить. Сложная работа и опасная, если поймают. Больше рискуют лишь те, кто чеканит монеты без разрешения владетелей. Судя по тому, что обе руки у тебя все еще на месте, ты достаточно осторожна.

Опять молчание. Наконец женщина негромко сказала:

— Не помню тебя.

— Разумеется. Когда я приходила в последний раз, ты болталась под потолком в плетеной люльке и орала, точно писклявый комар. Скажи ему, что Лавиани зашла в гости.

— Смотри, ничего не сопри, пока меня нет.

Сойка покрутила пальцем у виска:

— Я вроде пока не обдолбалась мутской пыльцой. А раз так, тебе придется заплатить, и немало, чтобы я хоть что-то отсюда украла.

Когда женщина вернулась, то сказала:

— Как меня зовут?

— Чего? — нахмурилась Лавиани.

— Отец говорит, ты слышала мое имя, когда приходила.

— Я понимаю, что Мариус гораздо старше меня и в мозгах у него еще большая каша. Раз он считает, что я запоминаю всех человеческих гусениц, что ором требуют мамку. Сколько времени прошло. Если я и слышала, то тут же забыла.

Женщина нисколько не обиделась на такие слова.

— Тогда как отец называл тебя?

Лавиани закатила глаза. Игры в вопросы и ответы невероятно тупы. Понятно, что Мариус в доме, и понятно, что она может дать пинка этому привратнику, да войти. Могла бы дать, если бы стоявшая между ней и дверью не была дочерью старого друга.

— Рыба Полосатая он меня называл. Ну что? Закончили с глупостями?

Закончили.

Внутри было куда чище, чем прежде, хотя так же темно и сыро. Узкая лестница на второй этаж под ногами стонала не то от ужаса, что вот-вот развалится, не то от экстаза, что наконец-то по ней кто-то решился пройти, несмотря на плачевное состояние.

Крутая, с неудобными ступенями, она больше походила на пыточный инструмент. В этой части дома Лавиани никогда не была, заходила лишь в мастерскую, что пряталась в подвале.

— Как он сюда забирается?

— Говорит, что там воздух свежее и видно краешек моря. Отец почти не спускается вниз. Он плох.

В комнате были открыты окна, большую часть обзора загораживала туша маяка, и моря действительно был лишь краешек — лазоревое пятнышко, не больше.

Мариус сильно сдал. Ему было к семидесяти, и зубов у него почти не осталось, отчего губы западали и выглядел он еще старше. Он ссутулился, от некогда густых светлых волос остался лишь седой пушок. Глаза выцвели, стали блекло-зелеными, водянистыми, а кожа на шее вся в складках и пятнах. Но лицо осталось узнаваемым: живое, хитрое, с обвисшими щеками, чем-то напоминающее морду хомяка.

Правой рукой держа маленький ножичек с костяной ручкой, он вырезал на поверхности, закрепленной в тисках клише, какой-то символ. Левая у него отсутствовала на уровне локтя.

Он попался, делая оттиск для Ночного Клана, и купцы Аринийского Торгового союза оттяпали руку, которой Мариус совершил преступление. Даже после этого треттинец оставался ценным специалистом, и Борг направил в Риону Лавиани, чтобы решить проблему.

В то время она была молода, полна сил и энергии. В итоге ей удалось вытащить мастера по поддельным печатям прежде, чем его повесили, оставив в филиале аринийцев с десяток трупов. Всех, кто что-то знал о человеке, потерявшем руку. Вроде в Эльвиле ее до сих пор ищут за то преступление.

Короче, она его вытащила, и Мариус принял сойку в своем доме в благодарность за спасение. Они сдружились, он показывал ей город, пока возле этого самого маяка она не встретила Бретто, делавшего набросок гавани и захотевшего нарисовать незнакомую девчонку, глазевшую, как он работает грифелем на бумаге.

Кто же, дери вас всех шаутты, мог подумать, что перед ней наследник герцога Ардо де Бенигно?

— Оставь нас. — Мариус цепко глянул на Лавиани, на мгновение оторвавшись от работы. — И принеси вина.

— «Пожалуйста», как я понимаю, не услышу? — подбоченилась дочь.

— Я уже не хозяин в своем доме, — вздохнул тот, откладывая нож. — Пожалуйста, принеси вина.

— Так-то лучше, отец.

— Своенравная стерва, — сказал Мариус, когда женщина ушла, и добавил с гордостью: — Вся в меня. Думал, ты сдохла.

— Как видишь, живехонька.

— Ага. Но думал, что сдохла. И довольно долго пребывал в этом заблуждении. — Он пихнул ногой табуретку, и та, проехав по засыпанному стружкой обшарпанному полу, остановилась рядом с ней. — Всегда считал, что тебя прикончили вместе с наследником его светлости. Слишком уж ты ему мешала.

— Ничем я ему не мешала, — возразила Лавиани, принимая предложение сесть. — Очередная девка. Таких десятки. Ничего не знала, ничего не видела, ничего не понимала.

— Дите…

— Про него никто не знал. А ты молчал. Меня ни к чему было трогать.

— Мальчик? Девочка?

— Мальчик.

— Большой уже, наверное.

Лавиани вспомнила Релго, смертельную рану, бледное лицо, погасшие глаза, и сердце больно кольнуло.

— Ну да, — ответила как можно более небрежно. — Большой.

Они помолчали, разглядывая друг друга.

— Ты сильно изменилась. Была девчонкой. Не узнал бы тебя, встреть на улице.

— Зато ты не изменился. Левую руку, смотрю, так и не отрастил… зато научился работать правой, а то все ныл, что теперь-то ничего не выйдет.

— А ты злилась и требовала, чтобы я прекратил стенать, да занялся тренировкой, Рыба Полосатая.

Она поморщила нос.

— Глупое прозвище.

— Но смешное. Помнишь, как ты получила от той медузы и ушла на дно?

Лавиани помнила. Лодку с ней и Мариусом протаранил корабль одних ретивых контрабандистов из Нейкской марки, не желавших идти на поклон к Ночному Клану. И сойка, очень некстати уйдя под воду, почти сразу же запуталась в многоярдовых щупальцах, получила страшный ожог, парализовавший ее таланты.

Мариус нырнул за ней, пускай и однорукий, вытащил. Она неделю провалялась между жизнью и смертью, а мать мастера подделок поила ее какой-то приторно-сладкой дрянью и натирала спину мазью, вонявшей хуже кошачьего дерьма.

Вся спина Лавиани еще целый год, даже когда она вернулась в Пубир, была в розовых полосах, словно ее стегали многохвостой плеткой. Так что ничего странного, что Мариус, сам едва не утонувший, шутил про полосатую рыбу по поводу и без. Знал бы он, что эта проклятущая рыба так к ней привяжется…

— Ты здесь по делам Пубира?

— Нет. Наношу визит вежливости по старой памяти.

Он немного расслабился, покивал, и Лавиани решилась на откровение:

— Я теперь вольная птица.

Мариус откинулся на спинку стула:

— Тебя ищут?

— Время от времени. — Правдивого ответа она не знала. Судя по тому, что Мариус удивился, увидев ее, он не слышал этих новостей из Савьята.

— Тебе требуется помощь?

— Нет. Я хотела бы узнать хоть что-то о том, что творится в Пубире. Важные новости, если они есть. За этим и пришла. Ты все еще общаешься с заказчиками из моего города.

— Редко. В основном Альбертина ведет дела. Я лишь помогаю ей, если работа сложная. С какого времени тебе нужны слухи?

Вернулась дочь, поставила блюдце с зелеными оливками, кувшин с вином, два низких бокала, наполнила их, снова ушла.

— За последние пару лет.

— Ночной Клан борется с последователями Вэйрэна. Выжигают эту заразу, стоит лишь ей появиться в городе. Говорят, кто-то из твоих работает. За последние три месяца больше не появилось ни одного проповедника. И, как шепчутся, Савьятскому герцогу настоятельно рекомендовали не влезать в новую веру Горного герцогства. Если, конечно, он планирует править дальше.

— Даже так?

Мариус сделал уцелевшей рукой жест, говоривший: «А что тут удивительного?»

— Суровые времена. Борг умер. Слышала?

Лавиани до боли сжала зубы, прежде чем произнести:

— Это точно?

— Мы в Рионе. Какая может быть точность в том, что творится за тысячу лиг от нас? Прошел такой слух пару месяцев назад, но без всяких подробностей. Теперь кто-то новый. Ничего особо не изменилось.

Она могла бы сказать, что изменилось все. Проклятущий старый козел отбросил копыта, а вместе с ним исчезла последняя возможность узнать причину, почему он вместе с Шревом решил убить Релго. То, что ее сын мог встать во главе Ночного Клана, — чушь.

Мог. Но не собирался. В этом она была совершенно уверена.

Проклятье!

Сегодня просто день разочарований.

— Ты не пьешь вино, Рыба Полосатая.

— Нет настроения, и день слишком долгий, чтобы начинать сейчас.

Они проговорили еще с час, сидя перед открытым окном, через которое со стороны моря долетали тревожные крики плачущих чаек. Все остальные новости интересовали Лавиани мало. Смерть Борга засела в ее мыслях, закрыв путь в Пубир. Больше ей там нечего ловить.

Уже когда она уходила и была на лестнице, Мариус сказал ей в спину:

— В городе еще сойка.

Она сразу подумала о высоченном ученике Нэ.

С этим Виром следовало что-то делать. Лавиани, правда, сама пока не понимала, что и как. Но от его присутствия по спокойной воде Рионы уже пошли круги, а это приведет к тому, что те, кто водятся на глубине, поднимутся на поверхность. Может, не мгновенно, но это случится. Например, когда новости дойдут до Пубира, станет известно, что в Рионе использует таланты сойка, которой здесь быть не должно.

А какой сойки быть не должно?

Единственной неучтенной сейчас в Ночном Клане.

Лавиани.

Борг мертв, Шрев мертв, но что там думают насчет случившегося Золотые и новый глава Клана — это еще большой вопрос.

— Есть подробности?

— Нет. Но источник надежный.

— Совсем никаких?

— Видели в районе Трещоток.

Лавиани думала начать поиски с Фехтовальщиц, где она почувствовала Вира в первый раз. Трещотки — куда более бедный, располагался следующим, забираясь на склон холма и оставляя его вершину голой, еще с тех пор, как в одну из башен ударила молния, сжегшая ее, а также парк вокруг. Что же. Можно поискать и там.

— Эй, Рыба Полосатая. — Мариус смотрел ей в глаза, улыбался по-доброму и с сожалением. — Рад, что ты жива. Но если у тебя проблемы со своими, не появляйся здесь, пока не решишь их. Подобные тебе обычно не отличаются дружелюбием к таким, как я. Моя дочь, может, и заноза, но рисковать ею не желаю.

— Береги себя.

— И ты.

На том они и расстались.

Она наняла лодку и проплыла на ней всю бухту до устья Пьины, больше не желая бродить по порту. Потом пошла пешком и в Трещотках была только через три с лишним часа. Места здесь не сказать, что опасные. Люди жили небогато, но в основном честно. Этот район, с улицами, забиравшимися вверх, с домами, ютящимися на склонах, выглядел человеком, уже прожившим свои лучшие дни, а теперь доживавшим тот период, который располагался где-то между лучшим и худшим.

Еще все не так уж и плохо, но… Трещотки ветшали, разрушались, беднели, из них уходили прежние люди, и на их место являлись те, кто раньше здесь отродясь не появлялся.

Район был достаточно протяженный, каскадный, с сотнями лестниц, получивших от Лавиани нелестную характеристику. Она не больно-то и надеялась, что ей повезет найти искомое. Но честно прошла до вершины, где кипело строительство, а точнее, реставрация сгоревшей башни, а затем спустилась по другой улице вниз, когда почувствовала Вира.

С ним явно было не все в порядке, потому что ощущение двоилось и даже троилось, словно эхо, дезориентируя ее.

Ей понадобилось больше часа, чтобы, то отдаляясь, то приближаясь, найти нужный дом. И даже сейчас сойка все еще сомневалась, что не ошиблась. Но сомневаться можно бесконечно долго, а она из тех, кто отбрасывал все, что мешало ей как можно быстрее и эффективнее приблизиться к цели.

— Сиора, — обратилась она к женщине, мывшей окно на первом этаже. — Я ищу друга. Он из Савьята, молодой парень, выглядит…

— Знаю! Знаю! — дружелюбно кивнула та, не глядя на нее и продолжая свое занятие. — На верхнем этаже. Дверь с дельфином.

Лавиани быстро поднялась на четвертый этаж, стараясь не слишком сильно скрипеть лестницей. Подошла, прислушалась. Разговора не было, но кто-то звенел не то столовыми приборами, не то чем-то еще.

Она осторожно потрогала ручку, толкнула, и дверь на хорошо смазанных петлях мягко распахнулась. Так и не придумав, Лавиани так и не придумала, что скажет, внутренне готовясь, что придется использовать что-то из оставшихся талантов, если мальчишка запаникует и снова начнет множить дырки невидимым огнем.

За столом сидел не Вир.

Жилистый, совершенно лысый старик в красной мантии ел салатные листья с сыром, неспешно орудуя ножом и вилкой. Лицо у него чем-то походило на обезьянье, но не злое, скорее комичное. Он поднял на вошедшую темные глаза, округлил их на мгновение и воскликнул глубоким, сокрушительным басом, абсолютно не подходящим этому телу и возрасту:

— Ба! Сама Лавиани! Вот это неожиданность так неожиданность!

Она и сама, пораженная встречей, застыла, и это сыграло с ней роковую шутку. Из соседней комнаты вышел мужчина с темными волосами, рассыпавшимися по плечам. Стоял он спокойно, но…

Вот это самое «но».

Почувствовав движение, Лавиани обернулась. Невысокая, чуть пухловатая девушка с печальным лицом обезьянки, почти копией лица старика в алой мантии, перегородила дверной проем, держа в руках маленький арбалет. Болт, заряженный в него, вызвал бы дрожь даже у самого закаленного сражениями бойца. Широкий зубчатый наконечник — такой только в самый черный день своей жизни можно получить в кишки. Да так и сдохнуть.

Лавиани быстро просчитала варианты. Трое соек. У старика четыре рисунка, у парня два или три. Сколько у девчонки, она могла только гадать. В любом случае расклад не в ее пользу.

Впрочем, на нее не спешили нападать.

Очередной укол. Еще один друг Краза где-то очень близко.

— Краз, — произнесла она. — Действительно, неожиданность.

— Садись. — Он махнул на стул рукой, которая была вся во вздувшихся старческих венах. — Ты голодна?

— Не особо. — Она пока не собиралась исполнять его приказы, слыша, как девчонка закрыла дверь и щелкнул замок.

— Судя по твоему лицу, ты пришла не к нам и не за нами. Удивлена не меньше меня. Да садись ты, право Шестеро! Ничего я не собираюсь тебе делать, если ты не станешь тут все разносить.

Краз был старейшим из нынешних соек Ночного Клана, близкий по возрасту к Таллесу, ее учителю. Вполне неплох, как по умениям, так и… по всему остальному. К нему она относилась ровно, они никогда не сталкивались лбами и даже четырежды работали вместе. Противник опасный, ее уровня, но если его не вынуждать, то вполне можно разойтись миром. Во всяком случае, к голосу разума он прислушивается куда чаще, чем к жажде крови.

Второй, мужчина лет тридцати, с белой кожей, как у всех алагорцев, бывший дружок Шарлотты, звался Урьи. Про этого она ничего не знала и видела от силы раза три.

Девчонка для нее оставалась загадкой. Она родственница Краза, без сомнения.

— Что за молодое поколение? — спросила она, чтобы хоть как-то потянуть время, и чуть повела плечами, стараясь расслабить напрягшиеся мышцы спины. Прямо вот чувствовала, как болт целит ей под левую лопатку. — Для дочки ты как-то староват.

— Ну не скажи, — усмехнулся сойка, сунув лист в рот. — Я еще многое могу. Но это внучка. У сына талантов не было, а вот у нее — хоть отбавляй. Закончила обучение год назад. Итак. Какими судьбами?

— Ты не поверишь. — Она и сама не верила, что оказалась такой дурой. — Ошиблась дверью.

Краз сокрушенно покачал головой:

— Нет. Я верю, ты не думай. Достаточно пожил, чтобы помнить, Шестеро еще не такие шутки устраивают. Дела… Вообще не предполагал, что когда-нибудь увижу тебя после того, что ты наворотила в Пубире.

— У тебя с этим проблемы?

— В смысле, с тобой? Нет. — Краз достал из левого рукава шелковый платок, с рассеянным видом протер лысину. — Признаюсь, если бы убили моего сына и у меня имелась возможность, я поступил бы точно так же, если не хуже.

Урьи, когда он говорил это, нахмурился.

— Твой спутник не согласен.

— У него нет детей, так что простительно.

— Она нарушила основы, разве такое можно прощать? — возразил Урьи.

— А мы не судьи, — беспечно ответил Краз, но смотрел он только на Лавиани. — Мы заточены на то, чтобы исполнять приказы Золотых, а не вершить правосудие. Смекаешь разницу? Вот то-то.

— Ну, раз у тебя нет проблем, я собираюсь найти нужную дверь и войти туда, — поднялась сойка, но Краз печально вздохнул. В его глазах она прочла настоящее сожаление.

— Что касается меня, то иди на все четыре стороны. И, будь я здесь один, так бы и вышло, полагаю. Но, видишь ли, свидетели. — Он указал на Урьи и девчонку, все еще торчавшую за спиной Лавиани. — А значит, с меня спросят, если я тебя отпущу. Никаких личных мотивов, коллега. Исключительно забота о собственной шкуре.

— Борг мертв. Золотым все еще есть до меня дело? Кстати, кто главный теперь?

— Тенета. Марионетка Шрева.

— Не знаю ее, да к тому же Шрев давно кормит червей.

— Кто тебе такое сказал? — удивился Краз.

Лавиани хмуро изучила ладонь, словно искала в линиях на коже ответ.

— Сама видела, как с него содрали лицо.

— Лицо у твоего бывшего ученика, конечно, пострадало, но не до такой степени, чтобы отправиться на ту сторону. Он жив. И был в Вьено, когда я получал сообщение от него в последний раз. Скоро он появится здесь, и мы ждем его. Так что ты сама понимаешь… — Старик развел руками в жесте «рад бы, да ничего не могу сделать». — Против Шрева я не выступлю.

— Это какая-то неделя разочарований, рыба полосатая, — проворчала Лавиани, которую новость о живом главе соек едва не припечатала к земле.

С Шревом она встречаться не хотела. Во всяком случае, на его условиях.

— Он с Шарлоттой?

— Шарлотта мертва. Нэ ее прикончила. Стянула кожу, как со змеи.

Все чудеснее и страннее.

— И что теперь?

— В смысле, Нэ? Сбежала. Ее ищут. Говорят, Золотые ее уже простили. Должен же кто-то продолжать рисовать.

Старик прочел по глазам сойки, о чем она думает, и попросил, поднимая ладонь:

— Вот не надо. Знаешь же, что мы тебя все равно переборем. Только зря прольется кровь.

— Я все же рискну, — сказала сойка, и в этот момент комната взорвалась.

— Мне пора, — прошептала Катрин в голове у Вира, когда он менял пропотевшую после тренировки рубаху на свежую.

В корзине для грязного белья скопилось уже большинство его вещей, но отнести прачкам или постирать самому времени не было. Он снова начал пропадать в чужих грезах, чужих снах, чужих историях, проживая жизни людей, которых давно нет.

Застыв, Вир прислушивался. Голос Катрин, единственной, кто остался, уже несколько дней слабел, и его с трудом можно было различить и спутать со звуками ударов сердца.

— Дверь закрывается, дорога почти не видна. Все ушли, осталась лишь я. Но теперь и мне пора.

— Мне жаль, — искренне произнес он. — Без вас я останусь совсем один.

— Возьми колокольчик. Возьми.

Он взял.

— Сожми его. Крепко-крепко. Вот. Мы здесь. Звони в него. Ты встал на путь, судьба показала тебе шанс, так что лети, юный Вир. Зови светлячков, и они помогут, как помогали мы.

— Сперва меня выгнала Нэ. Теперь уходите вы. Я мало что понимаю.

— Колокольчик. Он твое оружие. Твои знания. Твоя сила. Храни его.

— Куда ты уходишь? Где ты живешь? Как я найду вас?

— Найдешь. Если станешь достойным. Все таувины уходят туда, когда их путь здесь завершен, — сонно прошептала она. — Мир Трех Солнц и Двадцати Лун.

— Разве он не сказка?

— Теперь — пожалуй, что сказка. Прежде — нет. Туда ушли оставшиеся Шестеро после победы на бледных равнинах Даула, после того как Мальт открыл им путь. Туда уходим все мы. И они и мы иногда можем возвращаться. Мы — чтобы помочь самым достойным. Шестеро… я давно не знаю, на каких лунных или солнечных тропах они потерялись. Но Мальт говорит, что его сестра сумеет проделать такое. Она предсказала это. И никак не успокоит свою совесть. Быть может, она и сейчас где-то рядом, среди людей. Передавай ей привет. Мне пора, маленький Светлячок. Береги себя. Возроди надежду. Вернись к учителю.

— К Нэ? Но она…

— Нет. К другому учителю. К той, что никогда не станет одной из нас, но все же так близко. Так близко… Жаль, что она не познает нас, как познал ты. Ты едва не убил ее. Вернись к ней. Твой полет связан с этими людьми. Я же сказала — ты уже полетел. Теперь просто не упади. Лети в Трещотки, прямо сейчас. Лети и ищи. Прощай, брат. И до встречи.

И она замолчала.

Вир с удивлением ощутил вовсе несвойственное ему пощипывание в носу и ком, подступивший к горлу, словно только что он потерял старшую сестру.

Или, быть может, не потерял, просто она уехала в далекое долгое путешествие, и теперь совершенно непонятно, когда они увидятся снова.

Его научил Оглен: надо всего лишь на всплывший в памяти облик человека наложить свое желание увидеться в реальности. Таувины прошлого использовали это, если знали, как выглядит асторэ, видели его лицо, а после пытались найти.

Вир импровизировал.

Вернулся в дом, где его когда-то держали, но строение стояло пустым и запертым. Проторчав час, никого не дождавшись, он решил, что хуже в любом случае не будет, и решил, что стоит попробовать.

Первый болезненный удар палкой по лопатке не принес никакого результата. Вместо Лавиани ученик Нэ очень некстати подумал о рыжеволосой леди, и сформировавшаяся перед его глазами картинка Каскадного дворца оказалась развеяна ветром, стоило лишь парню смутиться.

Он внезапно понял, что думает о рыжей не в первый раз. И даже не во второй. Мысль о том, что она сейчас во дворце герцога, его ничуть не удивила.

Вир потерял одного из своих светлячков. Со времен встречи с Лавиани не все вернулись обратно, и теперь их оставалось десять. Пришлось начинать с самого начала.

Перед его взором появился обшарпанный дом, улица, забиравшаяся куда-то вверх, несколько старых деревьев. Помня, что Катрин говорила ему о Трещотках, он поспешил в этот район. Незнакомый, хоть и расположенный сразу за Фехтовальщицами.

Он бродил по нему в течение часа в поисках нужного дома. И увидел Лавиани случайно, когда она кружила по улицам, а он стоял на смотровой площадке, ярдах в пятистах от нее. Расстояние было большим, но ее растрепанные седые волосы, которые раньше она собирала в косу, теперь сожженную его талантом, узнал. Так же как и походку, и сутулую осанку.

Пока он искал лестницу и обходил квартал, она пропала из виду, улица, ведущая под уклон, оказалась пуста. Вир кинулся вперед, нырнул в один переулок, затем другой. Никаких намеков на Лавиани. Тогда вернулся обратно, поспешил вниз, в сторону Фехтовальщиц, и наконец нашел искомый дом.

У входа в него треттинка старательно и неспешно мыла оконное стекло.

— Я ищу… — начал он, но та мотнула головой вверх, сказав:

— Дверь с дельфином. Все ваши уже там. Последний этаж.

«Все ваши», скорее всего, означало компанию, которая его пленила. Странный Тэо, серьезная Шерон, злая Лавиани и, возможно, эта Бланка, хотя он и видел ее в совершенно другом месте. Так что, оказавшись перед дверью, он уже собирался постучать, когда услышал разговор.

И слышал достаточно, поняв, что сойку надо выручать, если, конечно, он хочет, чтобы она его чему-нибудь научила.

Лететь, а не расшибиться в лепешку, как советовала Нэ.

Очень необычное ощущение.

Лавиани словно бы смотрела со стороны. Время замедлилось, и не она была причиной тому — оба ее таланта оставались на лопатке.

Но… вокруг происходило нечто странное.

Комната взорвалась, а затем начала неспешно разлетаться. Во все стороны. Перекрытия вздыбились, лопнули миллионами длинных щепок. Балки постигла та же участь, черепица рассыпалась в мелкую крошку — и все это устремилось куда-то в небо.

Стены пошли трещинами, отряхнулись от штукатурки, развалились на кирпичи, а те, в свою очередь, превратились в песок, широкими крыльями рассеявшийся по двору. Пол ушел вниз, и все четверо находящихся в комнате внезапно остались висеть в воздухе.

Висеть без всякой опоры.

Лавиани видела изумленные глаза Краза и полагала, что у нее они не меньше.

А затем наконец-то сойки начали движение, устремившись в разные друг от друга стороны со все возрастающей скоростью. Лавиани видела, куда она врежется — в толстый ствол платана, находившегося в пяти десятках ярдов от нее. Попробовала извернуться, словно пловец, но ускорившееся время не оставило никаких шансов.

Кто-то крепко схватил ее за правую голень, сойка, уже понимая, что все кости превратятся в крошево, все же оскалилась, намереваясь перед ударом отвесить противнику тумака, но увидела Вира.

Он играл по правилам, которых Лавиани не понимала, но они миновали дерево и приземлились относительно мягко. Позади раздался запоздалый грохот — крыша, долетев до наивысшей точки, рухнула вниз.

— Бежим! — сказал ей Вир.

— Что?! Ты сдурел, парень?! От этой неприятности нельзя бегать! Ее можно только закопать!

Она дернула его на себя, и широкий зубчатый наконечник арбалетного болта вместо шеи мальчишки воткнулся в платан.

Окровавленная внучка Краза отбросила арбалет, взялась за кинжал, и Лавиани, презрительно хохотнув, обнажила нож и ринулась к ней.

— Меня зовут Урьи, — сказал тот, кто встал напротив Вира, держа в руках два широких мясницких топора с короткими рукоятками. — А ты тот, кого мы искали.

— Ну, видишь, как тебе повезло. — Он бы многое дал, окажись у него сейчас в руках клинок.

— Я не могу тебя убивать, друг. Ты нужен Шреву.

— Это одновременно и хорошая новость, и плохая.

Усмешка.

— Но за то, что ты сделал, я срежу твою кожу со спины. И отрублю ноги. Рисовать-то для других соек можно и без них.

— Много разговоров, — сказал Вир и ударил так же, как когда он столкнулся с Лавиани на чердаке.

Нэ однажды сказала ему, что колебания в серьезной схватке — это смерть. Нельзя замирать, надо действовать и все время двигаться. И потому ее ученик не сомневался.

Тот, кто назвал себя Урьи, был куда менее расторопен, чем сойка. Он не смог увернуться.

Сквозная дыра величиной с кулак появилась в его груди — так что через нее стал виден двор, заваленный обломками верхнего этажа несчастного дома.

Оплавленные края не давали течь крови, дымились, и от них затлела одежда.

Сойка зашатался, упал сперва на колени, выронив топоры, а после лицом ткнулся в землю. Его левая нога хаотично дергалась в судороге, которая с каждой минутой ослабевала.

Вир смотрел на только что убитого им человека, слыша, как за его спиной идет бой и звенят нож и кинжал.

И в этот момент на него налетел Краз.

Эта проклятущая девка даром что выглядела дура дурой, ленивой скучной апатичной мартышкой, но драться умела.

В другое время можно было бы удивиться, однако Лавиани была готова к такому повороту событий — все-таки у соплячки опытный учитель. И она хороша.

Для соплячки.

Не Клеро, конечно, но очень достойная техника.

Они двигались на пределе человеческих возможностей, пока не тратя таланты. Лавиани получила два глубоких пореза на левом предплечье и смогла ответить, отрезав противнице лишь самый кончик носа.

— Ничего, — сказала она девчонке в первую очередь, чтобы позлить. — Ты так уродлива, что это вряд ли тебя испортит.

Та наконец-то использовала талант, разлетевшись ослепившей Лавиани золотистой пыльцой и собравшись в человека, но уже за спиной противницы.

Они могли бы уйти.

Вир был в этом совершенно уверен. Его талантов вполне на такое хватало. Ускориться и бежать, тратя светлячка за светлячком. Никто из них его бы просто не догнал, но сойка решила влезть в драку.

Она всегда лезла в драку. А он, спасая ее, увяз в этом вместе с ней.

И теперь ему приходилось тратить рисунки, чтобы выжить. Проклятый лысый старик оказался не чета Урьи. Хладнокровный, цепкий, целеустремленный.

Вот уж кто не собирался уступать и, единожды увидев, как его подельник свалился с дырой в груди, легко увернулся от точно такого же удара.

Вооруженный простой короткой палкой, оббитой с обоих концов металлом, он махал ею как заведенный.

Удивительно, но старый сойка превосходил по скорости, силе, опыту, оценке ситуации и умению любого из фехтовальной школы мессерэ Менлайо, включая и самого мастера. А эта палка так и мелькала, выстраивая в воздухе невероятные конструкции, грозные в своей простоте и эффективности.

Было видно, что старик, как и погибший сойка, тоже планирует взять Вира живьем. Вот только не собирался разговаривать и угрожать.

Слова будут потом.

Если будут.

У Вира осталось пять рисунков. Три. Два.

И все же он не смог увернуться от последнего удара, быстрого, плеточного, столь резкого, и палка обязательно влетела бы ему в лоб, если бы парень не подставил предплечье, используя талант.

На миг оно стало тверже алмаза, и дерево, треснув, развалилось на две части. Один конец остался в руке старика, другой крутанулся в воздухе, сойка ловко поймал его, а после атаковал растерявшего таланты ученика Нэ двумя еще более короткими дубинками.

Единственное, что было у Вира под рукой, — колокольчик, да чужой инстинкт, чужая память, память человека, которого некогда звали Мальт. И предмет, уже так давно бывший у мальчишки, считавший его своим владельцем, откликнулся на неслышный зов и преобразился.

Колокол выгнулся, раздулся, словно глина под пальцами гончара на круге, и, к удивлению Вира, превратился в круглый щит среднего размера, отлитый из уже знакомого металла. На рукояти тянулись символы Шестерых, а по внешней поверхности щита танцевали люди с распахнутыми ртами и тянулась фраза на старом наречии.

Оба кованых конца палок ударили в щит, закрывший Вира, а после он ткнул им вперед, разбив лицо старика и сломав ему нос. Тот использовал талант, и тело Вира с чужими инстинктами снова сработало быстрее. Парень сместился, принял страшный удар ногой все на тот же щит. Крутанулся, закидывая руку за спину и снова избегая ранения от ускорившейся сойки.

Он ловил движения противника лишь краем глаза и, не имея в запасе талантов, все же отражал атаки благодаря измененному колокольчику.

Молокосос, несмотря на то что был полнейшим идиотом и не умел самых простых для сойки вещей, оказался полон сюрпризов. И это если не упоминать, что он развалил целый этаж, и до ушей Лавиани доносились крики жителей квартала, спешащих на шум и грохот.

Некоторые уже были здесь и смотрели, но она плевать хотела на зрителей. Краз вошел в раж, потратив уже второй талант, но Вир сдерживал его мощный напор невесть откуда взявшимся щитом, да еще и, похоже, ранил сойку. Кровь алым веером разлетелась в воздухе, стоило только старику ускориться.

Лавиани ловко подгадала момент, когда он вернулся в обычную форму, и теперь, уже используя свой последний талант, что есть силы швырнула в противника отрезанную голову девчонки.

Она, словно выпущенный из требушета камень, врезалась ему в правый бок, заставляя отлететь на пять ярдов. Сойка оказалась рядом с Кразом быстрее, чем тот понял, что вообще произошло. Лежал полуоглушенный, пытаясь вдохнуть, а из его порванной одежды торчали бело-красные фрагменты ребер.

— Я мог бы его спасти. — Вир остановился рядом, сжимая едва гудящий щит. — Но, кажется, потратил все рисунки.

Этот странный гул, словно затихающий колокольчик, был приятен уху Лавиани.

— Я могла бы просто уйти. — Сойка пропустила мимо ушей слова мальчишки, обращаясь только к Кразу.

Ее нож глубоко вошел в его покалеченную грудь. Сойка поймала себя на мысли, что ей жаль. Кажется, впервые жаль противника из себе подобных. Но у каждого решения есть последствия, и Краз, человек, бывший когда-то другом ее учителя, сделал свой выбор.

Ей оставалось лишь поставить финальную точку.

— Не спи! — сказала она Виру. — На нас пялятся все Трещотки. Шевели ходулями, Вир, пока не загребла стража.

Они смотрели друг на друга долго, ничего не говоря. Торчали на крыше мавзолея Родриго Первого, а на улицах шла облава, и стражники, а также примкнувшие к ним солдаты из ближайшего городского бастиона искали подозрительных, приметных и хоть как-то похожих на Лавиани и Вира.

Или совершенно не похожих. Все зависело от того, какого свидетеля спросить.

Пока же беглецы пережидали, чтобы вернуться в свой район. Для этого следовало пройти по одному из мостов через Пьину, а сойка здраво полагала, что все они сейчас находятся под пристальным вниманием служб правопорядка.

На небе уже зажглись звезды, и Риона расцветала огнями, словно ночные бабочки Черной земли, чьи кружевные крылья горели в джунглях разными оттенками пламени. Эти кружева раскручивались, распутывались, охватывая район за районом, превращая все центральные, включая те, что шли вдоль набережной, в настоящую сказку. Вполне можно было представить, что не прошла тысяча лет, что все еще время Единого королевства, а великие волшебники то и дело посещают южный город, расцветший после падения Аркуса и встречавший на старых плечах очередной год своей бесконечно долгой жизни.

Но они не видели этой красоты. Изучали друг друга придирчиво, словно коты, оценивающие соперника, или же… жители трущоб Пубира.

— То, что мы там устроили… — наконец произнес Вир, пробуя каждое слово на вкус.

— Перестань скромничать, рыба полосатая. То, что ты там устроил. Развалил дом, привлек всеобщее внимание. Оставалось раздеться догола, да сунуть факел себе в задницу и бегать с ним, призывая герцога, чтобы уж окончательно всех удивить. Но ты продолжай свою мысль, — благосклонно разрешила она. — То, что ты там устроил…

— Кар узнает. Поймет из всех немыслимых слухов. Он будет недоволен.

— Да пошел к шауттам этот кривоглазый козел!

— Он сказал, что сойкам запрещено появляться в Рионе. Почему?

— Когда я была молода, этого правила не существовало. О чем там потом договаривался Борг, не ведаю.

— Его собака…

— Что? Собака? Ты совсем тронутый, если думаешь о какой-то шавке? Выброси из головы этого торговца. Дай.

Ее тон не допускал сомнений или каких-то иных толкований. Как и протянутая рука.

Вир усмехнулся:

— Прости, конечно. Но с чего бы это мне делать? И где твое «спасибо» за спасение?

Сойка прожгла его взглядом, затем линия ее губ немного смягчилась:

— Признаю, что ты влез в чужие дела очень вовремя. А теперь — дай.

Он даже не сделал попытки подчиниться, чем вызывал у Лавиани новую волну раздражения, впрочем, как и мысль о том, что этот Вир хотя бы не тряпка и не бежит исполнять первый же приказ не слишком-то знакомого ему человека.

— Ты идиот, — безапелляционно заявила она. — Тупая, упрямая дубина. Без всякого воображения. Довольно точно тебя назвала Нэ — упрямый бычок. Сила есть, но мозгов нет.

Он негромко рассмеялся, и она отметила, что в этом смехе нет ни капли обиды. Ей это тоже понравилось.

— Тебе не кажется, что ты начинаешь знакомство не с того?

— Ты дослушай сперва. А знакомство у нас давно уже состоялось, когда твой дар подумывал прикончить Тэо, а я тебя остановила. Ты тогда проделал в чердаке дыру и спалил дом. Кстати, забавно! У тебя просто какой-то пунктик по поводу зданий. Ты их разрушаешь легко и походя, дай только повод. Рыба полосатая, о чем я говорила?

— Я идиот… — напомнил он ей.

— Прекрасно. Ты уже встал на путь осознания проблемы.

Снова негромкий смех, и Лавиани с некоторым странным облегчением для себя поняла, что смеется он не так, как ее сын. Совсем не так. Это хорошо, что вся их похожесть лишь в одинаковых именах. Большее она бы вряд ли смогла выдержать.

— Когда мы с Тэо притащили тебя к Шерон, я довольно сильно сглупила и не сделала самую простую и, казалось бы, логичную вещь — не спросила, сколько у тебя тауировок. Я насчитала восемь. Но сколько ты потратил до встречи со мной? Так что ответь-ка, дружок. Сколько у тебя всего рисунков?

Она видела, что тот раздумывает, стоит ли вообще говорить на эту тему.

— Четырнадцать.

— Прекрасно. А теперь не мог бы ты не корчить из себя клоуна, поверь, я видела и повеселее, и ответить, как нормальный человек.

— Четырнадцать. Но сейчас было девять. Остальные я потратил раньше, и они пока не вернулись.

Серьезность его тона говорила сама за себя. Но Лавиани все еще сомневалась. А точнее, была просто оглушена цифрой.

— Четырнадцать. Эм… Я так, на всякий случай интересуюсь. А ты умеешь считать и там понимаешь разницу между «шесть» и «одиннадцать»?

— Умею. И их все еще четырнадцать.

— Охренеть, рыба полосатая! — В этой короткой фразе смешалось потрясение и восторг. — Старая цапля для тебя расщедрилась…

— Ты не любишь Нэ.

— Не люблю. Эта ворона хорошо подгадила мне в свое время. Не отрицаю, что она это могла сделать не специально, но мне не легче. Впрочем, к шауттам твою Нэ и наши с ней дела.

— Если ты хочешь продолжать разговаривать со мной, то повежливее говори о моей учительнице.

— Вот ведь наглый молокосос, — проворчала сойка. — Ладно. Вообще не буду о ней говорить, кроме последнего замечания, что она ни хрена ничему тебя не научила. Что взять с татуировщика. Ну так вернемся. Четырнадцать рисунков, и ты те, что у тебя были, сегодня потратил совершенно бездарно. Лупил дубиной буквально вслепую. Зачем? Тьма тебя знает. Растратил весь свой потенциал, хотя, правильно подобрав таланты, мог ограничиться четырьмя или пятью. Ты не носишь оружия. Это глупо. Ты не умеешь использовать то, что тебе дали, — это преступно. Ну-ка. Начинай взрослеть, парень. А теперь дай посмотреть.

На этот раз он вложил ей в руку колокольчик.

Лавиани хмуро повертела предмет, придерживая язычок, чтобы тот не издавал звуков.

— Помню его. Учитель забирал звенелку у Нэ, когда рисовал мои татуировки, а потом относил назад. Тот фокус. С щитом. Как ты это проделал?

— Просто.

— Покажи.

— Я не знаю как.

— А говоришь «просто». Ладно. Разберемся.

— Разберемся? — Он поднял брови.

— Разумеется. Я научу тебя паре фокусов, малыш. И не смотри так. Я не добрая тетушка, и у меня на твой счет свои планы.

— Хотелось бы узнать какие, прежде чем давать согласие.

— В Риону едет Шрев. Что-то мне подсказывает, что эта паскуда рано или поздно найдет меня. А я с ним не могла бы справиться даже в свои лучшие годы. Но вот у тебя есть шанс. Если я тебя поднатаскаю.

Глава 10. Вкус тумана

— Когда настанет конец времен?

— Когда те, кто всегда был врагами, объединятся. Когда некромант пойдет рука об руку с таувином. Когда асторэ смогут быть в мире с великими волшебниками.

— Выходит, мир будет существовать вечно. Ведь то, о чем ты говоришь, невозможно.

Диалог на кафедре Каренского университета

10 лет до начала Войны Гнева

Нэ восседала на высоком, ободранном от коры пне, словно нищий на чужом троне, и с задумчивым видом жевала сухие абрикосы, не мигая, точно ящерица, глядя на Эйрисла.

— Вечер, — наконец произнесла она. — После того как я перестала поддерживать твой странный каприз, лейтенант. Даю на отсечение свою никому не нужную голову, что ты умрешь этим вечером.

— Это мы еще посмотрим. — Эйрисл произносил слова с трудом, словно кто-то чужой говорил за него.

— Ну… посмотри. Хотя не вижу удовольствия сказать покойнику «я же была права». Мертвец не сможет оценить своего проигрыша, а я, соответственно, насладиться победой над упрямым дурнем. Что толку глумиться над трупом? Это свойственно лишь молодым героям. А я не молода и не герой. Давно уже не герой. У меня нет зеркала, чтобы ты внимательно рассмотрел себя. Так что придется поверить на слово. Ты как раз тот самый труп, о котором я только что говорила, но на удивление пока еще живой. Эта груда гнилого мяса, от которой смердит на все окрестности так, что даже до Шестерых долетает, сосет из тебя жизнь с безумной скоростью.

Эйрисл перевел взгляд на Тиона, стоявшего у пушистых, припорошенных снегом еловых ветвей. Конь представлял собой жалкое зрелище и не гнил стремительно лишь из-за холодов, что властвовали недалеко от Драбатских Врат. Случись сейчас лето, и животное нельзя было бы увидеть за тучей мух, что кружили бы над ним.

— Вариантов развития событий два. Либо он выпьет из тебя все твои не самые большие силы до заката, либо ты его отпустишь прямо сейчас. Зла я тебе не желаю.

Эйрисл кисло усмехнулся и внимательно рассмотрел себя. Катрин, или Нэ, один шаутт, не права, что он не может себя увидеть. Прекрасно может. Глазами Тиона.

Да. Все довольно паршиво. Он очень сильно исхудал, кожа стала бледной и бесцветной, а волосы тусклыми.

— Ты права, — с неохотой произнес лейтенант.

— Хм. Слова, вселяющие в мое черствое сердце надежду. Ты все же решил составить компанию мне, а не той стороне. Лошадь, пускай и дохлая, нам, конечно, нужна. Но цена слишком высока.

— Я не знаю, как это остановить.

Нэ, прожевав еще один сушеный абрикос, сказала:

— Я не могу научить тебя тому, чего не умею. Просто отпусти его. Ты держишь то, что не хочешь терять. Это обычная человеческая черта. Пойми, пришло время, отпусти и иди дальше. С болью, но зато живой. Эти игральные кости, которые ты все время держишь в ладонях, вполне могут помочь.

Он закрыл глаза, ища то, что за несколько недель стало для него привычным — нить нежизни его коня. Ему потребовалось больше получаса, чтобы понять, как рассечь ее. Когда это случилось, ноги Тиона подкосились, и он упал, ткнувшись оскаленной мордой в снег.

Эйрисл глубоко вздохнул, ощущая запах морозного дня, еловых иголок, мертвой плоти. Солнце стало ярче, появилось желание выпить горячей воды, в пальцы вернулось ощущение холода, а зрение наконец-то стало его и чувство странного голода оставило желудок.

— Не быстро, конечно, но вполне для первого раза, — одобрила Нэ. — Теперь можем двигаться дальше.

— Напомни мне, Катрин, — Эйрисл продолжал называть ее тем именем, что узнал первым, — почему я иду с тобой?

— Потому что тебе больше просто не с кем идти? — предложила она вариант.

Лейтенант нахмурился:

— Попробуй еще раз. На юге война, я нужен моей армии.

— «Моей армии», — покачала Нэ головой. — Мужчины… Вечно уверены, что армии есть дело до одного человека. Особенно когда начинается мясорубка. Уж сколько таких, как ты, я успела повидать на своем веку, парень. Что характерно, все они давно съедены червями. Сражаться можно тысячью способов, необязательно держать при этом меч, нестись в атаку и терять башку. Лишь одна из пяти войн выигрывается во время сражения.

— А четыре других?

— Умом. Хитростью. Подлостью. Подготовкой. Удачей. Союзами. Деньгами. Убийствами. Ложью. Обещаниями. Голыми девицами и парнями, подсунутыми в нужное время нужному человеку. Похищениями. Да… мало ли чем. Хочешь победить в этой войне — я дам тебе такую возможность. О! — Она подняла вверх сухой палец, словно нашла искомое. — Вот и причина следовать за мной. Победа над врагом, который уничтожит твою армию и твое герцогство.

Он не скрывал своего удивления:

— Ты серьезно?

— Так и будет. И ты ничем не сможешь им помочь, ввязавшись в сражение. Предвосхищая твой вопрос: да. Фихшейз ты не спасешь. Его, считай, уже нет… Но остановить их можно. С моей помощью. И с твоей. И с помощью других хороших и не очень хороших людей. Пока еще шанс остается.

— Я не знаю, кто ты, Катрин. Безумная старуха? Или ведьма, способная забрать у человека волю, сделав безвольной куклой?

Ее холодные глаза теперь смеялись.

— Всего понемногу. Всего понемногу. Что же до того случая, я уже извинилась. Стоит ли возвращаться к прошлому, если нам вдвоем придется создавать будущее?

Она и вправду так поступила, когда Эйрисл пришел в себя вдали от горящего Балка. А он, понимая, что произошло и что старуха с ним сотворила, кинулся на нее с мечом.

Нэ встретила рубящий удар кулаком, расколов клинок на десяток острых длинных фрагментов, разлетевшихся во все стороны, и мрачно бросила:

— Я спасла твою шкуру, молодой некромант. Ты хотел идти обратно в пожар? Там бы и сгинул. Твои люди давно мертвы или, если им повезло, разбежались. Ты бы остался на тех улицах. Если не из-за мэлгов, то из-за шауттов. Хватит ребячеств. И прошу прощения за это своеволие.

Он с трудом сдержался, чтобы не броситься на нее, в груди кипела ярость и… голод. Его конь желал человеческой плоти. Эйрисла остановило лишь то, что рукав Нэ задрался и он увидел, как подмигнула ему одна из множества нарисованных пташек.

И лейтенант решил подождать. Посмотреть, что будет. Возможно, она действительно могла помочь. Странная женщина, прекрасно играющая на лютне и ломающая добрые клинки ударом костлявой руки.

После того разговора и потери Тиона, казалось, прошли годы. Нэ мало что объясняла, и любую информацию из нее приходилось вытягивать клещами.

Им удалось пересечь Горное герцогство с юга на север. Сперва через Драбатские Врата. Совершенно опустевшие, распахнутые, никем не охраняемые, больше напоминающие склеп. Среди мертвецов — ни одного фихшейзца или ириастца. Все сплошь горные. Гражданская война из-за Темного Наездника была в самом разгаре, катясь по стране жестоким жнецом.

Затем шли через долины, плато и ущелья, которые замерли в тревожном ожидании беды или же перетерпевшие ее: сгоревшие, насыщенные кровью, безумием, болью, потерями. Страдающие от голода и страха.

Это был сложный путь, полный опасностей, сомнений и неуверенности. Они никогда не знали, что их встретит за следующим перевалом, лесом, склоном. Будет горная деревня жилой или опустевшей? Поклоняются ли там Вэйрэну или же все еще верны Шестерым? Мрачные нелюдимые замки и башни высились на отрогах, и всегда можно было ожидать, что со стен полетят стрелы или арбалетные болты. Некоторые укрепления оказались сожжены, и над сгоревшими кровлями донжонов кружилось сытое воронье.

Эйрисл всю жизнь считал тех, кто живет на этой земле, врагами. Они и были ими, если разобраться. Фихшейз и Горное герцогство погрязли в вековых войнах, которые порой сменялись шатким миром, пускай и продолжавшимся иногда несколько десятилетий. Герцогства всегда конфликтовали друг с другом.

За землю, за выход к морю, за турмалиновые и серебряные шахты на южных склонах, за новые границы и за кровь ради крови.

Эйрисл заведомо не любил живущих по ту сторону Драбатских Врат и никогда не думал, что окажется на их землях. Всегда богатых, несокрушимых, многолюдных и недоступных. И вот теперь, очутившись здесь, во времена суровые и непростые, увидел трагедии обычных людей, путников, тех, с кем приходилось делить тракты и ночевки. Он успел выслушать множество историй, которые внезапно словоохотливая Катрин легко вытягивала из людей, узнавая все, что считала нужным.

И ему было жаль их. Потерявших дома, собственность, семьи, надежду и веру. Страна, охваченная гражданской войной, где непонятно кто друг, а кто враг, перемалывала любого.

Им везло. Нэ словно бы чувствовала опасность, сходила с тропы загодя, прежде чем появлялись конные разъезды одной или другой стороны или путники, вызывающие хоть малейшее подозрение. Однажды издали Эйрисл приметил темную фигуру в плаще. Незнакомец поднимался по почти отвесному горному склону с такой скоростью, будто шел по ровной дороге.

Старуха и сама заметила чужака и, ни слова не говоря, взяв лейтенанта под руку цепкой клешней, потащила под прикрытие деревьев.

— Шаутт. — Она села прямо в снег, с равнодушной меланхолией наблюдая из-за еловых веток за удаляющимся демоном.

— Я чувствую его. — Он наконец-то понял, что сперва ощутил дискомфорт в желудке и это, как наитие, заставило его посмотреть в нужном направлении.

— Конечно, чувствуешь, — согласилась Нэ с видом, словно он высказал какую-то невероятно очевидную вещь, известную каждому ребенку, и, дотянувшись дорожным посохом, ткнула его чуть пониже грудины. — Здесь. Твой дар, пускай и слабый, способен на подобные фокусы.

— Я смог бы ему противостоять?

Нэ смерила его немного насмешливым взглядом.

— Ну… секунд пятнадцать. Потом бы он стянул с тебя кожу.

— Но я некромант.

У нее был сухой смех, словно кашель маленькой старой девочки.

— Ты воин. Всадник. Командир. Но не то слово, что только что сказал, парень. Ты умен и не трус. Признаю это. Но до полноценного тзамас тебе, как… — Она подвигала челюстью и призналась: — Мне лень придумывать аналогию. Уверена, ты понял. В тебе есть дар, но он не развит, и шаутт выпотрошит тебя с той же легкостью, как любого другого человека.

— Но не тебя. В Балке ты хорошо показала себя.

— Пока мне везло, но ты же понимаешь, любая схватка — это игра удачи и милость Шестерых. Когда-нибудь и меня ждет поражение. Поэтому я стараюсь не попадаться им на глаза. Незачем искушать судьбу и привлекать к себе лишнее внимание. После Балка, а точнее, даже еще раньше они ищут меня. А теперь и тебя, полагаю.

— И почему они это делают?

— Потому что я Катрин, которую зовут Нэ. Или Нэ, которую зовут Катрин. Безумная старуха, когда-то радовавшая людей музыкой, а теперь пытающаяся сделать хоть что-то, прежде чем наш мир, балансирующий на краю пропасти, съедет вниз.

— Странно, что ты не назвала себя великой волшебницей или одной из учениц Шестерых.

— Слова часто пусты. Это ничем не поможет мне. Ничем не поможет тебе. Хотя я была бы не против доли богини, чтобы силой дара плавить реальность. Но сказки давно уже в прошлом. А в настоящем вот она я. Бабка, завернутая в кучу теплых тряпок, которая ковыляет вместе с воином без меча через снежную горную страну на север. Будь проще. Не думай о том, кто я и что я умею. Или умела когда-то. Думай, как дотянуть до вечера, найти место для подходящей ночевки и накормить себя и меня. Делай малые шаги, не скачи. Тогда не свернешь шею, а пройдешь весь путь до самого конца.

— А настоящий некромант? — Шаутт уже скрылся за камнями на самой вершине горы. — Он бы справился с этой тварью?

Нэ молчала, затем, решив что-то для себя, вздохнула:

— Шаутты смертны. В нашем понимании конечно же. Тебе стоит понять их суть.

— Что здесь понимать? Всем известно, что они асторэ, некогда изгнанные и измененные.

— Ну да. Ну да. Но я сейчас не о том. Они приходят в наш мир через лазейки, а теперь уже через полноценные ворота, как я погляжу. Приходят из иной реальности: темной, чужеродной и ужасной. В своем истинном обличье той стороны. Ты видел их в Балке. Тени, щупальца, создания, похожие на пауков. Они сотканы из истинного мрака. Оказываясь здесь, шаутты обретают долгожданную свободу, но наш мир для них… нестабилен, назовем это так. В форме мрака демоны очень сильны, некоторые настолько, что, чтобы с ними справиться, нужен опыт настоящего таувина. Но долго в форме теней в нашем мире они находиться не могут, та сторона затягивает их обратно. Я объясняю понятно или говорить помедленнее?

— Более чем понятно.

— Прекрасно. Чтобы задержаться, им приходиться вселяться в тела. Плоть людская становится для них защитой. Демоны теряют часть силы при этом. Они не могут быстро перемещаться в тенях, не могут объединяться в одно существо, утрачивают некоторую опасную магию. Но получают множество удовольствий, вроде нахождения среди нас иногда годами, поедания нас, управления мэлгами или подобными нам… — Она закашлялась, потом произнесла: — Я как тетерев на току. Могу разглагольствовать об этом долго, но мы отходим от твоего вопроса, добрый лейтенант. Итак. Те, кто не имеет человеческой оболочки — очень опасны, и обычный воин, пускай даже в полной броне и с лучшим клинком, не в состоянии с ними справиться. Только если Шестеро ему благоволят. Такое случалось, но редко. Здесь работа, посильная для таувина или великого волшебника. Не для тзамас. Некроманты смогут себя защитить, если умны и резво соображают, но никак не убить противника. А вот к тем шауттам, кто вселился в человеческие тела, уже иной подход.

Нэ отвлеклась на шум, раздавшийся где-то за скалой, очень похожий на сход лавины. Сидела молча несколько минут, оценивая происходящее. Эйрисл тоже ничего не говорил. Она редко отличалась словоохотливостью с ним. Днем шла, словно ее кто-то дергал за ниточки, а вечером, уставая, сразу засыпала, отделываясь лишь короткими односложными предложениями, да раздраженным ворчанием.

— Тех, кто похож на нас, убить могут и простые люди. Шаутты все еще сильны, особенно ночью, когда много лунного света, но, если разрушить тело, они вытекут из него кипящей ртутью и уйдут на ту сторону, пока не найдут новый способ вернуться. «Убить» их непросто, хотя возможно. Можно навалиться толпой, разрубить на куски. Замедлить дубовым колом. Подобное шокирует некоторых из них на краткие доли секунды. Солдаты побеждали шауттов, если не трусы и действуют сообща. Иногда и в одиночку случалось, даже без оторванных конечностей обходились. Разное бывало… Сила демонов странная вещь. Некоторые очень опасны, другие… — Она скривила бледно-синие губы. — Другие просто опасны. Волшебники прошлого считали, что все зависит от того, сколько потеряли твари, проходя границу между нашими мирами, и какое тело выбрали. И еще одно, раз уж я заговорила о телах. Шаутт, даже самый сильный, оказавшись в теле на долгий срок, уже не может его покинуть по собственному желанию. Он сливается с ним, становится единым целым. Таких существ в прошлую эпоху встречалось достаточно, и они жили веками среди нас. Горное герцогство тому примером. Это была их вотчина, и выкурить их отсюда смог только Тион. Когда оболочку таких лунных людей разрушают, демон уже не уходит на ту сторону в виде теней, а сдыхает. Без шанса вновь прийти в наш мир. И вот я подошла к твоему вопросу. Опытный некромант без труда может справиться с демоном в теле человека, ибо тело мертво, а тзамас — повелители мертвых. Хотя если быть откровенной, то лучше всех с тварями справлялись асторэ, что неудивительно. Асторэ вернулись в наш мир с той стороны, пускай и перерожденные людьми, но с новой магией, которую они изучили взамен той, что у них отняли Шестеро. И такое волшебство для шауттов словно отравленный клинок для герцога.

— Но если асторэ всегда воевали с лунными людьми и могут с ними справляться, то почему таувины преследовали их и убивали?

Нэ нахмурилась:

— Хороший вопрос. Потому что они враги. Как тебе такое? Никто не желал еще одной Битвы Теней, которую развязал Вэйрэн. Развязали асторэ, сманив на свою сторону множество молодых волшебников, выступивших против Шестерых.

— Их способности…

— Хватит! — резко оборвала она его, неожиданно пружинисто поднимаясь на ноги. — Я отморожу себе задницу за беседой. Эта тварь ушла, и нам надо пересечь открытый участок, вон до тех вершин. Пока она не вернулась.

— А шаутт вернется?

— Конечно. Он идет по нашему следу от Балка, и рано или поздно мы встретимся. Но лучше уж поздно.

И они шли и шли. Отдыхали. Ночевали. Пробирались на север путями, которые сам бы Эйрисл никогда не нашел. Нэ вела его через суровый край старыми королевскими дорогами, почти исчезнувшими за тысячу лет, туннелями, ущельями, долинами и перевалами. Обходя угрозы и срезая путь, порой по снегу, ледникам и тропинкам над пропастями. Иногда они брели по самому дну глубоких ущелий, едва перелезая через обледенелые камни, а иногда оказывались выше облаков, на скальных отрезках, где кроме них лазали лишь дикие козы.

Ей помогали птицы. То сойка, то сорока, то яркокрылый зимородок, то настоящий венценосный журавль прилетали, брали плату в виде хлебных крошек, делясь информацией о том, чего ждать от дальнейшей дороги.

В конце концов, следуя вдоль восточного горного хребта, они увидели на горизонте величественную белую стену, закрывавшую сперва четверть, а затем и половину неба.

— Предел Северных ветров. За ними Тараш. — Нэ смотрела на острые пики с видом человека, сделавшего свою работу на редкость хорошо.

— Великоваты они для простых путников. На другую сторону нас перенесут твои пташки? Или у тебя в сумке есть какие-то невероятные сюрпризы таувина?

Она внимательно посмотрела на него, и ее глаза выражали лишь холодное ожидание. Эйрисл развел руками:

— То есть ты реально считаешь, что мне больше нечего делать и я пошел за тобой потому, что ты просто меня позвала? Или пообещала, будто мы сможем выиграть в войне? По-твоему, я похож на человека, который верит каждой безумной старухе, что окажется у него на дороге? У тебя живые татуировки. Да ты их не очень-то и скрывала. Я с детства помню сказки о людях, у которых были точно такие же.

— Это делает меня таувином? Ты устал в дороге, а на высоте сложно дышать. Многое может почудиться.

— Нет, конечно. И да — может почудиться. Но не каждый человек способен разбить меч кулаком или играючи убивать мэлгов и шауттов в Балке. Я не любопытен и не стану спрашивать, как уцелел кто-то из вашего ордена, даже если он и выглядит как старая развалина. И не буду узнавать, сколько вас и почему вы раньше не показывались.

— Скажешь тоже. Пташки, — как ни в чем не бывало произнесла она, проигнорировав его слова. — Предел Северных ветров — это не горы на южной границе герцогства, где переходов вроде Драбатских Врат на сотни лиг пара штук. Здесь множество перевалов. Высоких и низких. Ущелий и скальных дорог, оставшихся еще со времен Единого королевства. Тараш всегда был добрым другом Горного герцогства, и через эти тракты веками шла торговля. Как, по-твоему, треттинцы возят свои товары в Тараш и Кулию? Через два-три дня дойдем до отрогов, а потом, если мое здоровье позволит, дней пять — и будем в соседнем герцогстве, у Мышиных гор.

— А дальше?

— А дальше пойдем еще… дальше.

— Надеюсь, не к замкам Белого пламени?

— Ну нет. Рубеж нам ни к чему.

Но через неделю они нигде не оказались.

Пришел проклятущий туман. Поднялся из глубокого ущелья, которое рваной раной зияло в соседней долине, скрывая в своих недрах едва слышную реку. Лавиной стек с алебастровых горных склонов. Упал вместе со снегом, который таял под ногами. И… изменил весь мир.

Он не исчез ни за день, ни за два и был настолько густым, что, когда Нэ вытягивала вперед дорожный посох, его конец полностью исчезал в белом мареве.

Их скорость замедлилась, дни напоминали молоко, и Эйрисл лишь догадывался, как много они прошли. А затем Нэ и вовсе остановилась, сказав:

— Дальше идти опасно.

— Мы вроде где-то в долине. Нет узких троп, чтобы сломать шею.

— Троп нет, парень, зато есть две армии, и они точат мечи. Не желаю случайно выйти к одному из их лагерей или попасть на разъезд. Пускай сперва пустят друг другу кровь и погасят злость.

— Армии? — удивился Эйрисл.

Он ничего такого не заметил.

— Ну, несколько тысяч вооруженных мужчин, которые через какое-то количество часов станут кормить воронье, по традиции называют армией.

— Знаешь, кто они?

— Неинтересно.

Туман был всеобъемлющ и незыблем.

Он скрыл рассвет, растекся над огромным полем, поглотив и его, и рощи, и оплывший овраг с подмерзшим ручьем, и каменную гряду на востоке с мшистыми стенами и худосочными елями, цепляющимися за нее.

Эйрисл лежал, таращась в сумрак, затянутый серым пологом, сжимая левой ладонью игральные кости, чувствуя, как их грани больно впиваются в кожу. Он быстро проснулся, ощущая на коже холод, и сделал несколько глубоких вдохов. У тумана появился необычный запах. Слабый, но неприятный: сырость с едва уловимым ароматом конского навоза, людского едкого пота и металла.

Лейтенант выбрался из отсыревшего за ночь шалаша, жалея, что они не могут разжечь огонь из-за запрета Нэ. Он рассеянно подумал, что надо позаботиться о коне, и тут же, окончательно придя в себя, понял, что Тиона с ним нет уже несколько месяцев.

Ему, всаднику, без лошади и верного друга было непривычно и тяжело.

Огляделся, заметил не собранное одеяло Нэ, которое уже успело покрыться росой. Искать ее в таком тумане не имело смысла.

Увесистая шишка прилетела сверху, ударив его в плечо. Он задрал голову, но не увидел ничего, кроме шероховатого ствола.

— Не стой столбом, — послышался знакомый голос. — Лезь. Только шею себе не сверни.

Она ловко сидела на толстой ветке довольно высоко от земли, куда залез бы не каждый человек. Эйрисл поискал подходящее место, чтобы расположиться и не грохнуться вниз, нашел развилку.

Нэ отковыряла от коры мутно-золотистый нарост — сгусток смолы, разломила надвое. Половину сунула в рот, захрустев, другую половину протянула лейтенанту. Тот покачал головой, отказываясь. Нэ бросила оставшееся в сумку, сказав:

— Мне же лучше.

— Это несъедобно.

— Вы, рожденные на юге, никогда не поймете простых радостей детства северян.

— Ты северянка?

Она, жуя, перегнала кусок смолы за щеку:

— Кальвеция мой родной город.

— Ты не похожа на кулийку.

— Много ты видел кулиек, как я погляжу.

— Таких высоких? Ни одной.

— Я старой крови.

— Что бы это ни означало, я впечатлен. Так зачем мы здесь?

— Считаю, что тебе будет полезно увидеть, как в настоящее возвращается прошлое. Светает, скоро начнется рубка.

— Как ты надеешься хоть что-то увидеть в таком тумане?

Ее тонких синеватых губ коснулся призрак улыбки:

— Ты молод. Еще не научился понимать мир. Слушать ветер, ощущать дыхание погоды. Все будет, прояви терпение.

Через четверть часа туман и вправду стал редеть от пробудившегося ветра, задувшего с юга. Слой за слоем опускался, пока не появилось сперва бледно-серое, а после бело-голубое небо и треугольники вершин, которые надвинулись и высились вокруг сплошным кольцом. Эйрисл с удивлением понял, что сосна, на которой они сидят, находится не в долине, а на высокой гряде, над обрывом.

И насколько глубок был этот обрыв, лейтенант совершенно не представлял, так как опустившийся туман пока еще закрывал «дно», создавая впечатление, что они поднялись выше облаков.

Наконец стала проступать земля — белая, запорошенная, с черными глянцевыми пятнами огромных камней, разбросанных тут и там, и серым овалом озера с подтаявшим льдом.

Здесь, на севере, долина сужалась, а к югу раздавалась, точно дно бутылки. Широкая, но неровная, с несколькими рощами голых деревьев, каменистым невысоким холмом на западе и укреплением — маленьким замком с двумя круглыми, очень грубыми оборонительными башнями.

Под замком, тускло поблескивая на слабом солнце сталью, формировался большой квадрат, состоящий из нескольких тысяч человек. Эйрисл узнал в нем ненавистную всем фихшейзцам баталию.

— Зрение меня подводит. — Нэ тоже изучала открывшееся перед ней. — Не видишь, что изображено на стягах?

— Слишком далеко. Люди отсюда выглядят букашками.

— Букашки. — Старуха словно бы основательно попробовала это слово, и вкус однозначно пришелся ей по душе. — Вполне емко. За замком, не знаю, кому он сейчас принадлежит, проход в Тараш. А вон те жучки, по мне, так истинные тарашийцы, мозги у них есть.

На холм от замка как раз взбиралось несколько цепочек «жучков». Там они вставали в линии, поворачиваясь на юг.

— Ну, воин. Что ты можешь сказать обо всем этом?

— На юге слишком много тумана, и я не вижу их противника. Пока все просто и эффективно. Сотни три… может, четыре… лучников на высотах, это же вон там возы со стрелами и палисад, да? Очень похоже. Баталия их защитит с левого фланга, с правого склон крутой, забираться по нему под стрелами глупый ход. Они же с позиции накроют любого, кто пойдет навстречу латной пехоте, и нанесут хороший урон. Хотя если баталия против баталии… — Он покрутил головой, пытаясь рассмотреть то, что скрывалось за медленно отступающей завесой, и видя, как из белизны выползают то глыбы, то деревья. — Не знаю. Но если у врага есть кавалерия, всадникам придется тяжело. Сплошные камни, никакого места для маневра. А зная, как горные готовятся к бою, там все вокруг перекопано, залито водой, воткнуты колья, и четверть лошадей сломают ноги или будут изранены прежде, чем доскачут до пик баталии.

Наконец они увидели вторую сторону. Еще одну баталию, совершенно жалкую по сравнению с силой, вставшей у замка. Человек пятьсот размеренно шагали, подняв вверх пики и алебарды, под едва слышимый отсюда ритм барабанов. На флангах их сопровождали два еще более малочисленных отряда, столь незначительных, что на них и вовсе не стоило обращать внимания.

Эйрисл подождал, надеясь, что на дороге появится еще кто-то. Но там было пусто.

— И это все? — удивился он. — Лучники превратят их в ежей, стоит подойти на дистанцию выстрела. Надеюсь, командир знает свое дело.

Нэ лишь подвигала челюстью, никак не комментируя происходящее.

Те, кто наступали на замок, как видно, знали, какую опасность несет невысокий холм, поэтому остановились загодя, у ограды заснеженного пастбища, куда не долетели стрелы. Эйрисл хмуро перебрал варианты. Он никогда не слышал, чтобы баталия сражалась с баталией, и не представлял лучшего решения для наступающих, кроме как отойти назад.

Да что там. Отправиться восвояси. По домам. Штурмовать тяжелой пехоте другую тяжелую пехоту, в плотном строю, под дождем стрел, да еще и в меньшинстве, наступая на подготовленные оборонительные позиции — это настоящее самоубийство.

А выжидать, что вместо обороны защитники замка пойдут в атаку — тоже глупо. Слишком хорошая у них позиция, и стрелки могут поражать противника не только с холма, но и со стен.

До ушей Эйрисла донеслось пение труб и рогов.

Два маленьких отряда с флангов наступавших двинулись вперед, растянувшись в тонкие цепочки. Один отправился к монолитной стене щитов и торчащих пик, гвизарм и алебард, а другой, не колеблясь, к холму.

— Что они, Шестеро меня спаси, делают? — ужаснулся Эйрисл и даже попытался привстать, но Нэ на него шикнула.

Он продолжал смотреть, и в глазах появилось знакомое чувство боли, а слюна во рту приобрела не менее знакомый кислый привкус. Как там, в Приграничном поясе, когда он ощутил это в первый раз.

— Все думала, когда же ты почувствуешь. — От Нэ не укрылось, как он встрепенулся. Ее лицо оставалось каменной маской, она вяло жевала сосновую смолу, иногда сплевывая вниз слюну. — Угу. Твой дар нельзя обмануть.

— Что они такое?

— Другие. Лучшего объяснения и не придумать, как по мне. Последний раз их видели во время сражения на бледных равнинах Даула, и мы всегда знали об этих существах лишь из старых хроник, написанных людьми, о которых все успели забыть за прошедшие века. Смотри, лейтенант. Смотри. Ничего не упускай. Я что ли зря вела тебя сюда?

На холме началось поспешное перестроение для одновременной стрельбы по двум отрядам. А затем в воздух взлетели стрелы. Он едва различал серые росчерки в небе и как они падают сперва по пологой, а затем по все более крутой дуге.

Эйрисл был уверен, что солдаты попадают, и часто, но ни одна из шедших фигурок не упала, не споткнулась, даже не замедлила шаг, хотя они уже должны быть истыканы несколькими десятками стрел.

— Их вообще можно убить? — пробормотал он.

— У тебя получилось. Смотри.

Других на мгновение окутали ярко-синие сети, словно по их жилам пробежало странное пламя, и первая шеренга лучников, почти сотня человек, разлетелась во все стороны. Так летят бумажные солдатики, когда на них подул сильный ветер. Людей, их фрагменты разметало на десятки ярдов, а там, где они стояли, снег испарился и земля почернела.

— Ух! — втянул в себя воздух Эйрисл.

Оставшиеся стрелки не выдержали и побежали вниз с холма, в сторону замка и баталии, не ожидая, когда страшные неуязвимые противники дойдут до них. Еще несколько десятков человек исчезли прямо в воздухе, удар настиг их в спину.

Запели рога. Одни — тревожно, другие — призывая к атаке.

Малая баталия дрогнула и мерным шагом, опустив пики, двинулась на сближение с большой. Другие опережали своих союзников на добрых триста ярдов, и даже отсюда Эйрисл услышал надсадный, тонкий вой их глоток, отчего волосы встали дыбом, а игральные кости в нагрудном кармане теплой куртки нагрелись.

Синие лучи прошлись по башенным щитам первой линии, испаряя их, прожигая огромные дыры в шеренгах. Вздыбился невидимый пузырь, разбросавший людей в тяжелых латах. Вспыхнули синие факелы вместо голов сотен пикинеров, сея хаос в центральных рядах, пронеслось нечто сизое, едва уловимое глазом, разрывая стяги, бросая в небо барабаны и гвизармы.

Ряды защитников сломались, смешались, и среди солдат, не понимающих, что происходит и как сражаться с таким противником, начался хаос. Кто-то бежал под прикрытие стен, кто-то, наоборот, на приближающегося врага. Люди роняли оружие, пытались поднять раненых, спотыкались о тела товарищей, командиры старались навести порядок. И в этот миг в левый фланг баталии, все еще относительно целый и единственно держащийся, ударили те, кто, разгромив лучников, спустились с холма.

Эйрисл отвернулся.

— Это не битва, а мясорубка.

— Все битвы мясорубки, друг мой. — Нэ с равнодушием человека, наблюдавшего за схваткой двух жуков, следила, как тяжелая пехота наступавших, перейдя с шага на бег, врезается в толпу дезорганизованных и дезориентированных людей. — Все, о чем мы, менестрели, поем — ложь.

— Я бывал в сражениях, — возразил ей он. — Там кровь и смерть, но равные бьются с равными, а как сражаться с подобным?

Старуха прикрыла ярко-розовые веки, прошелестела, не обращая внимания на отдаленный звон железа и крики тех, кто еще жив, но уже проиграл.

— Эти существа — проявления той стороны. Та сторона меняет всех. Она изменила людей, с помощью шауттов сделав мэлгов. Она изменила асторэ, превратив их в шауттов. Она изменила тех, кто пошел за Вэйрэном, как это было когда-то. Не всех, но многих. Как это происходит и почему, я не знаю, да и не важно. Важно вот что: другие послушны тому, кто ими командует. Их тяжело убить, и даже в небольшом количестве они причиняют вражеской армии серьезный урон. Здесь их не больше пяти десятков, и посмотри на результат. Говорят, у мальчишки-герцога почти тысяча других. Многие из тех, кто был в Скалзе, обратились в них во славу Темного Наездника. И теперь сражаются с Фихшейзом, а после пойдут в Ириасту. И везде, куда укажет герцог да Монтаг.

Внизу, в долине, шел бой.

— Весомый аргумент в победе, согласись.

— Я понимаю, для чего тебе нужен.

Та с печалью посмотрела на него.

— Нет, по счастью, совершенно не понимаешь. В Битве на бледных равнинах Даула Вэйрэн очень рассчитывал на других. Их у него было куда больше, чем в эту эпоху. Мощная ударная сила, которая очень мешала волшебникам, и с ней приходилось считаться. Так писали в своих дневниках таувины, пережившие ту бойню. Мерк и ее группа учеников были единственными, кто мог противостоять тварям. Догадываешься почему? Да-да. Все верно думаешь. Одна из Шестерых была некромантом, тзамас, изначальным носителем дара в этом мире, передавшим свои способности следующим поколениям, и так через тьму веков, через смерти, битвы, охоту таувинов, войну с великими волшебниками, бойню у Мокрого Камня, Талорис, спасение Тионом, появление указывающих, прямо вот… сюда. — Старуха все с той же печалью указала на левую половину груди Эйрисла. — В твоем сердце спят возможности и ключ к победе.

— А если бы я сейчас пошел туда? С мечом.

— У тебя нет меча, — хищно усмехнулась она. — Я сломала его. Хотя остался кинжал. И ты вполне мог бы прикончить нескольких других прежде, чем тебя прикончил бы какой-нибудь латник. Их там сейчас много. Но да. Простым оружием, полагаю, любым оружием ты в состоянии делать то, что не могут остальные — убивать главный козырь армии горного герцога. Ну или не ты, а твой дар.

Она вздохнула и выплюнула изо рта сосновую смолу с видом, что ей стал противен вкус.

— Я стара и глупа, лейтенант. Полна дурацких надежд, хотя много лет знаю, что надежды очень обманчивы и сбываются до смешного редко. Забирая тебя из Балка, я надеялась, что смогу тебе помочь. Научить хоть чему-то или же понять, как ты это делаешь — убиваешь их. — Она сокрушенно покачала головой, и капюшон упал, обнажая колючий ежик коротких седых волос. — Спустя годы довольно просто забыть, что магия в прошлую эпоху была разной и то, что легко тзамас, невозможно для какого-нибудь асторэ или великого волшебника. Я не смогу понять твой дар и ничего не способна тебе передать, даже со всеми своими знаниями.

— А кто может? — Эйрисл наблюдал за продолжающимся боем. Защитники отступали, оставляя на земле тусклые блестящие чешуйки — сотни погибших латников. — Указывающие?

— Указывающие могут научить тебя быть указывающим и только. Самая важная грань их таланта спит, а может, заблокирована Тионом. Я не разбиралась с этими… хм… людьми. Они никогда не интересовали меня и жили где-то там, на самом краю мира. Указывающие занимаются собственной работой, защищают родные земли от порождений Катаклизма. Хорошая цель, если подумать. Правильная. Честная. Даже удивительно, во что переродились тзамас. Из отвратительных всему живому тварей вот в это. В защитников. Лучшая шутка Рыжего из всех его тупых деяний. Да и сомневаюсь, если честно, что ты сможешь стать указывающим после того, как поднял коня. Твой дар глубже и может не принять предложенное на Летосе. Но это лишь размышления старухи. Чтобы стать тем, кем должно, требуется хороший учитель. Настоящий некромант.

— И такие есть?

Она долго смотрела на снежное поле битвы, тонкими длинными пальцами натянула капюшон обратно на голову и сказала сухо:

— Нет. О таких мне ничего неизвестно. Последние исчезли с Катаклизмом.

Эйрисл ощутил странное облегчение и… совсем немного сожаления.

— Тогда зачем я тебе?

Нэ не успела ответить, на ветку стремительно села большая серая ворона, покосилась на лейтенанта темной пуговицей глаза, бочком, подпрыгивая, подобралась к старухе, щелкнула клювом, отказалась от протянутых крошек и, распахнув крылья, шумно улетела.

— Шаутт снова напал на наш след. Он в трех днях пути отсюда, и нам следует поторопиться пересечь перевал до его появления. Здесь уже все понятно.

Она равнодушно мотнула головой в сторону затихающей битвы. Те из защитников, кому повезло уцелеть, отступили в замок. Теперь он готовился к осаде.

— Почему ты бежишь от него? Ты в состоянии справиться с ним, и слова о том, что не желаешь искушать судьбу, в устах таувина звучат нелепо.

— Лунные люди убили множество таувинов. — Она уже начала спуск, крепко цепляясь за ветки побелевшими на холоде пальцами и осторожно ставя ноги, подыскивая под них опору. — И это были хорошие, опытные таувины. Не чета нынешним. Никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет тебе та сторона.

— И все же. — В его голосе появилась сталь. — Почему ты бежишь, Катрин? Ты, которая не боялась ходить по ночным улицам Балка и спокойно ожидавшая Бродягу?

Она подняла на него скуластое, морщинистое лицо и неожиданно подмигнула:

— Чтобы он думал, что мы боимся его. Я боюсь. Тот, кто уверен в себе и считает, что враг его слаб, теряет бдительность. Мне надо поговорить с этой тварью по душам. А ты… будешь приманкой.

Они прошли перевал рано утром, и Эйрисл не сказал бы, что заметил его. Широкий тоннель, совсем недавно еще многолюдный, теперь встречал лишь их. Вход в него не чистили месяц, а то и больше, и в снегу пришлось протаптывать дорогу. Внутри могли разъехаться несколько телег, дул сильный холодный ветер, а нос и щеки пощипывало.

Эйрисл запалил один из заранее приготовленных факелов, и уже через час они оказались на южной границе Тараша.

Здесь, несмотря на весну, которая должна была войти в полную силу в том же Фихшейзе, все еще властвовала поздняя зима. Снег, холод, звездные ночи, да то и дело начинающиеся метели.

А еще туман. Очень странный для этого времени года. Он снова вернулся.

Не такой густой, как прежде, то уходил вверх, особенно когда тропа шла под уклон, то опускался до бедер, волнуясь и колыхаясь при каждом движении. Выпуская в воздух завитки, словно плетущиеся растения. Они медленно разрушались и опадали за спиной.

Город, увиденный Эйрислом с возвышенности, напоминал чахлую осиновую рощу, которую затопила талая вода после паводка. Вот только вместо деревьев были здания, а вместо воды — туман.

Крыши и резные коньки на них то скрывались в набегающем неспокойном молоке, то вновь появлялись. И над белой гладью, над серыми вершинами, в сизо-пестром небе застыло бледное тусклое зловещее солнце, напоминающее глаз мертвой рыбы.

— Турлин, — сказала Нэ. — Таможенный пост Тараша, а также место, где Торговые союзы обтяпывают свои делишки. По сути, большая деревня, но там можно передохнуть, поесть, выспаться. А ты, может, найдешь себе подходящий меч.

— Выспаться? А шаутт? Ты хочешь привести его в город, к людям?

Нэ сокрушенно вздохнула:

— Такой себе город. Даже если мы обойдем его кружным путем, полями, чего я делать не хочу, порядком уже провозившись в снегу все утро, он, по-твоему, не заметит эту деревню? Если демон голоден, ему не составит труда задержаться на десять минут, чтобы позавтракать. Он сделает это вне зависимости от того, буду я за частоколом или нет. Дорога тут одна. И перестань уже наконец думать о других. Это Тараш, совсем не Фихшейз. Не те, кого ты дал клятву защищать. Начнешь предупреждать их о лунном человеке, в лучшем случае тебя заключат под стражу, в худшем — убьют. Или от страха, или из предосторожности.

— Не собираюсь никого предупреждать. Я не мальчик и понимаю, что всех спасти нельзя.

— Хорошо. — В ее глазах появилось одобрение. — Очень хорошо. Люблю тех, кто не мешает жизнь и сказки. Поэмы о героях хороши лишь для доброй песни.

Они вошли в туман, и тот поглотил их. Дорога — серая лента на белой бумаге. Снег лип к ботинкам, влага оседала на одежде, волосах, шапке. Стало так зябко, что Эйрисл понял, что его начинает трясти. Нэ, до этого шедшая бодро, высоко подняв голову, то и дело бормоча себе под нос фразы на непонятном языке, сгорбилась, побрела, тяжело опираясь на дорожный посох.

Дорога их выматывала. На ней не было никаких следов, сутки, а может, и двое тут никто не проходил, все замело. Эйрисл подумал: удивительно — граница Горного герцогства, в котором происходят совершенно необычные вещи, вот она, буквально в часе ходьбы. Мало ли кто появится? Да, беженцев в этих долинах они не встречали, те, как говорили, шли западнее, но отряды разномастных баронов, мародеры, в конце концов. В паре дней пути произошла битва, а тарашийцам на все плевать? Ни одного патруля.

Потрясающая беспечность.

Стена укрепления — срубленные, грубо обтесанные и вкопанные в землю древесные стволы, уже успевшие потемнеть от времени и непогоды, — выросла внезапно, из сизой хмари. В этот момент Нэ стошнило.

Она согнулась, сразу став гораздо ниже своего высоченного роста, и затряслась в спазмах. Дрожащий от холода Эйрисл кинулся к ней, но увидел выставленную перед лицом ладонь и остановился.

— Проклятье, — сказала она сдавленным голосом, утирая катящиеся по морщинистым щекам слезы. — Совсем старая.

— Долгая дорога. Ты устала.

Она зло скривилась:

— Какая, к шауттам, дорога, парень?! Меня выворачивает от злости и проклятущей магии асторэ! А ты дрожишь как собачий хвост от нее же! Я просто за годы успела забыть, что она такое, поэтому и не поняла сразу. И этот туман! — Нэ сплюнула, выпрямилась, постаралась глубоко вдохнуть и поперхнулась, едва сдержав тошноту. — Он не такой, как мы видели на той стороне гор. У него вкус асторэ и запах асторэ. Я вся им провоняла.

Эйрисл принюхался, но туман не пах ничем необычным. Просто было очень холодно.

— Это означает, что Рукавичка или сам герцог где-то рядом?

Вновь гримаса, еще более раздраженная, чем прежде. Но она не стала ничего объяснять, сказала совсем о другом:

— Во мне борются человек разумный и человек осторожный, парень. Один говорит, что асторэ — безусловная и полезная находка. Другой настоятельно рекомендует уйти, потому что происходит нечто странное. Эти ублюдки разучились использовать магию со времен Катаклизма, но здесь почерк их волшебства. А это означает очень неприятную вещь. Вот как поступим. Закрой глаза.

— Что? — Он нахмурился.

— Закрой глаза. Холод магии той стороны отвлекает тебя, потому ты не чувствуешь. Закрой глаза, так будет легче.

Эйрисл не стал спорить.

— А теперь потянись. Туда. За частокол. Вспомни, как ты это делал, когда пришел Бродяга. Вспомни Балк. Ощути смерть. Свежую смерть. Есть ли она там? Слишком уж тиха деревушка.

Первое, что почувствовал лейтенант — кости в нагрудном кармане его куртки слабо дрогнули. Кажется, в первый раз с той ночи, когда он потерял свой отряд. А потом воин ощутил их — тусклые белые ниточки. Хрупкие, невесомые, едва держащиеся в ткани мироздания, вот-вот готовые истончиться и исчезнуть.

Он потянулся к ближайшим, коснулся их и не заметил того, что заметила Нэ — кончики ногтей на его левой руке засияли белым и свет пробивался сквозь толстую варежку.

С трудом Эйрисл заставил себя не касаться этой паутины. Открыл глаза и произнес глухо:

— Ты права. Там бойня. Настоящее кладбище.

— Да восславится человек осторожный, — пробормотала старуха. — Мы уходим.

А затем с силой, двумя руками схватила лейтенанта за грудки и швырнула в сторону так легко, словно он был ребенком или тряпичной куклой.

Эйрисл ухнул в сугроб, провалился в него, снег стал сыпаться на лицо, он забарахтался, а когда выбрался, увидел ослепительно-желтую мерцающую дугу, шальной молнией вращавшуюся у старухи над головой и разгонявшую густой мрак, упавший на то место, где недавно стоял лейтенант.

— Беги, парень! — гаркнула она. — Я найду тебя позже!

Тени лопнули с сухим треском, их обрывки попали на крепостную стену и вспыхнули синими огнями. Нэ ударила раскаленным добела посохом по чему-то, скрывавшемуся в них, а потом вспыхнула от ответного удара, и от этой вспышки у Эйрисла заныли зубы, а холод, терзавший его тело, пробрал буквально до костей.

Лейтенант послушался и побежал.

Он заблудился в снегу. Дрался с ним, иногда проваливаясь по пояс, неспособный сделать ни шагу. Тогда полз и все время пытался понять, в какой стороне городок.

Холод из костей отступил, но не исчез. Затаился, и Эйрисл знал, что это означает. Асторэ и его магия еще рядом.

Он гадал, что с Нэ. Слышал за спиной грохот, вой, земля содрогалась, а потом все стихло. Из-за тумана потерял всякое представление о том, где находится. Вокруг было заснеженное поле, и где-то в отдалении шумела не то река, не то очень быстрый ручей.

Подчиняясь наитию, Эйрисл достал из нагрудного кармана кости, сжал их в варежке, подышал, затем бросил на снег.

— Выведите меня отсюда.

Они не шевелились и никак не отреагировали на просьбу.

— Ну же! — Теперь его голос звучал резко, как он привык, когда отдавал приказы.

И они подчинились. Он почувствовал эту связь между ними. Свой разум и их… личность? Душу? Тень души? Нечто живое и в то же время совершенно мертвое, пришедшее, вселившееся с той стороны. Словно перед ним собака из кошмаров. Послушная собака, неоспоримо, но жуткая для любого нормального человека.

Кубики покатились очень неохотно, с трудом, и каждый их перекат слабым уколом отдавался у него в желудке. Он брел за ними, высвобождая ноги из снежного плена, теперь чувствуя едкий вкус тумана на растрескавшихся от холода и ветра, кровоточащих губах.

И когда кости остановились, Эйрисл тяжело вздохнул, вытащил из ножен длинный кинжал.

Перед ним был проломленный деревянный частокол, а впереди, выпирая из дымки, торчал угол жилого дома. Он вернулся. Точнее, они его вернули. Лейтенант скрипнул зубами, внимательно осматриваясь вокруг.

Увидел мало, при таком-то тумане, шагнул прочь, решив идти вдоль забора, но кубики вкатились внутрь, игнорируя его желания.

— Вряд ли вы хотите меня убить, — пробормотал воин, принимая решение. — Надеюсь, вы показываете самую безопасную дорогу. Найдите мне Катрин. Слышите?

Таможенный пункт и вправду оказался небольшим. Эйрисл прошел его насквозь за неполных пятнадцать минут. Прошел бы и быстрее, но вся дальняя часть лежала в слабо дымящихся руинах так, словно дома разобрали по бревнышку и свалили в одну большую кучу.

Мертвых он тоже чувствовал. В основном под завалами, но нашел с десяток тел на улице — красные кляксы на белом. Одна из «клякс» висела на самой верхушке березы, другая, прочертившая за собой алую полосу на двадцать с лишним ярдов, — возле колодца.

Они притягивали его, эти островки смерти, вызывая голод, к которому примешивалась тошота. В предплечье левой руки запульсировала мышца, да так неожиданно сильно, что ему пришлось положить сверху правую ладонь, чтобы хоть как-то уменьшить странный спазм.

Кости катились прямо по красному, словно бы наслаждаясь его неуверенностью, говоря: посмотри, как это просто.

Эйрисл увидел лежащий на дровнице одноручный топор. Не боевой, но сейчас он был как нельзя кстати, хоть что-то тяжелее кинжала, пускай лейтенант и сомневался, что обычное оружие поможет от того, что он совсем недавно видел.

Металл не победит магию.

Но так ему, солдату, спокойнее.

Нэ нигде не было. Он допускал, что она сбежала. Или погибла. Впрочем, того, кто напал на нее — асторэ, — тоже не видно. Эйрисл решил для себя, что возвращается. Назад. На дорогу. А дальше вперед, не останавливаясь, пока не заберется на какую-нибудь возвышенность и не выйдет из тумана. И там уже будет думать, как поступить.

Эйрисл поднял кости, чувствуя их теплоту, убрал обратно в карман и, обойдя завал, оказался у сорванных с петель ворот.

Там, над телом немолодой женщины, спиной к нему, на коленях стоял человек и сдавленно, негромко рыдал.

Лейтенант сделал шаг назад, совершенно не желая встречаться с незнакомцем, кем бы он ни был. Но плечи того вздрогнули, и он резко обернулся, отчего капюшон подранного шерстяного плаща странника, упал с темноволосой головы.

Зеркальные глаза уставились на Эйрисла, окровавленный рот искривила ухмылка. Шаутт, который отнюдь не рыдал, а давился свежим мясом, все еще держал во рту кусок, и ему пришлось сделать резкое движение головой и шеей, словно цапле, проглатывающей лягушку, вставшую поперек горла.

— Так. Так. Так, — ласковым голосом произнес он. — Интересный персонаж. Не тебя ли я ищу?

— Возможно. — Лейтенант понимал, что убежать у него не получится. И с удивлением понял, что он не боится это существо. Не боялся их в Балке, не боится и сейчас.

Страха нет.

Шаутт шумно втянул в себя воздух, вытер окровавленные губы рукавом:

— Твоя спутница, Смерть. Почему она не убила тебя до сих пор? Вы ненавидите друг друга много эпох.

Эйрисл пожал плечами и упустил момент, когда демон подобрался ближе. Он был как змея. Вроде бы расслаблен, даже вял, но двигался стремительно, скользил. Теперь их разделяла лишь пара ярдов.

— Тебе повезло. Что она не свернула твою шею. И что я сыт. Укажи мне путь, беглец, и убирайся. Скажи, где спрятались старые кости.

— Что-то я не доверяю твоим словам.

— Дерзок, — хмыкнул демон. — Так уверен в себе? Увидел, как она убила здесь всех, и считаешь, что справится и со мной? Я выдавлю тебе глаза, вложу их в твой рот и затолкаю в дыхательное горло, а пока будешь хрипеть, посмеюсь.

В тумане за спиной демона случилось движение. Словно волна набежала, затем отступила, и тени в молоке загустели, потекли талыми ручьями, и из них соткалась высокая фигура. В первое мгновение Эйрисл решил, что это Нэ вернулась, потому что больше он не знал настолько высоких людей.

Но это была не Нэ.

Существо, шагнувшее к шаутту, было соткано из этого самого тумана. А может быть, вылито из льда? Стекла? Оно было полупрозрачным, сквозь него лейтенант различил тело мертвой женщины, снег, ворота.

Бледно-розовые жгуты мышц, алебастровые призраки костей скорее угадывались, чем виделись. Но в этом прозрачном теле живого места не было от пульсирующих тонких нитей, которые оказались яркими золотыми искрами, текущими по невидимым сосудам.

Это зрелище, несмотря на близость шаутта, настолько потрясло Эйрисла, что он несколько долгих секунд таращился на странное существо. На его длинную, когтистую, измененную левую руку, из которой поднимались и опадали «языки» теней. Они скручивались между собой в тяжи, расплетались, таяли и снова формировались, живя, возможно, отдельно от того, кто нес их на себе. Голова тоже была полупрозрачной, желтые глаза состояли из миллиардов искр. И эти глаза неотрывно смотрели на шаутта.

Эйрисл начал отступать, и демон, проследив за взглядом человека, вывернув голову через плечо под совершенно неестественным углом, точно филин, тоже уставился на вновь прибывшего.

Воздух стремительно начал густеть, игральные кости вырвались из кармана, прорвав его, и алые «пятна», три штуки, ближайшие к лейтенанту, а также тело мертвой женщины устремились к Эйрислу.

Его рука пульсировала белым, и то, что было мертвым, соткалось вокруг в щит из плоти и костей, который полностью укрыл воина в момент колоссального взрыва теней и синего пламени.

В воздухе плеснуло шипящей ртутью, раздался сдавленный вопль демона, в щит ударило так, что Эйрисла протащило по земле и едва не сбросило в разрушившийся колодец.

Кости подпрыгнули, собираясь сделать что-то еще, но их в воздухе перехватила крепкая рука Нэ.

— Я же сказала тебе бежать!

Она в раздражении пихнула кубики ему в уцелевший карман, прижала к себе так, что он почувствовал запах потного тела, крови и чего-то еще, отвратительного его дару. Едкого, как настойки из аптекарской лавки.

Их окружил вихрь из странных маленьких белых перьев, столь плотный, что они оказались словно внутри шерстяного клубка.

Или снежного бурана, потому что вновь вернулся холод.

— Стой спокойно. — Нэ наконец его отпустила. — Я прекрасно пряталась одна, когда ты рядом, все сложнее.

— Что? Где мы?

— Мое убежище. Всем людям время от времени требуется уединение. Постарайся не шевелиться и не касаться плечами стенок. Мы все еще на том же месте, где я тебя нашла, просто нас не видят до поры до времени.

— Эта тварь.

— Пустой. Эта тварь — настоящий пустой. Человек со знаком водоворота, асторэ, не получивший обучения, коснувшийся силы и спятивший от этого. Чудовище.

— Я знаю, кто такие пустые. Разве они не величиной с гору? Это была лишь легенда.

— Тебе повезло, что эта легенда на уровне чувств ненавидит шауттов больше, чем людей. Он опасен и будет убивать всех, кого встретит, как убил в этой деревне. Наверное, тут и произошло перерождение. Шаутт удачно отвлек его, но пустой вернется. И будет искать. Пока ему не надоест, или пока он нас не забудет, или не найдет новую жертву.

Эйрисл осторожно сел, чувствуя, что ноги его подводят. Слишком много всего за неполный час.

— Твое убежище надежно?

— Пока хватает моих рисунков. Их достаточно. Не волнуйся.

— Хорошо. Тогда будем ждать.

И они ждали, слушая нескончаемые крики умирающего шаутта.

Глава 11. Мелочи

Я не посмею смотреть им в глаза, потому что вина моя безмерна.

Что им можно сказать?

«Простите»?

Такое нельзя прощать.

Я бы не простил.

Лавьенда доверяла мне, называла своим другом, поставила во главе армии. Я должен был успеть! Прийти на помощь генералам Кама. До того как начнется битва за Тропу Любви.

Но меня подвела проклятая мелочь! Хитрость лживого Тиона.

И это изменило все. Мы пошли по другой дороге, застряли в предгорьях и не успели.

Теперь я лечу в Талорис и не надеюсь ни на что хорошее.

Генерал армии Западного Кулака Ари да Эрбет

— Платье какого цвета сегодня желает госпожа?

Моника была очень расторопной и, казалось, держала в голове массу деталей, чтобы угодить Шерон и ее «сестре».

Про последнюю указывающая нисколько не сомневалась, что никто во дворце не считает их родство настоящим. Они были не похожи друг на друга. Не только потому, что являлись уроженками двух соседних герцогств. Но и потому, что Бланка вела себя совершенно иначе: осанка, то, как она ела, пила, говорила — все указывало, что перед ними благородная. О Шерон такого не скажешь.

Но на ложное «сестринство» никто не обращал внимания. Его как бы не существовало, ибо в Каскадном дворце не замечают вещей, которые несущественны. Личные гости герцога могли утверждать и о более неправдоподобных вещах вроде алых ворон на зеленом небе.

Все слуги и даже родовитые господа охотно с ними согласились бы, не прикажи его светлость иное.

В этом Каскадный дворец Рионы не отличался от Небесного дворца Эльвата.

— Платьев так много? — Шерон стояла в личной спальне у окна, в одной ночной рубашке, непривычно легкой, ажурной, приятной и непередаваемо дорогой для такого жалкого куска ткани. Она смотрела в окно, на сверкающую на утреннем солнце Пьину, и чувствовала теплый, уже совсем летний ветер у себя на лице.

— Мастер-портной с помощниками работал всю ночь. Он сделал необходимое количество на первые дни для вас и госпожи Бланки.

— Тебе не кажется, что это перебор?

— Госпожа? — На прекрасном лице Моники не отразилось ничего, кроме вежливого внимания.

— Платья. Бесконечная одежда, в которой я не сильно нуждаюсь и о которой не просила.

— Это подарок герцога, госпожа.

— Ценю. Но ты не ответила на мой вопрос: тебе не кажется, что это перебор?

— Нет, госпожа. — «Нет» в устах Моники звучало не так, как должно звучать «нет». Не резко. Очень мягко, покладисто и осторожно. В пределах вежливости, которой стоило бы иногда получиться той же Лавиани. Впрочем… какая бы это была тогда Лавиани? — Правила дворца и этикет требуют, чтобы личные гости его светлости были обеспечены всем необходимым. Платьями на выход, на ужин, на дневную прогулку, на представление обществу, на…

— Перебор, — решительно сказала указывающая. — Я не желаю думать о том, какое платье и в каком случае мне надеть. Оставьте два приличных, чтобы не шокировать людей. И если уж герцог хочет угодить, то поступим следующим образом: мне требуется два дорожных костюма для путешествий и города. Простых, хороших, удобных, не привлекающих к себе внимания. Два таких же платья. Одно пурпурное, если уж отдавать дань традиции моей профессии. И алый плащ, пожалуйста. Все остальное обсудим по мере возникновения надобности. Больше я не желаю возвращаться к теме одежды и бросанию пыли в глаза обществу.

— Все будет исполнено, госпожа.

— Но?.. — Она почувствовала в тоне Моники сомнение.

— Но им придется принимать вас и…

— О. Даже если я завернусь в лучшее серфо, что темнее ночи, они вряд ли примут меня. — Она усмехнулась. — Так что не желаю стараться для них.

В глазах Моники на мгновение промелькнуло нечто похожее на неудовольствие. Но призрак этой эмоции был столь слаб, что Шерон не могла бы поручиться за то, что увидела.

Она позволила позвать служанок, одеть себя в скромное летнее платье пепельного оттенка со шнуровкой на спине и собрать волосы в высокий хвост, отказавшись и от дорогих заколок, и от сеток. Попросила перевязать их и все.

— Где моя сестра?

— Госпожа Бланка проснулась с рассветом и сейчас находится в библиотеке. — Моника провела ее в соседнюю комнату, где на белом столе уже был накрыт завтрак.

Шерон посмотрела на количество еды, которой вполне можно накормить двадцать человек, и сокрушенно покачала головой. Излишество. После перехода от Аркуса, когда они голодали, такое расточительство на одного человека казалось ей по меньшей мере полной глупостью.

Ничего не сказав, она позволила Монике отодвинуть стул для нее, а еще одной служанке, показав, что хочет, — положить в тарелку немного еды.

— Что госпожа желает пить?

— Кальгэ во дворце умеют варить?

— Вне всякого сомнения, госпожа. Я распоряжусь.

Чашка с черным ароматным карифским напитком стояла перед Шерон уже через пять минут, и кальгэ получился отменным. Почти таким, каким его делал Бати. Безупречным.

— Предлагать тебе присоединиться, полагаю, бесполезно?

— Благодарю, госпожа. — Моника присела, коснувшись юбок. — Но у меня иные обязанности.

— Хорошо. Тогда сообщи моей сестре, что я завтракаю, а пока можешь оставить меня.

Шерон неспешно ела, почти не чувствуя вкуса, думая о том, что сегодня им стоит вернуться к Лавиани и Тэо. Во-первых, она беспокоилась о том, как там ее друзья, во-вторых, следовало проверить, насколько честным был с ней герцог и открыта ли у золотой клетки дверца.

Она не сразу обратила внимание, что возле ее ног сидит маленькая белая кудлатая собачонка. Увидев, что ее заметили, псина вывалила язычок, вскочила на тоненькие ножки и дружелюбно завиляла голым розовым хвостом.

Собака крутанулась вокруг своей оси, побежала к окнам, где стоял еще один столик на высокой ножке, на котором располагались десерты. Поняв, что Шерон не спешит за ней, собака вернулась, жалобно скульнула, моля поторопиться, и вновь умильно закрутилась.

Шерон не смогла удержаться, негромко рассмеялась, отложила вилку и нож, вытерла краешки рта салфеткой и, отодвинув стул, подошла к столику.

Там, ожидая своего часа, лежали: ореховые печенья, залитые медом; эклеры с малиновым кремом; треттинские вафельные трубочки с фисташковым муссом; корзиночки со свежей клубникой и сахарным льдом; маковые рулеты; ванильные коржики, политые мятным соусом, и прочие кулинарные изыски, названий которых она даже не знала.

Собачонка встала на задние лапы, прошлась туда-сюда, всем видом показывая, как ей надо то, что находится на столике.

— Я бы с радостью, милый. Мне не жалко, но не уверена, что сладкое не причинит тебе вреда.

— Облако обожает работу лучшего кондитера его светлости, — раздался голос за спиной.

Она обернулась и увидела в дверях пожилого грузного мужчину в темно-зеленой одежде, со множеством дорогих колец на маленьких пальцах. С мощной шеей, широкими плечами и светло-карими глазами, расположенными на лице на разном уровне.

Интересные глаза и интересный взгляд. Шерон решала, чего же в нем больше — любопытства, искреннего внимания? Сомнения? Или даже… слабого отвращения?

«Массивный старый козлина, глаза у которого словно плясали на лице, да так и застыли на разном уровне друг от друга». Так про этого человека сказала Лавиани. Как же его звали? Кар. Да. Верно. Кар, купец из самого влиятельного Торгового союза Великой руки.

Ей внезапно показалось, что раньше она уже видела его. Встречалась. Помнила лицо. Вполне возможно, что так и есть. Где-то в Рионе, среди тех, кто следил за ней по приказу владетеля.

— Если учует нечто подобное, от стола его не оттащить. Только с визгами. Ты Шерон из Нимада. А я Кар. — Он протянул руку, она ответила, чувствуя, его теплое дыхание на коже, когда он изобразил поцелуй, не касаясь губами ее пальцев. — Прости, что мой питомец оторвал тебя от завтрака. Я сейчас же его заберу.

— Сомневаюсь, что у вас получится это сделать.

Кар улыбнулся, соглашаясь:

— Если Облаку не дать пирожного, то он превращается в свирепого льва.

— Вы разрешаете?

— Уважь маленькую несчастную сиротку. Тебя никто не осудит. Не больше двух пирожных.

Под его взглядом она взяла тарелку, положила на нее два кондитерских шедевра, слыша слабое нетерпеливое повизгивание собаки. Облако, виляя хвостом, начал есть. Но не жадно, а аккуратно и очень неторопливо, наслаждаясь каждым кусочком.

— Ну вот. Теперь вы лучшие друзья. Он от тебя не отстанет.

— Желаете присоединиться к завтраку, господин Кар? Сегодня я за столом в полном одиночестве.

Он чуть поклонился:

— Если я не мешаю и это удобно. Мне льстит, что важный гость его светлости приглашает меня за свой стол.

Как раз в этот момент появилась Моника, и по ее лицу Шерон поняла, что та совершенно не удивлена утреннему посетителю и что ему позволено ходить во дворце там, куда не допускаются другие.

— Ваша сестра придет чуть позже, госпожа. Ей читают интересную книгу, и она просила ее извинить.

— Спасибо. Моника, будь любезна, напиток. Желаете кальгэ, сиор Кар?

— О, прошу вас, не стоит. От него мое сердце бьется слишком часто, и я не сплю сутками. Это вы, молодые, можете пить его в любое время дня и ночи. Моника знает, что я предпочитаю. Принеси.

Командовал он здесь свободно. Слишком свободно, даже если он был главой этой самой Великой руки.

Она обернулась меньше чем за минуту, с бокалом темного пива, чья пена норовила вот-вот упасть на пол, такой высокой была.

— Пережиток молодости, сиора, — то ли повинился, то ли объяснил Кар. — Когда все пили вино, я предпочитал более простые развлечения, да так и не разучился за всю свою жизнь. Это тебя не смущает?

— Пиво?

— Отсутствие изысканности.

— Я не дворцовая бабочка, сиор. Мой отец рыбак, и мой муж тоже был рыбаком. Они ценили пиво, пускай у нас на севере оно куда более горькое и крепкое, чем привыкли пить здесь.

— Но ты все же предпочитаешь кальгэ?

— Напитки мужчин остаются мужчинам. В Эльвате я нашла более подходящий для себя.

Облако доел одно из двух пирожных и теперь довольно облизывался, поглядывая на Шерон с благосклонностью существа, спасенного от голодной смерти.

— Эльват… — протянул Кар, сделал глоток, провел языком по верхней губе верхнюю губу, на которой осталась пена. — Огни в пустыне, жара, горячий ветер и запахи ночи. Я бывал там, пускай и очень давно. Люблю этот город, хотя предпочитаю Эльган. Посещала его?

— Увы.

— В месяц Дракона, когда зной может убивать днем, заставляя море мелеть. Ночью оно дышит и начинает гореть холодным пламенем глубин, словно волшебное зеркало Марида. Оно такое же гладкое, и в нем отражаются тысячи звезд. Гораздо больше, чем глаз может увидеть на небе. Такого зрелища нет нигде.

— Мне кажется, в каждом герцогстве есть нечто прекрасное.

Он, словно бы оценивал всю мудрость ее заявления, несколько раз кивнул, взял вилку, подцепил бекон и прежде, чем отправить его в рот, любезно, но не скрывая едкой иронии поинтересовался:

— Что же есть у Летоса?

— Альбатросы, что остались с прошлой эпохи. А еще прекрасный дворец герцога, созданный Войсом, чья центральная башня льдисто-ледяная и зимними ночами отдает Аранту солнечный свет, накопленный за лето.

Кар покачал головой:

— Ты говоришь чуть о другом, Шерон. Не спорю, в каждом герцогстве есть осколки прошлых эпох. Так можно сказать, что у вас еще и заблудившиеся. Я же рассуждал о красоте природы. Чем красив Летос?

— Морем, — тут же ответила она и, заметив его вежливую улыбку, продолжила: — Да. Морем. Свирепым, гневным и жестоким. Чудовищным в зимние шторма и кротким в скоротечные месяцы затишья. Фьордами, такими протяженными, что иногда по ним можно плыть неделю. Синими сопками. Цветущим вереском в пустошах. И яблонями.

— Яблонями? — Он приподнял странные брови, находящиеся на разном уровне перекошенного лица.

— Они цветут довольно поздно для вашего юга и не каждый год, в месяц Щита, но, когда такое случается, фьорды и склоны, весь край укрывается белым и розовым снегом от их лепестков. А потом, когда лепестки отрываются, этот снег летит с ветром, над водой, морем, островами.

— Ты любишь свою страну, — отметил Кар.

— Да. Люблю. Пускай мы и окраина мира, где почти ничего нет, а жизнь сурова и часто тяжела.

Она допила кальгэ, и неслышно появившаяся Моника поставила перед ней новую чашку с маслянистым напитком.

— Мне нравится, когда люди любят свою страну. Так и надо. А еще мне интересна ты.

— Чем же? — Шерон откинулась на спинку стула.

— Терпением, например. Его светлость счел меня достойным, чтобы рассказать о вашей встрече в городе. Ты не испугалась. Легко поддерживала беседу. Но он не отмечал, что ты еще и терпелива. Вот, например. К тебе совершенно без приглашения пришел незнакомый старик со своим прожорливым питомцем, и ты готова с ним мило поболтать об особенностях природы разных стран, ничуть не торопя перейти к сути нашей встречи. Думаешь, я каждый день встречаю подобное?

— Не знаю. Откровенно говоря, мне интересно с вами разговаривать, кем бы вы ни были, сиор Кар. И приятно вспомнить свою родину. Что же касается ваших целей, полагаю, вы сами о них расскажете. Сейчас утро, у нас прекрасный завтрак, чудесная еда, ваш милый пес наслаждается фисташковым муссом, и я не вижу никаких поводов торопиться.

Он негромко рассмеялся, а пес чуть приподнял уши, впрочем не отрываясь от тарелки.

— Я торговец. Купец. Так считает большинство.

— А на самом деле?

— О нет. Я действительно имею отношение к торговле, Шерон. Один из Торговых союзов. Меня отправили к его светлости как представителя от Великой руки. Мы уже довольно давно снабжаем эту династию финансами. Даем в долг, собираем налоги, помогаем в той или иной степени. Государству всегда нужны марки. На новый дворец, на постройку флота, на укрепление городских стен, на подарки соседям. На войну. — Он помолчал. — Так что все честно. Но за годы, проведенные в Каскадном дворце, скажем так, я вошел в круг близких друзей его светлости. И стал его доверенным лицом и советником.

— Вы из тех людей, что советовали владетелю убить меня? — Она вежливо улыбнулась, но он ничуть не смутился.

— Нет. Я, кажется, единственный из них, кто советовал не спешить с радикальными решениями.

— Очень мило с вашей стороны.

Кар отсалютовал ей наполовину опустошенным бокалом пива.

— Не стоит благодарности. Ты вполне должна понимать, что ничего не делается просто так.

— Однажды я уже встречалась с советником другого герцога.

Понимающая улыбка.

— Я не Бати. — Затем последовало пожатие плечами. — Чего ты ожидала? Обязанность хорошего советника знать все о ближайших соседях и дальних. Кроме Летоса, пожалуй. Он слишком далеко от нас и никогда не влезает в события, происходящие на материке. Летос и Лоскутное королевство. Да.

— Я словно хожу по кругу, сиор Кар, — вздохнула Шерон. — Словно со мной все это уже было. Впрочем, так и есть. Было. Только теперь новый владетель и разговор с очередным вельможей.

Мужчина развел могучими руками:

— Везде все одинаково, сиора. У правителей есть доверенный круг людей, которые берут на себя великую ношу забот о государстве. Здесь ты говоришь со мной, в Дарии был бы Геспто, в Соланке — Редворд, в Алагории — Настара. Впрочем, полагаю, с ней бы нормального разговора у вас не вышло. В Горном герцогстве — Тэлмо… Хотя о чем это я. Теперь там Рукавичка. Но ты поняла, к чему я клоню.

Она потерла нижнюю губу, чуть усмехнулась, думая, как устала от таких людей. Он, Бати и им подобные плетут паутину, считая, что находятся в ее центре, а все остальные — лишь глупые мухи, неспособные увидеть ловушку, не говоря уже о том, чтобы выбраться из нее. Но на любого паука рано или поздно находится другой паук. Половчее и похитрее. Или хищная оса, или даже птица.

— Чем же вы отличаетесь от Бати, любезный сиор Кар?

Он поднял руку, шутливо погрозив ей пальцем:

— Впервые ты позволила себе пренебрежение, Шерон.

— Не к вам, — тут же поправилась она. — Просто не люблю быть пленницей, а Бати был в этом несколько… виновен.

— О, если даже ко мне, то я ничуть не обиделся, — благосклонно сказал он и обратился к собаке, снова крутящейся вокруг стола: — Довольно, Облако! Ты и так превысил свою норму за неделю.

Пес послушно прошествовал к хозяину и улегся в ногах.

— Что касается твоего вопроса. Бати служил в первую очередь Храму. Мири, если угодно.

— А вы? Служите его светлости?

— Нет, — спокойно и не колеблясь произнес Кар, отставляя в сторону пустой пивной бокал. — И герцог, представь себе, это знает.

— Великой руке?

Он расхохотался.

— Прости меня за этот взрыв эмоций. Но торговля, деньги — все это… мелко.

— Недостойно ваших сил и внимания?

— Верно, — тут же посерьезнел он, и игривый легкий тон исчез. — Я служу не конкретному человеку, Шерон. Я служу Треттини.

— Государству?

— Что поделать, люблю эту страну. И сделаю все для ее процветания и блага в настоящем и будущем.

— Вы треттинец?

— Моя мать была уроженкой Вьено. Отец же из Билгама, а родился я на Летосе.

— Серьезно? — Шерон была удивлена. — В Аранте?

— Да. Но я почти не помню тех времен, слишком мал был. Треттини моя настоящая родина.

— И как в ваши планы вписываюсь я? — Она поняла, что они подошли к самой важной части беседы. — Некромант.

— Слышал, ты умеешь многое. Герцог считает, что в будущем ты станешь полезна. Козырь, который сыграет свою роль. Он полагает, что мы должны ввязаться в войну, я же надеюсь, что армии да Монтага, сколько бы в них ни было шауттов, застрянут под стенами Лентра. Их не взяли сторонники Тиона в свое время, не возьмут и теперь. Слишком мелкие нынче воины, не чета прежним. Я просто пришел познакомиться и посмотреть на тебя. Сделать выводы.

Она отодвинула чашку и серьезно спросила:

— Вы довольны увиденным, сиор Кар?

— Да. И нет. Доволен, что ты не чудовище или пока не стала им. Ты человек, пускай и наделенный тайным талантом. Это хорошо. С этим можно работать, существовать и договариваться.

— А «нет»?

— Ты не та, кем можно управлять, к сожалению. Ты опасна, и не по всем вопросам с тобой можно договориться. Пожалуй, если бы отмотать время назад, я бы посоветовал его светлости убить тебя. Но момент упущен, он меня не послушает, и остается только надеяться, что ты не принесешь Треттини страшных бед.

— Вы очень откровенны, господин Кар.

Он с грустной улыбкой встал из-за стола:

— Я торгаш, а потому пытаюсь купить тебя своей откровенностью. Я рад знакомству.

— Обычно в финале переходят к угрозам.

— Так поступают недальновидные люди, вроде Бати. Умным угрозы ни к чему. Да и кто я такой, чтобы угрожать самой тзамас, первой за тысячу лет? К тому же я бы не посмел — Облако к тебе слишком благоволит. Сегодня обещает быть погожий день. Его светлость, если ты не занята, приглашает тебя через два часа в Мраморный сад, чтобы насладиться игрой в журавлей.

Он ушел, и собака, на прощание вильнув Шерон хвостом, на тонких ножках посеменила за ним.

— Госпожа еще что-то желает? — спросила Моника, и указывающая покачала головой.

Пыталась вспомнить, где встречалась с Каром раньше и почему Облако вызывает в ней странную тревогу.

— Ну, он приглашает. Откажешь герцогу?

— Ты, дорогая сестра, наслаждаешься книгами, которые читают тебе вслух. Мне же приходиться ходить по тонкому льду, — без всякого укора произнесла Шерон. — Этот Кар… Мне надо поговорить с Лавиани. Она знает больше, чем говорит.

— Хм… — Рыжая не стала скрывать усмешку. — Тогда приготовь раскаленные клещи.

— Я волнуюсь за них. Прошло уже два дня, как мы здесь.

— Сегодня с утра я продиктовала новое письмо для нее. Не уверена, что Тэо вернулся, он встретил ту девушку и, полагаю, пропал в цирке на некоторое время. Судя по тому, как резонировали их нити. Ты правда желаешь уйти прямо сейчас?

— Желаю. Но мои желания не всегда должны быть тем парусом, что ведет меня. Дай совет, Бланка.

— Останемся до вечера. Уважим его светлость такой мелочью. Понимаю, о чем ты думаешь. Что за ней последуют следующие, и так до бесконечности. Просто если отказывать, то не на первую просьбу. Я пойду с тобой. Слепые обожают смотреть, как благородные мужи бьют палками по мячу, стараясь через луг загнать его в корзину.

— Думаю, тебе лучше остаться.

— Уверена?

— Да. Не стоит пока попадаться на глаза людям, о которых мы ничего не знаем. Что ты читаешь в библиотеке?

— Историю Войны Гнева. Я мало ею интересовалась в свое время. Историю Войса, хотя я уже нашла две версии, полностью противоречащие друг другу. Сейчас хочу добыть все труды, в которых рассказывается об асторэ.

На том они и расстались.

— Госпоже лучше надеть это. — Моника протянула Шерон перчатки. — Вероятно, кто-то захочет поцеловать руку. Этикет требует перчаток.

Она не стала отказываться, не желая чувствовать на коже чужие губы или дыхание, как это было с утра, с Каром.

Мраморный сад был прекрасно обустроен для игры в журавлей.

Протяженный и дремучий, с двумя фонтанами, маленьким зеленым лабиринтом и широкой площадкой подстриженной короткой травы — в дальнем ее конце на боку лежала большая корзина.

Развлечение было довольно простое и существовало благодаря ставкам. Пари заключались на то, за сколько точных ударов кривой палкой игрок загонит кожаный мяч на другой конец поля. В Рионе играли в журавлей во многих местах, но дворцовые ставки были куда выше, чем на улицах. Здесь владельцев меняли не мелкие улты, а полновесные золотые марки. Она увидела, что монеты столбиками высятся на бронзовом столике, и денег было столько, что некоторым такую сумму не заработать и за век.

Моника держала над Шерон раскрытый зонт от солнца и остановилась, чуть не доходя до группы мужчин в богатой одежде, что-то оживленно обсуждающих между собой. Один быстро черкал мелом на черной доске, как видно принимая ставки.

Среди присутствующих она увидела герцога, двух молодых людей, очень похожих на него, вне всякого сомнения — наследников, того усатого господина, Моти де Марри, что приходил к ней в дом вместе с его светлостью.

Герцог заметил ее, сделал знак Монике, и та прошла чуть дальше, к беседке, стоявшей в тридцати шагах от игрового поля. Присела в реверансе перед ней, затем перед подошедшим владетелем, а после и перед двумя его сыновьями.

— Шерон, спасибо, что посетила нас, — сказал герцог, выказывая свое радушие тем, что остановил ее от церемониального поклона. — Тебе ни к чему весь этот официоз. Вокруг достаточно людей, которые кланяются и кланяются с утра и до вечера. А с вечера до самого утра. Позволь представить моих старших детей. Это Джанконто, он мой наследник и полковник «Легконогих». И Робьето, он в отличие от брата предпочитает мечу цифры. Для своего возраста делает большие успехи. Можешь обращаться к ним просто — сиоры. Без титулов.

Джанконто было около двадцати двух, по мнению указывающей. На голову выше отца, но такой же широкий в плечах. Глаза зеленее, а лицо куда симпатичнее, несмотря на маленький крестообразный шрам справа на челюсти. Держался он с достоинством человека, знавшего себе цену, ничуть не сжимаясь в тени отца. Он смотрел на нее с любопытством и с оцеоценивающе: явно решая, сколь выгоден этот союз. Впрочем, от Шерон не укрылся взгляд, которым он окинул ее фигуру.

Робьето нет еще шестнадцати. Ниже брата, тоньше, с большими выразительными глазами и серьезным ртом.

— Сиоры, я польщена вашим вниманием.

Они оба поцеловали ее руку, как понимала Шерон, это было действие из ряда вон выходящее в отношении простолюдинки.

— Мы благодарны за услуги, что ты готова оказать нашей стране. — Голос у Джанконто был сухой и деловитый, лишенный обаяния. — Отец поступил совершенно верно, прося твоего расположения. Боюсь, нынешняя война будет отличаться от тех, что происходили на континенте долгие столетия со времен Катаклизма. Судя по донесениям с севера, здесь править будут не мечи, а магия. Ты — то немногое, что есть на нашей стороне.

— И вас не смущает, что мои умения темны, сиор? — Ей и вправду было интересно.

Наследник повел плечами, и она не поняла его жеста.

— Несущественно, — сказал Джанконто. — Мой младший брат может считать, и делает он это хорошо. Если бы ты была цифрой, то он бы сказал, что твое появление в столбиках изменило все расчеты. В нашу пользу. Великие волшебники отсутствуют, таувины исчезли. Значит, некроманты — наша реальность, и, коль они готовы помочь, не стоит отворачиваться от дара Шестерых.

— В моем сыне говорит его предок, Родриго Первый. Прости его рациональность.

— Я не обижена, — успокоила герцога Шерон. — Вы воевали, сиор?

— Случалось. Именно поэтому я и благодарен тебе. Если твои, как ты называешь, темные умения спасут жизни людей моего полка, то все не зря.

— Как ты научилась такому? — спросил Робьето. — Как можно стать тзамас?

Шерон задумчиво прикусила губу:

— Должен быть дар. Старая кровь тех, кто когда-то поднимал даираты, а после сражался с волшебниками у Мокрого Камня. Я не выбирала этого, сиор. Я — указывающая. Но мои способности пошли дальше и… И я та, кто я есть.

— У тебя был учитель?

— Да. — Она вспомнила Дакрас. — Но он мертв.

— Жаль. Двое тзамас были бы еще эффективнее.

— Мы еще не знаем, как использовать таланты Шерон в войне, — напомнил сыну герцог. — К тому же она свободный человек и сможет помочь нам не во всех вопросах. Впрочем, не будем торопить события, а вам стоит вернуться к игре, пока сиор де Марри не прикарманил мои денежки.

Наследники поняли намек и, распрощавшись, отправились к игровому полю.

— Серьезные молодые люди.

— Ты добра к чувствам отца, Шерон. Джанконто слишком самонадеян, а Робьето, наоборот, не всегда решителен и чем-то похож на моего старшего брата. Я пытался это исправить, но моя дражайшая супруга смогла убедить меня, что семье требуются разные таланты, не только воины и правители. Я пригласил тебя не для того, чтобы ты смотрела на эту примитивную игру. И даже не для знакомства с моими детьми.

— Тогда для чего же?

Он облокотился на поручни беседки, внимательно разглядывая людей.

— Я тебя использую прямо в этот момент.

— Жажду подробностей.

Владетель рассмеялся:

— Твоя невозмутимость делает тебе честь. В этом ты похожа на моего друга Кара. Некоторые из тех, кто играют, — послы соседних государств. Алагория, Савьят, Ариния, Соланка, разумеется. Северяне тоже, вон тот тип с дурацким лицом и красным носом — из Варрена, например. Они смотрят и видят.

— Боюсь, они видят лишь очередную женщину, с которой беседует владетель. Думаете, они поверят, что я именно та, кто есть? Или мне надо снова демонстрировать умения?

Анселмо покачал головой:

— Я обещал тебе, что ты не будешь устраивать представления по моей прихоти. Я держу слово. Да и ни к чему привлекать внимание той стороны, когда есть те, кто подтвердит, что я говорю правду. Видишь вон того сиора?

Она видела. Высокий, тощий, точно хищная птица, в белых свободных одеждах.

— Карифец.

— Верно. Посол Азима Эш-Тали. Какой-то его очень дальний родственник. Или родственник одной из его жен? С этими южанами никогда не поймешь.

Она про себя улыбнулась, что южанин считает кого-то более южанином, чем себя.

— Он знает тебя. Видел в Эльвате, когда Гриф Пустыни, как он любит себя называть, осыпал новую служанку милостями. Что там? Можно было не целовать его туфлю? Очень благородный жест для Карифа. Посол его светлости имеет серьезную репутацию в моей стране. Остальные верят его слову, насколько вообще можно верить человеку его уровня. Так что они теперь в курсе — ты именно та, кто очистил крыло Скарабеев от мертвых, а затем прикончила любезного друга его светлости. Не помню, как звали того дэво.

— Справедливости ради, я его не убивала.

Герцог печально цокнул языком:

— Убила. Тебе не изменить этой истории, даже если будешь стараться. Так что не спорь и не обращай внимания. Пустое. Заметила, какие взгляды он на тебя бросает?

— Полагаю, он бы с радостью забыл о роли посла и взялся за кривой нож у себя на поясе.

— Да. Но он помнит об обязанностях.

— Но все же доложит своему господину о том, где я.

— Пока ты рядом со мной, ты под моим покровительством. Азим не станет проверять мое терпение, пытаясь убить тебя.

Шерон не боялась умереть. Но подумала, что Анселмо де Бенигно совершенно не в курсе, что бояться здесь надо отнюдь не герцога Карифа, а его милых жен — Яс или Карию.

Или обеих.

А еще она услышала явственный намек.

— Пока я рядом с вами… — повторила указывающая, и он прекрасно понял эмоцию.

— Это не угроза. И не шантаж. Ты вольна поступать в силу своего представления. Но защиту я тебе смогу оказать лишь там, где нахожусь сам — в Рионе. Всего лишь констатация факта. И теперь представители других стран знают о тебе. Возможно, это позволит тем, кто колеблется, принять решение. Потерявшим надежду — найти ее.

— А тем, кто боится поднятых мертвых, отвернуться от вашего союза и перейти на сторону Горного герцогства.

Она думала о другом. Через какое время слух о том, что у владетеля Треттини есть некто, способный, пусть даже в теории, как-то повлиять на войну, дойдет до юного да Монтага? И что тот предпримет?

Как просто и легко ее подставили. Впрочем, она не злилась, лишь отмечала факт краешком сознания. Знала о последствиях заранее, еще когда поднимала свинью. Все это только досадные помехи по сравнению с главной целью — дождаться Мильвио.

— Сегодня я планирую вернуться к себе в дом.

— Хорошо. Если будет нужда, я приглашу тебя. Ты можешь возвратиться во дворец в любую минуту, твои комнаты будут ждать. — Новость о том, что она хочет уехать, ничуть его не удивила и не расстроила. — Пока же, если тебе не интересно смотреть игру, не смею удерживать. Ах да! Чуть не забыл. Один мой друг желает переговорить с тобой.

— Ваша светлость?

— Моника проводит. Полагаю, это в первую очередь в твоих интересах. Я всего-навсего оказываю ему услугу.

Он чуть склонил голову, прощаясь, и, ничего не объясняя, направился на поле для игры.

Здесь были очень любезные слуги. Вышколенные. И Бланка ощущала вполне достойный комфорт. Библиотекарь — старый упрямый дуралей, жадный до сокровищ, что хранились на полках, сперва не спешил делиться информацией. У нее имелось несколько способов борьбы с ним, и она выбрала самый доступный и эффективный.

Очаровала его.

После этого он без всяких проблем приносил нужное, а две служанки, умевшие читать, помогали госпоже Эрбет, сменяя друг друга. Жаль, что никто из них не знал старого наречия.

Она попросила найти хоть кого-то, чтобы прочитать несколько старых трактатов, но так никого и не нашлось.

Сейчас Бланка в одиночестве сидела в не слишком-то удобном кресле, принесенном для нее из соседнего помещения. Служанок она отпустила на полчаса, желая подумать над тем, что только что успела услышать из трактата «История Войны Гнева. Год тридцать четвертый. Тропа Любви»

Когда увидела недалеко от себя человека. Он стоял у книжных стеллажей, довольно далеко от нее, наблюдая. Весьма тихий для своих габаритов.

Его нити были… странные. Не такие, как у обычных людей. В них проглядывала некоторая серость, а может быть, и чернота. Она желала бы присмотреться пристальнее, но пока лишь повернула голову в его сторону и чуть улыбнулась.

— Всегда поражался обостренным чувствам незрячих. — Он наконец-то пошевелился. — Вы услышали меня, сиора?

— Просто поняла, что не одна. Вы тоже пришли ради книг или работаете на мастера Третто?

— Третто? А… библиотекарь. Нет. Скорее это он на меня.

— Но вы не герцог. У него другой голос.

— Я Кар. И уже имел честь познакомиться с вашей сестрой. Позволите присесть?

Бланка повела рукой в приглашающем жесте:

— Да. Если здесь есть стул. — Она знала, что есть, но такова уж участь слепых — гадать о предметах в комнате. Эти нити… Шерон решительно надо узнать о них. Она будет удивлена так же, как удивлена сейчас Бланка. — Боюсь, я не обладаю талантами Шерон.

— Зато интересуетесь книгами. Что тут у вас? «Асторэ, легенды и мифы» Гроза Датара. А вот «История Войны Гнева», четвертый том. Довольно сомнительный исторический эпик. Многие эксперты нашего столетия считают его выдумкой. «Последнее поколение великих волшебников» неизвестного автора. Конечно же «Падение» Филари Конди. А вот это интересный выбор: «Цветение подснежников» Даци Младшего. Считается, что он был придворным поэтом на Талорисе и дружил с Камом. Он уцелел и написал самую подробную хронику причин конфликта, который привел к Катаклизму. Но я не считаю ее правдивой.

— Не считаете? — По сути, Бланке было все равно, что считает этот странный человек, без приглашения вторгнувшийся в ее пространство, мешавший думать. Но приходилось быть вежливой.

— Без сомнения. Если бы историк был беспристрастен, он не обелял бы одних и не затемнял других. В жизни так не бывает: одни бесконечно хороши, другие совершенно плохи, если только, конечно, речь не о шауттах, которые плохи всегда и при любых обстоятельствах. Вы интересуетесь той эпохой?

— Люблю читать, — уклончиво ответила та. — Любила. Теперь могу только слушать. Но не все, кто мне помогают, знают старое наречие. Одна из книг мне недоступна.

— Полагаю, речь идет о «Странствиях водоворотов» Юзели Вонзающей Копье. — Он взял нужную книгу. — Великий таувин на старости лет решила рассказать об асторэ все, что знает. Читали «Полутень-полутьму» Канца Штомба?

— Автора знаю, в Каренском университете есть фрагменты его трудов, но такое название слышу впервые.

— Он пишет, что от Юзель отвернулись многие из ее ордена после написанной ею книги. Она оправдывает асторэ, ставит между ними и людьми знак равенства. Что не должно для настоящего таувина, который обязан находить и убивать подобных существ, а не пытаться оправдать их или хотя бы понять. Откуда вы узнали о «Странствиях водоворотов»?

— Она упоминается в «Последнем поколении великих волшебников». Что некоторые из учеников Скованного читали ее. Вот и я решила ознакомиться.

— Ну, от вас, в отличие от того же Тиона, после прочтения беды не будет, — хихикнул Кар.

Бланка вежливо склонила голову:

— Простите. Я не понимаю.

— Канц Штомб считает, что «Водовороты» сильно повлияли на Тиона и его ближайших друзей. Настолько сильно, что они, скажем так, закрыли глаза на то, кем были Арила и Нейси, что в свое время — казалось бы, какая мелочь — привело к катастрофическим последствиям. Я знаю старое наречие. Хотите, прочту вам эту книгу? Не сразу, она довольно толстая, но за неделю мы справимся.

— Почему?

— Не понимаю.

— Это простой вопрос, господин Кар. Почему вы так любезны? Я не моя сестра, и у меня нет ее талантов. По сути, я никто.

— Может, и так, сиора Бланка. А может быть, наладив хорошие отношения с вами, я получу некоторые преимущества в дальнейшем общении с госпожой Шерон. Вдруг в благодарность за мою помощь вы замолвите за меня словечко.

Бланка кивнула:

— Честно и прямо, господин Кар. Если это не будет идти вразрез с интересами и принципами моей сестры, я постараюсь помочь.

— О большем и не прошу.

Он читал ей час с небольшим, пока солнечные лучи не изменили свой наклон, тогда Кар прервался, заложив нужную страницу металлической закладкой.

— На сегодня я вынужден вас оставить, сиора. К сожалению, есть и другие, куда менее приятные дела.

Он резко и совершенно внезапно взмахнул рукой перед лицом Бланки. Та лишь чудом не отшатнулась, подавив свои инстинкты.

— И что это было, господин Кар? — негромко произнесла она.

— Что я сделал?

— Полагаю, ваша рука была слишком близко к моей щеке.

— Слуги говорят, что иногда вы ведете себя не как слепая, госпожа Бланка. Я не нашел ничего более умного, как проверить это. И прошу прощения за столь глупое мальчишество.

— Не как слепая…

— Да. Уже поговаривают, что вы всего лишь носите повязку и она полупрозрачная. Какой-то фокус.

— Просто могли бы попросить, — ответила госпожа Эрбет, стягивая черную полоску и оставляя его взору провалы пустых глазниц.

Несколько секунд длилось молчание.

— Мне жаль. — В его голосе действительно звучало сожаление, впервые эмоция не выглядела наигранной и казалась искренней. — Я очень надеюсь, что тот, кто это сделал с вами, был найден и понес должное наказание.

— О да, — последовал холодный ответ, когда всплыло воспоминание о Сегу.

— Вам помочь завязать повязку?

— Пожалуй, я не буду торопиться. Порадую служанок своим внешним видом, раз у них мало тем для разговоров.

Искренний смех был ей ответом.

— Вы мне нравитесь, сестра Шерон. А, Облако. Где ты бегал, непослушный негодник?

Она услышала перестук коготков маленьких лапок, повернула голову в том направлении, и теперь ей пришлось сдержаться, чтобы не закричать.

«Непослушный негодник» был размером с пони, весь из черных лоснящихся нитей, которые жили сами по себе, «дышали» и немного шевелились, точно были живыми. От создания смердело той стороной.

— С вами все в порядке? — участливо спросил Кар. — Вы побледнели.

Бланка умела думать, и думать быстро. Это странное чудовище, по контурам напоминающее не то гиену, не то кошку, вряд ли разгуливало по дворцу в том облике, который видела госпожа Эрбет. Иначе бы визг, вопли и звон оружия слышались во всех коридорах.

— Это собака? — быстро спросила она. — Я очень боюсь собак с детства. Извините. Это глупо.

— Ах нет. — Кар подхватил питомца на руки, и зрелище было диким и гротескным. — Вам не за что просить прощения. Не все любят собак. Я спешно удаляюсь, и до встречи.

Она слышала, как затихают его шаги, и чувствовала, сколь сильно и громко стучит ее сердце. Чуть дрожащими пальцами взяла повязку и скрыла под ней глазницы. Стоило срочно найти Шерон.

Указывающая сочла, что эта «следующая мелочь» — уже излишняя. Она не собиралась встречаться с другом герцога, что бы там владетель ни решил за нее.

— Отведи меня в мои комнаты, — попросила она Монику.

— Туда мы и идем, госпожа.

— Но его светлость говорил о друге…

— Он уже ждет вас там.

Шерон от досады едва не скрипнула зубами и с трудом сдержала раздражение. Тзамас шагала решительно, заставляя Монику поторапливаться, показывая дорогу. В коридоре, за чередой охраны, встречавшей ее церемонными поклонами, точно это она являлась хозяйкой Каскадного дворца, стоял высокий мужчина.

Не треттинец, это она поняла сразу. Суровое лицо, борода с сединой. Он оказался настолько больше ее, что напоминал великана и если только захотел, то рукой посадил бы себе на плечо, словно маленькую девчонку. Одежда на нем не нова, проста и явно после долгой дороги. Указывающую встречал суровый воин, а не вельможа.

Ее он рассматривал с любопытством человека, увидевшего нечто интересное, и кланяться не стал, лишь чуть склонив вихрастую голову. Это ей понравилось. Было в его приветствии нечто от человека, не готового гнуть спину по первому требованию.

— Кто вы? — спросила она, стараясь убрать резкость в голосе. — Зачем герцог хотел, чтобы я встретилась с вами?

— Не со мной. — Голос у него был низкий, словно гудение шмеля. — С ним.

Он ткнул могучей рукой в сторону дверей в ее комнаты. Там улыбался тот, кого она так долго ждала.

Мильвио.

Глава 12. Откровения

Мы все храним тайны, которые носим в себе годами.

Какие-то из них не опасны, другие же представляют смертельную угрозу для человека, его окружения, а может, и мира.

Некоторые тайны становятся известны через десятилетия, а другие так и исчезают в прошлом, хотя могли бы что-то изменить в настоящем.

К добру. Или злу. Этого мы уже никогда не узнаем.

Из лекции Дерека Однорукого, командира таувинов Лунного бастиона

Свет луны, бледно-серебристый, похожий на иней, что выступает на замерзшей траве пустошей Летоса в конце месяца Журавля, проникал между старых деревьев, растущих прямо перед окнами.

Тени от их ветвей, гротескные и измененные, растеклись на высоком потолке, медленно и лениво шевелясь, стоило лишь по саду особняка Бланки пробежаться слабому ветерку. Их движение гипнотизировало Шерон. Ей казалось, что она находится на дне, среди холодной бледной гальки, а над головой колеблются, подчиняясь течению, длинные широкие стебли бурых водорослей, что образуют на глубине целый лес для морских обитателей.

Нет. Не водоросли.

Щупальца чудовищного кракена, что порой утаскивает на дно не только рыбацкие лодки, но даже горбатых китов.

Нет. Не щупальца.

Волосы.

Волосы уин, плавающих в прозрачной, точно слеза, студеной воде. Живущих в развалинах скрытых морем городов погибшего Летоса. Поющих долгую песнь во время лютых зимних штормов. Трубящих в розовые раковины, играющих в грандиозных волнах, которые с ревом штурмуют берег час за часом, день за днем, год за годом и век за веком.

Ей хотелось встать с кровати, закрыть окно. Будет душно, но зато уины останутся где-то там, по другую сторону стекла, пускай указывающая все равно будет видеть их призраков на потолке своей спальни.

Желание было очень сильным, но она не пошевелилась.

Лежала, положив голову на грудь Мильвио, стараясь дышать как можно тише и слушая, как медленно, неспешно, ровно и спокойно бьется его сердце.

Он спал, и она боялась спугнуть краткий момент покоя. Боялась уснуть, чтобы потом проснуться и понять, что все это ей почудилось, его нет и возвращение Фламинго всего лишь ее мечты, а отсутствие — настоящая реальность.

Совершенно глупые мысли, Шерон вполне понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Стоило лишь на мгновение представить — и страх сдавливал виски. Она боялась потерять треттинца. А еще хотела впиться зубами себе в ладонь, до боли и крови, лишь бы прогнать вызывающий острую панику ужас.

«Успокойся, — внезапно шепнул ей неделями молчавший браслет. — Дыши. Это не сон. Дыши! Ну же!»

Последние слова звенели точно опасная сталь.

И Шерон совершила волевое усилие, хотя первым ее желанием было сопротивляться. Артефакт отдавал приказ, хотя не имел на это никаких прав. Он стал ею, а не она им.

И все же она послушалась. Сделала глубокий осторожный вдох, с усилием втягивая в себя неожиданно загустевший воздух.

И паника, задрожав, отступила.

«Да. Я стал частью тебя, мы теперь едины, и именно поэтому бояться опасно. Тебе нельзя терять волю, власть над собой, нельзя отпускать контроль над даром. Он все еще испытывает тебя, и следует понимать последствия. Я не хочу. Ты не хочешь подобного. Знаешь, что тогда случится».

Она знала. И не могла позволить себе слабость. Не когда Мильвио вернулся.

Мотыльки падают на стекло, но оно выдержит их вес. Любой вес.

Так и будет.

Уины все так же жили на потолке, но теперь Шерон смотрела на них без ужаса и без ненависти. Внезапно она осознала, что в первый раз за многие годы с момента, когда Димитр погиб в море, ощущает себя полностью цельной, счастливой, и страх лишиться Мильвио, как до этого мужа, отступил от нее.

Слушая сердце человека, который теперь рядом, снова вспомнила их встречу в Каскадном дворце, тихий вскрик, его объятия, запах, то, как его пальцы глубоко зарылись в ее волосы на затылке.

— Прости, — сказала она, дрогнувшим голосом. — Я…

— О чем ты? — шепнул он.

— Наверное, ты не то ожидал увидеть. Я… слишком другая теперь. Так изменилась. Все чужое. Даже для меня. И не только внешне.

В его ярко-зеленых глазах было легкое недоумение, а еще озорная искорка насмешливого веселья.

— Ну, давай посмотрим, сиора. — Фламинго, придерживая Шерон за плечи, отодвинул ее, изучая с задумчивым видом человека, выискивающего изъян, о котором он и не подозревал, пока не сказали. — Изменилась? Радужка и волосы белее. Глупо спорить. Но, полагаешь, я не узнал бы тебя среди тысяч других? Ты все еще слишком похожа на Шерон из Нимада. Указывающую, которую я встретил на пароме.

— Теперь я…

— Тзамас, — спокойно ответил Мильвио, так и не выпустив ее из рук. — Думаешь, я не понимал, что будет, когда увидел тебя возле Мышиных гор? Или когда ты спасла «Радостный мир»? Или в Шой-ри-Тэйране? В день, когда оставил тебя в Эльвате? Дар в твоей крови, и никто не смог бы его у тебя отобрать, очистить кровь от смерти, что слушает тебя. Тзамас, указывающая — разница лишь в умениях. Не дар создает человека, а человек дар. Я чувствую, как ты формируешь его, и ты главнее, чем он.

Она была благодарна ему за эти слова. За то, что он принимает ее и смотрит, как прежде, но сочла правильным сказать:

— Ты просто не знаешь, что мне пришлось сделать.

— Не знаю, — не стал отрицать треттинец. — И ты обязательно расскажешь об Эльвате и дороге сюда. Но что бы ты ни сделала, в тебе нет ни зла, ни тьмы, ни той стороны. Уж поверь, подобные вещи от меня не скрыть. Так что перестань думать, что я не вижу, кто передо мной.

И она рассказала. Много позже, в ночной спальне. О том, как ждала его, как жила в Эльвате, о дэво, плене, карифском герцоге, крыле Скарабеев, книге Дакрас, путешествии с караваном, Бланке, даирате, Тэо, Аркусе.

Обо всем.

Он же поведал о боях в Горном герцогстве, о его цели, о белых львах, полете на Талорис.

О Найли.

У нее защипало в глазах и дыхание перехватило. Она не верила. Не могла поверить в такое.

— Ты уверен насчет нее? Не ошибся?

— Да. — Ответ последовал без колебаний, и ветви деревьев, словно подтверждая его слова, качнулись. — В этом я ошибиться не могу. Все так.

— Но… как? Как такое возможно? Разве…

Шерон не стала продолжать. Что тут скажешь? «Разве так бывает»? «Разве все, о чем нам говорили из года в год — ложь?»

— Я не знаю как, но это есть.

— И что нам делать?

Теперь он молчал очень долго, и она чувствовала его сомнение. Смятение. Слабую надежду. И еще что-то… почти неуловимое, то, что указывающая не смогла понять.

— Найли в безопасности. В твоем городе, и о ней позаботятся те, кому ты доверяешь.

— Но что, если шаутт снова ее заберет?

У них вышел долгий разговор, и Шерон ждала утра, чтобы услышать еще больше и чтобы ее друзья тоже это услышали.

А пока, лежа рядом с Мильвио, она наконец-то заснула, и ей снилось море Мертвецов, в сердце которого водили хоровод уины.

Свеча на столе горела ровно, а пиво в кружке пахло лесным орехом и землей. Странный вкус, чересчур горький. Дэйт, в одиночестве сидевший на просторной холодной кухне, не стал тушеваться. Он был голоден, но из еды, порывшись по буфетам (и едва не опрокинув фарфоровую супницу), нашел лишь вареные бобы, уже успевшие испортиться, зачерствелый хлеб и твердый соленый козий сыр с пожелтевшей корочкой.

Будучи непривередливым и, как уже говорилось, голодным, Дэйт удовлетворился сыром, хлебом и пивом. В пещерах не было и того, да и когда они направлялись на юг, с едой случались перебои.

После встречи с «Дубовыми кольями» все события скрутились в плотный клубок. Мильвио рвался в Риону и предложил спутнику любой из удобных ему вариантов: остаться и возглавить отряд, добравшись до столицы Треттини спустя несколько недель, или же, не мешкая, меняя лошадей, отправиться с ним.

— Они не будут драться в ближайшее время. Отступление продолжается. И нас все равно слишком мало, чтобы мы были серьезной силой, — подумав, сказал Дэйт. — Зидва и Дикай справятся, мое имя начало привлекать в отряд новых бойцов. Всех тех, кто не встал под знамена Эрего. Уже пришла сотня, а будет больше. Но если ты едешь в Риону, то надо узнать, есть ли там кто-то из знати Горного герцогства. Кто-то выше меня по титулу. У де Бенигно.

Мильвио чуть прищурился, улыбнулся:

— Как интересно мыслит сиор.

— Неожиданно для мне подобного? — понимающе усмехнулся Дэйт.

— Да. Не подозревал, что ты интересуешься такой игрой.

— Не интересуюсь, — признался он. — Но всегда был там, где в нее играли, пока служил Кивелу да Монтагу. И я понимаю, что беглецов, изгоев и солдат из моей страны очень много. И нужен тот, к кому они придут и вместе с кем станут сражаться в будущем. Сотня это мало, но тысяча — уже сила.

— А что потом? — небрежно спросил Мильвио.

— Потом? — Дэйт не понял. — Потом мы будем драться. Война придет.

— Потом. После войны, сиор.

— После. — Он словно пробовал слово на вкус. — Если случится чудо и победим? Прикончим Рукавичку и мальчика, которого я когда-то носил на руках?

— Он не тот мальчик.

— Для меня все еще тот. Не знаю. Скажи мне сам, что потом.

— Люди объединяются вокруг лидера. Да. И я думал так же, как и ты. Собрать вокруг тебя солдат, которые пока сражаются лишь для того, чтобы выжить, а не победить. «Дубовые колья» отличное начало для этого. А потом ты сможешь стать тем, кто принесет мир в твою страну. И чем Шестеро не шутят — ее возглавить.

Дэйт хохотнул, словно далекий гром прогремел.

— Так вот как поступают волшебники? Создают герцогов из пустоты?

— Ты не пустота. И это всего лишь вероятность, сиор. Многое может случиться. Мы проиграем. Тебя убьют. Найдется лучший лидер, или за тобой не пойдут. Но ты прав. Иногда династии получаются и из пустоты.

— Уже проделывал такое прежде?

— Не я. Но подобное случалось. Как с последней правящей династией Треттини. Очень давно.

— Мне не нужна власть. Мне нужен мир, а для этого требуется победа. За мной солдаты моей страны пойдут. Но пока — все мы изгои, люди, потерявшие дом, и нет того, кто примет нас. Возможно, владетелю в Рионе будет выгодно дать нам кров, еду и оружие.

— Выгодно. Но он попросит что-то взамен.

— Что?

— Не представляю. И не знаю, станет ли он говорить с тобой или у него уже есть кто-то на примете, чтобы объединить солдат Горного герцогства.

— Ты упоминал, что вхож в его круг.

Мильвио кивнул:

— Он называет меня другом. Я учил фехтовать его детей, а после дал ему несколько полезных советов. Каскадный дворец открыт для меня. И да. Я помогу тебе с ним встретиться, а также попрошу за тебя.

— Будешь использовать меня? — без злобы усмехнулся Дэйт.

— Конечно. Ведь ты когда-то сам сказал, что твоя помощь мне пригодится, чтобы остановить тьму. Так и есть. Пригодится. Так что поедем в Риону вместе, а «Колья» нас нагонят. Я договорюсь, чтобы их пропустили через границы и снабдили всем необходимым.

И вот Дэйт в Рионе. Городе, о котором столько слышал. Южной жемчужине Единого королевства.

Он уловил ухом негромкий шорох возле распахнутой двери, думая увидеть или Мильвио, или его подругу, северянку со странными, тревожащими его глазами, или госпожу Эрбет, что приняла их в доме, но там стояла незнакомая женщина.

Ее лицо скрывалось в тенях, он видел лишь небольшую светлую полоску у нее на лбу. Она опиралась плечом о косяк, рассматривая Дэйта, и он, отхлебнув из кружки отвратительного треттинского пива, негромко произнес:

— Тоже не спится?

Молчание. Он неспешно съел кусок хлеба и сыр, ничуть не смущаясь взгляда, пытаясь понять, кто она такая, и спустя несколько минут произнес:

— Это у тебя нож в руке?

И снова нет ответа. Дэйт меланхолично пожал плечами.

— Не хотел тебя пугать. Вполне допускаю, что ты немая и не можешь мне ответить.

— Я онемела от твоей наглости. — Она не шевельнулась. — И от странного зрелища, признаю. Благородные еще не залезали в мой дом, чтобы опустошить буфет и найти в нем жалкие крохи.

— Я думал, это дом рыжей леди.

— Что ты за хрен?

Она позабавила его хотя бы тем, что в таком тоне с ним мало кто решался говорить. Особенно из простолюдинов. Иной бы встал и дал ей затрещину за неуважение, а будь в своих владениях, высек бы кнутом, но Дэйт лишь отхлебнул из кружки.

— Можешь называть меня милорд да Лэнг.

— А могу и не называть. Где тебя откопала Бланка? В том дурацком дворце? Она с Шерон жива или ты их прикончил этой уродливой секирой?

— Госпожа Эрбет у себя. Шерон тоже.

Женщина снова помолчала, сделала движение рукой, убирая нож.

— Пойду проверю. Не привыкла доверять словам незнакомцев. Надеюсь, ты не крал куриных яиц.

— Я их не нашел.

— Тем лучше.

— К маленькой госпоже мертвых я бы не ходил, — проронил Дэйт. — Она не одна и, полагаю, занята.

— С кем же? Еще один здоровяк из замшелого холодного герцогства?

— Он треттинец.

Женщина чуть склонила голову, прежде чем спросить:

— У него есть имя?

— Мильвио.

— Смотри-ка, рыба полосатая, — непонятно к чему, совершенно нелепо произнесла незнакомка. — Ну надо же. Получилось.

Дэйт не стал уточнять, о чем она. А женщина, уже не обращая на него внимания, развернулась и ушла, едва ли не насвистывая.

Пожав могучими плечами, он встал и начал перерывать комоды и буфеты. Слова подруги хозяйки дома о куриных яйцах не шли у него из головы.

Прямой удар ногой под правую ключицу заставил челюсти Вира громко клацнуть.

Неожиданно, быстро и очень больно. Вся стратегия, которую он выстраивал в последнюю минуту, обернулась прахом, ни о каком нападении больше не могло быть и речи. Он постарался восстановить равновесие, но ловкая подсечка опрокинула на спину, и в следующую секунду два колена врезались ему в грудь, крепко прижимая к земле. Острие длинного ножа едва ли не втыкалось в уголок его левого глаза.

— Талант, — сказал он.

— Какой? — В голосе Лавиани слышалась насмешка.

— Э-э-э… — Вир перебирал возможности.

Нож уколол его кожу.

— Ай!

— Дураки и идиоты должны страдать. Это их прямая обязанность, потому что больше ни на что в этой жизни они не годятся.

— Слезь с меня.

— И не подумаю! — Она убрала клинок, но свободной рукой влепила ему болезненный щелбан. — Дурная пустая башка. Хорошо бы, чтобы в ней хоть что-то появилось до тех пор, пока не придет Шрев. Какого шаутта ты жевал сопли?

— Я ждал момента.

— Ну и дождался, что я использовала этот «момент» против тебя.

Сойка наконец-то встала, а Вир остался лежать, ощущая, как ноют ребра. Он немного жалел, что отказался от стеганой куртки и дрался с голым торсом.

— Ты слишком правильный, рыба полосатая. Нет, я не собираюсь превращать тебя в гадину, мальчик. Гадин и так достаточно вокруг, и я первая из них, но ты хотя бы должен это знать. Ты постоянно ведешь честный бой, в лучших традициях благородных поединков. И любой опытный противник просчитывает тебя на раз-два.

— Все так плохо?

Он наконец-то поднялся.

— Нет, — признала она. — Не все. Ты сильный и ловкий. У тебя длинные руки. Хорошо поставлен удар, и ты достаточно быстр, чтобы уложить какого-нибудь стражника или солдата поглупее. Но у тебя нет опыта прямой скоротечной схватки. Без всех этих стоек, расшаркиваний и поклонов рыцарей, которых уже давно нет.

— Я победил тебя семь раз, — напомнил ей Вир.

— А я тебя за эти два дня раз тридцать. Все твои синяки и шишки тому доказательство. Ты просто не понимаешь, когда и что надо использовать для максимальной эффективности. Лупишь талантами в небо. Так мальчишка стреляет из рогатки по воробьям, когда зажмуривается и не видит цели. Авось выйдет. А все потому, что тупая Нэ наградила тебя множеством картинок. Их на твоей спине, как золота у богача, и ты тратишь таланты не думая. Они для тебя… — Сойка задумалась. — Словно хлебные крошки, которые ты швыряешь птичкам. А должны быть самым ценным, что есть в жизни. Каждый — может дать силу, скорость, победу. Но ты их тратишь и остаешься ни с чем. И в этот момент прихожу я и надираю твою глупую задницу.

Вир поднял с земли короткий меч с затупленными краями, который вручила ему Лавиани перед боем:

— Не собираюсь отчаиваться.

— Это правильно, рыба полосатая. Ты умеешь гораздо больше, чем любая начинающая сойка. Через год я превращу тебя в бойца, но проблема в том, что года у нас нет. Шрев появится раньше.

Он не стал ей говорить, что учится гораздо быстрее. Что пусть голоса и стихли, но с каждым звоном колокольчика к нему приходят образы из прошлого и дают ему знаний больше, чем когда с иными учениками Каренского университета делятся книги. И тот опыт, который отдает ему она, он поглощает с безумной скоростью. Лавиани бы не поверила, подняла его на смех. Так что пока не время.

Вир даже еще не решил, стоит ли ей полностью доверять. Нэ просила никогда не полагаться на слово соек, а он, несмотря на то, что ему пришлось сражаться вместе с изгоем Ночного Клана, все еще не понимал, насколько эта острая на язык женщина способна стать его учителем или другом.

— Хватит с тебя на сегодня?

— Утро только наступило, — ответил он. — Если ты не устала, я бы продолжил.

— Всегда рада отвесить несколько тумаков, — ухмыльнулась та. — Ну, тогда за дело.

Сойка без предупреждения напала, Вир «утек» в сторону, избегая хитрого укола ножа под подбородок, рубанул мечом по ее левому запястью. Конечно же не получилось, но, когда она хотела ткнуть свободным кулаком ему в солнечное сплетение, он взялся за колокольчик — и кулак Лавиани врезался в щит.

— Ах, чтоб тебя! — ругнулась она, тряся разбитыми костяшками, и, к его удивлению, сказала: — Хорошо! Наконец-то начал импровизировать, а не жевать сопли. Как ты это провернул?

— Он и сам, полагаю, не знает, — раздался новый голос.

У входа в зал, рядом с Шерон, стоял высокий треттинец, из-за плеча которого торчала рукоятка полуторника.

— Рыба полосатая, Фламинго. Даже не знаю, чего хочу больше — дать тебе по роже за столь долгое отсутствие или обнять?

Гость, не скрывая улыбки, церемонно поклонился:

— Я так соскучился, что приму любой приятный для тебя вариант.

— Твоя подкупающая лесть вгоняет меня в краску. — Лавиани убрала нож, показывая, что на сегодня урок все-таки закончен. — Придется крепко подумать, прежде чем решить. Но обнимать тоже не буду. Эти телячьи нежности на людях испортят мою и без того порядком подмоченную репутацию.

— А ты Вир? — Тот, кого назвали Фламинго, протянул руку, и его рукопожатие оказалось крепким. — Я Мильвио де Ровери, сиор. И не скрою, для меня честь познакомиться с питомцем Нэ. Мы с ней очень старые друзья.

— Что? — опешил Вир. — Серьезно?! Вы видели ее в Пубире, сиор?

— Не в Пубире, в Фихшейзе этой зимой. У нее появились дела на севере.

Ученик Нэ не мог поверить, что старуха покинула любимый город, отправилась в другое герцогство. В ее-то возрасте, когда порой ему казалось, что она и ходит с трудом.

— Вы старые друзья? — подозрительно прищурилась Лавиани. — Вот уж удивил.

— О. Я еще даже не начинал. Вижу, у тебя появились вопросы.

— Да уж. Появились. К тем, что и так были.

— Я обо всем расскажу, как только мы соберемся вместе. Наберись терпения, пожалуйста.

Взгляд спутника некроманта устремился на колокольчик в руке Вира, и уроженец Пубира внезапно ощутил, что у него засосало под ложечкой. Ему сразу захотелось убрать этот предмет как можно дальше, словно не он был владельцем, а Мильвио.

— Интересные татуировки. — Шерон подошла ближе, рассматривая спину Вира, покрытую свежими синяками. — У Мальта был точно такой же рисунок. Светлячки.

— Ты не говорила об этом раньше. А никто из нас не спросил о такой детали. Даже любопытный Тэо. Значит, как у Мальта? — Вопрос сойки предназначался Мильвио.

Тот чуть приподнял брови, как бы выражая недоумение, что его спрашивают об этом:

— Между мной и Мальтом тысячи лет, сиора. Эпоха. Я только что сам узнал о том, что у одного из Шестерых был такой же рисунок, как у юного Вира.

— Татуировщик знает, что у него получится? — спросила Шерон, пока ученик Нэ под их взглядами натягивал рубашку.

— Таувины не спешили делиться секретами с подобными мне. Но насколько я знаю, что выйдет, выбирает не художник, а вот он. — И Мильвио указал на колокольчик.

Лавиани походила на мать-кошку, у которой забрали котенка, чтобы подержать его на руках и погладить. И в общем-то ничего страшного, особенно если это делает человек знакомый, которому доверяешь, но все равно следишь, чтобы он не сотворил какую-нибудь невероятную глупость, свойственную двуногим (по мнению всех приличных и уважающих себя кошачьих).

Вот именно так и смотрела сойка на Мильвио, когда тот изучал ее нож.

Они собрались в саду особняка после того, как вернулся Тэо и в Рионе прошел небольшой теплый дождь, принесший с собой вечернюю свежесть.

— Ты счастлива? — спросил у Шерон акробат.

— Да.

Теперь асторэ сидел рядом с Виром. Они вместе притащили с первого этажа длинную лавку, поставив ее возле кустов мирта, которым давно требовалось внимание садовника. Ученик Нэ чувствовал себя среди незнакомых людей вполне уверенно, но указывающая заметила в его глазах некоторое сомнение, точнее, вопрос: «Правильно ли, что я здесь?..» Судя по этому, он не любил большие компании, привык быть одиночкой и теперь не очень понимал, чего от него хотят.

Лавиани тоже не понимала, но здесь решающее слово произнес Мильвио.

— Так хотела бы Нэ, — сказал он Виру, и тот задумчиво посмотрел куда-то в небо.

— Хотела бы?

Треттинец верно понял:

— Она не знает, что мы встретились. Но, когда закончит со своими делами, будет искать и тебя, и меня. И хорошо бы, чтобы мы уже находились близко друг к другу, дабы пожилая сиора не тратила время. К тому же так у тебя гораздо больше времени, чтобы понять, для чего она взялась за твое обучение.

У Вира была тысяча вопросов, но парень лишь кивнул и остался, разумно предполагая, что ему все объяснят. Если не сейчас, то со временем. Уйти-то он может в любой момент.

Теперь ученик Нэ поглядывал на собравшихся, словно искал ответы, и Шерон старалась не улыбаться, когда его внимание доставалось Бланке. По сути, он с трудом отводил от нее взгляд.

Интересно, знает ли госпожа Эрбет?

Бланка пыталась обсудить что-то с Шерон еще во дворце, но, «увидев» Мильвио, отложила разговор. Однако времени за неполные сутки так и не представилось, и указывающая напомнила себе, что после этой встречи ее надо обязательно выслушать.

Милорд Дэйт — единственный, кто держался особняком. Стоял, опираясь могучим плечом о дерево. Он не понимал, кто эти люди, на что они способны и как связаны с треттинцем, который привел его сюда. Шерон дружелюбно кивнула ему при встрече, он ответил, хотя в его глазах была некоторая толика… нет, не страха.

Сомнения.

Она хорошо понимала воина. Перед ним самая настоящая тзамас, повелительница мертвых из древних мифов, и, если бы не Мильвио, ее бы стоило опасаться. А сейчас… сейчас он чувствовал себя неуютно, а потому то и дело трогал большим пальцем дубовую заостренную палку, торчащую у него из-за пояса. Это было бы забавно, если бы Шерон не знала о том, что с ним случилось и сколь смело себя вел Дэйт при встрече с шауттами.

Этот суровый человек заслуживал ее уважения.

Указывающая улыбнулась ему, словно желая сказать: мы все здесь друзья, хоть и выглядим странным сборищем.

Он не улыбнулся в ответ, но чуть склонил голову и убрал руку с колышка.

Мильвио вернул нож Лавиани:

— Ничего не могу сказать.

— Ты издеваешься, рыба полосатая?! Ты, великий, мать его, волшебник!

Шерон заметила, как брови Вира поползли вверх, он быстро изучил лица присутствующих, ожидая увидеть или удивление от подобного заявления, или смешки из-за странной, сказанной невпопад шутки, но все остались серьезны. К его чести, он и теперь не стал ничего спрашивать. Лишь подался вперед, чтобы ничего не пропустить.

— В эпохах теряется истина, сиора. А «великие» не означает «всезнающие». О том, что у Шестерых были артефакты, — известно. Но не больше. Мы знали лишь о некоторых. Например, браслет Мерк. Он подчинялся некромантам, но даже они отказались от того, чтобы использовать его. Сила, что спит в нем, сводила тзамас с ума и убивала.

— Но не Шерон, — произнесла Бланка.

— Но не ее. — В голосе Мильвио слышалось облегчение.

Указывающая помнила, о чем они говорили ночью, когда он осторожно, подушечками пальцев, гладил ее левое, деформированное запястье.

— Здесь нет твоей вины. — Она пыталась его успокоить.

— Разве? Я привел тебя в Эльват, оставил рядом с этим предметом. Значит, ответственность на мне.

— Ты просил меня не подходить к Небесному дворцу. Не брать ничего из него. Ты привел меня туда, чтобы я слушала смерть Поля Мертвых. Смогла привыкнуть к голосам тех, кто уже ушел, перестала бояться и поняла свой дар. Я должна была дождаться тебя прежде, чем касаться его. Но я нарушила твой наказ, и вот теперь…

— Теперь все сложилось куда лучше, чем я рассчитывал. Он не убил тебя. Дал силу.

— И я до сих пор боюсь себя. Того, что он может сделать.

— Не может, — не согласился Мильвио. — Иначе бы давно уже сделал. Браслет тысячи лет был одинок, возможно, именно тебя он и ждал.

— Я не Мерк.

— Ты такая же, как она. Способная. И возможно, куда более человечная. Не бойся смотреть в будущее.

И она ощутила довольное урчание браслета. Тот был совершенно согласен со словами Фламинго.

— В Аркусе Шерон видела статуи Шестерых, — между тем продолжала настаивать сойка. — И там был не только браслет.

— Я не встречал там статуй. Не был в том зале. Но знаю о браслете. Еще о роге, которым владела Мири, и о том, что он призывал ее друзей. Тех, кого называют белыми львами.

— Имел честь летать на спине одного из них, — проронил Дэйт.

— Я хотел бы узнать подробности… после, если милорд будет добр, — попросил Тэо, и воин кивнул, соглашаясь.

— Браслет никогда не интересовал волшебников. После того как его забрали у тзамас, просто хранили. Рог в последние годы прошлой эпохи был у Нейси. Подарок от Гвинта, его семья владела им сотни поколений. Артефакт мог призывать д’эр вин’емов, но эти существа, жившие среди нас, ушли в мир Трех Солнц и Двадцати Лун после Катаклизма. Кроме браслета и рога еще был колокольчик Мальта.

Все посмотрели на предмет в руках Вира.

— Да вы издеваетесь, — пробормотал он. — И как он попал к Нэ?

— Об этом чуть позже, друг. Колокольчиком всегда владел орден таувинов. И подчинялся он в полную силу только настоящему таувину. Например, оборачивался щитом. Именно благодаря этому щиту выжила Мерк, когда во время Битвы на бледных равнинах Даула ее защитил Мальт, сам, к слову, погибнув. С тех пор лишь Катрин Золотой Искре удавалось пробудить щит. Ну и тебе, Вир.

Минуту стояла тишина, пока все осознавали услышанное.

— Я не знаю, как это работает. Наследие Мальта не очень понятно для тех, кто не является рыцарем света. Об этом следует спрашивать настоящего таувина, а не меня. А свойства твоего ножа… До сегодняшнего дня я даже не слышал о нем, но Шерон уверена, что видела его. И я не сомневаюсь в ее словах.

— Он резал доспехи темных таувинов, словно те были из бумаги.

— Доспехи искари, как и их оружие — концентрированная тьма. Они опасны для живых. Несут болезни, проклятия, приманивают порождения той стороны. Ведь там живут не только шаутты, но и создания, о которых мы мало что знаем. И если клинок способен бороться с мраком, то, полагаю, они братья. — Мильвио положил руку на Фэнико. — Старший и младший. Но мой меч может убивать демонов, а твой нож, как понимаю — нет. Интересно, справится ли он с другими?

— Фэнико — артефакт Шестерых? — удивилась Шерон. — Но я видела меч Моратана, внешне он совсем другой.

Треттинец задумчиво потер лоб, кажется решая, с чего надо начинать историю.

— Мое поколение учеников Мелистата было самым молодым, а оттого и беспечным. Считали себя всесильными и бессмертными.

— Так много слов, — проворчала Лавиани. — Назвал бы просто глупыми, мы бы поняли и пожалели.

Мильвио улыбнулся:

— О да. Глупостей мы наворотили немало. Однажды после жуткой попойки в Билгаме, когда мы едва не утопили Марида, упавшего в канал, Гвинт начал отрывать страницы от книги, которую он в то время читал. Делал птичек, швырял в воду, надеясь обыграть меня в этом. Он всегда хотел обыграть… — Глаза Мильвио стали темнее, словно он вспомнил о чем-то неприятном. — Нейси вырвала из его рук одну из страниц, она в ту пору из Гвинта веревки вила, прочитала про Аркус. Гвинт снова мне проиграл, и Нейси помахала у него перед носом тем злополучным листком. Вот где был вызов умению и мастерству. Пройти запретный город, оставить там доказательство своего присутствия и вернуться назад.

— Так это Нейси предложила? — спросила Шерон.

— Да. Много позже те, кто был на стороне Скованного, посчитали, что сестры-асторэ оказались среди нас не случайно. Что это заговор шауттов, далеко идущий, сработавший совершенно не сразу. И что Нейси, отправившая нас в Аркус, знала, что делает.

— А ты не веришь в это?

Тот, кого раньше называли Войсом, чуть сжал зубы, отчего мышцы на его челюстях напряглись.

— Я не хочу верить. Она была не такой, как Арила, но неплохой. Пусть и считала себя самой умной, да разбивала сердца. Гвинт, Голиб, Кам… многие тогда подпали под чары Нейси. Но дело не в этом. Мы условились прогуляться по Аркусу.

— Подумаешь, испытание. Там вполне безопасно, рыба полосатая.

Бланка сухо кашлянула в кулак. Тэо тоже не сдержался, усмехнулся. Черная полоса через город, мэлги, шаутты, искари. Совсем не «безопасно».

— Аркус и теперь место дурное. В прежние же годы, когда волшебство в мире существовало, а шауттов было куда больше, чем сейчас, опасность в его стенах грозила даже молодым великим волшебникам. Каждый из нас выбирал свой путь через этот город. Соответствующий умениям, уму и знаниями. Кто-то, как Кам, прорывался с боем. Кто-то, как Марид, использовал хитрость. Кто-то, вроде Нейси, Лавьенды и Арилы, объединялся. Тион прошел проще всех, шаутты, помня, как он разрушил башню Калав-им-тарка, которой они владели долгие годы и не стали с ним связываться. Мне помог ветер… Помог… — Он сразу стал как-то старше, печальнее. — Провел местами, которые не нашел никто другой. Комнатами, что менялись под моими шагами. Лестницами, которые двигались и пели о том, что меня не должно быть здесь. Но я не остановился, одолел весь путь, и вы видели мою запись на стене.

— Ты похвалялся, точно мальчишка.

— Да, Лавиани. Я тогда им и был. Очень доволен собой в тот день, потому что оказался быстрее всех. Вновь обыграл Гвинта. А еще увидел много интересного и… нашел. Вот его, например. — Он показал на свой меч. — Это был хороший клинок, добрый. Выглядел он чуть иначе. Другой эфес. И когда я вернулся на Талорис, то подарил его Тиону.

— Всегда считалось, что это ты сделал оружие для него.

— Новая рукоять и гарда. Моя работа. Он не любил вычурность, так что я заменил их, Фэнико стал таким, как сейчас. Все остальное сделал уже Тион. Дал ему способности своего веера, которым он защищался от молний шауттов. Когда я менял рукоять, то нашел на хвостовике клинка имена прежних владельцев. Моратан, один из Шестерых. Эовин, добрый рыцарь, таувин, друг Моратана, принявший от него этот клинок. И Лейта Легконогая, ученица Эовина, погибшая в схватке с шауттами. Эовин после гибели Лейты так и не нашел более достойного владельца для меча и отнес его в город, где он когда-то ковался.

— В Аркус.

— Верно, Тэо. Так спустя века у Фэнико появился новый хозяин — Тион. Он прошел с мечом всю Войну Гнева, победил, завершил эпоху, а умирая, передал мне.

— Совсем иначе воспринимаешь вещь, у которой такая история… — В тягучем, словно мед, голосе Бланки слышалась задумчивость и уважение.

— Выходит, мои глаза меня не обманули, — прогудел Дэйт, сделав единственный шаг от стены, чтобы получше рассмотреть узкий длинный клинок с чуть потертой рукоятью. — На Талорисе он становился веером. Что он умеет еще?

— Убивать шауттов.

— Достойная способность. Большего и не требуется.

— Ты просто увидел его на полу? На могиле таувина? — Тэо жаждал подробностей.

— Ветер, который через несколько лет станет известен как Бродяга, привел меня в заброшенную оружейную в Собрании таувинов. Среди клинков я увидел Фэнико, а когда уже хотел уходить, мой взгляд упал на лежавшую среди башенных щитов латную перчатку.

Шерон видела, что только Вир не понимает, какую перчатку нашел Мильвио.

— В ней была сила, непонятная мне. И я счел этот предмет интересной находкой. Достаточно интересной, чтобы взять с собой и показать ее Мелистату.

— Мне жаль, — сказала Бланка, на секунду опередив Шерон.

— И мне, — признался Мильвио. — Не себя, сиора, а всего того, к чему мой поступок стал причиной. Ибо перед вами, друзья мои, человек, запустивший длинную цепочку событий, которая привела к гибели Арилы, Войне Гнева, а после к Катаклизму, навсегда изменившему наш мир.

— Ты не виноват. — Шерон подошла к нему, обняла за плечи. — Не мог мальчишка знать о том, что случится.

— Не виноват, — согласился Войс ровным голосом. — И все же во всех случившихся после этого событиях моя вина.

Вновь наступила тишина.

— Все это звучит… — наконец произнес Вир. — Так, словно вы меня разыгрываете. Глупо звучит. И в то же время страшно.

— Тебе придется поверить, парень, — с сожалением сказал ему Мильвио. — Поверить очень быстро и повзрослеть, как повзрослели все мы, когда спустя несколько лет Мелистат, которого ты знаешь как Скованного, убил Арилу. Я передал перчатку учителю, и в отличие от нас он сразу понял, что оказалось в его руках.

— Каким он был? — вновь подал голос Тэо.

— Умным, — чуть подумав, ответил треттинец. — Не злым. Немного отстраненным, но в ту пору я не смог бы сказать о нем ничего плохого. Он взял на себя великую ношу возглавлять волшебников и учить молодежь. Но, получив перчатку Вэйрэна, стал меняться. Мы не сразу это заметили. Далеко не сразу. Из года в год в нем росла подозрительность. К нам, в первую очередь к Тиону, который якобы планировал в будущем занять его место. И к асторэ. Раньше Мелистат и вовсе о них не думал, но потом словно сошел с ума. У него появилась мания — видеть во всех своих неудачах происки асторэ, а еще страх, что он будет именно тем волшебником, во время правления которого отобранная магия вернется к своим настоящим хозяевам. Это и сыграло свою роль в печальной истории, когда учитель понял, кто такая Арила. Дальше вы знаете. Долгая война всех против всех. Волшебники, таувины, асторэ, люди.

— Но вы победили. — Дэйт наконец-то сел, и Виру с Тэо пришлось подвинуться.

— Победили? Это как посмотреть, мой друг. Войну мы проиграли. Даже когда захватили рубеж Кама, а многие из тех, кто поддерживал Мелистата, пали. Силы обеих сторон были сильно истощены, но Талорис оставался сильнее. Мы наступали, а потом в целой череде сражений начали проигрывать. Лавьенда выжгла мой дар, армии были разбиты, вот-вот должен был наступить конец, и тогда Тион принял помощь асторэ. Взял их магию, смешал ее со своей кровью, изменился, лишь бы победить и совершить месть. Он дошел до Талориса, но прежде Мелистат заключил сделку с шауттами, пытаясь противостоять силе своего лучшего ученика. Вы знаете итог.

— Катаклизм.

— Да, Тэо. Скованный умер на своем троне, мир сгорел, магия утекла, Тион погиб через некоторое количество лет после «победы». Ушли знания, ушел опыт, потеряна память.

— Но ты остался. Ты жив и помнишь. Единственный из великих волшебников.

Мильвио едва заметно качнул головой:

— Я жив благодаря Тиону. Он дал мне этот дар перед своим уходом. Но не считайте его благом. Он сказал мне, что такова моя доля. Моя ноша. Мое наказание за то, что я принес перчатку Вэйрэна из Аркуса. Я должен был жить, ждать и надеяться, что случившееся в прошлую эпоху не повторится. Что переплавленную в статуэтку перчатку не найдут и не начнется новый круг мрачной истории.

— Ожидания не оправдались, — усмехнулся Тэо, помня тот день, когда они с Хенрином вытащили фигурку из земли. — Прости. И я тот самый асторэ, который вновь вернул то, что нельзя было возвращать.

— Постой! — перебил акробата Вир. — То есть ты самый настоящий асторэ?

— А почему, ты думаешь, у тебя в его присутствии темнело в глазах и крутило где-то в кишках, рыба полосатая? В твоей крови наследие таувинов, которые ненавидели и искали таких, как Попрыгун.

Дэйт, чуть откинувшись назад, оглядел Тэо, словно желал обнаружить изъян, затем обратился к Мильвио:

— Он похож на человека.

Акробат неспешно стянул с левой руки плотную перчатку, показывая измененные пальцы с когтями: бледную полупрозрачную плоть, сквозь которую видны сосуды с бегущими в них искорками света.

— А так?

— А так не очень, — степенно произнес Дэйт, и Шерон видела, как у него побелели костяшки, когда он машинально сжал могучие кулаки.

Пока Тэо заканчивал свою историю, указывающая сходила в дом, принесла четыре фонаря, расставила на траве, отгоняя ночь.

— Леди некромант, — после рассказа акробата прогудел Дэйт. — Асторэ. И великий волшебник. А вы, госпожа Эрбет?

— Я просто слепая, — промолвила рыжая, и Мильвио чуть нахмурил брови, но промолчал.

— Это сойка, — сказал он, кивнув в сторону Лавиани, несмотря на ее явное недовольство. — Наследие исчезнувших таувинов. А парень… возможно, в будущем он станет таувином. Если нам всем повезет. Так считает Нэ, а я склонен доверять ее мнению. К слову, не все великие волшебники умерли, как считается теперь.

И вновь потребовалось время, чтобы осознать услышанное.

— Кто эта Нэ? — спросила Шерон.

— Ее звали Нэко.

Тэо помотал головой.

— Но разве она не погибла у Мокрого Камня, сражаясь с тзамас?

— Нет. Она поссорилась с Тионом из-за пленных тзамас, ушла и не принимала участия в Войне Гнева. Не удивляйся, Вир. Некоторые из нас наделены проклятием долгой жизни. В том числе и твоя учительница. Нэко вернулась через несколько десятков лет после Катаклизма, когда Тион уже умер. Мир горел, она тушила пожары и старела в отличие от меня. У нее, как и у всех нас, больше не было магии, но она не только волшебница, а также таувин. Когда все рыцари света погибли, Нэко хотела возродить орден. Пубир в то время оставался безопасным местом, и Ночной Клан набирал силу. У него имелись ресурсы, возможности искать людей с даром. И она оказывала им услуги, создавала соек, надеясь, что из некоторых могут выйти настоящие таувины. Нэ пыталась много раз, но колокольчик не принимал то, что ему давали. Ты — первый, у кого получилось.

— Мне надо подумать, — сказал Вир, поднимаясь на ноги. — Надо все обдумать.

Его не останавливали и не задерживали.

— Почему она жива?

— Мне жизнь подарил Тион, ее жизнь поддерживают татуировки. Она сильнейший таувин в своем поколении и в последнем столетии прошлой эпохи. Старше всех других молодых волшебников. Нэко — моя наставница, учила драться на мечах не только меня, но и Тиона. Она та, кто так же, как и я, ждала, что перчатка Вэйрэна вернется в наш мир. То, что я расскажу дальше, всего лишь наши догадки, друзья мои. Нет почти никаких доказательств. Только домыслы… Мы полагаем, что в перчатке долгие годы жило нечто. То, что уснуло после победы Шестерых на бледных равнинах Даула и пробудилось, когда я принес часть доспеха Темного Наездника Мелистату. Оно влияло на него, смущало разум, надоумило попросить помощи у шауттов.

— Если это так, то оно — та сила, что разрушила орден великих волшебников и уничтожило магию. — Шерон чувствовала, как мурашки бегут по спине. — Это было выгодно тому, кто сражался против Шестерых и теперь вернулся снова. Вэйрэн?

— Мы с Нэко именно так и считаем, — подтвердил Мильвио. — Его доспех сковали шаутты, передали с той стороны, и он не умер после чудовищной битвы, когда бросил… хм… перчатку и вызвал Шестерых на бой. Его дух сохранился в единственной уцелевшей части доспеха, а в финальные дни Войны Гнева, когда войска Тиона штурмовали школу магов, захватил Мелистата, но было уже поздно. А после этот некто оказался заперт в мертвом теле на десять веков. Я понял это, побывав на Талорисе.

— Получается, когда на статуэтку пролилась кровь Хейнрина и я ее коснулся, он пробудился?

— Нет. Он был заперт в костях и не мог освободиться. Лишь влиять на события с помощью тех, кто служил или же помогал ему.

— Шаутты, — скривилась Лавиани.

— Да.

— Меня использовали, — неожиданно осознала Шерон, выпрямляясь и чувствуя боль где-то в позвоночнике. — Спаси свет! Меня использовали! Похитили Найли, заставили прийти на Талорис и пробудили дар управлять мертвыми! Я…

— Твоя сила дала ему свободу. Вэйрэн больше не был прикован к телу Мелистата, наконец-то он получил возможность действовать. Но ты оставалась для него очень опасна в то время. Полагаю, одного щелчка твоих пальцев было достаточно для того, чтобы убить его. Поэтому он отослал тебя, придумал историю о Тионе, которого надо найти. Лишь бы ты быстрее ушла, не угрожала ему, пока он слишком слаб.

— Темный Наездник не собирался возвращать Найли.

— Не собирался. Он начал осуществлять следующий этап своего плана, вряд ли забыв о тебе, но на время потеряв из виду. И мы получили проблему в Горном герцогстве, которая теперь распространяется по миру. Пускай, полагаю, и гораздо медленнее, чем рассчитывал падший асторэ.

— Ты знаешь, чего он хочет? — Тэо хмурился. — Неужели отдать моему народу магию, которую когда-то у нас забрали?

— Твоего народа почти что и нет, мой друг. Чтобы выйти с той стороны, им пришлось стать людьми. Лишь иногда в вашей крови просыпается прошлая сила. И вас нельзя найти, пока этого не случится. Поверь, я искал хорошо, но за столетия нашел очень немногих. Не думаю, что Вэйрэн все затеял ради трех-четырех подобных тебе. Сейчас не времена перед Битвой на бледных равнинах Даула. Тогда вас были тысячи, теперь же… — Мильвио развел руками. — Думаю, он банально мстит Шестерым. Желает стереть все их достижения из памяти людей. Чтобы окончательно забыли тех, кого ныне считают богами.

— Это просто, рыба полосатая. Кто в наши дни помнит, что Мальт был таувином, а Мерк некромантом? Не так уж и придется трудиться вашему Вэйрэну. Выпусти шауттов, от которых Шестеро не очень и защищают, предложи свою помощь, да подави всех несогласных. Делов-то.

— И я о том же, сиора. Но шауттов пока все еще мало, и он обходится силами людей.

— «Мало»? Будут еще? — нахмурил кустистые брови Дэйт.

— Так считает Нэко… Раньше в мире существовало несколько широких проходов, через которые они попадали к нам. В Аркусе. И в Калав-им-тарке, к примеру. Пока Тион не разрушил башню.

— Говорят, новый герцог отстраивает укрепление.

— Вэйрэн. Не Эрего да Монтаг. Тот, кто теперь вместо него, и когда башня будет готова… — Мильвио пожал плечами. — Я не знаю, способен ли он пригласить в наш мир не сотню, а тысячу шауттов. И не понимаю, почему они ему помогают, в чем их выгода. Но, если у него получится, мы уже вряд ли сможем хоть что-то исправить. В наше время нет такой силы, которая способна противостоять стольким темным сущностям.

— То есть когда башни будут достроены, мир обречен?

Треттинец покачал головой:

— Башни уже были построены когда-то, и с миром ничего не случилось. И демонов раньше тут находилось куда больше, мы постоянно с ними сражались. Бесконечно долго они не могут существовать среди нас, и им приходится уходить назад. Мир не будет обречен, Тэо. Он просто в очередной раз изменится. В худшую сторону, полагаю. Во всяком случае, непривычную для нас. Где не будет памяти о Шестерых, где станут поклоняться Вэйрэну, где шаутты сделаются таким же обыденным явлением, как солнце или дождь. И где люди будут куда менее свободны и счастливы, чем теперь. Возможно, Вэйрэн думает, что сумеет контролировать демонов, но этими существами никто не может управлять. Они действуют лишь в своих интересах.

— Калав-им-тарк построен, — сказала Бланка и пояснила: — Слышала об этом в Каскадном дворце. Башни вновь высятся в Шаруде. Значит ли это, что уже поздно?

— Нет. Пока статуэтка у нас. Именно с помощью доспехов Вэйрэн призывал свои силы и свою армию.

— Я не отдам ее ему. — Голос госпожи Эрбет стал холоден.

— Когда придет шаутт, ты вряд ли сможешь что-то сделать, — посулила Лавиани.

— Я? — Бланка нехорошо усмехнулась. — Уж поверь. Смогу. А ты мне поможешь в этом.

— Попытаюсь помочь, — не стала отрицать сойка. — Все попытаются. Вот только не знаю, получится ли, если демон будет не один, а с десяток.

— В Аркусе получилось, — напомнил Тэо. — Так в чем цель, Мильвио? Разрушить башни?

— Нет. Остановить Вэйрэна. Не дать ему победить в войне. Лишить последователей. А после уже загнать его туда, где ему самое место — на ту сторону.

Она распустила волосы, оставив свою неизменную заколку в комнате. Решила не брать с собой. Как знак доброй воли, в первую очередь для Шерон.

— Перестань, — сказала та, встречая подругу. — Если бы он хотел, то уже забрал бы ее.

Бланка осторожно кивнула, желая верить, но сомнения все еще жили в сердце.

Мильвио, подойдя, протянул ей низкий бокал с ленчи — бледно-желтым и немного мутным треттинским лимонным ликером — терпким и сладким. Она сделала скупой глоток, но сейчас вкус показался не сладким, а горьким, и эта горечь теперь теплыми пальцами обхватила горло, слабо садня.

— Не хотите присесть, сиора?

Госпожа Эрбет только мотнула головой и встала у стены, чувствуя лопатками холод камня. Лямка сумки врезалась в плечо сильнее обычного.

— Я очень благодарен тебе за спасение в Скалзе. Без твоей помощи ни я, ни Дэйт не выбрались бы. И Шерон сказала, что ты рискнула жизнью ради этого.

— Пожалуйста. Мне придется сожалеть об этом?..

Его молчание длилось на несколько секунд дольше, чем требовалось для ответа, и сердце Бланки застыло.

— Я не хочу забирать ее у тебя.

— Но заберешь?

Он смотрел, чуть нахмурившись, словно думал над словами, которые надо сказать:

— Я ценю в людях свободу выбора, сиора. Человек имеет право выбрать, как поступить, и ему представляется возможность оценить последствия своего поступка. Я не сойки, что держали тебя в плену, и не хочу что-то решать силой. Поэтому, полагаю, ты сама мне отдашь статуэтку.

Госпожа Эрбет издала сдавленный смешок, ей он показался таким же жалким, как писк маленького котенка.

— Я не желаю отбирать твои глаза. И этого не произойдет. Ни сегодня, ни в ближайшем будущем.

Она сделала еще один глоток ленчи. Тот был все таким же горьким, как прежде.

— Но произойдет.

— Тион пытался ее уничтожить. Но магии у нас уже не было, и… — Мильвио чуть заметно пожал плечами, в этом жесте чувствовалось разочарование. — Не вышло. Хотя я сомневаюсь, что получилось бы даже у волшебника. Это металл, пришедший с той стороны, и силы, скрытые в нем, сопротивляются правилам нашего мира. Мы много думали о том, что можно с ней сделать.

— Вернуть туда, откуда она пришла, — тихо произнесла Шерон, и оба повернулись к ней. — Обратно в мир демонов. Там ее место.

— Да. Если она останется здесь, даже если убить Рукавичку и Эрего да Монтага, всегда есть шанс, что все начнется снова. Через сто лет, или через тысячу, или через целую эпоху. Чтобы прекратить это раз и навсегда, следует отправить перчатку во мрак.

— И ты можешь это сделать, — сказала Шерон Бланке. — Там, в даирате, ты разорвала ткань миров. Когда появилась брешь, которую пришлось сшивать.

— Не выйдет, — не согласился Мильвио. — Это не мяч, который легко забросить в окно и забыть о нем. Риск, что брешь разойдется сильнее и ее не получится «сшить», слишком велик. Но еще и совершенно непонятно, как она среагирует на предмет, благодаря которому создана.

— И что ты предлагаешь? — Бланка не собиралась открывать никаких брешей. Она помнила, как «зашивала» ту маленькую дырочку собственными волосами и какой ужас испытывала от того, что смотрело на нее из кромешного мрака. Ну уж нет. Даже ради спасения всего человечества, которое, возможно, будет существовать на континенте лишь через тысячу лет.

— Остановить наступление армии Горного герцогства для начала. Справиться с Вэйрэном, а после вернуться туда, где когда-то Шестеро открыли путь на ту сторону. В Калав-им-тарк. Там, где брешь будет стабильна, потому что Шестеро — это не мы, и они некогда позаботились о защите своего мира.

— А ворота открою я, с помощью статуэтки, надо полагать?

Он чуть склонил голову, но госпожа Эрбет уловила его сомнение.

— Да? Или нет?

— Не знаю, — признался Войс. — Нам никогда не говорили об этом в легендах. Нет такой информации в книгах… А знание о том, как открыли дорогу Шестеро — уничтожено. Я, во всяком случае, ничего не нашел. Но надеюсь, что ты справишься.

— А Вэйрэн? Если он выпустит шауттов? Разве ворота не останутся открыты?

— Двери между мирами работают иначе, — объяснил волшебник. — Я сужу по миру Трех Солнц и Двадцати Лун, о котором мне рассказывали таувины. Пути не работают в обе стороны. Те, кто ушел туда когда-то, могут возвращаться шепотом для носителей подобного дара. Но дверь, открытая оттуда, не может пустить тех, кто находится здесь. Высока вероятность, что с той стороной все так же. Шестеро запечатали вход туда в давние времена, когда там побывал Темный Наездник, получивший от шауттов знания. Полагаю, запрет Шестерых действует до сих пор. И я хочу верить, что у тебя получится разорвать нити этих замков.

— А что потом? — Бланка почувствовала усталость, на плечи опустилась тяжесть. — Зашвырнуть туда статуэтку? Камень в окно, как ты сказал?

Мильвио не стал ей лгать. Смотрел серьезно, и госпожа Эрбет внезапно подумала, сколько в его взгляде непонятного сочувствия:

— Мне не кажется такой вариант надежным. Мало ли кому она попадет в руки. Ее придется отнести. И уничтожить уже там. На месте.

— В мире шауттов? — Это откровение показалось ей совершенно нелепым, а потому очень веселым. Она даже думать не желала, что за веселостью и насмешкой, пусть и неловкой, приходится прятать страх. Животный страх. Почти ужас. То, что предлагал выгоревший волшебник, пугало ее сильнее ночных кошмаров, в которых Шрев выжил и вместе с Сегу приходит за ней, пожирая вырезанные глаза. — И что же? Полагаю, спасителем нашего мира должна стать я? Мне придется отнести ее туда?

— Я, сиора, не из тех людей, кто загребает жар чужими руками, когда можно справиться самому. Если ты откроешь ворота и отдашь мне Арилу, на ту сторону пойду я.

Бланка не видела, как от лица Шерон отливает краска, но нити-эмоции вокруг ее головы потускнели как никогда.

— Та сторона — это смерть, — тихо сказала указывающая.

— Я бегаю от нее довольно давно. Должен же сделать хоть что-то, чтобы дать ей шанс.

Указывающая помотала головой:

— Нам надо найти другой способ.

— Его не было даже во времена Мали, которой пришлось уйти туда, чтобы у Шестерых все вышло. С тех пор никто не придумал ничего лучше.

— Тогда, когда придет время, я пойду с тобой.

— Конечно, пойдешь. — Он легко согласился, словно они говорили об утреннем дождике. — Ты тзамас, и я не смогу остановить тебя, как бы ни хотел и как бы ни убеждал в обратном. К тому же потребуется некромант, если я хочу прожить хотя бы несколько минут в мире, враждебном для человека и населенном смертью, что подчиняется тебе.

— Спасибо, что не споришь.

Бланке было жаль ее. А еще она ощутила внезапное уважение к этому треттинцу, которого только что посчитала из-за своего страха едва ли не врагом.

— Кто я? — спросила она у него.

— Ты? — Он словно бы удивился вопросу. — Ты Бланка Эрбет из Варена.

— Я волшебница?

Он дружелюбно рассмеялся, чуть откинув голову назад:

— Нет, сиора. Увы. Так Шестеро нам не благоволят, иначе все бы было гораздо проще в нашей истории. Ты не волшебница. И не тьма. И не та сторона. И не зло. Ты просто человек, который смог вступить… — Мильвио сделал неопределенный жест рукой, — назовем это дружбой. Вступить в дружбу с вещью зловещей и неприятной. Когда ты спасла меня там, в Скалзе, я очень хотел понять, кто или что это сделал. Найти его, задать несколько не самых вежливых вопросов. Полагал, что это игра Вэйрэна или кого-то из его слуг. Но, видя тебя, понимаю, что ты Бланка Эрбет из Варена. Про таких, как ты, раньше было известно. В эпоху, что была до той, в которой я родился. Вас называли пряхами. Или ткачами. Людьми, способными видеть основу мира, структуру, сотканную магией асторэ. Они различали нити, и Шестеро часто обращались к ним с вопросами. Но никто из прях, насколько я понимаю, не мог касаться этих структур столь сильно, как ты. Перчатка Вэйрэна усиливает твои возможности.

— Все пряхи были слепы?

— Неизвестно. Ничего неизвестно кроме того, что Темный Наездник и его последователи уничтожили всех еще до начала Битвы на бледных равнинах Даула.

Бланка наконец-то отлипла от стены, что поддерживала ее, протянула Мильвио недопитый бокал:

— Как бы ни сложилось дальше, спасибо за честность.

— Сиора?

— Ты мог бы наврать. Сказать, что оставишь ее мне навсегда.

— И ты бы поверила?

— Я бы заставила себя поверить. — Горло сдавливал гадкий предательский ком. — Потому что хочу этого. Пребывать в самообмане порой легче, чем признать правду. А еще я благодарна тебе… вам… что вы не делаете меня пленницей.

— Это было бы глупо, — отозвалась Шерон, вполне понимая ее.

— Это было бы логично. Логично отобрать статуэтку прямо сейчас, не идти на риск, что я сбегу и скроюсь.

— Но ты не скроешься и не убежишь. Слишком хорошо я тебя знаю, моя сестра.

Бланка, вспомнив их разговор в Аркусе, в беседке, среди дождя, когда сожалела, что у нее нет сестры, на миг просветлела.

— Потому что твой мужчина сказал мудрую вещь: человек имеет право выбрать, как поступить, и ему представляется возможность оценить последствия своего поступка. Я не готова к последствиям бегства. Впрочем… к потере глаз я тоже совершенно не готова. Так что вам не стоит расслабляться и считать, что я смирилась.

— Ты Эрбет. Смирение не в твоей крови.

— Верно, сестра. Не в моей.

Она взялась за ручку двери, показывая, что разговор стоит завершить, но, вспомнив, остановилась и, посмотрев на Мильвио, сказала:

— Я видела твою копию во дворце. Человек с нитями, словно пепел, под которым тлеет умирающее пламя. И его тварь, сотканная из тьмы. Тебе он известен?

— Его зовут Кар, и когда-то мы были друзьями.

Вновь волосы уин танцевали на потолке, стоило только подуть слабому ветру.

— Значит, вас трое?

— Трое калек, лишенных дара. — Мильвио снова налил себе ленчи. Последнее, что оставалось в бутылке. — И мне менее обидно, чем им. Я проиграл в бою, Лавьенда взяла верх, и случилось то, что случилось. Они же оставались волшебниками. Никогда не задумывалась, почему таких, как мы, называли великими? У каждой магии есть последствия для его носителей. У всех. У асторэ, тзамас, таувинов. Мы же… мы творили мифы, считая, что никаких последствий нет, пока не случился Катаклизм. Глупцы. Тион забрал силу, и те, кто уцелел, потеряли себя. Нэко было легче, ее талант таувина не исчез. А Кар…

— Гвинт, — поправила его Шерон, все еще не веря и в то же время веря. Конечно же веря. Теперь она понимала, почему лицо Кара показалось ей знакомым. Она видела его на фреске, когда проплывала на пароме под куполом, на котором сохранилось изображение великих волшебников. Только там он был гораздо моложе.

Гвинт. Еще одна легенда, которая не канула в вечность, а живет среди простых людей.

— Кар. Гвинт, Войс лишь прозвища из нашей школы. Я — Вихрь. Он…

— Скользящий, — перебила его Шерон. — Так на старом наречии звучит это имя. Почему его так назвали?

— Моего брата всегда тянуло к запретному. К той стороне. Он умен, но его любознательность часто приводила к неприятностям, которые приходилось решать всем нам. Он скользил, вот так. — Мильвио извлек из ножен Фэнико и провел пальцем, едва касаясь клинка, чтобы не порезаться. — На грани правил, и Мелистат позволял ему. Больше, чем Кар, о той стороне не знает никто. Он мог заговорить даже шаутта, подчинить себе на ненадолго, и делал так не единожды, парализуя своими умениями, предоставляя мне, Тиону, Мариду убить беззащитного демона. В этом был особый талант моего друга и соученика. Свою крысу он добыл на той стороне.

— Разве такое разрешалось?

— Когда ходишь в любимчиках учителя и держишь на плече столь «незначительную мелочь»? Волшебники творили множество дурацких вещей.

Шерон вспомнила забавную собаку, клянчившую пирожные. Облако ничуть не походил на крысу. И все же был ею. А еще чудовищем, способным блокировать способности таувинов гораздо легче, чем это проделала она с Виром.

— Он поможет нам?

— Нет. Наши отношения совсем не безоблачные. Скажем так, идет ливень с градом, и молнии не бьют лишь по чистой случайности. Кар винит меня во всем, что произошло. В том, что я нашел в Аркусе и принес оттуда.

— Но разве не Нейси открыла ту страницу? Не предложила ему пойти в этот город? Разве не с его книги все началось?

— Иногда людям проще винить других. Он живет среди нас благодаря Облаку, той стороне, что отманивает от него смерть. И давно не интересуется происходящим. Мы с Нэко пытались его переубедить, но ему куда больше нравится править здесь. Когда-то Кар посадил на трон Родриго Первого и теперь раз в несколько поколений приходит и помогает герцогам этого рода удерживать власть. Ему интереснее «возня», как он называет такое, чем решение проблем. Так всегда было.

— И все же он позволяет тебе посещать Каскадный дворец.

— Я друг герцога. Тот мне обязан. А мелкая мстительность не в породе и не в природе Кара. Особенно если я приношу пользу династии. Он легко потерпит меня. Но руку помощи не протянет.

— Я справлюсь с Гвинтом, если тот передумает терпеть тебя?

— Несколько лет назад ты даже не задала бы такого вопроса. — В его голосе не было неодобрения, лишь легкое веселье. — Пока рядом с ним Облако, не советовал бы сталкиваться с Каром лбами. Вряд ли у нас будут серьезные конфликты. Я пытаюсь спасти Треттини, и он, как бы ни ненавидел меня, не будет рубить протянутую руку помощи.

Из сада донеслась раздраженная ругань Лавиани.

— Ты удивишься, но мне этого не хватало, — улыбнулся Мильвио.

Шерон опустила босые ступни на ледяной пол, решив не искать обувь:

— Пойду узнаю, что стряслось. Не засыпай без меня.

— Ни один благородный сиор не будет спать, когда его дама отсутствует. — Он начал складывать из бумаги птичку.

Шерон прошла пустым коридором и стала спускаться по лестнице.

Тэо вернулся обратно в цирк, к Мьи. Он собирался выступить в «Радостном мире» через несколько дней, с открытием фестиваля, и они с Лавиани клятвенно пообещали прийти.

Из-под двери комнаты Бланки тек слабый свет. Дэйт — огромная фигура, выступившая из густого мрака, заставила ее вздрогнуть от неожиданности.

— Я, кажется, породил бурю, — проворчал он. — Эта женщина как жгучий перец.

— Вы наступили ей на ногу, милорд?

— Куда хуже. Взял из ее запаса куриных яиц. Как оказалось, у вашей знакомой отношение к ним, как у Торгового союза к бриллиантам.

Он, озадаченно сопя из-за произошедшего, ушел наверх.

— Мне не на ком сорвать зло, рыба полосатая, — увидев Шерон, сказала сойка. — И ученичок опять свалил. Подумаешь, узнал, что старая коза оказалась подружкой Мильвио, создала соек и умела творить фокусы-покусы. Ты его не видела?

— Нет.

Лавиани раздраженно цокнула языком.

— Он вернется, — сказала Шерон.

— Не то что бы мне было не плевать, но с чего ты так решила?

— Ему нравится Бланка.

Сойка недоверчиво покосилась на указывающую.

— Хм? Не обращала внимания.

— Ты не спросила, как мы провели время во дворце.

Лавиани продемонстрировала все возможное равнодушие:

— Думаю, умирали со скуки. Лично я бы умерла, если б выслушивала все ваши рассказы.

— Я видела твой портрет.

— А… — Равнодушия стало еще больше, хотя, казалось, бы это совершенно невозможно.

— Тебя рисовал старший брат герцога. Не желаешь поделиться подробностями?

— Посмотри на это лицо, девочка. — Лавиани ткнула в свою щеку пальцем. — Я очень похожа на человека, который бегает и рассказывает о себе?

— Абсолютно не похожа.

— Тогда что, все шаутты той стороны, ты от меня хочешь?

— Правды. От этого может зависеть моя жизнь. Наш успех. Я слишком близко к герцогу и должна знать.

Сойка взмахнула руками, словно призывая в свидетели само небо:

— Вот это «слишком близко» мне очень не нравится. Анселмо жучина, ублюдок и козий выродок. Надеюсь, он не очаровал тебя?

— Нет. Я понимаю, что он не мой друг.

— Уже хорошо. И повторяй это себе утром и два раза вечером, чтобы не забыть. Уж не знаю, как Мильвио с ним на короткой ноге, с этих волшебников станется и змеюку пригреть, но будь предельно внимательна. Если ты станешь представлять для него опасность, он избавится от тебя точно так же, как избавился от старшего брата, а потом и всей своей остальной семьи… Ладно, рыба полосатая. Кратко. А то ты не отстанешь до утра. Я была молода и приехала в Риону по делам Ночного Клана. Красивого зеленоглазого парня встретила на набережной. С чего мне знать, что это наследник? Он был художником, и с ним я становилась другой. Когда поняла, уже влюбилась по уши. Бретто привел меня в Каскады, имел право. Впрочем, я не обольщалась и понимала, что такое не будет продолжаться долго. Портреты, любовь, закатное море. Девица улицы и наследник? Что бы там он ни думал, но никто бы не позволил нам быть вместе. Уже тогда я не верила в слащавые сказочки.

— И уехала?

— Уехала. Увезла сына, о котором тогда ничего не знала.

— О.

— Ага. — Лавиани постаралась, чтобы тон был ровным. — Через пару лет мне пришлось снова вернуться сюда. И как-то, приканчивая одного благородного, подслушала разговор. О том, что грядет. Младший братец Бретто решил, что моя любовь недостоин венца герцога.

— Ты вмешалась?

— Не так, как ты думаешь. У меня был учитель. Клан. Задания. Моя жизнь в то время была подчинена другим правилам и законам. Я не стала бы убивать Анселмо без прямого приказа Борга. Рисковать жизнью сына — нет. Но я пошла к Бретто. Он все так же рисовал на набережной. Его больше интересовали композиция и свет, а не политика. Старший сын правителя был слаб. Красив, умен, но слаб. Он не понимал, к чему приведет его бездействие. И когда я рассказала ему, то не поверил. Сказал, что такого не может быть.

— И ты…

— И я, девочка моя, не стала бороться. Жалею ли я об этом сейчас? Да. Жалею. Вот столько. — Сойка едва заметно развела два пальца, показывая зазор не толще волоса. — Но жизнь человека, которого я все еще любила в душе, и жизнь моего ребенка, они на разной чаше весов. Так что я покинула Риону, теперь уже навсегда. А через несколько месяцев узнала, что старший сын герцога отравлен.

— О… Я соболезную.

Лавиани дернула уголком рта, словно говоря, что в сочувствии она не нуждается:

— Он сделал свой выбор. Точнее, ничего не сделал.

— Ты не мстила?

— Нет. И сейчас не хочу. На вершинах власти свои правила и свои игры. Мне не до этого. Ну а после смерти Бретто проявился «заговор» благородных семейств, случился мятеж, умер прежний герцог, его средний сын и еще куча народу. И к власти пришел Анселмо. Полагаю, что все это дело его рук. Или Кара, который тогда опекал щенка. Да все равно, если честно.

Ей было не все равно, и Шерон это видела.

— Я проявлю осторожность, — пообещала указывающая.

— Да. Прояви. Это все, о чем я прошу.

И, развернувшись, сойка ушла быстрым шагом, оставив девушку одну в ночном саду.

Глава 13. Спящая

Она прекрасней морской смолы, той золотой, полной солнца, что находят на берегу во время отлива.

Легче воды. Ярче вспышки в лесу эйвов. Свежее ветра над цветущим вечерним лугом.

У нее золотые кудри. Завораживающие глаза. Медовый голос. Она само очарование. Умна. Внимательна. Образованна. Остра на язык.

Восхитительна и смешлива.

И знает, чего хочет. Уверен — теперь разобьет много мужских сердец.

Мое точно разбила.

Из письма волшебника волшебнику

— Тебе это в новинку, друг? — спросил Мильвио у Дэйта, когда они вместе с Шерон встали на подъемник, начавший неспешное движение вверх.

— В замке Шаруда такого нет. Только лестницы. — Воин не стал скрывать изумление.

— Новый замок да Монтагов заново отстроен уже после Катаклизма, на месте развалин старого. Этот же существовал несколько эпох почти без изменений.

— В Талорисе было так же?

— Да.

— Удобно. Особенно если ты слишком стар для ступеней. Отца Кивела да Монтага в тронный зал вносили шестеро, и, признаюсь, это было очень непросто.

Платформа под ногами чуть подрагивала, скорость увеличилась, и Шерон поняла, что они поднимаются на вершину самой высокой из башен Каскадного дворца, куда их пригласил герцог.

Моника уже ожидала и повела гостей светлыми коридорами, чьи далекие контрфорсы больше напоминали плетущуюся виноградную лозу, делая помещения отнюдь не мрачными, а воздушными, словно бы парящими в облаках. Шерон бросила взгляд в одно из окон, и на миг у нее перехватило дух, так высоко они находились.

Вся Риона перед глазами. Да что там Риона! Все окрестности. Дома, река, парки, дворцы, крепостные стены, поля и далекие городки.

Кар без своей «собаки» появился из соседнего прохода, увидел их. Прищурил странные глаза.

— Бродяга с мечом снова в гостях у герцога.

— И ты здравствуй, Кар.

— Шерон, твои знакомства смогли меня удивить.

— Я слышу в вашем голосе немного разочарования, господин Кар.

Толстяк очень печально вздохнул:

— Боюсь, что ты попала под дурное влияние мастера клинка, которого я бы не пустил на порог.

— Понимаю ваше разочарование. Вы бы желали, чтобы я всецело была под вашим дурным влиянием. — Она сказала это весьма любезно и с улыбкой.

Гвинт поднял вверх большие ладони:

— Так и есть. Не терплю конкурентов.

— Она в курсе наших отношений, Кар, — негромко предупредил Мильвио.

Тот взглянул на Шерон цепко и остро. Совсем не так, как прежде. И стал другим на несколько мгновений. Словно дружелюбный пес сбросил шкуру и под ней оказался волк.

— Особенная, значит. Небось ты удивился, когда увидел ее в первый раз?

Мильвио промолчал.

— Я вот удивился, хотя память уже не та, что прежде. Кто твой второй друг, Шерон?

— Баронет Дэйт да Лэнг, близкий друг его светлости Кивела да Монтага.

— Начальник охраны и командир гвардии. Наслышан. Его светлость желает вас видеть. Что же. Идем. Не будем испытывать его терпение.

Он провел их в зал, напоминающий перевернутый горшок, сделанный из стекла и проволоки. Много света, много воздуха, и вид еще более завораживающий, чем в коридорах. Выше этого места ничего в городе не было.

Лучший обзор, чем герцогу, доставался в Треттини лишь птицам.

Через все помещение проходил длинный и широкий стол, накрытый синим бархатом, за которым, на стульях с высокими резными спинками, сидели восемнадцать человек. Шестнадцать мужчин и две женщины. Шерон увидела герцога и его старшего сына, остальные были ей незнакомы.

Кар прошел в дальнюю часть зала, где его ждала полосатая кушетка с мягкой спинкой, уселся на нее, всем видом показывая, что не собирается ни во что вмешиваться и не прочь бы немного поспать.

Крайне обманчивое впечатление. Так хищник «задремывает» у воды, и неосторожная добыча теряет бдительность, считая, что врага нет. Шерон помнила наказ Лавиани и держала в голове, что перед ней человек такой же опытный, знающий и, что уж тут скрывать, достаточно опасный, как и Мильвио. И вряд ли он хоть что-то упускает.

Анселмо де Бенигно, заметив гостей, оторвался от карты и прервал обсуждение с невысоким болезненным треттинцем.

— Мильвио! Мой друг! — весело вскричал владетель. Он порывисто подошел и дружелюбно хлопнул треттинца по плечу. — Мне снова нужны твои советы.

— Я полностью в распоряжении вашей светлости. — Фламинго поклонился, как заправский придворный. Шерон обратила внимание, что он единственный, кому было позволено носить меч, а не кинжал или стилет. У Дэйта его страшную секиру отобрали еще внизу. Со всеми возможными извинениями, но отобрали.

— Хорошо! Очень хорошо! Шерон, спасибо, что пришла.

— Благодарю за приглашение, ваша светлость.

— А вы сиор да Лэнг. — Неожиданно герцог протянул руку, и тот, не колеблясь, пожал ее. — Мне отрадно знать, что не все, кто рожден за великими горами, стали нашими врагами.

Шерон внезапно поняла, что все смотрят не на Мильвио и даже не на Дэйта, а на нее. Чего только не было во взглядах этих людей: опаска, настороженность, любопытство, разумеется, отвращение. Ее оценивали. Взвешивали на весах своих интересов, сомнений и предрассудков. Выгоды.

То же самое, что в Небесном дворце, только в Карифе ложного подобострастия было побольше. Здесь же люди оказались честнее. Хотя нет… не честнее. Просто они не считали нужным скрывать эмоции. Большинство из них полагало, что здесь ей не место. И что, несмотря на то что владетель никогда бы не допустил подобную ей на такое собрание без причины, без уверенности, что она действительно та, за кого себя выдает… возможно, случилась ошибка. Некроманты жили тысячу лет назад, и поверить в их существование в нынешнее время — задача для многих.

Статный мужчина в лихом берете, судя по тому, что он возился со свитками и картами — личный секретарь герцога, — подчиняясь движению пальца господина, назвал имена Шерон и Дэйта присутствующим, а затем им — сидящих вокруг стола.

Представители благороднейших семейств, влиятельные люди, военачальники, родственники правителя.

Каждый кивал, но без энтузиазма. Они были благородными мужами, она же всего лишь простолюдинка с задворок мира, о которых только слышали, да и то в страшных сказках. Поклонилась, поднявшись со стула, лишь седовласая женщина, Оливия де Линти, глава Торгового союза «Виноградной ветви», и тот болезненного вида треттинец, оказавшийся самим гонфалоньером (хранителем знамени и полководцем) его светлости — Чезаре де Гвиретто.

Затем секретарь отодвинул свободные стулья, приглашая вновь прибывших сесть. Шерон досталось место по правую руку от владетеля (что, скорее всего, было большой честью). Мильвио от предложения отказался и уселся на высокий подоконник, с видом беспечного студента, пришедшего не на важную встречу, а на веселую пирушку.

Следующий час они обсуждали вещи очень далекие от ее интересов, а иногда и понимания. В основном вопросы касались снабжения армии, закупки и заготовки продуктов, принятия беженцев, их размещения и распределения на работы, контроль над ними, кормежка… поставки камня для восстановления замков и стен, покупка у соседей всего необходимого для войны, найма не только рабочей силы, но и людей, продающих свои мечи.

— Средства в казне не бесконечны, ваша светлость, — сказал мужчина средних лет, с пальцами испачканными чернилами. — Мы и так серьезно опустошили ее за этот год, а оставшиеся резервы истощатся, и придется брать займы у Торговых союзов.

Оливия де Линти подняла голову от бумаг:

— «Виноградная ветвь» выдаст бессрочный займ его светлости. С минимальными процентами, без дополнительных условий.

Она назвала сумму, от которой Шерон задохнулась, герцог благодарно кивнул, посмотрел на Кара.

Тот, глядя куда-то в потолок, подсчитывая, промолвил:

— Очень щедро, сиора. Это позволит нам создать резерв для выплат солдатам на следующий сезон. Но все же этого мало, чтобы выиграть войну.

— Начните с этого, сиор Кар. А дальше будем думать.

Разноглазый сказал владетелю:

— Мы получаем отсрочку, но марки тают слишком быстро. И это не остановить. Если мы победим, то вы будете самым бедным герцогом самого бедного герцогства за всю историю после Катаклизма, ваша светлость.

— Все так, мой друг. Но все еще герцогом и все еще в моей стране. Поверь, его светлость бывший правитель Фихшейза не имеет и этого. Я скромный человек и привык довольствоваться малым.

Кажется, это была шутка, так как присутствующие за столом подобострастно, но негромко засмеялись.

— Что с флотом?

— Построен больше чем наполовину, ваша светлость. — Вторая женщина, Шерон запомнила, что ее звали Риота Хозяйка Верфей, смуглокожая, с тягучим выговором. — Идет наем команд, господин Фейджи готовит места для приема войск из Алагории.

— С ними у нас есть шанс удержать противника в пределах границ, — одобрительно кивнул Чезаре де Гвиретто. — Если Ариния, Дагевар и Кариф дадут свои отряды…

— Кариф — нет, — небрежно бросил герцог, и несколько человек со значением посмотрели на Шерон.

Она заметила легкую усмешку на губах Кара и поняла ее причину.

— Он предложил свою помощь, не так ли, ваша светлость? — спросила она.

Герцог обворожительно ей улыбнулся. Улыбка хищной рыбы, при холодных глазах.

— Полагаю, посол Карифа, увидев меня, ушел от вас в некотором раздражении. Но как информация обо мне дошла до Эльвата столь быстро, ваша светлость?

— Еще не дошла. Но просьба, связанная с тобой, пришла в Треттини и, полагаю, в соседние герцогства еще в конце зимы. Условия Карифа за поддержку Треттини окажутся слишком высоки.

— Моя голова?

— Ну что ты, дорогая Шерон. — У герцога был вид, словно маленькая девочка, которая ничего не знает, сказала несусветную глупость. — Никто не просит головы неугодных вот так в лоб. Для чего тогда подобные мне содержат послов? Чтобы не выглядеть неотесанными грубиянами. Послы сочинят более подходящие случаю обтекаемые формулировки. В любом случае — нет. Я не планирую менять тебя даже на тысячу солдат.

«А на десять тысяч?» — могла бы спросить Шерон, но не стала. Опасные вопросы, способные закинуть зерна сомнений, которые прорастут отнюдь не сейчас, а во времена, когда почва окажется щедро полита кровью треттинцев и удобрена их телами.

— Я могу написать Грифу Пустыни письмо, — предложила она к удивлению всех присутствующих.

Его светлость с сомнением ответил:

— Мой карифский брат вряд ли расположен вас слушать. Впрочем, не стану останавливать. Следует использовать все возможные варианты.

Секретарь тут же принес ей бумагу, поставил рядом открытую чернильницу, дал заточенное перо.

Пока она писала, герцог читал через ее плечо.

— Ты много на себя берешь, Шерон. — В его голосе слышалось лишь веселье. Даже не так. Предвкушение, когда он представлял лицо Азима Эш-Тали. — С правителями не стоит говорить в таком тоне.

— Он не только правитель, ваша светлость, но и мой добрый друг. Я указываю ему на то, что, если Треттини перестанет существовать, Эрего да Монтаг обратит внимание на следующую часть континента. Дойдет и до них. Карифцы надеются на Великую пустыню, но шаутты не слишком-то боятся жары и безводья. Лучше помочь малым сейчас, чем потерять все через несколько лет. Разве нет?

— Иногда голос разума неслышим, — скучающе произнес Кар. — Что ты дашь ему за солдат, Шерон?

— Охрану для него и, возможно, его жен.

— Как?

Она помедлила прежде, чем ответить. Рассказывать о том, что в книге Дакрас есть раздел амулетов, амулетов темных, которые она способна сделать, как создала новые игральные кости, — не хотелось. Как и то, что это займет время и много сил. Но этих игрушек будет достаточно, чтобы остановить шауттов. Или же заставить ощутить себя неуютно, чтобы человек успел убежать от демона.

Раньше бы у нее не вышло, сила требуется колоссальная, особенно когда между создателем и артефактом такое расстояние. Но теперь благодаря браслету она на это способна. Или хотя бы может попытаться.

Если сказать об этом, многие из присутствующих захотят амулеты и для себя. И вот это уже сложно для нее. Время, силы, довольно специфический материал. Какой-нибудь генерал вообще пожелает, чтобы Шерон превратилась в мастерового и обеспечила каждого солдата в армии.

Беда в том, что, умея, она вряд ли сможет их сделать даже для себя и своих друзей. Подобное… действительно трудно. И ей потребуется чуть ли не полгода на три-четыре предмета для карифца, если тот согласится.

И придется делать еще по меньшей мере два-три для Анселмо де Бенигно. Уж он-то потребует такой защиты.

— Это сложный процесс. Понадобится много времени. Я не хотела бы занимать вас лекцией на столь скучную тему.

Она знала, что к этому вопросу им еще придется вернуться.

— А желудь? Что за желудь? — Герцог еще раз перечитал письмо.

— Его светлость коллекционирует предметы прошлого. Я бы хотела получить эту вещь в знак примирения.

Кар внимательно смотрел на нее. Он вполне догадывался, о каком желуде идет речь.

— Считаешь, он тебе ее отдаст?

Указывающая так не считала, но полагала, что должна предпринять такую попытку. Ради Тэо. Вдруг Шестеро будут благосклонны к ним.

— Старая ненужная безделушка в обмен на жизнь и здоровье тех, кого любишь? А вы бы не отдали, ваша светлость?

Он стал серьезным:

— Даже венец Родриго Первого отдал бы, если бы ты попросила. Поставь мою печать и отправь первым же кораблем.

Последние слова относились к секретарю, который складывал бумагу, чтобы убрать ее в конверт.

— Лучше в кожаный чехол, — попросила его Шерон. — Чтобы не намокло в дороге. Корабль идет слишком долго, ваша светлость. Если вы позволите, я бы воспользовалась своими источниками.

Она делала это исключительно из-за тех, кто сидел рядом. Людей, которые продолжали считать ее шарлатанкой, а некромантов — теми, кто остался в далеком прошлом.

— Позволяю.

Шерон уже несколько минут как нашла искомое и повернулась к Мильвио:

— Сиор де Ровери. Не могли бы вы распахнуть окно?

Мильвио спрыгнул с подоконника, открыл створку, впуская внутрь сильный свежий ветер, пронесшийся по помещению и начавший играть с картами, развернутыми на столе. Несколько человек уставились на кончики пальцев левой руки Шерон, слабо засиявших белым.

Через минуту, заставив многих вздрогнуть, в окно влетела крупная морская чайка, ударив крыльями, погасила скорость и присела на угол стола, рядом с указывающей. Кто-то резко выдохнул, кто-то с шумом отодвинул стул, стараясь оказаться как можно дальше. Она услышала, что Оливия де Линти помянула Шестерых. Лицо Кара осталось непроницаемым.

Чайка выглядела слегка… пожеванной, и от нее уже слабо пахло тлением. А в пустых глазницах ползало несколько мелких рыжих муравьев. Один из них упал на стол, побежал по бумагам.

Секретарь застыл столбом, и герцогу пришлось окликнуть его, чтобы тот вздрогнул и ожил. Указывающая приняла от него кожаный тубус, запечатанный алым сургучом. Чайка схватила письмо когтистой лапой, посидела еще немного, давая себя рассмотреть, и с шумом улетела. Мильвио как ни в чем не бывало закрыл окно, к облегчению большинства присутствующих, а после вновь уселся на подоконнике.

— Да. — Герцог наблюдал за черной точкой, удалявшейся в сторону моря. — Так неоспоримо быстрее. Я могу использовать твоих курьеров и впредь? Исключительно для срочных и важных сообщений, разумеется.

Шерон краем глаза заметила, как Мильвио одобрительно кивнул. Очко в ее пользу в Каскадном дворце. Ну а владетелю нельзя отказать в смелости.

— Если адресаты воспримут такой способ связи, то я к вашим услугам, ваша светлость.

Они вновь стали обсуждать войну, события и битвы, происходящие в Ириасте. На Шерон продолжали коситься, но уже иначе. Без пренебрежения. Либо с откровенным страхом, либо с задумчивой расчетливостью людей, пытавшихся просчитать, как ее можно использовать в своих целях и что предложить взамен.

— Снова письмо от его милости герцога Амри де Урми. Шестое за эти три недели. — Человек с круглым сытым лицом извлек из темно-синей папки вскрытый конверт. — Ответ оставим прежним?

— Он просит помощи, отец. — Джанконто де Бенигно неодобрительно хмурился. То ли из-за того, что Ириаста просит непосильного, то ли потому, что ей отказывают в этой помощи. Шерон не знала. — Не следует затягивать с решением, ему надо дать прямой ответ, если мне позволено такое сказать.

— Мы не можем дать им того, что они хотят, сиор, — мягко сказал наследнику Чезаре де Гвиретто. — Армия не готова, и отправлять ее на убой в Ириасту неправильно. Следует сосредоточить силы, как мы уже обсуждали.

— Да простят меня, но есть некое двуличие, — произнес тощий треттинец, кутавшийся в меха, словно он замерзал в эту теплую весну. — Мы просим помощи и поддержки у соседей, готовимся принять войска от Алагории, но не рассматриваем помощь Ириасте. Наша армия, их армия, армии, что нам обещали прислать, — это уже сила. Мы могли бы попытаться остановить горных, даже не дав им вступить в нашу страну.

— Или же мы проиграем там. Шаутты и другие разобьют наши силы до того, как они будут полностью собраны. В чистом поле, не за оборонительными рубежами, — возразил ему еще совсем молодой треттинец, ровесник Джанконто, с толстой золотой цепью на шее. — И тогда они пройдут нашу страну насквозь. Не стоит забывать, что враги еще и корабли строят и, если мы пойдем на север, вполне могут высадиться на побережье, у нас в тылах.

— Это решается несколькими полками, расположенными в правильных местах. И своим флотом. И разведкой. Вам ли не знать, сиор Шенто, — впервые заговорил мужчина в камзоле, застегнутом на все пуговицы, так, что высокий воротник плотно вдавливался ему в шею. — У меня прибрежная провинция, и раньше за все века войн мы как-то справлялись с десантами той же Ириасты или вольными пиратами.

— Хватит спорить, сиоры. — Герцог попросил об этом тоном человека, страдающего от зубной боли. — Но мой сын прав: нам пора окончательно решить, как мы поступим, ибо тянуть больше нельзя. Вы все светлые головы, и прошу высказывать свое мнение. Шерон?

Она опешила, а после подняла вверх обе ладони:

— Простите, ваша светлость. Я знаю о мертвых, но ничего не понимаю в войнах, поэтому не смогу дать вам полезного совета и оставлю это для мудрых сиоров.

Взгляд молодого сиора Шенто чуть потеплел после ее слов.

Остальные высказывали свое мнение по очереди. Большинство было за то, чтобы остаться и укреплять свои позиции.

— Милорд Дэйт?

— Не знаю обстановку в целом, ваша светлость. И не знаю вашей армии и ее возможностей. Так что сказать что-то серьезное не смогу, пока не разберусь в деталях.

— А… вы из тех людей, кто не спешит давать советы, не вникнув в нюансы. Что же. Мудро. Многие такого лишены в наше время. Кар, твое слово.

Толстяк чуть пошевелился, словно просыпаясь от сна. Сейчас тот, кого раньше звали Гвинтом, напоминал старого медведя.

— Пусть сперва выскажется наш любезный мечник, ваша светлость.

— Сита даже в прошлую эпоху считалась естественным оборонительным рубежом. Широкая, полноводная, с отвесными берегами. — Мильвио скорее говорил для Шерон, объясняя ей, чем для остальных. — Лентр удачно расположен на реке, к нему можно подступиться лишь с одной стороны. И это неудобный путь для атакующих. А сам город, всем известно, что его стены до сих пор пропитаны волшебством, способным поглощать тьму. За все время ни один шаутт не попал в столицу Ириасты. Лентр благодаря этому пережил и Войну Гнева, и Катаклизм почти без потерь. Это лучшее место, чтобы сдерживать врага. Река, рельеф, крепость. Если вы поддержите Ириасту, то объединенные армии смогут очень многое. Если же Лентр падет и его захватят, то никто из вас, сиоры, никогда в жизни не выбьет Эрего да Монтага с удобного плацдарма. Он вечно будет грозить с этого направления, а если его получится победить на нашей территории, то там он в полной безопасности залижет раны, чтобы предпринять следующую попытку. И вы ничего с этим не сделаете. Лентр терять нельзя, как и отдавать его в руки горного герцога. Лучший вариант — это отправить сейчас же тех, кто готов, на помощь Амри де Урми. Прежде чем начнут форсировать Ситу. Остальных подтянуть позже.

— Вынужден с ним согласиться, — неохотно подтвердил Кар. — Как знает ваша светлость, я против того, чтобы вступать в подобные авантюры и переносить войну со знакомой территории на чужую. Мне не нравится, что происходит за горами, в Шаруде, и я предпочитаю держаться от магии подальше. Но от этого мы не спрячемся, и сиор де Ровери на этот раз прав.

— Знаю, сколь вы «дружны», — усмехнулся герцог. — Тем ценнее твое признание его правоты. Так и поступим. Тебе придется принять это, Чезаре.

— Вы владетель. Я веду ваши армии и говорю, что не согласен. Но подчиняюсь, — ответил худой дворянин.

— Нельзя уводить к Лентру всех, — прозвучал голос Шерон. — Стоит обратить взоры только на север, и удар придет с юга. Тогда вы потеряете Риону.

Все повернули головы к ней.

Чезаре де Гвиретто вежливо кашлянул в кулак, мягко намекая, что гостья герцога не очень разбирается в вопросе, о чем совсем недавно сказала.

— Она права, — поддержал ее Мильвио.

— Помилуйте, сиор де Ровери. Но на юге лишь Мертвые земли. Да Монтаг не станет высаживать армию в наших тылах. У него просто нет должного количества кораблей для этого, — напомнил старший сын герцога.

— Все так, милорд. Но Шерон была в Мертвых землях, она прошла Аркус и видела, как мэлги собирают армию. И командуют ими шаутты.

— Это правда? Ты была в Аркусе? — Кар даже чуть приподнялся со своего места. — Сможешь это доказать?

— Уже доказала, — ответил за нее Мильвио. — Я верю ей и тому, что она видела.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, ничего не говоря, и наконец Кар вновь сел на место:

— Ты полна сюрпризов, раз смогла преодолеть этот город и осталась жива. Сколько там мэлгов? По твоему мнению.

— Когда я уходила, их стало меньше, но все еще недостаточно мало, чтобы о них забыть. Не знаю числа. Тысячи. Они живут там, возможно, уже веками и готовятся к войне. Их кузнецы работают без отдыха, а шаутты подгоняют тех, кто двигается недостаточно быстро.

— Еще одна напасть. — Герцог сложил руки на груди. — Чезаре. Оставь четыре полка. Начинай восстанавливать гарнизоны в этой провинции и укомплектуй их. Бенедито, Карло — поможете ему. Вдоль границы Мертвых земель усиленные патрули и легкую кавалерию. Если твари вылезут, мы не должны пропустить их появление. Вестовые пусть будут готовы. И вот еще что…

Он думал, в зале стояла тишина.

— Вот еще что… — повторил Анселмо де Бенигно. — Закройте на вход и выход все ворота на южной стороне Рионы, едва закончится фестиваль. И предупредите людей в городках и на фермах. Как только мэлги нападут, они должны уходить под прикрытие наших стен. Не зря нас свела судьба, Шерон.

— Ваша светлость?

— Возможно, сегодня ты спасла тысячи треттинцев. За мной долг.

Она склонила голову.

— Давайте сделаем небольшой перерыв, — предложил присутствующим герцог.

Шерон и Дэйт собирались уйти вместе со всеми, но владетель остановил их движением руки.

Еще остались Мильвио, Кар и старший сын герцога.

— И как тебе мои люди, Шерон?

— Кажется, они верно служат вашей светлости.

Он ухмыльнулся:

— Как ты думаешь, сколько из них хотят тебя убить? Нет-нет, не беспокойтесь. Не больше двух, полагаю. И поверь, они ничего не сделают, поскольку не желают серьезных проблем.

— Буду полагаться на то, что они достаточно разумны.

— Милорд Дэйт, вы очень терпеливый человек. И немногословный. Я уважаю это. — Герцог сел напротив гостя. — Давайте подумаем, что мы можем дать друг другу. Чего бы вы хотели?

— Вернуться в свою страну, ваша светлость. Излечить ее раны. Сделать все, как было прежде. Но, полагаю, последнее возможно лишь в моих мечтах.

— Я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете. Благодаря шпионам, разумеется. Вы стали мне интересны уже после событий в Шаруде. После смерти Кивела да Монтага. По сути, вы первый из приближенных герцога, кто встретился со мной. Первый с титулом, первый, кем я могу воспользоваться в своих целях. Некоторые советовали мне не доверять вам и бросить в темницу. Мол, все выходцы с гор одинаковые.

— Почему же я не в тюрьме, ваша светлость?

— Во-первых, этот человек за вас поручился. — Последовал жест рукой в сторону Мильвио. — Сиор де Ровери в прошлом оказал мне и моей семье крайне ценные услуги. И у меня нет причин ему не доверять. Все, что он делает, идет лишь на благо Треттини. Во-вторых, люди в армии собирают слухи. Разговоры. Беседы. Когда тем из вашего герцогства, кто не поддерживает Вэйрэна, стало известно, что жив герой битвы у подземных мостов… простите, не помню, как они там у вас называются. Человек, верный Шестерым, прежнему герцогу. Выживший в Скалзе. Убивавший шауттов голыми руками.

— Это ложь.

— Плевать. Я сделаю это правдой. Если люди хотят думать, что вы герой, милорд, и одним прыжком можете достичь луны, пусть верят в это. Лишь бы крепче держали мечи и шли в бой без сомнений. А они готовы идти за вами, стоит лишь бросить клич, и чтобы о вас узнали те соотечественники, кто еще не слышал. Они встанут под знамя… как их? — Герцог повернулся к Кару.

— «Дубовые колья», ваша светлость.

— Под знамя «Дубовых кольев». Я обеспечу вас всем необходимым. Доспехами, оружием, провиантом, деньгами. Сражайтесь за меня. — Он быстро поправился: — За себя. За свою страну. За Шестерых. За возможность вернуться назад и все исправить.

— В этом моя цель, ваша светлость.

— Баталия в поле — серьезная сила. И она нужна моей армии. Так умеет драться только ваш народ. И в Треттини будут рады предоставить вам любую поддержку.

— Что же Треттини захочет взамен? Какова плата, ваша светлость? Кроме смерти, что придет за многими из моих соотечественников, которые станут сражаться на вашей стороне?

— Хватаете тура за рога, сиор? С каждой минутой я уважаю вас все больше. Не знаю. Буду честен, не знаю. Я бы хотел победить, но, полагаю, наших сил хватит лишь для того, чтобы остановить и сдержать. Поэтому в данный момент я ничего не желаю от Горного герцогства. Если ситуация изменится, мы поговорим.

— Ваша светлость должен понимать, что говорить вам придется, возможно, не со мной.

— А с кем же?

— С тем, кто выживет.

— Ха! Любите вы, шарудцы, сражаться в первых рядах. Что же. Я понимаю и готов рискнуть.

— А еще с тем, у кого будет реальная власть. В моей стране много людей, чья кровь погуще моей. Да Лэнги — ни одна из ветвей — не имели никаких прав на Львиный трон.

Герцог подался вперед и произнес с чуть заметной иронией:

— Открою вам большую тайну, милорд. Де Бенигно тоже когда-то не имели подобных прав. Но все меняется.

Дэйт взирал на треттинца с хмурой миной человека, которого вынуждают согласиться на покупку кота в мешке. Наконец он едва заметно покачал головой:

— Простите, ваша светлость. Я готов собрать вокруг себя людей и повести их в бой против общего врага. Но не стану обещать то, что, возможно, не смогу дать, когда вы попросите.

— Знаете, сколько теряли купцы Треттини, проходя через Драбатские Врата дальше на север, в Тараш и Кулию, где ценятся наши товары? — спросил Кар. — Благодаря естественным природным преградам вы всегда выдвигали определенные условия на право торговать через вас. И на вашей территории тоже. Использовать корабли через запад — не вариант. Слишком долго. Путь через вас всегда оказывался самым удобным, хотя на первый взгляд так не скажешь. Дайте Треттини снижение торговых налогов на сто лет. Заключите несколько династических браков, от которых вы все время отказывались, предпочитая север или же… или же Кариф. Заключите военный союз на вечные времена, которые, как мы знаем, вечными не бывают. Разрешите добычу руды на южных отрогах ваших гор. А если не добычу, то хотя бы продажу ее нам по сниженной цене. Мы мирный народ, если нас никто не вынуждает, мастер Дэйт. Мы хотим торговать, развиваться, дать возможности Торговым союзам. После войны, как вы уже слышали, казна опустеет, и мы уже сейчас ищем способы ее восполнить. Ваша руда, помноженная на наших оружейников и кузнецов, может в этом помочь. Никаких бумаг. Просто дайте слово, что если вы выживете и сможете повлиять на того, кто сядет на Львиный трон, то напомните об этом.

Дэйт шумно выдохнул, покосился на Мильвио.

— Тебе решать, сиор, — мягко сказал тот. — Твоя страна. Я не могу и не буду давать тебе советов в этом вопросе.

— Даю слово. Но вы, ваша светлость, тогда сделаете то же самое. Такое же снижение торговых налогов и такие же права для купцов, какие мы предоставим вам.

— Да, — вместо герцога ответил Кар.

Анселмо протянул Дэйту руку, и тот осторожно пожал ее.

— Шерон. — Герцог повернулся к ней. — Кар нашел в библиотеке интересную книгу. Там говорится, что некроманты во время войны на Бледных равнинах Даула справлялись со слугами Вэйрэна. Другими. Теми тварями, что сейчас сражаются на стороне армии да Монтага. Так ли это?

Она помнила Мерк, ее роль в битве. И то, что рассказал Мильвио. О лейтенанте — фихшейзце с даром, как у нее. Едва пробудившимся, но убивавшим подобных существ простым оружием.

— Надеюсь, что сиор Кар прав. Я не встречалась с такими созданиями и не могу подтвердить или опровергнуть, ваша светлость.

— Значит, проверим. Со временем. Что ты думаешь, если я напишу на Летос? Твоему герцогу? Если я попрошу у него указывающих, он поделится ими?

Шерон чуть свела брови. Вопрос был неожиданным.

— Указывающие не солдаты, ваша светлость. Они не подчиняются приказам герцога. Не удивляйтесь. В своей стране мы выше слова владетеля и служим лишь законам Летоса. Они суровы, порой жестоки и основаны на выживании и правилах, что действуют на земле, где появляются заблудившиеся. Герцог не распоряжается никем из нас. К тому же нас не так много. Алых плащей не хватает на островах, и иногда приходится проходить лиги, чтобы оказаться в поселках и на фермах, где случилась беда. Каждый из тех, кто покинет наши земли, подвергнет их лишней опасности.

— Как и ты? — Он поддел Шерон, сделав это неожиданно болезненно для нее.

— Да. Я оставила Нимад без дополнительной защиты, переложив свое бремя на плечи других. Это мой проступок. Не думаю, что остальные последуют моему примеру.

— Ну а если все же последуют? — включился в беседу Кар. — Ты сможешь научить их твоей стороне дара?

— Нет.

— Нет — не сможешь или нет — не будешь?

— Нет. Не буду. Простите, ваша светлость, но во время нашего знакомства вы позволили перечить вам в вопросах, имеющих отношение к моему дару. А это связано. Даже если указывающий покинул бы Летос, во что мне верится с большим трудом, даже если бы он согласился учиться этой стороне дара, во что я верю еще меньше, я не стала бы этого делать. Вручать им такое проклятие, заражать тьмой. Знать, что многие их будут ненавидеть. Нет, ваша светлость. Вам придется довольствоваться лишь тем, что умею я.

— И беречь тебя, разумеется.

— Это уже на ваше усмотрение.

— Ладно. Раз обещал, значит, обещал. — Он уступил уж слишком легко. — Вы и милорд Дэйт не могли бы нас оставить на время? Слуги позаботятся о вашем комфорте. Я хотел бы поговорить с этими двумя прежде, чем продолжится большой совет. Да! Последний вопрос. То, что ты обещала Азиму Эш-Тали… Вещь, что защитит его и семью от шауттов.

— Вы получите ее раньше, чем он, ваша светлость. Считайте, что я уже начала ее делать. И венец Родриго Первого мне ни к чему.

Слуга попросил Дэйта следовать за ним, в зал для отдыха. Шерон, заметив ждущую ее Монику, сказала:

— Идите, милорд, без меня.

Моника была само очарование:

— Сиора, я отдала распоряжение подготовить ваши покои и комнаты вашей сестры. Вы останетесь во дворце?

— Еще не знаю.

— Вся одежда, которую вы просили, сшита и готова. Желаете посмотреть?

Она желала дождаться Мильвио. Вообще никуда от него не уходить.

— Быть может, чуть позже.

— Мне поручено проводить вас на важную встречу. Это пожелание его светлости.

Глаза Моники чуть ушли в сторону, когда она говорила об этом. И Шерон ощутила, что ей лгут. Это было немного смешно, немного удивительно. А еще чуть любопытно.

— Нет. Не его светлости. Он не отдавал тебе такого приказа.

— Не сам владетель, — поспешно поправилась Моника. — Это слова господина Кара.

Вот теперь не ложь.

— Кар все еще там. — Шерон указала на алебастровые двери.

— Да. Я получила этот приказ с запиской. Он просил передать, что хочет поговорить наедине. Без ваших сопровождающих.

Она показала маленький листочек, но указывающая не стала читать.

«Без сопровождающих» — это значит без Мильвио. Гвинт желает говорить. Шерон могла бы отказать. Но не видела смысла.

— Приказ Кара не означает пожелание его светлости, Моника.

— Слова господина Кара — это часто желание владетеля, сиора, — не моргнув и глазом ответила красавица. — Я отведу вас.

— Сперва перо и бумагу.

Она написала короткую записку для Мильвио, вручила охранявшему двери зала гвардейцу с просьбой передать, и пошла за служанкой.

Им пришлось спуститься на первый этаж дворца, а затем, кажется, пройти его насквозь. Из конца в конец. Здесь было тенисто из-за высоких каштанов парка, прохладно и пусто. Их шаги звучали гулко и очень одиноко.

— Я распорядилась заварить кальгэ. Как вы любите. Его сейчас принесут. — Моника указала на темно-коричневый кожаный диван, зажатый двумя массивными шкафами с книгами. Сама служанка отошла к дальним дверям и встала у них, точно прекрасная статуя, облаченная в белое, а Шерон подумала — правильное ли она приняла решение не говорить Тэо о встрече с цирковой?

Девушка изучила корешки тех книг, до которых могла дотянуться, не используя стремянку. Выбрала «Жизнь Летоса» путешественника Эрада аль-Дамини. Ей стало любопытно, что о ее герцогстве написал человек, приехавший туда с другого края света, и насколько правдива его история.

Принесли кальгэ, она выпила чашку, сняв обувь, забралась с ногами на диван, как любила это делать дома, пускай в ее нимадском жилище никогда не было ни мягкого дивана, ни редких книг.

За чтением она не заметила, как Кар встал рядом, и вздрогнула.

— Некроманта может напугать такая мелочь, сиора? — любезно спросил он.

— Уверена, прожив на свете столько лет, вы знаете, что некроманты всего лишь люди и подвержены обычным человеческим страхам, сиор. Разве подобные вам ничего не боятся?

— Боятся, — признал он. — Гораздо сильнее, чем может показаться. Чем больше знаешь, тем большего страшишься. И мне нравится, как ты говоришь со мной.

— Сиор?

— Без этого самого страха. Возможно, уже успела привыкнуть к тому, что рядом с тобой другой бывший великий волшебник?

Она ответила честно:

— Если думать так постоянно, то, наверное, никогда не привыкнешь. Я стараюсь видеть в вас обоих не легенды, а людей, что стоят за ними.

— Мудро, — одобрил он. — Возьми эту книгу себе, если она нравится. Дагеварцы те еще сказочники. Я хотел бы тебе кое-что показать, прежде чем наш дорогой мечник уйдет от его светлости.

— Станете переманивать на свою сторону?

— Тебя? Уволь. Проще обратить шаутта к свету, чем увести женщину от Войса. — Это прозвучало почти грубо. Она заметила в его тоне и раздражение, и обиду, и некоторую зависть. — Хочу попросить твоей помощи. Идем?

— Моника ведь служит вам? — спросила она, заметив, что служанка поспешила за ними. — Вам, а не герцогу.

— Ты замечаешь мелочи. Похвально. Да. Мне. А не герцогу. Он довольно быстро потерял к ней интерес. Такое с ним часто случается. Но она талантлива. И верна. Мне. Я пользуюсь ее услугами уже долго и не могу сказать ничего плохого. Сюда.

— И она знает, кто вы.

— Да. Знает. Как и еще несколько близких мне и неболтливых людей. Так работать на благо государства гораздо проще.

— А вы все делаете именно ради Треттини, сиор, а не для себя?

— Я не разделяю эти понятия, — хмыкнул Кар. — Это Войс мыслит масштабами мира. Он был слишком зависим от Тиона, и тот использовал его, словно мальчишку. Давно уже исчез, но продолжает использовать, вручив смешные и нереальные цели. Я довольствуюсь малым, и мне все равно, что происходит за границами герцогства.

— Происходило, сиор, — поправила его Шерон.

— Да, — легко признал Гвинт. — Происходило. Я долгие годы спасался в раковине, не глядя на то, что за ней. И вот пожалуйста. Шаутты, Вэйрэн и чушь, о которой я предпочел забыть. Что ты еще видела в Аркусе?

— Вашу подпись на стене.

— Будь она проклята, — процедил Кар. — Искари все еще там?

— Я убила троих. — Она не стала говорить о роли друзей.

— Весомое заявление. Но их больше. Гораздо больше. И если они придут вместе с мэлгами и шауттами, тогда мы будем плясать голыми пятками на раскаленной сковородке. Вот как нас припечет.

— Мне не показалось, что они вместе с демонами.

— Кто поймет тьму? Союзы в ней появляются и распадаются со скоростью биения сердца мыши.

Это были его покои. Богатые, хорошо обставленные, с чудесными старыми картинами на стенах и огромным камином, больше похожим на вход в пещеру. Шерон не поняла, что сделал Кар, но камин мягко и беззвучно стал уходить в стену, открывая скрывавшуюся под ним платформу очередного подъемника.

— Каскадный дворец хранит много тайн. О некоторых неизвестно даже герцогу.

— Что там?

— Моя тайна, Шерон.

— Думаете, я желаю узнать чужие тайны, сиор Кар?

— Я желаю их поведать. Это немного другое.

Ей не хотелось спускаться, и он заметил колебание.

— Если бы я хотел, чтобы с тобой что-то случилось, это бы уже произошло.

— Я боюсь совсем не за себя. А за ваши тайны. И вправду предпочла бы их не знать.

Он взглянул серьезно:

— А если я стану умолять?

Что-то в его голосе заставило ее взглянуть на собеседника иначе. Он выглядел одновременно уставшим и надеющимся.

На что?

Она не стала отвечать. Просто зашла на платформу, и Кар благодарно кивнул. Последней к ним присоединилась молчаливая Моника.

Путь занял несколько минут, и оставалось лишь догадываться, что скрывается на такой глубине, в недрах дворца. Здесь было намного холоднее, но воздух оказался на удивление сухим. Помещение, в которое они спустились, квадратный зал, не до конца расписанный буквами старого наречия, всех цветов и размеров, освещали сотни маленьких стеклянных артефактов величиной с пуговицу. В углу стояло матовое зеркало в темно-зеленой бронзовой раме. На полочке, прямо рядом с подъемником, сидела белая крыса с алыми глазками и голым розовым хвостом.

— Привет, Облако, — сказала ей Шерон с дружелюбием человека, встретившего доброго знакомого. Во всяком случае, она надеялась, что ее голос звучит именно так. Сунув руку в сумку, она извлекла из нее заранее припасенное овсяное печенье. — Хочешь?

Крыса глянула на нее и перескочила на плечо Кара.

— Так все-таки ваш питомец не настолько любит сладкое? Это была всего лишь игра, чтобы начать разговор со мной? — спросила она.

— Отчасти, — признал он, забрал печенье у девушки, небрежно откусил, затем протянул крысе. Та стала есть лакомство.

— Что он такое?

— Друг. Не питомец.

— Это не ответ.

— Скажи мне сама. Как его ощущает тзамас?

— Никак. Хотя я должна видеть ту сторону.

— Ты многого не знаешь… Не должна. Не во всех случаях. Облако — проявление той стороны. Там кроме демонов есть и иные существа. Куда более древние. Жившие во времена, когда только появились асторэ. Большинство моих друзей занимались другими вещами, я же постигал, с позволения моего учителя, разумеется, тайны того мира. Мелистат считал, что это пригодится, когда асторэ выступят против нас.

— И вы в это верили?

— Я? Нет. — Он подмигнул ей, словно речь шла о какой-то забавной мелочи, веселой шалости. — Это племя в мое время уже пряталось по щелям, словно тараканы. Таувины и волшебники прошлого устроили на их семьи жестокую охоту, и лично я впервые увидел асторэ лишь во время финала Войны Гнева, когда они пришли к Тиону и предложили ему помощь в сражениях. Но я поддерживал Мелистата в его заблуждениях исключительно ради своей выгоды.

— А как к этому относились другие волшебники?

— Смеялись. Сперва. Некоторые. Не одобряли. Всегда. Некоторые. — Гвинт пожал могучими плечами. — Я из тех людей, кого больше интересуют знания и опыт, чем мнение других. Каждый из нас имел свой талант и преуспел в разных способностях. Ваш милый знакомый вот приручил ветер. Знаете, что делал его ветер во время битв?

— Мне все равно.

— Но не все равно касательно моих исследований.

— Та сторона опасна.

— Чем? Тем, что там демоны, которые появились благодаря людям? Этот мир существовал и до них, и в нем множество загадок, тайн и силы. Той силы, которую ты используешь.

— И она меняет меня.

— Любая магия меняет человека, Шерон. Я был осторожен, и ни разу никто не пострадал во время моих изысканий. И шаутты не шепчут мне на ухо, как поступать. — Кар словно опомнился и примирительно вздохнул. — Прости мою горячность. Я не хотел влезать в спор. Их было столько во время моей молодости, с тем же Тионом, что я порядком устал. Но за годы забыл, и вот снова. Облако — часть той стороны, но в то же время часть меня. Мы связаны. Он мой друг, он помогает, и благодаря ему я разговариваю с тобой, а не превратился в прах, как многие мои братья и сестры.

— Он опасен.

— Как любая собака. Как любой человек. К кому-то Облако относится хорошо. К кому-то плохо. Любит. Ненавидит.

— И возможно, преследует свои цели. Ждет момента.

Взгляд Кара стал жалостливым, мол, какую ерунду говорит эта невесть что возомнившая о себе женщина.

— Что же. Как я уже и сказал, споры — не моя задача. Если меня не смогла убедить Лавьенда, то тебе, уж прости, это точно не удастся.

Крыса спрыгнула с его плеча, ударилась о землю, «перетекла» в кудлатую собачонку. Шерон заработала насмешливый взгляд существа, разум которого ничем не уступал человеческому.

«Ну? Что ты сделаешь?» — словно говорил этот взгляд.

И она понимала, что, скорее всего, — ничего. Указывающая не чувствовала его. Тзамас тоже. Лишь из-за невнимательности она не заметила раньше то, что теперь сразу бросалось в глаза. В Облаке не было жизни. Но не было и смерти. Перед ней находилось нечто другое. Вещь. Предмет. Концентрированная та сторона, которая обрела форму и чувства.

— Не моя задача убеждать человека, который старше меня и опытнее. — Она повела плечами.

— Золотые слова. Моника. Жди.

Небрежный приказ был таков, словно он говорил с собакой, но служанка и бровью не повела. Не стала сопровождать их дальше.

— У вас есть асторэ, — внезапно сказал Кар, не оборачиваясь. — Я не спрашиваю. Утверждаю. Иначе зачем тебе желудь. Хотя странно. Разве что-то случилось с Туманным лесом? Хм?

Она не ответила.

— Ты ведь не использовала там свою силу? Или использовала? — Он повернулся к ней, словно не веря собственной догадке. — Но гратанэхи должны были убить тебя. Полагаю, Войс не дал им сделать этого. Очень интересно. И он нашел своего асторэ. А вот над этим мне стоит подумать.

Она уже жалела, что так необдуманно попалась. Что, возможно, раскрыла какие-то планы Мильвио человеку, не любившему его.

Повела себя как полная дура.

Облако вышагивал первым, смешно цокая коготками по растрескавшимся мраморным плитам. Дверь впереди была из черного металла, вся в волнах и узорах. Гвинт приложил к ней руку, и внутри защелкали замки.

Зал напомнил ей место погребения Тиона. Круглое помещение, мягкий свет, льющийся с потолка, шесть ступеней вниз, к площадке.

— Раньше здесь была усыпальница какого-то таувина. — Кар отодвинулся в сторону, приглашая не стоять в проеме, подойти и посмотреть. — Я забрал ее для более важного дела.

Внизу стоял саркофаг. Но не такой, как для великого волшебника, устроившего Войну Гнева.

Она не заметила стыков, хоть каких-то соединений и даже крышки. Один цельный кристалл, в который поместили тело. Шерон тихо-тихо вздохнула, и этот вздох выражал целую массу эмоций.

Изумление. Потрясение. Недоверие. И еще… Что это было? То, что она не испытала, когда встретила Мильвио или того же Гвинта? Их существование Шерон приняла, а вот здесь…

Здесь, на ее глазах, спала легенда.

— Да, — довольно кивнул Кар, прочитав все по лицу девушки. — Я переживаю такое каждый раз, когда прихожу сюда.

— Я… могу подойти?

— Для этого я тебя и привел. — Он сделал отческий жест. — Не стесняйся.

Женщина в бледно-васильковом платье из серфо словно бы парила в прозрачном камне. Создавалось впечатление, что она спит, вися в воздухе, а теплый летний ветер обдувает лицо и даже шевелит золотистые, непокорные кудри.

Шерон склонившись, изучала лицо. Скулы, треугольный подбородок, чувственные губы. Она была очень похожа на нее.

Очень.

Во всяком случае, на ту Шерон, которая была раньше, до того как стать тзамас. Разве что если бы хозяйка стеклянной усыпальницы вдруг пробудилась и встала, то была бы выше указывающей.

Но она не могла пробудиться. Тзамас чувствовала смерть в этом прекрасном теле. И видела черно-синюю полосу на прекрасной шее.

— Ее задушили.

— Да.

— И это Нейси Эрсте, сестра Арилы.

— Да. Ее убили в Лунном бастионе, но мне повезло, я был на первом корабле десанта и, когда погиб Голиб, командовал штурмом. Я нашел ее. Тион еще не забрал магию, так что мне удалось спасти Нейси.

— Спасти? — недоуменно переспросила Шерон. — Она же мертва.

— Да. Но ее тело такое же, как в тот миг, когда я оказался рядом.

— Разве предать ее земле не было правильным? Столько лет Нейси…

— Нетленна. Я хорошо изучил ту сторону и могу обманывать ее силу. Даже сейчас. Столетиями практиковался, используя старые знания. Пусть я лишен основы волшебства, но есть и другие пути.

— Темные пути.

Он небрежно отмахнулся:

— Перестань, Шерон. Мы вновь встаем на путь спора, с которого только что сошли. Я любил ее, хочешь верь, хочешь нет. И все эти годы во мне жила надежда.

— Надежда на что? Она умерла.

— Когда случился Катаклизм, я был здесь. И то, что творилось там, на Летосе… — Пожатие могучих плеч выражало слишком многое, чтобы указывающая это поняла. — Тион спас тзамас, но узнал я об этом не через век. И не через два. Когда вместо повелителей смерти появились те, кого сейчас называют указывающими. Они потеряли прошлое и умения, но я терпеливый человек и умею ждать. Надеялся, что когда-нибудь на Летосе появится кто-то вроде тебя.

— И вот она я. Что дальше?

— Я хочу попросить тебя, чтобы ты оживила ее. Вернула жизнь.

Звучала его просьба бредово.

— Я не богиня. И, полагаю, даже у Шестерых бы такое не получилось. Я управляю смертью, но, увы, не жизнью.

Ей почудилось, что браслет слабо урчит, одобряя.

— Ты не знаешь своих сил.

— Знаю. Нейси больше нет. Я могу поднять ее тело, контролировать его. Это будет злобное создание, лишенное воли, чувств, памяти, и оно будет желать убить меня. И вас. Всех, до кого сможет дотянуться, стоит лишь мне утратить над нею власть. Нельзя вернуть живого с той стороны. Еще ни у кого это не получилось.

— У меня получится, если ты оживишь тело. Я верну с той стороны душу.

— У вас нет магии, сиор Кар.

— Но есть знания. И Облако. Я ждал, готовился. Нужен лишь человек с даром тзамас. Помоги мне.

Она взяла паузу на несколько секунд.

— Я сомневаюсь в ваших словах. В том, что вы так много времени ждали. Только не вы. Тзамас не нашлось, но в прошлом были указывающие. Сколькие из них пытались?

— Несколько. — Он и глазом не моргнул. — Их постигла неудача.

— А сколькие отказались? Сколькие из этих «несколько» попали сюда не по своей воле? И что с ними стало потом?.. Молчите?

— Ты должна мне помочь.

— Нет. — Она испытала внезапное отвращение к этому человеку. — Ничего я вам не должна. Я и так связалась с тьмой и использую ее силу. Не планирую нырять глубже, чтобы после не всплыть.

— Ты должна. — Его брови нахмурились, и Шерон заметила, как сжались кулаки.

— Сиора же четко сказала «нет», — прозвучал голос у нее за спиной. — Очень невежливо с твоей стороны настаивать.

Мильвио смотрел на них с верхних ступеней. Он выглядел расслабленным, говорил спокойно и так же дружелюбно, как прежде, не касался меча, но Шерон ощутила, как мурашки бегут у нее по спине. Она впервые испугалась его. Впервые видела таким. Изменившимся. Суровым. Почти чужим.

Не ироничным веселым треттинцем, мечником, странником и помощником, а великим волшебником. Человеком, прожившим века.

Убийцей.

Жесткое лицо, холодное, фарфоровое, с глазами, ставшими столь темными, что возникало сомнение, жила ли в них весенняя зелень или всегда был такой болотный мрак. Она видела в них и гнев, и презрение, и решимость выступить против человека, что когда-то был другом.

Почти братом.

А еще ей, несмотря на все ее таланты, дар и силу, что теперь есть благодаря браслету Мерк, хотелось лишь одного — как можно быстрее уйти из усыпальницы Нейси. Оказаться подальше от этих двоих. Потому что по сравнению с ними она почувствовала себя совершенно жалкой, мелкой, незначительной и очень слабой.

За плечом Мильвио появилось встревоженное и виноватое лицо Моники.

— Сиор, простите! Я пыталась его остановить.

— Скройся! — зычно рявкнул Кар, и женщина исчезла, словно ее и не было.

Кажется, что самым невозмутимым здесь оставался лишь Облако. Вывалив язык набок, он с видом придурковатой мелкой шавки наблюдал за всеми.

— Я не звал тебя.

— Это так. Пришлось прийти самому.

— Беспокоишься за нее. Так ей ничего не грозит.

Мильвио, не отвечая, поманил Шерон. Его взгляд просветлел, когда он посмотрел на нее, и вновь стал мрачнее тучи, стоило обратиться к Гвинту. Она под пристальным вниманием советника герцога отошла от гроба Нейси и встала возле треттинца, стараясь незаметно перевести дух. Угроза, висевшая в помещении, никуда не делась, и девушка боялась, что, если появится хотя бы одна малейшая искорка, здесь все полыхнет.

Полыхнет до неба.

— Значит, вот куда пропала Златокудрая, — с печалью сказал Мильвио. — Тион искал ее, опрашивал свидетелей, видевших тело. Но так и не нашел сестру Арилы. Ты украл Нейси.

— Я спас ее, сукин ты сын! Что ты вообще можешь знать о том времени, когда сидел выжженной головешкой в другой части мира? Я был рядом с ней!

— О да. Великий изменчивый переменчивый непредсказуемый брат Кар. Сколько раз ты менял сторону за время войны? Сражался вместе с Камом, затем ушел к Лавьенде, дружил с Маридом и предал его. А после вместе с Тионом вторгся на Талорис.

— Я! Искал! Ее!

— И нашел. Все, что осталось. Слишком поздно, чтобы спасти. Да она этого и не желала.

— Как ты смеешь!

— Смею, — холодно процедил треттинец. — Ты преследовал ее годами. Добивался расположения. И каждый раз слышал «нет», но тебя это никогда не останавливало. Посмотри, к чему это привело. Она сбежала на Талорис, под защиту Мелистата, и стала его заложницей, когда все случилось. Под принуждением вызвала для него шауттов с помощью перчатки. Дала ему силу, и война продолжилась еще на годы. И тысячи погибли.

— Хочешь обвинить меня в этом? — зло оскалился Кар.

— Нет, — покачал головой Мильвио. — Обвинять кого-то спустя столько лет все равно что стрелять из арбалета по луне. Но так было.

— Я любил ее. И не отступил в отличие от тебя. Арила…

— Не любила меня. Тион был ее выбором, и я принял это. Я отказался от своего счастья ради нее. Ты же всегда ставишь свои интересы выше остальных. Но в итоге, дорогой брат, они обе мертвы. А мы пошли дальше. Каждый своей дорогой. Ты дал понять, что тебе плевать на всех и мне помощи от тебя ждать не стоит. Пусть так. Я оставил тебя на столетия. Играться с герцогствами. Помнишь же — я никогда не вмешивался и не рвал твои паутины, сколь ядовитыми бы они не были. Нам обоим хватало места в мире, и наши дороги не пересекались. Но сейчас из-за Вэйрэна все слишком серьезно, и ты признал это. Потому что как бы ни была сильна наша взаимная нелюбовь — стоит вопрос выживания того, что осталось после Катаклизма.

— Как это связано с ней?! — Гвинт мотнул головой в сторону стеклянного гроба. — Неужели твоих скудоумных мозгов не хватает понять, что я могу ее вернуть?! Я могу ее вернуть, если только твоя ручная тзамас мне поможет!

— Она не моя собачонка. Ты спутал Шерон со своей служанкой или крысой. И тебе сказали «нет». Хватит тревожить мрак.

Кар расхохотался зло, с ненавистью. Его потряхивало, и он едва держал себя в руках.

— Тревожить мрак?! И это говоришь мне ты?! Притащивший мрак из Аркуса?! Или напомнить тебе, как твой ветерок сдирал кожу с тысяч солдат? Пожирал города, поддержавшие Мелистата?! Со всем населением! Оглянись назад, Вихрь! Мы тревожили этот мрак всю свою жизнь! Ткущими мрак называют этих жалких дурней в доспехах, облапошенных шауттами! Искари! Ткущие мрак! Зловещие создания! Правда в том, «брат», что ткущие мрак — это мы. Великие волшебники. Мы соткали из него настоящее. Я, ты, Нэко и все те, кто теперь в могилах. Мы вызвали Катаклизм, и теперь эту самую тьму можно черпать ложкой из так и не остывшего котелка той стороны.

— Да. Мы ткущие мрак, — спокойно признал Мильвио. — Мы это сделали. Убили миллионы. Потеряли наследие прошлого. Поставили людей под угрозу исчезновения. Наша вина. Признаю. Но в отличие от тебя я пытаюсь хоть что-то исправить. И если мне надо выступить против, чтобы не дать тьме снова получить хоть крупицу лишнего, я это сделаю.

Они сверлили друг друга взглядами. Облако «улыбался». Шерон затаила дыхание.

Наконец Гвинт опустил плечи, разжал кулаки.

— Еще ничего не закончено.

— Закончено. — Мильвио мягко подтолкнул Шерон к двери. — Еще раз заманишь ее сюда, попытаешься использовать, напугаешь, станешь угрожать… и я убью тебя.

Глава 14. Аб сионта!

Они — чудовища. Жестокие твари, не знающие жалости. Мы для них лишь звери. К нам нет никакого снисхождения. Они ищут нас по всему миру и убивают без всяких сомнений. Всех. И детей тоже. Их не трогают мольбы, слезы, доводы. Таувины — худшие среди людей.

Из речи асторэ

— Лето на носу, — произнес Эйрисл, и из его рта вырвалось облачко пара. — Какого же шаутта здесь все еще зима?

Нэ набрала в широкие ладони студеную воду из пробитой во льду полыньи, с шумом умылась, так что даже бледное лицо чуть порозовело. Настроение ее после прихода в Тараш оставляло желать лучшего. Она была разочарована тем, что шаутт, которого пришлось так долго заманивать, погиб из-за встречи с пустым. В том разрушенном таможенном пункте, Турлине, они провели больше суток, скрываясь в перьевом коконе от опасного существа.

Когда оно ушло в сторону границы Горного, силы Нэ оказались истощены.

— Слишком много картинок потрачено на поддержку моего убежища, — сказала она. — Теперь придется долго восстанавливаться. Я этого не планировала.

— Ты не стала с ним сражаться.

— Пустой порой сильнее асторэ. Он тянет через себя ту сторону — и драться? Зачем драться, парень, когда можно этого не делать? Меня учили сражаться, только когда не остается иных вариантов. Я советую тебе подумать над этим, тогда проживешь гораздо дольше.

Умывшись, старуха посмотрела на заснеженный постоялый двор, стену высоченных елей за ним, щурясь на ярком зимнем солнце.

— Это все Катаклизм. Разве ты не слышал, что иногда сезоны сходят с ума и задерживаются? На западе долгая зима, а на востоке, по границе Мышиных гор, продолжительное лето. В год начала такого было тяжело, но спустя века все привыкли. Уже знают, когда возникнет засуха или нельзя будет вспахать поле. Запасаются едой и дровами или водой. Или собирают несколько урожаев за сезон. Тебе, как южанину, подобное необычно.

— По сравнению с треттинцами я не такой уж и южанин.

— Все относительно, ты прав. — Она спрятала руки в перчатках. — Я договорилась с торговцами. Нас довезут до Заметок за небольшую плату, и завтра мы будем в предгорьях. Посмотришь на Мышиные горы.

— Не пора ли тебе рассказать, где этот ключ к победе, которую ты обещаешь? Новости с юга, что догоняют нас, с каждым днем печальнее. Фихшейз пал.

— Новости сильно запаздывают. Думаю, они уже в Ириасте и задерживает их лишь то, что приходится ровнять с землей храмы Шестерых. Так что существование Ириасты вопрос очень сомнительный. Нет, мой дорогой лейтенант. Я иду не за ключом к победе. Это было бы слишком просто, слишком легко и слишком… наивно. Я бы хотела, чтобы все сложилось именно так: просто, легко и наивно, но… — Нэ развела руками, повернулась в сторону выходящих из дверей постоялого двора стражников торгового каравана, переругивавшихся между собой, кто в какой последовательности поедет по заснеженной дороге, а после продолжила: — Один мой старый друг рассказал кое-что интересное про места в Мышиных горах. О том, что он видел, точнее, слышал. И я хотела бы тоже увидеть это собственными глазами, понять, пригодится ли такое знание в нашем деле. А ты идешь со мной за компанию. Смотришь мир, так сказать, и обучаешься.

Эйрисл сомневался, что он «обучается».

Чему?

Быть терпеливым с ней?

Да. Вполне.

Отвыкнуть от лошади и вырвать из себя заботы об отряде, который теперь не с ним?

Конечно.

Преодолевать долгий путь пешком или на перекладных, бредя непонятно куда, сперва через Горное герцогство, а теперь и Тараш?

Несомненно.

Но точно ему не удалось продвинуться в способностях, которые спали в нем. В проклятии Летоса, как однажды заметила Нэ.

С момента встречи с шауттом кости не подавали признаков жизни. И он даже не понимал, каким образом получился тот отвратительный ростовой щит из плоти, спасший его. Дар молчал. И не сказать, чтобы Эйрисла это печалило. Он часто думал о том, зачем и куда его ведет Нэ. И почему он следует за ней, словно пес. Иногда приходили неприятные мысли, что она втайне влияет на его волю. Но он знал, что сам идет за ней, с каждым днем, с каждой новостью, приходящей о войне, все больше укрепляясь в мысли, что старуха как-то связана со странными делами, творящимися в мире. И что она не врет и может помочь.

Не ему. Его стране, где убита вся герцогская семья, армия разгромлена, а у власти узурпатор из Шаруда. Приказавший разрушить храмы Шестерых, забыть о прошлом, поклоняться Вэйрэну и радоваться синему пламени, единственному, что может защитить человечество от долгой ночи и шауттов. Зараза новой веры, страха перед демонами, поиска инакомыслящих распространялась по миру, и даже здесь, в предгорьях Тараша, местах достаточно диких, с маленькими городками, зрела подозрительность и росло напряжение. На чужаков смотрели косо и расслаблялись хоть как-то, лишь когда слышали восхваление Шестерым.

За час до сумерек Эйрисл задремал в санях, укрывшись одеялом, сшитым из разноцветных собачьих шкур, вонявших дымом и вяленым мясом, и проснулся, когда обоз уже ехал по льду вытянутого озера к городу, расположившемуся меж двух низких холмов, заросших елями. За ними, лигах в трех, угадывались очертания сизых недружелюбных гигантов — Мышиных гор.

Они были совсем не такие, как те, что он видел в Горном герцогстве. Ниже, но казались массивнее, тяжелее, почти по макушки укрытые лесами. За ними еле виднелся следующий ряд — острозубый и едва различимый глазом, сливающийся с облаками.

Сам город производил странное впечатление. Невысокие дома с большими участками, разбросанные по вилкообразной долине. Много места, мало жителей. Центральную часть огораживал деревянный частокол, пока еще недоделанный, а также строились две опорные башни и рыли ров (сейчас запорошенный снегом) к реке, впадающей в озеро.

Много домов оказались разрушены или вовсе сгорели — стояли лишь остовы без крыш. Словно какое-то время назад тут случился большой пожар. Новых строений тоже было достаточно, они сразу бросались в глаза чистыми стенами и свежими кровлями, а лесопилка у подножия холма работала даже несмотря на вечер.

Хозяин маленького постоялого двора, все еще пахнущего краской и свежей сосной струганых досок, был рад их принять. Путников, направлявшихся к перевалу через Мышиные горы, в этом году оказалось мало. Война, беспорядки в Граните, патрули на границе с Накуном, слухи о шауттах на ночных трактах — все это заставляло людей оставаться дома, а большинство торговцев чесать в затылках и… тоже не покидать домов, приберегая товар и деньги до менее лихих времен.

Нэ отказалась от еды и ушла спать.

— Ваша матушка не преодолеет горы в это время, — сказал трактирщик, человек с грустным лицом и макушкой, отражавшей свет свечей. — Тяжелый путь, если нет саней.

Он поставил на стол бутылку дешевого красного вина, лучшее, что нашлось в его полупустом погребе.

Эйрисл подумал, что «матушка», несмотря на свой внешний вид, вполне возможно, могла бы перейти горы, взвалив трактирщика себе на плечи. Лейтенант уставал куда быстрее, чем Нэ. Иногда в ней открывалась просто прорва силы, и он полагал, что в подобные моменты она вообще самый могучий человек из всех, кого он мог бы встретить за всю свою жизнь.

Татуировки давались таувину не для красоты.

Конечно же он ничего не сказал, лишь кивнул, показывая, что принял к сведению, и показал на пустой стакан, одиноко стоявший на соседнем из двух столов в зале.

— Присоединяйся, любезный. Угощайся.

Тот обрадованно присел напротив:

— Позвольте вопрос, добрый господин. Откуда вы? Ириаста? Фихшейз?

— Фихшейз.

— Далеко… Из вашего герцогства редко кто у нас бывает. Уж проще встретить дагеварца, вот они захаживали. Но с проклятущей войной у соседей все как-то стихло. В основном знакомые лица тут бывают. Этот Вэйрен, будь он неладен. Чего ему на той стороне не сидится? Шестеро не могли довести дело до конца и прикончить асторэ? Теперь его последователи жгут синее пламя да смущают людей. Один и сюда даже дошел этой осенью. Проповедовал о его силе и том, что спасет нас всех от шауттов в час, когда они придут.

— И как? Появились последователи?

— Нам такого добра и даром не надо. Скрутили его, да отправили с поклоном прямо в Гранит, к его светлости. Говорят, его там на площади перед дворцом и четвертовали, в назидание остальным. Больше подобной гнуси к нам не заходило.

Они обсудили погоду, войну, цены и слухи. Эйрисл поделился всем, что слышал на тракте во время долгого пути от границы Горного герцогства. Трактирщик же жаловался на то, что мастера неправильно справили крышу и к весне она, как пить дать начнет течь где-нибудь в комнатах постояльцев. И постройка нового здания вышла в звонкую монету, а толку чуть.

Суровые времена, дохода нет.

— А что случилось со старым трактиром? Я видел много новых домов в вашем городке. Пожар?

— Ловчие! — не сказал, а сплюнул хозяин маленького заведения. — Понимаете же.

Эйрисл не понимал.

— Дикари из ущелий Мышиных гор, господин. Неужели не слышали? Хотя Фихшейз далеко, а эти людоеды, они, почитай, только в Тараше и лютуют. Рейд устроили несколько лет назад, когда никто не ждал, пришли с гор, разорили город. Многих убили, многих угнали в рабство. У меня трактир был не здесь, там. — Он печально махнул в сторону гор. — На пути к перевалу, на Волчьей поляне. Это часа два отсюда, если пешком в хорошую погоду. Последняя остановка перед границей Накуна. Хорошее место, прибыльное. Они и туда пришли, сетями многих похватали, жену вот убили, я лишь чудом с дочкой спасся. Теперь здесь пытаемся что-то наладить, да все глухо. Сглазила меня та проклятущая баба.

— Какая?

— Была одна. — Трактирщик сплюнул. — Чужеземка. Курицу мою убила, глаза совершенно безумные. Ведьма. Она и навлекла небось ловчих-то. Век бы ее не встречать. До сих пор помню ее лицо и приговорку дурацкую. Рыба, понимаешь, полосатая. Какая, к шауттам, рыба? Не знаю.

Он продолжал жаловаться на жизнь, пока они не допили вино, а потом пошел готовить завтрак для постояльцев на следующий день, в раннюю дорогу.

Вышли до рассвета, в зябкое ледяное утро, когда солнце еще не показалось над восточными пиками. На заранее подготовленных снегоступах миновали жилые дома, лесопилку, казарму гарнизона, где жили двадцать солдат, которых прислал герцог после рейда ловчих, и по пологому подъему отправились в путь.

Через несколько часов сделали краткий привал перед остовом сгоревшего постоялого двора, того самого, которым владел трактирщик, с кем лейтенант пил вино.

— Так что же? Теперь ты идешь в Накун? — спросил Эйрисл.

Нэ повела плечами, сказав:

— Прости меня, парень. За то, что было, и за то, что случится дальше. Я не самая лучшая спутница, признаю это. А еще прости, что все время держу тебя в неведении. Поверь, я оценила твое безгранично долгое терпение. Полагаю, ты был очень хорошим командиром и люди тебя уважали. Я не из тех, кто привык делиться планами с другими, это моя плохая черта, за которую мне часто пеняли в прошлом. Иногда подобное приводило к трагедиям, но они так меня ничему и не научили. За жизнь я допустила много ошибок, но сейчас стараюсь поступить правильно, хоть это и непросто. Нет, лейтенант. Мы не покидаем Тараш, и перевал нам ни к чему. Хватит уже перевалов за эти месяцы. Идем прямо туда. — Она махнула на горы. — В дикие ущелья, на плато, куда люди забыли дорогу. К ловчим.

Она подождала с десяток секунд, но Эйрисл никак это не прокомментировал, и ее взгляд чуть потеплел.

— Жаль, что я неспособна сделать тебя своим учеником. Ты мог бы стать кем-то большим.

— Большим? В смысле таувином?

— Да. Но, к сожалению, твой дар иного свойства. Кровь слишком стара, чтобы перековать ее в нечто новое. Ты даже не представляешь, как я сейчас об этом жалею. — На мгновение она осунулась, словно тяжесть всех прожитых лет упала ей на плечи.

— Я не хочу быть таувином, Катрин. Не хочу быть некромантом. Указывающим. Асторэ. Я хочу вернуться домой, собрать свою роту, жить как прежде. Но, чтобы такое случилось, мне придется помочь тебе, пускай ты и не спешишь рассказывать как. Вэйрен — зло, я уверен в этом. И его следует остановить. Так что мы идем к ловчим. Скажи, что требуется от меня.

— Быть рядом и слушать меня. Ты и так делаешь очень много. Идти нам неделю, а потом еще столько же. Я давно здесь не была, новые реки и леса изменили местность. Но найду путь.

И они искали его. Среди снега, поземки, мрачных лесов, каменных осыпей, незамерзающих рек и разреженного воздуха, забираясь все дальше в сердце Мышиных гор. Ущельями, долинами, выше и выше.

Здесь не было никакого жилья, ночью они почти вплотную ложились к большому костру, и рюкзак Эйрисла, доверху набитый едой, с каждым днем становился все легче.

— Если мы тут умрем, то нас никогда не найдут, — как-то сказал он ей, слушая сход лавины, которая обрушилась туда, где путники проходили меньше часа назад.

— Нас и не будут искать. Разве что птицы.

Одна из них, хохлатый жаворонок, как-то прилетела к Нэ и, сев на плечо, прощебетала долгую череду звуков. Тогда старуха засмеялась. Смеялась она удивительно легко и открыто, он в первый раз слышал от нее такой смех. Будто бы в старой оболочке заключена молодая женщина.

— У Бычьей головы, клянусь Шестерыми, вышло… — словно не веря самой себе, произнесла Нэ. — Вы-шло!!

И на ее крик горы отозвались еще одной отдаленной лавиной.

После она заплакала, спрятав лицо в больших ладонях, а потом опять засмеялась.

И Эйрисл видел, что Нэ абсолютно счастлива.

— Значит, все сделано не зря, парень.

— Понимать бы еще, о чем ты.

Она махнула рукой, мол, не бери в голову. И он не стал больше спрашивать.

Место было красивым.

Впереди — отвесная стена высотой в пару тысяч ярдов, словно состоящая из поставленных друг на друга восьмигранных каменных столбов бледно-лилового оттенка. Со стены падала серебряная полоса металла — водопад. Узкий, ажурный и протяженный, похожий на фату фихшейзской невесты. Внизу «фата» распадалась белесым туманом, застывавшим наростами льда на скалах, и издали это напоминало огромный снежный замок.

Снег, кряжистые пихты с ярко-желтыми бугристыми стволами и пронзительно-голубые пятна незамерзающих озер, над которыми поднимался пар. Нэ оперлась на посох, подалась вперед.

— Т’елетэ ас навурро — Оплот синекрылой бабочки. Раньше здесь стоял красивый дом. Он встречал и волшебников, и таувинов. На тех карнизах приземлялись всадники. Видишь пещеры? Некоторые до сих пор сохранились.

Эйрисл прищурился и высоко-высоко заметил в лиловой скале нечто темное, вполне похожее на вход в пещеру.

— Да.

— Там отдыхали дэр’ вин’емы. Крылатые львы, как называют их теперь. Они скользили по Переходу миров из разных частей Единого королевства и привозили сюда своих седоков. Их крылья… — Нэ зажмурилась. — До сих пор вижу, как голубым сияют их маховые перья, как сверкают молнии, когда они появляются в небе.

— Кому принадлежал дом?

— Волшебникам конечно же. Его разрушили во время Войны Гнева. Многое разрушили. А что не вышло или не успели, добил Катаклизм.

Нэ повернулась к снежному полю, тянущемуся от одиноко растущей пихты с длинными иголками до первого из многих горячих озер, и, поднеся ладони ко рту, крикнула:

— Эр’эстэ лекоа! Аб сионта! Аб вилко’с нэкорэтта! Куалле таве ас! Нэко сионта!

Ее крик кинжалом пронзил безымянную долину, испугал птиц и потерялся где-то в синем небе.

— Аб сионта! Аб сионта! — еще раз прокричала она. И, повернувшись к непонимающему Эйрислу, сказала:

— Теперь надо немного подождать, пока они придут в себя и решат, что делать.

Он понял, что Нэ говорит о ловчих.

— Думаешь, они тебя услышали?

— Конечно, — степенно кивнула старуха. — Они уже часа два наблюдают за нами. Даже удивляюсь их выдержке. А ближайший к нам патруль в пятидесяти шагах от тебя.

Эйрисл был воином. Знал, как прятаться самому и как скрыть от чужих глаз даже коня, но сейчас он не видел никого. В особенности в пятидесяти шагах, на открытом пространстве.

— Аб сионта. Что это означает?

— Старое наречие. «Я пришла».

— А остальное?

— Не важно. Главное, чтобы они не забыли язык. А то выйдет совершенно глупая ситуация.

Она расстелила одеяло на выступающих из земли камнях, села:

— Достань немного еды. И вина. Во фляге что-то осталось?

— Да. Кто они?

— Люди. Их судьба незавидна, как судьба многих переживших страшную войну, прошедших сквозь горнило магии, а после и Катаклизм. Когда-то они были воинами и шли за одной из великих волшебниц. Эти люди были из ее гвардии. Верны, храбры, опытны и опасны в бою. «Волки Четвертой», такое было их прозвище.

— Четвертой называли Нэко.

— Да.

— Разве только что ты не произнесла что-то вроде «Нэко сионта»? Если «аб сионта» это «я пришла», то…

— Если ты будешь умничать, я не стану говорить! Узнавай все от белок!

Он выдержал ее колючий взгляд, но улыбнулся, сглаживая свое упрямство:

— Прости мое любопытство. Не хотел тебя прерывать.

— Нэко погибла у Мокрого Камня, а они выжили в бою с подобными тебе. Их забрал к себе Кам, другой великий волшебник. Хозяин страны, в которой мы теперь находимся. Он поддержал Скованного, и «Волки» были с ним, как и многие другие. Защищали Тропу Любви, крепость, что была костью в горле Тиона, но проиграли. Кам пал. Твердыня была взята, кости штурмующих и оборонявшихся лежали точно страшный ковер, пока не стали самой сутью этой земли. Но некоторые воины уцелели, пережили Катаклизм и дикие века, что пришли за ним. И эти некогда гордые бойцы, цвет рыцарства и доблести, забыли слишком многое. Изменились. Поверили в богов, которых не существует, и, чтобы выжить, стали нападать на соседей. Грабить, похищать женщин, приносить жертвы тем, кто, по их мнению, защищал их.

— Проще говоря, одичали.

— Ну, если не вдаваться в подробности десяти столетий, то можно сказать и так.

Он видел, что ей неприятны его слова об этих людях.

— Вопрос у меня только один: что их остановит от того, чтобы убить нас?

— Некоторые вещи ловчие помнят. В легендах, что рассказывают у костров. О том, кем были их предки и что духи будут злы, а боги разгневаны, если старые клятвы окажутся нарушены.

— Ты приходила сюда прежде?

— Да. Много лет назад.

— А если они не вспомнят тебя? Не вспомнят старые клятвы? Что тогда?

Ее лицо стало суровым.

— Тогда я убью их. И те, кто придут после них, возможно, окажутся с лучшей памятью.

Снег в пятидесяти шагах от них во множестве мест начал лопаться, и из-под него, ломая наст, поднимались фигуры в белых меховых плащах. Восемь человек, все с легкими топорами, щитами. Лица скрыты за масками, сшитыми из точно такого же меха. Еще четверо вышли из-за деревьев, вооруженные луками и копьями.

— Достойно лучших разведчиков в нашей армии, — оценил лейтенант, держа руку на купленном две недели назад коротком мече. — Что теперь?

Нэ сказала несколько фраз на старом наречии. Тон ее звучал как приказ. Один из мужчин поколебался, затем направился к ним, на ходу стянув с лица меховую маску.

Эйрисл ожидал чего угодно. Дикой раскраски, татуировок, проколотых губ и носа, выбитых зубов. Но перед ним был человек с худым, осунувшимся лицом, заросший бородой, со злыми недружелюбными глазами. Он, не опуская топор, дошел до узкого скального языка, на котором не было снега, и поднял левой рукой увесистый камень.

Лейтенант, чуть напружинив ноги, на дюйм вытащил клинок из ножен, но шедший к ним ловчий словно бы и не заметил этого.

— Спокойно, — попросила Нэ. Вид у нее был совершенно меланхоличный и расслабленный. — Убери.

Он послушался и с некоторым колебанием отпустил меч.

Ловчий протянул камень старухе, и та взяла его в кулак. Сжала. Раздался громкий треск, словно лопнул лед, затем хруст, а после гостья раскрыла ладонь, демонстративно наклонила ее, ссыпая каменную крошку себе под ноги.

Ловчий встал на оба колена, опустив голову. Его товарищи повторили это движение за ним.

Нэ не спешила их поднимать, выждала почти минуту, затем сказала новые фразы. Люди встали, начали снимать маски, и Эйрисл смотрел на их лица. Молодые, старые, бородатые, в шрамах. Они напоминали и тарашийцев, и кулийцев. Достаточно высокие, с крепким костяком, светлоглазые, с блеклыми волосами и узкими лицами.

Нэ шевельнула пальцем, и тот, кто принес камень, осторожно присел на корточки, вопросительно посмотрел на Эйрисла.

— Предложи ему хлеб и вино, — попросила Нэ.

Мужчина откусил корочку, сделал скупой глоток.

— Теперь ты.

Эйрисл сделал то же самое, и воины вокруг расслабились, заулыбались.

— Мы друзья?

— Отнюдь. Но они хотя бы не могут без предупреждения проломить тебе череп или швырнуть дротик из кустов. Держись рядом со мной, а когда придем в деревню, не влезай в неприятности.

— Неприятности в твоем понятии…

— Неприятности. Очень простое понятие, лейтенант. — Ее тон звучал бескомпромиссно. — Не разговаривай с ними. Не трогай их женщин. Не лезь в драку. Не пытайся кому-нибудь помочь.

Он кивнул, мол, понятно.

Двое ловчих ушли вперед. Остальные, сопровождая гостей, повели их в узкое ущелье, вдоль бледно-лиловой каменной стены.

— Они понимают наш язык?

Шли уже три часа, сквозь редкий лес, вдоль горячего ручья, пахнущего металлом и водорослями. За все время пути никто из ловчих не произнес и слова.

— Некоторые из них, несомненно. Рабы имеют такое свойство — обучать своих хозяев языку.

— И много у них рабов?

— Не могу знать. Все зависит от того, когда копья в последний раз ходили в рейд, как богата была добыча и как голодны их боги. Случается, что они убивают всех, кроме женщин, которых назвали женами и принесших им потомство. Спрашивай.

— Их много? Ловчих.

— Мышиные горы протяженные. Мы идем в один из поселков. Клан Синеволосых. Но кланов много. Я не знаю все.

— Зачем они нам?

— Требуется попасть в сердце гор, и для этого есть несколько путей. Выбранный мною самый быстрый и простой. На другие пришлось бы потратить больше времени, и не факт, что я бы не заблудилась. Да и подниматься на самый гребень то еще испытание, не для моих колен. Видишь?

Она указала посохом на вершину. Там, по гребню, едва видимая, вилась тоненькая серая лента. Ползла от пика к пику, покуда хватало глаз.

— Тропа Любви. Крепость Кама.

— Он построил ее?

Старуха хмыкнула:

— Нет. Это сделали те, кто жил до него. Но он последний владетель, поэтому теперь говорят, что она его. Здесь твердыня уцелела, а вот на севере ее хорошо отделали. Вместе с горами, которые расплавлены и превращены в жалкие холмики. Если бы не ловчие, нам с тобой пришлось бы идти до подъема, потом карабкаться, а после брести по стене, надеясь, что я не пропущу нужный спуск… Так проще.

— Значит, нам надо попасть на нее?

— Нет. Нам требуется оказаться внутри горы. Под крепостью всегда были обширные ходы, ими пользовались тысячелетиями.

Впереди запели рога, и Нэ еще раз напомнила:

— Держись рядом.

Они вышли из леса, оказавшись возле шести сооружений, похожих на двенадцатиступенчатые пирамиды, грубо высеченные из базальтовых блоков, неаккуратно прилегающих друг к другу. Нижняя ступень была больше двух десятков ярдов, в то время как верхняя не превышала ярда. Каждую из площадок пирамид уставляли человеческие черепа. Старые, уже черные, разваливающиеся. И новые, ярко-белые, совсем недавно бывшие чьими-то головами.

Эйрисл ощутил, как закололо в желудке, а кости в кармане потеплели. Нэ покосилась на него с высоты своего роста, но ничего не сказала.

Мертвых оказалось много. Сотни. И еще столько же приветствовало вдоль дороги, где на вкопанные в землю палки повесили все те же черепа.

— Кланы гордятся своей доблестью.

— Странная доблесть, Катрин, хвалиться добытыми головами.

— У каждого народа свой обычай. Но здесь не только гордость, но и предупреждение чужакам. Ловчие, если не собираются в рейд, часто сражаются друг с другом — и чем больше черепов встречает незваных гостей, тем сильнее они призадумаются, чтобы повернуть назад и не искушать судьбу оказаться среди костей.

За черепами открывался вид на серповидную долину, большую ее часть занимало вытянутое и узкое ярко-голубое озеро, из которого брал начало ручей — именно мимо него они и шли все это время.

Озеро не замерзало, дышало паром, облизывая подножие отвесной стены. Низкие длинные дома растянулись вдоль берега, засыпанного разноцветными гладкими камнями, украшенного стройными соснами. Черные крыши, серые бревна. Сваи ближайшего ряда облизывала теплая вода. На площади стояли высокие столбы из камня. Дальше, на скалистом поле, ползущем по дну долины, точно грибы, выбравшиеся из-под снега, росли шатры.

Кажется, их вышло встречать все население деревни. Почти две сотни мужчин, в мехах, скудных доспехах, с копьями, на которых были в спешном порядке намотаны синие ленты, а кое-кто успел намазать краской такого же цвета волосы. Женщины — в волчьих капюшонах, широких стеганых штанах, стояли в отдалении, не смешиваясь с воинами, наблюдая молча, без эмоций.

Детей нигде не видно.

Делегацию встречающих возглавлял сухой старик с тонкой, чуть ли не прозрачной кожей и белыми выцветшими глазами. На его голове красовался венец из колючих прутьев с синими засохшими ягодами, а на хрупких запястьях болтались костяные браслеты, украшенные необработанными содалитами, почти черными, с редкими проблесками кобальта, стоило лишь на них упасть солнцу.

Казалось, что он возраста Нэ, но в отличие от нее — едва дышащий, уже неспособный ходить, а потому его несли двое юношей, крепких и сильных, точно волы.

Они поставили старикана перед Нэ, поддерживая его, и тот дрожащей рукой протянул ей извлеченный из сумки гладкий камень. Повторился ритуал с крошкой, ссыпанной с ладони.

И снова все опустились на колени, склонили головы, а где-то за шатрами завыли столь пронзительно и жалобно, что по сердцу словно ножом резануло. Но лишь Эйрисл повернул голову в ту сторону.

Нэ сказала несколько фраз, затем обратилась к нему:

— Не наступай на сети, но иди рядом. Помни о неприятностях и не лезь, даже если тебе что-то не понравится. Сегодня будешь есть и отдыхать, а я стану петь им песни, как предсказано. Завтра с утра они отвезут нас, куда я скажу.

Пока они шли к домам, женщины стали бросать под ноги старухи ловчие сети, те, какими хватали и опутывали пленников, чтобы отнести их в горы. Она наступала на каждую, вызывая этим одобрительные крики.

У домов Эйрисл наконец-то рассмотрел то, что сперва принял за каменные столбы. Массивные, в три человеческих роста глыбы были неаккуратно обтесаны не слишком-то умелыми мастерами. Но все равно понятно, что здесь изображены боги ловчих.

Те, кому они поклонялись десять веков, и те, ради кого охотились на людей в землях Тараша.

Первая фигура — женщина в чем-то похожем на доспех, но без шлема. Широкое плоское лицо, плоский нос, руки точно лопаты. Короткие волосы, липнущие к высокому лбу. На ее поясе висел топор, в руках она держала камень.

Другая фигура, почти квадратная, походила на вставшего на дыбы массивного медведя. Медведя в кольчуге, с шипастыми наголенниками, чья голова была не человеческой, а птичьей.

Орлиной.

Третий, некто на четвереньках, с запрокинутым вверх лицом урода. Он то ли выл, то ли рычал, придавливая ладонями маленькие человеческие тела.

Эйрисл ощутил слабый укол в желудке, присмотрелся внимательнее и понял, что темное основание памятников все в засохшей человеческой крови.

К нему подошли две женщины, уже немолодые. Та, что пониже, коснулась плеча, позвав за собой.

— Иди, — сказала Нэ. — О тебе позаботятся. Накормят и дадут вымыться. А потом запрут до утра. Не беспокойся. А мне надо совершить то, что они ждут.

— Смотри не забудь меня здесь, — сказал он ей на прощанье, и она фыркнула, прежде чем уйти.

Его привели в дом, стоявший прямо у озера. Единственная комната была длинной, с высоким потолком, на стропилах сушились травы, огонь плясал в очаге, кое-как сложенном из каменных блоков, обтесанных так же небрежно, как и идолы на улице. Шесть лежанок из сухого сена, укрытого оленьими шкурами, стол, стулья и человеческие черепа на дальней, темной стене.

Женщины оставили его, ушли, вернувшись к исходу часа. Принесли воду, какой-то горьковатый напиток, напоминающий плохое пиво, уже остывшее мясо, зерновой хлеб, мед, кислые ягоды. И рабыню.

Бледная, исхудавшая тарашийка. Ей отрезали левое ухо, и теперь на голове осталась грубая, плохо зажившая рана. Она была старше Эйрисла лет на десять и смотрела на него, как затравленная собака.

Одна из ловчих подтолкнула пленницу в спину, показала на нее жестом, произнесла на старом языке несколько фраз, обращаясь к гостю.

Он хотел отказаться, но рабыня произнесла с мольбой:

— Прими меня. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты прикажешь.

И он кивнул.

Когда они остались одни, она долго смотрела на него, затем начала расстегивать рубашку.

— Нет, — попросил он. — Нет.

Та опустила руки, убрав их от завязок.

— Как тебя зовут?

— Светти. Я из Ганцтва, это… — Та покачала головой. — Не знаю, как далеко отсюда. Меня захватили во время последнего рейда три года назад. Кажется. Как ты здесь очутился, фихшейзец? Почему они тебя не убили?

Он вместо ответа показал на еду:

— Ты можешь поесть и отдохнуть. Времени у тебя до утра.

Она не спорила и больше не задавала никаких вопросов. От еды отказалась, стянула с лежанки шкуру, бросила у огня. Легла, сказав:

— Спасибо, что спас меня сегодня.

Когда через несколько часов, вслушиваясь в тишину поселка, он засыпал, то видел, что женщина так и не уснула. Она просто лежала под одеялом, и ее била дрожь.

Нэ разбудила его, самолично войдя в дом. Рабыни уже не было, шкура осталась брошенной у прогоревшего очага.

— Пора, парень. — Старуха стояла в дверном проеме сгорбившись, закрывая тусклый утренний свет. — Есть будешь в лодке.

Он вышел следом за ней, ежась. С гор тянуло ощутимым холодом, ветер поднял рябь на озере, дышащем паром.

Ветер пах кровью и пеплом, и Эйрисл, не обратив внимания на окликнувшую его Нэ, обошел дом и уставился на идолов, ноги которых оказались завалены телами. Сорок, а может быть, и пятьдесят мертвецов с перерезанными глотками остывали в наступающем утре, и промерзлая земля неохотно поглощала в себя их кровь.

— У ловчих свои традиции. Не мне их нарушать. — Он ощутил в словах Нэ нечто похожее на извинение.

— Они убили своих рабов, Катрин. Потому что ты пришла?

— Так они чествуют богов и прогоняют тьму. — Ее голос звучал ровно и равнодушно.

Он хотел сказать резкость, но понял, что его слова не имеют никакого смысла. Они не изменят ни Нэ, которая не остановила ловчих, ни ловчих, которые убили пленников из-за глупой веры. И пленников тоже не воскресят.

— Кто эти боги?

Старуха тяжело вздохнула, указав на женщину с камнем:

— Кандира, богиня смены сезонов. Ибо она умерла и воскресла, и так с приходом каждого года. Она мать надежды, защиты, крова, хранительница очага, опека всех ловчих. Незримая, но всегда возвращающаяся. Поющая песни, решающая споры, способная возродить мир, ибо слово ее — закон. Кандира на старом наречии означает Мокрый Камень. Так они стали звать Нэко после того, как та умерла. Этот, с орлиной головой, Гер’далес. Воин надежды. Тот, кто пришел, когда умерла Кандира, и сражался с тьмой, защищая ловчих. Он погиб в сердце горы, но все еще жив и жестоко наказывает любого отошедшего от пути воина. Ему молятся перед набегами, он смотрит, как молодые юноши становятся воинами, и забирает в свои подземные чертоги всех, чей срок пришел. Такой шлем, в виде орлиной маски, когда-то носил Кам.

Она отвернулась к озеру.

— А третий? — остановил ее Эйрисл. — Тот, что похож на чудовище?

— Тахес-да. Мрак. Огонь. Смерть. Повелитель костей и червей. Ужас. Тот, кто жесток и кого задобрить можно лишь кровью.

— Что означает Тахес-да?

— Рыжеволосый, — неохотно проронила она.

— Тион.

— А кто же еще, — ядовито произнесла та. — Они сражались против него и проиграли. А большинство погибло. Он причина их бед, олицетворение тьмы, повелитель шауттов, тот, кем пугают детей.

— Но задабривать кровью надо не только его.

— Не я установила здесь порядки, парень, — устало ответила Нэ. — Не мне их менять. Ты не знаешь, что такое Катаклизм и что им пришлось пережить, оставшись на поле яростной битвы. Нет. Не думай. Я не оправдываю их. Но судить тоже не буду. У меня другая задача.

— Со мной ночью была рабыня. Я хочу, чтобы ее отпустили и отвели назад, откуда взяли.

Старуха уставилась на него:

— Она избежала смерти этой ночью.

— Этой ночью. Но что будет следующей? Пусть ее отпустят. Если ты скажешь, они послушаются.

— Почему?

— Потому что «аб сионта». «Нэко сионта». Ты та, кто дробит мокрые камни руками. И та, перед кем встают на колени. Исполни мою просьбу.

Старуха поежилась и поплотнее запахнула серую шаль.

— Милосердие свойственно твоему имени. Каждый в жизни должен успеть совершить что-то подобное. Что же. Кто я такая, чтобы мешать добрым поступкам хороших людей? Я прикажу старейшине.

Они выехали на длинной лодке, которой шесть ловчих ловко управляли с помощью коротких весел. Еще одна, нагруженная факелами и провизией, шла следом. Под пронизывающем холодным ветром и песни тех, кто провожал их на берегу, лодки достигли каменной лиловой скалы, и Эйрисл заметил низкую пещеру, над которой были выбиты древние буквы.

— Что написано?

— Дом Гер’далеса. Эта дорога, подземная река, ведет в мрачные чертоги Тропы Любви. В самое сердце гор. Мы будем путешествовать три дня, а потом пойдем пешком. Лодочники же останутся ждать моего возвращения.

И они плыли чередой низких и высоких пещер, залов и проходов, по медленной, теплой воде, зажигая факелы, а потом зажигая новые. Дважды им пришлось выходить, и ловчие переносили лодки на руках через каменистые пороги.

Останавливаясь на площадках, они спали. Дикари боялись мрака, не уходили от маленького костра, старались держаться поближе к Нэ, реально веря, что из тьмы может выйти сам Гер’далес, Кам, и навечно оставить их в этих чертогах.

В один из недней (ибо Эйрисл не знал, какое сейчас время суток), он проснулся раньше всех и понял, что видит в пещере без всякого огня. Словно все в тусклом, очень неровном, скорее угадывающемся, чем реальном свете.

— Странно, что только теперь такое случилось. — Нэ ничуть не удивилась, когда он поделился с ней этим открытием. — Ты тзамас, а они, как и указывающие, прекрасно существуют в ночи. Твой дар хоть и слаб пока, но вполне может помочь своему хозяину в нынешней ситуации.

А после и ночное зрение ему не понадобилось.

Это уже были не пещеры, а жилые помещения, вырубленные мастерами и архитекторами. Их стены, вероятно из-за какой-то плесени, сияли тусклым лимонным светом, в воде вспыхивали белесые искры, и на плеск весел из глубины всплывали большие слепые рыбы, чья чешуя мягко мерцала. Утиные носы тыкались в борта лодок, хвосты громко били по поверхности, поднимая тучи брызг, и местные обитатели, как видно неопасные, поняв, что наверху нет ничего интересного, снова уходили на дно.

Свет их тел истончался, таял и гас, поглощаемый мраком глубины.

Наверху, в залах, на втором ярусе тянулись балконы, висели каменные люстры, а колонны то и дело вырастали тут и там, расширяясь, удерживая каменный потолок.

Две лодки причалили у лестницы, подтопленной водой, и Нэ выбралась на сушу. Один из ловчих протянул Эйрислу мешок из козьей шкуры, с едой, две большие и очень тяжелые фляги воды и вязанку факелов.

— Они тебе ни к чему, — напомнила старуха, когда Эйрисл взял последние.

— Не доверяю магии. Так спокойнее. Возьму несколько.

— Тебе нести.

— Ты знаешь дорогу?

— Отчасти, — уклончиво ответила та.

— Что мы ищем?

— Скоро увидишь.

Он давно перестал удивляться ее нежеланию рассказывать о своих дальнейших планах.

Этот путь вел чередой прямоугольных сырых коридоров, ничем не примечательных, никак не украшенных. Совершенно одинаковых и незапоминающихся. Лишь иногда появлялись ответвления в стороны, и однажды они прошли лестницу, уводящую куда-то вверх и проигнорированную Нэ.

Они вышли в огромный круглый зал без всякого намека на потолок — так далеко он был. Эйрисл понял, что впереди мертвые, за несколько минут до того, как здесь оказался.

На полу, в хаотичном беспорядке, лежали сотни истлевших скелетов, ржавые доспехи и оружие.

— Одна из опорных башен Тропы Любви, — сказала ему Нэ. — Точнее, самое ее основание.

— Там подъем.

— И нам он ни к чему.

Старуха оглядывалась, словно что-то искала. Наконец пошла в нужном направлении и встала над одним из доспехов. Судя по размеру рваной кольчуги, кольчужной юбки, наплечникам, шлему, тот, кто носил это при жизни, был таким же большим, как Нэ. И еще больше. Вместо останков внутри — лишь темное пятно на полу, контур, где когда-то лежало тело.

Эйрисл почувствовал сладкий привкус во рту, и он был… приятен?

— Я…

— Вижу. — Нэ не спускала взгляда с лат. — Ты ощущаешь остатки магии, которая приятна твоему сердцу. Здесь работал некромант, избавивший этого воина от долгих мучений.

Нэ, к его удивлению, встала над «останками» на одно колено и произнесла много слов на старом наречии. Он не знал, что было сказано, но звучало это печально.

Когда она поднялась, ссутулившаяся и мрачная, Эйрисл все же спросил:

— Кто это?

— Мой брат. Воин, как и я когда-то. Его последний бой был прекрасен, но другой мой брат снес ему голову, и я, представь себе, рада этому. Теперь нам туда. Еще глубже и еще дальше.

Ее посох показывал в зияющую мраком арку в ближней от них стене.

На середине пути к ней Нэ остановилась и наклонилась, поднимая что-то с пола. А после направилась назад, к доспеху, и положила находку рядом.

И Эйрисл не стал ничего говорить. Отвернулся.

Это был фрагмент шлема, забрало в виде латной маски, изображавшей орлиную голову.

Факел, который он все же зажег, сильно чадил и потрескивал. Иногда казалось, что огонь вот-вот погаснет.

— У тебя есть семья? — спросила Нэ, молчавшая уже несколько часов, пока они пробирались через влажный мрак подземелья, иногда идя по щиколотку в воде.

— Странный вопрос.

— Почему?

— Сколько я иду за тобой? Ты никогда не интересовалась тем, кто я. Где моя семья. Чем я живу и о чем мечтаю. Какой я человек. Что изменилось теперь?

— Мне скучно.

— Не верю.

— Быть может, я оценила твой поступок? Ты спас рабыню и тем самым заинтересовал меня.

— Тебе на нее плевать. Как и на других людей, которые для тебя бесполезны, уж прости за откровенность.

Она лишь печально улыбнулась, и ее лицо напомнило ему череп.

— К тому же я никого не спас. Не сделал ничего такого и не мог бы сделать. Просто попросил тебя помочь.

— Вот. — Нэ подняла палец. — Просто попросил. Знал бы ты, парень, сколько людей не могут даже попросить. А когда им пытаются отказать, попросить еще раз. Ты вправду хороший человек, и я еще раз, как и прежде, прошу простить меня за все это.

— «Все это»? — Он не понимал.

— Иногда у нас нет выбора, — ответила она странно. — Мир изменится, если не приложить усилия. Не быть решительной. Жестокой. Безжалостной. Черствой. Если поддаться эмоциям, падет то немногое, что смогло уцелеть. По сути, из всех городов мира в безопасности лишь Риния. Она построена на основании города эйвов, а в города эйвов, если в них не гадили некроманты, вход шауттам закрыт.

— Я не понимаю.

— И слава Шестерым. Так есть?

— Мать. И пятеро сестер. В маленьком городе, на границе с Ириастой.

— Жена? Дети?

— Я все время говорю себе, что еще успею.

— Я тоже себе так говорила. — Вновь ее слова звучали печально. — Не спешила жить, и жизнь решила все за меня. Жаль.

— Ты жалеешь себя или меня, Катрин?

— Себя. И тебя. Все человечество. Плохих, хороших, злых, добрых, глупых, умных, влюбленных и разочарованных. Каждый из нас допускает ошибки.

— Даже ты?

— Я их допустила больше, чем другие. И боюсь, продолжу в том же духе.

Впереди вспыхнуло алым. Не зло, мягко, но Эйрисл понял, что застыл как вкопанный, а сердце словно охватывают холодные металлические цепи.

— Сможешь идти? — Старуха наклонила голову, наблюдая за ним.

— Ты не чувствуешь? Не видишь?

— Не чувствую. Но вижу. А вот он ощущает тебя.

— Что это?

Нэ улыбнулась:

— То, что нашли здесь несколько лет назад. Тион заключил сделку с асторэ, и они, уж не знаю как, ибо некоторые вещи неподвластны моему разуму, научили его своей магии. Открыли волшебнику прямой контакт с той стороной. Ради уничтожения Скованного. Рыжий знал, на что шел, он обрекал себя на месть, на безумие. На риск стать чем-то вроде пустого, которого мы с тобой видели, но намного страшнее, ибо он был величайшим волшебником после своего учителя. А в последние годы, чем Шестеро не шутят, возможно, и превосходил его. И когда с помощью волшебства асторэ Тион победил, он отказался от магии. Забрал ее из этого мира, спрятал, закрыл для людей. Лишил мир многого, но и спас его тоже. Поэтому, с одной стороны, я его презираю, а с другой… наверное, могу признаться в этом хотя бы сейчас: я склоняю голову перед таким смелым решением. И магия ушла, парень. На века. Та истинная магия, что была получена от Шестерых, а они ее взяли от тех, кто создал их. Ну ты знаешь, о ком я говорю. Когда магия исчезла, таувины лишились своего истинного оружия. Не рисунков, нет. Рисунки — лишь часть их дара, но полностью он раскрывался с клинком таувина. Однако, как считалось до недавнего времени, все мечи рыцарей света умерли, когда Тион сделал то, что сделал. Сила утекла из них, потому что они созданы великими волшебниками, а после Катаклизма стали обычными железяками.

Эйрисл посмотрел на алое свечение.

— Там меч таувина. И в нем осталась мощь.

— Я сомневалась до этого момента. Меч чувствует того, кто был его врагом в то время. Некроманта. И защищает своего хозяина, пускай тот и мертв уже тысячу лет. Сделай шаг. Попробуй. Это не опасно.

Эйрисл сделал и ощутил, что словно движется через вязкое болото. Алый свет отталкивал его прочь.

Нэ положила большую ладонь ему на плечо, подтолкнула вперед, и теперь, пока ее рука сохраняла с ним контакт, он мог идти.

В комнате, где они оказались, потолка тоже не было. Круглая шахта уходила резко вверх. На полу лежали два тела. Одно — изломанная мумия с разбитым черепом, еще не сильно истлевшая, вполне возможно, что упавшая откуда-то сверху. Другое — человек в полных бронированных латах, латные перчатки сжимали широкий клинок с длинной рукояткой.

Меч пульсировал алым, и Нэ, наклонившись, одной рукой освободила его из мертвой хватки.

— И это ключ к победе над горным герцогом и его тварями? — Эйрислу было некомфортно рядом с ним.

— Козырь. Небольшой, но важный козырь, парень, — мягко ответила она, рассматривая оружие длиной почти в полтора ярда. — Не знаю его имени. А меч без имени не имеет своей души. Придется назвать его и дать душу. Ему требуется сила для будущих свершений, и сила не вполне обычная.

— Полагаю, ты уже придумала ему имя.

Она грустно и виновато посмотрела на спутника:

— Эйрисл. Твое имя на старом наречии означает «милосердие». Так пусть же он будет более милосерден, чем я.

Он успел угадать ее движение, отшатнулся, но опоздал, и тяжелый клинок упал ему на голову.

Глава 15. Огни фестиваля

Мы вынуждены блуждать во тьме с момента нашего рождения. Кто-то делает в ней лишь шаг и выбирается из ловушки своих терзаний за минуту. А кто-то обречен бежать во мраке всю жизнь. Прийти к свету так просто — и в то же время невероятно сложно.

Не все на это способны, даже если им дать такую возможность. Взять за руку и поставить на правильную дорогу.

Они не могут идти прямо и обязательно сойдут на обочину, заблудятся в лесу и будут сожраны волками.

Я часто думаю: почему мы рождены подобными? Испорченными. Да. Наверное, это самое подходящее слово. Испорченными. В нас есть изъян, которого лишены иные дети асторэ. Даже уины менее жестоки, чем люди.

Однажды я спросил об этом Богиню.

Но она лишь заплакала в ответ.

Первый жрец Храма Мири, удостоенный бесед с нею

Тэо не понаслышке знал, что такое — счастье. Его открытая душа и дружелюбный характер позволяли получать радость от жизни по множеству поводов.

Выступление перед публикой, тренировки, путешествия по герцогствам. Дороги, которые приводили его к перекресткам, а за ними ждали новые знакомства и дружба. Даже трудности не приносили ему уныние. Он всегда уверенно их преодолевал, решал проблему и двигался дальше. За новым счастьем, за всеми его возможными гранями и проявлениями.

За собственной жизнью и призванием.

Теперь же он понял: все прошлые его маленькие и большие радости — почти ничто, они не сравнятся с тем, что есть у него сейчас.

Здесь. В «Радостном мире». С Мьи.

До нее было много женщин, с которыми он делил фургон и выступления. Моника — любовь его юности, Энди, Марта, Класти. Он дорожил памятью о каждой, ибо это являлось частью его жизни, но, расставаясь и встречаясь после с некоторыми из них, никогда не хотел все оживить. Начать с самого первого шага.

О Мьи же Тэо вспоминал очень часто. Месяц за месяцем скучал, но даже не надеялся, что они встретятся так быстро и так внезапно. Словно Шестеро улыбнулись ему, протянули руку, и он смог получить желаемое, несмотря на все тревоги в мире.

— О чем ты думаешь? — спросила дочь хозяина цирка, чуть склонив голову, и два ее веселых хвостика качнулись из стороны в сторону.

— О тебе.

Она шутливо погрозила Тэо пальцем, глядя на его отражение в зеркале, сидя на большом барабане, в расстегнутом на спине трико, которое шила всю последнюю неделю.

— Великий цирковой фестиваль герцога Треттини стартует сегодня вечером. А ты думаешь о такой ерунде.

— Ты не ерунда.

Мьи посерьезнела:

— Спасибо.

— Я благодарен, что ты не испугалась меня.

Она, нахмурившись, повернулась к нему:

— Бояться асторэ? Лучшую сказку на свете? Вы добрые и пушистые по сравнению с человеком, носящим водоворот, способным переродиться в чудовище. Я не боялась того Тэо, не испугаюсь и этого. Странно, что ты вообще начал подобный разговор сейчас. Почему?

— Потому что хотел бы остаться в «Радостном мире».

— Но… — Эквилибристка почувствовала, что он оборвал фразу.

— Полагаю, обстоятельства мне этого не позволят. Не хочу, чтобы мы снова расстались.

— И я. Не кажется ли тебе, Пружина, что ты забегаешь вперед? Делай шаги поменьше в своей жизни — и начни с фестиваля. Когда он закончится, будем печалиться. А пока у нас праздник!

Она скрыла за беспечностью тревогу. Оба осознавали, что радость друг от друга не будет продолжаться вечно и дорога может развести их.

— Шерон и Лавиани придут?

— Насчет последней я не уверен. — Тэо несколько дней оставался в «Радостном мире», появлялся в доме Бланки лишь на пару часов и не всегда встречал друзей.

Они, словно понимая, насколько ему важен цирк и его желание хоть на миг задержать бегущее время, «отпустили» его. Не стали беспокоить делами и событиями, которые происходили вокруг них.

С одной стороны, Тэо чувствовал вину за это. Что не помогает им, не находится рядом. С другой — глубокую благодарность за поддержку.

— Она все такая же брюзга, — улыбнулась Мьи. — Но ножи кидает исправно. Надеюсь, указывающая уговорит ее выйти на арену. Отец мечтает, чтобы кто-то из распорядителей праздников его светлости оказался на площади во время номеров. Три цирка объединились под одной программой, и даже я довольна тем, что получилось. Несколько артистов достойны внимания.

— Зрителей? Или герцога?

— Ты знаешь, что я думаю об этом. — Мьи снова отвернулась к зеркалу, нет-нет да поглядывая на отражение Тэо. — То же, что и ты. Любой благодетель довольно быстро «сжирает» хорошего артиста, заставляя делать, лишь что считает правильным. А когда ему надоедает, он выбрасывает тебя, словно старую собаку, или продает какому-нибудь другу-барону, чтобы ты отправился в отдаленный замок, радовать тех, кто ни разу не видел, как человек жонглирует яблоками. Но отец в чем-то прав. Он, как и я, понимает, что никто из нас не хватает звезд с неба, а потому не стоит ждать приглашения в герцогскую труппу. Но конкурс Малых площадей, для странствующих цирков, мы вполне можем выиграть. Ну хорошо. Войти в пятерку лучших. Я знаю всех конкурентов и их способности. «Яркие птицы» Густава сильны, «Тыквы и колеса» уже пятый год гремят во всех городах. Но и «Радостный мир» может им ответить, особенно после объединения с другими. Победа в конкурсе принесет деньги, а они нам очень нужны. Переезд на восток, через море, требует много марок. На разбор всех фургонов, погрузку на корабли, перевозку людей, животных, нашего имущества. Отец дорожит цирком, но, боюсь, чтобы уйти от войны, придется многое оставить на этом берегу. Он страшится признаться себе в этом. Фургоны — вся его жизнь.

Тэо не хотел, чтобы Мьи уходила, но знал, что надо сделать, чтобы помочь.

— Я выступлю сегодня.

— Слушай, я не про это говорила!

— Знаю.

— Тогда…

— Я скучаю. По пляске. По балансу и риску. По аплодисментам. Столько времени уже прошло, как я не выступал. Только тренировался. И если могу помочь вам выиграть, то глупо не сделать этого.

«Пусть мое решение и приведет к тому, что ты уедешь от меня, — продолжил он про себя. — Но зато окажешься далеко от войны и жива».

— А как же герцог? Ты рассказывал, что в тот раз тебе пришлось спешно бежать из Рионы из-за отказа.

— Не думаю, что он помнит или узнает. Просто представите меня другим именем.

В дверь постучали, и Тэо, не став слушать сомнений Мьи, с улыбкой попросил ее повременить с беседой. Встал, пригнулся, чтобы не задеть подвешенный под потолком муляж тела уины, который на выступлениях выдавали за настоящий, сдвинул защелку.

Было раннее утро, и площадь, на которой расположился цирк, лениво отряхивалась от серых цветов, готовясь встретить солнце. Возле колес фургона, на соломенных мешках, расположились Рико, Ливен, Ремень и Мильвио.

Они сидели кружком, поставив в центр большую бутылку вина. Судя по стеклу и золотой каемке у пробки, стоил напиток баснословных денег.

Для цирковых.

И понятно, кто его принес в «Радостный мир».

— Сиор угощает. — Карлик, подтверждая догадку Пружины, отсалютовал треттинцу полным кубком, «золотым», который использовали в кукольных представлениях. Как раз для руки Рико. — Присоединяйся.

Мьи выглянула из-за плеча Тэо:

— Мильвио! Здравствуй!

Она с недовольством посмотрела на остальную троицу:

— Не рановато ли вы начали? Сегодня фестиваль вечером. Не забыли?

— По счастью, ты не моя благоверная женушка, — проворчал Рико, смешно сморщив рожицу. — Твоя задача шпынять Пружину, а не меня.

Она фыркнула, выражая тем самым свое отношение к этому утреннему «развлечению», и, подмигнув Мильвио, скрылась в фургоне, закрыв за собой дверь.

Тэо покачал головой, отказываясь от вина, за что заработал веселые смешки.

— У нас с Пружиной есть еще одно дело, сиоры. Увидимся вечером.

— Обязательно! — Ливен раскраснелся. — Будет непростительно, если вы, сиор, не придете на наше представление по старой памяти.

Тэо не стал ничего спрашивать у Мильвио, просто шел за ним в сторону Пьины, встречая утро и поднимавшееся из-за моря солнце.

— Хочу испытать тебя в том, что ты умеешь.

Он сразу догадался, о чем говорит треттинец.

— Я мало что умею.

— Ты умеешь убивать шауттов, — возразил Мильвио, останавливаясь у небольшой лавки, торгующей фонарями, свечами и маслом. — Сюда.

Человек за прилавком кивнул им, словно старым знакомым, не остановив, когда они прошли внутрь. Люк в подвал окован металлом, ступени скрипели, все дышало сыростью и пахло подпорченной капустой. Свет проникал лишь через квадрат сверху, а затем стена сдвинулась в сторону.

— Сюда?

Треттинец зажег висевший на скобе фонарь:

— Да.

Они оказались в небольшой комнате, откуда шахта и очередная лестница вели еще ниже.

— Объяснишь?

— Старая Риона. Те фрагменты, что уцелели после Катаклизма. Здесь недалеко. Этот дом когда-то принадлежал мне, и я все еще дружен с семьей, что его содержит. Так что есть легкий доступ в подземелья.

— Почему сюда?

— Лучше сам увидишь.

— Меня всегда интересовало: как Тион забрал магию?

Мильвио чуть нахмурился:

— Очень просто. Для Тиона просто. Для других же — совершенно непостижимо. Я так и не решился спросить у него, когда он еще был жив. Он сильно изменился с тех пор, как принял помощь твоего народа. Ваша магия пожирала его изнутри, причиняла боль. Но, полагаю, Тион провернул фокус с помощью перчатки Вэйрэна. Асторэ рассказали ему, как это можно сделать.

— Им было выгодно его решение. Волшебники веками считались угрозой, и вот магии больше нет.

— Верно. Но в то же время, если бы не их помощь, мы бы проиграли войну.

— А если бы вы проиграли?

Они посмотрели друг на друга, и уголок рта у Мильвио чуть дрогнул.

— Может быть, не было бы Катаклизма. Если бы война остановилась на несколько лет раньше. А может быть, шаутты, которых Мелистат осмелился призвать к себе в союзники, уничтожили бы все. Беда с «если бы», мой друг, состоит в том, что гадать и мучиться из-за того, что не случилось, мы можем вечность. Именно этим я занимался долгие годы. Но ответа так и не нашел.

— А силу асторэ передали Тиону тоже с помощью перчатки?

— Нет. Тогда ею владел Скованный.

— Точно, — пробормотал акробат. — Но получается, я мог бы, к примеру, дать тебе магию моего народа?

— А ты знаешь, как это сделать?

— Нет.

— Вот и отлично. Мне не нужна твоя магия, Тэо. Никому не нужна. Она убьет человека, ибо изгнанные на ту сторону асторэ научились новому волшебству взамен украденного. Оно темное и опасно для нас. К тому же я не могу ничему научиться, я выжжен.

— А двое других?

— Нэко скорее перережет себе горло, чем примет что-то от тебя. Кар? Надеюсь, он никогда не получит столь запретных знаний. Но, полагаю, даже если бы Гвинт захотел, то его талантов бы не хватило. Он не Тион. Никто из живущих не Тион. Тот был самым одаренным, как мне кажется, со времен появления Шестерых. Мой друг придумал, как принять в себя чужую для наших тел магию, удержать и выжить достаточно долго, чтобы победить. А также он понял, как забрать ее, и после этого в мире не родилось ни одного великого волшебника.

— Жаль.

Мильвио зацепил стену плечом, и на куртке остались клочья паутины.

— Иногда я тоже об этом жалею, — признал он. — Думаю о том, каким бы мог стать мир, вернись магия. А иногда радуюсь, что ее больше нет. Вечное противоречие, которое терзает множество людей.

Мильвио поднял фонарь повыше, освещая сырую, темно-бордовую, очень неровную кирпичную кладку с выступившей на ней каплями влаги и бледными волокнами плесени.

Зеркало в темно-зеленой раме, «погасшее», тусклое, круглой формы, стояло прислоненное к стене.

— Это одна из поделок Марида. Он был вторым по старшинству после Нэко и считался мастером в своем деле. Его волшебство показывало то, чего не было, и смущало умы. Зеркала помогали ему в… скажем так, фокусах. Все это непосвященным довольно долго казалось невинными розыгрышами и забавами, но на самом деле ложь — страшная вещь. Она может запутать человека и убедить в том, что никогда не являлось правдой. На Талорисе, во дворце Мелистата, таких зеркал было множество. — Мильвио нахмурился, вспоминая прошлое. — Кто-то считает, что Марид был казнен Скованным. Кто-то, что волшебник просто исчез. Правда чуть иная. Во время Войны Гнева он поддержал Мелистата и был с ним и Лавьендой до самого конца. И свои зеркала «настраивал» уже с помощью той стороны. Он считал, что управляет ими, хотя на самом деле их стали использовать шаутты, как ворота для быстрого перемещения по миру. Их стало невозможно разбить. Много чем пробовали. Начиная с камня и заканчивая осадным тараном. Их жгли магией, плавили — все бесполезно. Но, как выяснилось, Фэнико может уничтожать их с легкостью — и он истребил большую часть творчества Марида. Все, что мы смогли найти.

— Но не это зеркало.

— Его я обнаружил лет через триста после того, как мир выгорел. В какой-то лавке в Лобосе. Впрочем, я не закончил историю. В чем Мариду не откажешь, так это в верности своему учителю. В отличие от того же Гвинта, менявшего сторону несколько раз и искавшего большую выгоду. Когда началась высадка у Лунного бастиона, Марид убил Нейси по приказу Мелистата. Тион нашел нашего брата через несколько дней и загнал его в ловушку. Но Марид умудрился сбежать. — Мильвио похлопал по темно-зеленой раме. — Сюда.

Тэо молчал, осознавая информацию.

— Использовал зеркала как двери? И где он вышел?

— Нигде. Тион владел магией твоего народа, а это другая форма той стороны, как и та, что помогла шауттам подчинить подобные предметы. И мой друг запечатал все зеркала волшебника. Видишь, какое тусклое? Марид оказался заперт внутри.

— Хм. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я его оттуда выпустил? — с сомнением протянул Пружина.

— Нет… Нет, конечно. Не думаю, что он жив, пускай время там течет иначе, чем в реальном мире. Но существует небольшой риск, что Марид еще где-то там. Это только теория. Тион забрал магию у волшебников, но действуют ли эти правила для тех, кто в этот момент находился в несколько ином пространстве? Я не желаю проверять. Поэтому — нет. Ни чтобы ты кого-то выпустил, ни чтобы открыл засовы. Этим вполне могут воспользоваться шаутты или Вэйрэн. Мало ли где еще хранятся такие зеркала… Но дело в том, что одно я увидел в логове Кара, когда пришел за Шерон. И мне это не нравится. Он всю жизнь играет с той стороной и тьма знает до чего дошел в своих экспериментах. Мне не понять, сделал он что-то с зеркалами Марида или нет. А вот ты — увидишь.

— Как?

— Ты асторэ, а не я. Вот и скажи. — Мильвио приглашающим жестом указал на гладкую поверхность. — Коснись его. Левой рукой.

Пружина, не сомневаясь, положил ладонь на прохладную поверхность:

— И что должно слу… — Его рука по локоть провалилась куда-то.

Ощущения были такими, словно он сунул ее в крынку с прохладной, вязкой сметаной.

В глазах Тэо потемнело, вокруг вспыхнули синие искры. Акробат повертел головой и заметил, что тьма не абсолютная. Нагромождение острых граней, нечто похожее на пещеру, только из обломков зеркал, которые едва заметно шевелились.

Это напоминало дыхание спящего существа. Большого, ленивого, равнодушного ко всему окружающему.

Острые плоскости были везде, и если потерять осторожность, совершить неловкое движение, можно пораниться. Он прошел несколько ярдов и не услышал своих шагов. Крикнул и не услышал голоса.

Здесь властвовали иные законы, и Тэо пытался найти выход.

Среди почти полной темноты он увидел пять маленьких белых точек, разбросанных в совершенно разных местах. Но очень, очень далеко от него.

Свет? Другие зеркала?

Пружина не знал.

Шепот. Тихий. Пустой. Ровный. Раздался внезапно:

— Абрикосы цвели. Или яблони? Абрикосы. Абрикосы. Абрикосы. Или яблони? Кто помнит? Абрикосовый цвет. А может, вишни?

Тэо шагнул назад и зажмурился от яркого света. Когда он поднял веки, свет оказался не таким уж и ярким — всего лишь фонарь Мильвио. Затем он увидел свою руку без перчатки, застрявшей в зеркале. Длинные полупрозрачные пальцы дымились от клубящейся над ними тьмы.

— Что?.. — Он не понимал.

— И я хотел бы это знать. Тебя не было несколько часов. Ты прошел туда. Что ты видел?

Тэо рассказал, все еще ошеломленный. В ушах до сих пор шелестел шепот: «Абрикосы…»

— Раньше там было светло, — сказал Мильвио. — Похоже, магия постепенно уходит оттуда и зеркала разрушаются.

— Ты был там?

— Единожды. Мне не понравилось.

— А голос? Это же Марид?

— Да. И нет. Голос там жил всегда. Это лишь эхо, которое запомнило старые слова своего хозяина и повторяет их невпопад.

Тэо посмотрел на свои пальцы:

— Это означает, что зеркала открыты?

Мильвио постучал по поверхности рукояткой Фэнико. Звук вышел глухим и низким.

— Для асторэ точно да. Но, надеюсь, по-прежнему не для демонов. И для людей тоже нет, я не смог пройти за тобой. Это значит, что и Гвинт вряд ли сумел проникнуть внутрь.

— Это место скорее равнодушное, чем опасное. Потерявшееся.

— Не советую тебе туда возвращаться.

— Не желаешь его уничтожить?

— Не сейчас. Во всяком случае, до тех пор пока одно из них у моего бывшего друга.

Когда наступил ранний вечер, Вир вернулся в дом и нашел Бланку в саду. Он долго смотрел, как женщина сидит на невысокой скамейке и как краснеющее солнце заставляет ее волосы, брови, ресницы гореть расплавленной медью.

Очень красиво.

— Похоже, не я одна пропускаю фестиваль, — наконец сказала она, не отворачивая лица от солнечных лучей.

— Ты не любишь представления? Кажется, только мы вдвоем и остались дома.

— Мало радости слепой от цирка.

— Но ты видишь, — возразил он. — Я наблюдал за тобой.

— Это и так можно назвать. — Бланка чуть склонила голову. — Однако я никогда не ценила подобных развлечений. А почему ты до сих пор здесь?

— Хочу поговорить.

— Со мной?

— Тебя это удивляет? Думаешь сейчас: «Он мне и пары слов за все это время не сказал… Что изменилось?..» — Вир подошел ближе. — Может быть, я смелости набирался.

Она коснулась щеки, постаравшись скрыть улыбку.

— Слушаю тебя, Вир.

— Несколько лет назад гадалка предрекла мне, чтобы я держался подальше от рыжей женщины. Она увлечет меня в беду и принесет массу проблем.

Бланка явно не ожидала услышать подобное, но смеяться не стала:

— Ты же понимаешь, рыжих в мире много, а гадалки в большинстве своем мошенницы.

— Мири умела предсказывать судьбу. У нее был пророческий дар. Она предвидела будущее, и у некоторых женщин есть такие способности и поныне. Так говорила Нэ, а уж она-то должна в этом немного разбираться.

— Хорошо. — Госпожа Эрбет не стала спорить. — Положим, речь обо мне.

— Я не хочу держаться подальше.

Он сказал это твердо. Вир сразу понял, что она не удивлена. Но ответила Бланка другое:

— Я калека. И у меня странные способности, которые для всех загадка.

— Нашла чем удивить.

— Я старше тебя. Насколько? На десять лет? Пятнадцать?

— Тебе это важно? Сейчас? Серьезно? Со всем вот этим… — он покрутил кистью руки, очерчивая расплывчатую сферу, — вокруг.

— Сбавь напор, стремящийся к неприятностям. Ты не знаешь меня. А я тебя.

— Я думаю о тебе столько… что лучше бы тратил время на то, чтобы тебя узнать. И, уверен, ты не будешь разочарована, когда узнаешь меня.

— Тогда… — Бланка решительно встала. — Идем.

— Куда?

— В спальню.

Если он и опешил от скорости и эффекта, что произвели его слова, то не подал виду:

— Ты не станешь об этом жалеть.

Он сжал ее руку.

Бланка выпрямилась, и ее улыбка стала грустной:

— Конечно нет. Посмотри на мир вокруг нас, Вир. Его лихорадит, и он доживает последние спокойные дни. Я не знаю, что завтра случится с тобой или со мной. С городом. В последний раз я была с человеком, который ослепил меня. Довольно глупо, но хочется оставить в своей жизни более хорошее воспоминание. И я не хочу сожалеть о том, что могло бы случиться и не случилось. А ты?

Он кивнул:

— И я не хочу.

— Ну, значит, решено. Раз уж я человек, который принесет тебе проблемы…

Она не договорила, так как в саду появились чужаки. Восемь вооруженных мужчин: Орсио, Талетти с арбалетом, других ученик Нэ не знал. Просто отметил, что один из шести оставшихся закован в сталь.

Серьезные противники.

Они быстро взяли Бланку и Вира в полукруг, держа руки на оружии.

— Вир, мой друг. — Орсио дружелюбно улыбался.

— Нет, — сказал ученик Нэ. — Мы не друзья.

Седоусый прикинулся опечаленным и приложил руку к сердцу.

Парень не собирался разговаривать. Глупо беседовать с людьми, которые и так знали, что делают. Он сразу же применил талант… и ничего не случилось.

Это означало лишь одно. Где-то совсем рядом проклятущая собака.

— Сиора, мы приглашаем вас в Каскадный дворец.

Поняв, что им нужно, Вир встал перед Бланкой и почувствовал ее горячую ладонь у себя на плече. А после она потянула его на себя и… за собой. Отступая спиной к распахнутой двери в кухню, женщина вела его. Там, за кухней, была обеденная зала, где лежал клинок, который принесла для него Лавиани.

Очень близко.

И слишком далеко.

— Парень. — В голосе Орсио звучало едва ли не сочувствие. — Перестань. И я и ты знаем, что нас слишком много, и, если станешь упрямиться, мы тебя покалечим. Сиоре ничто не грозит. Она просто нужна, чтобы ее сестра пришла и побеседовала с господином Каром.

Бланка с Виром продолжали отступать, и тогда по одному жесту Орсио двое треттинцев, слева и справа, бросились к ним, не обнажая оружия.

Колокольчик преобразился в щит совершенно неожиданно для человека, уже тянувшего руки к Виру. Стальной край врезался в лицо, круша зубы и челюсть. Вир ловко выдернул кинжал из ножен упавшего под ноги противника.

Второй тут же остановился, не собираясь лезть на рожон, а арбалетчик, не выдержав, выстрелил. Вир угадал траекторию, и болт врезался в щит, словно конь копытом ударил, а после, с погнутым наконечником, отлетел в траву.

— Эй! — рявкнул Орсио, тоже не ожидавший выстрела. — Забыл, что приказано?!

Они достигли кухни, и Вир, понимая, что больше незваные гости мешкать не станут, навалятся все разом, втолкнул Бланку внутрь и захлопнул дверь. Она вскрикнула с той стороны, дернула за ручку, но он удержал. Не дал открыть.

— Уходи!

Он возблагодарил Шестерых, что та послушалась. Орсио, ругнувшись, кинулся в обход, крикнув:

— Один со мной! Остальные — разберитесь с щенком! Талетти главный! И осторожнее!

«Осторожнее» прозвучало не зря. Вира окатило холодом. Он еще никогда не испытывал такого гнева. Спокойного, расчетливого, не трогавшего разум. Ему все виделось четко и ясно.

Пятеро против одного.

Не имеет значения.

У него не было никаких сомнений, и первый, не успевший достать клинок, захрипел, когда кинжал подскочившего ученика Нэ рассек ему шею. Удар меча противника Вир принял на щит, отвел плечо, вновь скрылся за артефактом Мальта от бастарда.

Болт с лязгом врезался в преграду. Отлетел, как и предыдущий, оставив слабую ноющую боль в левом предплечье.

Вир сменил позицию, пляшущим шагом разрывая дистанцию, и бастард вместе с топориком третьего прошелестели мимо. Кинжал врезался в ребро бородатого малого, сломав кость, погрузился глубоко.

Человек вскрикнул.

Защитник Бланки кувырнулся, бастард свистнул над головой. Смертельно раненный пятился назад, выронив топорик, и Вир оживил в памяти, как пользоваться таким оружием. Земля медовых слив. То, что сейчас называют Лоскутным королевством, славилось в прошлые времена этой школой.

«Куница спасается от совы», «Куница тревожит росу» и после «Куница проскальзывает мимо капкана». Он поймал череду ударов на щит, когда двое бойцов его атаковали, а Талетти спешно перезаряжал арбалет. Продержался двадцать секунд против бастарда и корда, пытаясь придумать, как обойти их и добраться до стрелка.

Но не успел, и болт по летки вошел в правую ногу.

Его сознание все еще застилал холодный гнев, боль не тревожила. Вир лишь почувствовал, что в бедре слабо печет, а штанина мокнет.

Он со страшной силой швырнул топорик, и тот, размывшись в диск, врезался стрелку в лицо, застрял в костях черепа, опрокинул на спину.

Человек с бастардом неразумно сократил дистанцию, лишая себя замаха, Вир бросился к нему, врезался, взяв в клинч, заблокировав руку с оружием, потянул за собой, благодаря силе и росту защищаясь плененным от второго из уцелевших.

Они боролись, рыча и плюясь, словно рассерженные коты, пока ученик Нэ, помня совет Лавиани, не сделал должное. Он выдернул болт из своей ноги, все так же не чувствуя боли, и воткнул его мечнику в глаз, почти сразу же оглохнув от страшного воя.

Вир оттолкнул от себя врага, вырвал из его пальцев бастард, закинул руку со щитом за спину, угадав движение последнего противника. Корд, который должен был перерубить ему позвоночник, звякнул о металл, отскочил.

Он чуть замешкался, не закрылся от выпада, получил глубокую, сильно кровоточащую рану в грудь. Рубашка, кожа, мышцы были рассечены до костей.

«Куница гонится за своим хвостом», «Куница бежит по остывающим углям», «Куница отскакивает от дикобраза» и наконец, «Куница сжимает зубы на куриной шее».

Всё!

Бой продолжался меньше минуты, и теперь его окружало трое мертвецов, один умирающий и один тяжело раненный, отползающий к забору. Вир перешагнул через него, игнорируя и не собираясь добивать. Щит трансформировался в колокольчик, парень взял бастард двумя руками, припадая на раненую ногу, поспешил туда, где скрылись Орсио и воин в тяжелых доспехах.

Лестница оказалась вызовом его стойкости. Он оставлял на ступеньках частые алые капли. И прошло, казалось, четверть часа, прежде чем удалось подняться на второй этаж. Спутник Орсио бился в судорогах, на его губах выступила алая пена, в щеке все еще торчала заколка Бланки. Сам же старший мастер фехтовальной школы пытался высадить крепкую дверь, зло сквернословя. Увидев Вира, он сплюнул:

— Что ты устроил, парень?! Какого шаутта?! Все бы закончилось мирно, если бы ты немного помог мне, а не мешал!

— Отойди от двери. — Вир шагнул в сторону седоусого и поднял меч.

Лавиани чувствовала себя лисой, которая, вернувшись в нору, ощутила запах побывавших в ней охотничьих псов.

Смеркается, ворота едва прикрыты, входная дверь выломана, пахнет смертью. В саду она нашла мертвецов и одного живого. Он лежал на спине, хрипел, булькал, и на том, что было его лицом, то и дело надувались кровавые пузыри.

Она пошла в дом, по четким следам алой дорожки поднялась по лестнице. Мертвец в латах лежал навзничь возле распахнутой двери. Вир сидел там же, прислонившись к стене, в потемневшей одежде, опустив голову на грудь, и в первый миг сойка решила, что он мертв.

Но нет. Услышала, что дышит, хотя и без сознания.

Его противник стоял на четвереньках, распахнув рассеченный рот, поливал своей жизнью мраморные плитки пола. Затем он упал на бок, одежда разошлась, а вместе с ней разошлись и края страшной раны, открывая грудную клетку, перерубленные ребра, вяло бьющееся сердце. Седоусый, все еще не осознавая, что убит, попытался встать, поскользнулся на липкой луже, рухнул, крепко приложившись головой о пол.

И больше не шевелился.

Лавиани шагнула к Виру, когда ее сбили с ног и две огромные лапы опустились на грудь, придавив немалым весом. Страшное уродливое рыло склонилось над ней, в глазах плескалось злое алое пламя.

Попробовала применить талант, но, к ее удивлению, ничего не вышло.

— Ах ты, гадкое крысиное отродье! — прошипела она зверю.

Вес на нее давил такой, что дышать приходилось через силу, захватывая воздух лишь короткими вдохами.

Она собралась ударить ножом, но тварь быстро переставила одну лапу, прижав ее руку к полу. Лавиани готова была поклясться, что существо усмехается.

— Откуда я тебя знаю? — спросил скрипучий голос, и ей пришлось повернуть голову, скосить глаза, чтобы увидеть человека, стоявшего возле окна, на фоне далекого ярко-синего зарева.

Лапа на груди чуть приподнялась, давая ей возможность ответить:

— Мильвио убьет тебя за это!

— Хм… и ты знаешь, кто я… Нет. Не убьет. Когда сделаю, что задумал, и он поймет, что я прав.

— А Нэ прикончит за мальчика.

— Вот здесь ты куда ближе к истине, — с задумчивой печалью произнес Кар. — Проще обняться с ежом, чем выдержать ее гнев. Так откуда я тебя знаю? Где мы встречались?

— В первый раз тебя вижу, ублюдок!

Он присел перед ней на корточки, размышляя. Заметил нож. Потянул за лезвие, но она не разжала пальцы, и тогда зверь сильнее надавил лапой на ее предплечье. Она сопротивлялась еще несколько секунд, рыча, пока не поняла, что еще немного и у нее треснут кости.

— Нож Родриго? Ну надо же!

Кар цепко взглянул на нее и неожиданно улыбнулся с приветливостью людоеда, в ловушку которого попала очередная жертва.

— А ты постарела.

— Пошел ты!

— Удивительно. Сойка…

Тварь негромко рыкнула.

— Ничтожный противник для такого, как ты, — кивнул Кар зверю. И снова повернулся к Лавиани:

— …С какого кладбища тебя выкопал Войс? Бретто был без ума от той соплячки. Так вот кому он отдал клинок… Анселмо пришел в ярость, лишившись его.

Кар равнодушно бросил нож обратно на пол.

— Довольно забавно, что утрата железки послужила последней каплей, чтобы нынешний герцог решился действовать. Ведь ты понимаешь, о чем я говорю? Ты предупредила тогда Бретто, и с этим он пришел ко мне. Но из него вышел бы плохой правитель. Треттини нужна крепкая рука.

— Да плевать мне!

— Удивительно, сколько проблем после Бретто владетелю пришлось решать спустя десятилетия… Когда уже считалось, что ему ничто не грозит.

— Убери эту вонючую дрянь!

Она даже поверить не могла, что он это сделает. Сказала лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Но зверь снял лапы, сев и все так же следя за ней.

— Прикончить тебя ничего не стоит. Но твои слова о Нэ заставляют задуматься. Она спросит с меня. Мне некогда этим заниматься, но мальчишку еще можно спасти. Так что выбор у тебя очень простой. Или ты помогаешь ему, или Облако обедает.

Лавиани прожгла Кара ненавидящим взглядом и сделала свой выбор.

Город был наводнен мэлгами, шауттами, гигантами и заблудившимися. Они бродили по улицам, стояли на площадях, веселились, пели и пили. Плясали, дурачились. Большие и маленькие. Тэо шел среди них, улыбаясь, пробирался через толпу, стараясь не повредить восстановленную мастером лютню Велины.

Ее наконец-то отдали, и звук, который издавал музыкальный инструмент, вновь стал мелодичным.

Пружина спешил назад, к цирку, где меньше чем через час должно было начаться представление, а Риона утопала в цветах, смехе, улыбках, вине, предвкушении и «темных» созданиях.

Фестиваль циркового искусства был совмещен с более древним праздником — Карнавалом мрака, когда по старой традиции люди наряжались выходцами той стороны. Теперь множество горожан облачились в костюмы, надели маски и бродили по городу, «пугая» прохожих.

Веселье должно продлиться целую неделю, в конце которой награждали лучший цирк и артистов.

Какая-то девушка в плаще шаутта сунула Тэо полумаску из черной бумаги.

— Веселись, чужестранец! — сказала она. — На время можно забыть о бедах! Тьма не идет к тьме!

Так повелось из века в век. Жители Рионы перевоплощались в злобных существ, показывая «мраку», что место уже занято и пусть он проходит мимо. А Риона в этом году действительно желала забыть о беде. Хотя бы на время.

Не думать о том, что уже через семь дней первые корабли огромной новой флотилии его светлости пересекут море, чтобы привезти в страну армию чужеземцев, которая должна помочь остановить врага. Не думать о войне. О росте налогов, о том, что непонятно как все сложится и наступит ли для них будущее.

Или Вэйрэн и те, кто ему служат, всего их лишат?

За радостью и весельем южане прятали тревоги и страхи.

Когда Тэо добрался до цирка, начинались первые выступления. Трубили трубы, волновались на ветру флаги, на домах, улицах, фургонах и столбах зажигали дополнительные огни.

Мьи ждала его уже в костюме, в ярком гриме.

Она чмокнула акробата в щеку, выскользнула на улицу, захватив с собой пять ярко-желтых деревянных булав для жонглирования.

Он сел перед зеркалом, посмотрел на свое чуть осунувшееся лицо и глаза, к которым не мог привыкнуть. Снял перчатку с левой руки, пошевелил полупрозрачными призрачными пальцами. Ногти опять начали отрастать, превращаясь в когти, и их стоило подстричь.

Пружина ощущал необъяснимую тревогу и не мог понять ее причину. Нет. Он не тревожился перед выходом, наоборот, как никогда жаждал сплясать на канате. Но это странное чувство, поселившееся где-то глубоко внутри, заставляло то и дело хмуриться.

Ему казалось, что тени сегодня как-то по-особенному дрожат в свете свечей. Что воздух пахнет чем-то знакомым, чего он никак не может опознать, столь легким и незаметным был этот запах.

Готовясь к выступлению, он слушал зрителей. Смех, голоса, музыку, затем тревожную тишину, после аханье и испуганные вскрики. И восторженный рев вперемешку с аплодисментами. Пружина улыбнулся. Через несколько минут к нему заглянул Ливен, от которого разило вином так, что опьянеть могли даже пролетающие мимо мухи.

— Пора, Пружина! — сказал он. — Канат проверили.

— Надеюсь, не ты.

— Обижаешь. Ирвис с Ремнем проконт… проктр… Короче. Ждут твоей оценки, и еще через один номер ты выходишь. Поторопись.

Небо почти погасло, Тэо посмотрел на редкие облака, пытаясь оценить ветер. Канат был натянут довольно высоко, между двумя зданиями. Огней вокруг разожгли столько, что Пружину станет видно даже ночью. Стальные столбы с металлическими корзинами с бушующим пламенем находились на уровне каната.

Сегодня было лишь открытие. Короткое выступление-презентация. Грядущая ночь предназначалась для того, чтобы народ веселился, гулял и пил. Основное действо начнется завтра и не остановится до позднего вечера.

И так день за днем.

Только встав на канат, Тэо полностью ощутил, что он вернулся домой. Это получилось так же легко, просто и радостно, как во время других выступлений. Риона отдалилась, и он видел ее словно со стороны. Крыши, площадь, задранные кверху лица, далекая гавань, уже погружавшаяся во тьму.

Только здесь он осознал, что потерял, покинув цирк.

Часть себя.

Часть собственной свободы.

Он прошел половину пути, когда увидел, как в гавани вспыхнул огонек. Не мягкое теплое сердце фонарика стоявшего на рейде корабля, а красное злое пламя.

Тэо моргнул и остановился, понимая, что расстояние обманывает его и пламя размером по меньшей мере с дом.

Горел один из парусников. Через несколько мгновений появилось еще одно красное пульсирующее сердце, а за ним — сразу шесть, разгоравшихся.

В порту занимался пожар.

А еще через миг пламя вспыхнуло синим.

Глава 16. Та, кто разорвет старый мир и соберет его заново

Бойся трогать волшебников, не используй их, перешагивай через них и иди дальше не оглядываясь…

Книга Дакрас

Гутер ис Тах, капитан «Даров ветров», морской волк, торговец, контрабандист и плут, человек опытный, поживший на этом свете и исходивший все, кроме моря Мертвецов, остался вполне доволен тем, как складывается нынешний сезон.

Покинув Пубир, ему пришлось вместо Туреса отправиться в Вьено, чтобы перевезти туда человека с обожженным лицом, работавшего на Ночной Клан. Гутер был не обязан соглашаться, у команды созрели иные планы, но с тем, кто называл себя Шревом, не стоило шутить. В итоге контрабандисту даже щедро заплатили за труды и отпустили на все четыре стороны, и Гутер постарался поскорее забыть о пассажире.

Зимой «Дары ветров» побывал в нескольких портах Ириасты. Шедшая с севера война, кипевшая на землях Фихшейза, многих беспокоила, и появилась масса желающих перебраться в Давор или Савьят. После — краткая остановка в Муте, где во второй, тайный, трюм погрузили два десятка мешков мутской пыльцы и перевезли ее в Пьину.

Все прошло очень гладко, Гутер без устали благодарил Шестерых за заступничество. Таможенники не высказывали подозрительности, клиент не жался и не торговался за каждый медяк. Он получил наркотик, Гутер — марки и, взяв трех пассажиров, «Дары ветров» отчалил сперва в Гавек, а после уже и в Риону.

Им сопутствовала удача в этом плавании. Спокойная вода, ровный ветер, никаких осложнений. Три мутских колдуна, жрецы Храма Мири, в простых серых женских платьях, ничем не мешали.

Чудные, конечно. Он иногда встречал евнухов этой секты в южных портах, но не думал, что они станут его клиентами. Команда их сторонилась, Ферни по вечерам болтал о людях в юбках, что обладают странными знаниями и неуязвимы для обычного оружия. О том, что они кланяются чуть ли не шауттам и, чтобы жить вечно, пьют кровь младенцев.

— Ты вроде мой помощник, но в некоторых вопросах дурак дураком, — беззлобно сказал ему Гутер однажды утром, снимая с головы просоленный, выцветший бирюзовый платок. — Чего ты там плетешь по вечерам? Они служат Мири, одной из Шестерых, добрейшей из них. Откуда ты взял шауттов?

— С демонами пострашнее выходит. Видал, как Преш бледнеет, стоит мне только начать сочинять?

— Если у тебя мало развлечений, я найду для тебя более полезное занятие на корабле, — посулил Ферни дагеварец. — Прекращай пугать людей. И не вздумай трепать о дэво лишнее. Совершенно не представляю их реакцию, если они услышат твои сказки. Шаутты далеко, где-то в Горном герцогстве, а эти господа в платьях под боком. Если они решат выбросить тебя в море, то так и сделают, а я не собираюсь вступаться, да нырять следом за тобой.

Двое дэво практически не покидали маленькой каюты — деревянного закутка, занавешенного тряпкой, в котором для них разместили подвесные койки. Поднимались на палубу лишь перед рассветом и, роняя редкие слезы, молились во славу Мири, прося указать путь, дабы оставить правильные следы в вечности и исполнить, что должно.

А после снова уходили вниз.

Их старший, Ради, горбоносый, с серыми глазами и ореховой кожей, подолгу сидел у борта, не чураясь ни холодных брызг, ни горячего солнца. Иногда он разговаривал с Гутером, а в последние дни перед прибытием в порт предложил сыграть в «Верблюжьи прыжки». Игра была карифской, но дагеварец нередко по вечерам испытывал в ней умения того же Ферни.

Они играли с дэво по несколько часов в день, и Гутер чаще всего выигрывал, но Ради, кажется, это совсем не печалило. Он просто убивал время на борту.

Когда появились бухты Рионы и шпили башен над ними, дэво с бесстрастными лицами встали у борта, ожидая швартовки.

Пришвартоваться «Дарам ветров» не удалось. Гутер, конечно, слышал о том, что треттинский герцог строит флот, но не думал, что кораблей в порту и на рейде окажется так много. Тяжелые, неуклюжие, предназначенные исключительно для того, чтобы пересечь спокойное Жемчужное море и вернуться назад с солдатами. Плавать на подобном по всему свету довольно затруднительно и тяжело, особенно если отдаляться от берега.

Их было столько, что корабли связывали между собой, перекидывали мостки, и стук молотков да визг пил с верфей доносился сюда. Герцог не останавливал постройку, явно собираясь извести весь лес и создать из этих корыт мост между двумя странами.

Пришлось ждать одного из Господинов портовых лоцманов, чтобы он нашел место для «Даров ветров». Дэво перешли в ялик, Ради напоследок поблагодарил капитана и сказал:

— Пусть богиня хранит тебя и твое судно, побратим ветра и волн.

Они уплыли, и Гутер решил остаться в порту на пару дней. Пополнить запасы да поговорить на пирсах с нужными людьми. Возможно, для его команды найдется подходящая работа.

Был первый день фестиваля, команда хотела сойти на берег, но пришлось ждать таможенников до самого вечера, и уже когда начало темнеть, Гутер понял, что эти ленивые ублюдки попросту проигнорировали его запрос, перенесли встречу на следующий день.

Он пробормотал проклятия в их адрес, но уже через считаные минуты возблагодарил Шестерых за то, что команда осталась на борту.

Пожар вспыхнул сразу в нескольких точках гавани, и Гутер, не веря своим глазам, смотрел, как огненный шар, появившийся невесть откуда, пожрал пирсы с седьмого по двенадцатый, захватив с собой Восточную верфь, а также всех, кто находился на набережной.

Через мгновение до «Даров ветров» долетел грохот, и, словно дожидаясь лишь этого сигнала, две дюжины огромных жарких астр распустились по трем бухтам, захватывая корабли. Ближайший пожар начался ярдах в сорока от судна контрабандистов, когда один из транспортов герцога с ревом исчез в огненном вихре.

Времени вытравливать якорь не было, и Гутер, надсаживая глотку, заорал так, что, наверное, его было слышно на другой стороне Жемчужного моря:

— Выбивай цепь!

Ферни и еще один матрос деревянным колотушками в восемь отчаянных ударов вынесли клинья, удерживающие цепь, которая гремящей змеей, напоследок «вильнув» чуть рыжим хвостом, ушла на дно.

Остальные члены команды, кто уже был на палубе, а не в трюме, ставили Большого господина, Малых детей и Повелителя штиля — все имевшиеся паруса. Гутер, шлепая босыми ногами, перескочив через сложенные у борта бухты тросов, кинулся к штурвалу.

Еще несколько кораблей с командами занимались тем же самым, что и они — пытались увести свои суда как можно дальше от пожара. Тот разрастался на глазах.

Корабли, связанные между собой, стоявшие плотно и кучно, вспыхивали с такой скоростью, словно они были из соломы, облитой подземным маслом. Каждую секунду вспыхивало, и пламя поднималось до неба, разогнав ночь.

А через мгновения огонь стал ярко-синим, холодным, мертвым.

— Шестеро спасите! — охнул Гутер, проворачивая штурвал.

Ветер был очень слабый, едва заметный, и паруса висели тряпками, но помог пожар. Он породил пронесшийся над водой горячий вихрь, и «Дары ветров» рванулся вперед, словно норовистая лошадка. Ненадолго, но достаточно для того, чтобы начать движение в сторону от подступающего пожара.

Рядом шла соланская орта, а сзади едва полз, безнадежно отставая, тяжелый аринийский кодрас. Они вместе с «Дарами» пытались вырваться из огненного колодца.

Огонь шел стеной, поджигая все, до чего мог дотянуться. С юга и севера. Вспыхивали пирс за пирсом, затем занялся алебастровый маяк, и синие злые языки выстреливали из его окон, поднимаясь все выше.

Весь флот, на который треттинцы возлагали надежды, пылал. Кажется, само море горело зловещим пламенем той стороны. Жар внезапно дохнул столь близко, что капитан взвыл. Одежда тлела, кожу щипало, и от волос потянуло паленым. Они разминулись со смертью лишь на ярд. Стена сомкнулась за кормой, жадно пожрав неповоротливый аринийский кодрас. Краткий вопль погибшей команды взлетел и оборвался. Гутер, несмотря на боль в руках, штурвал не выпустил, держа нос корабля от берега.

Он стоял так еще с десяток минут, пока свежий, не пахнущий гарью ветер не понес «Дары ветров» в открытое море. Его резвый «дельфин» набирал уверенный ход, и Гутер окликнул Ферни, передав управление. Лицо у помощника было ярко-розовым, на лбу вздулись волдыри, а в глазах стыла растерянность. Дагеварец полагал, что выглядит ничуть не лучше.

Хотелось достать из трюма бочонок рома и напиться. Но он понимал, что сейчас важнее найти банку с мутской мазью и начать лечение всех, кто пострадал.

Прежде чем спуститься в трюм, Гутер бросил последний взгляд за корму. На синюю полосу жуткого берега, на странные паукообразные тени, мечущиеся среди пожара, и на Риону, в которую пришли шаутты.

Если бы не гвардейцы герцога, расчищавшие дорогу на пути кареты по запруженным улицам, Шерон с Мильвио опоздали бы к началу представления, которое почти полгода готовили артисты в Каскадном дворце.

Благородные зрители, заполнившие амфитеатр в Счастливом саду, сильно отличались от тех, кто приходил на выступления «Радостного мира». Здесь не было ни веселья, ни свободы, ни легкости.

Иные правила, о них она могла только догадываться.

И цирк тоже был иной.

Помпезный. Золотой. Тяжеловесный.

Один занавес, пока закрывавший сцену, стоил больше, чем некоторые бродячие цирки целиком.

— Говорят, они великолепные, — шепнула Шерон Мильвио.

— Никогда не видел их выступлений.

— Зачем я вообще согласилась?..

— Потому что ты вежливая, — подмигнул он. — И понимаешь, что такой мелочью, как отказ посмотреть акробатов, обижать герцога не стоит.

— Тэо все равно лучший.

— Неоспоримый факт. Но его светлости мы сообщать это не станем. — Он весело подмигнул ей.

И Шерон улыбнулась. Этот Мильвио, знакомый и привычный, был ей куда ближе, чем тот, что стоял рядом с телом Нейси. Она понимала, что оба они настоящие, придется привыкнуть и к тому образу, что напугал ее. Знала, что тот старый волшебник, переживший войны и смерть друзей, лишенный магии, еще появится.

Им подготовили лучшие места, рядом с герцогом, прямо в самом центре толпы, украшенной бархатом, шелком, золотом, жемчугом и сверкающими драгоценными камнями. Слишком много знатных людей и слишком много внимания. Она знала, что будут смотреть и оценивать. Составлять мнение и запоминать все, что скажет или сделает.

Платья, что пожаловал ей герцог, соответствовали моменту и мероприятию, но Шерон пошла наперекор правилам. Надела то, что подарил Мильвио утром — словно отлитое из металла. Указывающая уже знала этот материал, самая дорогая ткань в мире. Серфо.

— Пурпур? — удивилась она, подняв на него быстрый взгляд.

— Цвет тзамас.

— Я знаю. Но почему?

Он чуть откинулся назад на стуле:

— Хотел бы я ограничиться ответом: потому что, когда на тебе серфо, ты великолепна. Ну что же. Слушай. Среди этих людей можно действовать двумя способами. Первый — плевать на всех. Ты некромант. Правила не для тебя. Они тебе не ровня. Тактика независимости. Есть только герцог и ты. Но это может стать довольно губительным в перспективе. Знаешь почему?

— Никто не любит, когда ему плюют в лицо.

— Это правда… Когда начнется война, нам понадобятся союзники внутри его лагеря. Даже несмотря на то, что слово правителя для них — закон. Люди охотнее подчиняются и даже помогают, когда расположены к тебе. Может, они не пойдут за тобой, но хотя бы не ударят в спину.

— Я все же не могу понять, при чем здесь моя одежда…

— Треттинцы высшего круга ценят правила. Если ты соблюдаешь их в мелочах, в том, что им привычно, — они проще примут тебя. Грубо говоря, нельзя прийти на бал в платье дочери рыбака. В случае с тобой — это съедят, ибо ты гостья его светлости и та, кто повелевает страшными силами. Но уважения не появится.

— И пурпур даст мне его?

— Конечно нет. — Он смеялся легко и весело, словно весенний ветер, игравший с ветвями сирени. — Чтобы ты получила их расположение — они должны понять твой статус. Некроманты в прошлые века не жили изгоями. И некоторые благородные поддерживали их. В том числе и в моей стране. Пурпур на официальных мероприятиях был в порядке вещей. Даже на Талорисе.

Шерон округлила глаза:

— Серьезно? Тзамас приходили к волшебникам?!

— Война с ними шла не всегда. Иногда случались десятилетия мира. Мы пытались договориться. Особенно когда кто-то из нас проигрывал. Но часто в наши дела влезали таувины, и мы начинали все сызнова. Впрочем, сейчас о другом. Здесь поймут цвет твоего платья. Что касается серфо — это соответствует твоей власти. Твоему положению. Его могут позволить себе не все. И подобное в их глазах показатель того, что ты достойна находиться среди них.

— Дорогая тряпка? — не поверила девушка.

— Да. Я совершенно серьезен. «Дорогая тряпка» — первый шаг для сближения с ними. Поскольку второй способ общения — играть по правилам, которые считаются достойными в этом обществе.

— Я все равно совершу кучу ошибок.

— Бесспорно. Но я буду рядом и постараюсь уберечь тебя от этого.

И вот она среди толпы. В пурпурном серфо, липнущем к телу, с обнаженными плечами и спиной, с левой рукой, на запястье которой все еще виден ярко-розовый шрам. На ней серьги и бусы из мутного, словно бы мертвого (так похожего теперь на ее новые глаза) лунного камня.

Она увидела трех человек из тех, что присутствовали на совете у герцога, и каждый поклонился ей, поднимаясь. Пришлось отвечать тем же, выказывая свою благосклонность еще и вежливой улыбкой. Какая-то незнакомая дама с лучистыми ярко-зелеными глазами похвалила ее прекрасное платье.

Герцог тепло приветствовал их и представил Шерон свою супругу — невысокую хрупкую женщину с острым взглядом и вьющимися длинными волосами.

Затем началось представление, занавес темно-синего бархата разошелся в стороны, и уже через несколько минут указывающая пропала, забыв обо всем.

Они и вправду были великолепны. Каждый из тех, кто выходил на арену, являлся настоящим профессионалом, звездой, и оказался в труппе его светлости только благодаря своему невероятному таланту.

Жонглеры огнем, воздушные гимнастки, повелительница обручей, акробаты, дрессировщица обезьян, силач, клоуны, метатели ножей — все они вызывали восхищение, и перед глазами Шерон разворачивалось великолепное представление.

История войны волшебников и шауттов. Полная неожиданных поворотов, трагедий, преданности и любви.

Тионом здесь был канатаходец, и он, Шерон пришлось это признать, мастерством не уступал Тэо. Вместе со всеми она, затаив дыхание, следила, как цирковой идет по золотому канату, над настоящим искусственным водопадом к темной башне, в которой томится воздушная гимнастка Арила, а четверо шауттов, проносясь на трапециях над ними, прыгая в пропасть, хватая друг друга руками, кружась и падая на натянутую сетку, чтобы вновь взмыть в темное небо, пытались им помешать.

Внезапно Мильвио сильно сжал ее руку, заставляя отвлечься от зрелища.

— Что? — вздрогнула Шерон и увидела, что возле герцога, склонившись к его уху, застыл человек в мундире гвардии.

Еще с десяток гвардейцев, все с обнаженным оружием, стояли на вершине амфитеатра. Но не это привлекло внимание треттинца, а то, что было над ними — бледно-голубое зарево.

Шерон хотела резко подняться, но Мильвио удержал ее.

— Смотри по сторонам. Еще не время.

Теперь не только они заметили, что рядом с герцогом что-то происходит. Многие отвлеклись от представления, наблюдая за его светлостью, а зря.

Шерон внезапно почувствовала, как рядом кто-то умер, вскинула голову и встретилась взглядом с канатоходцем. Глаза его были словно отлиты из ртути.

Огонь в факелах, кострах, жаровнях вокруг вспыхнул синим, и события понеслись с невероятной скоростью. Шаутт, сделав сальто с каната, рухнул на землю с высоты двадцати ярдов и приземлился на ноги. Часть гвардейцев бросилась к правителю, остальные — к демону.

Надо отдать треттинцам должное. Здесь собрались смелые люди. Большинство зрителей не ударились в панику и крики, а схватились за кинжалы, закрывая собой своих женщин либо присоединяясь к гвардейцам.

— Делай что умеешь! — сказал Мильвио, обнажая Фэнико. — Не уходи далеко. Будь у меня на виду.

В следующие несколько секунд появились еще четыре демона — сгустки тьмы, из плотного дыма вползшие в сад со стремительностью огромных пауков. Они врезались в людей, короткими вспышками извещая Шерон о том, что убили их, занимая тела.

— Мы справимся, — прошептал голос у нее в голове. — Ты знаешь, как с ними бороться.

Она знала. Ее рука до локтя вспыхнула белым пламенем, и огонь из синего тоже стал белым, взметнулся, ревя точно в кузнечном горне, раздуваемом мехами.

Вверх. К звездам. И еще выше.

Захлебываясь от силы, она потянулась к демонам. С ними совладать не так-то просто, а вот мертвые оставались мертвыми, и Шерон «схватила» ближайшего.

Это было словно бороться с акулой, попавшейся на удочку. Тзамас и демон пытались взять под контроль человеческое тело, и силы оказались примерно равны.

Голова мертвеца прокрутилась, выискивая ее, так, что теперь смотрела в обратном направлении, сломав шейные позвонки. Шерон выдержала взгляд, скривила рот в жестокой улыбке, а после сжала руку в кулак, заставляя мертвую плоть взорваться.

Дымящаяся извивающаяся ртутная масса вывалилась из разлетающихся кровавых ошметков, ошеломленная и растерянная. Мильвио прикончил ее мечом, оказавшись на пути, закрывая некроманта от атаки.

Гвардейцы стояли перед шауттами стеной, ограждая герцога, рубили их — и Шерон чувствовала смерти храбрецов. Мотыльки сгорали, исчезали яркими вспышками на сетчатке ее глаз. Каждый отдавался слабой болью в челюсти, словно она ловила удары невидимого кулака.

Один из шауттов прорвался мимо Мильвио. Шерон, перескочив через несколько перевернутых кресел, вытянула руку, развеяла его тело в прах, сизым облаком повисший над амфитеатром, но демон скользнул ловкой гадюкой, оказался в теле женщины, что совсем недавно хвалила платье указывающей.

Противник, совершенно по-обезьяньи перепрыгнул над головами людей, чтобы упасть на герцогиню. Шерон отправила на выручку игральные кости. Те двумя белыми угольками рассекли воздух, ударили демону в спину, и он рухнул в считаных шагах от ее светлости.

Два воина в доспехах начали работать мечами. Отсекли поднимавшейся твари руку и почти отрубили голову, когда Шерон подбежала к демону и схватила за волосы. Она бы хотела, чтобы он был подальше от правителя Треттини — тот стоял бледный, с выхваченным кинжалом и смотрел на указывающую с видом человека, заметившего, как какой-то безумец сует руку в горшок со скорпионами.

— Я тебя… — зарычал шаутт, страшно вращая глазами и пытаясь повернуть к ней лицо.

Она не желала слушать, что он мечтает с ней сделать. Ударила левой ладонью, наотмашь, одним движением выбрасывая из мертвого тела. Он черным шаром покатился под ноги треттинцам, опрокинул двух, разорвал и уже в этой форме бросился на владетеля.

Но не тут-то было.

Шерон подняла всех мертвых, что теперь были вокруг нее. Двадцать шесть тел разом вскочили и, подчиняясь ее команде, рухнули на шаутта, давя его, прижимая к земле.

Сплюнув кровь, указывающая встала перед Анселмо де Бенигно, краем глаза видя, что Мильвио все еще сражается с другим демоном, увертливым, бросившим в противника ослепительную молнию, из-за которой над цирком растекся запах приближающейся грозы.

Ей требовалось время, и плененный шаутт рвался на свободу, ломая человеческие тела, точно хрупких деревянных марионеток. Шерон заставила плоть сливаться, а кости срастаться между собой, обращая трупы в бронированный панцирь.

Все это пульсировало, истекало кровью, надувалось, лопалось и дышало. Страшное тесто. Мертвая глина в ее руках. Многие из тех, кто остался жив, прянули в стороны от отталкивающего, смердящего зрелища.

Демон бился изнутри, ломая ребра и грудные клетки, пытаясь пробиться через затвердевшие в сталь мышцы. Она сращивала их обратно, уплотняя ловушку, не замечая, что пальцы ее левой руки сжаты в кулак и тот пульсирует, словно белое солнце.

Какой-то мужчина не выдержал, с криком бросился на нее, взмахнув кинжалом. Мильвио не успевал…

Успел герцог.

Он оттолкнул убийцу всей своей немалой силой, заставив того упасть под ноги гвардейцу. Один решительный жест владетеля — и солдат лишил напавшего на Шерон головы. Резкий приказ — и ее окружили люди с щитами и мечами, взяв в круг, чтобы подобное больше не повторилось.

Когда черное щупальце наконец-то пробило брешь в мертвом панцире, Мильвио уже был рядом. Он легко увернулся от секущего удара, который точно хлыст пришелся по земле. Полуторник отсек «лапу», а после погрузился в плоть, достав до шаутта.

Из-под мертвых теперь потекла шипящая ртуть.

Шерон опустила руку, и огонь из белого стал обычным. Теплым. Оранжевым.

Он пожирал темно-синий бархатный занавес и декорации цирка.

Дэйт пребывал в странном состоянии. Он сам отмечал это и старался разобраться в причинах. Ему не нравилась Риона.

Однозначно не нравилась.

Большая. Шумная. Непонятная. Суетливая. Запутанная. Ни один город в Горном герцогстве с ней и рядом не стоял.

Слишком тепло. Слишком ярко. Слишком много незнакомых запахов, незнакомых лиц, смеха, плясок, танцев.

Треттинцы очень отличались от его народа. Женщины другой красоты. Зеленоглазые, почти все шатенки. Гибкие, стройные, певучие. Еда другая. Непривычная, часто острая и еще чаще обитавшая до этого в море.

Они не чурались подходить друг к другу слишком близко, говорить слишком громко и с непривычки казалось — очень эмоционально. Смешливы, ироничны, порой необычайно вежливы, что виделось ему насмешкой, почти оскорблением.

Юг, поглоти его шаутты! Он всегда представлял угрозу для Горного герцогства. Не все живущие здесь, разумеется. Но за века в горах привыкли, что именно с юга приходят самые большие неприятности. Фихшейз и Ириаста научили их не доверять тем, кто обитает в теплом мире, на равнине.

Треттинцы конечно же отличались от «добрых» соседей. С ними не враждовали, а торговали уже веками, но все равно недоверие оставалось. Возможно, такова природа любого человека. Северяне не любят южан. Южане точно так же относятся к северянам.

Дэйт понимал это. Признавал. Как и свои предрассудки. Но ничего поделать не мог. Он не желал возвращаться в Каскадный дворец, на праздник. Его тяготила эта неприличная роскошь, эти люди. Вероятно, он узнает их лучше, когда вместе, плечом к плечу, они встанут против общего врага. Его народа. Тогда он изменит свое мнение, а сейчас Дэйт очень хотел, чтобы поскорее наступило завтра и он выехал за пределы стен Рионы, к своим людям, что уже должны расположиться лагерем в паре лиг от города.

Пока же — смотрел представление уличного цирка, размышляя о том, что его так тяготит.

И наконец понял.

То, как южане отмечают праздник. Маски шауттов и мэлгов. Подобное — невероятная глупость.

Корчить из себя демонов.

Людоедов.

Шауттов на площади хватало. Они стояли среди обычных горожан десятками. Сотнями. В бумажных, берестяных, глиняных, фарфоровых, керамических и металлических масках. Бледные лица, темные глаза, отталкивающий вид. Те, кто решил не тратиться на костюмы, просто выбелили лица, нанеся на них странные ярко-красные рисунки, намазав волосы маслом или воском, посыпав их мукой.

Ему стало неуютно в этой толпе, и воин, пробравшись через ряды зрителей, свернул в ближайший переулок. Там было менее людно. Быстрым шагом, не имея никакой особой цели, Дэйт отправился прочь.

Навстречу, на шум толпы, крики и смех, в сторону цирковых огней спешил еще один человек в маске. Очередной проклятущий шаутт. Он прянул в сторону и шутливо отвесил невероятно издевательский поклон, взмахнув краем плаща.

— Добрый господин, дайте монетку!

Очередной попрошайка. Здесь их было куда больше, чем в Горном герцогстве. Там такое не одобрялось, а порой и наказывалось.

— Иди себе с миром, человече, — буркнул Дэйт, едва не задев прохожего плечом. — Шестеро тебе помогут.

— Ох! — опечалился тот. — Боюсь, они не помогут даже тебе. Чего уж говорить обо мне?

С этими словами человек снял маску демона, и шаутт с зеркальными глазами, оказавшийся под ней, озорно подмигнул Дэйту.

— В городе, говорят, большой праздник. И на него приглашены все мы. Мы пришли посмотреть и тоже повеселиться. Раз уж среди вас нет тех, кто принял Вэйрэна, и некому вас защитить…

Шаутты были темными кляксами, источавшими ту сторону на серебристой глади бумажных улиц. Они пачкали ее своим мраком и чужой кровью, пробираясь к площади.

Пятеро.

И еще те, что сейчас в гавани. Тэо чувствовал их, но прежде, чем отправиться туда, хотел разобраться с теми, кто стремился в сторону «Радостного мира».

Он отметил их всех. Двое — уничтожают гарнизон Южных ворот. Двое идут по улицам. И еще один — пожирает кого-то на втором этаже маленького здания. Запихивает куски в рот, глотает, словно ящерица.

Тэо сорвался с каната, сизым вихрем пронесся по истончившемуся городу, по его внутренней изнанке, такой, какой его не видел никто из живущих. Башни из дыма, дома из пепла, дороги из серебряной пыльцы. Он ворвался в дом, развалив стену, сгреб взвизгнувшего демона, воткнув большие пальцы рук в его глазницы. Отбросил в сторону ртутную лужу, закипевшую на поверхностях, сорвался в окно на сотканном из мрака плаще.

Гарнизон. Здесь все было куда хуже. Тела. Бойня.

Шаутты словно ждали его, напали вместе. Разом. Ловко, синхронно, пытаясь схватить, спеленать.

Он танцевал между ними, крутя колесо. Обратное сальто. Фляк. Аэриал. Прыжок. Упор на руки. Перевернуться. Кувырок. А затем удар.

Пружина был им ровня сейчас.

Нет. Не ровня. Сильнее. Ибо знал их слабые стороны. Страхи. Чувствовал неуверенность и боль от потери. Он был милосерден к ним. Жалел их за то, что они навсегда потеряли из-за той стороны. Из-за того, что Шестеро сделали с ними, изгнав туда. Понимал, что болезнь уже не вылечить, а потому есть только один способ им помочь — сделать для тех, кто некогда был как он, последнюю милость. Подарить забвение. А следом — небытие.

Солдаты атаковали и его, и демонов. Люди сейчас не видели между ними разницы. Между тварями в человеческом обличье и золотоглазым существом из искр и света, с пеплом на плечах. Он не отвечал, уворачивался от мечей и копий, укрывался от стрел, не спуская с демонов глаз.

Ранил одного. Догнал. Добил: растирая о брусчатку, пока не задымилась ртуть. Второй все же задел его. Пробил плечо навылет черным острым жалом, в которое обратил руку. Тэо оторвал эту руку, сжал демона, ломая голову, и кипящая ртуть плеснула во все стороны.

На него, пережившего это, и на людей — погибших, стоило лишь на них упасть шипящей крови лунных людей.

В левой лопатке собиралась боль, позвоночник пронзило раскаленными иглами. Но он не остановился. Отыскал того, кто шел к площади Лета.

И убил, прося прощения за то, что приходится делать.

Последний из демонов вскинулся, отвлекаясь от человека с секирой, и, поняв, что сейчас будет, сбежал. Рассыпался тенями, растворился в них…

Секира рухнула Тэо на голову, и он схватил древко, остановив страшный удар, словно это была соломинка, которой машет несмышленый младенец. Широкое лезвие застыло в дюйме от его лица.

Дэйт продолжал давить еще несколько секунд, прежде чем узнал его.

— Проклятье! Я думал, ты один из них.

— Мне нужна помощь, милорд…

На площади слышались крики. Теперь уже многие заметили зарево, поднимавшееся над гаванью.

— …Защити тех, кто в «Радостном мире».

— Я не справлюсь с шауттами.

— Это сделаю я. Улицы пока чисты, все оставшиеся демоны — в порту. Просто найди Мьи. Мьи, — повторил Тэо. — Ты помнишь ее?

— Да.

— Найди ее и вместе с теми, на кого она укажет, уведи в наш дом. Там их защитят.

— Хорошо. Обещаю. А ты позаботься, чтобы до нас не добрались демоны.

Дворец кипел и бурлил. Гвардейцы, облаченные в тяжелые латы, вооруженные до зубов, стояли на каждом перекрестке, факелы и свечи зажигались во всех коридорах и комнатах.

Теплый свет сейчас вызывал лишь тревогу. Никто не знал, в какой момент он сменится на ярко-синий.

Шерон с Мильвио находились в зале, где когда-то указывающая разговаривала с герцогом первый раз. Дверь в сад открыта, далеко за рекой пел одинокий соловей, синее зарево в порту ослабло, но не исчезло.

— Мы будем охранять его? — спросила указывающая.

— Это не твоя задача. И не думаю, что в охране есть смысл. Шаутты уже нанесли удар. Теперь Треттини осталась без поддержки Алагории.

— Мы что-нибудь придумаем.

В его глазах была грустная ирония.

— Никогда не знал магии, способной воссоздавать потерянный флот из головешек. Нет. Эта дорога утрачена. Нам придется идти в бой без союзников.

— А Кар? Мы не видели его все это время. Ты не думаешь, что появление шауттов связано с ним?

Мильвио покачал головой:

— Нынешняя Треттини его детище. Он не пустил бы в цветущий сад гниль.

— Даже ради нее?

Он понял, о ком говорит Шерон.

— Не знаю… — наконец признал Мильвио. Хотел сказать что-то еще, но вошедший слуга быстро произнес:

— Сиор. Его светлость желает видеть вас. Только вас.

Шерон протянула ему игральные кости:

— Возьми. Они будут не лишними. — Положила тяжелые кубики ему на ладонь. — Защищайте его.

Когда он ушел, Шерон осталась одна. Она ощущала, как усталость после боя все сильнее давит на плечи. Опустилась в кресло, в котором раньше сидел герцог, вытянула ноги и пропустила момент, когда появилась Моника.

Волосы женщины были скручены в пучок. Вместо привычной элегантной одежды она облачилась в темно-серый мужской костюм. На широком поясе висят два кинжала.

Шерон чуть прищурилась, изучая лицо бывшей гимнастки, но не пошевелилась.

— Полагаю, герцог не звал Мильвио к себе. Примитивный способ, но срабатывает постоянно.

— Господин Кар приглашает вас.

— «Госпожа». Ты забыла добавить «госпожа». Разве это мне надо обучать служанку хорошим манерам?

Та чуть нахмурилась, но не стала артачиться:

— Господин Кар зовет вас, госпожа.

— Господин Кар, кажется, не понимает последствий грядущей ссоры. Ради господина Кара и господина Мильвио я, пожалуй, останусь на месте. И тогда у них не появится повода убить друг друга. Ступай.

Моника раскрыла ладонь и показала Шерон рыжий локон.

— Лучше вам ответить на приглашение, госпожа.

Она помнила все пути. Все секретные ходы. Тайные тропы, по которым ее водил Бретто, до сих пор оставались во дворце. Калитки не заперты, и, возможно, с тех пор ими никто и не пользовался. Во всяком случае, петли скрипели ужасно.

Лавиани была сойкой и за свою жизнь множество раз оказывалась в жилищах сильных мира сего, всегда приходя без приглашения. Сюда же попасть оказалось проще, чем во многие другие места.

Во дворце царило смятение, и стража покинула свои обычные посты. Рыскала в саду, между казарм и где-то наверху. А тут коридоры были либо пусты, либо заполнены случайными, испуганными людьми, и на седовласую женщину мало обращали внимания.

Она шла решительно, быстро, стараясь не бросаться в глаза. Поднималась лестницами, которые, казалось, давно забыла, но стоило ей вернуться, и память ожила.

Сейчас они были мрачны и темны, но перед ее взором — залиты лучами заходящего солнца, и здесь звучал смех.

Ее смех.

Сойка хотела добавить «рыба полосатая», но затормозила, увидев Мильвио. Он шагал в сопровождении какого-то человека, и Лавиани не успела отпрянуть за угол, однако глазастый треттинец заметил ее. Чуть нахмурился.

— Рыба полосатая! — теперь прошипела женщина.

Ее сжигала ярость, и сдерживать эмоции удавалось с большим трудом. Фламинго что-то сказал сопровождающему и, когда тот заколебался, резко добавил пару фраз, так что споров больше уже не возникло.

К Лавиани Войс подошел в одиночестве. Они несколько секунд изучали друг друга, и сойка поморщилась.

— Ты знал.

— Объяснись.

— Ты знал, что этот ублюдок убил старшего брата, чтобы нацепить на макушку венец.

— Да. Знал, — не стал отрицать Мильвио. — Но не знал, что ты была с Бретто.

— А про моего сына? — Она заставила себя, чтобы голос звучал ровно, а не придушенно. — Про Рэлго тоже знал?

— Я понял это, когда Шерон мне рассказала про тебя и Бретто, — последовал спокойный ответ. — Мне очень жаль.

Ему и вправду было жаль. Но сойка, накручивая себя, отогнала мысль о подобном подальше.

— Я старая дура. Ни на что не годная собака, потерявшая нюх! Прокручивала десятки вариантов. Строила сотни предположений. Думала, что Борг боится его. Что Шрев завидует ему. А правда… Шестеро! Она же все время была у меня перед глазами, а я и подумать не могла. Какая дура! Ублюдский Кар раскрыл мне глаза.

— Это просто, — негромко сказал Мильвио. — В твоем сыне текла кровь Родриго Первого, пускай мальчик и бастард. Но он ребенок наследника и представлял угрозу. Человек со способностями сойки. Пусть про него узнали спустя столько лет, он слишком опасен для владетеля.

— Ты оправдываешь эту тварь?!

Мильвио не смутил ее гнев:

— Я говорю о печальной обычной закономерности правящих династий. Они уничтожают любые риски.

Лавиани сделала решительный шаг вперед, чтобы пройти, но Мильвио чуть повернул плечо, закрывая для сойки проход. Вновь в ней поднялась и закипела ярость:

— Ты тот, кто меня остановит, Фламинго? Тот, кто будет драться за урода?!

Он смог ее удивить:

— Нет, сиора. Я не такой человек.

— И все же ты на моем пути. Уйди с дороги и не мешай!

— Уйду. — Он говорил тихо, ровным голосом, словно пытался убедить озверевшую от боли медведицу. — И ты сделаешь что хочешь. Но в благодарность за это потерпишь еще минуту и выслушаешь меня.

Она не желала терпеть минуту. Не желала слушать. Только не сейчас. Нет!

Моргнула, прогоняя с глаз кровавую пелену, и через силу произнесла:

— Ну?!

— Герцог — наша последняя надежда на объединение. Тот, кто может собрать вокруг себя многих и быть силой, что выступит против Вэйрэна. Если он погибнет, среди дворян начнется смута. А когда все придет в норму, если придет, станет слишком поздно. Мы потеряем время, Лентр падет, и враг будет у стен Рионы. Здесь у нас уже ничего не получится.

— А мне плевать. Ты серьезно считаешь, что меня сейчас заботит твоя война, Фламинго?!

Он не обиделся, лишь улыбнулся:

— Возможно, той Лавиани, которую я встретил на Летосе, и было плевать. Но не этой. Дело не только в моей войне, но и в тех, кого ты знаешь и кто может погибнуть из-за этой ошибки в будущем.

Почти минуту они молчали, и наконец треттинец открыл ей путь, хотя она до последнего не исключала возможности, что Фэнико покинет ножны.

Сойка прошла мимо… И остановилась.

— Рыба полосатая! Будь проклят день, когда я тебя встретила!! Пусть ублюдок живет. Но обещай мне! Обещай, когда все закончится, ты не станешь вмешиваться.

— Обещаю. — Зеленые глаза напоминали холодные камни.

— Я убью его. Но сперва всех его выродков. Клянусь в этом.

— Хорошо. Если мы победим, делай что хочешь, сиора. Однако сейчас вернись, пожалуйста, назад. Найди Тэо. Всех… Нам надо собраться вместе.

— Полагаешь, дворец — для этого самый лучший выбор? — Лавиани усмехнулась. — Ну, Бланка-то уже где-то здесь.

Госпожу Эрбет впихнули в карету без окон, в которой ее сопровождала Моника.

Служанка, не отвечая на вопросы, прямо на ходу обыскала сумку, не нашла ничего интересного. Проверила одежду, извлекла из лифа еще одну отравленную иглу, а с лодыжки сняла закрепленный на ней стилет.

— У слепой есть зубы, — сказала женщина без злобы, Бланка почувствовала в тоне скрытое одобрение.

Что толку спорить или огрызаться, когда тебе это лишь навредит? Она решила выбрать тактику выжидания. Рано или поздно ситуация разрешится в ту или иную сторону. Бланка не сомневалась, что кто-то из ее новой семьи придет за ней.

А там посмотрим, к чему это приведет.

Ее довезли, затем вели через дворец. Моника не была груба, а госпожа Эрбет без труда разыгрывала беспомощную. Отец всегда говорил, что не стоит раньше времени раскрывать свои козыри.

Был странный подъемник, уходящий вниз. Был свет, природу которого она бы не смогла опознать. Был ящик, в котором, судя по тусклым нитям, лежал мертвец. А еще ожидание.

Его ей показалось с избытком.

Первой появилась собака, сгусток тьмы, вызывавший у нее мурашки, затем пришел Кар, отпустив Монику, которая высыпала содержимое ее сумки на пол, еще раз проверив вещи.

— Вы напуганы, — сказал он.

— Немного. — Бланка держалась с достоинством. — Он жив?

— Когда я уходил — был жив.

Больше она вопросов не задавала, и он тоже с ней не разговаривал. Облако лег рядом, и госпоже Эрбет очень хотелось забраться с ногами на стул, чтобы ненароком не коснуться этого существа. Кар быстро листал разложенные на ступеньках книги, и минуты проходили за минутами. Затем он отвлекся, ногой подвигал мелочовку, что теперь была рассыпана на полу.

— Статуэтка? — удивился пленитель. — Зачем ты носишь с собой такую тяжесть?

— На удачу.

Мужчина поднял то, что когда-то было перчаткой Вэйрэна, внимательно изучил. Госпожа Эрбет ощутила, как у нее на висках появились капли пота. Пес это тоже почувствовал, повернул морду в ее сторону.

— Арила. Очень похожа на реальную. Откуда она у тебя? В первый раз вижу, чтобы ее сделали без маски.

«Он не знает! — внезапно поняла Бланка. — Не знает, что находится у него в руках!»

Это потрясло ее. Всю жизнь она считала, что великие волшебники были всесильные и всезнающие, а на деле оказалось, во многом они — обычные люди, которые допускают столько же ошибок, сколько и остальные.

А вот Облако заинтересовался, он поднялся на лапы и даже шагнул к Кару, но в зал вошли Шерон и Моника, заставив «собаку» остаться рядом с Бланкой и обратить свое внимание на тзамас.

Кар встретил Шерон у гроба Нейси, опустив левую руку на прозрачную крышку. В правой он держал статуэтку.

— Спасибо, что не отказалась прийти. Видят Шестеро, я хотел, чтобы все прошло мирно.

— Вы выбрали плохое время, господин Кар. Дворец посетили шаутты.

— Времена давно плохие. Вот уже тысячу лет и даже немного больше. Я ждал такую, как ты, слишком долго, а теперь появились лунные люди — и риск потерять тебя вырос многократно. Ты лезешь в бой с ними и, надеюсь, понимаешь, почему я тороплюсь закончить все уже сегодня. Ждать еще тысячелетие второй тзамас — я не намерен.

— Не думаете, что шаутты подталкивают вас к тому, чтобы действовать именно так?

Кар рассмеялся:

— Твоя паранойя даже сильнее, чем у Войса. Демоны не настолько могущественны, и им нет никакого дела до Нейси.

Тзамас вздохнула, сделала шаг на ступеньку и ощутила острие кинжала у правого бока.

— Серьезно? — спросила она, приподнимая брови. — Это «мирно», по-вашему?

— Убери, — устало попросил Кар, и Моника неохотно отвела клинок.

— Сперва цирк, потом служанка и теперь почти убийца? — В голосе Шерон появилась издевка. — Удивительная карьера.

— Ну, полно, — попросил волшебник. — Мне нужен был талантливый инструмент, и Моника стала им. Не стоит ее за это ругать. Все ошибки на мне. Она просто верна. И я приношу извинения за недоразумение. Не могли бы мы наконец вернуться к тому, для чего здесь собрались?

— Поторопим события, господин Кар. Сегодня был трудный день, и я хочу выспаться. Я снова говорю «нет», уже не убеждая, что мертвый останется мертвым. Ваш ход связан с моей сестрой?

— На что ты пойдешь ради любви, Шерон?

— На многое.

— Это честный ответ, и я искренне благодарю тебя за него. Ты не стала изворачиваться и обращать все себе на пользу. Возможно, Войс в тебе не ошибся. Да что там. Не ошибся. Ну а теперь представь на мгновение, на что готов пойти я ради нее. — Его маленькие аккуратные пальцы нежно провели по саркофагу. — Тион ради Арилы сжег мир дотла. Уничтожил его, хотя в этом все винят Мелистата. Я бы тоже сжег, будь у меня сейчас подобные силы. Но теперь я слабее тебя и могу действовать лишь как отчаявшийся человек.

— Но вы еще не угрожаете.

— И не буду. Ты умная, сама все понимаешь. Сделай, как я прошу. Для тебя такое не составит труда. Полагаешь, ничего не получится? Что ты теряешь? Успокоишь ее снова. Просто дай мне шанс.

Шерон думала. Она могла бы пойти по пути, по которому шла в Аркусе. Клинок из праха, Моника, слуга на ее стороне. Но к чему? Зачем? Это слишком суровое решение. К тому же Облако, по словам Мильвио, легко справится с теми проблемами, которые может создать тзамас.

Пусть Кар и строит из себя отчаявшегося человека, но отнюдь не дурак и обязательно просчитал подобный вариант. Кроме того, надо поскорее забрать у него Арилу. Кажется, он не придает значения предмету, и неизвестно, что будет, если поймет, что перед ним перчатка Вэйрэна.

— Я сделаю, как вы просите, и отзову ее, если только мне покажется, что ничего не выходит. И мы закончим на этом.

— Мне это подходит, — быстро произнес он, опасаясь, что некромант передумает.

— Бланка, вставай. Моника. Помоги ей убрать вещи обратно в сумку. Моя сестра уходит, господин Кар. Когда ее здесь не будет, мы начнем. И ни минутой раньше.

Он развел руками:

— Моника, ты слышала мою гостью.

Служанка собрала разбросанные по полу предметы, отдала сумку госпоже Эрбет.

— Это не все.

Кар задумчиво перевел взгляд с ее протянутой руки на статуэтку, словно очнулся.

— Да, пожалуйста. Все же странная у вас безделушка. Хм.

Бланка, стараясь не спешить, опустила статуэтку в сумку, затянула и застегнула ремешки. Шерон подошла, взяла ее под руку.

— Спасибо, что пришла за мной.

— Пойдешь прямо по коридору. Никуда не сворачивай. Встанешь на платформу, поднимешься. Там найдешь первого солдата или любого слугу, попросишь отвести тебя к Мильвио. Передай ему, чтобы он сюда не приходил.

— Моника проводит ее.

— Моника останется с нами, господин Кар.

И снова он не спорил.

Они все провожали слепую взглядами, пока та не скрылась из виду, а после не загудел подъемник.

— Как это делается? — Гвинт немного побледнел, и Шерон сочла это за волнение от того, что он близок к цели, о которой так долго мечтал.

— Я призову то, что ушло от нее на ту сторону. И пришедшему оттуда такое не понравится. Никому не нравится. Люди, уходящие туда, не возвращаются прежними. Мертвые не любят, когда их беспокоят и заставляют подчиняться.

— Я прочел множество книг. У меня было время подготовиться, и твое беспокойство неоправданно. Просто оживи тело, а я верну в него душу. Сделай вот так.

Она изучила протянутый ей большой светло-желтый лист старого пергамента. Схема, нарисованная на нем, выглядела четко и сложно. Она нашла знакомые расклады контроля заблудившихся, Йозеф учил ее этому. Узнала тяжеловесные треугольники из книги Дакрас, которые следовало рисовать стилом. Но многие фрагменты видела впервые и могла только предполагать, для чего они.

Эти странные полосы по краям, вне всякого сомнения, открывали большую брешь на ту сторону, давали телу объекта дополнительную устойчивость. Интересное решение. Его стоило запомнить на будущее.

— Откуда она?

— Это не важно.

— Я собираюсь рискнуть своей шеей ради вашей затеи. Так что важно.

— Нашел ее еще до Войны Гнева.

— В Аркусе? — догадалась Шерон.

— Да.

— Из этого города не принесли ничего полезного.

— Но все же меч Тиона полезен. Эти знания — тоже.

— Вспомни, — шепнул голос. — Вспомни о волшебниках.

Сперва она не поняла, о чем говорит браслет. Затем, перебирая в памяти, припомнила фразу из книги старой тзамас.

— Бойся трогать волшебников, не используй их, перешагивай через них и иди дальше не оглядываясь… — процитировала указывающая.

— О чем ты? — нахмурился Кар.

— Вы воевали с такими, как мы, веками. Волшебники гибли в этих битвах?

Он нахмурился еще сильнее, но ответил:

— Да. Пан, Ромиро и Клейви были последними из нас, кто убит в схватке с некромантами. Это случилось у Мокрого Камня.

— И что было с их телами? Тзамас приняли волшебников в свою армию?

— Даже вы соблюдали правила войны. Никто не тронул моих братьев и сестер.

— Возможно, потому что они знали, что поднимать таких, как вы, не стоит? И надо «двигаться дальше не оглядываясь»?

На его лице появилась злость, и он с трудом контролировал свой скрипучий голос, чтобы говорить спокойно:

— Мы заключили сделку, Шерон. Ваша так называемая сестра ушла. Не заставляйте меня думать, что я обманут.

Облако, все это время сидевший, не спеша поднялся на тонкие лапки, и в глубине его глаз вспыхнули слабые алые угольки.

— Я сдержу свое слово, господин Кар. Просто не желаю, чтобы после в неудаче вы обвинили меня.

Он тут же успокоился и даже улыбнулся, поведя рукой. Облако послушно лег у его ног.

— Вот и прекрасно. Приступай, пожалуйста.

— Как только получу кровь, — сухо ответила она. — Вашу или Моники, мне без разницы. А еще нужны инструменты для чертежа. Надеюсь, вы их приготовили. Линии должны быть четкими.

Маленьким ножичком, таким только яблоки чистить, извлеченным из рукава, он порезал себе запястье, нацедил крови в небольшой стакан. Он действительно подготовился к ритуалу. Мотнул помощнице головой, и Моника открыла большой длинный футляр с линейками, циркулями и транспортирами.

— Ты раньше такое делала?

— Схемы рисовала. В Нимаде. Но, разумеется, другие. — Она прислушивалась, но браслет молчал. — И с кровью до этого не работала. Эффект может быть слабым, так как обычные чернила с ней не смешивают.

— Чернила уже готовы. — Великий волшебник кивнул на флакон. — Могильная трава, высушенный человеческий желудок, бронзовки и еще тридцать два ингредиента, как пишут об этом в книгах.

— Интересные книги. — Достав стило, она взяла тяжелую длинную линейку. — Это займет время.

— Поторопись. Не хочу, чтобы сюда заявился наш общий друг и начал мешать. Мне придется приказать Облаку остановить его.

Она не стала отвечать и под взглядами троицы вылила кровь во флакон с чернилами, взболтала его и начала работу. Рисовала быстро, проводя длинные точные линии, создавая узор, центром которого стал саркофаг.

Шерон закончила за неполных десять минут, чем, кажется, смогла удивить Гвинта.

— Превосходно. Теперь ты сделаешь так, как я скажу. Вернешь ее по моей команде. Но не раньше. Понимаешь?

Он дождался ее кивка, жестом приказал Монике отойти по лестнице наверх и обратился к Облаку:

— Делай что обещал.

Пес прыжком запрыгнул на саркофаг, приземлившись на него уже в виде крысы. Та с насмешкой посмотрела на Шерон, в ее глазах было неприкрытое веселье. Крыса крутанулась раз, другой, словно пытаясь поймать длинными желтыми резцами свой голый розовый хвост.

Указывающая моргнула, не успев отследить тот момент, когда зверек стал расплывчатым, словно призрачным, а затем ртутной жижей растекся по крышке саркофага.

Кар глубоко задышал, его ноздри раздувались, когда он наблюдал, как ртуть начинает проникать внутрь, точно твердый минерал был пористой губкой. Глубже, глубже, глубже в породу, прорастая сквозь нее серебристыми корнями, истончаясь, множась, выпуская все больше и больше отростков, которые стали оплетать тело мертвой девушки, как вьющееся растение.

А затем ртуть потемнела.

Вместо серебристой стала непроглядно-черной. Настолько черной, что эта глубокая бездна, казалось, всасывала в себя свет в помещении. А после, довольно стремительно, весь кристалл саркофага начал мутнеть, теряя хрустальную прозрачность.

Он мерк, темнел и через минуту скрыл в глубине Нейси. Мрак был такой плотности и глубины, что Шерон ущипнула себя, чтобы избавиться от наваждения. Указывающей почудилось, что ее затягивает туда, в бездонную пропасть.

В ничто.

Она пошатнулась и едва смогла сохранить равновесие, удержаться на ногах, справляясь с головокружением. Кар вскинул руку, призывая ее быть готовой.

В глубине вспыхнула и погасла одинокая синяя искорка. Затем вспыхнули и также погасли две. Четыре. Шесть. Им ответили двенадцать, и внезапно мрак расцвел синими перемигивающимися злыми глазами. Сотни их смотрели на Шерон, изучая и оценивая, а после саркофаг начал плавиться и таять, словно снег, который внезапно оказался на жарком карифском солнце.

Он медленно исчезал, деформировался без следов, принимая форму женского тела. Тьма сошла, впиталась в Нейси, оставив ее, златокудрую и все такую же молодую, как и тысячу лет назад, лежать на полу.

— Пора!

Она потянулась к мертвой, и все было как всегда. Голодная резь в желудке, ощущение сопротивления, когда та сторона отозвалась и отдала под власть Шерон то, что она потребовала.

Кровавые чернила схемы стали рыжими, а после, исходя бледным дымом, выгорели, оставив на плитах чешуйки пепла.

Шерон поняла, что утратила контроль над мертвой. Попыталась схватить ускользнувшее и ничего не ощутила. Мертвых в зале больше не было.

Грудь Нейси дрогнула и пришла в движение, когда она сделала первый, осторожный вдох. Великая волшебница сонно села и распахнула глаза.

В гавани никто не выжил. Тэо встречал лишь обгорелые, порой до черных костей, останки несчастных, не успевших убежать от страшного пожара, раскаленным ураганом прошедшего через всю прибрежную зону Рионы.

Пламя все еще полыхало, доедая склады, верфи, пирсы, пристани и корабли.

Конечно же корабли.

Некоторые, не утонувшие, пылали, медленно дрейфуя по бухтам. Немногие уцелевшие, кому удалось вырваться из ловушки, ушли далеко в море.

Те, кто устроил это бедствие, знали о появлении асторэ. Он видел их искаженные мраком фигуры, стелющиеся вместе с дымом, затаившиеся среди мерцающих углей. Ни один из них не стал на него нападать, не желал драться и избегал встречи.

— Мы пришли веселиться! — крикнул ему единственный, кто занял обгорелое тело с деформированными руками и оскаленной челюстью. — Не мешай нам!

Демоны смеялись над Тэо, когда он пытался добраться до них. Ускользали с ловкостью опытных акробатов.

— Дело сделано! Сделано! — услышал Тэо.

И шаутты исчезли. Ушли на ту сторону. Все до единого, словно в Рионе их никогда не было.

И тогда он почувствовал это. Сильной болью в сердце, такой, что ему пришлось сесть на горячий пепел, а может, и чей-то прах. Пружине сызнова пришлось научиться дышать и преодолеть ужас. Пробудившийся инстинкт его предков, которые смогли вырваться из ловушки той стороны.

Но сейчас он знал — та сторона, от которой они когда-то спаслись, только что заглянула в Риону.

Ремс, верная служанка богини, стоял на вершине холма в районе Погребальных Слов и жадно нюхал воздух. Он походил на фруктовую лисицу, которая с приходом сумерек искала аромат перезрелых плодов, чтобы отправиться за ними в полет и насытиться.

Пахло дымом. Пожаром. Ночью. Грозовым небом. Отцветающей сиренью. Смертью. И еще теми, кто принес ее.

Тускло. Бледно. Почти неуловимо.

Ремс бы и не почувствовал их, если бы не знал, что искать и чего ожидать. Его пальцы подрагивали, пусть он и старался держать себя в руках, как старшие. Он слишком сильно волновался и полагал, что его спутники заметили это.

Саби стоял на коленях, закрыв глаза и вытянув ладони перед собой лодочкой. Молясь богине и прося даровать им милость, осуществить предначертанное, не останавливать их и позволить и впредь быть ее следами в этой миссии. Вложить в его руки благословение. Ремс бы и сам помолился вместе с ним, но он нюхал воздух и ждал.

Ради не делал ничего. Он поймал взгляд младшего из них и произнес:

— Успокойся.

— В Храме уже ошибались несколько раз.

— Она та, кто нам нужен. Тзамас. Белое пламя. Та, кто разорвет старый мир и соберет его заново.

— Та, что могла бы разорвать мир и собрать его заново. — Саби даже не открыл глаз. — Эта часть пророчества уже отсохла, как отсыхает больная ветвь. Такого уже не случится, ибо Богиня не видит в ней зла. Тзамас не сошла с ума от смерти, и мир останется прежним. Бати зря тянул и держал женщину, ожидая тьмы в ее сердце.

— Она может послужить причиной для разрыва мира. Не со зла, случайно. — Они часто обсуждали толкование пророчеств, оставленных в Храме.

— Не важно. — Саби лучше всех разбирался в ее словах. — Мы следы и движемся навстречу воле Богини. Основная структура предсказания исполнена, и она та, кто нам нужен, чтобы указать дальнейший путь к последним шагам.

— Да будет так. — Ради склонил голову, признавая мудрость слов.

Ремс вновь понюхал воздух и поперхнулся слюной. Он, уперев руки в колени, склонился и кашлял почти минуту, страдая от смрада, который не чувствовал больше никто, кроме него.

Оба других дэво терпеливо ждали, когда спутник придет в себя.

— Там! — Ремс указал через реку, на дворец герцога. — Это случилось там!

Саби плавно поднялся с колен, взял сумку, взял посох. Ради проверил свернутый на поясе шипастый кнут. Ремс надел на руки сфайраи — боевые перчатки кулачных бойцов, сделанные из женских поясов и стали.

— Пора. — Глаза Ради горели. — Найдем же ее ради милости и Храма.

Сердце у Шерон стучало, словно у испуганной лани, пробежавшей целую лигу, спасаясь от волчьей стаи.

Тук-тук-тук-тук.

Очень быстро.

Пальцы на руках стали ледяными, и она сцепила их, а после, чтобы почувствовать хоть немного тепла, подышала в ладони.

Происходящее было нереальным. Нарушало правила мира. Нельзя вернуть живого с той стороны. У приходящих назад нет прежней личности, памяти, опыта. Есть лишь злобный разум и желание убивать людей.

А выходит, что можно? У Гвинта и его ручной твари получилось?!

Она не верила в зрелище, разворачивающееся перед ней.

Нейси распахнула светло-серые, с тонким зеленым ободком глаза и в долгой тишине рассматривала все вокруг себя. Она походила на человека, заснувшего в одном месте, а проснувшегося спустя годы совершенно в другом. Новом, незнакомом.

Посмотрела на Гвинта, не задержалась на нем. На Монику. Чуть внимательнее на Шерон — и немного нахмурилась, явно отмечая их слабое внешнее сходство. Вновь вернулась к Кару, который, казалось, забыл, как дышать.

— Получилось! — прошептал он сипло.

— Гвинт? — недоверчиво спросила она медовым голосом. — Ты… так изменился.

— Я… Я не могу выразить словами, как я рад видеть тебя, Ней.

Она, все еще сонная, какая-то мягкая, заторможенная, попыталась подняться, он бросился к ней, чтобы помочь, но вытянутая рука заставила его споткнуться. Остановиться.

— Лучше она.

Нейси указывала на Монику. Та после быстрого кивка хозяина подчинилась, помогла великой волшебнице встать, и проснувшаяся оплела бывшую подругу Тэо за талию, чтобы вновь не упасть.

— Я вернул тебя. У меня получилось! Ты ведь понимаешь?!

Сестра Арилы приложила руку к златокудрой голове, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Твое вечное упорство. Упертость. Мания. Ты никогда не отступал, Гвинт. Даже когда я просила оставить меня в покое, преследовал. Тебя никто не мог убедить. — Она словно вспоминала, и ее голос, все такой же красивый, внезапно стал жестче. — Что непонятного было в простых фразах: «Отойди от меня»?! «Оставь меня в покое»?! «Ты мне противен»?!

Он дернулся, как от пощечины. Болезненно и виновато.

— Прости. Я был глуп.

Шерон увидела, как бледная рука чуть сильнее сжала талию Моники. Стояла Нейси все еще с трудом.

— Ты убил меня! — Теперь голос воскресшей уже не казался указывающей медовым, и, вздрогнув, девушка машинально сделала шаг назад, поднявшись на одну ступеньку, подальше от той, кого называли великой волшебницей.

Асторэ.

— Ты убил меня! — повторила Нейси, и ненависть холодным ручьем пролилась в воздух. — Я ждала спасения, но пришел ты. Раньше Тиона. Раньше Голиба. И я снова сказала «нет» на твои просьбы и мольбы. А ты задушил меня, словно какую-то безродную дворняжку! Ты помнишь это, Кар?! Помнишь?!

Сердце Шерон продолжало колотиться как бешеное. Ей не нравилось, куда шел разговор.

— Помню. Я виноват. И жалел об этом годами, Ней! — ответил он твердо. — Я положил века, чтобы вернуть тебя назад. С той стороны. Искупить сделанное. И молю тебя простить меня за это.

Девушка печально покачала головой, и золотые волосы били ее по плечам, а Шерон стало отчего-то страшно от всего происходящего. Она не чувствовала эту женщину, точно так же как раньше не чувствовала Облако. Они были слишком похожи между собой.

— Молишь… А перед Маридом ты тоже смог бы извиниться? Ведь мою смерть ты спихнул на него, и Тион загонял беднягу до самого трагичного результата.

Гвинт отшатнулся от этих слов и сказал с разочарованием, в котором слышалась тусклая надежда. Надежда на то, что он ошибается:

— Ты не Нейси!

Женщина весело рассмеялась тысячью голосов. Было странно слышать это многоголосье мужских, женских, детских, молодых, юных, зрелых, старых людей, порожденных одним горлом. Смех был не злой. Не радостный. Не довольный. И не печальный. Не победный. И не мстительный.

Смех был всеобъемлющий. И совершенно искренний.

С красивого лица исчезли наигранные эмоции. Злость. Возмущение. Сонливость. Смятение.

Оно стало мертвым. Безжизненным. Отталкивающим. И в то же время таким же, как и прежде.

Человеческим.

— Да уж, — произнесли голоса, множа эхо друг друга. — Это я поторопилась. Такую забаву испортила.

Шерон уже была на самой верхней ступеньке. До двери оставалось пять шагов. Она все так же не чувствовала мертвого. Это было нечто иное. Непостижимое, занявшее тело великой волшебницы.

И тзамас никак не могла на нее повлиять своей силой. Выбросить прочь.

— Убей ее! — приказал бледнеющий Гвинт, и Моника, не колеблясь, воткнула в грудь волшебницы кинжал.

Рука на талии акробатки сжалась, громко хрустнули позвонки, и Шерон ощутила смерть. Маленькую мимолетную бабочку.

— Нет. Это неправильно! — Гвинт помотал головой. — Облако подчиняется мне! Он мой друг! Он обещал, что все получится!

«Нейси» посмотрела на Шерон глазами той стороны. Глазами шауттов. И, не увидев угрозы, вновь обратила внимание на Кара.

— Глупость. Глупость. Глупость. Глупость. Глупость, — сказали сотни голосов. — Чванливость. Чванливость. Чванливость. Считать себя самым умным и хитрым. Ай. Ай. Ай. У нас нет друзей. Нет. Мы не служим людям. Нет. Мы не сдерживаем обещания. Нет. Мы лжем. Да. Лжем. Лжем. Лжем. Лжем. Нельзя вернуть живого человека от нас. Можно лишь отправить туда новых мертвых. Много мертвых. Много. Много. Много. Много.

Что-то приближалось. Огромное и разрушительное.

Чьи-то руки обхватили Шерон сзади, дернули в проем. Она даже вскрикнуть не успела, когда Мильвио ударом ноги захлопнул тяжелую черную дверь и замки защелкнулись, отрезая их от того, что происходило в зале.

— Наверх! Быстро! — Он потащил ее за собой, к подъемнику.

— Что это?! Кто она?!

— Та сторона!

Мягкий удар заставил пол под ногами просесть. Шерон почудилось, что она слышит знакомый крик. Но это было лишь разыгравшееся воображение. Она просто почувствовала еще одну смерть и, чтобы хоть как-то выиграть время, призвала на свою сторону Монику и заставила напасть на то, что быстро теряло облик златокудрой женщины.

Через десять секунд она лишилась служанки, и удар, прошедший через мертвую к ней, заставил сосуды в носу лопнуть, кровь полилась на верхнюю губу, а потом на подбородок. Они поднимались на подъемнике, а внизу все дрожало и колебалось от мерных ударов выбиравшегося на волю создания.

— Что нам делать? — спросила Шерон, с благодарностью принимая его шейный платок, пытаясь остановить кровотечение.

— Еще не знаю.

— Она пойдет за нами?

— Нет. Она пойдет в город.

Большой фрагмент в западной части Каскадного дворца внезапно почернел, а после, шумно «вздохнув», пошатнулся и просел под собственным весом. После этого разрушался он совершенно беззвучно, разваливаясь на неаккуратные фрагменты. Башни, колоннады, корпуса и лестницы оказались смяты, лужайки и парки перед ними выцвели, посерели, засохли, рассыпались прахом.

Все это было плохо различимо во мраке ночи и бликах вернувшегося синего пламени. Но Лавиани прекрасно видела, как маленькая женская фигурка ковыляет по склону холма вниз, к блестящей ленте Пьины, оставляя после себя лишь прах и пепел.

— Рыба полосатая, — протянула она. — Это что еще за хрень?!

Ей решительно не хотелось подходить туда, где творятся подобные странные вещи.

Она видела спешащих к месту разрушения солдат, разбегающихся слуг, ничего не понимающих благородных, высыпавших в сад или же удирающих на лошадях и в каретах через распахнутые ворота. Как можно дальше оттуда, где живой огонь сменился мертвенным и синим.

Мильвио отправил ее прочь, попросил найти остальных, но сойка мешкала, злилась на себя, что поддалась эмоциям, дала слово волшебнику. И только поэтому она все еще здесь.

Три женщины в нескольких сотнях ярдов от нее быстрым шагом пересекли луг, скрылись за углом здания. Лавиани нахмурилась, пытаясь понять, что ее смутило.

Сообразила лишь через четыре десятка долгих секунд. У женщин были мужские походки. И она знала кое-кого, кто обожал рядиться в платья и юбки.

И зачем они могли тут появиться в такой час, тоже знала.

Она побежала, сожалея, что не может использовать талант для ускорения, потому что все четыре татуировки ей понадобятся в самое ближайшее время. Пришлось поноситься по саду, прежде чем она встретила всех шестерых. Трех дэво и замерших напротив них: Мильвио, Шерон и Бланку.

Треттинец стоял первым, с обнаженным мечом, готовый к бою. Дэво, тот, что был слева, высокий и сухой, сказал:

— Мы не несем зла в своих сердцах. Мы лишь следы ее помыслов. Нет нужды в стали.

Лавиани думала иначе, но не подгоняла события.

— Мы шли за словами Богини, ибо сказано, что тзамас станет указателем для конечной цели Храма. И случится это в ночь, когда та сторона голодной поступью пойдет по великому городу. Сегодня.

— Сейчас, — сказал второй дэво, самый молодой.

— После стольких эпох, — подхватил третий.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — произнесла Шерон, ничего не понимая. Ее лицо и шея были в крови. — Бати…

— Бати не так трактовал пророчества и не видел очевидного, упустив его, занятый тобой. Мы благодарим тебя, тзамас.

Шерон переглянулась с Мильвио, и тот пожал плечами, понимая не больше, чем она.

Все трое дэво опустились на колени и протянули руки вперед, сложив ладони в молитвенном жесте.

— Прости, что мы пришли позже, чем следовало. Мы очень спешили, но не так, как должны были. Теперь мы будем служить тебе именем Храма и защищать тебя.

— Я…

— Они не с тобой говорят сейчас! — догадалась Лавиани. — Рыба полосатая! Они с рыжей говорят!

— Тзамас, что не разрушила мир, будет той, рядом с кем пойдет она, вернувшаяся после стольких лет. Ибо прозреет она, лишь ослепнув. Так сказала некогда Богиня, и мы услышали и записали ее слова на сандаловом древе.

Бланка, судя по ее лицу, тоже выглядела растерянной.

— Кто же я, по-вашему?

— Благословенный рассвет, — счастливо произнес первый дэво.

— Милосердие справедливых суждений. — Молодой плакал.

— Та, в ком воплотилась Мири, — закончил третий.

Ее маленькие красивые ступни касались густого травяного ковра, и он, не выдержав, терял цвет, серел и расползался черной зловонной жижей. Она шла с улыбкой, а в горле ее клокотало множество освободившихся голосов.

Шаг за шагом. Через сад. Парк. Оставляя за собой лишь ничто. В котором нельзя было узнать цветы, кустарник, деревья, птиц и мелких зверьков. Двое солдат попытались остановить ее, но лишь стали пищей той, что пробуждалась.

Она подошла к реке. И погрузилась в нее с головой, думая о том, как голодна.

А после вода закипела…

Примечания

1

Треттинская поговорка. Означает: приносить беду, доставлять проблемы.

2

Рунка (Ронсанд, Ронкона, Брандистокко) — древковое колющее оружие (копье с двумя боковыми наконечниками, меньшими, чем центральный).

3

Место, где настоящий порт (треттин.).

4

На краю (треттин.).

Content

Алексей Пехов
Ткущие мрак

Глава 1. Верность

Глава 2. Голоса

Глава 3. Выбор некроманта

Глава 4. Облако

Глава 5. Город мечты и желчи

Глава 6. Рыжая и все остальные

Глава 7. Встречи на дороге

Глава 8. Встречи и открытия

Глава 9. Щит Мальта

Глава 10. Вкус тумана

Глава 11. Мелочи

Глава 12. Откровения

Глава 13. Спящая

Глава 14. Аб сионта!

Глава 15. Огни фестиваля

Глава 16. Та, кто разорвет старый мир и соберет его заново

Примечания