Глебов Николай Александрович

Карабарчик

Николай Александрович Глебов

Карабарчик

Часть первая

Глава первая

Из Ануя Евстигней Тихонович Зотников выехал в полдень. Стояла жара. В горячем воздухе трепетало марево, и, казалось, все живущее на земле попряталось в тени. Поникли и травы, только яркие огнецветы, раскинув свои желтые лепестки, как бы радовались палящему зною июльского солнца. Тишина. Изнемогая от Жары, Зотников откинулся в глубь тарантаса и задремал. Не заметил, как проехал небольшое алтайское село и стал подниматься на перевал. Вдруг лошадь остановилась и беспокойно повела ушами. Евстигней проснулся и лениво подстегнул коня:

— Н-но-о!

Лошадь не двигалась.

— Что за оказия? — Зотников вылез из тарантаса.

У дороги лежал труп женщины, судя по лицу — алтайки. Возле нее, обхватив тонкими, как плеть, руками голые колени, сидел мальчик семи-восьми лет. По его лицу, оставляя грязный след, катились крупные слезы.

Зотников шагнул к женщине.

— Должно, с голодухи померла алтайка. Мрут они нынче, как мухи. — Перекрестившись, Евстигней оттащил мертвое тело подальше от дороги.

«Как же с парнишкой быть?» подумал он и обратился по-алтайски к мальчику:

— Как тебя зовут?

— Карабарчик[1], — чуть слышно ответил тот.

— Да ты, друг, на скворца-то не похож, а скорее на полудохлого котенка, — улыбнулся своей остроте Зотников. Потом, приняв, видимо, какое-то решение, порывисто поднял мальчика и усадил его в тарантас.

— А мама? — Полные слез глаза найденыша уставились на труп женщины.

— Каюк твоей мамаше, померла!

Евстигней тронул коня вожжами; тарантас стал медленно опускаться с перевала.

В сумерках они проехали долину и, миновав одинокие жилища алтайцев, стали приближаться к Чарышу.

Заимка Зотникова была расположена в южной части высокогорного Алтая, вдали от проезжих дорог. Кругом стояли нетронутые леса, таежная глухомань Горного Алтая. Ниже по течению Чарыша, за мрачным ущельем Яргола, шли русские села: Тюдрала, Талица и Чечулиха.

Появился Зотников в этих местах лет десять назад. Мелкий торговец, он случайно забрел на заимку богатого старообрядца Кузьмы Ошлыкова, и, к удивлению соседних заимщиков, осторожный к людям Кузьма выдал за него единственную дочь. Вскоре Ошлыков умер. Евстигней стал обладателем богатого наследства. Трезвый и расчетливый, он умело повел хозяйство тестя. И чем больше богател, тем сильнее охватывала его страсть к наживе, тем больше черствела душа к людям. Вел знакомство Зотников только с местной знатью; особенно был дружен с кривым Яжнаем, чьи стада овец и табуны лошадей паслись в плодородных долинах Келея.

Обычно Яжнай приезжал на заимку Зотникова ночью. Запершись в маленькой комнате обширного дома, при слабом свете ночника хозяин с гостем вели таинственные разговоры. Нередко эти совещания кончались поспешными сборами: оба куда-то уезжали. Возвращаясь из одной такой поездки, Евстигней и нашел Карабарчика на перевале.

Подъехав к дому, Зотников долго стучал в тяжелые, окованные жестью ворота. На стук вышел работник Прокопий.

— Сонная тетеря! Стучу, стучу — как ровно подохли все! Открывай!

Прокопий распахнул ворота и пошел вслед за тарантасом.

— Распряги коня, поставь на выстойку, возьми в коробке алтайчонка — должно, спит, дохлятина! — унеси его к себе в избу, а утром приведешь ко мне, — сказал Евстигней угрюмо и стал подниматься на крыльцо. — Только гляди за ним, как бы не убежал!

Прокопий бережно поднял спящего мальчика на руки.

— Ишь, сердечный, умаялся за дорогу, — произнес он мягко и, войдя в избу, осторожно положил найденыша на лавку и зажег огонь. — Мать, а мать! — Прокопий потряс за плечо спящую женщину. — Вставай, бог еще сына дал.

Степанида, жена Прокопия, поднялась с постели и подошла к лавке:

— Чей это?

— Кто его знает! Хозяин привез, а где взял — не знаю. Утром велел к себе привести.

Женщина участливо посмотрела на спящего ребенка:

— Худой какой! Кожа да кости. Покормить его, Проня, что ли?

— Не тревожь. Постели мой тулуп да укрой чем-нибудь — пускай спит. Утром покормим.

— Мам, а мам, кого это тятя принес? — послышался с полатей полусонный мальчишеский голос.

— Спи, Яшенька, спи! Скоро утро, — ответила Степанида и принялась мастерить постель нежданному гостю.

— А-а! А я думал… — И, не закончив то, что хотел сказать, Янька (так звали мальчика) натянул на себя сползший отцовский армяк и уснул.

Карабарчик спал крепко. Когда яркое солнце брызнуло лучами в окно, он проснулся и с удивлением посмотрел на сидевшего рядом с ним русского мальчика, который давно уже с нескрываемым любопытством разглядывал маленького гостя.

Карабарчик, смутившись, отвернулся к стене и стал ковырять мох в простенке.

Нарушил молчание Янька.

— А у меня свистулька есть! — проговорил он, подвинувшись ближе к Карабарчику. — Тятя на базаре купил, вот она!

Вынув из кармана глиняную игрушку, напоминавшую петушка, Янька поднес ее к губам. Раздалась трель.

— Что, хорошо? — Мальчик заблестевшими глазами поглядел на Карабарчика. — Хочешь посвистеть?

Найденыш медленно повернул голову к Яньке.

— Хочешь посвистеть? — повторил свой вопрос Янька и сунул игрушку в руки Карабарчику.

Карабарчик неуверенно поднес ее к губам и свистнул. В тот же миг его скуластое лицо расплылось в улыбке.

— А ты не так, ты вот как! — Янька, надувая щеки, пронзительно засвистел. — На, поиграй, пока мамы нет: она шибко не любит, когда в избе свистят, за ограду гонит, — затараторил он. — А тебя как звать? — И, не получив ответа, добавил: — Меня — Яшкой, тятю — Прокопием, маму — Степанидой, а собачонку — Делбеком[2]. Да вот он и сам!

Из-под кровати вылез лохматый щенок и, усевшись на задние лапы, умильно посмотрел на Яньку.

— Знаешь, чему его тятя научил? Хочешь, покажу?

Подражая отцу, Янька сердито крикнул:

— Делбек! Евстигней идет!

Щенок вскочил на ноги, взвизгнул и, поджав хвост, стремительно кинулся под кровать. Карабарчик улыбнулся.

— Видел? — спросил довольный Янька. — Делбек боится хозяина: Евстигней его постоянно лупит чем попало. Первый раз отлупил за то, что Делбек молоко у Варвары вылакал, второй раз — за то, что цыпленка задавил, а потом уже Зотников стал его драть по привычке. Делбек и Степки боится. Степка — хозяйский сын. Такая заноза — всегда первый в драку лезет! На днях привязал он к Делбешкиному хвосту пустую банку. Ну, и ошалел собачонок. Носится по двору — едва поймал… А тут Степка подбежал… Я его как двину кулаком, он и с ног долой! — И, размахнувшись, Янька чуть не сшиб с лавки нового приятеля. — Пойдем к амбарам, я тебе воробьенка покажу в гнезде. — Янька взял за руку Карабарчика и вышел с ним во двор.

— А-а, уже подружились? Вот и хорошо! — Прокопий ласково похлопал рукой по плечу найденыша. — Теперь вас будет двое. Степке туго придется! — улыбнулся он.

— Тятя, а тятя, почему он молчит все время? — указывая на Карабарчика, обратился Янька к отцу.

— Да потому, что он русского языка не понимает.

— Вот не догадался! — хлопнул себя по лбу Янька. — А я думал, он немтырь.

— Как тебя зовут? — спросил Прокопий мальчика по-алтайски.

— Карабарчик.

— Он говорит, что зовут его Скворцом, — перевел отец сыну.

Янька свистнул:

— Вот так здорово! Скворец!

— Чей ты? — продолжал расспрашивать Прокопий.

— Не знаю… — Найденыш опустил голову.

— Кто твой отец?

— Был пастухом у Яжная.

— У кривого Яжная? — опросил с изумлением работник. — Это не твоего отца убил он в прошлом году? Мальчик прошептал чуть слышно:

— Не знаю. Только нас с мамой Яжнай выгнал из аила[3], и мы жили в лесу.

Прокопий с жалостью посмотрел на мальчика. Ему вспомнился случай с пастухом бая: защищаясь от побоев хозяина, пастух ударил его палкой и за это был убит. Дело замяли, и преступление Яжная осталось безнаказанным.

— Родные у тебя есть?

— Не знаю.

— Эй, Прокопий! — раздался с крыльца зычный голос Зотникова. — Веди мальчонка.

— Пойдем, хозяин зовет. — Взяв за руку Карабарчика, работник повел его к дому Зотникова. — Да ты не бойся! — сказал он мальчику, видя, что тот упирается. — В обиду тебя не дам.

Когда Прокопий с Карабарчиком вошли в горницу, семья Зотниковых сидела за чаем.

Из-за самовара выглянуло злое лицо хозяйки.

— На кой ты грех его подобрал? — набросилась она на мужа. — Мало их, нищих, шляется по дорогам, так тащи всех в дом?

Евстигней поставил недопитое блюдце на стол и провел рукой по окладистой бороде.

— Да, парнишка незавидный. Работать, пожалуй, не сможет скоро. Разве отправить его на маральник[4] — может, там поправится, Прокопию помощник будет? — Евстигней вопросительно посмотрел на жену.

— Куда хочешь девай, а в дом не пущу. Зотников в раздумье почесал затылок.

— Евстигней Тихонович, отдайте мальчика мне! Куда ему теперь? Ни отца, ни матери… Пропадать, что ли? — Прокопий погладил найденыша по голове.

Хозяин крякнул и опустил глаза.

— Пускай берет! — Хозяйка посмотрела на мужа и махнула рукой: — Только насчет пропитания на нас чтобы не надеялся.

Карабарчик стоял тихо и с удивлением разглядывал просторную избу. Его поразили невиданные цветы и птицы, нарисованные на стенах и потолке, очевидно, проезжим маляром. Наглядевшись на них, он перевел глаза на сидящих за столом и увидел мальчика, который украдкой показывал ему язык.

Карабарчик в растерянности отвернулся к стене. Вдруг он почувствовал, что кто-то больно ущипнул его, и, оглянувшись, увидел стоящего рядом хозяйского сына — Степанка.

Найденыш заплакал.

Прокопий оглянулся и оттолкнул Степанка:

— Зачем обижаешь?

— А тебе что, жалко? Он ведь алтаец! — Тон хозяйского сына был вызывающий.

— И алтаец такой же человек, как и ты. Варвара, жена Зотникова, всплеснула руками:

— Господи! Да ты, Проня, совсем с ума сошел! Нашел, с кем хозяйское дитё сравнивать. Степанко-то ведь крещеный, а этот что? Имени даже человеческого не имеет.

— И то правда, алтаец души не имеет, — поддакнул жене Евстигней и, обратившись к Прокопию, махнул рукой: — Бери его к себе, коли хлеба много.

Глава вторая

В семье Прокопия Кобякова Карабарчика окружили лаской и заботой. Степанида оказалась доброй женщиной и жалела найденыша.

— Сиротка ты моя бесталанная! — гладя его по голове, говорила она.

И мальчик, чувствуя ласку, доверчиво прижимался к женщине.

Верным другом был и Янька.

— Если Степка тронет Карабарчика, я ему мялку дам! — говорил он отцу.

— Драться нехорошо, — пытался поучать сына Прокопий.

— А если он первый полезет, что мне нюни распускать, что ли? — Янька решительно встряхивал вихрастой головой.

— Теперь он побоится: вас ведь двое.

Шли дни. Карабарчик быстро осваивал незнакомый ему русский язык.

— Зды-раствуй, друг! — однажды, улыбаясь, обратился он к Яньке и протянул ему руку.

Янька подпрыгнул от радости и, схватив Карабарчика, стал кружить его вокруг себя. Утомившись, он хлопнул его по плечу:

— А по-алтайски «здравствуй» как?

— Эзен.

— А дом? — Янька показал на большой дом Зотникова.

— Аил.

Неожиданно наглядный урок русского языка был прерван. Ребята заметили Степанка. Он бегал по двору, таща за собой веревочку, за которую был привязан воробей.

Слабо трепыхая крыльями, воробышек то взлетал вверх, то опускался к земле, пытаясь вырваться из рук своего мучителя. Наконец, с раскрытым клювом, тяжело дыша, он упал к ногам ребят.

Янька поднял с земли полумертвую птичку и крикнул гневно подбежавшему Степанку:

— Ты зачем воробья мучаешь?

— А тебе какое дело? — Степанко, выхватив птенца из рук Яньки, с силой сжал его в руке.

Воробышек слабо пискнул и умолк.

— На! — Степанко бросил Яньке воробья, плюнул на Карабарчика и побежал.

Карабарчик растерянно поглядел на своего друга. Янька бросился за обидчиком и, догнав его возле крыльца, свалил с ног.

— Не души птичек! Не плюйся! Вот тебе, вот тебе! — Работая кулаками, Янька не давал Степанку подняться с земли.

— Скворец, дай ему пинка! — скомандовал Янька подбежавшему другу.

На шум выбежала Варвара. Схватив Карабарчика за волосы, взвизгнула:

— Ах ты бездомник! Хозяйского сына бить? Бросив Степанка, Янька разбежался и, как молодой бычок, ударил Варвару головой в живот.

Та ахнула и присела на ступеньки крыльца. Ребята, воспользовавшись этим, стремглав бросились к своей избе.

— Вот мошенник, чуть с ног ведь меня не сшиб! Чистый разбойник!.. Степочка, не плачь. Приедет отец — мы их проучим! — запричитала Варвара, поднимая хныкающего Степанка.

У конюшни показалась Степанида, нагруженная ведрами.

— Ты своего разбойника прибери к рукам да алтайчонку встряску дай, а не то я сама их проучу, как хозяйского сына трогать! — напустилась на нее Варвара.

— Да ты что, Варвара Кузьмовна! — остановилась Степанида. — Ребята на дню могут десять раз подраться и помириться. Известно, дети, — добавила она мягко:

— Ты меня не учи! — Поднявшись на крыльцо, Варвара подбоченилась. — Покамест я здесь хозяйка. Не любо — можете убираться на все четыре стороны! Кормильцы у вас теперь с Пронькой есть! — продолжала она язвительно. — Яшку-мошенника с одного конца деревни пошлешь кошелем трясти, алтайчонка — с другого конца, вот вам и хлеб.

Степанида махнула рукой: — И ваш-то хлеб не слаще мирского, — и, возвысив голос, крикнула: — По ночам мы чужих лошадей не таврим[5], по тайге не разбойничаем!

Варвара ахнула и поспешно закрыла за собой дверь.

К вечеру из лесу вернулся Прокопий. Жена рассказала про ссору с хозяйкой, и работник нахмурился:

— Не надо было связываться с этой змеей! Осень теперь, куда пойдем? Да и Карабарчика оставлять здесь нельзя — заедят.

— А зачем мы его оставлять будем? Поедет с нами в Тюдралу. Перезимуем как-нибудь в старой избе.

— Я не об этом! — махнул рукой Прокопий. — Боюсь, как бы не уперся Евстигней насчет Карабарчика. Скажет: отдай, да и все. Моя, дескать, находка.

— Нет, я без найденыша с заимки не выеду! — заявила твердо Степанида. — Как жил, так пускай и живет у нас.

Прокопий покачал головой:

— Да мне и самому Карабарчика жалко, но с Евстигнеем разве договоришься?

Дня через два на заимку вернулся Евстигней. Приехал он ночью. Через час в окно избушки Прокопия кто-то постучал.

Работник вышел и узнал в темноте фигуру хозяина.

— Зайди ко мне сейчас, — хмуро сказал Зотников и направился к своему дому.

Работник последовал за ним.

В маленькой горенке горел тусклый огонек лампады.

— Садись! — Голос Евстигнея был суров. — Тут твоя баба развязала язык насчет таврежки алтайских лошадей… Так вот… — Он приблизил свое лицо к работнику и прошептал: — Если еще раз услышу, сгною вас обоих в остроге! Понял? — Лицо Евстигнея побледнело. — Кто видел? — Пальцы Зотникова впились в плечо работника. — Я тебя спрашиваю: кто видел?

Прокопий отодвинулся от Зотникова, сказал примирительно:

— Мало ли что болтают, не каждому слуху верь.

— То-то! — Немного успокоившись, Евстигней зашагал по комнате. — Алтайчонка я записал на свое имя. На днях приедет поп, — бросил он угрюмо.

Прокопий понял: Евстигней хочет закабалить найденыша, сделать его своим батраком навечно.

— А где Карабарчик жить будет?

— Пока у тебя. — Зотников остановился перед работником. — Если понадобится — возьму.

— Да ведь он человек, а не вещь…

— Не твое дело! — грубо оборвал Прокопия хозяин. — Моя находка: что хочу, то и делаю.

— Вот что, Евстигней Тихонович, — чеканя слова, заговорил Прокопий: — пока я жив, мальчика в обиду не дам.

— Иди, иди, защитник, без тебя обойдется! — махнул рукой Евстигней.

Хлопнув дверью, Прокопий вышел.

Через неделю после разговора с хозяином на заимку приехал священник — отец Дометиан. Найденыша окрестили и дали ему имя Кирияк.

Приближалась зима. Подули холодные ветры. Тайга нахмурилась. Над заимкой целыми днями висела густая пелена мелкого дождя. По ночам в горах было слышно, как кричали дикие козы. В вышине серого, неласкового неба стройными треугольниками, стремясь на юг, летели гуси.

Прокопий вместе с хозяином уехал в соседнее село на ярмарку. В больших скотных дворах, что окружали заимку, ревела голодная скотина. Степанида с ребятами едва успевала подвозить корм. Намаявшись за день на хозяйской работе, ребята забирались вечером на полати.

В избе чуть мерцает огонек. За старой глинобитной печкой шуршат тараканы, скрипит однотонно сверчок. В углу, возле дверей, спит теленок, и в сумраке осеннего вечера, за окном, чуть слышно моросит дождь. Пахнет кислой капустой и намокшей за день одеждой из овчин. В сенях скулит Делбек и ждет, когда его впустят в избу.

Дождь усиливается. В избе все затихает. Только на полатях слышится неторопливый шепот Яньки, который рассказывает своему другу разные небылицы.

* * *

В один из осенних дней, встретив работницу на дворе, Варвара сказала ей:

— Пошлешь ко мне алтайчонка.

Мальчик пришел. Хозяйка хлопотала возле печки, и вкусный запах свежеиспеченного хлеба наполнял кухню. Проглотив слюну, Кирик уселся возле порога.

— Чего уставился на стол? Не для тебя стряпала! — заметила сердито Варвара и открыла подполье. — Лезь за котом! Поймаешь — снесешь в амбар. Только держи его крепче: кот-то дикий.

Кирик спустился по шаткой лестнице вниз и стал оглядываться. Свет сверху исчез: Варвара закрыла западню. Вскоре глаза мальчика, привыкшие к темноте, заметили в дальнем углу две светящиеся точки.

Стало страшно, но, поборов страх, мальчик пополз на четвереньках в угол. Две зеленые, светящиеся точки мелькнули в другом углу.

Сверху показалась полоска света, и сердитый голос хозяйки спросил:

— Скоро ты там?

— Поймать не могу.

— Ну и сиди вместе с котом! — Западня вновь захлопнулась.

Прошло минуты три. Кот уселся на прежнее место, не спуская с мальчика своих зеленых, светящихся глаз. Кирик осторожно стал подкрадываться к нему, но, запнувшись о что-то, упал. Испуганный кот прыгнул через Кирика, но тот успел схватить кота на лету и, навалившись туловищем, прижал его к земле. Отчаянно мяукая и пытаясь вырваться, кот больно царапал лицо и руки мальчика.

— Откройте!

Яркий луч света проник в подполье. Кирик зажмурил глаза. Через минуту, весь исцарапанный, он вылез со своей добычей и спросил Варвару:

— В какой амбар нести?

— В средний, где пшеница.

Кирик, неся кота, вышел во двор. Недалеко от дверей амбара сидел на цепи большой пес, и как только Кирик поравнялся с ним, кот злобно фыркнул и вырвался из рук мальчика. Собака, гремя цепью, бросилась к коту. На крыльцо выскочила Варвара с черенком от метлы.

Увидев хозяйку, пес виновато вильнул хвостом; кот шмыгнул под амбар.

Всю свою ярость Варвара обрушила на Кирика:

— Кошку с собакой стравлять? Вот тебе, вот тебе!.. — На спину мальчика посыпались удары.

В дверях избы показалась Степанида. Точно птица, увидевшая птенца в когтях коршуна, она понеслась к Кирику. Схватила на ходу палку и, задыхаясь от гнева, занесла ее над головой хозяйки:

— Ребенка бить! Малыша! Да есть ли у тебя совесть? — Опомнившись, отбросила палку и прижала плачущего Кирика к груди. — Отольются тебе детские слезы! — проговорила она и, сама готовая расплакаться, повела мальчика в избу.

В полдень Кирику стало плохо: начинался жар. Ребенок бредил:

— Мама! Страшный кот… он укусит, укусит! Мама! Задыхаясь от душивших ее слез, Степанида прижимала к себе горячее тело найденыша:

— Сиротинушка ты моя горемычная!

Глядя на плачущую мать и избитого друга, ревел на всю избу Янька.

Через несколько дней приехал хозяин с Прокопием. Узнав о случившемся, Прокопий пошел к Евстигнею.

— Зачем избила Кирика? — не снимая шапки, спросил он Варвару.

— А тебе какое дело? У меня есть хозяин, ему и ответ дам! — зачастила она. — Ишь, какой учитель нашелся! Проваливай из дома!

— И то, Прокопий, уходи-ка лучше. У меня рука тяжелая — неровен час, свистну по уху: долго будешь помнить, как мою жену учить. — Евстигней грузно шагнул к работнику: — Ну!

— Не нукай, я тебе не лошадь! — Прокопий спокойно поправил опояску. — Меня пугать нечего. Расчет подай! Хватит на вас спину гнуть!

— Эко, удивил! Да вашего брата, голоштанников, развелось нынче, как комарья в болоте.

— По чьей вине эти самые голоштанники развелись?

— А по-твоему, по чьей? — сдерживая гнев, спросил Евстигней.

— По нашей! — бросил ему коротко Прокопий.

— То есть, как Это понять? — Глаза хозяина сузились.

— Очень просто: грабите бедноту, вот и все! Лицо Евстигнея побагровело:

— Да за такие речи тебя в тюрьму можно запрятать!

— Не знаю, кто из нас скорее сядет: то ли я, то ли ты с Яжнаем.

— Прокопий! — В голосе Зотникова прозвучала угроза. — Не доводи до греха!

— Вам с Яжнаем грешить не в первый раз.

— Пронька!.. — Рука Евстигнея потянулась за топором, лежавшим под лавкой.

Варвара метнулась к мужу.

— Уйди ты, Христа ради! — замахала она на работника рукой. — Богом прошу!

— Бога вспомнила! А когда Кирика била, где твой бог был? Кровососы! — Хлопнув дверью, Прокопий вышел.

С женой он совещался недолго:

— Житья нам от этих злыдней не будет, да и лютовать над Кириком еще больше станут. Надо расчет просить. Как-нибудь перезимуем в Тюдрале.

Женщина посмотрела на осунувшееся лицо Кирика и подтвердила:

— Надо уезжать, Проня. Ждать больше нечего. Сборы были коротки. Утром, чуть свет, Прокопий вышел с заимки и направился в Тюдралу за лошадью. Вернулся лишь к обеду. Сложил имущество на телегу, усадил Степаниду, ребят и тронул вожжами коня. Возле ворот их встретил Зотников.

— Стой! Куда Кирьку повез? — Евстигней со злобой посмотрел на работника и схватил лошадь под уздцы. — Ссаживай парнишку!

— Отпусти вожжи! — В голосе Прокопия прозвучала недобрая нотка.

— Пускай Кирька слезет!

Прокопий стегнул коня. Лошадь рванулась. Отброшенный концом оглобли, Зотников упал.

— Разбойник! — В бессильной ярости Евстигней потряс кулаком вслед протарахтевшей за поворотом телеге.

Глава третья

В волостном правлении, куда приехал Зотников с жалобой на своего работника, ему заявили, что судить Прокопия Кобякова не могут.

Зотников в недоумении уставился на старшину.

— Теперь он солдат русской армии, на днях отправляем его в Бийск, к воинскому начальнику. — Старшина наклонился к уху богатого заимщика и, прикрыв рот рукой, зашептал с оглядкой: — Год провоевали, а конца не видно. Живем мы в лесу, молимся пню, ничего не знаем. А приемыша-то отберем, не сомневайся. Только ты… того… помалкивай пока. Отправим Проньку на фронт, а с бабой, поди, управимся! — Старшина хихикнул.

С тех пор как Прокопия взяли в солдаты, прошло около двух месяцев. Степанида осталась с двумя ребятами в старой отцовской избе, что стояла на выезде из Тюдралы. Хлеба не было, кончилась и картошка. А тут начались бураны, и Янька с Кириком по вечерам жались друг к другу на холодной печке. По ночам в деревне выли голодные собаки. Заслышав их голоса, Делбек скулил у порога. За лето и осень он сильно вырос, и деревенские собаки, завидев на улице лохматого, на крепких, жилистых ногах пса, благоразумно прятались в подворотни.

В один из зимних дней к избушке Степаниды подкатила запряженная в кошеву пара лошадей. На облучке сидел рослый, свирепого вида мужик, одетый в добротный полушубок. Это был новый работник Зотникова, по кличке Чугунный.

Проворно соскочив, он помог хозяину вылезти из кошевы и почтительно склонил свою кудлатую голову перед полицейским, приехавшим в Тюдралу вместе с Евстигнеем.

Зотников не спеша вошел в избу, откинул енотовый воротник тулупа и, сняв шапку, перекрестился.

— К тебе, хозяюшка, приехали в гости! — сказал он притворно ласковым голосом. — Что-то плохо встречаешь, даже сесть не предложила! — Разглаживая окладистую бороду, Евстигней усмехнулся. — Должно, не любы гости-то? Ничего, мы и без приглашения посидим, не спесивые! — Опустившись на лавку вместе с урядником, Евстигней оглядел голые, промерзшие стены избы и перевел ястребиные глаза на ребят, сидевших в углу на печке.

При виде непрошенных гостей у Степаниды заныло сердце.

— Одевай Кирьку! — вдруг резко сказал Зотников и посмотрел на женщину.

Услышав свое имя, найденыш прижался к Яньке.

— Оглохла, что ли? Господин урядник, — Евстигней повернулся к своему спутнику, — прошу действовать.

Тот крякнул и, поправляя портупею, поднялся с лавки.

— Слышала, хозяйка? — Полицейский уставил свои белесые глаза на Степаниду. — Одевай парнишку. Сей подросток, — указательный палец его остановился на Кирике, — приписан к Евстигнею Тихоновичу Зотникову, а посему прошу не чинить препятствий к его изъятию.

Степанида с тоской посмотрела на присмиревших ребят и не спеша подошла к печке: возражать было бесполезно.

— Киря, одевайся, голубчик! Поедешь на заимку, где раньше жили, — сказала она тихо.

— Я не поеду! — послышался плачущий голос мальчика.

Женщина опустила голову:

— Собирайся, милый…

— Я не поеду, я не хочу на заимку! — всхлипывал найденыш.

Поймав на себе взгляд Зотникова, урядник занес ногу на опечек. В тот же миг в избе послышалось грозное рычанье, и Делбек с вздыбленной шерстью вылез из-под кровати.

Полицейский поспешно подобрал ноги и крикнул с печи:

— Уйми тигру-то!

Женщина вытолкала собаку за дверь и, роняя слезы, стала одевать Кирика. Слез с печки и Янька. Пробираясь боком мимо Зотникова, он проблеял по-овечьи: «бэ-э-э», и, посмотрев сердито на заимщика, показал язык.

— Ну чистый разбойник растет, весь в отца! — поднимаясь с лавки, сказал Евстигней уряднику.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — ухмыльнулся тот.

Подхватив плачущего мальчика, Евстигней с полицейским вышли из избы. Пара лошадей взяла на крупную рысь и скрылась из виду.

* * *

Кирика поместили вместе с Иваном Чугунным в избе, где жил когда-то Прокопий.

Новый работник Зотникова, Чугунный, был человек угрюмый. Никто не знал его прошлого. Шла молва, что в Сибирь он попал за убийство, бежал с каторги и, скрываясь в горах, наткнулся на Евстигнея. Что заставило Зотникова приютить беспаспортного бродягу, так и осталось тайной.

Кирик боялся его. Иногда работник приходил от Евстигнея пьяный и, растянувшись на кровати, где единственной подстилкой была солома, храпел на всю избу. За окном выла метель, сотрясая убогую постройку. Забившись в угол полатей, мальчик дрожал от страха. Среди ночи Чугунный просыпался, зажигал коптилку и, нашарив в полутьме недопитую бутылку, жадно припадал к ее горлышку. Выпив, бросал посуду на пол и нетвердыми шагами бродил из угла в угол.

— Кирька!

Мальчик сидел не шевелясь.

Волосатая рука Чугунного тянулась на полати и, схватив испуганного найденыша, стаскивала его на пол.

— Эх ты, воробей нестреляный, боишься? — Тяжелый взгляд устремлялся на мальчика. — На Лебедь-реку бы нам с тобой, Кирька, а? Золота там, хоть лопатой греби, леса нехоженые, птица, зверь непуганые. Или винокурню в тайге открыть? — Чугунный дышал водочным перегаром в лицо Кирика. — Эх, ножиком бы старателя с золотишком или купчишку обушком по голове, а? — Полубезумные глаза Чугунного сверкали, точно угли.

Сердце Кирика замирало от страха. В трубе выл ветер. Огромная тень шагавшего по избе Ивана ползла по стенам, и когда Иван садился за стол, она напоминала медведя.

Утром хмурый работник говорил Кирику:

— Что я пьяный ночью болтал — никому ни слова! Понял?

Кирик торопливо кивал головой.

* * *

Однажды Варвара послала Кирика за водой. Взяв деревянную бадейку, мальчик спустился с крутого берега к реке. Зачерпнув воды, он стал с трудом подниматься по вырубленным ступенькам, поскользнулся и упал. Бадейка, гремя, стремительно покатилась вниз и, ударившись о камень, разлетелась на части. Мальчик собрал ободья, поломанную дужку и, стуча зубами от холода, направился к дому. На крыльце его встретила хозяйка:

— Где ведро?

— Разбилось.

— Ах ты, мошенник, хозяйское добро портить?

Рассвирепевшая Варвара пнула стоявшего на ступеньках Кирика в грудь. Падая, он ударился виском о перила крыльца и очнулся только в избе Чугунного.

Лишь на третий день Кирику стало легче. Мальчик слез с полатей и подошел к окну, на котором суровый зимний мороз вывел причудливые узоры. Кирик подышал на стекло и в сумерках наступающего вечера увидел на дворе несколько кошевок и лошадей с наброшенными попонами. Видимо, у хозяина были гости.

Скрипнула дверь, вошел Чугунный — по обыкновению, навеселе.

— Гуляем, Кирька! Рождество. У Евстигнея елка. Гостей съехалось — невидимо! — Иван закурил трубку. — Ты тут домовничай. Я до утра не приду. Да! Хозяйка наказывала, чтобы ты принес ей капусты из сенок попозднее. Смотри, не забудь. — Чугунный взялся за дверную скобу.

Сумерки сгущались. Мальчик по-прежнему сидел у окна в холодной избе, никому не нужный и чужой. Как только в доме Зотникова зажглись огни, он, захватив горшок с капустой, направился к богатому жилью хозяина.

На кухне от пряных запахов у Кирика закружилась голова. Из соседней комнаты доносились смех и веселые детские голоса.

Поставив капусту на подоконник, Кирик приоткрыл дверь и замер, очарованный.

Посредине большой комнаты, увешанная разноцветными игрушками, вся в огнях, сверкала елка. Вокруг нее, взявшись за руки, кружились нарядно одетые дети.

Кирик невольно шагнул вперед и остановился на пороге. Затаив дыхание, он не отрывал глаз от невиданного зрелища. У самого основания елки стоял, опираясь на палку, в белом тулупе и такой же шапке длиннобородый старик.

В руке он держал корзинку, из которой выглядывала чудесная лошадка. С ее гордо изогнутой шеи спускалась черная грива, бисерные глаза горели при свете елочных свечей. На лошадке были узда и лакированное седло, настоящее седло с серебряными стременами.

Румяный елочный дед ласково смотрел на Кирика, как бы приглашая его покружиться вместе с ребятами.

— Алтаец пришел, — услышал Кирик голос Степанка, и очарование исчезло.

Кирик съежился, точно от удара, прижался к косяку двери.

— Алтайчонок, алтайчонок! — Шумная ватага ребят окружила мальчика. Один дернул Кирика за рукав, другой сбил шапку, и с криком «Куча мала!» все друзья Степанка навалились на пришельца.

Из соседней комнаты выплыла пышно разодетая женщина, за ней семенил на коротких ногах тюдралинский писарь.

— Дети, нельзя! — сказала она важно и уплыла.

Ребята с шумом бросились к елке. Пьяный писарь подошел к Кирику, молча пошарил в карманах и осторожно вытащил яркую конфетную обертку.

— Кушайте, — сказал он ехидно.

Мальчик доверчиво развернул бумажку и, не найдя конфеты, в недоумении посмотрел на зотниковского гостя.

Писарь залился дробным смехом, хлопнул по плечу озадаченного мальчика и, сощурив глаза, опросил:

— Ну как, вкусная? Может, еще дать?

Кирик отвернулся. Вздохнув, он вышел из дому, постоял в нерешительности на крыльце и, спустившись медленно со ступенек, направился к своей избе. Подходя к ней, он заметил недалеко от порога темную невысокую фигуру и, приглядевшись, узнал Яньку. Возле него вертелся Делбек, весело помахивая хвостом.

Кирик бросился к другу.

Скрывая радостное волнение, Янька проговорил важно:

— Тебе мама гостинцев послала.

В избе он развязал узелок и стал выкладывать подарки Степаниды.

— Вот шаньги, ешь! — Янька подал Кирику хлеб. — Да, постой! Я их разогрею в печке, мерзлые они…

Гость хотел было слезть с полатей, но Кирик удержал его:

— Мы не топили печку, холодная она… Я и так съем.

— Вот тебе леденцы. Это мама послала. Ты их пососи, шибко сладкие! А это я тебе дарю! — Развернув бережно бумагу, Янька подал Кирику картонную лошадку.

Лицо Кирика порозовело. Взяв осторожно игрушку, он поднес ее к лампе, стоявшей на высокой подставке недалеко от полатницы. Правда, конь был хуже, чем тот, которого видел Кирик на елке — вместо черной волосяной гривы свисала мочалка, и не было седла, — но зато он был на деревянных колесиках и хвост держал трубой.

Налюбовавшись лошадкой, Кирик пустил ее по наклонной полатнице в угол. Колесики заскрипели, и чем дальше катился конь, тем быстрее был его ход, тем больше развевалась мочальная грива. Наконец конь уткнулся в угол, из которого шмыгнули по сторонам трусливые тараканы. Кирик повеселел.

Когда мальчики вдоволь наигрались конем и стали укладываться спать, Янька сообщил:

— От тяти письмо пришло с фронта. Его немцы ранили в ногу, лежал в госпитале. Пишет, что нога зажила и опять отправляют на фронт. Еще пишет, что за храбрость «георгия»[6] получил. Думает, что ты с нами живешь. Велел нам жить с тобой дружно.

Вскоре огонек в избе погас, а ребята еще долго шептались о чем-то и уснули далеко за полночь.

Утром Кирик проводил своего друга за ограду и долго смотрел ему вслед. По его худым щекам одна за другой катились крупные слезы…

Глава четвертая

Прошел буранный январь. Заимку Зотникова занесло сугробами снега. Перемело лесные тропы, и редкий человек заглядывал сюда. Кирик помогал Чугунному управляться со скотом, чистил конюшни, коровники и, усталый, забирался вечером в теплый угол полатей, где, прикрытый лохмотьями, лежал игрушечный конь «Атаман». Мальчик гладил коня по спине, снова и снова пускал по наклонной доске полатей.

Однажды он оставил коня на подоконнике и ушел помогать Чугунному, который чистил двор. Вернувшись через час в избу, он застал здесь только остатки своего «Атамана». Шея коня была сломана, голова валялась под лавкой, одна нога была вывернута, и вместо копыт торчали клочки плохо склеенной бумаги. Кирик горько заплакал.

— Чего разревелся? — грубо спросил его вошедший Иван.

— «Атамана» кто-то сломал, — ответил сквозь слезы Кирик.

— Эка беда! Был «Атаман», да сплыл. В печку его теперь… — Помолчав, Чугунный промолвил: — Я знаю, кто коня искалечил.

— Кто?

— Степанко. Забегал сейчас ко мне в пригон, хвастал, что сломал у тебя игрушку.

В голове у Кирика созрел план мести. Вечером, когда стало темно, он вышел из избы и поднялся на хозяйское крыльцо.

Дверь открыла Варвара.

— Степанко дома?

— Дома. На что тебе?

— Мне бы только на его лошадку посмотреть.

— Нашел время! — проворчала Варвара, но впустила мальчика в дом.

Степанко сидел за столом. Зотникова не было видно.

— Можно твою лошадку посмотреть? — дрожа от волнения, спросил Кирик.

— В горнице стоит, в углу, — ответил Степанко и направился с Кириком в соседнюю комнату.

Кирик еще в дверях увидел блестящего коня, который так поразил его однажды. Он взял игрушку в руки и, сделав шаг к печи, без колебаний бросил ее в огонь.

Раздался отчаянный рев Степанка. Кирик кошкой метнулся мимо остолбеневшей Варвары и, распахнув дверь, кубарем скатился с крыльца. Через минуту он был на скотном дворе и, спотыкаясь в темноте о спящих коров, забился в солому.

Через щели коровника было слышно, как по двору быстро прошел с фонарем в руке Евстигней, должно быть направляясь к избе Чугунного.

Вскоре два огонька замелькали возле коровника. Затем послышался вопрос хозяина:

— Куда он, бродяга, девался?

Свет фонаря осветил один угол скотного двора и перекинулся на другой.

Кирик лежал не шевелясь. Через минуту он услышал удаляющиеся шаги и грязную брань хозяина. Прогремела цепью собака, и все стихло. Кирик забрался глубже в солому и задремал.

Разбудил его горластый крик петухов. Ежась от холода, он поднялся на ноги. Куда идти? В Тюдралу к Яньке нельзя — хозяин непременно найдет. Лучше в тайгу — там можно встретить чье-нибудь жилье.

Кирик вспомнил, что Степанко прятал лыжи пол крыльцо, и крадучись направился к хозяйскому дому.

Действительно, лыжи были на месте, и Кирик осторожно потянул их к себе.

«Нужно выбираться задами, через скотный двор — тогда не скоро заметят», подумал мальчик.

Поднявшись на крышу коровника, где было сложено сено, Кирик скатился в мягкий сугроб и ощупью направился вдоль стены.

Мальчик прополз несколько метров и стал на лыжи. Перед ним темнела тайга. Он пошел торопливо, отдаляясь все дальше и дальше от заимки. Наступал рассвет, серый и неласковый. В его сумраке Кирик натыкался на кустарник, старый бурелом, оголенные ветви которого торчали из-под снега. Когда скупое зимнее солнце поднялось над тайгой, мальчик выбрал сухое место под пихтой и снял лыжи. Отдохнув, пошел дальше. В полдень он поднялся на перевал в надежде увидеть где-нибудь дымок, но все было покрыто снегом и ничто не напоминало о близком жилье человека.

Кирик почувствовал свое одиночество в холодном безмолвии леса и хотел было повернуть обратно, но, представив себе, что ждет его у Зотникова, зашагал еще быстрее.

К вечеру, спустившись с перевала, мальчик неожиданно наткнулся на чей-то лыжный след. Но человек, видимо, прошел здесь давно — это было заметно по завьюженной лыжне. Не спуская с нее глаз, Кирик прибавил шагу. В сумерках он вышел на широкую поляну и, усталый, остановился на опушке. Здесь его застала ночь. Отоптав снег, он наломал сухих веток и пошарил по карманам в поисках спичек.

Коробки не было… Ночь тянулась томительно долго. Мучил голод.

«Только бы не уснуть!» Кирик переминался с ноги на ногу, садился, вставал и, прогоняя дремоту, ломал на мелкие части лежавший у ног хворост.

Перед утром подул ветер. Было слышно, как под его напором качались голые верхушки деревьев и порой с нижних ветвей комьями падал снег. Мороз крепчал. Голова Кирика клонилась все ниже и ниже. Он дремал. Выглянуло солнце. Мальчик открыл отяжелевшие веки и увидел рядом с собой небольшую ель, осыпанную изумрудами блестящих снежинок. Где он видел ее раньше? В доме Зотникова?

Ему казалось, что под елью стоит и тот старик в белом тулупе, в корзине у которого была чудесная лошадка.

Потом почудилось, что где-то недалеко хихикнул противный писарь и повертел перед глазами конфеткой.

Вдруг чья-то сильная рука подняла мальчика на ноги. Напрягая силы, Кирик открыл глаза и увидел перед собой незнакомого охотника. Возле него вертелась небольшая собака из породы сибирских лаек.

— Ну, малыш, тебе повезло! — сказал человек по-алтайски. — Если бы не моя собака, замерзать бы тебе в тайге… Правда, Мойнок? — обратился незнакомец к собаке.

Пес ласково вильнул хвостом.

Человек, нашедший Кирика, был охотник, по имени Темир. Среднего роста, сильный, мускулистый, он был типичным жителем алтайской тайги.

— Как тебя зовут? — спросил он Кирика.

— Карабарчик.

— О, Скворец! Как же ты сюда попал? Найденыш рассказал историю с конем, рассказал про свое бегство с заимки Зотникова.

— Этого богатея я знаю… — Брови охотника сдвинулись. — Он друг кривого Яжная и Кульджинова — двух пауков Теньгинской долины.

Темир развел костер, вскипятил чай. Достал из сумки копченый сыр и подал Кирику.

— Ешь и ложись спать, — сказал он. — Завтра утром пойдем на наше стойбище в Мендур-Сокон, к дедушке Мундусу.

Наломав веток, охотник устроил Кирику постель и улегся рядом с ним у огня…

На стойбище пришли на следующий день к вечеру.

— Живого скворца под пихтой нашел, вот он! — Молодой охотник подтолкнул Кирика к старику, сидевшему у огня.

— Однако, алтайский мальчик. — Подслеповатые глаза Мундуса уставились на Кирика. — Чей ты?

Кирик замялся.

— У него родных нет, — вмешался в разговор Темир. — Жил он у русского заимщика Зотникова, друга Яжная и Кульджинова.

— У Евстигнейки? — И, как бы отвечая на свой вопрос, Мундус добавил: — Шибко худой человек, черное сердце у него. Яжнай худой, Кульджинов худой. Садись к огню. — Старик указал на место рядом с собой. — Сейчас кушать будем… Темир, — обратился он к сыну, — налей парнишке чегеня[7]. Пускай пьет. Ишь какой тощий! — Он сочувственно похлопал Кирика по сухим лопаткам, которые виднелись через прорехи шубы.

Вечером в аил Мундуса собрался народ. Пришли слепой Барамай с внуком, Амыр с сыном, горбатый Кичиней и другие.

Мундус закурил трубку и передал ее молча соседу; тот, сделав затяжку, протянул ее второму, и когда трубка обошла мужчин и вернулась к хозяину, начался разговор.

— Ну, как белковал? — спросил Темира маленький Кичиней.

— Хорошо, — ответил охотник. — Скворца нашел.

— Это зимой-то? — Повернувшись к говорившему, слепой Барамай недоверчиво покачал головой.

Темир подвел Кирика к старику:

— Убедись.

Барамай ощупал мальчика, опросил, как зовут.

— Карабарчик, — ответил тот.

— Однако, на Алтае скоро будет весна. — Старик многозначительно улыбнулся. — В тайге появились молодые скворцы.

— Скоро будет весна, — повторил за ним Амыр. — Скоро! — тряхнул он уверенно головой.

Мундус поднялся от костра, горевшего посредине жилища, и, взяв топшур[8], тронул струны. В аиле раздалась песня:

…Гусь усталый летит по Катуни[9] вниз,

ниже вершины березы.

Я смотрю на свою невеселую жизнь,

из глаз моих льются слезы.

Отправляются гуси в большой перелет,

крылья у них устали.

В наших аилах злая бедность живет,

и глаза мои слезы застлали.

Разве есть у нас на Алтае ирим[10],

где не села б гусиная стая?

Разве есть бедняк, чтоб горбом своим

не работал на хищника-бая?..

Печально звенели струны топшура, и, вторя им, рыдающим голосом пел старый Мундус:

…Не найти у нас на Алтае камней,

на которых не сиживал ворон.

Не найти в нашей жизни радостных дней,

без нужды и тяжелого горя.

Певец умолк. В аиле стояла тишина, нарушаемая лишь треском горящих дров, и, казалось, дым от костра, медленно клубясь, выносил с собой к темному небу отзвуки скорбной песни.

Первым прервал молчание молодой охотник Амат:

— Кам[11] Каакаш велел привести к нему белую кобылицу, а то злой дух пошлет на наше стойбище несчастье.

— Мало он от нас баранов угнал? — Горбатый Кичиней вскочил на ноги. — Он обманщик!

— Где возьмем белую кобылицу?

— Надо просить кривого Яжная, — раздался голос пастуха Дьалакая.

— Иди проси, а с нас хватит, — отозвался Амыр. — Мы и так не можем снять с себя его сети.

Темир вскочил на ноги. Схватив висевшее на стене ружье, крикнул гневно:

— Кто первым пойдет к Яжнаю — черному сердцу, тому смерть! Проживем без кама и Яжная! — Помолчав, заговорил мягче: — Недавно я встретил в тайге русского, он мне сказал: «Скоро, охотник, будут большие перемены». — Темир окинул внимательным взглядом собравшихся. — Карабарчик — хороший знак. На Алтае настанет весна…

* * *

Наступил конец февраля — месяца больших морозов. Нужда железными клещами охватила стойбище. Хлеба не было, и большие плоские камни — серые паспаки, на которых когда-то женщины растирали зерна ячменя, точно могильные памятники стояли в углу бедных аилов.

Коровы не телились, и высохший борбуй[12] сморщился, как старый опёнок.

В один из таких дней в аил Мундуса забрел слепой Барамай. Вынул трубку с длинным черемуховым мундштуком и, поковыряв в ней пальцем, вздохнул. Табаку не было.

— Внучка Чейнеш умерла. Эрдине в горячке. Молока нет, сыра нет, кушать нечего, — сказал он печально.

Из темных глазных впадин старика выкатилась слеза.

Кряхтя, Мундус поднялся, снял с полки коробку из темной жести и высыпал на ладонь Барамая последнюю щепотку чая.

— Что еще дать? — Посмотрел на закоптелую решетку, где когда-то лежал сыр, и, положив руку на плечо слепого, сказал со вздохом: — Сыра нет. Может, Темир принесет немного муки за пушнину, тогда дам.

Барамай засунул трубку за голенище и, нащупав дверь, вышел.

Под вечер зашел Амыр:

— Думаю идти к кривому Яжнаю. Может, немного денег даст. Весной наймусь к нему в пастухи.

— Байский рубль — что снежный ком: чем дальше катится, тем больше становится. Возьми у меня немного денег. Поправишься с нуждой — отдашь. — Нашарив несколько последних серебряных монет, Мундус передал их Амыру: — Сходи в Теньгу — купи хлеба.

Кирик с восхищением смотрел на доброго старика: «Всех бедняков жалеет!»

Прошло недели две. Голод, как зловещая птица, день и ночь кружил над аилами Мендур-Сокона. Люди умирали.

Умерла старая Бактай — мать Амыра. Пластом лежала на овчинах веселая когда-то девушка Эрдине.

Однажды ранним утром на стойбище прискакал всадник. Судя по богатой одежде и коню, он принадлежал к знатному роду. Лицо всадника было обезображено шрамом, и один глаз вытек.

Соскочив с седла, незнакомец направился к аилу Мундуса. Кирик опал. Темира не было.

Опустившись возле очока[13], приезжий вынул серебряную монгольскую трубку и, затянувшись, передал хозяину.

— Где Темир? — после некоторого молчания спросил он резко.

— На охоте, — ответил Мундус.

— А под овчиной кто спит? — Одноглазый, точно ястреб, взглянул на Кирика. — Чей мальчик?

Старик замялся.

— Мой племянник, — ответил он тихо.

Богатый гость быстро вскочил на ноги и, подойдя к опавшему, грубо встряхнул его:

— А ну, поднимись!

Мальчик открыл глаза и в недоумении посмотрел на приезжего.

— Ого, этого племянника я видел, однако, у Евстигнея! Это Кирик. Он убежал с заимки. Завтра же доставь его хозяину! Понял?

Мундус ничего не ответил.

— Если явится Темир, пускай придет ко мне. Скажи, что Яжнай будет ждать его на стоянке в Келее.

Пока знатный гость разговаривал с Мундусом, возле аила собрался народ.

Заслышав шаги бая, слепой Барамай вышел из толпы:

— Яжнай, я знал твоего отца, Камду. Он был добрый пастух, и когда мы были в нужде, он делился с нами всем, что у него было. Ради доброй памяти отца, помоги нам!

Яжнай занес ногу в стремя и презрительно посмотрел на притихших людей:

— Брось шутки, старый Барамай! Яжнай не любит их. — Ударив коня нагайкой, бай поскакал со стойбища.

Барамай повернул незрячие глаза к толпе.

— Кокый корон![14] — воскликнул он и опустился на землю.

— Кокый корон! — повторила за ним толпа. Горный ветер подхватил печальные голоса людей и развеял их по долине.

Глава пятая

Наступил март. Кирик по-прежнему жил у дедушки Мундуса и порой вместе с Темиром уходил в тайгу белковать.

Привычный к лошадям, он быстро научился ездить верхом и стрелять из ружья, которое подарил ему Мундус.

Правда, ружье было старое, тяжелое, но Кирик был доволен подарком.

Вечером, после охоты, укладываясь спать, мальчик обтирал ружье насухо и ставил над изголовьем, как настоящий таежник. Иногда зимними вечерами старый Мундус рассказывал Кирику сказки. За тонкими стенками аила шумела пурга, сотрясая убогое жилище. Ветер, взметая сугробы снега, яростно бросал его на стойбище, в ущелья гор, заносил все людские и звериные тропы. В аиле ярко горел костер. Его отблески метались по закоптелым стенам жилища, освещая несложную утварь и хозяев.

Темир, намаявшись за день на охоте, крепко спал на козьих шкурах.

Поджав под себя ноги, старый Мундус рассказывал сказку не торопясь.

Пурга бушевала. Дым от костра медленно тянулся к отверстию и, как бы дождавшись, когда пройдет порыв ветра, стремительно вылетал из аила. Было слышно, как ворочался на своей подстилке Мойнок.

* * *

Выйдя как-то из аила, Кирик заметил на стойбище оживление. Мужчины и подростки спешили к жилищу слепого Барамая.

— Приехал кам Каакаш. Он будет выгонять злого духа из тела больной Эрдине, внучки старика, — сказал мальчику Мундус. — Сейчас пойдем смотреть.

Еще издали Кирик услышал глухие удары бубна, которые неслись из аила Барамая. На обряд камланья людей собралось много. Те, кто не успел войти в жилище, стояли у порога. Мундусу, как почетному человеку, уступили место в аиле, и он уселся с Кириком недалеко от очока.

Мальчик быстро обежал глазами внутренность жилища Барамая и перевел взгляд на кама. Высокого роста, сухопарый старик с орлиным профилем, одетый в костюм с изображением мифического чудовища с четырьмя ногами и раздвоенным хвостом, бормотал над больной какие-то заклинания, ударяя колотушкой в бубен.

К груди кама было прикреплено железное кольцо с подвесками, которое должно было служить ему защитой от нападения злых духов. По краям одежды были нашиты змеиные головы, когти беркута, перья филина и пух белой совы.

Кам стоял над изголовьем больной Эрдине и продолжал тянуть нараспев свои заклинания. Больная сделала слабое движение рукой, и Каакаш резко ударил колотушкой в бубен. От неожиданности Кирик вздрогнул. Вскоре кам медленно закружился вокруг больной и, грохоча колотушкой по бубну, запел резким, гортанным голосом.

Вдруг он неожиданно остановился у ног больной и, взвизгнув, протянул руки к Эрдине.

Потом, пятясь от больной к двери, начал делать движения, напоминающие движения человека, который, напрягая силы, старается вырвать из земли молодое дерево вместе с корнем.

— Злого духа вытаскивает из Эрдине; — услышал Кирик приглушенный шепот Мундуса.

Продолжая визжать, кам тянул воображаемого духа к порогу. Больная лежала неподвижно, устремив лихорадочно блестевшие глаза к дымоходу.

Дернувшись еще раз, Каакаш кошкой прыгнул к постели Эрдине и, яростно колотя в бубен, закружился в дикой пляске. Стучали когти беркута, топорщились перья филина, казались ожившими змеиные головы на одежде.

Кирик теснее прижался к Мундусу. Неожиданно кам упал, изо рта показалась пена. В аиле наступила тишина, и прерывистое дыхание больной как бы слилось с хрипом лежавшего неподвижно кама.

Вскоре Каакаш поднялся и сказал голосом здорового человека:

— Злой дух шибко не хотел выходить из Эрдине, едва вытащил. Давайте теперь мяса и араки[15].

Вечером, приторочив к седлу последнюю овцу Барамая, кам уехал. Эрдине умерла на рассвете.

Жизнь на стойбище пошла своим чередом. Только у слепого еще сильнее стала чувствоваться нужда. Несложное хозяйство Барамая вела его сноха, сорокалетняя Куйрук. В прошлом году она сменила одежду замужней женщины — чегедек, которую не снимала с плеч двадцать два года, на одежду вдовы: ее муж погиб во время снежного обвала.

— Стирать белье нельзя. Мыть лицо и руки нельзя — зачем смывать свое счастье? — поучала Кирика Куйрук.

Она была суеверна и крепко держалась старинных обычаев: ходила нечесаная и немытая.

Однажды, возвращаясь с охоты вместе с Темиром, Кирик заметил возле аила, принадлежащего горбатому Кичинею, толпу людей. Подойдя ближе, мальчик увидел незнакомого алтайца с бляхой на груди, видимо сборщика налогов, который, связав руки хозяина веревкой, надевал на его плечи тяжелый железный таган.

Кичинею за неплатеж налогов предстояло немало времени просидеть на морозе возле своего аила с таганом на плечах.

Темир шагнул к сборщику.

— Сколько должен старик? — кивнул он головой в сторону Кичинея.

— Двух соболей, пять колонков[16] и лису, — ответил тот.

— Хорошо. Я внесу налог.

Горбатый Кичиней ползал по снегу, стараясь дотянуться губами до шубы Темира. Тот заметил его движение и резко остановил старика.

* * *

Шли дни. В начале апреля солнце стало греть сильнее, и жители Мендур-Сокона все чаще и чаще выходили на солнечные склоны гор и в долину в поисках съедобной сараны[17]. Босые, полуголые ребята выскакивали из дымных аилов и, потоптавшись на талом снегу, стремительно бежали обратно к огню. С гор в долину скатывались быстрые ручьи, пенились возле серых угрюмых камней и, обойдя их, зарывались глубоко в рыхлый снег. На деревьях тихо звенели, соприкасаясь друг с другом и возвещая о приближении весны, ледяные сосульки. Начала зеленеть и наливаться соками лиственница, одеваясь в свой весенний наряд. Распускались вербы. Ярче отливали желтизной стволы акаций; кое-где виднелись бледно-розовые подснежники.

Б середине апреля хлынул в горы теплый ветер. Голубое, ясное небо раскрылось над тайгой, и, точно застывшие облака, засверкали на солнце Тигирецкие белки[18].

Кирик с Темиром целые дни бродили по тайге, и мальчик с помощью охотника научился узнавать тайны леса, определять завтрашнюю погоду и находить путь по звездам.

Часто, сидя у таежного костра, Кирик вспоминал своего верного друга Яньку, добрую Степаниду и Делбека. Тяжелая жизнь на заимке Зотникова постепенно забывалась.

Глава шестая

В конце апреля в стойбище неожиданно явился Чугунный.

— Где живет Мундус? — спросил он проходившую мимо женщину.

Та ответила и с опаской посмотрела на незнакомого человека.

Не слезая с коня, Иван подъехал к дверям аила и крикнул:

— Эй!

На крик вышел Мундус.

— У тебя живет зотниковский приемыш?

— У меня мальчика нет.

— Ты Мундус?

— Я.

Чугунный выругался и слез с коня.

— Яжнай говорит, что парнишка у тебя. — Отстранив старика, Чугунный вошел в аил. — А-а, вот где ты, голубчик! — сказал он, увидев сидевшего возле очока Кирика. — Теперь, брат, от меня не уйдешь!

Кирик сделал попытку проскользнуть в дверь, но тяжелая рука Чугунного опустилась ему на плечо.

— Если вздумаешь бежать, свяжу арканом! — пригрозил он. — Будешь вести себя тихо — доставлю хозяину добром.

— Я не поеду на заимку! — Брови Кирика сдвинулись.

— А, да что с тобой разговаривать! — Схватив сопротивляющегося мальчика, Иван вынес его из аила.

Мундус бросился за ним.

— Оставь, не дам! — Старик уцепился слабыми руками за Чугунного и тянул его обратно к аилу. — Теми-ир! Теми-ир! Э-ой!

— Отойди, а то расшибу! — прошипел злобно Иван и поволок Кирика к коню.

— Э-ой! — послышалось невдалеке. Молодой охотник поспешно спускался с горы. Кирик, пытаясь вырваться из крепких рук зотниковского работника, бился в них, точно пойманная птица.

— Э-ой! Что случилось? — Запыхавшийся Темир подбежал к отцу.

— Найденыша отнимают!

Охотник повернул гневное лицо к Чугунному:

— Злая собака хватает сзади, плохой человек хватает за ворот. Оставь мальчика!

— А ты кто такой?

— Я тебе говорю: оставь! Ну! Отпустив Кирика, Иван шагнул к Темиру:

— В лепешку расшибу!

— Руки коротки.

— Ах, ты так! — Чугунный размахнулся, но в тот же миг сокрушительный удар в челюсть свалил его на землю.

С трудом ворочая языком и медленно поднимаясь, Иван произнес с угрозой:

— Ну, мы еще с тобою встретимся…

— Хорошо. — Темир взял испуганного Кирика за руку и увел в аил.

Вечером охотник долго совещался с отцом:

— Карабарчику оставаться здесь нельзя. Если его сегодня не увезли, завтра могут силой отобрать. Как быть?

Мундус поковырял в пустой трубке и задумался.

— Беда! — вздохнул он. — Все равно пытать будут: куда ребенка девали? — И, помолчав, спросил сына: — Русская избушка в Яргольском ущелье цела?

— Стоит. Недавно в ней ночевал.

— Карабарчика надо туда отправить. Место надежное, глухое.

— Правильно, отец! — Темир вскочил на ноги. — Дать мальчику продуктов, ружье и Мойнока. Пускай живет там до поздней весны, а дальше посмотрим. Стану охотничать в тех местах, и ему со мной веселее будет. Оставлять одного в тайге опасно.

Рано утром, когда жители стойбища спали крепким сном, Темир и Кирик вышли из Мендур-Сокона и направились на запад, в сторону Тигирецких белков. За ними, весело помахивая хвостом, бежал остроухий Мойнок.

Ночь лыжники провели у костра под пихтой, а утром двинулись дальше.

Часа через два достигли Яргольского ущелья и стали подниматься вверх по руслу реки. Чем дальше они шли, тем угрюмее становилась природа. Лиственницы теперь попадались редко. Не видно было осин и зеленого пихтача.

К вечеру путники вступили в сплошной кедрач. Стало холоднее. С далеких белков подул пронизывающий ветер; он нес с собой колючий снег и щемящий мороз.

Темир шел впереди, порой останавливался, поджидая Кирика. В сумерки они достигли охотничьей избушки. Крыши не было, но толстый потолок из молодых лиственниц мог выдержать метровый слой снега и свирепые бураны. Стены избушки состояли из массивных бревен высотой в пять-шесть рядов, и в одной из них была прорублена дверь, висевшая на крепких петлях. В противоположной от двери стене виднелось узкое окно, затянутое бычьим пузырем.

Отбросив от дверей снег, Темир с Кириком вошли в избу.

— Вот и жилье наше. Располагайся. Сейчас затопим печь, и будет тепло! — весело сказал охотник и, нашарив под нарами дрова, зажег огонь.

Мальчик с любопытством осмотрел внутренность избы, где он должен был провести неизвестно сколько времени, и, довольный результатом осмотра, сбросил с себя котомку.

— Ну, брат, Зотников тебя здесь не найдет, а Чугунный тем более! Живи спокойно. Изба надежная, дверь крепкая. Оставляю тебе пищу, порох и дробь, а для веселья — Мойнока. Ложись спать, — улыбнулся Темир.

Кирик долго ворочался на нарах и уснул не скоро. Оставаться одному в тайге ему не хотелось. Сказать об этом Темиру он не смел и только утром, за чаем, осторожно заявил:

— Помнишь, я говорил тебе, что у меня в Тюдрале есть друг Янька. Хорошо, если бы ты привел его сюда!

— А он пойдет?

— Явится. Только скажи, что, мол, Кирик зовет.

— Вот и хорошо! — Довольный Темир поставил чашку на нары. — Но в Тюдрале Янек много. Чей он?

— Сын бывшего работника Зотникова. Отца зовут Прокопием, а мать — Степанидой.

— А где сейчас отец?

— На войне.

— Хорошо, мальчик будет здесь через неделю, — кивнул головой охотник.

— А Степаниде скажи, что я ее часто вспоминаю. — Кирик поднял просветлевшие глаза на охотника. — Она нас с Янькой одинаково любит.

Через два дня охотник ушел. Стояла оттепель. Днем солнце высоко поднималось над Ярголом, бросая косые лучи в ущелье. Со склонов начал сползать рыхлый снег, обнажая выступы, покрытые каменной таволожкой и побуревшей травой. Проводив Темира, Кирик вернулся с Мойноком в избушку, растопил в котелке снег и сварил себе чай. Накормив собаку, улегся спать.

Далеко над белками плыла луна, проливая бледный свет на кедровый лес, растущий внизу, и на засыпанную снегом избушку. Ни звука. Лишь порой свалится снег с ветви и чудесным фейерверком рассыплются искристые снежинки.

В избушке тепло и сумрачно. Медленно догорают угли, и трепетный свет огня вспыхивает порой на закоптелых стенах, точно отблеск далекого северного сияния. В углу на нарах спит Кирик. Мальчик дышит ровно и глубоко, как человек, который, наработавшись за день, рад отдыху. Возле дверей, свернувшись в клубок, чутко дремлет Мойнок…

Спрятавшись за белками, луна исчезла. В ущелье стало темно. Казалось, все уснуло, только филин кружился неслышно в поисках добычи. Вскоре его зоркие глаза заметили зверя. Филин покружился над ним и, услыхав предостерегающее рычанье, скрылся в кедраче. Ночной гость — рысь остановилась на опушке леса и насторожила уши. Предутренний морозный воздух был по-прежнему чист и легок. Повертев круглой, как у кошки, головой, рысь стала приближаться к избушке. Здесь она когда-то находила остатки мяса и костей. Остановившись метрах в пяти от жилья, рысь обнаружила следы и вздыбила шерсть. Следы вели к жилью. Инстинкт предосторожности заставил рысь залечь в снег. В избушке было по-прежнему тихо. Прошел час. На востоке показалась бледная полоска света и, постепенно расширяясь, охватывала небосклон. Начало светать. Голодная рысь приблизилась к избушке и прыгнула на крышу. Внизу, под потолочным настилом, послышалось рычанье, и Мойнок заскреб острыми когтями дверь. Рысь притаилась. Кирик проснулся и стал прислушиваться. Мойнок рвался из жилья, прыгал на нары, заливаясь неистовым лаем. Кирику стало ясно: рядом кто-то чужой, но выйти из избы и выпустить Мойнока он не решался. Если это враг, то в избушку он не попадет: прочные стены и дверь, висящая на крепких петлях, служили верной защитой. Зарядив ружье крупнокалиберной пулей, мальчик стал выжидать. Мойнок метнулся вновь на нары и, задрав морду вверх, яростно залаял.

«На крыше кто-то есть. А что, если все-таки выпустить собаку?»

Кирик поспешно оделся и, держа ружье наготове, подошел к дверям. Мойнок, виляя хвостом, выжидательно смотрел на молодого хозяина. Когда тот распахнул дверь, собака перемахнула через порог и, обежав вокруг избы, остановилась перед зверем.

Свесив голову, рысь не спускала злобных глаз с Мойнока, а тот, поднявшись на задние лапы, заливался переливчатым лаем.

Рысь подобрала под себя лапы, готовясь к прыжку. Кирик прицелился и спустил курок. Раздался выстрел.

Гулкое эхо мощными раскатами прокатилось по ущелью и замерло в горах. Когда рассеялся дым, Кирик увидел, что Мойнок с ожесточением треплет в зубах мертвую рысь, оттаскивая ее все дальше от избы. Услышав голос хозяина, собака вильнула хвостом и бросила добычу.

Снимая со зверя шкуру, Кирик с интересом рассматривал темно-рыжую шерсть, короткий, точно обрубленный хвост и длинные кисточки ушей. Растянув шкуру на шесте, мальчик занялся своим несложным хозяйством.

На следующий день, взяв с собой ружье и котелок и рассовав по карманам несколько кусков копченого сыра, Кирик направился с Мойноком вверх по ущелью. У границы леса мальчик набрел на куропаток и увлекся охотой.

Птицы кружили небольшими стайками. Завидев мальчика с собакой, они падали в снег. Их белое оперение сливалось с белизной снежного покрова, и, только вспугнутые Мойноком, они вновь поднимались в воздух, заманивая юного охотника все дальше и дальше, на белки.

К вечеру Кирик убил несколько птиц и, ловко лавируя на лыжах между камнями, возвращался к жилью. Когда он проходил самое узкое место ущелья, где гладкие отвесные скалы сжимали русло реки, неожиданно впереди раздался оглушительный грохот. Испуганный Кирик увидел, как снежная лавина сползла с горы и закрыла низ ущелья. Теперь оставался только один путь: через мертвые, покрытые вечным снегом горы.

Ночь застала мальчика сидящим у костра под выступом большого камня. Вода и ветер образовали здесь углубление, напоминающее своим видом небольшую пещеру.

Здесь было тепло и сухо. Уставший за день, Кирик прислонился к стене и незаметно уснул. Мойнок улегся возле выхода и оберегал сон юного хозяина, не спуская умных глаз с потухшего костра.

Настало утро, но солнца еще не было, только на вершинах сверкали снега.

Кирик вылез из-под укрытия и направился к месту обвала.

Снег и камни сплошной стеной перегородили ущелье, и мальчик с грустью повернул обратно. Прошел знакомый камень, под которым провел ночь, и стал подниматься вверх по течению Яргола. В одном месте крутизна скал оказалась меньше, и Кирик сделал попытку выбраться из ущелья. Осторожно ступая, чтобы не свалиться в Яргол, цепляясь за кусты каменной таволожки, шаг за шагом он поднимался все выше и выше. В трех метрах над головой, из узкой расщелины, виднелся могучий корень кедра. Он свисал длинными отростками, как бы протягивая их мальчику. Но как ухватиться за них? Из расщелины, видимо, глубокой осенью вытекала почвенная вода. За зиму она застыла огромными сосульками, которые лежали на пути. Продолбить ступеньки во льду было нечем. «Надо, чтобы выбрался отсюда хотя бы один Мойнок. Если Мойнок найдет Темира, то я буду спасен», подумал Кирик. Подняв на руки подползшего Мойнока, мальчик резким движением подбросил его на выступ камня. Собака легко перепрыгнула на камень и стала карабкаться вверх.

Вскоре ее радостный лай возвестил, что она находится на просторе тайги. Кирик, прижавшись спиной к обрыву, посмотрел вниз. Обвал спрятал от его взора знакомые места, где была избушка.

Кирик стал спускаться. Сверху посыпались мелкая галька и мокрый снег.

Подняв голову, мальчик увидел, что Мойнок ползет вслед за ним.

— Нельзя! Иди домой!

Мойнок заскулил.

— Домой! — В голосе хозяина послышалась повелительная нотка.

Послушный пес неохотно поднялся вверх и, следя за движениями мальчика, улегся на краю обрыва.

Спустившись, Кирик побрел на белки. Подъем становился все труднее. Ущелье постепенно расширялось, но зато было сплошь покрыто толстым слоем льда. Лыжи были уже не нужны; наоборот, чем выше поднимался мальчик, тем сильнее тянули они вниз. Отвязав ремни, мальчик взял лыжи подмышку и шаг за шагом стал приближаться к белкам.

Порой он внимательно оглядывал голые скалы в поисках выхода, но их гладкие, точно обтесанные, стены гнали его дальше на ледник.

Часа через два, почти обессиленный от тяжелого подъема, он неожиданно увидел впереди себя Мойнока.

Пес полз на брюхе, виляя виновато хвостом, и, поравнявшись с Кириком, опрокинулся на спину, задрав лапы вверх.

Кирик обрадовался собаке и, присев на корточки, погладил ее по голове.

«Если Мойнок спустился в ущелье, значит где-то есть выход», мелькнуло у него в голове. Поднявшись на ноги, он подал голос:

— Мойнок! Собака вскочила.

— Домой!

Пес метнулся в сторону и вильнул хвостом.

— Пошли домой! — Кирик сделал шаг вперед. Мойнок, скользя по льду, повел своего хозяина влево от основного русла.

Вскоре Кирик заметил, что между двумя скалами черной лентой протянулась вверх узкая полоска мелкой россыпи камней. Видимо, Мойнок и спустился по ней.

Так и есть. Пес уверенно стал подниматься вверх, оглядываясь на хозяина. Через час мальчик выбрался из ущелья и увидел темневший внизу кедрач.

Усталости как не бывало. Став на лыжи, Кирик поспешно зашагал к лесу и в сумерках достиг избушки. Не раздеваясь, он повалился на нары и тут же уснул.

Проснулся Кирик от настойчивого стука в дверь и радостного повизгивания Мойнока.

Мальчик быстро соскочил с нар и открыл дверь.

Перед ним стоял Темир, а рядом — улыбающийся Янька.

Глава седьмая

Прошла весна. Наступал месяц малой жары — июнь. Кирик с Янькой жили в избушке Яргольского ущелья. Изредка их навещал Темир с Мойноком, и каждый его приход был для ребят настоящим праздником. Однажды он пришел особенно радостный:

— На фронте солдаты не хотят воевать за царя и порой отказываются идти в наступление. А у нас тоже новости! Теньгинский волостной старшина Сапок устраивает на днях конские состязания, заезд на пятнадцать верст. Соберутся лучшие борцы и наездники Алтая. Ждут из Бийска исправника. Сапок объявил народу, что первый наездник получит все, что попросит; второй — двух лошадей и десять овец; третий — лошадь и корову. Большой будет праздник!.. Я готовлю буланого, — добавил Темир после минутного молчания.

Кирик знал небольшого сухопарого коня Темира с развитой грудью, тонкими жилистыми ногами и челкой, доходившей до темных, агатовых глаз.

Сдерживая охватившее его волнение, Кирик спросил:

— А кто поедет на буланом?

— Ты, Кирик. Ведь если буланый придет первым и этот проклятый Сапок сдержит свое слово, ты будешь свободен от Зотникова.

Мальчики с радостным криком бросились к Темиру и повисли на нем, стремясь свалить охотника на пол. Темир со смехом отбивался от расшалившихся ребят. Когда порыв радости прошел, Кирик спросил с тревогой:

— А если буланый отстанет, тогда как?

— И тогда, Кирик, не все еще пропало, — усмехнулся Темир. — Не горюй! — успокаивающе добавил он, видя, что мальчик опустил голову. — На буланого я надеюсь. Вот только одного боюсь: бай Аргымай, отец Сапока, привел, говорят, какого-то чужеземного коня. Народ рассказывает, что такого коня на Алтае еще не было… Однако, я пойду! — Охотник поднялся.

— Темир, — обратился к нему Янька, — можно с Кириком сходить в Тюдралу, маму повидать?

— Сходите, только на глаза Зотникову и Чугунному не попадайтесь.

Свистнув Мойнока, Темир легким, упругим шагом направился к лесу. Кирик вздохнул.

— Может, буланый вынесет, — прошептал он тоскливо.

На следующий день ребята отправились в Тюдралу. Обрадованная Степанида достала где-то муки и угостила их пирогами с рыбой.

Ребята погостили у нее три дня и собрались в обратный путь.

— Возвращайтесь скорее оба! В огороде у меня скоро огурцы поспеют! — крикнула она им вслед.

— Ладно, — ответил Янька.

Степанида возвратилась в избу, села к окну и задумалась. Отпускать Яньку ей не хотелось, но жалость к Кирику взяла верх, и женщина поникла головой.

«Если не отпустить Яньку, что станет с Кириком?

В Тюдрале ему жить нельзя, в Мендур-Соконе — тоже. У Зотникова — хуже каторги. Когда же все это кончится? Где выход?» Не найдя ответа на свои мысли, Степанида опять вышла из избы и долго смотрела на дорогу, по которой ушли ребята.

Тем временем, пройдя километров пять от села, Кирик с Янькой в сопровождении Делбека свернули с дороги и стали подниматься вверх по ущелью Яргола. Место здесь было глухое и пользовалось недоброй славой.

Тропинка, по которой они шли, вилась по гребню горы и круто спускалась в небольшую ложбину. Взглянув вниз, ребята увидели человека, сидящего к ним спиной у костра.

Делбек хотел было кинуться на незнакомца, но Янька, зажав пасть собаки, оттащил ее в кусты. Широкая спина и длинные руки этого человека показались Кирику знакомыми. Притаившись в густой траве, приятели стали наблюдать за сидящим. Рядом с ним лежал топор. Недалеко паслась оседланная лошадь. Незнакомец подбросил хвороста в огонь и повернул лицо в сторону ребят.

Кирик чуть не вскрикнул от испуга. У костра сидел Иван Чугунный. Что ему здесь было нужно?

Теряясь в догадках, мальчики переглянулись и поползли обратно в гору.

«Только бы не залаял Делбек!» пронеслось в голове Яньки, и, продолжая успокаивать собаку, он пополз последним, оглядываясь на страшного человека.

Выбравшись на гребень горы, друзья, прячась за деревья, направились к охотничьей избушке, до которой оставалось около шести километров. Часа через два они добрались до жилья.

— А ты не заметил, Кирик, жерди у костра? — спросил Янька.

— Да, видел. И жерди и отесанные колья.

— Зачем они понадобились ему, не понимаю… — Янька почесал за ухом.

— И я тоже, — признался Кирик. — Должно быть, Зотников что-то затевает. Неспроста Иван забрался сюда. Надо посмотреть. Сходим завтра?

На следующий день, забравшись на противоположную от костра скалу, они стали наблюдать за Чугунным.

Иван с остервенением вбивал колья в землю, огораживая небольшую площадку. Один конец ее упирался в скалу, второй вел к горе, постепенно суживаясь. Изгородь представляла собой как бы треугольник с узким открытым пролетом по дну ущелья.

— Готовит загон для лошадей, — высказал догадку Янька.

Кирик молча кивнул головой.

— Загонят чужих лошадей и будут ставить свое тавро. Воры! — Янька сплюнул.

Ребята вернулись к избушке.

Назавтра, захватив ружье и Делбека, мальчики с утра заняли наблюдательный пост на гребне горы. Зотниковский работник был не один: на привязи стояли три оседланные лошади. Вскоре показались их хозяева.

Впереди шел Чугунный. Он нес на плечах походную кузницу. За ним шагал какой-то незнакомый алтаец. Приглядевшись к нему, Кирик узнал Яжная. Лица третьего не было видно. Но когда он подошел к изгороди, ребята увидели своего злейшего врага — Евстигнея.

Оглядевшись, заимщик задрал бороду вверх.

— Отсюда кони не уйдут. Надо только гнать их без передышки. Где сейчас табун? — обратился он к Яжнаю.

— Чей?

Евстигней выругался.

— Да не все ли нам равно, чей? Лишь бы были кони, а тавро поставить мы сумеем… Так ведь, Ваня? — спросил он своего подручного.

— Правильно. Наше клеймо — наши и кони, — ухмыльнулся Чугунный и стал налаживать кузницу.

Наложив от костра углей в горн и приладив мех, он нажал ногой на педаль треноги.

Рассыпаясь веером, полетели искры. Чугунный сунул в угли железное тавро. Раскалив докрасна, приложил его к свежеотесанной жерди. Вынул из мешка второе тавро и, проделав с ним то же, что с первым, спрятал оба тавра у основания лиственницы, закрыв их травой.

Через минуту, вскочив на коней, все трое скрылись из виду.

Янька с Кириком поспешно спустились с горы и подошли к изгороди.

На одной из жердей крупными буквами было выжжено «Е» и «3» — тавро Евстигнея Зотникова; ниже стояла буква «Я» — знак Яжная.

Друзья молча посмотрели друг на друга.

— Понял? — после короткого молчания спросил Янька. — Они сейчас ищут по тайге табун алтайских лошадей и пригонят его сюда для таврежки.

— Вот грабители! — воскликнул Кирик.

— Отчего разбогатели Яжнай и Евстигней? Думаешь, их богатство честным трудом нажито? Мы вот что сейчас сделаем! — Глаза Яньки заблестели. — Спрячем оба клейма.

Ребята разгребли траву, вытащили железные тавра и спрятали их в кустарнике. Потом скрылись за скалой.

Огороженная площадка была видна как на ладони. Ждать пришлось долго. Наконец послышался топот приближающихся лошадей, и табун голов в пятнадцать стремительно влетел на площадку и заметался по загону. Не отставая, следом за табуном на рыжем жеребце вихрем пролетел Евстигней и, спрыгнув на ходу с лошади, кинулся к пролету и задернул жерди. Лошади оказались в ловушке.

На взмыленных конях примчались Яжнай и Чугунный. Хлопая бичами, они сгрудили пойманных лошадей посредине загона. Это были молодые — до двух-трех лет, — сытые, не знавшие узды, полудикие кони. Их вожак храпел, бил копытами землю и злобно скалил зубы на суетившихся людей.

Кирик вздрогнул. Ему показалось, что табунный вожак — жеребец Темира: та же буланая масть, те же длинная челка и грива. Заныло сердце.

Между тем Яжнай размотал один конец аркана и набросил его на ближайшую лошадь. Брыкаясь, конь то поднимался на дыбы, то падал на землю, но чем сильнее он бился, тем туже стягивала веревка его шею.

— Неси тавро! — крикнул Евстигней Ивану. Топая, как медведь, Иван направился к лиственнице.

Пошарил рукой в траве и раскрыл в изумлении глаза. Тавра не было.

— Ну, что ты там возишься? — крикнул Зотников. Чугунный поднялся.

— Тавров нет, — прохрипел он наконец простуженным голосом.

— Как нет? Обоих? — Встревоженный Зотников подошел к Ивану.

— Обоих, — подтвердил тот и заскреб затылок.

— Что за оказия! — пробормотал про себя Зотников и оглянулся воровски. — Яжнай, пойди-ка сюда! — позвал он приятеля. — Тавра пропали.

Подошедший Яжнай испуганно уставился своим единственным глазом на Зотникова.

— Ну просто диво берет, кто мог быть! Ежели алтайцы, то они бы разворотили загородку. — Евстигней трусливо оглянулся и зашагал по поляне. — Остается, пожалуй, одно: ехать в Тюдралу и заказывать новое тавро.

— А с лошадьми как? — спросил Чугунный.

— Ты оставайся здесь, карауль. К утру вернемся, — ответил хозяин.

Евстигней с Яжнаем уехали. Сумрак сгущался. В ложбине стало темно. Иван развел костер и, поглядывая изредка на притихших лошадей, начал дремать.

Янька зашептал на ухо Кирику:

— Надо спуститься вниз и выпустить из загона лошадей.

— А Чугунный?

— Подойдем к нему с двух сторон. Я с ружьем зайду с загона, а ты с Делбеком станешь у пролета. Как только я выстрелю, снимай жердь и натрави на лошадей собаку. Чугунный подумает, что на него напали беглые, ну и даст тягу.

Ребята спустились с горы. Кирик пополз к лошадям, а Янька с ружьем наготове осторожно направился к дремавшему у костра Ивану.

Прошло несколько минут. Раздался выстрел.

В тот же миг упала жердь и послышался свист.

Мимо ошалевшего от страха Ивана пронесся в темноте и с громким лаем бросился в загон лохматый Делбек.

Лошади стояли тесной кучей, не двигаясь, и с опаской поглядывали на незнакомую собаку. Вскоре, напуганные вторым выстрелом, они шарахнулись на середину загона и, описав полукруг, помчались через открытый пролег в ночную темь Верхнего Яргола.

Чугунного у костра уже не было. Он бежал что есть духу и, запнувшись о какую-то корягу, упал в траву. Там и пролежал до рассвета.

Утром он рассказывал Евстигнею:

— Как вы уехали, с вечера было тихо. Ночью слышу над головой: бах! Я не оробел. Вскочил. Слышу, упала жердь. Потом поднялся крик, шум, и опять — бах! Их, наверно, было человек десять. Что делать? Одному не совладать, ну и подался в лес…

Зотников сгреб бороду в кулак и переглянулся с Яжнаем.

— М-мда, — промычал неопределенно заимщик. — Изгородь, колья надо убрать, кузницу отвезти домой.

Вскочив на лошадь, он подал Яжнаю знак следовать за собой.

* * *

Стоял июнь 1916 года.

Теньгинский волостной старшина Сапок Кульджинов устраивал праздник. На берегу реки, что протекала ниже стойбища, горели костры. Сапок не жалел баранов на угощение гостей. Из Онгудая прибыл полицейский пристав Огарков с тремя стражниками.

Приехал Евстигней Зотников со Степанком и Чугунным. Прискакал нарядно одетый Яжнай. Ожидали приезда бийского исправника Кайдалова, который задержался по служебным делам.

Высланные на Чуйскую дорогу дозорные донесли старшине, что исправник в сопровождении небольшого конвоя казаков спускается с перевала.

В двухэтажном доме, где помещалась волостная управа, засуетились. Вытащили цветные, украшенные причудливым монгольским орнаментом большие кошмы и разостлали от ворот к дому.

Простой народ толпился тесной кучей недалеко от управы. За пригорком показалась пыль.

— Дорогу! Дорогу! — размахивая нагайкой, кричал передний казак.

Вскоре показалась мягкая рессорная коляска, из которой вылез тучный исправник.

Пристав вытянулся в струнку. Сапок склонил перед гостем голову и сказал подобострастно:

— Пусть будет покрыто травой место, где ты ночуешь, пусть будет праздничным место, куда ты приходишь! Прошу в дом.

Из уважения к богатому хозяину Кайдалой приветствовал его по-алтайски и, не снимая лайковой перчатки, подал руку.

— Ну, как у тебя дела, Фрол Кузьмич? — повернулся он к приставу.

— Во вверенном мне участке все благополучно! — отрапортовал тот.

— А вот алтайцы жалуются, что кто-то коней у них таврит… Как они, эти самые конокрады, по-вашему называются? — обратился он к старшине.

— Урчылар, — ответил тот в смущении. Стоявший рядом Яжнай побледнел и посмотрел в сторону Евстигнея. Зотников опустил глаза.

— Ну, так вот, — продолжал исправник: — этих самых урчыларов, как попадут, немедленно в бийский острог отправляй.

— Слушаю-с, ваше высокоблагородие! Будет исполнено! — козырнул Огарков.

— Ну, веди, хозяин, в дом, — обратился Кайдалов к Сапоку. — Посмотрю на праздник — и дальше в путь.

Несмотря на свою дородность, бай торопливо засеменил на кривых ногах к крутой лестнице дома.

Неожиданно дорогу знатному гостю преградил горбатый Кичиней и упал перед ним на колени:

— Я Кичиней из Мендур-Сокона. У меня было три жеребенка. Теперь их нет. Чем буду жить?

— О чем он говорит? — брезгливо обратился Кайдалов к сопровождавшему его переводчику.

— Он говорит, что у него было три жеребенка, а теперь их нет.

— Ну!.. — сдвинул брови исправник.

С мольбой в голосе Кичиней продолжал:

— Я видел одного из них в табуне Яжная. Жеребенок мой, но тавро чужое.

— Чье? — нетерпеливо спросил Кайдалов.

— Ваше высокоблагородие, разрешите доложить! — Пристав вытянулся перед исправником. — Этот алтаец не в своем уме. — И, повернувшись к Кичинею, крикнул: — Клевета!

Сапок снял шапку, опушенную мехом выдры, и поклонился Кайдалову.

— Да, этот человек не в своем уме, — указал он на Кичинея.

— А-а!.. — протянул неопределенно исправник и кивнул головой казаку.

Тот оттащил жалобщика в сторону.

— Мой мухортый конь, мой мухортый[19] конь! — И, обхватив голову руками, Кичиней затянул нараспев: — Кокый корон!

Глава восьмая

Конские состязания в Теньге начались с борьбы. Утром на небольшой площадке перед волостной управой стал собираться народ. Кайдалов с приставом сидели на венских стульях, которые привез из Улалы богатый Аргымай. Возле них на скамейках расположились Зотников со своим другом Яжнаем и местная знать. За спиной Евстигнея, в новой ситцевой рубахе и яловых сапогах, стоял Чугунный.

Сапок хлопнул в ладоши. На круг вышел борец, любимец теньгинского старшины Тужелей. Играя могучими мышцами рук, он оглядывал толпу.

— Есть борцы? — приподнимаясь с узорчатой кошмы, спросил Сапок.

Толпа молчала. Схватиться с известным силачом охотников пока не находилось.

— Есть борцы? — вторично спросил старшина и, не получив ответа, самодовольно погладил усы. — Боятся, — усмехнулся он, подмигнув исправнику, — трусят. Кто желает? — повторил Сапок свой вопрос.

Из толпы вышел молодой парень и, сбросив шубу, встал против Тужелея. Схватка была короткой. Ноги молодого борца мелькнули в воздухе, и он, охнув, упал на землю.

— Ловко! — Довольный Сапок посмотрел на своих гостей.

— Есть борцы? — послышался насмешливый голос Аргымая.

— Есть! — На круг вышел Темир. — Есть! — Он поднял руку и легким шагом направился к Тужелею.

Противники схватились. Сделав несколько кругов, Темир неожиданно упал.

Раздались испуганные голоса. Но, падая, Темир успел опереться ногами в толстый живот Тужелея, и в тот же миг огромная туша знаменитого борца, перелетев через голову охотника, грохнулась на землю.

В толпе раздался гул одобрения. Сапок вскочил на ноги и, переваливаясь, точно утка, торопливо подошел к своему любимцу.

Темир, тяжело дыша, поднялся.

— Не нравится мне этот молодчик, — шепнул исправник на ухо Огаркову.

— Не знаю, чей это парень — слишком свободно себя держит, — поддакнул пристав. — Сапок, что это за птица?

Старшина развел руками:

— Первый раз вижу.

— Это охотник Темир, сын Мундуса из стойбища Мендур-Сокон, — ответил за старшину кривой Яжнай. — Сейчас его проучат! — Он дружески похлопал по плечу Чугунного.

Иван покосился на Огаркова и наклонил ухо к Евстигнею.

Тот зашептал:

— Алтайца надо свалить. Осилишь — четверть водки поставлю. Не осилишь — пеняй на себя.

— Есть борцы? — снова раздался голос Аргымая.

— Есть! — прогудел Иван и, сняв ситцевую рубаху, обнажил волосатую грудь. Кайдалов поднялся на ноги.

— Посмотри, Фрол Кузьмич, — обратился он к приставу: — ведь это настоящий геркулес.

Чугунный согнул руку, на которой образовались твердые, как дерево, мускулы, и поиграл ими перед изумленным гостем.

— Геркулес… — протянул исправник. — В цирке бы ему только выступать.

— Подкову ломает, — улыбнулся Евстигней, — медный пятак на пальцах гнет.

— Изу-ми-тельно! — покачал головой Огарков. — Ты этого алтайца к ихнему злому духу не вздумай отправить, — сказал он шутливо Чугунному.

— Сам дорогу найдет! — Оскалив зубы, Иван вышел на круг.

Темир сидел на корточках, обтирая обильно катившийся пот.

— Отдохнуть надо, — сказал он Чугунному.

— Отдохнешь на том свете, — усмехнулся тот.

— Неправильно! Дать отдых! — зашумела толпа.

— Он уклоняется от боя, — поднимаясь с лавки, заявил Евстигней. — Трусит.

— Будешь принимать бой или нет? — Расставив ноги, Чугунный встал перед охотником.

— Однако, скоро ты забыл Мендур-Сокон. Надевай кушак! — бросил Темир Чугунному и поднялся на ноги.

Несколько минут длилась напряженная борьба.

Вдруг Иван, охватив длинными руками гибкое тело Темира, стал сжимать его в своих страшных объятиях. Казалось, еще несколько секунд — и Темир потеряет сознание.

Напряжение передалось толпе.

— Дави его! — жестикулируя, орал Зотников.

— Дави, чтоб душа из него вышла! — кричали казаки.

— Дави! — Глаза Аргымая блестели.

— Геркулес, браво! — хлопал исправник в ладоши. Сидевшие ближе к кругу пастухи и охотники вскочили.

— Зачем душить человека? Честно надо бороться! — зашумели они.

Темир побледнел. Собрав силы, он с трудом развел руки Чугунного и рывком поднял его к себе на грудь. Остальные события произошли молниеносно. Темир круто повернул Чугунного вокруг себя и выставил ногу.

Не чувствуя опоры, силач упал.

Толпа ахнула и на какую-то секунду замерла.

Чугунный медленно поднялся с земли. Часто дыша, поспешно сунул руку в карман широчайших плисовых шаровар и выхватил свинчатку[20].

Темир отпрянул. Не дожидаясь нападения, точно барс, он метнулся к противнику и нанес ему стремительный удар.

— Так его, конокрада! — Янька с Кириком в восторге захлопали в ладоши.

Взревев от боли, Чугунный опустился на землю.

Второй удар отбросил его от середины круга, и, покатившись, точно чурбан, Чугунный оказался у ног Кайдалова.

Восторженный гул охотников и пастухов сопровождал каждое движение Темира.

Когда охотник сделал шаг вперед, чтобы нанести третий удар, раздался недовольный голос исправника:

— Прекратить!

Евстигней подошел к своему работнику. Чугунный сидел на земле с закрытыми глазами, не шевелясь.

— Ловко он тебя отделал! — зло усмехнулся хозяин. — Осрамил ты меня не только перед алтайцами, но и перед господином исправником, — мотнул он головой вслед Кайдалову, который шел к волостной управе. — А свинчатку-то зачем вытащил?

— Не утерпел, Евстигней Тихонович, привычка.

— За эту привычку придется мне Кайдалову и Огаркову по сотне дать. Поднимайся, хватит лежать!

Чугунный с трудом поднялся с земли и понуро поплелся за хозяином.

* * *

Потерпев поражение в борьбе, Чугунный с Зотниковым деятельно готовились к бегам.

Утром Степанко делал проминку коню. Поджарый бегунец часто перебирал тонкими ногами и рвался на простор.

— Ты ему волю на первых порах не давай, — поучал Евстигней сына, — попридерживай. Если будут обгонять, не беда. Дай волю верст через семь.

Степанко кивал головой.

— А бить нагайкой можно?

— Только перед концом, когда впереди будешь. Почаще его ногами пошевеливай.

А на другом конце стойбища, в кустах у реки, сидели Темир, Кирик и Янька.

— Вчера Сапок объявил народу, что условия состязания остаются прежними: он поклялся сдержать свое слово. Если буланый не подведет, ты будешь свободен Кирик. Пойду, однако, сделаю заявку на бега. — Темир поднялся и, раздвинув кусты, исчез за их зеленой стеной. Ребята остались одни.

— Кирик, когда будешь ехать возле той горы, — показал Янька рукой на дальнюю гору, — я встречу тебя там, ладно?

Кирик молча кивнул головой.

— А знаешь что? — Янька приблизил лицо к другу. — Только Степанку не поддавайся. Он поедет на рыжем бегунце.

— Знаю, — коротко ответил Кирик. Говорить не хотелось.

Через несколько минут вернулся Темир.

— Не подкачай, — сказал он озабоченно Кирику и подсадил его на коня.

Буланый скосил глаза на седока.

— Волю дай, не доезжая до Теньги версты за две. Но если увидишь, что буланый рвется сильно вперед, — не держи. По бокам ногами не бей: не любит. Повод держи крепче. Айда!

* * *

Наездники выстраивались в ряд. Внимание Кирика привлек стройный, в яблоках, красавец конь.

«Должно, Аргымая, нездешней породы», подумал он. На вороной кобылице Яжная сидел какой-то незнакомый мальчик.

Справа в ряду виднелся рыжий конь. Во всаднике Кирик узнал Степанка. Тот разговаривал с подростком, сидевшим на кауром[21] коне.

Рядом с Кириком горячилась темно-гнедая кобылица. На ней сидел племянник местного бая Манжи.

Кто-то хлопнул три раза в ладоши и подбросил шапку вверх.

Кони рванулись вперед. Первой выскочила на дорогу и стала набирать скорость вороная кобылица Яжная. За ней несся, раздувая ноздри и храпя, чужеземный конь в яблоках. Опустив свободно поводья, мчался на рыжем коне Степанко. Голова в голову бежали темно-гнедая кобылица бая Манжи и каурый конь.

Буланый сначала бежал неохотно и только на третьем километре перешел на волчьи скачки. Сидеть на нем было трудно. Кобылица Яжная и конь в яблоках скрылись из виду.

На пятом километре буланый обогнал кобылицу Манжи и каурого. Впереди было только трое. За поворотом Кирик заметил вороную Яжная и рыжего коня Степанка. Вскоре буланый сровнялся с ними, и в тот же миг Кирик почувствовал резкую боль в спине: Степанко ударил его нагайкой и крикнул злобно: «Посторонись, нищенок!»

Кирик пригнулся к гриве коня и почувствовал новый удар. Он прошелся по его голым плечам. Закусив губу от боли, Кирик первый раз ударил буланого. Буланый затоптался на месте. Рыжий конь Зотникова оказался впереди. Сзади послышался дробный стук копыт темно-гнедой кобылицы, и мимо Кирика, размахивая плетью, промчался племянник Манжи. Через минуту буланый успокоился и помчался вперед. До рыжего коня Степанка оставалось с полкилометра: было заметно, что рыжий начал сбавлять бег. Буланый нагнал его на седьмом километре. Коня в яблоках и вороной кобылицы Яжная не было видно: они далеко ушли вперед.

«Не придти мне первому», подумал Кирик печально и, наклонившись к уху коня, прошептал ему, как другу:

— Вперед!

Буланый помчался. На дороге показалось легкое облачко пыли, и через несколько минут Кирик увидел кобылицу Яжная, которая бежала позади чужеземного коня.

— Вперед!

Чуть наклонив голову к земле, буланый конь летел, точно ветер.

Вороная Яжная косила кровавые глаза на бежавшего уже рядом с ней буланого, но дороги не уступала.

— Отставай, а то огрею! — крикнул Кирику ездок и тоже замахнулся нагайкой.

Кирик вспыхнул от обиды и, подавшись корпусом вперед, ласково потрепал гриву коня:

— Вперед!

Буланый, чувствуя ласку седока, помчался во весь карьер. Вскоре он опередил кобылицу Яжная и стал догонять арабского коня. Поровнялся с ним, обогнув гору.

Промелькнул кричавший что-то Янька. Замелькали одинокие аилы Теньги, была уже видна сверкающая на солнце крыша дома волостной управы.

— Вперед!

Точно по воздуху, несся алтайский конь. Еще километр. Зоркие глаза Кирика уже заметили толпу народа. Кто-то кричал, подбрасывая шапку вверх; более нетерпеливые выбегали на дорогу.

— Мой идет впереди! — Довольный Аргымай потер руки и улыбнулся исправнику. — Две тысячи золотом платил. Лошадь чистокровной арабской породы. Купил в Москве у князя Шаховского. Табунный конь, шибко хорош!

Взглянув еще раз на дорогу, Аргымай в изумлении округлил глаза и, заикаясь от охватившего его волнения, не веря самому себе, спросил:

— Сапок, чья впереди? Сапок не успел ответить.

— Дорогу! Дорогу! — прозвенел ликующий голос Кирика.

Толпа шарахнулась, и буланый промчался по узкому людскому коридору. За ним, раздувая бока, несся конь Аргымая.

Только у реки Кирику удалось сдержать буланого. Усталый, мальчик свалился на руки Темира.

Кобылица Яжная пришла третьей, за ней — каурый конь, затем показался конь Степанка.

— Тебя и мальчика зовут к старшине! — крикнул кто-то из толпы Темиру.

Передав лошадь сияющему Яньке, охотник направился вместе с Кириком к Сапоку. Толпа расступилась, давая им дорогу.

Лицо старшины было мрачно. Аргымай беспокойно ерзал на стуле. Исправник, заложив ногу на ногу, курил папиросу.

— Что просишь, мальчик? — спросил Кирика Сапок. Кирик посмотрел на исправника и сказал тихо:

— Разрешите мне жить в Тюдрале, вместе с Янькой. Бросив окурок, исправник в недоумении посмотрел на Кирика:

— Не понимаю!

Сняв шапку, Темир пояснил:

— Мальчик — сирота. Жил на заимке Зотникова как найденыш. Там ему было трудно, хозяева часто били, и он убежал. Я нашел его в тайге полузамерзшим. В Тюдрале есть русская семья бывшего зотниковского работника Прокопия Кобякова. Сам он сейчас на фронте. Кирик жил у них как приемный сын. Вот он и просится обратно.

— Как ты думаешь, Сапок? — обратился исправник к теньгинскому старшине.

— По книгам он приписан к Зотникову… Да вот и сам Евстигней Тихонович. — Сапок поманил богатого заемщика пальцем к себе: — Иди-ка сюда. Наездника узнаешь? — спросил он едко и показал рукой на прижавшегося к Темиру Кирика.

— Да ты как сюда, разбойник, попал? — Евстигней сделал попытку схватить Кирика за руку.

— Не тронь! — Темир заслонил собой мальчика. — Сапок, — повернулся он к старшине, — сирота ждет обещанного. Ты при народе объявил, что победителю даешь все, что он попросит. Народ надеется на твое слово.

Сапок молчал.

Зотников, подобострастно наклонившись к Кайдалову, что-то торопливо зашептал ему на ухо.

Кайдалов поднялся со стула, щелкнул портсигаром и бросил небрежно:

— Я уважаю ваши обычаи, но… прежде всего закон. И я не позволю его нарушать. Мальчишка принадлежит Зотникову, да-с, Зотникову! — крикнул он уже визгливо.

— Из гнилого рта не жди добрых слов, — горько усмехнулся Темир. — Ваш закон защищает таких, как Зотников и Яжнай — воров и конокрадов…

— Молчать, разбойник! — Сапок замахнулся на Темира.

Кайдалов сделал знак приставу. Тот оглушительно засвистел.

— Темир, уходи! Полиция! — крикнул кто-то из толпы.

— Я тебя не оставлю, Кирик! — бросил коротко охотник и кинулся к реке, где ждал его Янька с буланым.

Вскочив на коня, Темир помчался по дороге. Вслед ему прохлопало два-три выстрела.

— Фрол Кузьмич, — обратился Зотников к приставу, — надо парнишку посадить под замок, а то убежит. — Он показал на Кирика. — А заодно и этого мошенника припрятать не мешает, — мотнул он головой на вертевшегося тут же Яньку.

Ребят посадили в пустой аил, где зимой жили телята, и повесили на дверь увесистый замок.

Вечером в Теньге было шумно. Богатые гости пировали, а пастухи и охотники разъезжались по своим жилищам, ругая старшину за вероломство.

Аил, куда были заперты пленники, стоял недалеко от реки, на выезде из стойбища, но и сюда доносились крики пьяных гостей, песни. Пировал, бросив охранять пленников, и казачий конвой Кайдалова.

Мальчики сидели, тесно прижавшись друг к другу.

Первым поднялся с земли Янька. Не торопясь обошел аил, ощупывая его стенки. Кора лиственницы, покрывавшая аил, была крепкой. Не подавалась и дверь.

— Надо убежать этой ночью. Если увезут тебя на заимку, оттуда не вырваться, — сказал Янька, усаживаясь возле порога на землю.

Мальчик поднял глаза к дымоходу. Через его отверстие блестели яркие звезды. Пролезть через дымоход было невозможно: концы поставленных конусом жердей переплетались. Кроме того, мешали наружные жерди, которыми была придавлена кора лиственницы.

Янька пошарил в карманах и, нащупав, к своей радости, перочинный ножик, стал ковырять им стенку аила. Кора подавалась туго, но наконец в стене образовалось отверстие. Через него, правда с трудом, можно было просунуть руку. Однако радость ребят оказалась преждевременной: наружные жерди были расположены слишком близко друг от друга.

Янька и Кирик пригорюнились. Ночь приближалась к концу. На востоке загорелась утренняя заря. Недалеко от аила в кустах прокричал коростель, и в густой осоке мягко прокрякал селезень.

Потом, видимо напуганная кем-то, птица взмыла вверх; тихо скуля, пробежала собака. Вскоре пес вернулся и, фыркая, начал скрестись в дверь.

— Да ведь это Делбек! — Глядя в отверстие в стене и сложив руки рупором, Янька тихонько позвал: — Делбек, Делбек!

Топчась на месте, пес заскулил, сделал попытку прыгнуть к дыре, но скатился к основанию аила.

— Делбек нас выведет из аила! — Янька радостно посмотрел на Кирика.

— Что у него, ключи висят сбоку, что ли? — усмехнулся Кирик и глубже запахнулся в свою шубу.

Янька не ответил. Опустившись на колени возле одной из стенок аила, он прошептал: «Делбек, Делбек, мышь!» — и легонько поскреб ногтем о кору лиственницы.

Было слышно, как за наружной стенкой быстро заработал ногами Делбек, выбрасывая землю и углубляясь все дальше и дальше под основание аила. Кирик понял затею своего друга и с восторгом посмотрел на него.

— Мышь! Искать! Мышь! — Подражая звуку скребущейся мыши, Янька водил ногтем по коре.

Близость «добычи» возбуждала охотничий инстинкт Делбека, и собака работала энергично, углубляя проход в аил.

Рассвет приближался. Где-то за рекой послышались ржанье жеребенка и звук ботала[22]: стойбище просыпалось.

Вскоре, к большой радости ребят, показалась голова Делбека, и через минуту, оставив клок шерсти на сучковатой жерди, пес пролез к своим друзьям и, усевшись на задние лапы, тяжело дыша, высунул длинный язык.

Нужно было выбираться быстрее. Янька сильным пинком ноги отбил большой кусок коры, висевшей над «норой», и скомандовал Кирику: «Лезь!»

Ободрав плечо, Кирик с трудом выбрался через отверстие, следом за ним выползли Янька и Делбек. Час спустя ребята шагали по дороге, направляясь к Яргольскому ущелью.

* * *

Прошло несколько дней. На Мендур-Сокон напала вооруженная охрана Сапока. Руководил набегом Тужелей.

— Где твой разбойник? — кричал Тужелей, размахивая нагайкой над лежащим возле разрушенного аила Мундусом.

— Не он разбойник, а ты, — с трудом приподнимаясь на локте, прошептал старик. — Вы, граби…

Резкий удар плети прервал слова старика. Вскрикнув от боли, Мундус снова припал к земле.

Налетчики избили старого Барамая, Амата и горбатого Кичинея, разгромили несколько аилов, перешарили все постройки, но Темира не нашли.

Вскоре в районе Усть-Кана появилась вооруженная группа людей. Говорили, что ею руководит какой-то молодой алтайский охотник: бедноту он не трогает, а у богатеев уводит целые табуны лошадей.

Заимка Зотникова охранялась стражниками. Сам Евстигней ездил по делам в сопровождении Чугунного.

У кривого Яжная неизвестные люди угнали косяк лошадей. Келейский богач так и не смог добиться толку от своего пастуха.

— Не знаю кто… Ночь темная, собаки лают, люди кричат… Кто был, не знаю, — разводил пастух руками.

— А ты где пропадал?

— В аиле. Хотел выйти, но дверь оказалась припертой снаружи колом. Утром вылез, смотрю — лошадей нет.

Яжнай выругался и поехал в Онгудай к приставу. Огарков встретил его дружелюбно:

— Слышал, слышал! Принимаю меры. По слухам, часть лошадей обнаружена. Для проверки натравил в этот район урядника. Был недавно Зотников. У него тоже табун угнали. Говорил, что лошадь с его тавром он видел у Амата. А Амат говорит, что это его конь от кобылицы, которая ему досталась от отца. Соседи подтверждают. Показывали примету. И я, признаться, не пойму, в чем тут дело — какая-то чехарда. — Пристав пожал плечами и махнул рукой.

Глава девятая

По горам Алтая, над таежными стойбищами, из аила в аил пронеслась важная весть: русский царь отрекся от престола.

Старшину вызвали в Бийск. С ним уехал встревоженный Зотников. Табунщики и пастухи встречали Яжная угрюмо, и бай чувствовал, что почва уходит из-под его ног.

Зотников вернулся из города хмурый:

— Плохи, Иван, дела! Говорят, в Петербурге рабочие бунтуют. Солдаты не хотят воевать. И еще слышал, — широкая борода Евстигнея приблизилась к лицу Чугунного: — будто появились какие-то большевики, и сила у них огромная. Настороже нам надо быть, — закончил он.

По стойбищам ползли слухи: богачи организуют управу. Бедноту к новой власти не допускают. Тайга насторожилась.

* * *

Кирик, как и прежде, находился в избушке Яргольского ущелья, и Янька не оставлял его.

Однажды, бродя по лесу в сопровождении собаки, ребята услышали яростный лай Делбека и направились к месту, куда их так настойчиво звал четвероногий друг.

На небольшой поляне, сплошь заросшей буйной растительностью, отмахиваясь ружьем от Делбека, стоял незнакомец.

У ног его лежала матросская бескозырка, и ее черные ленты, как две змейки, прятались в траве.

Делбек, злобно рыча, наступал на матроса, пытаясь схватить его за ногу.

Первым выскочил на полянку Янька, за ним Кирик.

Оттащив собаку от незнакомца, они остановились на опушке, готовые в любую минуту «задать стрекача».

— Эй, ребята! Далеко тут до жилья? — спросил их матрос и поднял бескозырку.

— А тебе куда, дяденька? — Осмелев, Янька шагнул вперед.

— На Барнаул.

— Это надо идти сначала на Тюдралу, потом на Талицу вниз по Чарышу.

Видимо, матрос заблудился в тайге. Изможденный вид незнакомца, едва стоявшего на ногах, его открытый взгляд вызывали у ребят жалость.

Пошептавшись с Кириком, Янька выступил вперед:

— Ты, поди, голодный?

— Да, не сыт, — усмехнулся горько незнакомец и провел рукой по давно не бритой щеке.

— Ступай за нами! — заявил решительно Янька и, пропустив впереди себя Кирика с Делбеком, зашагал за матросом.

Вечером гостю стало плохо. Лицо его горело, как в огне, и он часто прикладывал руку к затылку, где виднелась ссадина.

— Должно, раненый, — высказал свою догадку Кирик.

Ночью ребят разбудил крик больного.

Матрос сполз с нар и пытался встать на ноги. Он размахивал руками, рвался вперед и только перед рассветом затих.

Янька и Кирик бесшумно вышли за дверь.

— Чуял, как кричал? — спросил Янька Кирика.

— Страшно! — Кирик вздохнул. — Должно, хороший человек: о бедных все говорил, драться с богачами звал… Давай лучше посидим здесь, — предложил он приятелю.

Ребята уселись у порога и говорили о матросе до тех пор, пока не уснули.

Два дня больной не приходил в себя, и Кирик с Янькой ни на минуту не оставляли его. Позвать Темира? Они не знали, где он, а больше некому было доверить тайну.

Как-то на рассвете Кирик проснулся и увидел матроса сидящим в углу. Он медленно водил глазами по стенам избушки, делал попытки подняться на ноги и бессильно опускался на пол.

Кирик толкнул Яньку.

Тот открыл глаза и, увидев сидящего матроса, обрадованно спросил:

— Дяденька, тебе, поди, пить охота?

Матрос молча кивнул головой.

Зачерпнув из казана воды, мальчик подал ее незнакомцу. Тот с жадностью припал к кружке. Напившись, опросил:

— Чей ты?

— Я тюдралинский, Прокопия Ивановича сын. Тятя с немцами дерется.

Больной понимающе кивнул головой.

— Ты, поди, есть хочешь? Мы сейчас тебя накормим и напоим. Только у нас чаю нет, пьем бадан[23]. Шибко пользительный! — затараторил Янька.

— Ну вскипяти.

— А он, — Янька показал на Кирика, — вроде как брат мне приходится. Только он алтаец, а я русский.

— Вот и хорошо! — сказал матрос и внимательно посмотрел на ребят.

Накормив матроса, Янька с Кириком сочувственно посмотрели на его грязное тело.

После короткого совещания Янька объявил:

— Дяденька, знаешь, что мы думаем?

— Что?

— Вымыться бы тебе горячей водой надо.

— А где ее взять?

— У нас есть казан. Мы живо вскипятим… Кирик, — заторопился Янька, — ты сбегай за хворостом, а я принесу воды.

Через час довольный матрос говорил полушутя ребятам:

— Ну, други, устроили вы мне баню неплохую! А вот скоро в тайге будет такая баня богачам, что нагишом повыскакивают в лес.

На следующий день, когда стемнело, недалеко от избушки послышался конский топот.

Схватив свой карабин, незнакомец подошел к двери.

— Не стреляй! Это Темир, хозяин избушки, — предупредил его Янька.

— Кто он такой?

— Охотник.

— Хорошо. — Матрос поставил карабин в угол и вышел.

Вскоре показался Темир. Соскочив с коня, он смело подошел к незнакомцу:

— Здравствуй! Матрос протянул руку.

Разговор между мужчинами сначала не клеился. Осторожный Темир смотрел на матроса недоверчиво. Но пока ребята готовили несложный ужин, взрослые разговорились.

— Большое у тебя хозяйство, Темир? Охотник улыбнулся:

— Буланый конь, Мойнок и ружье.

Матрос внимательно посмотрел на собеседника:

— Почему живешь так бедно? Разве ты не хозяин этой тайги, этих гор? — Рука незнакомца описала полукруг. — Ведь ты посмотри, какое богатство здесь! Пастбища, реки, леса. Разве мачехой стала тебе тайга?

— Нет! — Глаза охотника в упор посмотрели на говорившего. — Нет, — повторил он. — Тайга мне — как родная мать, и я люблю ее, как сын. Но завладели ею Сапок, кривой Яжнай и Зотников.

— Кто они?

— Сапок — теньгинский старшина, Яжнай — местный бай, Зотников — богатый заимщик.

— А ты, сын тайги, бродишь, как чужой? Темир опустил голову.

— Что мне делать? — Глаза охотника вопросительно посмотрели на собеседника.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Куда поведу, — улыбнулся матрос.

— Разве нам по пути?

— Конечно. С большевиками тебе по пути.

— Кто они?

Матрос приподнялся и, положив руку на плечо охотника, сказал проникновенно:

— Это, Темир, те люди, которые хотят, чтобы ты был хозяином тайги, но не Сапок и кривой Яжнай с Зотниковым! Это те люди, которые хотят, чтобы ты жил лучше, чтобы ты был всему хозяин.

— Вот это здорово! — не спуская глаз с незнакомца, прошептал Янька Кирику. — Дяденька, а дяденька, а ты откуда? — спросил он матроса.

Матрос назвал себя и рассказал свою историю.

Как коммунист-сибиряк, он был направлен в Кузнецк для связи с местной организацией большевиков.

Во время одной из поездок в Горный Алтай Печерский был схвачен кулаками и посажен в острог. С помощью верных людей ему удалось бежать в тайгу.

В перестрелке с кулаками Печерский был ранен в голову и несколько дней брел по тайге наугад. С ним были ружье, карта и компас. При переправе через одну горную речку он потерял компас, и карта стала уже не нужна. Матрос заблудился. Недели две жил охотой, а потом патроны вышли. Началась старая болезнь — лихорадка. Обессиленный, он спустился однажды в ущелье, но выбраться из него уже не мог. Там-то он и повстречал ребят…

И у Темира нашлось что рассказать матросу. Он поведал ему об организованном им отряде, который рос с каждым днем.

Последующие события развертывались с необычайной быстротой. В ущелье Яргола появились вооруженные люди. Из Мендур-Сокона, захватив с собой отцовские ружья, старые берданки, ушли в горы Амат, горбатый Кичиней, Дьалакай и старый Амыр. Из Усть-Кана в отряд Темира пришел пастух Алмадак и еще двое алтайцев.

Но не дремали и богачи. Под командой Огаркова и Тужелея были организованы банды из местных кулаков.

Евстигней Зотников обнес заимку высоким частоколом и в помощь Чугунному принял трех беспаспортных бродяг:

— Документы мне ваши, ребята, не нужны. А ежели нагрянут стражники, укрою. Работа будет легкой: лежи и карауль хозяйское добро.

— От кого караулить-то? — прогудел один из бродяг, детина огромного роста, одетый в грязный ватник, и его бесцветные глаза уставились на Евстигнея. — От кого караулить? — повторил он вопрос.

— От недобрых людей. — Брови Зотникова сдвинулись. — От тех, кто идет против царя-батюшки.

— Да ведь его-то нет! — Бродяга хрипло рассмеялся, зажимая рот, пахнущий чесноком и водкой, и подвинулся к Зотникову. — Нельзя ли косушечку?

Зотников сунул руку в карман и вынул револьвер.

— Ежели еще одно слово молвишь про царя-батюшку, голову снесу! — сказал он свирепо.

— Но, но, не пугай! — Остальные босяки подвинулись к Евстигнею. — Не таких видали.

Зотников быстро окинул взглядом широкий двор. Чугунного не было. Отступать нельзя. Заложив револьвер за спину, он шагнул к ближнему бродяге:

— Вот тебе, Савватеюшко, на первый случай! — и, размахнувшись, ударил его рукояткой револьвера.

Бродяга упал. Остальные с восхищением посмотрели на Евстигнея.

— В атаманы бы тебя, Евстигней Тихонович, шибко ты смел! В убивцы годишься. Мы бы с тобой не пропали, — хихикнул один из них.

Савватейко, точно побитый пес, поднялся с земли и протянул руку хозяину:

— Дай на косушку. Орел ты, Евстигней!

— Да и вы, вижу, не курицы, — усмехнулся заимщик. Через час пьяный Савватейко жаловался друзьям:

— Одолел нас Евстигней. Думал — попятится, а он на-ко, хлоп тебя! Хорошо, что по голове не ударил. — Оловянные глаза пропойцы не мигая уставились в одну точку. — Теперь скажи Евстигней: «Савватейко, лезь в огонь» — полезу!

— На, выпей! Поди, душа горит, — протягивая Савватею недопитую бутылку, произнес один из бродяг.

— Горит, братцы! — Дробно стуча зубами о горлышко посуды, Савватейко выпил и, повеселев, отбросил бутылку в сторону. — Ложки, братцы!

Бродяги вынули из своих онуч почерневшие от грязи ложки, и тишину зотниковского двора огласила их частая дробь.

Чугунный, находившийся тут же, вскочил на ноги.

Ух! Ходи, изба, ходи, печь,

Хозяину негде лечь!

Гулянка продолжалась до утра. Над тайгой поднялось солнце, осветило деревья, поиграло зайчиками на окнах зотниковского дома и медленно стало сползать во двор.

Увидев с крыльца мертвецки пьяных караульщиков, Евстигней выругался и, подойдя к Савватейке, пнул его ногой. Бродяга приоткрыл опухший глаз, но не поднялся. Получив второй, более сильный удар сапогом, Савватейко вскочил и, дыша винным перегаром в лицо хозяину, спросил хрипло:

— Чего тебе?

— Поедешь сегодня со мной в Тюдралу. Савватейко зевнул так громко, что сидевшие на крыше избы воробьи испуганно поднялись в воздух.

— Понял, что сказал?

— Отчего не понять, понял, — пробурчал Савватейко угрюмо и затопал за хозяином к конюшне.

Через час Евстигней вместе с новым телохранителем выехал на Тюдралинскую дорогу.

Проехав с полкилометра, он заметил шагавшего впереди человека в солдатской шинели. Забросив котомку за спину, человек шел торопливо и оглянулся только на стук копыт. Всадники приближались.

— Эй, служивый, дорогу!

Солдат стал на обочину, и Зотников узнал в нем своего бывшего работника Прокопия Кобякова. Придержав коня, Евстигней приподнял картуз:

— Мое вам почтение!

— Здравствуйте, — сухо ответил Прокопий и стал дожидаться, когда Зотников проедет вперед.

— Домой идешь?

— Да.

— А как же с войной до победного конца? — язвительно спросил Евстигней, натягивая поводья топтавшегося на месте коня.

— Пускай воюют те, кому этот конец нужен.

— А тебе разве не нужен?

— Нет, — ответил через плечо Прокопий. — Проезжайте. Пеший конному не товарищ, да и я тороплюсь. — И, отвернув давно не бритое лицо от Евстигнея, он сошел с дороги.

— Мой бывший работник. По лицу вижу, что большевик, — пояснил Евстигней Савватейке, кивая в сторону Прокопия.

— Дать ему встряску? — Бродяга придержал коня.

— Сейчас не стоит. Посмотрю, что будет дальше, — махнул рукой Зотников.

Прокопий шел торопливо. Наконец на солнце блеснул позолоченный крест тюдралинской церкви.

…К вечеру в избе Кобякова собрались односельчане-фронтовики. И лишь когда серый рассвет пал на землю и на востоке заалела яркая полоска света, гости Прокопия стали расходиться по домам.

На следующий день в Тюдралу из Яргола пришел матрос. Шел он по улице твердым размашистым шагом, придерживая дуло карабина, лежавшего на плече. Рядом с ним шагали Янька и Кирик, с гордостью поглядывая на крепкую фигуру моряка. Поодаль, обнюхивая заборы, бежал Делбек.

— Показывай свою хату, — сказал матрос Яньке, и тот помчался вперед.

Печерский подошел к избе Прокопия и, окинув взглядом заречье, где ютились алтайские аилы, постучал в дверь. На стук вышла Степанида. Взглянув с удивлением на Кирика, на голове которого была матросская бескозырка, она улыбнулась незнакомцу.

— Будущий моряк Балтийского флота, — кивнул матрос в сторону Кирика и вошел в избу.

Прокопий явился под вечер. Поцеловал ребят и, освободившись от их объятий, радостно протянул руку Печерскому:

— Слышал о тебе, слышал!

А назавтра приехал Темир с усть-канским пастухом Алмадаком. Снова пришли фронтовики. В избе стало тесно…

Часть вторая

Глава первая

В один из солнечных зимних дней при звуке колокола из-под стропил церковного амбара вылезла галка. Повертела круглой головой и призывно щелкнула. В глубине карниза ей ответила вторая птица, потом третья, и вскоре вся стая, покружив над базарной площадью, потянулась к темневшему невдалеке лесу.

Тревожный набат повис над Тюдралой, над горами и растаял далеко в низине Чарыша. Группа фронтовиков, во главе с Прокопием и Печерским, вышла на площадь с красным знаменем. Позади фронтовиков шагали Янька и Кирик. Сегодня Степанида надела на них новые рубахи, нарядила точно на праздник, и ребята, осознав всю важность происходящих событий, торжественно несли табуретки, с которых должны были выступать ораторы.

Тюдрала шумела, как горная река. Скакали верховые, шли пешие, скрипели колесами таратайки, ржали кони.

На маленьких лохматых лошадях, густой колонной, во главе с Темиром, несшим красное знамя, двигались алтайцы.

С улиц и переулков на сельскую площадь высыпал народ. Прокопий махнул звонарю, и тот умолк. Солнце заливало село, голубые горы и леса и, сверкая на льду реки, отражалось в окнах береговых избушек.

Народ прибывал. Со стороны заимки Зотникова на окраину Тюдралы выскочил всадник. Покружил вороного коня и, подняв его на дыбы, яростно ударил нагайкой. Сверкнули на солнце серебряные накладки седла. Повернув лошадь, всадник бешеным галопом помчался обратно. Среди деревьев замелькали его богатая шуба и нахлобученная шапка, опушенная мехом выдры. Это был кривой Яжнай. Рано утром, объезжая зимние пастбища, он не нашел на месте пастухов и, узнав, что табунщики и чабаны уехали вместе с Темиром в Тюдралу, поскакал туда. При виде тысячной толпы народа бай струсил и погнал своего коня на заимку Зотникова.

Митинг в Тюдрале открыл Прокопий. Слегка опираясь на плечо сына, он поднялся на табурет, снял солдатскую фуражку и несколько секунд молча смотрел на притихших людей. В памяти пронеслись безрадостные картины собственного детства, тяжелого труда у Зотникова, вспомнились страдания Кирика.

— Товарищи, трудовой народ должен взять власть в свои руки! Да здравствует отец и учитель мирового пролетариата — Ленин!

По площади, точно вешний поток, прокатился гул голосов; он нарастал откуда-то издалека и превратился в могучий рокот.

— Слава Ленину!

— Да здравствует власть Советов!

— Смерть мироедам!

После Прокопия выступил Печерский, за ним — Темир. Говорил он по-алтайски. Ребята заметили, как мрачнело лицо друга при упоминании имени Сапока и Яжная и как озарялось оно улыбкой радости, когда он называл русских братьев — Печерского и Прокопия.

В этот день тюдралинцы выбрали свой первый Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов во главе с председателем Прокопием Кобяковым.

Военным комиссаром отряда самоохраны был избран Иван Печерский, его заместителем — Темир.

…Вечером на заимку Зотникова приехали Сапок, Аргымай и кривой Яжнай. Ночью сюда же на взмыленном коне прискакал Ершов — бывший царский офицер. Его сопровождал Огарков.

Евстигней и все присутствующие при виде Ершова поднялись с мест.

Когда забрезжил рассвет, гости Зотникова разъехались в разные стороны. Провожая Ершова, Евстигней задержал его на крыльце своего дома:

— Как же держаться с большевиками?

— Тише воды, ниже травы, — усмехнулся Ершов и, наклонившись к уху хозяина, прошептал: — Скоро так нажмем на коммунистов, что кровь из них ручьем брызнет! — Глаза Ершова сверкнули. — А сейчас притихни. Съезди завтра в Тюдралу, в сельсовет. Так, мол, и так, я, Евстигней Зотников, стою за социализм, — Ершов зла усмехнулся, — а поэтому отдаю, мол, в общее пользование маральник. Понял? — Видя, что хозяин нахмурился, Ершов похлопал его по плечу. — Потом мы его вернем. Все будет в порядке. — И, вскочив на коня, исчез в предутреннем тумане.

На следующий день Евстигней явился в Тюдралинский сельсовет. Долго шарил глазами по стенам и, не найдя иконы, опустился на лавку.

— Зачем пожаловал? — спросил его сурово Прокопий.

Зотников не спеша погладил окладистую бороду, проговорил вкрадчиво:

— Значит, теперь и показаться нельзя? А ежели, к слову доведись, я сочувствующий советской власти, можешь ты меня гнать?

— Ну хорошо. Говори, зачем пришел? Евстигней крякнул.

— Желаю свой маральник в общее пользование передать.

— Хорошо. Завтра пошлю комиссию, маральник примем. Еще что?

— Бумаги мне никакой не надо. Только запиши где-нибудь, что Евстигней Зотников желает строить… как его… этот самый… — Евстигней наморщил лоб, — социализм, — медленно произнес он незнакомое слово, слышанное от Ершова.

— Все? — с трудом сдерживая гнев, спросил Прокопий.

— Еще желаю отдать старую собачью доху, что купил на ярмарке в Бийске, и комолую корову. Еще… — Видя, как побледнело лицо Прокопия, Зотников умолк и в страхе попятился к дверям.

— Вон отсюда! — Прокопий грохнул кулаком по столу и, схватив шапку Зотникова, швырнул ее вслед хозяину: — Паразит!

Вскочив на лошадь и не оглядываясь, Евстигней помчался во весь карьер к заимке.

* * *

Через некоторое время в Мендур-Сокон, в сопровождении Темира и Кирика, приехала русская девушка.

— Наш фельдшер, — объявил Темир Мундусу. — Завтра освободим один из аилов, где она будет жить и принимать больных, а сегодня пусть заночует у нас.

Мундус вынул изо рта трубку и, кивнув головой девушке, приветствовал ее по-алтайски:

— Каменный твой очаг пусть будет крепким, пусть будут у тебя кучи пепла и толокна!

Это значило, что он желает приезжей спокойной, счастливой жизни в стойбище.

Наутро, надев белый халат, фельдшерица стала обходить аилы. Переводчиком ее был Кирик. Зашли к снохе слепого Барамая, Куйрук.

Куйрук неохотно поднялась навстречу.

Девушка окинула взглядом бедную обстановку аила и спросила Куйрук о здоровье. Куйрук отодвинулась от гостьи, пробормотав что-то невнятное.

— Что она говорит? — Фельдшерица испытующе посмотрела на своего переводчика.

— Она говорит, — запинаясь, начал Кирик, — что русским лекарям не верит.

— А кому же она верит?

Кирик перевел вопрос, но Куйрук, бросив палочку, которой она ковыряла пепел в очоке, отвернулась и не отвечала.

— Скажи, чтобы она вскипятила воду в казане, — сдвинув брови, строго заметила фельдшерица. — Я через полчаса зайду.

Фельдшерица и Кирик вышли из жилья. В соседнем аиле нудно плакал ребенок и раздавался сердитый женский голос. Вошли.

У самого входа, привязанный за веревочку, топтался теленок. Фельдшерица погладила его по блестящей спине и повернулась к сидящей старухе. Та оказалась словоохотливой. Кивнув головой на люльку, вернее — на небольшую деревянную колодку, где, перехваченный ремешками, лежал ребенок, она рассказала, что внучка Урмат день и ночь не дает ей покоя.

Фельдшерица подошла к люльке, разрезала ножом ремешки и приподняла девочку. Дно колодки было мокрое и грязное. Фельдшерица переложила девочку на сухую одежду и сказала старухе, чтобы та выбросила колодку за дверь. Вымыв ребенка, девушка вернулась в аил Темира и попросила его дать ей помощницу. Потом вместе с двоюродной сестрой Темира, Танай, опять направилась к Куйрук.

Хозяйка, сидя у кипевшего казана, косо поглядела на вошедших и отрицательно покачала головой:

— Нет, свое счастье смывать не буду.

Лишь после долгих уговоров энергичной Танай удалось вымыть женщину.

Через час, провожая девушек, Куйрук провела рукой по чистому лицу и раскрыла в улыбке беззубый рот.

Прошло несколько дней.

В аил белокурой девушки Сарыкыс — так стали звать фельдшерицу — все чаще и чаще стали заходить жители Мендур-Сокона.

Глава вторая

Следом за фельдшерицей в стойбище приехал бойкий паренек. Он остановил лошадь недалеко от аила Барамая и, не слезая с тележки, крикнул хозяев.

На зов вышла Куйрук. Не выпуская длинной трубки изо рта, спросила:

— Чего тебе?

— Где живет Темир? Женщина показала.

Паренек повернул лошадь и, сопровождаемый лаем собак, подъехал к жилью охотника.

Дверь гостю открыл Мундус. Посмотрел добрыми старческими глазами на приезжего, сказал приветливо:

— Проходи, гостем будешь, — и повернулся к сидевшему у огня Кирику: — Помоги выпрячь лошадь.

Мальчик быстро поднялся на ноги. Возле таратайки приезжего уже толпились ребята, разглядывая с любопытством странный груз.

Приезжий, стоя около аила, развязывал полог, в который были завернуты книги и широкие листы бумаги, и весело командовал ребятами.

— Ну, карапузик, неси-ка вот это в аил! — Он передал пачку книг одному из мальчиков.

Тот неумело взял ее в руки; бечевка, связывавшая книги, соскочила, и книги с раскрытыми листами одна за другой начали падать на землю.

«Носильщик», запахнув рваную шубенку, присел на корточки и, охваченный любопытством, стал разглядывать рисунки.

Рядом с мальчиком опустились на землю и другие ребята.

На одном из рисунков была изображена большая голова с длинными усами и широкой бородой. Из ноздрей и изо рта страшилища дул сильный ветер, пригибая степной ковыль. Перед головой на могучем коне сидел всадник с обнаженным мечом.

— Уй! — Мальчик обвел глазами своих товарищей и, увидев Кирика, поманил его к себе: — Кто нарисован?

Кирик уселся и взял книгу в руки:

— Яжнай.

Глаза ребят заблестели.

— А это? — Мальчик показал на богатыря с обнаженным мечом.

— Темир.

— Уй! — радостно воскликнули ребята и посторонились, пропуская приезжего.

— Это сказки знаменитого русского поэта Пушкина, — вмешался в разговор паренек и стал собирать книги. — Вот скоро откроем избу-читальню, я вам буду читать много хороших книг… Тебя как зовут? — обратился паренек к мальчику, который уронил книги.

— Бакаш. Я бы ту страшную голову палкой стукнул! — похвастался он.

— Айда-ка, подойди! Вон какой ветер изо рта дует, конь едва стоит, — заметил один из мальчиков.

— А я бы сзади подошел да по затылку! — не сдавался Бакаш.

— Ишь ты, какой хитрый! — улыбнулся приезжий и вместе с Кириком вошел в аил.

Вечером вернулся Темир. С ним было трое русских.

— Это плотники, отец, — объяснил он Мундусу, показывая на приезжих. — Поставят большую избу для Сарыкыс. Там она будет принимать больных. Потом баню построят и избу-читальню.

На помощь плотникам пришли все жители стойбища. От старших не отставали и ребята. В лесу застучали топоры. С треском валились могучие лиственницы. Очистив деревья от сучьев, их волокли на лошадях в Мендур-Сокон.

Глава третья

Строительство амбулатории и избы-читальни подходило к концу. Пока плотники заканчивали потолок и крышу, Костя — так звали приезжего паренька — занялся с ребятами уборкой помещения. В глубине маленькой сцены повесили портрет Ленина и украсили его молодыми ветками пихты.

В день открытия избы-читальни к мендур-соконцам приехали Прокопий с сыном. Кирик тут же повел Яньку по стойбищу — показывать новостройки.

Из тайги прибыли нарядно одетые пастухи и охотники. Мендур-соконцы тоже принарядились. Даже Бакаш выглядел франтом. Новая меховая шапка с кистью из крученого шелка закрывала его густо намасленные черные волосы. На ногах мальчика были мягкие, без каблуков, алтайские сапоги. Хотя шуба была не по росту и Бакаш часто наступал на ее длинные полы и рукава, опускавшиеся до самой земли, зато это была праздничная шуба, которую он надел первый раз в жизни. Торжество открыл Прокопий.

Он рассказал о партии большевиков, которая принесла счастье народам, освободив их от кабалы купцов, помещиков и баев.

На маленькой сцене показался популярный народный сказитель. Усевшись на узорчатую кошму, он провел по струнам топшура и запел гортанным голосом:

…Думы твои глубоки,

Счастье наше — Ленин.

Стремлений твоих высоких

Народ не забудет — Ленин.

Мудрость твоя нетленна,

Народом любимый — Ленин.

Ты бедных из байского плена

К жизни вывел — Ленин.

Ты бить врагов научил

Бесстрашно и смело — Ленин.

Дорогу нам осветил

К коммуне твой гений — Ленин.

Люди вскочили с мест, захлопали.

Молодежь тут же открыла танцы и игры. Фельдшерица с Костей плясали «казачка». Сестра Темира — черноглазая Танай — кружилась с молодым охотником Аматом. Ребята вместе с Кириком и Янькой играли у реки в снежки. Прокопий и старики сидели в аиле Темира и, разговаривая о делах, пили крепкий чай с маслом и солью.

Над тайгой висело ласковое полуденное солнце и, бросая яркие лучи на деревья, как бы радовалось вместе с людьми новому, что принесла в Горный Алтай советская власть.

Глава четвертая

На следующий день Янька, взяв с Кирика обещание, что он вскоре приедет в Тюдралу, простился со своим другом.

— Обязательно приезжай! Весной в школу будут записывать! — крикнул Янька, уже сидя в седле, и, тронув коня стременами, стал догонять отца.

В тот месяц в Мендур-Соконе произошло еще одно важное событие. Как только плотники закончили баню и уехали домой, сноха слепого Барамая, Куйрук, вместе с Танай пошла в жарко натопленную баню и, вымывшись, бросила в предбаннике платье вдовы, которое она не снимала с плеч несколько лет. Одевшись, как и все русские женщины, провожаемая любопытными взглядами соседок, она направилась к своему аилу.

— Куйрук нарушила закон наших предков, — говорили старухи.

— Злой дух Эрлик пошлет на нас несчастье. Беда! — вздыхал Уктубай. Это был немолодой суеверный алтаец, служивший раньше пастухом у Яжная.

Но молодежь прониклась уважением к смелой снохе Барамая и помогала ей в домашней работе.

Однажды, проходя мимо аила Бакаша, Кирик услышал лай собак и остановился. На возу, который тащила медленно шагающая по дороге лошадь, он увидел незнакомого мужчину. Тот заметил мальчика, помахал ему рукой и стал поторапливать лошадь. Когда воз поравнялся с Кириком, мальчик разглядел несколько ящиков, закрытых брезентом.

— Где найти Темира? — спросил приезжий. Кирик ответил, что охотник сейчас в Тюдрале и вернется только к вечеру.

— Ну хорошо, я подожду его около аила.

Темир в этот день вернулся поздно. Приезжий уже спал, и его решили не будить.

Рано утром, когда солнце еще пряталось за горы, отец Темира разбудил приезжего.

— Айда чай пить! — потряс он его за плечо. — Темир скоро опять уедет.

Мужчина быстро соскочил с телеги и вошел в аил.

Узнав, что гость работает в Усть-Кане продавцом и приехал на стойбище с товарами, Темир сказал Кирику, чтобы он оповестил жителей.

Мальчик зашел к Бакашу, и они вдвоем быстро обежали аилы.

Первой пришла сноха Барамая, Куйрук. За плечами у нее висел мешок с овечьей шерстью. Сбросив его на землю, женщина показала рукой на иголки.

— Сколько тебе? — спросил продавец.

Куйрук взяла две иголки, пришпилила их к кофточке и, вытряхнув шерсть из мешка, направилась домой.

— Эй, постой! — крикнул продавец. Куйрук остановилась.

— Зачем шерсть бросила?

— Как зачем? Ты мне две иголки дал, а я тебе — шерсть.

— Да разве можно так! — развел продавец руками. — Разве две иголки мешок шерсти стоят?

— Купец Мишка Попов всегда так брал, а тебе мало? — Женщина помрачнела.

Продавец улыбнулся.

— Сейчас подсчитаем, сколько стоит мешок шерсти. Дай-ко сюда.

Куйрук подала порожний мешок. Продавец сложил в него шерсть и, взвесив, стал щелкать на счетах.

— За шерсть тебе полагается пять метров ситца, осьмушка чаю и три иголки. Будешь брать?

Куйрук недоверчиво посмотрела на продавца:

«Смеется, наверное». Но, увидев улыбающегося Темира, повеселела и, забрав покупки, быстро зашагала к аилу.

Торговля шла бойко. Народ прибывал. Мундус, Барамай и горбатый Кичиней купили табаку и соли. Бакаш принес в шапке четыре яйца, которые он выпросил у матери, и получил взамен игрушечный рожок.

Это был красивый рожок с красными и голубыми линиями. Сунув его в рот, Бакаш извлек нежный звук. Глаза музыканта так и сияли от радости. Выбравшись из толпы, он важно зашагал к своему аилу, не переставая трубить, но вскоре вернулся и купил блестящий, из жести, пистолет и две коробки бумажных пистонов. Бережно взял свою покупку, взвел курок и, вложив пистон, направил дуло пистолета в стоявшего рядом с ним Кичинея.

Тот сделал испуганное лицо и попятился от мальчика: — Уй, боюсь!

Когда раздался выстрел, Кичиней упал под дружный хохот окруживших его людей.

Глава пятая

Наступила весна. День и ночь, не умолкая, шумели бурные реки Алтая. Буйно поднимались травы, яркое солнце согнало с междугорий последний снег. Жители Тюдралы и Мендур-Сокона приступили к севу.

Но над Горным Алтаем собирались грозовые тучи.

…Глубокая полночь. В доме сельсовета светит огонек. Склонившись над столом, пишет что-то Прокопий. Его усталое, давно не бритое лицо кажется старым. Много забот! Недавно он получил известие от Ивана Печорского. Кулаки поднимают голову. В горах появились заклятые враги народа — Сапок и Яжнай. Пастухи видели Зотникова. Зашевелились и белогвардейцы. На молодую Советскую республику надвигалась опасность. Предстояла тяжелая борьба с контрреволюцией.

Прокопий поднялся из-за стола и зашагал по комнате. Нет, он не один. Сегодня были Темир, Алмадак и несколько большевиков из стойбищ. Приходили фронтовики-коммунисты. На этих людей он может положиться!

Вскоре, оставив плуги и бороны, трудовой народ взялся за винтовки. Ушли в партизаны веселый паренек Костя и фельдшерица.

Иван Печерский принял командование сводным отрядом партизан. Связным у него был Янька.

Печерский подарил мальчику казачью шапку. Правда, она была великовата, но зато в ней Янька выглядел настоящим кавалеристом.

Кирик вместе с Темиром, Мундусом и Кичинеем охраняли маралов на бывшей заимке Зотникова.

В Мендур-Соконе остались лишь женщины и дети.

Прошел тревожный 1918 год…

Однажды на стойбище нагрянула банда Яжная. Налетчики сожгли избу-читальню, разгромили амбулаторию и баню. Когда бандиты ускакали, Бакаш припал к лежавшей на овчинах избитой бандитами матери.

— Мама, я уйду из Мендур-Сокона! — сказал он сквозь слезы.

— Куда? — Женщина с трудом приподнялась и посмотрела на сына.

— К Алмадаку в партизанский отряд.

— Не примут тебя — еще мал. Да и где искать отряд — тайга большая. Иди лучше «к Темиру на ферму. Будешь помогать дедушке Мундусу и Кичинею.

Через несколько дней, когда мать поправилась, Бакаш ушел на бывшую заимку Зотникова.

Темира он уже не застал. В один из летних дней охотника вызвал к себе Прокопий Кобяков.

Охотник приехал в село в полдень.

— А, Темир! — обрадовался ему Кобяков. Лицо Прокопия было серым: он не спал уже третьи сутки.

Крепко пожав алтайцу руку, Кобяков приступил прямо к делу:

— Вот что, Темир. На днях отряд Абраменко разбил банду кривого Яжная. Но главарь бежал и, по донесению людей Печерского, направился через Тигирецкие белки в Казахстан. Так ли это, неизвестно. Ясно одно: он скрывается в тайге, и его нужно перехватить. Мы поручаем это тебе, как коммунисту-охотнику, хорошо знающему район Тигирецких белков. Если Яжнай не один, немедленно сообщи нам. Я подготовлю отряд.

— Хорошо, — ответил Темир. — Завтра же отправлюсь в путь.

— Один?

— Нет, с Кириком.

Прокопий молча прошелся по комнате.

— Повторяю, задание сопряжено с опасностью — значит, не для мальчика. Кстати, сколько ему теперь лет, тринадцать?

— Тринадцать, — подтвердил Темир и, боясь возражений Кобякова, сказал с теплотой: — Прокопий Иванович, хотел бы я брать Кирика или не хотел, он все равно от меня не отстанет. К тому же Кирик неплохой стрелок, и его помощь будет нужна для связи с вами.

— Так, — проговорил в раздумье Прокопий. — Ну что ж, лишних людей сейчас нет. Пусть будет по-твоему. Только будь осторожен, не подвергай паренька опасности. — Кобяков вышел в соседнюю комнату и вынес оттуда легкий карабин: — Передай Кирику от меня в подарок. Вот и патроны. — Прокопий вытащил из ящика стола тяжелую коробку с патронами.

Темир погладил гладкий ствол карабина.

— Лучшего подарка для Кирика не придумаешь, — с благодарностью промолвил он. — Мальчик давно мечтает о карабине… Да, чуть было не забыл! Кирик просил узнать, где сейчас Янька.

— Янька теперь связной в отряде Печерского. Помнишь матроса?

— Ну как же! — Глаза Темира потеплели. — Где его отряд?

— На Усть-канской дороге сдерживает натиск Ершова.

Сообщив Кобякову план розыска Яжная, Темир собрался уходить. Прокопий его не задерживал.

— Зайди к Степаниде, она о тебе соскучилась, — сказал он, пожимая на прощанье руку Темиру.

Стоял теплый вечер. Шумел Чарыш, и за рекой мычали коровы. Улица была пустынна. Отвязав коня, охотник направился к избе Кобякова.

Степанида встретила его радостно. Напоила чаем, долго расспрашивала про Кирика.

— Стосковалась я по нем, хотя бы на денек приехал. Да и Янька дома не бывает, — вздохнула она.

— Время такое, — ответил Темир, — некогда по домам сидеть. Тайга горит, тушить надо.

— Скорее бы расправиться с бандитами! Поговорив с Темиром о домашних делах, Степанида пожаловалась:

— Не знаю, что с Делбеком делать. Держу все время взаперти — как бы не убежал к Яньке в отряд. Мужу сейчас не до него. Взял бы ты, Темир, собаку к себе. Пускай поживет на ферме.

— Ладно, возьму. Мойнок болен, остался на стойбище, пусть его пока Делбек заменит.

Закурив, он вышел вместе с хозяйкой из избы и направился к сарайчику, где был закрыт Делбек.

— Поберегись! — отодвигая засов, крикнула Степанида.

В тот же миг из сарая выскочила лохматая собака и, узнав Темира, чуть не сшибла его с ног. Радостно повизгивая, пес метнулся к Степаниде и лизнул ее в лицо.

— Вот леший, прямо одурел, — сказала женщина. Через полчаса, приторочив ружья и патроны к седлу, охотник выехал на ферму.

Глава шестая

Тайга. Куда ни кинь взглядом — лесная глухомань. Огненным шаром висит над зеленым морем палящее июльское солнце. В междугорьях пахнет сыростью, пряным запахом прелых трав. Чуть журча, бьют, растекаясь, холодные родники.

Далеко, точно застывшие на месте кучевые облака, видны Тигирецкие белки. К ним в сопровождении огромной сибирской овчарки спешат два всадника.

Это Темир и Кирик. Третьи сутки бродят они по тайге в поисках Яжная. В полдень, когда путники переезжали вброд горную речку, они наконец наткнулись на чей-то след. След шел вдоль берега по направлению Тигирецких белков. Соскочив с лошади, Темир стал внимательно его рассматривать. След был крупный и принадлежал, видимо, человеку, обутому в русские сапоги.

— Если прошел алтайский охотник, зачем ему тяжелые сапоги? — размышлял вслух Темир. — А вот и второй след. Кирик, ты видишь?

Мальчик спешился и присел рядом со своим взрослым другом.

Оба следа шли параллельно.

— Ого! Их трое. Смотри правев! — живо проговорил охотник.

Кирик последовал за ним.

— Обрати внимание… — Темир вгляделся в оттиски ступни. — Шаг третьего неуверенный: он то короче, то длиннее. А вот здесь, у обрыва, человек, видимо, размышлял, идти ему вперед или повернуть обратно.

Кирик с восхищением посмотрел на Темира.

— По-моему, — сказал Темир, — здесь прошел Яжнай и с ним еще двое. Видишь, следы повернули вправо. — Охотник вытер рукавом потный лоб. — Там проходит горная река, которая берет начало с ледников. Бандит, наверное, решил идти берегом, мимо «пещеры злых духов». Это хитрая лиса! Он знает, что алтайцы из-за страха перед Чулмусом — злым духом — побоятся приблизиться даже к окрестностям пещеры.

— А в пещеру проникнуть можно?

— Конечно! Это не так сложно для того, кто не боится злого духа, — улыбнулся Темир. — Эта пещера, по рассказам охотников, имеет два входа. Один — узкий, едва пролезет человек — начинается у самого подножья горы, с северной стороны, второй — более широкий, но опасный — находится на южном склоне. Но этот вход прикрыт отвесной скалой. Скала висит над бездной, и чтобы проникнуть в пещеру, нужен аркан. У входа в нее — каменный выступ, словно площадка. Вот на этот-то выступ и надо попасть, спускаясь по веревке.

— Страшно!

— Да. Можно каждую минуту свалиться вниз.

— Ну, а выбираться из пещеры как? Тоже по веревке?

— Да. Однако, Кирик, я пойду на разведку. Темир расседлал и стреножил коней.

— Тебе придется остаться здесь, — обратился он к мальчику и, увидев его помрачневшее лицо, добавил: — Обо мне не беспокойся. Если ничего подозрительного не замечу, вернусь часа через два. Если ты услышишь два выстрела, сейчас же садись на лошадь и гони к Прокопию.

— Я с тобой пойду… — несмело начал Кирик.

— Нет, нельзя. Если со мною что случится, ты должен сообщить Прокопию, где находится бандит.

Оставшись один, мальчик занялся карабином. Внутренность ствола блестела, как зеркало: видимо, Прокопий умел держать ружье в порядке. Загнав патрон, Кирик прицелился в парившего в небе коршуна. Нет, стрелять нельзя. Может, Яжнай бродит недалеко; услышит выстрел — тогда все пропало.

Опустив ружье, Кирик задумался. Жаль, что здесь нет Яньки! Они бы вдвоем обследовали пещеру, и Темир не подвергался бы опасности. Мальчик вздохнул.

Время шло удивительно медленно. Прислушиваясь к шуму воды, Кирик начал дремать. Темная ночь постепенно окутывала тайгу.

Между тем Темир не возвращался. Беспокойство охватило Кирика. Поднявшись, мальчик направился к берегу. В однообразном рокоте горной реки было что-то успокаивающее.

Кирик спустился с обрыва на песчаную отмель и, усевшись на камень, погладил Делбека.

Высоко в небе сверкали яркие звезды. Вот одна из них скатилась за гору, оставив бледную полоску света. Мальчик поднялся с камня и несколько минут стоял неподвижно. Ничто не нарушало безмолвия ночной тайги, лишь невидимые волны, ударяясь о камни, беспокойно шумели. Опершись на ружье, Кирик вглядывался в ночную темь.

Вдруг собака издала глухое рычанье. В тот же миг раздался крик человека. Прозвучал выстрел, что-то тяжелое упало в воду. Что делать? Кирик, не раздумывая, указал Делбеку на реку, и собака ринулась в поток.

Прошло несколько томительных минут. Из-за горы медленно выплыла луна, и Кирик увидел барахтавшегося в воде Делбека, который выволакивал на берег чье-то тело.

Мальчик бросился в воду и помог неизвестному выбраться на берег.

— Нет, не Темир, — вздохнул облегченно Кирик, взглянув в лицо незнакомцу, но тут же вскрикнул от удивления.

Перед ним лежал Уктубай из Мендур-Сокона. Раненный в грудь, пастух задыхался. Кирик поспешно расстегнул ему шубу.

Приподняв с усилием голову, Уктубай пристально посмотрел на Кирика и, видимо, узнав его, торопливо зашептал:

— Темир заперт в пещере Чулмуса. Вход завален камнями… Я хотел тайком от Яжная выпустить Темира, но меня заметили.

— Яжнай не один?

— Нет, с ним Атаган… Он меня и пристрелил…

Дыхание пастуха становилось прерывистым. Он пытался еще что-то сказать, но безуспешно шевелил губами. Вдруг старик, схватившись рукой за грудь, а другой опираясь о землю, приподнялся и произнес отчетливо:

— В горе Чулмуса, в третьей пещере у северного входа, в углублении, где белый камень, спрятано японское оружие… Яжнай доставил из Монголии… — Вздрогнув всем телом, Уктубай опрокинулся навзничь и затих.

Наступал рассвет. В сером полумраке уже были видны очертания гор. Легкий туман, пеленой висевший над тайгой, начал белеть. Река и горы, кустарники и деревья медленно, но рельефно выходили из тумана.

Завалив камнями тело Уктубая, Кирик направился к лошади и отвязал от седла арканы. Через полчаса он переправился на противоположный берег реки и остановился в густом лозняке.

Здесь было тихо. Лишь недалеко возилась небольшая стайка кедровок, но и она, вспугнутая Делбеком, скрылась в пихтаче. Совсем рядом просвистел бурундук. Избегая открытых мест, мальчик осторожно продвигался туда, где находилась пещера Чулмуса.

Часа через два он подошел к перевалу. Вершина горы угрюмой массой висела над тайгой. Северный склон горы был покрыт густым лесом, южная сторона представляла выветренные, без признака растительности, скалы. Круто сбегая вниз, они обрывались над рекой.

Забравшись на высокую лиственницу, Кирик оглядел местность. Он опасался встречи с Яжнаем. Если бандит с Атаганом бродят недалеко, значит здесь могут быть признаки костра… Однако на небе по-прежнему не было ни малейших признаков дыма.

Мальчик спустился с дерева и увидел, что Делбек, подняв голову, напряженно что-то вынюхивает. Затем он побежал к северному склону горы. Кирик последовал за собакой и наткнулся на надломленную ветку, а в пяти шагах от нее — на вторую. Значит, здесь прошел Темир: Кирик знал привычку таежных охотников отмечать свой путь.

Держа ружье наготове, мальчик не отставал от собаки.

След охотника вел к горе. Вблизи горы Делбек сделал стойку, сунул нос в траву.

Молодой следопыт насторожился и, опустившись возле собаки, стал внимательно осматривать примятую траву. Два следа пересекали путь Темира и скрывались за выступом скалы.

Впереди у подножья горы виднелась груда камней. Это был вход в пещеру Чулмуса. То, что сказал Уктубай перед смертью, было правдой: вход оказался заваленным огромными камнями.

Кирик сделал попытку отвалить один из камней, но он не сдвинулся с места. Как выручить друга? Ехать к Прокопию? Пройдет много времени… Да, ведь есть еще южный вход!

Окрыленный надеждой, мальчик бросился к перевалу.

Глава седьмая

Поднявшись на перевал, Кирик окинул глазами расстилавшуюся перед ним тайгу. Причудливой формы горы, покрытые лесом, уходили далеко на запад. Среди пышной растительности серебристой лентой вилась река. Леса стояли нетронутые. Нога человека ступала здесь редко: суеверный страх гнал людей дальше от страшной горы.

Бросив еще раз взгляд на тайгу, мальчик зашагал по склону горы. Достигнув южной стороны, остановился.

«Где-то здесь должен быть вход в пещеру», подумал он. Закрепив один конец веревки за старую, высохшую лиственницу, Кирик, не выпуская из рук аркана, заглянул в бездну и невольно отвел глаза. Далеко внизу кружили птицы, едва слышно шумела бурная река. Крепко держась за аркан, Кирик вновь глянул вниз — надо было отыскать выступ-площадку, о которой говорил Темир.

Так и есть: в нескольких метрах внизу был виден каменный выступ. Значит, вход в пещеру здесь. «Но как быть с Делбеком? Оставить его наверху и одному искать Темира? Трудно. Разве спустить сначала собаку на веревке? А хватит ли одного аркана для спуска? — Наклонившись над пропастью, он стал опускать другой канат. Его едва-едва хватала — Веревку с собакой надо выпустить в тот момент, когда Делбек будет над выступом. Хорошо, если собака прочно встанет на камень. А если неудачно?»

Однако раздумывать было некогда.

Поднявшись на ноги, Кирик обмотал аркан вокруг туловища овчарки и, показывая рукой в пропасть, сказал:

— Делбек, вниз! Темир там!

Собака посмотрела умными глазами на мальчика и поползла к краю обрыва. У самого края она в нерешительности остановилась.

— Темир там, — повторил ласково Кирик и в ту же секунду почувствовал, как натянулась в его руке веревка. Опираясь ногой о камень, он стал медленно спускать собаку.

Наконец веревка кончилась. «Но висит ли Делбек над выступом?» Взглянув вниз, Кирик убедился, что его расчет верен: Делбек над камнем. Мальчик выпустил из рук веревку и невольно зажмурил глаза, но тут же открыл их и вздохнул облегченно: отдаленный лай Делбека свидетельствовал, что собака благополучно добралась до пещеры.

Теперь можно было спускаться и самому. Кирик закрепил веревку за лиственницу, пристроил карабин и, держась за аркан, повис над бездной.

Через несколько минут он почувствовал, что его ноги упираются в камень. Радостно забилось сердце. Теперь-то Темир будет найден!

У полукруглой арки входа в пещеру — стоял, весело помахивая хвостом, Делбек. Кирик огляделся. У его ног была куча птичьего помета, пух и перья. Видимо, здесь гнездились птицы. Из глубины каменного коридора неслись потоки сырого воздуха. Пустив вперед Делбека, Кирик сделал несколько шагов. С потолка поднялась встревоженная стая летучих мышей и бесшумно закружилась над ним.

Метров через пятнадцать коридор повернул под прямым углом вправо, и, пройдя несколько шагов, Кирик и Делбек оказались в темноте.

«Как бы не заблудиться!» пронеслось в голове у мальчика. Он шел медленно, ощупывая на каждом шагу мокрые от сырости стены. Внезапно Делбек остановился. Привыкшие к темноте глаза мальчика разглядели глубокую яму, зиявшую во всю ширину прохода.

Кирик бросил в нее камешек и, прислушиваясь к его падению, вздрогнул. Ему показалось, что на дне ямы кто-то запыхтел. Чулмус!

Делбек тревожно повел ушами. Из ямы вновь послышался странный звук, потом раздалось дробное щелканье, и какое-то тяжелое пернатое существо, махая крыльями, поднялось в воздух. Мальчик прижался к стене и вскинул ружье. Раздался выстрел.

Большая птица со взъерошенными перьями, желтыми глазами и белым клювом, перевернувшись в воздухе, упала и забилась в зубах Делбека. Это был филин.

— Так вот он какой, Чулмус! А я думал, в самом деле какое-нибудь страшилище! — радостно прошептал Кирик.

Нащупав в темноте у своих ног большой обломок графита, он бросил его в яму. Камень покатился по наклонной плоскости вниз.

Кирика осенила догадка: видимо, в яме есть еще какой-то выход.

— Вперед, Делбек! — скомандовал он своему четвероногому другу.

Повторять дважды не пришлось: Делбек в ту же минуту был в яме. Держа карабин над головой, мальчик последовал за ним. Дно было покатым. Видимо, подземные воды пробили себе в мягкой породе путь куда-то вниз. Выше над головой виднелся широкий выступ камня, где только что сидел напугавший Кирика филин.

Вскоре глаза мальчика, привыкшие к темноте, заметили в углу отверстие. Исследовав его, Кирик убедился, что это вход в своеобразную каменную трубу, идущую покато вниз. Не выпуская аркана из рук, мальчик пустил собаку вперед. Неожиданно пес рванулся, и конец веревки выскользнул из рук Кирика.

— Делбек! Делбек! — позвал мальчик, но собака бежала не останавливаясь.

Каменная труба, по которой мальчик продвигался ползком, становилась все шире. Вдруг до слуха Кирика донесся глухой лай Делбека и звук выстрела. В тот же миг вдали блеснула слабая полоска света. Быстро работая локтями, Кирик дополз до конца трубы и оказался в маленькой пещере.

— Эге, брат, да ты точно суслик в норе! Ну-ка, вылезай! — услышал Кирик радостный голос Темира.

Проход, по которому полз мальчик, круто обрывался на высоте двух метров. Кирик прыгнул вниз и оказался в объятиях охотника. Делбек, выражая свой восторг, весело помахивал хвостом, стараясь лизнуть Кирика то в одну, то в другую щеку.

— Как ты сюда попал? Неужели через южный вход? — удивился Темир.

Кирик, счастливый и взволнованный встречей с другом, рассказал, каким образом он оказался в пещере.

— Да, — задумчиво проговорил Темир, — на этот раз Яжнай перехитрил меня. — И, помолчав, ласково добавил: — А ты смелый мальчик и замечательный друг…

— Самого главного, Темир, ты еще не узнал, — перебил Кирик охотника, чтобы скрыть свое радостное смущение. — Помнишь Уктубая из Мендур-Сокона?.. — И Кирик коротко рассказал о смерти пастуха и спрятанном в пещере оружии.

— Тогда не будем терять времени. — Охотник решительно поднялся с камня. — Теперь перед нами не одна, а несколько задач: найти оружие, выбраться из пещеры и любой ценой поймать Яжная.

Охотник и Кирик поспешно зашагали по направлению северного входа, где, по словам Уктубая, в нише одной из пещер было спрятано оружие.

Они исследовали все углубления пещеры, но оружия не нашли. Темир и Кирик помрачнели: не обманул ли их старый Уктубай? Вдруг Кирик заметил белый, наподобие плиты, камень:

— Подожди, Темир! Давай-ка сдвинем вот это. Темир вопросительно посмотрел на мальчика, но возражать не стал. Дружными усилиями камень был сдвинут с места. В углублении лежала груда гранат: английские «миллсы» и японские «шимозы».

— Так вот что готовил нам проклятый изменник! — сжал кулаки охотник. — Хорошо же! Ну-ка, — обратился он к Кирику, — помогай. Надо водворить плиту на старое место и выбираться из пещеры.

— А как будем выходить?

— Через южный вход, по которому ты спустился.

— Хорошо, мы выберемся по веревке, а Делбек?

— А мы сделаем так. Сначала ты поднимешься наверх, затем я обмотаю веревкой Делбека, и ты подтянешь его к себе. Последним выберусь я.

Через час, захватив с собой две гранаты, пленники горы Чулмуса вместе с собакой были у южного входа и, поднявшись по веревке, зашагали к коням.

Глава восьмая

Оседлав лошадей, Темир с Кириком двинулись вверх по реке.

Охотник ехал молча. Его мысли прервал Кирик.

— Темир, — сказал он тихо, — смотри! — Рука мальчика протянулась по направлению верхнего течения реки.

На пологом берегу лежал в странной позе человек. Уткнувшись лицом в песок, он спрятал одну руку под себя; вторая рука была откинута и казалась безжизненной. Всадники приблизились к неизвестному. Спешившись, Темир перевернул его на спину и тотчас узнал приятеля Яжная, белобандита Атагана. Атаган был мертв.

— Яжнай, видимо, действовал по указке Сапока и Ершова. Однако надо торопиться. Бандит не должен уйти от нас, — сказал Темир, разглядывая убитого.

До белков, куда ушел, судя по всему, Яжнай, оставалось километров десять, и Темир с Кириком, не теряя времени, помчались к снежным горам. Через час они достигли подножья белков. Здесь им пришлось оставить лошадей: Яжнай не должен был видеть преследователей.

Перед путниками открылось высокогорное плато с редкими зарослями карликовой березы. На вязкой почве, покрытой ржавыми пятнами, росли красноватые лишайники и какие-то бледные, стелющиеся по земле травы. Дальше шли голые камни и ледники.

Путники поднимались все выше и выше, но, как ни старались ускорить шаг, двигались медленно. С вершины белков дул резкий, пронизывающий ветер и, казалось, тысячами игл впивался в тело.

Под вечер они заметили следы человека, которые могли принадлежать только Яжнаю. Бандит, видимо, прошел здесь недавно. Пустив Делбека вперед, Темир и Кирик двинулись за ним.

Быстро наступили сумерки, а за ними — ночь. В темноте следы каракорумца[24] потерялись. Двигаться вперед было бесполезно, да и небезопасно: путники сами могли попасть в лапы врага. Поэтому они выбрали сухое место между камнями и решили отдохнуть до рассвета.

Как только в серой полумгле стали обрисовываться контуры гор, Темир с Кириком вышли из своего укрытия и вскоре обнаружили след, который вел на крутой подъем белков.

Однако через некоторое время толстая корка льда, затянутая порошей, скрыла путь каракорумца. Теперь приходилось полагаться только на тонкое чутье Делбека.

Наконец, поднявшись на одну из высот, путники заметили далеко на горизонте фигуру человека. Кирика охватило волнение:

— Яжнай!

— Да, это Яжнай!

Не спуская глаз с бандита, Темир перезарядил свою винтовку и стал спускаться с горы.

Мальчик не отставал. Расстояние между ними и Яжнаем сокращалось. На ярком фоне белков уже была видна плотная фигура, поспешно идущая в обход соседней горы.

— А если нам идти напрямик? — предложил Кирик. — Мы тогда его перехватим на той стороне.

Охотник молча осмотрел местность. Междугорье, где они находились, было неглубоким и опоясывало соседнюю гору, которую Яжнай обходил с севера на юг. Подъем на гору был тяжел, но значительно сокращал путь.

— Идем через гору, — согласился Темир после короткого раздумья.

Выбирая опору для ног, Темир поднимался шаг за шагом, помогая Кирику следовать за собой. Труднее всего было собаке. Непривычные к ледяной поверхности ноги Делбека разъезжались по сторонам. Выручая своего четвероногого друга, Кирик хватал его за густую шерсть и подтягивал к себе. Через полчаса утомительного подъема путники оказались на вершине горы и, оглядевшись, заметили каракорумца, который все еще шел по северному склону горы.

Южный склон белка тянулся полого и большого риска для спуска не представлял. Лавируя между камнями, друзья стали спускаться вниз, прячась за обледенелые глыбы.

Закинув винтовку за спину, Яжнай легко шагал по льду, не подозревая опасности.

Спустившись в междугорье, Темир с Кириком спрятались за выступом камней. Возле них, насторожив уши, лежал Делбек. Вдруг собака забеспокоилась и, поднявшись на ноги, вздыбила шерсть.

Яжнай приближался.

Темир молча (показал Кирику на собаку, и мальчик, поняв охотника, зажал пасть рычавшему Делбеку.

Когда Яжнай был в пяти метрах от места, где притаились Темир и Кирик, охотник не торопясь поднял винтовку. Раздался гулкий выстрел. Взмахнув руками, бандит упал.

Глава девятая

Размышляя о последних событиях, Прокопий Кобяков взволнованно шагал из угла в угол. Карательные части полковника Ершова двигались по Чуйскому тракту.

Натиск колчаковцев сдерживали отряды шебалинских партизан. Но все же белогвардейские части, подкрепленные артиллерией и пулеметами, упорно рвались к Тюдрале.

Отряд Печерского продолжал сдерживать яростные атаки карателей. Основной участок дороги из Усть-Кана охранялся отрядом Громоздина.

Заскрипела дверь. Прокопий оглянулся и увидел Темира.

— Наконец-то! Приехал кстати! — заговорил обрадованно Кобяков. — Как мальчик? Да вот и он сам! — увидев входившего Кирика, улыбнулся Прокопий. — Наш скворец не замерз на ледниках?

— Скворец не только не замерз, но и помог заклевать коршуна, — сказал многозначительно Темир.

— О! — произнес одобрительно Прокопий. — Ну, докладывай: где Яжнай?

— Бандит убит.

Коротко рассказав, как он вместе с Кириком обнаружил Яжная, Темир вынул из кожаной сумки гранату и подал ее Прокопию.

— Да ведь это японская граната! Где ты ее взял?

— В пещере Чулмуса, там их целая груда. Оружие привез из Монголии Яжнай.

— Подожди, подожди! — Брови Кобякова сдвинулись. — Теперь я кое-что начинаю понимать. — Прокопий подошел к столу и вынул из ящика какую-то бумажку. — Не связано ли то, что вы нашли в пещере, вот с этим документом? — Он положил смятую записку на стол. — Сегодня партизаны пристрелили вражеского лазутчика.

В его потайном кармане обнаружили зашифрованное письмо.

Кобяков начал читать записку по-алтайски и, для того чтобы лучше запомнить слова, повторял их по-русски.

— В большой горе Чулмуса, с северной стороны, японское оружие… Теперь мне понятно, — сказал Прокопий. — Бандиты намеревались вывезти японское оружие. Но это им не удалось. Нужно немедленно рассказать обо всем Печерскому. Можешь, Темир, сегодня же поехать со мной к нему?

Охотник кивнул головой:

— Готов хоть сейчас.

— Надо будет взять несколько человек и попутно доставить оружие, которое спрятано в пещере Чулмуса.

— Хорошо.

— А ты, скворец, отдыхай и жди Яньку. Он скоро должен приехать.

Через час Кобяков вместе с Темиром выехали в расположение отрядов Печерского, а Кирик, вымытый и накормленный Степанидой, рассказывал ей, как он помогает гнать с Алтая баев.

Утром его разбудил Янька.

— Кирик, вставай, хватит спать! — затормошил он друга и, заметив, что тот приоткрыл глаза, скомандовал: — Становись во фронт перед связным командующего партизанскими отрядами! — Видя, что Кирик все еще борется со сном, Янька крикнул еще громче: — Смирно! Руки по швам! — и расплылся в улыбке.

Кирик быстро вскочил с постели и вытянулся по-военному.

— Доложите, чем занимались эти дни? — наступал на него Янька.

— Охранял маралов, искал Яжная! — четко рапортовал Кирик.

Оба, не выдержав, расхохотались и бросились друг к другу. Через минуту в тесной избе поднялся такой шум, что Степанида вынуждена была прикрикнуть на расшалившихся ребят.

Через несколько минут они выскочили из избы и помчались к реке. Сбросив с себя одежду, кинулись в Чарыш и, рассекая волны, поплыли против течения.

Глава десятая

Возвращаясь с реки, Янька и Кирик неожиданно наткнулись на Кичинея. Он бежал им навстречу:

— Беда, большая беда!

По встревоженному лицу старика ребята поняли, что на маральнике случилось несчастье: Кичиней без причины не оставил бы его.

— В чем дело, дедушка? — спросили они одновременно.

— Сегодня ночью кто-то взломал изгородь, и олени убежали в тайгу. Как быть? Нет Темира, нет Кобякова! — Старик застонал от горя.

Кирик и Янька переглянулись. Положение было действительно сложное. Потерять маралов — большой урон. Но как помочь? Прокопий и Темир вернутся только к вечеру, да если и вернутся, кто поедет на розыски? Мужчины — в партизанских отрядах.

Ребята стали утешать старика, и их бодрый, уверенный тон заставил его приободриться.

Вечером приехал Прокопий с Темиром. Весть о бегстве маралов взволновала Прокопия. Шагая по комнате, он говорил осунувшемуся за эти часы Темиру:

— Это дело рук бандита Зотникова. Наши люди с ног сбились, разыскивая его по тайге.

— Я думаю, — сказал Темир, — направиться на Бешпельтир. Кичиней с отцом поедут в противоположную сторону.

— Ты считаешь, что олени ушли в Бешпельтир?

— Да.

— Почему?

— Олень — очень чуткое животное и всегда выбирает самые глухие места. Район Бешпельтира богат травостоем и безлюден. Охотники туда заглядывают редко: пушного зверя там мало, только рыси и медведи.

— Хорошо, — согласился Кобяков. — Какая тебе требуется помощь?

— Небольшая, — махнул рукой Темир. — Возьму для связи Яньку и Кирика. Если обнаружу следы оленей, пришлю одного из них: высылай загонщиков.

Через полчаса трое друзей в сопровождении Делбека выехали из села.

Миновав Усть-Кан, они поднялись на Бешпельтирский перевал.

Чем выше они поднимались, тем гуще становился туман.

Водяная пыль забивалась за воротники, прозрачными капельками свисала с ресниц и бровей.

— Что нахохлились, точно мокрые куры? — обратился к ребятам Темир.

— Да и ты не лучше нас выглядишь, — отозвался Янька. — Как петух под дождем.

— Нет, он на петуха не похож, — отряхивая капли воды, усмехнулся Кирик.

— А на кого? — сдерживая смех, спросил Янька.

— На старый раскисший гриб.

— Вот это здорово! — промолвил добродушно Темир и, придержав лошадь, дернул ветвь пихты: с густой листвы дерева на ребят посыпался дождь.

— Темир, перестань! — Ребята втянули головы в плечи.

— А кто меня назвал мокрым петухом? Кто назвал лесным грибом? Получайте! — Встряхнув еще раз дерево, Темир скомандовал: — Привал! На ночевку!

Ребята мигом соскочили с седел, привязали лошадей и забрались под пихту. Там было сухо. Вскоре запылал костер. Гонимый огнем сизый дым с трудом пробирался через густые ветви и, достигнув вершины дерева, легким облаком повисал над ним.

Отдохнув за ночь, друзья двинулись дальше. Они свернули на запад и углубились в глухой лес. Наступил рассвет. Туман не рассеивался. Ехать было трудно. Лошади то и дело спотыкались о поваленные бурей деревья, старые пни и коряги. Спускаясь в одно из междугорий, Темир заметил примятую траву. Он быстро соскочил с лошади и стал внимательно рассматривать следы. Сомнений нет: здесь побывали маралы. Стадо шло по направлению террасовых гор, которые начинались за перевалом. Ведя лошадей, наши разведчики двинулись по следам оленей.

Густая пелена тумана, медленно отделяясь от земли, поднималась над верхушками деревьев и ползла по склонам гор. Подул ветерок. Через толщу тумана выглянуло солнце, и вскоре его теплые, ласкающие лучи хлынули в междугорье.

Было далеко за полдень. Поднявшись на вершину перевала, путники увидели гряду террасовых гор, которая, сбегая большими выступами-площадками, терялась в густой зелени золотистых акаций.

На каменистой почве террасовых гор следы маралов потерялись. Но, спустившись в междугорье, друзья вновь обнаружили их: вот клок шерсти, потерянный одним из животных, а вот отпечаток большого копыта.

— Здесь прошел Каштак, вожак стада! — воскликнул Темир. — Маралы сейчас находятся возле устья пяти рек. Надо сообщить Прокопию, чтобы прислал загонщиков. Кто из вас поедет?

— Я! — откликнулся Янька первым. Ему хотелось как можно скорее обрадовать отца.

— Ну хорошо, — согласился Темир. — Не забудь место. А для верности отмечай свой путь.

— Ладно. Не забуду.

Делбек кинулся было вслед за Янькой, но сердитый окрик мальчика заставил его остановиться.

Темир и Кирик продолжали свой путь. Примятая в междугорье права окончательно убедила охотника, что они на верном пути.

В сумерках Темир и Кирик достигли Бешпельтира и, поднявшись на гору, увидели в широкой долине стадо оленей.

— Маралы! — закричал Кирик и от радости подпрыгнул в седле. — Ну, теперь они не уйдут!

Наглядевшись на пасущихся оленей, Темир и Кирик спустились вниз. Стреножив лошадей, они устроились под каменным навесом так, чтобы видеть перед собою животных, но, утомленные тяжелыми переходами, уснули. Возле них, свернувшись в клубок, пристроился Делбек…

Кромкой обрыва, приближаясь к спящим внизу людям, шел крадучись незнакомец. Бросив внимательный взгляд на стреноженных лошадей, он осторожно взвел курок и лег, выжидая. Внизу по-прежнему было тихо.

Неизвестный в нетерпении повернулся и задел ногой небольшой камень. Сбивая на своем пути мелкую россыпь, камень с шумом упал на дно ущелья.

Из-под навеса выскочил Делбек, заливаясь неистовым лаем. Человек бесшумно отполз от обрыва и скрылся в чаще леса. Захрапели испуганные кони. Темир, проснувшись, схватил винтовку, но его остановил Кирик.

— Подожди, — прошептал он. — Наверху кто-то бродит… Человек или зверь, не знаю.

Делбек продолжал лаять. Но тайга по-прежнему безмолвствовала, и собака успокоилась.

Остаток ночи прошел спокойно. На рассвете с долины послышался крик марала. Темир встрепенулся и, как пружина, вскочил на ноги.

— Вот что, Кирик. Я останусь здесь, а тебе придется выехать навстречу загонщикам: боюсь, как бы они не заплутались в тайге. — Помолчав, Темир проговорил в раздумье: — Только тревожит меня ночной гость — пожалуй, небезопасно отпускать тебя одного.

— Ну что ты, Темир! Что может случиться? Ружье со мной, Делбека возьму.

— Ну хорошо, поезжай, — согласился Темир после некоторого колебания. — Только будь осторожен.

Свистнув собаку, Кирик вскочил на коня и скрылся из виду.

Глава одиннадцатая

Кирик благополучно проехал террасовы горы и стал медленно подниматься на Бешпельтирский перевал. Делбек всю дорогу охотился за зайцами, и Кирик перестал обращать внимание на его длительные исчезновения.

Вспоминая всю свою короткую жизнь, мальчик не заметил, как из его уст полилась алтайская песня.

Внезапно рядом с ним, словно из-под земли, появился всадник, закутанный в башлык. Кирик схватился за ружье, но было уже поздно. Сильным ударом человек выбил из рук мальчика оружие и рванул Кирика к себе. Остальное Кирик помнил плохо.

Очнулся он от резкой боли в ногах и руках: они были плотно притянуты веревкой к седлу и туловищу коня. Рот был завязан грязной тряпкой. Мальчик открыл глаза и увидел на коне, который шел почти рядом с его конем, человека. Широкая спина и могучие плечи показались Кирику знакомыми. Когда человек повернулся к нему лицом, мальчик узнал Евстигнея Зотникова.

— Ну как, жив, алтайская душа? — спросил он зло. — Я тебе еще и не то приготовил!

Остановив коней, Евстигней прислушался. Со стороны дороги несся лай Делбека. Вынув из чехла обрез, Евстигней стал ждать. Когда между деревьями замелькало гибкое тело собаки, Зотников выстрелил. Делбек взвыл от боли.

Лошадь, к которой был привязан Кирик, испуганно шарахнулась в сторону и, вырвав повод из рук Зотникова, умчалась в тайгу. Разъяренная собака бросилась на Зотникова и, подпрыгнув, впилась зубами в его ногу. Евстигней подстегнул коня. Делбек протащился еще несколько метров и, разжав с трудом челюсти, свалился в траву.

Тайгу окутал туман. Спустился он неожиданно. Сначала показалось небольшое серое облако, оно закрыло солнце и, как бы раздумывая, куда держать свой путь, легло на вершины гор. Через час все утонуло в полумгле. Стало сыро и холодно.

В тумане, опустив низко голову, брел конь. На его спине, крепко привязанный к седлу, полулежал мальчик. За ними, прихрамывая, шла собака. Конь вышел из лощины и, обходя осторожно скользкие камни, стал подниматься вверх по склону горы. Сделав попытку освободить онемевшую руку от веревки, мальчик застонал от боли. Звать кого-нибудь на помощь было бесполезно, да он и не мог: завязанная крепким узлом плотная тряпка по-прежнему закрывала рот.

Конь поднимался все выше и выше… Казалось, он медленно плыл среди безбрежной белесой мглы. Наконец он выбрался из тумана и, озаренный последними лучами солнца, остановился на гребне горы.

В небе, играя вечерними красками, уходило за горы солнце, внизу все было покрыто плотной пеленой тумана. Конь стоял неподвижно, переступая с ноги на ногу.

Не чувствуя руки хозяина, он бесцельно побрел по склону и вскоре исчез в тумане.

* * *

Между тем, спасаясь от разъяренного Делбека, Зотников не заметил, как конь Кирика исчез в тайге. Настегивая в испуге своего коня, Евстигней промчался через редкий кустарник и, не доезжая Бешпельтира, ослабил повод. Конь пошел тише. Зотников, чувствуя боль в ноге, с трудом освободился от стремени и слез с седла. Прихрамывая, он привязал коня к лиственнице и потянул сапог. Сбросив пропитанные кровью онучи, осмотрел рану. Из нее продолжала сочиться кровь. «Глубоко укусил, проклятый!» Евстигней выругался и, оторвав кусок грязной штанины, перевязал рану. Однако сапог надеть он уже не мог. С трудом взобравшись на коня, Евстигней заметил едущих по Шебалинской дороге трех всадников и поспешно свернул в чащу леса.

К вечеру ему стало хуже. Больная нога горела, как в огне, знобило. «Как бы огневица не началась», подумал он с тревогой и стал поторапливать коня.

В сумерки Зотников подъехал к одинокому аилу охотника и, встреченный лаем собак, крикнул:

— Эй, кто там!

На зов вышел алтаец и, узнав заимщика, спросил сурово:

— Чего тебе?

— Ночевать у тебя думаю, — не слезая с лошади, ответил Евстигней.

— Пущенная стрела не возвращается, бедняк с богачом вместе к очоку не сядут. Проезжай! — махнул охотник рукой.

Зотников выругался и, стегнув коня нагайкой, исчез за деревьями. Ночью, у костра, он попытался снять повязку, но грязная тряпка прилипла плотно. Под утро ему стало хуже, опухоль увеличивалась. Оседлав с трудом лошадь, он двинулся дальше. Стороной объехал русское село и, поднявшись на перевал, остановил коня.

Внизу лежал туман. Через его толщу, точно зубцы старинных башен, виднелись выступы террасовых гор. Вспомнив про маралов, Евстигней злобно заскрежетал зубами и погрозил кому-то кулаком.

Вечер застал его лежащим у основания лиственницы в одной из лощин Бешпельтира.

Поднявшись с трудом на здоровую ногу, он обхватил руками ствол дерева и, качаясь точно пьяный, медленно опустился вновь на землю. Сил больше не было.

В тайге стояла тишина. Туман исчез. Лучи заходящего солнца мягким, ласкающим светом проникли сквозь деревья и осветили фигуру неподвижно лежащего человека. Над ним, качаясь на тонкой ветке, пела свою несложную песню какая-то пичужка.

Ночью привязанная невдалеке от лежавшего Зотникова лошадь, почуяв зверя, рванула повод и в страхе понеслась по тайге.

Из-за густых лиственниц высунулась круглая голова медведя. Потянув носом, зверь направился к человеку…

Глава двенадцатая

Весть о том, что маралы найдены, обрадовала Прокопия Кобякова, и он направил группу загонщиков к Темиру. С ними были Янька и старый плотник дед Востриков. Подъезжая к Бешпельтиру, они заметили охотника, который по-прежнему стерег стадо оленей, находившихся у подножья террасовых гор.

Увидев Темира, Янька пришпорил коня и, остановив его круто перед охотником, стал искать глазами Кирика:

— Где Кирик?

Охотник в изумлении посмотрел на Яньку:

— А разве он не был в Тюдрале?

— Нет.

— Кирика я направил, чтобы он встретил тебя с загонщиками, — промолвил растерянно Темир.

— Давно?

— Вчера.

Подъехали загонщики. Узнав о том, что Кирик не приехал в село, один из них высказал догадку, что мальчик мог попасть в руки бандитов.

Покормив лошадей, люди разбились на две группы и отправились на розыски пропавшего. Темир с охотниками поехал на Бешпельтирский перевал, где Делбек поднял ночную тревогу, Янька и дед Востриков — к террасовым горам.

Как назло, туман не спадал. Густая пелена легла на горные долины, медленно ползла вверх и, перевалив через каменные громады, окутала тайгу. Деревья, кустарники, камни, высокая, в рост человека, дурмень-трава — все утонуло в белесой мгле.

Лошадь Яньки постоянно спотыкалась о поваленные бурей деревья, старые, покрытые мохом коряги, и мальчик часто терял в тумане ехавшего впереди Вострикова.

Сдвинув на ухо старую солдатскую фуражку, не выпуская трубки изо рта, тот подбадривал своего юного спутника:

— Не горюй, Яков Прокопьевич, разыщем твоего друга! У меня одна думка есть… Не подняться ли нам с тобой на перевал?

— А какой толк? Видишь, туман, — заметил Янька. — Ну, выберемся из него и будем смотреть, как он расстилается по тайге, а дальше что? — И, сдерживая готовые хлынуть слезы, Янька припал головой к луке седла.

— Не вешай головы, паренек! Может, Кирик на перевале, — ответил бодро старик.

— Ну поедем.

Тронув стременами лошадей, путники стали подниматься на перевал.

Туман не рассеивался. От лошадей шел пар. Одежда на Яньке и Вострикове покрылась серебристым налетом водяной пыли. Подъем был тяжелый, пришлось сойти с коней.

Через час достигли вершины. Стряхнув капельки воды с усов, Востриков огляделся. Внизу по-прежнему, покрытая туманом, лежала тайга.

Ни ветерка. Гнетущая тишина, лесное безмолвие.

Дед крякнул от досады.

— Ничего не видать… Пальнем, что ли? — предложил он Яньке.

Два выстрела прозвучали одновременно. Сквозь толщу тумана донесся отдаленный лай собаки.

Выстрелы на перевале участились. Лай приближался. Вскоре из густой пелены тумана вынырнула хромая собака. Радостно повизгивая, она вертелась возле Яньки, виляла хвостом, неловко подпрыгивала, как бы приглашая следовать за собой.

— Делбек! Он ранен!

Янька обхватил собаку. Делбек положил могучую голову на плечо мальчика и, как бы жалуясь на боль, тихо заскулил.

— У него кость перешиблена пулей, — заметил с жалостью мальчик и, погладив собаку, вскочил в седло.

Востриков последовал за ним.

— Делбек, искать Кирика!

Услышав знакомое имя, собака поспешно заковыляла с перевала.

Не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки, Востриков и Янька спускались за Делбеком по склону горы. Вскоре они увидели лошадь Кирика, которая, запутавшись поводом за лежавшее дерево, стояла над ним с опущенной головой.

Мальчик был без памяти.

Отвязав поспешно веревку, которой Кирик был привязан к седлу, они сняли его осторожно с лошади и положили на траву.

Глава тринадцатая

Увидев побледневшего, осунувшегося Кирика, Степанида всплакнула.

— Хорошо, что нашелся, а то у меня все сердце изболелось! — гладя Кирика по черным жестким волосам, сказала она. — Теперь тебя никуда не отпущу. Сидите с Янькой дома.

Прошло несколько дней. Стоял тихий августовский вечер. Яркое солнце низко висело над дремотной тайгой, освещая безжизненные вершины далеких белков. Было слышно, как шумел Чарыш и в лесу раздавалось однотонное: ку-ку…

Ребята слушали птицу-ворожейку и считали, сколько раз она прокукует. Потеряв счет, Янька спросил своего друга, не раздумал ли он идти на Коргон.

— Нет, — ответил Кирик.

Мысль сходить на старую, заброшенную каменоломню, где много цветных камней — яшмы и порфира, у ребят возникла давно.

— А хорошо бы, Кирик, сделать нам из цветных камней рамку для портрета Ленина! Правда ведь?

Кирик согласился.

— А кто ее будет склеивать? — спросил он.

— Дед Востриков, — ответил Янька. — Я уж с ним договорился.

Его друг молча кивнул головой. Теперь оставалось самое трудное: уговорить Прокопия и Степаниду.

Свою просьбу Янька изложил за обедом.

— Хорошо, я подумаю, — ответил уклончиво отец. Степанида вздохнула:

— Кирик еще не поправился. Надо бы подождать.

— Нет, мама, я здоров. — Кирик с надеждой посмотрел на Степаниду. — Разреши!

На следующий день утром, когда ребята еще спали, Прокопий подошел к жене:

— Буди-ка, мать, ребят. Пусть идут на Коргон. В том районе спокойно, а мне надо письмо в Талицу передать.

Женщина неохотно поднялась с места и стала легонько трясти Кирика и Яньку за плечи:

— Вставайте, а то отец скоро уйдет.

Янька быстро вскочил на ноги; за ним, протирая глаза, последовал и Кирик.

— Ну, коргонцы! Что-то долго спите! — сказал им весело Прокопий. По лицу отца Янька понял, что он согласен отпустить их на каменоломню. — Пейте чай и отправляйтесь в путь. С собой возьмите карабины и Делбека. По пути зайдите в Талицу и передайте вот этот пакет. — Прокопий вынул из кармана гимнастерки бумагу.

Степанида недовольно посмотрела на мужа, но возражать не стала.

Прокопий надел солдатскую фуражку, поправил ремень, на котором висел револьвер, и, обняв по очереди ребят, ушел.

Вскоре, захватив с собой немного хлеба и оружие, ребята отправились в путь. В Талице они передали пакет и пошли дальше. Через несколько часов мальчики достигли Коргона, который вел к каменоломне.

Справа виднелись густые заросли акации, слева — небольшая поляна, по краям которой росла горная ромашка. Из-за нее робко выглядывали троецветки, вьюнки и сиреневые лепестки красавицы хохлатки. В середине поляны, раскрыв розовые чашечки, нежились на солнце великолепные алтайские маки. Спускаясь к обрыву, широкой полосой раскинулся синий ковер незабудок. За ним виднелись пышные хризантемы и кусты горной астры.

Мальчики долго стояли на отвесном берегу реки. С берега было видно, как в воде, сверкая серебристой чешуей, играли хариусы[25]. Горная река петляла между скал, прячась в ущельях, и серебристой змейкой исчезала за поворотом.

Часа через два Кирик с Янькой достигли Коргонской каменоломни. Перебравшись по шатким лавам на другой берег, они остановились перед заброшенными постройками, которые когда-то принадлежали Колыванской шлифовальной фабрике уральского заводчика Демидова.

Глава четырнадцатая

Сама каменоломня лежала высоко над уровнем моря, в трудно доступном ущелье. Здесь в 1786 году мастер-камнерез Шаньгин нашел богатое месторождение яшмы и порфира.

Сторож каменоломни, отставной солдат Журавей, увидев ребят, поднялся с порога избы и крикнул, насколько позволяли ему легкие:

— Команда, стоп!

Кирик с Янькой остановились.

— Ружья к но-о-о-гип! Ребята сняли ружья с плеч.

— Два шага назад, арш-ш! — пропел Журавей фистулой и, довольный послушанием ребят, спросил мягко: — Откуда, рыжики?

— Рыжики в сырых местах водятся, а мы тюдралинские.

— Чьи будете?

— Я Прокопия Ивановича Кобякова сын, а это вроде как мой брат, — кивнул головой на стоявшего рядом друга Янька.

— Смотри-ко, да когда ты вырос? — развел руками старик. — Давно ли я был у вас — ты еще с соской ходил. С твоим-то дедом покойничком мы ведь в одном гренадерском полку служили! — гордо добавил он и, открыв дверь избы, сказал ласково: — Располагайтесь, рыжики, я вас сейчас чайком угощу.

Много интересного услышали в этот вечер гости от славного старика.

— Что, поди, за камешками пришли? — улыбнулся старик. — Много их у меня, вся гора изрыта. А вот таких теперь, пожалуй, не скоро найдешь. — Открыв железную шкатулку, Журавей подал ребятам два серо-фиолетовых камня яшмы. — Оставил мне их на память покойный мастер Терентий Лукич. Знаменитый умелец он был! Из цельного камня яшмы сделал вазу высотой два аршина и полтора вершка и в 1851 году отправил эту вазу на всемирную выставку в Лондон… Да, постойте! У меня книжка сохранилась насчет этой вазы. — Старик поднялся с лавки и, пошарив рукой за иконой, подал ребятам красочный альбом изделий Колыванской фабрики.

Не отрывая глаз, ребята смотрели на изображение чудесной вазы из коргонской яшмы. Янька медленно прочел текст:

— «…Жюри не может умолчать об отзыве своего комиссара-оценщика, а именно: размеры и вес этих масс твердого камня таковы, что я, должен сознаться, не знаю других подобных изделий. Я не думаю даже, чтобы столь трудные и так хорошо отделанные произведения были когда-либо исполнены со времен греков и римлян. В пример изделий такого рода из тех времен я привел бы статуи Рима в Капитолии и превосходный остаток драпировки, чрезвычайно тщательно отделанной…»

— Вот это да… — протянул Янька.

Он и Кирик поняли из прочитанного главное: русский человек сделал вазу, равной которой не было во всем мире. Ребята начали перелистывать альбом.

— А это что за ваза? — спросил Янька Журавея, показывая на второй рисунок.

— Погоди, найду очки…

Старик засуетился. Взяв в руки альбом, он поднес его к окну и, увидев знакомый рисунок, произнес с легким смешком:

— Это о том, как наши колыванцы Наполеона удивили. Ну-ко, читай.

Янька не торопясь начал читать:

— «…В 1807 году сопровождавший транспорт с изделиями Колыванской фабрики мастер Яков Протопопов был отправлен кабинетом его величества в Париж с вазой из коргонского порфира, подаренной Наполеону I. Там его одели во фрак, в котором Протопопов чувствовал себя скверно. Наполеон, любуясь подарком, заметил и Протопопова. На его вопрос: «Что это за человек?» — ему ответили, что это русский мастер, делавший вазу.

«Неужели этот медведь может сделать что-нибудь изящное?» спросил с удивлением Наполеон.

Затем Протопопова наградили и отправили домой…»

— Здорово! — произнес довольный Янька. — Вот так наши колыванцы! Утерли нос самому Наполеону.

— А через пять лет после этого подарка старик Кутузов преподнес ему на Бородинском поле второй подарочек, от которого Наполеон очухаться не мог! — Журавей залился дробным смехом.

…На следующий день ребята сбегали на каменоломню и, набрав цветных камней, стали собираться в обратный путь. Однако неожиданный приход алтайца Удагана расстроил их план.

Пришелец рассказал, что белогвардейцы вчера вечером, заняв Талицу, вышли на Тюдралинскую дорогу. Путь с Коргона был отрезан. Заставы врага, видимо, были разбросаны по реке. Оставалось одно — идти в обход, тайгой. Но и там можно было легко наткнуться на мелкие группы каракорумцев, которые бежали под ударами отряда Печерского.

— Моей деревне белый всех порол: старик порол, девка, баба, малайка порол, — говорил Удаган ломаным русским языком. — Меня хлестал — вот смотри! — Сняв шубу, он показал свежие кровоподтеки на спине. — Мой малайка порол… — Алтаец тяжело вздохнул. — Сначала малайка шибко ревел, потом не ревел, мертвый был.

— Насмерть запороли мальчишку?! — Седые брови Журавея сдвинулись.

Голова Удагана поникла.

— А не слышал, как там моя племянница, Устинья? — спросил старик. — Муж-то ее в партизанах.

— Как не слыхал! Вся деревня видел, — закивал головой Удаган. — Твой Устинья белый шибко хлестал. Потом руки вязал, ноги вязал, осина привязал, муравей тащил, под Устинья клал. Где нагайкой бил, муравей кучей сидел, в рот заползал, уши заползал, кусал, уй! — Рассказчик закрыл глаза. — Народ стал кричать: «Зачем Устинья мучишь?» Белый конем народ топтал, а сегодня деревню жег.

— Замучили… — голос старика дрогнул, — замучили Устиньюшку, изверги!

— Гады! — Янька вскочил на ноги.

— Пойдем, Удаган, с нами в Тюдралу! — обратился Кирик к алтайцу.

— Пойдем, пойдем, — закивал тот головой. — Моя все тропы Коргона знает. Дорога-то нельзя. Тайга пойдем. Партизан бумажка пишем, — сказал он решительно. — Ружье шибко надо, стрелять Колчак будем. Когда пойдем?

— Сейчас.

Мальчики повернулись к старику и остановились, изумленные. Журавея нельзя было узнать. Добродушное лицо его стало суровым. Он лихорадочно куда-то собирался. Надел сапога, старую солдатскую фуражку с выцветшим малиновым околышем и кокардой, похожей на потемневшую копейку. Из шкатулки, где хранились редкие камни, достал два георгиевских креста и медаль. Из-под нар вытащил черную кожаную сумку. Не забыл он и ружье.

Никто не стал спрашивать, куда собрался старик.

Шел Журавей твердым, размашистым шагом и всю дорогу молчал. Только на привале, когда все уселись на поваленное бурей дерево, он строго спросил Яньку:

— Отец дома? Мальчик ответил.

— А чей отряд на Чарыше?

— Алексея Громоздина.

— Хорошо. — Старик вновь замолчал.

Отдохнув, путники двинулись дальше. Ночь они провели в тайге, а утром Удаган вывел их к Тюдрале.

Возле избы Кобякова стояло несколько оседланных лошадей. Через открытые окна слышался голос Прокопия:

— Тюдралу нужно оставить в тылу и принять бой с карателями ниже Чарыша. Нам необходимо до прихода основных сил Печерского организовать защиту села. Отряд Громоздина займет дорогу в версте от Тюдралы. Тебе, Темир, — обратился он к охотнику, — придется принять первый удар врага. Выматывая колчаковцев, ты должен постепенно отходить под заслон отряда Громоздина. Если Печерский подойдет вовремя, тогда… — Прокопий выдержал небольшую паузу, — это будет последний, решительный бой. Так ли я говорю, товарищи?

— Смерть паразитам! — Алексей Громоздин грохнул кулаком по столу. — Сбросим колчаковцев в Чарыш!

— Правильно! Тюдралу мы должны отстоять! — раздались дружные голоса.

Прокопий был внешне спокоен.

— Итак, товарищи, — продолжал он, — план есть. Но прежде всего нам нужно знать, какими резервами располагает враг. Задание, как видите, сложное и требует сноровки.

— Из моего отряда любой пойдет в разведку, — отозвался Громоздин.

— И мои не отстанут, — сказал Темир.

— Я пойду в разведку, — раздался вдруг старческий голос. К столу протиснулся Журавей. — Я пойду, — повторил он.

— И я! — Янька на ходу улыбнулся отцу и с надеждой посмотрел на него.

— И я! — шагнул к столу Кирик.

— И моя пойдет. — Удаган встал рядом с Кириком.

— Ого! Нашего полку прибыло! — Глаза Кобякова заискрились. — Ушли на Коргон двое, а пришли четверо. Хорошо. А лучших разведчиков, чем Журавей и Удаган, нам не найти.

Вскоре из села в направлении Талицы вышел «нищий» старик, а с ним «слепой» алтаец.

Глава пятнадцатая

Старый хранитель Коргонской каменоломни был неузнаваем. Одетый в лохмотья, босой, он походил на типичного сибирского бродягу, которого можно было встретить тогда на любой из проселочных дорог. Придерживая на ходу боковой кошель, где вместе с хлебными крошками лежали две гранаты, Журавей поучал своего спутника:

— Как только придем в Талицу, все примечай. Где стоят пулеметы, пушки — запоминай, а я займусь другим делом. Если выну из кошеля корку хлеба — это тебе знак: утекай от меня подальше. Понял?

Удаган кивал головой.

— Ежели что случится, скажи Прокопию, чтобы хранил мои георгиевские кресты и медали в сельсовете.

— А твоя разве домой не придет? — Удаган вопросительно посмотрел на своего товарища.

— Гадать не буду, потому боевая обстановка, а ты наказ выполни.

Через час путники заметили группу вооруженных всадников.

— Кто-то едет. — Журавей сгорбился и по-стариковски засеменил навстречу конникам. — Что буду говорить — не вмешивайся, — прошептал он на ухо Удагану и, став на обочину дороги, оперся на клюшку.

Разъезд приближался. Поравнявшись с разведчиками, ехавший впереди всадник, с нашивками урядника, круто остановил коня.

— Дед, партизан здесь нет близко? Журавей прикинулся глухим:

— Ась?

— Партизан, говорю, нет близко?

— Не чую. — Старик приложил руку к уху.

— Глухая тетеря! — выругался колчаковец. — Я тебя спрашиваю, где партизаны? — рявкнул он.

— Ну, теперь понял, — закивал головой Журавей. — Партизаны — они везде. Может, тут… может, там… — Он показал на горы. — А видать не видал.

— А ты кто? — Глаза урядника пытливо смотрели на старика.

— Ась?

— Спрашиваю, кто такой? — крикнул каратель.

— Я человек божий, покрыт кожей, родом из Нерчинска, Пензенской губернии.

— Да ведь Нерчинск-то за Иркутском, а Пенза-то около Москвы, бродяга!

— Никак нет, вашбродие! — ответил по-солдатски Журавей. — Имею от зеленого прокурора документ, где прописано жить мне летом по дорогам, а зимой — на усмотренье.

— А алтайца где взял? — Белогвардеец показал на молчавшего Удагана.

— Он слепой, ну и пристал ко мне. Я ношу боковик, а он — горбовик. — Старик слегка похлопал рукой по кошелю. — Двоим-то сподручнее.

— Так, так… — Урядник что-то обдумывал. — А не сможешь ли окольными путями нас к Тюдрале провести?

— Ась?

— Спрашиваю, в Тюдралу, кроме этой дороги, как можно пройти?

— Мы нездешние, таежных троп не знаем, — уклонился Журавей от ответа и, приподняв рваную шапчонку над лысой головой, проговорил с чуть заметной усмешкой: — До свиданья!

Урядник покосился на бродягу, но, махнув рукой, поехал дальше. Разъезд последовал за ним.

— Моя их ножом резал бы! — со злобой прошептал Удаган.

— Экий ты, брат, горячий! — покачал головой Журавей. — Разведка — дело сложное: нужны смелость, находчивость и хитрость, а лезть напролом — кроме беды, ничего не наживешь.

Вечером, заметив расположенную у талицких ворот заставу, они обошли ее стороной и, пробравшись огородами, оказались в центре села.

Там было людно.

Кроме белогвардейских частей, на площади расположились отряд пехотинцев и артиллерия. Возле церковной ограды, подняв длинные стволы к безоблачному небу, выстроились в ряд английские пулеметы. Здесь же виднелись горные пушки. Чуть подальше стояла виселица с почерневшими трупами людей.

В коротких расстегнутых френчах и широчайших галифе сновали солдаты.

— Заграничное все, — шепнул своему спутнику Журавей, — английское.

Пройдя площадь, путники остановились недалеко от поповского дома, из открытых окон которого слышались пьяные голоса, смех и музыка.

— Господа офицеры гуляют! — усмехнулся зло Журавей, нащупывая рукой гранату.

— Эй, дед! — услышал он голос подходившего к нему часового. — Стоять здесь нельзя.

— Ась?

— Уходи, говорю, чертова перечница!

Глаза Журавея вспыхнули и тотчас погасли. Бросив беглый взгляд на поповские постройки и небольшой садик, старик вместе с Удаганом отошел к площади.

— Штаб Ершова в поповском доме, — сказал он Удагану. — Надо дождаться ночи, а там видно будет. Сейчас пойдем к пехоте. Пока я с солдатами буду тараторить, ты пересчитай зарядные ящики и пушки.

На площади Журавей начал рассказывать окружившим его колчаковским солдатам разные небылицы.

— Что за сборище? — неожиданно раздался окрик офицера.

— Да вот старик анекдоты чудно рассказывает, — поднимаясь с земли, козырнул фельдфебель и показал на Журавея.

Офицер был навеселе.

— Отлично! Господин полковник — большой любитель веселых рассказов. Поднимайся, старик!

Поддерживая кошель, Журавей поднялся на ноги.

— Сейчас пойдем в дом. — Офицер кивнул головой на штабную квартиру.

Вынув из кошеля корку хлеба, старик поднес ее ко рту. Это был условный знак.

Удаган неохотно отошел от Журавея и исчез в толпе солдат.

Спускалась ночь. Окна поповского дома были освещены светом ярких ламп, который ложился на деревья, на широкий мощеный двор, где возле крыльца прохаживался часовой. Завидев офицера, идущего со стариком, он вытянулся в струнку.

Поднявшись по крутым ступенькам, Журавей перешагнул порог большой комнаты и закрыл глаза от яркого света.

— Господин полковник! — услышал он голос офицера. — Вы большой любитель веселых анекдотов…

Журавей открыл глаза и увидел Ершова. Вожак карательных отрядов сидел в небрежной позе в углу на диване, рядом с пухлой хозяйкой дома.

Перед взором старого хранителя Коргонской каменоломни на миг промелькнули опустошенные алтайские села, картина смерти Устиньи. Быстро сунув руку в кошель, Журавей выхватил гранату…

Взрыв потряс поповский дом и эхом прозвучал в горах. С площади к штабу бежали испуганные колчаковцы.

— Партизаны!

Захлопали беспорядочные выстрелы, заревели ошалелые мулы, забились кони. Белогвардейцы с руганью носились по площади, по улицам, по задворкам, разыскивая таинственных партизан.

Между тем, бросив первую гранату, старый гренадер почувствовал, что он ранен осколком. Пол и люди — все завертелось перед его глазами. Падая, он выхватил вторую гранату и, собрав остатки сил, метнул ее на середину комнаты. Последнее, что он уловил в своем сознании, был громовой грохот. Затем настала глубокая тишина…

Глава шестнадцатая

Взбешенные гибелью штаба Ершова, колчаковцы повели яростное наступление на Тюдралу.

Но партизаны, получив нужные сведения от Удагана, достойно встретили белогвардейцев. По дорогам были выставлены крепкие заслоны, замаскированные пулеметные гнезда поливали беспрерывным огнем атакующих беляков.

На тюдралинской площади, заполненной людьми, с боевой тачанки держал речь Прокопий. Многоголосая толпа сельчан шумела, точно горный поток.

— Как с бабами быть?

— Коров и овец куда девать?..

Далеким эхом над селом прозвучал орудийный выстрел, за ним — второй; недалеко за рекой раздался грохот разрыва.

Прокопий, воспользовавшись наступившей тишиной, произнес:

— Согласно постановлению, старики, женщины и дети должны немедленно уходить в горы. Старшим назначаю Вострикова. Остальные — на защиту села!

— Оружие давай! — перебил Кобякова звонкий юношеский голос.

— Да, да, оружие давай! — поддержал народ юношу.

— Постоим за власть Советов!

— Смерть карателям!

— Не быть колчаковцам в Тюдрале!

Прокопий начал вместе с Громоздиным раздавать винтовки и гранаты.

Вскоре тюдралинцы разбились на отряды и двинулись по Талицкой дороге.

За селом их обогнал отряд конницы Алексея Громоздина. Сам командир ехал впереди и, поравнявшись с Прокопием, спросил шутливо:

— Вывел свою команду? Кобяков улыбнулся:

— Тебе в помощь.

— Добре! — Громоздин пришпорил коня.

За его отрядом на маленьких, юрких лошадях промелькнули алтайские всадники под командой Алмадака. Прокопий проводил их ласковым взглядом:

— Молодцы ребята! Орлы!

В пяти километрах от села партизаны остановились. На совещании командиров общее руководство боевыми действиями было доверено Прокопию Кобякову.

Прокопий коротко изложил свой план защиты села и в сопровождении командиров направился к отрядам, ожидавшим приказа.

— Товарищи! Молодую Советскую республику хотят задушить враги. Они хотят, чтобы баи, помещики и капиталисты снова сосали народную кровь. Но нет в мире силы, которая могла бы преодолеть нашу любовь к свободе, наше стремление к лучшей жизни! Смерть палачам! Вперед, партизаны, за власть Советов!

Громоподобное «ура» огласило долину.

* * *

— Слушай, Кирик: давай-ка заберемся на Черную скалу, займем там позицию, — зашептал своему приятелю Янька.

Глаза у Кирика заблестели:

— Правильно!

Со стороны Талицкой дороги Черная скала представляла собой гладкую стену, лишенную растительности. Подъем на нее был возможен лишь с южной стороны, но для этого надо было вернуться в село и вновь идти лесом по едва заметной тропе. Ребята бегом направились в Тюдралу, так как партизанские отряды уже двинулись вперед.

Артиллерийская стрельба усиливалась. Передовые заслоны партизан под натиском колчаковцев медленно отходили. Прокопий расположил свой отряд у намеченной ранее позиции. В небольшой долине разворачивалась конница Громоздина и Алмадака.

Враг приближался. Прокопий скомандовал:

— Залечь по обочинам и камням!

Когда партизанские заслоны, отстреливаясь, отошли в тыл и показались колчаковцы, он подал команду:

— Огонь!

Из-за камней и кустов грянул дружный залп.

— Огонь!

Перешагивая через трупы своих солдат, пьяные колчаковцы густой колонной двигались вперед.

— Огонь по контрреволюции!

Огненная полоса с двух сторон хлестнула по врагам.

— За советскую власть! В атаку!

Прокопий выскочил на дорогу, за ним высыпали тюдралинцы и схватились с врагом врукопашную.

Между тем Янька и Кирик, промчавшись по одному из переулков села, углубились в лес. Их внимание привлек человек, сидевший на пне. Он размахивал руками и ругался отчаянным образом.

— Да ведь это дед Востриков! — разглядев тощую фигуру старика, радостно воскликнул Янька.

Увидев ребят, Востриков принялся еще сильнее ругаться:

— Это ли не срамота! А? Младшего канонира морской артиллерии поставили командовать бабами! А? Да есть ли после этого совесть у людей? — Излив свою обиду юным друзьям, старик сказал деловито: — А ну-ка, пособите ящичек поднять. Вся спина вспотела.

Пень, на котором сидел старый солдат, оказался небольшим ящиком с гранатами.

— А ты куда идешь-то? — заинтересовался Янька.

— Туда, где мне надо быть! — ответил ворчливо старик. — Ступайте за мной! — приказал он и торопливо зашагал по тому направлению, откуда доносился шум боя.

Ребята едва поспевали за ним.

У склона Черной скалы старик остановился и вынул из ящика две гранаты.

— Я эти «ваньки-встаньки» по русско-японской войне знаю, — ухмыльнулся он в седые усы. — Слушать команду! Подносчики гранат, за мной!

Ребята осторожно вынули несколько гранат и стали подниматься на вершину скалы. Чем выше они поднимались, тем шире открывалась перед ними панорама боя.

Белогвардейцы прорвались к Черной скале.

Прокопий был отрезан от конницы Алмадака и Громоздина. Колчаковцы, получив подкрепление, густыми колоннами двигались на поредевший отряд тюдралинцев. Резервы Печерского и Темира не подходили. Создалась опасность полного окружения. Белогвардейцы заранее торжествовали победу.

Неожиданно в самый разгар боя с вершины Черной скалы в гущу колчаковцев полетела граната, за ней — вторая, третья.

— За власть Советов! — прогремел голос старого плотника.

Взрывы потрясли воздух, вызывая смятение врагов.

Ребята едва успевали подносить гранаты, и когда их осталось всего несколько штук, они услышали радостный голос Вострикова:

— Наши, смотри!

Кирик с Янькой взглянули в сторону села, но ничего, кроме облака пыли, не увидели.

Вскоре до их слуха донесся отдаленный топот копыт. То летела конница Печерского и Темира.

— Ура-а-а!

Размахивая шашкой, Иван Печерский врезался в самую гущу врага. Рядом с ним на буланом коне мимо скалы вихрем пронесся Темир.

Не выдержав стремительного натиска, белогвардейцы в панике бросились бежать. Победа у Черной скалы была полной.

Эпилог

Сбылась мечта Яньки и Кирика. После окончания сельской школы комсомольская ячейка командировала их в областной город на учебу. В Мендур-Соконе открылась национальная школа, и Бакаш, как и все ребята, учился в ней.

Накануне отъезда, рано утром, Кирик и Янька в сопровождении учителя вышли на окраину Тюдралы.

Старый учитель был настроен сегодня как-то особенно торжественно.

Село осталось позади. Светило солнце. Его яркие лучи, купаясь в реке, сверкали в брызгах шумного потока.

Путники подошли к сложенному из серых камней маленькому обелиску, вершина Которого была увенчана звездой.

— Простимся здесь. — Сняв фуражку, учитель поправил засохший венок у братской могилы. — Учитесь, ребята! Будьте смелыми в науке, как и в жизни. Храните дружбу, любите Родину. Я старый человек и скажу вам, что нет ничего дороже на свете, чем Советская отчизна. Счастлив тот, у кого любовь к ней живет вот здесь! — Учитель приложил руку к сердцу. — Оберегайте, ребята, мать Родину от врагов, будьте стойкими борцами за коммунизм! — Он поочередно обнял ребят. — Прощайте! — И, ссутулясь, медленно зашагал по косогору…

Вечером к избе Кобяковых подъехал Темир. Он был в новой шубе и шапке, которые надевал в особо торжественных случаях.

— Эзен!

— Здравствуй, здравствуй, Темир! Проходи в передний угол. — Прокопий пододвинул табурет гостю.

Степанида захлопотала возле печки.

— Как у тебя дела на ферме? — спросил Прокопий.

— Хорошо. — Темир посмотрел на присмиревших ребят. — Дьяны-дьел? — спросил он Кирика по-алтайски.

— Да, в светлый путь! — ответил тот радостно по-русски.

Вечер в сборах прошел незаметно. Утром, когда ребята поднялись, кони были уже оседланы и на столе приветливо шумел самовар.

За чаем Прокопий говорил ребятам:

— Когда приедете в город, оставьте лошадей у Ивана Печерского, у него и поживете. Он — военный комиссар области, знаете?

— Знаем.

Напившись чаю, все вышли из-за стола, уселись, по обычаю, на скамьи и несколько минут сидели молча.

— Ну, мать, пора им ехать! — Прокопий поднялся, поцеловал ребят и, в волнении, отвернулся к окну.

Степанида припала к Яньке, потом обняла Кирика и, вытирая слезы концом платка, сказала:

— Учитесь хорошенько, не ссорьтесь.

— Из-за чего нам ссориться? — Янька весело посмотрел на своего друга.

Кирик улыбнулся. Он был сегодня особенно счастлив. Школа! Сколько радостных дум и желаний связано с ней! Маленький алтаец, когда-то бездомный сирота, сын тайги, он будет теперь учиться наравне с русскими ребятами и вернется в горы образованным человеком.

Через полчаса ребята вместе с Темиром выехали из Тюдралы. Не отставал от них и Делбек.

Поднявшись на перевал, всадники остановились. Перед ними в лучах августовского солнца лежал Алтай, страна отважных людей, высоких таежных гор, шумных рек и природных богатств.

С вершины перевала сначала тихо, потом все сильнее и сильнее зазвучала песня ребят:

…Как весной на долине цветы,

Наша жизнь расцвела молодая.

Не увидим мы больше глухой темноты

На горах голубого Алтая.

Вторя голосам своих юных друзей, запел Темир:

Ярче самых больших костров

Полыхает зарница, играя.

В жизни нашей нет радостней слов,

Чем слова о цветущем Алтае.

Все три голоса слились в торжественный хор:

…Никогда не замолкнут в горах

Песни счастья о новом Алтае…

— Ну, друзья, до скорой встречи! — Охотник протянул ребятам руку.

— До свиданья, Темир!

Мальчики долго смотрели вслед своему другу и, когда он вместе с Делбеком скрылся за поворотом, вновь запели.

Далеко в долине, окруженной синей дымкой гор, Темир остановил коня и, приподнявшись на стременах, еще раз поглядел на перевал.

Но Кирик и Янька были уже далеко на большой дороге.

1

Карабарчик — скворец.

2

Делбек — буквально: лохматый.

3

Аил — здесь: конусообразная юрта из жердей, покрытая корой лиственницы.

4

Маральник — питомник; огороженное место, где содержатся маралы — крупные олени с большими ветвистыми рогами.

5

Таврит — накладывать тавро, клеймо.

6

Имеется в виду георгиевский крест — высшая награда, которую давали солдатам царской армии за военные заслуги.

7

Чегень — квашеное молоко.

8

Топшур — национальный музыкальный инструмент, наподобие домбры.

9

Катунь — название реки.

10

Ирим — омут.

11

Кам, или шаман, — колдун, знахарь.

12

Борбуй — кожаный мешок, где хранилось молоко.

13

Очок — место костра.

14

Кокый корон! — О горе!

15

Арака — водка, приготовленная из молока.

16

Колонок — хищный зверек, похожий на хорька, с ценным мехом.

17

Сарана — растение из семейства лилейных со съедобной луковицей.

18

Белки — покрытые вечным снегом горные вершины.

19

Мухортый — масть коня: гнедой с желтоватыми подпалинами.

20

Свинчатка — бабка, налитая свинцом.

21

Каурый — масть коня: светло-каштановый, желто-рыжий.

22

Ботало напоминает крупный колокольчик; подвешивается к шее домашнего животного.

23

Бадан — многолетнее травянистое растение. Его листья употребляются в Сибири как чай.

24

Кара-Корум — буквально «черная россыпь камней». Так называлась контрреволюционная националистическая организация алтайцев.

25

Хариус — рыба из семейства лососевые.

Content

Глебов Николай Александрович Карабарчик

Николай Александрович Глебов Карабарчик

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

1