Наталья Калинина

Полуночное танго

Если свернуть с главной улицы, проспекта Революции, по-простому Бродвея, и идти Безымянным переулком минуты три с половиной, а потом повернуть направо, попадешь на нашу улицу. В том месте, где гордо раскинул свои обширные владения пустырь, любит собираться детвора. По преданию, на пустыре когда-то стояла деревянная церковь, сгоревшая во время грозы. Бабка Козявка, которая прошлой весной сыграла в ящик прямо посреди Старого базара, помню, рассказывала, что на пустыре во времена ее кудрявой молодости раскидывал свой волшебный шатер цирк шапито.

Как бы там ни было, но в то время, о котором я рассказываю, пустырь, похоже, обладал статусом охраняемой государством достопримечательности города и, несмотря на то, что на нашей улице довольно тесно, так и не был отдан под личные застройки. Одно время на пустыре собрались воздвигнуть склад, но дальше кривого деревянного забора дело не пошло. Забор растащили по дворам. Пустырь остался таким, как и был.

Когда-то во времена царя Гороха наш город процветал, о чем напоминают добротные кирпичные особняки, отданные впоследствии под коммунальное жилье. На нашей улице, бывшей Большой Купеческой, а ныне Молодежной, сохранилось всего три дома, чудом избежавших барачно-бардачной судьбы. Я жила в одном из них. У нас даже был сад. Небольшой, но очень уютный. Там можно было уединиться с любимой книгой или просто помечтать, взобравшись на густой раскидистый орех. Весной и летом лучше природы не найти места для одиночества. Правда, наш сад одной стороной примыкал к общаге вагоноремонтного депо, и десятки пар любопытствующих глаз с рассвета и дотемна прочесывали его территорию. Но существовали уголки, им недоступные.

Я жила с мамой, бабушкой, Марго, моей родной теткой, которая старше меня на каких-то двенадцать неполных лет. Недели за две до того, как я начала мой рассказ, появился дедушка Егор, родной брат бабушки. Он, по выражению той же бабушки, свалился на нас точно снег на голову.

— Хоть бы предупредил, — ворчала бабушка за завтраком. — Неужто трудно было снять трубку и позвонить?

— Трудно. — Дедушка окинул нас озорным взглядом своих все еще ярко-голубых глаз. — Хотел сделать тебе, Варя, сюрприз. Помнишь, как ты обрадовалась, когда я предстал пред твои ясны очи? С ходу на двадцать лет помолодела.

— Я же думала, ты в гости пожаловал. — Бабушка бухнула на проволочную подставку в форме пятиконечной звезды тяжелую чугунную сковородку со скворчащей картошкой. — Это сколько мы с тобой не виделись, а? Четверть века, если не больше.

— Вот-вот. Затем я и прибыл, чтоб ты, Варечка, смотрела на меня. Ты, я слышал, в кино любишь ходить?

— Некогда мне по кино разным бегать. — Бабушка уже успела снять свой сборчатый цветастый фартук и раскладывала картошку по тарелкам. — Да и за день так набегаешься, что ни до чего. Тоже мне придумал — в кино ходить.

— Правильно, Варечка, правильно говоришь. — Дедушка Егор провел пятерней по своей роскошной седой шевелюре и едва заметно мне подмигнул. — Согласен заменить тебе кино. Ты как: комедии предпочитаешь или драмы из старинной жизни?

— Вот пустомеля. Каким ты был, таким остался, — беззлобно прокомментировала бабушка. — Удивляюсь, как Ираида еще тебя терпит. Не женщина, а Герой Советского Союза.

— Ошибаешься, Варечка. — Дедушка Егор снова обвел всех невинным взглядом. — Не Советского Союза, а Соединенных Штатов Америки. Но я чист перед родиной как стеклышко, клянусь тебе. Как только мне стало известно, что Ираида состоит на службе у ЦРУ, во мне взыграл патриотизм, и я от нее ушел. Я ей так и сказал: не могу поступиться принципами и жить со шпионкой. Тем более американской. А вообще-то она, как я подозреваю, еще на какую-то разведку работает. Если бы Ираида только на ЦРУ работала, она вряд ли за мной следить стала.

— Это почему же? — Вопрос бабушки прозвучал недоверчиво, но в то же время в ее голосе явно сквозило любопытство.

— Почему? Сложный вопрос. Хороший вопрос. Я и сам не раз его себе задавал. И знаешь, Варечка, к какому я пришел выводу?

— Да не тяни ты кота за хвост. Ты что, в Политбюро, что ли, работаешь?

Я обратила внимание, что Маргарита, Марго, низко наклонилась над тарелкой, закрывшись от всего мира своими роскошными медово-рыжими кудряшками. Беда, если она рассмеется — тогда и мне не удержаться. Бабушка выставит из-за стола нас обеих, и я так и не узнаю, почему Ираида следит за дедушкой Егором и каким образом это связано с ее шпионской деятельностью в пользу ЦРУ и еще какой-то разведки. Подозреваю, дедушка Егор сам еще не знает об этом, но он великий импровизатор и фантазер, а потому стоит удержаться от смеха даже в том случае, если Марго не удастся этого сделать.

— Тоже мне сказал — в Политбюро! Да если бы я работал в Политбюро, Ираида давно бы меня на тот свет спровадила. Я же, как видишь, жив и даже здоров. Ну и уморила — в Политбюро.

— А чего тут смешного, спрашивается? Или там не такие, как мы, люди сидят?

— Разве я сказал, что там не люди сидят? Что это ты, Варечка, на меня с утра напраслину возводишь?

— Шут гороховый. А я, дура старая, уши лопухом развесила — ЦРУ, КГБ… Тебе вольной жизни на старости лет захотелось, вот чего. Помнишь, я говорила тебе: не спеши, Егорка, хомут на шею надевать. Да разве ты меня когда слушался? Вот Ираида пронюхает, где ты, все окна в доме переколотит.

— А откуда она узнает, что дедушка Егор у нас живет? — осведомилась я у бабушки невинным голосом.

— Она же шпионкой работает, — с трудом сдерживаясь от смеха, пояснила Марго. — Да она узнала о том, что дядя Егор к нам приехал еще до того, как он к нам приехал.

— Как это?

— А вот так, внученька. Потому что, как говорится, пути шпионские неисповедимы. Кстати, Варечка, я рассказывал тебе, какой мне приснился сон накануне моего ухода из семьи? — спросил дедушка Егор приглушенным ввиду особой таинственности голосом.

— Не верю я снам, — буркнула бабушка. — Другой раз такое приснится… Если бы я всем снам верила, я бы шагу ступить боялась.

— Всем снам верить и не надо. Нужно верить только тем, какие под самое утро снятся. На днях я прочитал в «Науке и жизни» одну прелюбопытнейшую статейку…

— Ладно, так какой же тебе приснился сон? — не выдержала бабушка.

— Мне снилось, будто мы с тобой дети и мама повела нас на речку купаться. — Выражение лица дедушки стало мечтательным и просветленным. — Денек солнечный, песок блестит так, что глазам больно. Вода в речке спокойная, и тополя прибрежные в ней как в зеркале отражаются.

— В Сухаревке ивы росли. Я сроду там ни одного тополя не видела, — не терпящим возражения тоном заявила бабушка.

— Так я же тебе про свой сон рассказываю. Сам знаю, что в Сухаревке тополя не росли. Еще бы мне этого не знать. — Дедушка Егор изящным движением руки заправил за воротник угол белоснежной льняной салфетки. — Я, Варечка, с разбегу в воду бросился. Прямо как был, в штанах и рубашке, а ты платье сняла, положила на нос лодки. А сандалии на берегу оставила. Потом разбежалась и тоже нырнула.

— Как же я раньше ныряла! Вспомнить страшно. Когда мы с Петечкой только поженились и поехали к его другу в деревню, я, помню, по привычке нырнула с обрыва в пруд и воды полные уши набрала. Если бы не профессор Ванин, упокой, Господь, его душу, наверняка бы на всю жизнь глухой осталась.

— Да, Варечка, да. Так вот, ты нырнула, поплыла под водой, и я тоже решил от тебя не отставать, хотя, как сейчас помню, плавать в ту пору еще не умел. А в нашей речке, как ты помнишь, течение быстрое было: бывало, подхватит, и оглянуться не успеешь, как на глубокое вынесет.

— Я тебя за помочи вытащила, помнишь? — задумчиво спросила бабушка.

— Помню, помню. Как не помнить? Но водички я все равно нахлебаться успел. Там, где я нырнул, к счастью, отмель оказалась. Вынырнули мы с тобой одновременно. Смотрим, а мама стоит на берегу и покатывается со смеху. Аж прямо в платье в воду села — так ей смешно вдруг стало. А ты мне, Варечка, и говоришь: «Егорушка, у тебя на носу желтый песочек». А я глянул на тебя. И вижу: у тебя на носу какашки кусочек.

— Фу, пустомеля.

Эту бабушкину фразу я услыхала уже со ступенек веранды, ведущих в сад. Я упала на траву возле бетонного фонтанчика. За те две недели, что дедушка Егор прожил с нами, я, кажется, выучила наизусть все его шутки и прибаутки, но все равно каждый раз хохотала от души. Вскоре появилась Марго. По ее нарумяненным щекам текли слезы.

— Ой, не могу! Ну и чудила, этот дядя Егор…

Мы постояли немного. Над нами безоблачно голубело небо, а в воздухе еще пахло ночной фиалкой. Я случайно повернула голову и увидела в окне второго этажа общаги что-то белое волнующе знакомых очертаний.

— Марго, глянь-ка туда. Что это?

— Жопа, — констатировала Марго. — Обыкновенная голая жопа. — Она перестала улыбаться, взяла меня за руку и потянула в дом.

— Марго, а ты уверена, что это…

— Пошли. Бабушке ничего не говори. Да и матери, думаю, не стоит. — Она метнула взгляд в сторону общежития. — Ублюдки. Шизики. Бородавки одноклеточные. Как же я ненавижу эту вонючую дыру.

* * *

— Привет прекрасной сеньорите. — Славка с порога швырнул в меня букетом мокрых гладиолусов. — Оставайся на месте. Я должен запечатлеть навсегда этот волнующий момент. — Он долго мостился на полу, выбирая нужный ракурс. — Отлично. Великолепно. Выше всяких похвал, — сопровождал он репликами каждый щелчок фотоаппарата. — На сеньорите роскошное платье. Хотел бы я знать имя кутюрье, создавшего этот шедевр, и от души пожать его благородную руку.

В тот день мне исполнилось шестнадцать. Платье, в котором запечатлел меня на пленку Славка, было совместным творением Марго и бабушки при самом непосредственном участии мамы, которая подарила мне этот тончайший китайский крепдешин и принесла чехословацкий журнал мод, откуда я и выбрала фасон. Бабушка кроила и шила, Марго обметывала швы. Она мне и прическу сделала — ниспадающие на плечи блестящие локоны, собранные на затылке большой перламутровой заколкой.

Дедушка Егор украсил веранду, на которой накрыли праздничный стол, гирляндой разноцветных лампочек. Фонарики под сенью виноградных листьев, пальма, обвитая гирляндой… Получилось очень здорово.

Дни рождения мы всегда отмечали в тесном семейном кругу. Славка не в счет — Славка, сколько я помню, всегда был полноправным членом нашей семьи.

— В дом не должны приходить посторонние люди, — говорила бабушка. — Увидят, какие мы дружные, и еще чего доброго сглазят. Сглазили же Петечку.

Петечка — мой родной дедушка, Петр Михайлович Ветлугин. Он умер семь лет назад от какой-то загадочной болезни. Это случилось ровно через неделю после его шестидесятилетнего юбилея, отмеченного пышным многолюдным застольем. С тех пор шумные сборища в нашем доме под негласным запретом.

— Как в Акапулько, — сказал Славка, восхищенно замерев на пороге погруженной в таинственный полумрак веранды.

— Сейчас пустим фонтан. Расступись, тьма, воссияй, свет! — воскликнул дедушка Егор.

Провод, который он протянул по веткам деревьев к бетонному фонтанчику, прежде чем снабдить током электрическую лампочку, загерметизированную от влаги в трехлитровом баллоне, рассыпал целый фейерверк голубых искр.

— Дом спалишь, Егор! — испуганно воскликнула бабушка.

Наконец лампочка вспыхнула, фонтан, фыркнув несколько раз, послал в воздух слабую струйку желтоватой воды. Летом в нашем городе всегда плохой напор.

— Музыки не хватает. — Это сказала Марго. — Сейчас что-нибудь соображу.

Я знала, Марго поставит пластинку с записью «АББЫ» — последнее время все в нашем доме помешались на этой «АББЕ». Все, кроме меня. Дело в том, что я не люблю женские голоса. О любви, уверена, должны петь только мужчины. Я же могу слушать только песни о любви.

— Нет, сеньорита, так не пойдет. Вы должны сесть в кресло во главе стола, а я примощусь сбоку и буду наливать в ваш бокал напитки, чистить для вас фрукты и любоваться загадочным мерцанием ваших прекрасных глаз. — Славка уже успел посадить на свои узкие белые джинсы большое пятно. Джинсы ему коротки и явно жмут во всех местах, зато это настоящие американские джинсы, о чем свидетельствует звездно-полосатый флаг чуть повыше левой ягодицы. — Сеньорита позволит пригласить на танец?

Выходя из-за стола, я случайно поймала на себе мамин взгляд. В нем была тревога. Я знала, мама как огня боится той минуты, когда я влюблюсь. Мне, между прочим, уже пора было влюбиться. Но не в Славку же? Господи, да ведь мы, можно сказать, вместе выросли.

Я улыбнулась, кладя руку на высокое, еще по-мальчишески угловатое Славкино плечо.

— Это про тебя песня, — сказал он, наклонившись к моему уху. — Танцующая королева. Темноволосая, хрупкая, шестнадцатилетняя.

— В песне ей семнадцать.

— Ты уверена?

Славка ни бельмеса не смыслил в английском, хотя обожал блеснуть перед кем-нибудь наивным шикарным иностранным словечком. Он пополнял свой словарный запас с моей помощью — я писала ему на бумажке английские слова русскими буквами, а он потом повторял их перед зеркалом, смешно гримасничая.

Взрослые не спускали с нас глаз. Я ненавидела, когда они на меня так смотрели. Знаю, они считали, что во мне уже просыпается женщина, и это вызывало в них тревогу. Я не возражала против происходивших во мне превращений, но только мать и бабушка вкладывали в это понятие совсем другой, чуждый мне, смысл.

— Поедем ночью кататься? — прошептала я Славке на ухо, стараясь не шевелить губами.

— Что?

— Когда они угомонятся, я буду ждать тебя на пустыре. Как обычно.

— Может, сегодня не стоит? — Славка смотрел на меня с испугом.

— Что, кишка тонка? Тогда я попрошу Валерку.

Я бы никогда не попросила Валерку покатать меня на своем мотоцикле, а тем более ночью, но Славка об этом не догадывался.

— Прекрасная сеньорита, сегодня такой знаменательный день в вашей жизни…

— Так мы едем или нет? Может, у тебя нету бензина?

— Росинант наелся отборного овса и с нетерпением бьет в конюшне копытом.

— Тогда встретимся в двенадцать на пустыре. И советую сменить гардероб.

— А, да!.. — Славка выглядел каким-то растерянным, и меня это удивило. Второе лето мы чуть ли не каждую ночь убегали тайком из дома и часа два носились на Славкином мотоцикле. До сих пор никто ни о чем не догадывался, хотя один раз мы чуть было не загремели в милицию. Представляю, что бы было с домашними, если б загремели. — Сеньорита уверена, что желает совершить прогулку по ночному Акапулько и его окрестностям с сеньором?

— Уверена, — нетерпеливо прервала я поток Славкиного словоблудия. — Поедем в степь, и ты дашь мне руль. Я уже преодолела свой идиотский страх.

Песня закончилась, и Славка нехотя отвел меня на место.

Сквозь виноградные листья настойчиво пробивался лунный свет.

«Запомни этот вечер, — услышала я внутренний голос. — И то, как тебе было хорошо…»

* * *

Маршрут моего ночного побега пролегал через погреб. Его дверь запирали на ночь изнутри на ржавый засов. Она была справа от веранды, между окон в столовую. В столовой на диване спал дедушка Егор.

Я прокралась босиком на кухню, бесшумно подняла тяжелую крышку ляды. Не дай бог споткнуться обо что-то непредвиденное. Свет зажигать нельзя — окошко погреба как раз под маминой комнатой. У мамы вечная бессонница. Сидит ночами возле окна и смотрит в темноту.

Я благополучно преодолела все преграды. Славка и его Росинант уже ждали меня на пустыре. Белые Славкины джинсы служили мне маяком в ночи.

— Засветимся из-за твоего пижонства, — не выдержала я. — Во всем городе нет таких вторых портков.

Я влезла на заднее сиденье, крепко вцепилась в Славкино горячее туловище. Росинант взревел и встал на дыбки. Под горку мы катились с ветерком, но почти без шума.

— Давай на Берсеньевский шлях, — скомандовала я.

— Сначала съездим в Лоскутную балку.

— Идет, — согласилась я. — Чур, под горку с ветерком.

Славка неопределенно хмыкнул и отпустил тормоз. Мощенная булыжником мостовая летела мне навстречу с первой космической скоростью. Вдруг он выключил фару, и я вскрикнула от неожиданности.

— Все и так видно, — услышала я сквозь свист ветра. — Держись крепче.

В степи стояли тишь и духота. Ленивая июльская ночь, полная неповторимых звуков и запахов. Росинант подпрыгивал на ухабах. У меня на зубах заскрипела пыль.

— Слезай. — Славка резко затормозил над самым обрывом балки. — Два шага вправо. Под кустом шиповника камень. Толкни — и он покатится вниз. Я посвечу.

В свете фары Росинанта собственная тень показалась мне таинственной — мохнатый шар на двух длинных ногах. Я вспомнила рассказы об НЛО и космических пришельцах. Спина покрылась мурашками. Но я обожаю преодолевать собственные страхи.

Бутылка была завернута в мокрую тряпку. Она оказалась довольно холодной — Славка догадался вырыть в глине ямку. Еще никогда в жизни я не пила шампанского.

— Боюсь, в этой глухомани не принято пить из хрусталя. — Славка извлек из нагрудного кармана два складных пластмассовых стаканчика. — Такова жестокая проза наших суровых дней.

— Ну что же ты ее не открываешь? — Я горела от нетерпения вкусить «взрослого» напитка и тем самым приобщиться еще к одной волнующей тайне жизни. Сколько еще мне предстояло их постичь?

— Может, не будем? — Славка вертел в руках бутылку и смотрел куда-то в сторону. — Я завтра выходной. Заберемся на ваш орех и раздавим ее в спокойной домашней обстановке.

— Ты что? Варечка с ходу унюхает.

— Зажуем кофейными зернами и мускатным орехом.

— Ладно, хватит сачковать. Открывай.

— Ты же хотела сесть за руль.

— И сяду.

— Но мы закосеем и…

— Это не водка. Между прочим, в твоем Акапулько шампанское пьют вместо газированной воды.

— И закусывают кокосовыми орехами и плодами манго, а потом пляшут самбу. — Славка вильнул своими тощими бедрами. Что-что, а плясать он умел. Я, кстати, тоже. Только наши таланты в этой дыре оставались невостребованными.

Пробка вылетела с оглушительным хлопком. Вдалеке залаяла собака.

— Пират, — сказала я. — Дед Митяй стережет свои помидоры.

Мы чокнулись по-настоящему. Я пила, не мигая глядя на луну. Она тоже смотрела на меня и, казалось, хотела прочитать лекцию на тему морали советской школьницы. По сей день помню ее укоризненную физиономию.

Славка включил свой походный транзистор. В степи музыка звучала так, что хотелось умереть от восторга. По «Маяку» передавали неаполитанские песни.

— Сеньорита, если у вас не очень кружится чердачок, приглашаю на самбу.

Славка уже положил мне на плечи руки. Мы всегда танцевали, положив друг другу руки на плечи. Славка никогда не осмеливался обнять меня за талию, как это полагается во взрослом танце.

— Ты со всеми так танцуешь?

— Я не танцую ни с кем, кроме вас, моя прекрасная сеньорита.

— Слушай, может, хватит, а? В печенках сидит твой Акапулько.

— Мадемуазель желает смотаться на недельку в Париж?

— Давай потанцуем как взрослые, — внезапно предложила я, взяла его руки и положила себе на пояс. У Славки были потные горячие ладони. — Жалко я в джинсах.

— Да, очень жалко. — Он топтался на месте, никак не попадая в ритм музыки. — Мне в голову ударило. Не шампанское, а настоящий ром.

— Слабак. А мне хоть бы что. Прижми меня к себе… Положи голову мне на плечо… Какая красивая музыка. И танцевать надо под нее красиво.

Славка сделал так, как я велела.

— Мне завтра рано вставать, — прошептал он, лежа головой на моем плече.

— Ты же сказал, что выходной.

— Да, но… тетя Зина попросила смотаться на огород и полить огурцы.

— Польем вместе. На обратном пути.

Я оступилась, и мы оба полетели на землю. В нескольких сантиметрах был обрыв, дальше камни и колючки. Мы замерли, не отрывая друг от друга рук.

— Поднимайся. — Славка встал на колени и потянул меня за руку.

— Не хочу. Мне здесь нравится. Теперь я точно знаю: земля кружится, кружится… Прижмись к ней и тоже почувствуешь.

— Я и так знаю, что она вертится. Мы это по истории партии проходили. Вставай же. Простудишься.

— Ты когда-нибудь целовался?

— Да, но… То есть я хочу сказать…

Он громко прочистил горло.

— Говорят, это здорово. Наверное, еще лучше, чем мчаться на санках с Куприяновского спуска.

— Там нельзя кататься на санках — в прошлом году на спуске зарезало трамваем сына Вальки…

— Какой ты, Славка, зануда. Интересно, я тоже через два года превращусь во взрослую зануду?

Он отпустил мою руку и медленно встал. Я смотрела на него снизу вверх. В свете луны Славка показался мне совсем незнакомым и очень красивым.

— Поехали. Скоро начнет светать.

— Не раньше чем через два часа. Слушай, плесни мне еще шампанского.

Славка молча повиновался. Он осторожно подал мне полный стакан и присел рядом на землю, высоко задрав свои острые коленки. Я выпила шампанское до дна и закрыла глаза. Земля вертелась, набирая скорость. Мне показалось, она вот-вот скинет меня со своей теплой спины и я улечу в холодный мрак космоса.

Моей щеки коснулось что-то горячее. Я вздрогнула и подняла веки. Славкины глаза были совсем рядом. Они странно поблескивали.

— Ты на меня так… необычно смотришь.

— Ты удивительная. Я схожу от тебя с ума.

— Ты тоже. — Я вдруг увидела нас со стороны. Девушка с шелковистыми локонами лежит на земле. Над ней склонился юноша… Это было похоже на кадр из заграничного фильма. — Поцелуй меня, — еле слышно прошептала я.

У Славки были сухие горячие губы. Я крепко стиснула свои — я вдруг чего-то испугалась.

— Ты не умеешь. Разожми губы. Не бойся…

— Я не боюсь. Я…

У меня перехватило дух. Возможно, я на несколько минут отключилась. Когда пришла в себя, почувствовала под своей майкой Славкину руку. Я простонала.

— Нравится? Не бойся, я больше ничего не стану делать. Ты не носишь лифчик?

— Только в школу. Старая Вешалка ругается… — Я вскрикнула, когда Славкины пальцы коснулись моего соска. Мне стало нестерпимо хорошо.

— Она дура. Не слушай ее. — Славка тяжело дышал. — Ты… у тебя замечательная грудь.

— Что с тобой? Тебе нехорошо?

— Почему ты так решила?

— Ты задыхаешься.

— Глупенькая. Можно я расстегну тебе джинсы?

— Это… это нехорошо. Нас будут ругать.

Не знаю, почему я это сказала. Мне в тот момент очень хотелось, чтобы Славка расстегнул мне джинсы.

— Ты права. — Он вытащил руку из-под моей майки и поспешил вскочить на ноги. — Едем домой.

Я тоже встала, но вовсе не потому, что мне захотелось домой, — мне было одиноко лежать одной на бешено вертящейся земле. Без Славки мне на ней было неуютно.

— Еще поцелуй. Мне понравилось.

На этот раз он проник языком в мой рот и стал ласкать им нёбо. А я и не подозревала, что в поцелуях может участвовать язык.

Славка поднял меня на руки и куда-то пошел, шатаясь, словно пьяный. Я закрыла глаза. Земля больше не вертелась. Время остановилось. Мы были одни среди вечного мрака космоса.

— Что прикажете делать, сеньорита?

Я открыла глаза и расхохоталась. До меня дошло внезапно, что это же Славка. А я черт знает что нафантазировала.

— Сперва опусти меня на землю. — Почувствовав под ногами привычную твердь, я одернула майку и поправила волосы. — Едем поливать огурцы.

* * *

Марго лежала в моей постели. Она прижала палец к губам, пытаясь предостеречь меня от слишком бурной реакции.

— Долго же ты сегодня. Почему вся в грязи? — посыпалось на меня.

— Я… мы поливали огород. Тетя Зина попросила Славку…

Марго беззвучно рассмеялась. Я стянула майку и джинсы и нырнула к ней под простыню.

— А я решила, что это любовное свидание.

— Откуда ты узнала, что я…

— Знаю с самого первого дня. Не бойся, маленькая авантюристка, я замок с секретом.

Я уловила в ее голосе нотки восхищения.

— Марго, ты ничего не…

— Я все понимаю. Старина Фрейд был тысячу раз прав. Мотоцикл всего лишь предлог.

— Твой Фрейд дурак. Славка мне друг и…

— В таком случае почему у тебя так блестят глаза?

— Ты не скажешь маме?

— Ты что, спятила? Но, чур, одно условие.

— Какое еще?

Марго обняла меня за плечи и крепко прижала к себе. От ее ночной рубашки пахло какими-то незнакомыми духами. Раньше от нее, как и от мамы, пахло «Лесным ландышем».

— Прежде чем одна глупенькая девочка соберется снять трусики и позволить своему мальчику сделать то, что он захочет, она проконсультируется со своей мудрой старой тетушкой, и та научит ее, как избежать нежелательной…

— Какая ты, Марго, циничная.

— Ошибаешься. Твоя тетя Марго очень даже романтичная старая барышня на вате. Просто она не хочет, чтобы ее маленький Пупсик… прошел через унижение и пошлость медаборта.

— Марго?

— Да, Пупсик?

— Сколько тебе было лет, когда ты в первый раз поцеловалась?

— Это случилось так давно, если это вообще когда-то случилось. Охота тебе листать ветхие страницы летописи несбывшейся мечты?

— Ты поцеловалась в первый раз с тем, кого любила?

— Пупсик, если ты имеешь в виду мужской пол, то Марго в своей жизни никого не любила.

— Врешь. А как же Мишка, у которого был красный «москвич» и усы, как у д'Артаньяна?

— Когда он их сбрил и продал свой «москвич», твоя тетя Марго поняла окончательно и бесповоротно, что любви на свете нет.

— Не выпендривайся.

— Хочешь сказать, Мишка меня бросил? Не повторяй чужих глупостей.

— Мама говорила…

— Женька всю жизнь мне завидовала. — Марго быстро прикрыла рот ладошкой. — А, ладно, все равно рано или поздно сама все поймешь. Лучше рано, чем поздно. У твоей дражайшей мамочки масса комплексов. Она сама страдает от них, но…

— Мама боится, что подумает и скажет бабушка.

— Да брось ты. Варечка совсем не похожа на старую ханжу.

— Хочешь сказать, мама похожа?

— Ну, Женька еще не старая. — Марго вздохнула. — При своих талантах и шарме Женька могла бы отхватить самого шикарного мужчину в городе.

— Мама не хочет выходить замуж.

— Разве ее кто-то принуждает?

— Но ведь спать с чужим мужчиной — это… это грех, — изрекла я, так и не подобрав более подходящего слова.

— Пупсик, ты совершенно права для своих шестнадцати лет. — Марго нежно поцеловала меня в губы. — Твоя тетя Марго очень бы огорчилась, рассуждай ты иначе.

— Я и в тридцать буду так рассуждать. Если, конечно, доживу.

— Ха, доживешь — куда денешься! Мне тоже когда-то шестнадцать было. А теперь скоро четвертый десяток разменяю.

— Ты красивая, Марго, и очень стильная. Славка считает тебя первой леди нашего города.

— Какая потрясающая наблюдательность. — Марго хмыкнула. — А тебя он кем считает?

— Мы с ним друзья. Нас роднит любовь к приключениям.

— Замечательно сказано. Только я бы хотела знать, что под этим подразумевается.

— То есть?

— Не прикидывайся нестриженой овечкой. Славка запускал тебе руку под майку?

— Только сегодня.

— Понятно. Просил расстегнуть молнию джинсов.

— Откуда ты знаешь?

Я почувствовала, что краснею.

— Твоя тетушка Марго очень умна задним умом. Надеюсь, ты не расстегнула.

— Нет.

— Но расстегнешь в следующий раз.

— Следующего раза не будет.

— Почему?

Марго смотрела на меня удивленно.

— Потому что твой Фрейд безнадежно устарел.

— Шутишь, Пупсик.

— Я на самом деле люблю ездить на мотоцикле. От этого голова кружится сильней, чем от поцелуев с шампанским.

— Боюсь, что все дело в том, что твой Славка еще зеленый, как горошек. Хотя я несколько раз видела его в компании весьма сексапильных профурсеток. Но это, как ты понимаешь, еще ни о чем не говорит.

Марго виновато прикусила нижнюю губу.

— Все в порядке. Славка с этой точки зрения меня не интересует.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать — сперва нужно влюбиться, а уж потом думать обо всем остальном.

— Не повторяй Женькиных глупостей. Между любовью и сексом нет и не может быть ничего общего.

— В смысле?

— Мой глупый Пупсик. Увы, любить можно только того, к кому боязно прикоснуться. Если же он лежит рядом с тобой в кровати, храпит, рыгает, дышит на тебя перегаром…

— Это уже называется сексом, верно?

— Не передергивай. Секс — это тоже здорово.

— Мама любила отца. Ради него она готова была на все. Она, мне кажется, до сих пор его любит.

— Она выдумала его от макушки до кончиков ногтей. — Марго села в кровати, обхватив руками колени. — Не слушай ее, а то крыша поедет. Все происходило у меня на глазах. Этот Михай не стоил ее мизинца. — Марго вобрала голову в плечи и с опаской глянула в мою сторону. — Правда, хорош был, как картинка.

— Я его совсем не помню. А фотографий почему-то не сохранилось.

Я непроизвольно вздохнула.

— Женька их в печку бросила. Когда этот Казанова спутался с одной местной путаной. Потом он куда-то умотал и растворился в тумане.

— Отец умер от туберкулеза, — прошептала я, сглатывая непрошеные слезы.

— Официальная версия. В утешение слабонервным. Кабы не смерть, они прожили бы долгую счастливую жизнь.

— Ты не любила его. Почему?

— Ошибаешься: я его просто обожала. Но, думаю, тебе уже пора знать, что в старых семейных сундуках могут лежать не только подвенечные платья, но и рваные кальсоны.

— Мама показывала мне письмо, которое отец написал ей в больницу, когда она меня родила.

Марго широко зевнула.

— Пойду-ка в свою постельку. У меня вечером важное свидание. Нужно выглядеть на тысячу долларов и тридцать три цента.

Я задумчиво глядела на закрывшуюся за Марго дверь, пока не провалилась в глубокий безмятежный сон.

* * *

Я лежала на байковом одеяле возле забора за кустом терновника. Это было одно из немногих местечек в нашем саду, куда не доставали досужие взгляды обитателей общаги. Мне хотелось загореть ровно, чтобы щеголять в сарафане с открытой спиной, а потому я спустила с плеч верх купальника и закатала его на животе. Солнце жарило, как печка. По телу то и дело скатывались щекотные струйки пота. Да и мухи досаждали — эти одноклеточные бородавки вместо туалета бегали в заросли лебеды под собственными окнами.

До меня доносились голоса с веранды — бабушка и дедушка Егор сидели возле электрического самовара и по обыкновению беззлобно пререкались. Я закрыла глаза и задремала под звук их голосов. Шампанское, похоже, еще не выветрилось из моей крови.

Я не прореагировала на приближающийся топот ног — окрестная детвора даже в самое пекло совершала набеги на сады. Наши беспокойные соседи тоже промышляли мелким воровством. Внезапно топот стих. Вдруг я поняла, что мое уединенное местечко перестало быть уединенным. Открыла глаза и приподняла голову.

— Молчи. Сейчас все объясню.

У парня было нездешнее лицо. Он медленно присел на край моего одеяла. Повинуясь инстинкту, я отодвинулась.

— Как ты сюда попал? — задала я первый, пришедший на ум вопрос.

— Спрячь меня. За мной гонятся.

— Кто?

— Ее дружки.

— Чьи?

— Потом расскажу. В заборе оказалась плохо прибитая доска. Это и спасло меня от смерти.

Парень, выходит, воспользовался моим лазом. А я-то думала, о нем никто не знает.

— Отвернись. — Я быстро натянула на плечи бретельки купальника. — Ты не местный?

— Нет. Но это длинная история. Я хочу пить.

— Пошли.

Я встала с одеяла и, пригнувшись, нырнула в терновый куст. Парень последовал за мной. В дальнем от дома углу двора был полуразрушенный сарайчик. Когда-то в нем держали кроликов. Последнее время туда редко кто заглядывал.

— Спасибо. — Он опустился на кучку соломы. — Как ты думаешь, нас не видели?

— Если только из общаги. Но у них в это время сиеста.

— Что?

— Дрыхнут они с перепоя, вот что. Тем более сегодня воскресенье.

— Принесешь мне попить?

Когда я вернулась с кружкой холодного компота, парень уже лежал, широко раскинув руки, и курил, уставившись в дырявый потолок.

— Это ты зря, — сказала я. — Унюхают на веранде.

Парень мгновенно загасил сигарету, поплевал на нее и сунул в землю возле соломенной кучи.

— Можно мне остаться здесь на ночь? — спросил он, протягивая мне пустую кружку. — Я должен кое-что обдумать.

— Ты что-то натворил?

— Они думают, это я ее убил.

— Кого?

— Какая разница? Тем более что я ее не убивал.

— Это правда?

Он посмотрел на меня удивленно и слегка иронично.

— Для тебя это имеет значение?

— Думаю, что да. Не представляю, как можно лишить жизни…

— Но она была такой стервой. Она так вдохновенно мне лгала, что я до последней минуты считал ее чуть ли не безгрешной. Я бросил на чужих людей больную мать и помчался к ней. — Парень спрятал лицо в ладонях и издал какой-то странный звук. — Если бы я только знал, что она стопроцентная шлюха.

— Значит, это ты ее убил.

У меня подкосились ноги, и я села прямо на землю. Впервые в жизни я видела настоящего убийцу.

— Это недоразумение. — Парень посмотрел на меня испытующе. — Хотя я, наверное, не смогу доказать, что не виноват.

— Чепуха. Существуют такие неоспоримые улики, как отпечатки пальцев и…

— Вся ее комната в моих отпечатках. Ведь я провел с ней ночь.

— Ты же сказал, что она шлюха.

— Я узнал об этом только сегодня утром. Как ты думаешь, они не найдут меня здесь?

— Скорей всего нет. Только сиди тихо.

— Они хотели учинить надо мной самосуд. Думаю, мне рано или поздно придется сдаться в осиное гнездо.

— Куда?

— Ментам. Только они вряд ли сумеют защитить меня от этих уголовников.

— Ася! — донесся до меня зычный голос бабушки. — Обедать пора!

— А меня зовут Арсен. Иди обедать, Ася, а я пока поразмышляю. Придешь потом?

— Наверное, — промямлила я и нехотя встала с земли. — Приду.

… — У тебя щеки пылают, — сказала мама. — Зачем, спрашивается, жариться на солнце? Это так вредно для здоровья. Голова болит?

— Нет. — Я подняла глаза от тарелки с окрошкой и поймала на себе заинтригованный взгляд сидевшей напротив Марго. — Я заснула, и мне напекло затылок.

— Так можно схлопотать солнечный удар. После обеда закрой у себя шторы и полежи в темноте, — наставляла мама. — Я сделаю тебе холодный компресс.

Марго едва заметно мне подмигнула и показала большим пальцем в тарелку. Я поняла: мне следует собраться с духом и съесть эту противную окрошку. Иначе мама, чего доброго, Бульдога вызовет. А он пропишет касторку. Бульдог всех касторкой лечит.

— Что случилось? — Марго загородила мне дорогу в коридоре.

— Ничего особенного. Пусти, я хочу полежать.

— А неособенного? — На меня внимательно смотрели зеленые глаза Марго. — И почему это Славка до сих пор не объявился?

— Его еще мне не хватало! — вырвалось у меня.

— А говоришь, ничего особенного не случилось. С кем ты разговаривала в саду?

— С одним убийцей. Хочешь познакомлю?

— Я серьезно, а ты… — Марго обиженно хмыкнула. — Не расскажу тебе, как было в ресторане. Око за око.

Она удалилась к себе, мурлыча под нос песенку из репертуара этой привязчивой «АББЫ». Я облачилась в сарафан, взбила перед зеркалом волосы. Я обратила внимание, что мои движения стали какими-то замедленными. Словно я двигалась в густом тумане, опасаясь на что-нибудь наткнуться. Собственное отражение в зеркале казалось мне тенью. Зато вошедшую маму я увидела отчетливо.

— Тебе нужно лечь.

— Я сбегаю к Ирке. Она обещала мне новую пластинку… Патрисии Каас.

— Это еще кто такая? Почему бы тебе не слушать наших эстрадных певцов? У нас тоже есть…

— А почему бы тебе их не слушать?

— Ты же знаешь, я не люблю этот сорт музыки. — У мамы было брезгливое выражение лица. — Удивляюсь, что вы находите во всех этих «АББАх» и «Битлах». Ладно, одна нога здесь, другая там. Когда придешь, сделаю тебе холодный компресс. И прошу тебя: как можно больше пей. Обезвоживание организма ведет к…

Я уже была за дверью.

Обойдя вокруг общаги, я очутилась на задворках нашей усадьбы. Здесь воняло какой-то дохлятиной с помойки. Я отогнула доску собственного забора, нагнулась, пролезла в узкую дырку и нос к носу столкнулась с дедушкой Егором. Я обратила внимание, что у него мокрые щеки.

— Что-то случилось? — Я была удивлена: каких-нибудь десять минут назад дедушка восседал за обеденным столом, сыпля веселыми прибаутками.

— Я старый вонючий козел, а вы все почему-то меня терпите и даже, кажется, любите. А я ведь бросил семью. Я… я совсем на старости лет рехнулся. Она веревки из меня вьет. Она… она удивительная женщина, — неожиданно закончил он свой монолог.

— Кто? — приличия ради поинтересовалась я. Честно говоря, мне было совсем неинтересно.

— Что я мелю? Не слушай меня, Сашенька. — Он закрыл лицо платком и тихо заплакал. Я хотела было ускользнуть незаметно, но он вдруг сунул платок в карман и глянул на меня озабоченно. — Никому ничего не говори. Не хочу выглядеть слабым.

— Не скажу.

— Ты куда-то спешишь?

— Да, дедушка. Но ты им тоже ничего не говори. Идет?

Он жалко улыбнулся.

— Вся в меня вышла. А я и не знал про эту лазейку. Оригинальный способ войти в собственный двор.

— Разрешаю тебе им пользоваться. Но больше никому ни слова.

— Я умею хранить чужие тайны, детка.

Дедушка Егор повернулся и пошел, не оглядываясь, в сторону веранды. Я подняла с земли байковое одеяло и аккуратно его сложила. Я изо всех сил тужилась доказать себе самой, что с головой поглощена этим занятием, хотя, похоже, все мои мысли были в крольчатнике.

Арсен сидел на куче соломы и курил, пуская дым в ржавую самоварную трубу, конец которой просунул в щель между досками сарайчика.

— Из общаги видно. Стенка в их сторону выходит.

Арсен нехотя загасил сигарету.

— Не могу. Вижу окровавленную подушку и ее слипшиеся волосы… Она еще жива была, когда я вернулся. Эти подонки все точно рассчитали. Она смотрела на меня с такой мольбой. Я… я даже не подошел к ней. Я вылез в окно. Они ждали меня. Бросились втроем и стали выкручивать руки. Мне каким-то чудом удалось вырваться. Там остался мой пиджак, деньги, документы. Я, похоже, здорово влип.

— Это… это случилось далеко отсюда? — не без страха поинтересовалась я.

— Маяковского, шесть. Не знаю, далеко или нет. Я… я не помню ничего.

Я почувствовала озноб и головокружение.

— Ее зовут Жанна, — с трудом выдавила я.

— Ты знала ее? — Его глаза поблескивали в темноте. — Ты с ней дружила?

— Она… работала с Марго, моей теткой. Она была курьером.

— Она говорила, что работает в газете. Я думал, она… Хотя какая теперь разница? Ты еще что-то про нее знаешь?

— Ничего особенного. — Я опустила глаза. — В нашем городе сплетничают про всех.

Про Жанку трепались, будто она подрабатывает на панели. Я несколько раз встречала ее на Бродвее в компании подвыпивших парней. Но по Бродвею прошвыривались все кому не лень.

— Дыма без огня не бывает. В ее туалетном столике валялись презервативы и противозачаточные пилюли. Она знала, я не люблю пользоваться презервативами.

Я почувствовала, что покраснела до самых корней волос, и поспешила отвернуться. В ту пору я еще краснела и от более невинных вещей.

— Это не доказательство, — пробормотала я. — Ты все равно не должен был ее убивать.

Он одним прыжком очутился возле меня и больно схватил за плечи.

— Я не убивал ее, слышишь? Если ты еще раз это скажешь, я тебя убью. — Внезапно он отпустил меня, спрятал руки в карманы и отвернулся к стенке. — Прости. Если бы не ты, я бы уже валялся на мостовой с дыркой в животе.

До меня только сейчас дошло, что Жанки-Буянки уже нет в живых, о чем, судя по всему, еще мало кто знал. Такое начнется, когда узнают!.. Даже если ее убил не Арсен, мне здорово влетит, когда выяснится, что я прятала его в крольчатнике. В нашем городе все рано или поздно всплывало наружу. Как сор в половодье.

Он словно прочитал мои мысли.

— Если меня здесь надыбают, скажу, что пробрался тайком от хозяев. Слушай, а ты не могла бы принести поесть?

Я повернулась и той же дорогой — через мой лаз — вернулась в дом. Дедушка Егор лежал в столовой на диване и мерно посапывал, прикрыв лицо газетой.

Я тихонько приоткрыла дверцу буфета, взяла из вазочки несколько пластинок печенья и два сухаря.

— Уже вернулась от Иры?

Мама стояла в дверях. Она успела переодеться в халатик и накрутить волосы на бигуди. В нашем доме не поощрялось появление за столом в неглиже.

— Я… проголодалась.

— От обеда остались котлеты. Только, пожалуйста, не ешь без хлеба. И сядь за стол. Кстати, ты помыла после улицы руки?

— Я ни за что не бралась.

— Все равно. Кругом столько микробов. Хочешь, я посижу с тобой на кухне?

— Нет. То есть хочу, но…

В это время раздался звонок в дверь. Пришел Славка.

Мама поспешно ретировалась к себе. Я знала: теперь, когда пришел Славка, ее в таком виде калачом из комнаты не выманишь.

— Бонжур, сеньорита-мадемуазель. — Славка протянул мне большое красное яблоко. — И как вам живется в ваши преклонные года?

— Прекрасно. — Я затравленно огляделась по сторонам. — Мне нужно ненадолго отлучиться.

— Позвольте вас сопровождать. Нести шлейф вашего платья, вашу сумку, поднять ненароком оброненный вами платочек и млеть, млеть…

— Перестань. Приду минут через пять. Посиди у меня в комнате.

— Какая честь. За что, за что, о недостойный, ты удостоен быть…

В кухне я схватила со сковородки две котлеты, метнулась к хлебнице.

— Пупсик собрался на пикник?

Марго сидела возле окна и красила ногти. Я заметила ее слишком поздно.

— Жрать хочется. — Я отломила полбатона.

— Женька будет ругаться, когда узнает, что ты пустила Славку к себе в комнату.

Ну и семейка — словно в стеклянной витрине живешь.

— Она об этом не узнает, — пролепетала я.

— Дело твое. Риск далеко не всегда можно назвать благородным делом. Секешь?

Марго озорно улыбнулась мне и склонилась над своими ярко-малиновыми ногтями.

Уже на улице я поняла, какой у меня нелепый вид: в одной руке полбатона и котлеты, в другой яблоко, карман сарафана топорщится от сухарей и печенья. К счастью, в это пекло все сидели по домам.

Крольчатник встретил меня пустыми углами. Я окинула его унылым взглядом, опустилась на кучу соломы посередине. Надкусила машинально Славкино яблоко.

— Я здесь, — раздался приглушенный голос Арсена. — Подними голову.

Он лежал плашмя на крыше крольчатника, спрятавшись в низко нависших ветках старой груши, и смотрел на меня сквозь дырку в рубероиде.

— Почему ты спрятался?

— Я услышал его голос.

— Чей? — недоумевала я.

— Одного из тех парней, что выкручивали мне руки. О чем ты с ним разговаривала?

— Это был Славка. Он не мог…

— Среди тех парней был человек по имени Славка.

— Я знаю его с детства и…

— Он твой жених?

— С чего ты взял? Наши бабушки приходятся друг другу дальними родственницами. Мы дружим семьями.

— Это точно он, — пробормотал Арсен. — Его послали на разведку.

Он просунул руку в щель, и я подала ему на крышу еду и надкусанное яблоко.

— Славка ждет меня.

— Постой. Он тебе ничего не рассказывал?

— Нет.

— И не расскажет. Валяй отсюда по-быстрому.

Я отряхнула юбку и, качаясь словно пьяная, вышла на солнцепек. Хоть бы листик шелохнулся. Пыль и тишина. Мертвая.

Славка стоял возле окна и смотрел на улицу. Когда я вошла, он обернулся. Его лицо показалось мне расстроенным.

— Ты по воздуху ходишь, что ли? Не знал, что из твоей светелки виден купол собора. — Он вдруг перешел на шепот. — Я знаком с отцом Василием. Хочу пойти к нему покреститься. Давай на пару, а?

Я в изумлении уставилась на Славку. Мне казалось, он не верил ни в Бога, ни в черта. Иногда даже богохульствовал, чем вызывал мамин гнев, хотя она вроде тоже была атеисткой.

— Уже поздно.

— Что ты хочешь этим сказать? — Славка посмотрел на меня как-то странно. — К Богу никогда не зарастает тропинка.

— Ты хочешь сообщить мне что-то еще?

— Да. — Славка смотрел куда-то поверх моей головы. — Выражаю благодарность и восхищение вчерашним вечером, проведенным вдвоем на лоне…

— Я была такой дурочкой. Забудь.

— Как прикажете, сеньорита. Но вечер воистину был восхитительным.

— Бабушка ждала тебя к обеду. Ведь ты по воскресеньям всегда с нами обедаешь.

— А ты тоже ждала? — Он вздохнул. — Черт бы побрал эту прозу жизни. Наш век так неромантичен.

— Я удивилась, что ты не пришел. — Я сам удивлен этим обстоятельством. Зашли друзья, попросили сфотографировать на память.

— Я их знаю?

Я не спускала со Славки глаз. Мне показалось, он вздрогнул, когда я задала вопрос.

— Они не местные. Я учился с ними в техникуме. Послушай, сегодня я не смогу с тобой поехать.

— Знаю.

— Откуда? — Славка сделал шаг в мою сторону.

— Сам сказал: к тебе приехали друзья.

— Они уже уехали. Я передумал: может, прокатимся?

— Марго все знает.

— Ладно заливать.

— Она знает больше, чем ты думаешь.

У Славки бегали глаза. Я еще никогда не видела его таким растерянным и встревоженным.

— Она блефует. Знаю я таких…

— Кстати, ты знаком с Жанкой-Буянкой?

— Почему ты спрашиваешь? — Его щеки вспыхнули румянцем. — Если тебе рассказала об этом Марго, то она…

— Мне рассказала об этом не Марго.

— О чем? — Славкины глаза на мгновение встретились с моими. Всего на короткое мгновение.

— О том, что вы знакомы.

— Трепня. Я ее снимал. Я полгорода снимал.

— Давно? — не унималась я.

— Какая разница? Месяца три тому назад. К ней жених приезжал. — Славка презрительно хмыкнул. — Похоже, денег у этого типа куры не клюют, да только жадный, как Плюшкин.

— Ты мне ничего не рассказывал.

— А что тут особенного? Тоже мне событие — щелкнул несколько разиков Жанку с ее чучмеком.

— Первый раз слышу, что она замуж собралась.

Я обратила внимание, что у меня дрожат руки, и поспешила спрятать их в карманы.

Славка присвистнул.

— Она-то, может, и собралась, да он ее раскусил и ноги сделал. Слушай, давай сменим пластинку, а? Тем более что видел я эту Жанку в гробу в белых тапочках. Что, слетаем в степь?

— Не тянет что-то. А ты когда ее в последний раз видел?

— Вчера на Бродвее, — без запинки выпалил Славка. — Когда к тебе на день рождения шел.

— Чего это тебя на Бродвей понесло?

— Покупал в универмаге пленку. Цветную, гэдээровскую. Торжественно обещаю завтра же напечатать фотографии. Еще есть вопросы, господин Штирлиц?

Вопросов у меня была целая куча, но я боялась засветиться.

— Тогда пошли в сад, — предложил Славка. — Вмажем шампанского и помечтаем под пение райских птиц.

Он улыбнулся и положил руку мне на плечо.

— Мы вчера все до капли выпили. И вообще…

Я неопределенно махнула рукой, хотя мне, признаться, очень хотелось шампанского.

— Пошли скорей, пока какой-нибудь искатель красивой жизни не набил о бутылку шишку. — Славка потащил меня к двери. — Думаю, она еще не успела нагреться.

— Ты что, был в саду? Как ты туда попал?

— Угадай.

Я никогда не рассказывала Славке про мой лаз — я это хорошо помнила. Мы шли по дорожке в сторону ореха. Когда мы проходили мимо крольчатника, Славка сказал:

— Давно пора на дрова разобрать. Эта хибара весь пейзаж портит.

Бутылка была привязана за горлышко к ветке на уровне моего лба. Мы вскарабкались на наше любимое местечко, откуда просматривались близлежащие дали.

— Я не поеду сегодня, — прошептала я, покосившись с опаской на крольчатник.

Воображение вдруг нарисовало мне, как в мое отсутствие Арсен проникает через отпертую дверь веранды, крадется на цыпочках по коридору, заходит в бабушкину комнату… Они ведь ни о чем не подозревают, а потому будут спать себе безмятежно. А вдруг Арсен настоящий убийца?

Я застонала.

— Что с тобой? — участливо спросил Славка.

— Наверное, на солнце перегрелась. Весь день спину жарила. Как ты думаешь, эта Жанка в самом деле… легкомысленная девушка?

— Черт ее знает. — Мне показалось, он смутился. — Я ее плоховато знаю. Спроси у этой рыжей сексапилки. Они, кажется, подружки.

— Не обзывай мою родную тетку.

— И не собираюсь. Она на самом деле невероятно аппетитная. — Неожиданно Славка взял мою руку, медленно поднес к губам и поцеловал. — Но ты в тысячу раз красивей. Слушай, поедем сегодня в степь.

— Нет.

— Я загадал желание.

— Отстань.

— Не отстану. Я люблю тебя.

Последнюю фразу он выпалил скороговоркой, и я не сразу на нее среагировала. Да и, честно говоря, мысли мои были заняты крольчатником.

— Что?

— Сеньорита, очнитесь. Не провороньте свой звездный час.

Мои ноздри уловили запах табачного дыма. Я с опаской покосилась на Славку.

Он тоже смотрел на крольчатник. Потом вдруг в упор глянул на меня.

— У меня голова разболелась. — Я состроила кислую гримасу. — Пойду дрыхнуть. Спасибо за шампанское.

…Я лежала и слушала ночную тишину, окутавшую наш дом. В прошлую ночь я здорово недоспала. Глаза слипались, я все время куда-то проваливалась, откуда с каждым разом все трудней и трудней было возвращаться. Наконец я сделала над собой усилие, спустила с кровати ноги и босиком прошлепала в столовую.

Ветерок шевелил марлевую занавеску в проеме распахнутой настежь двери. Я скосила глаза в сторону дивана, благо луна освещала комнату через незашторенное окно. Подушка оказалась пуста, на полу валялась скомканная простыня. Дедушки Егора не было. Может, он вышел в сад?

Луна меня гипнотизировала. Я смотрела на ее грустный, словно заплаканный лик и шла ей навстречу. Даже руки к ней, кажется, протянула. Я плохо соображала, что делала. Я пришла в себя возле крольчатника, очутившись в густой черной тени, отбрасываемой ветками груши.

Меня подхватили сильные руки, подняли в воздух.

Вокруг была кромешная темень, затхло пахло соломой.

— Не надо, — вяло возразила я. — Прошу тебя, не надо.

— Тебе будет хорошо, — услышала я тихий шепот. — Я сделаю тебе очень хорошо.

— Я боюсь. Я… я еще никогда не пробовала.

— Никто ничего не узнает. Я сделаю так, что никто не узнает.

— Мне будет больно.

— Нет. Тебе будет очень приятно…

Это на самом деле оказалось сказочно хорошо. Я кусала себе губы, чтоб не закричать от восторга. В ту пору я была неопытна в делах секса, но даже у меня хватило ума понять, что от занятий сексом подобного рода роковых последствий типа нежелательной беременности быть не может. Эти ласки можно было назвать почти невинными. Другое дело, что они вызвали во мне отнюдь не невинную реакцию.

— Я, кажется, до крови искусал тебе губы. Прости.

— Ничего страшного. — Я с трудом перевела дух.

— Понравилось?

— Да. Но…

— Мы не сделали ничего дурного.

— Я совсем тебя не знаю.

Он хмыкнул.

— Какая разница? Тебе хорошо. Остальное не имеет значения.

— Я… Понимаешь, мне казалось, сперва нужно очень сильно полюбить.

Его смех показался мне неестественным.

— Неужели ты не понимаешь, что это и есть любовь? А теперь уходи. Тебя хватятся.

Я послушно поднялась с соломы, поправила волосы, рубашку. Он отошел в дальний угол и повернулся ко мне спиной. Впрочем, это могло мне показаться — там было темно.

Луна заметно переместилась вправо. До меня дошло, что я провела в крольчатнике часа два, если не больше. Они пронеслись как один миг.

Дедушки Егора все еще не было. Я отметила это машинально. Благополучно добравшись до своей комнаты, я в изнеможении рухнула на кровать.

* * *

— Пупсик, ты еще не опух от сна? Очнись. Уже второй час. Давай же, пока мамочка не пришла!

Я с трудом подняла тяжелые веки. Накрашенная, благоухающая духами Марго сидела у меня в ногах.

— Еще чуть-чуть. Отстань, Марго.

— Не отстану. — Марго поднялась и чмокнула меня в лоб. — Фу, от тебя гнилью за версту несет и в волосах полно сора. — Она рассматривала соломинку, которую извлекла из моих волос. — Где это тебя черти носили?

— Как всегда, — тихо буркнула я и опустила глаза. — Совсем не выспалась.

— Я пришла в четверть второго. Тебя еще и в помине не было. Погреб, между прочим, был на засове.

— Сегодня я вышла через веранду. Ты знаешь, дедушка Егор…

Я прикусила язык. В конце концов, это была не моя тайна.

— Шутишь, подруга. — У Марго возбужденно блеснули глаза.

— Я хотела сказать, дедушка Егор так храпит…

— Я тебя поняла. — Марго смотрела на меня иронично. — Я всегда знала, что любви все возрасты покорны.

— При чем здесь любовь?

— Поговорим об этом в другой раз. Немедленно вставай, слышишь? — Марго принялась меня щекотать. — Мамочка не должна застать свое единственное чадо в таком виде.

— А какой у меня вид?

Я села и спустила на пол ноги. Марго отошла к окну и, отогнув краешек шторы, выглянула на улицу.

— Из-за этой Жанки мне придется тащиться в типографию. Хоть бы предупредила заранее, что не выйдет на работу: я бы не отпустила Витьку.

У меня зашлось сердце. Я зажмурила глаза и стиснула зубы.

— Марго, ты хорошо… знаешь Жанку? — чужим, хриплым голосом спросила я.

— Не заговаривай мне зубы. — Марго направилась к двери, вихляя своим обтянутым крепдешином задом. — Умойся как следует и расчеши волосы. Жду тебя на кухне.

Я встала, потянулась и чуть не упала — перед глазами потемнело. Когда мрак рассеялся, в зеркале напротив я увидела бледное лицо с опухшими цвета перезрелой сливы губами. В ужасе я закрыла рот ладонью. Поздно. Марго наверняка заметила и сделала соответствующие выводы. К счастью, мама не такая наблюдательная, как Марго. К тому же она уверена, что я перегрелась на солнце.

Как только я появилась на пороге, Марго налила мне в чашку кофе и поставила на стол тарелку с марципанами — она частенько приносила в перерыв свежие булочки с марципаном, которые я обожала. Но сейчас мне ни капельки не хотелось есть. Меня даже подташнивало слегка, и это было очень неприятное ощущение. Очевидно, я на самом деле перегрелась на солнце.

— Выглядишь вполне пристойно, — прокомментировала Марго. — Как видишь, старина Зигмунд отвечает за каждое свое слово.

— Как ты осточертела мне со своим Фрейдом! — Я со злостью разломила булку.

— Не сердись, — сказала Марго примиряюще. — Пупсик, я очень рада за тебя. — Она шумно отхлебнула из чашки кофе и подняла глаза. — Эта Жанка когда-нибудь допрыгается.

Я поперхнулась и под этим предлогом поспешила в ванную. Меня чуть не вывернуло наизнанку.

Я слышала, как пришла мама, как они говорили о чем-то в прихожей с Марго. В ванную комнату долетали лишь их приглушенные голоса. Я заплела волосы в две косички, припудрила щеки и даже губы, побрызгала под мышками и шею дезодорантом и вернулась на кухню. Теперь было хорошо слышно. Говорила мама.

— Слава Богу, обошлось. Рита, только прошу тебя: никому ни слова. Мало ли что может присниться полоумной бабке. Потом стыда не оберешься.

Они появились на пороге кухни. У Марго было испуганное лицо.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

— К тебе это не имеет ни малейшего отношения, — безапелляционным тоном заявила мама. — Может, скушаешь два яйца всмятку?

— Поняла. — Марго подошла и остановилась у меня за спиной. — Ты не знаешь, где Варечка? — спросила она у мамы.

— У Ставицких. Славу ночью забрали в больницу с несколькими переломами.

Марго присвистнула и выругалась. С ней это случается в минуты особого душевного волнения.

— Как это произошло? — Я не узнала собственного голоса.

— Не справился с мотоциклом и врезался на полном ходу в кирпичную ограду возле ликероводочного. Говорят, еще легко отделался.

— Во сколько это было? — Марго наклонилась и быстро чмокнула меня в макушку.

— Около трех ночи. Понятия не имею, зачем его понесло на Маяковскую, — гадала вслух мама. — Вот уж точно — без царя в голове.

— Все ясно, — протянула Марго. — Не расстраивайся, Пупсик. — И удалилась, громко стуча каблуками.

Мы с мамой остались вдвоем.

— Понимаю, ты расстроилась из-за Славы, но, поверь мне, все обойдется. Бедная Эмма Вячеславовна. Она души в нем не чает. Слава Богу, ты у меня девочка. Хотя, будь у меня сын, я бы не позволила ему и близко к мотоциклу подойти. Мать с бабушкой совсем избаловали Славу.

По моим щекам текли слезы. Известие о несчастном случае со Славкой оказалось последней каплей, и мои нервы сдали.

Я плакала, уткнувшись в мамино плечо, а она гладила меня по спине и называла ласковыми именами. Потом мама повела меня к себе в комнату, усадила в кресло. Я сидела и смотрела, как она завивает волосы, красит ресницы. Это было непривычное зрелище — в отличие от Марго мама, сколько помню, никогда не следила за своей внешностью. Еще я заметила, что у мамы виноватое и какое-то растерянное лицо. Впрочем, все происходящее вокруг в тот отрезок времени казалось мне нереальным, и я не утруждала свои мозги размышлениями. Наконец мама облачилась в шелковый немецкий костюм с белым отложным воротником, в котором играла на утренниках и выпускных вечерах в своей музыкальной школе, озабоченно глянула на часы.

— Мне пора, Асенька. Будь умничкой. Я скоро приду.

— Куда ты? У тебя же каникулы.

Не знаю, почему я это спросила, — мне было неинтересно, куда идет моя мать. Хотя она всегда была такой правильной и после работы обычно сидела дома с книгой или вязаньем в руках.

— Мне нужно серьезно поговорить с одним человеком. Это очень важно. — Она улыбнулась, глядя куда-то мимо меня. — Я обещала ему и не могу отменить встречу.

Она вышла, оставив в комнате слабый запах «Лесного ландыша». Эти духи очень подходили той маме, какую я до сих пор знала, — нежный, чуть старомодный аромат. Так и должно пахнуть от ведущей безгрешную жизнь женщины.

Когда ее шаги стихли, я подумала, что пора заглянуть в крольчатник. После случившегося минувшей ночью я страшилась встречи с Арсеном, хотя втайне очень хотела его видеть. Мне было стыдно. Да, стыдно посмотреть ему в глаза. Я была во власти дремучей девчоночьей наивности.

В доме не было ни души, и я спокойно собрала в сумку все, что посчитала нужным. Два помидора, несколько бутербродов с толстыми кружочками полтавской колбасы, марципан. Потом насыпала в пол-литровую кружку три полные ложки растворимого кофе, налила кипятку. Уже на подступах к крольчатнику вспомнила, что забыла положить в кофе сахар. Я решила сбегать за ним потом.

— Ау, — тихо окликнула я, шагнув в полумрак крольчатника.

Мне никто не ответил.

Я поставила сумку и кружку с кофе на крышу полуразвалившейся клетки и огляделась по сторонам. Пусто. Тогда я вышла наружу, придвинула козлы, на которых когда-то пилили дрова, и вскарабкалась на них. На крыше тоже никого не было. От нагретого рубероида воняло смолой и какой-то химией.

Я спрыгнула с козел и села прямо в лебеду. Я испытывала самые противоречивые чувства. Главным было разочарование. Но я не хотела себе в этом признаться.

«Он убийца, — думала я. — Потому и слинял. Вполне может вернуться и кокнуть меня. Наверное, испугался, что я проболтаюсь. Но, с другой стороны, если Арсен хотел меня убить, он спокойно мог сделать это ночью. Нет, нет, я не должна так думать. Он просто куда-то пошел. Он вернется ко мне. Господи, хоть бы его не поймали…»

— И что, интересно, делает здесь эта нимфетка? — услышала я озорной голос дедушки Егора. Он стоял в двух шагах от меня. Я обратила внимание, что дедушка Егор был в брюках и белой рубашке. Обычно он ходил по дому в штанах на резинке и пестрой рубашке навыпуск.

— Греюсь. Сегодня холодный день.

— Дома есть кто-нибудь?

— Никого, если не считать меня. Но меня можешь не считать.

Дедушка улыбнулся.

— Ты знаешь, что я не ночевал дома?

— Откуда мне это знать?

— Ты же у нас всезнайка. — Он сделал шаг в мою сторону и протянул мне руку. Я, обрадовавшись, взяла ее и вскочила на ноги. — Ладно, пошли. Напоишь меня кофейком. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Из тебя получится настоящая сердцеедка. Это в тебе по нашей, захаровской, линии. Твой покойный дедушка Петр Михайлович был замечательным человеком и заядлым преферансистом, но чего-чего, а огонька в нем не было. Я бы даже сказал — ни единой искры. Я не знаю, правда, что представлял из себя твой отец, но, судя по всему, он был мужчина хоть куда.

Я налила кофе и себе тоже. Чуть-чуть полегчало. Я даже подумала о том, что, если Арсен исчез, это к лучшему. Можно вляпаться в такую историю…

Я вздохнула, вспомнив то, что случилось прошлой ночью. К щекам прихлынула кровь. Внизу живота что-то вздрогнуло и заныло.

— Варечка очень осуждает меня за то, что я бросил семью, — слышала я словно издалека голос дедушки. — Женя, твоя мать, тоже. Я понимаю. На семейных устоях, как ни верти, все общество держится. Но с какой стати, позвольте, именно я должен его держать? Я что, атлант? — Он задумчиво размешивал в чашке кофе. — Никакой я не атлант — я дедушка Егор. «Из-за лесу, из-за гор ехал дедушка Егор», — пропел он неожиданно высоким фальцетом, перегнулся через стол и сказал, глядя на меня в упор: — А лучше всего, чтобы окружающие не видели ни лица твоей жизни, ни ее изнанки. Для этого всего-навсего нужно быть великим актером, но ведь жизнь и есть ни на минуту не прекращающийся спектакль. Сегодня играем греческую трагедию, завтра — русский водевиль. Играем одинаково увлеченно и профессионально. Как ты думаешь, я прав?

Он протянул руку и погладил меня по голому плечу. Я почему-то вздрогнула.

— Да. Если все принимать всерьез, и в самом деле можно сыграть в ящик. Или кого-то убить, — сказала я. — Как ты думаешь, почему люди так любят друг друга обманывать?

— Потому что они слишком серьезно воспринимают жизнь. Знаешь, кто самый умный человек на земле? Никогда не догадаешься. Цирковой клоун, с лицом, размалеванным красно-белой краской, и в больших неуклюжих башмаках. Он говорит людям: смейтесь над собой, облегчайте душу. Только не стройте постных рож. Тот, кто часто смеется, никогда не возьмет в руки топор или нож и не поднимет его на ближнего. Мошенниками и убийцами бывают люди с постными скучными физиономиями…

Он говорил еще, время от времени касаясь своей рукой моего обнаженного плеча, и я каждый раз вздрагивала от его прикосновения. Я погрузилась в свои нерадостные думы. Мне вдруг пришло в голову, что я должна увидеться с Арсеном и сказать ему, что люблю его. Иначе то, что произошло между нами ночью, можно назвать одним отвратительным словом: разврат.

— Ты пользовался моей лазейкой? — осторожно поинтересовалась я.

— Да. Я через нее вышел и вошел. Потом еще раз вышел и еще раз вошел. Замечательное изобретение. Правда, немножко узковато, но если вобрать живот и…

— Ты никого не видел в саду?

— Не обратил внимания. Был погружен в собственные переживания.

Дедушка встал, громко отодвинув стул.

— А вот и Варечка. — Я тоже услышала, как хлопнула входная дверь. — Внимание, занавес. Попрошу всех актеров, участвующих в сцене, занять свои места. — Дедушка Егор застегнул воротничок рубашки, пригладил рукой волосы. — Ну, я пошел, — бодрым голосом заявил он. — Спасибо тебе, Сашенька, за компанию.

— И куда ты, интересно, намылился? — поинтересовалась из коридора бабушка.

— Купить «Мурзилку». Не знаешь, Варечка, в киоске на Маяковской продают «Мурзилку»?

Бабушка что-то проворчала. Похоже, она была не в настроении.

* * *

Марго нашла меня в саду. Я взобралась на теплый бетон фонтанчика и пялилась бессмысленно на крольчатник.

— Жанку зарезали, — сообщила Марго, присаживаясь рядом и обдавая меня запахом духов и свежего пота. — Ты не знаешь, где Женька?

— Понятия не имею.

— Ты слышала, что я сказала?

— Зарезали Жанку.

— Похоже, для тебя это не новость.

Марго наклонила голову и попыталась заглянуть мне в глаза, но я опустила веки.

— Я почти не знала ее.

— Ты про нее спрашивала. Вчера. С чего это вдруг?

— Да так. Встретила недавно на Бродвее.

— Говорят, просто плавала в крови. Ей перерезали кухонным ножом горло, а потом выпотрошили живот. Представляешь?.. Да проснись же ты наконец. — Марго принялась меня тормошить, и я от неожиданности до крови прикусила язык.

— Отстань. Мне больно. — Я почувствовала, как по подбородку сбегает тоненькая струйка слюны.

Марго достала из сумки платочек и вытерла мой подбородок.

— Не хочешь проведать своего дружка? К нему уже пускают. Первым, как то и полагается, визит нанес следователь.

— Следователь? Почему?

— Пока не знаю. У тебя есть возможность расспросить Славку лично.

— Я… я сегодня не смогу к нему пойти.

— Как знаешь. Интересно, а где все-таки Женька? — Марго встала и, уперев руки в бедра, выгнула спину. — Не нравится мне эта история с Жанкой. Ты когда сегодня домой вернулась?

— Я не посмотрела на часы.

— Жаль. Он довез тебя до пустыря?

— Послушай, Марго, какое это имеет отношение…

— Имеет, Пупсик, имеет. Следователь наверняка выспрашивал у Славки, где он был в ту ночь и с кем.

— Славка не проболтается.

— Как знать. — Марго задумчиво поковыряла между передними зубами кончиком своего малинового ногтя. — Интересно, что он все-таки делал в три часа ночи на Маяковской?

— Может, он поехал домой по…

— Скажи это кому-нибудь другому, но не нам со следователем. Из Парижа в Мадрид не летают через Северный полюс.

— Убийцу нашли? — осторожно поинтересовалась я.

— Шутишь, подруга? Шефу сказали в милиции, что под подозрением сразу несколько человек. Слышала собственными ушами. Жанка была общительной чувихой. А ты, вижу, не умираешь от жалости к Славке. — Марго взяла меня за подбородок. Я заметила, что у нее возбужденно блестят глаза. — Правильно делаешь. Но проведать все-таки советую.

— Завтра, — буркнула я и резко отпихнула от себя Марго.

— Сегодня, Пупсик.

— Нет. — Я встала и в упор посмотрела на нее. Марго выдержала мой взгляд. — Не суй нос в чужие дела.

— Зря ты хорохоришься. — Марго обняла меня и попыталась прижать к себе. — Честно говоря, я не думаю, чтобы у Славки были шашни с этой Жанкой. Уж слишком явно он в тебя влюблен. Хотя, с другой стороны… Короче, кроссворд, в котором мне пока не удалось угадать ни одного слова. Ладно, пойду переоденусь и — вперед. Сегодня у тебя, надеюсь, будет спокойная ночь.

С вечера на улице разыгралась буря с ураганным ветром, молнией и прочими спецэффектами. Но я все равно семь раз побывала в крольчатнике. В ту ночь мне было наплевать на то, что я могла засветиться. Мне в ту ночь на все было наплевать.

Обошлось, однако. Я не слышала, когда вернулись Марго и мама, — вероятно, это произошло во время моего отсутствия.

Я заснула на рассвете. Мне снились высокие заборы, которые я одолевала на ходу, потому что за мной гнался кто-то очень страшный. Потом я заблудилась в лабиринте и стала звать маму. Мама не пришла. Она была где-то рядом, но я так и не смогла до нее докричаться.

Наконец я открыла глаза и уже в следующее мгновение с облегчением осознала, что лежу в собственной кровати под знакомым потолком с трещиной, напоминающей реку Амазонку с притоками. Дверь открылась, на пороге стояла мама. Она, как говорится, вся цвела и пахла. Вид у нее был загадочный.

Она придвинула к кровати стул и села — мама, в отличие от Марго, никогда не садилась ко мне на кровать, так как считала это в высшей степени негигиеничным. Она улыбнулась мне и погладила по руке.

— Сашуля, я пришла к тебе с весьма заманчивым предложением. Готова выслушать?

— Да, — кивнула я и поспешно спрятала ноги под одеяло. Я только сейчас заметила, что они в засохшей грязи.

— Мы тут держали семейный совет и пришли к единогласному решению, что две солнечные недельки на пляже в Гагре обеспечат нам силу и здоровье на год. Рита обещала заняться билетами. Дядя Егор, надеюсь, поживет у нас еще какое-то время, и бабушке не будет одиноко.

— Не хочу на море. Мне и здесь хорошо.

— Ты говоришь так из-за того, что со Славой случилось несчастье и тебе кажется, что ты должна быть с ним рядом?

— Да. — Я облегченно вздохнула. Даже не пришлось ничего придумывать.

— Но Славе какое-то время будет не до тебя. То есть ему, думаю, не захочется, чтобы ты видела его в бинтах и в гипсе. Поверь мне, в подобной ситуации любой нормальный человек предпочитает, чтобы его оставили в покое.

— Я никуда не поеду, — заявила я и отвернулась к стенке.

— Доченька, мы вернемся к этому разговору чуть позже. Ты обдумаешь все как следует и поймешь, что стоит на какое-то время уехать. Кстати, Слава передал тебе привет через Эмму Вячеславовну и попросил, чтобы ты к нему сегодня не приходила. У него все будет в порядке, поверь мне. Врач говорит, Слава родился в рубашке.

Мама встала. Я чувствовала, она хочет сказать мне что-то еще — я всегда чувствую подобные вещи. В любое другое время я бы непременно вызвала ее на откровенность, но сейчас мне было не до того. Наконец за мамой закрылась дверь. Я натянула одеяло на голову, поджала колени к самому подбородку, закрыла глаза.

Мое тело мне больше не принадлежало. Оно жило отдельной жизнью — помимо моей воли меня бросало то в жар, то в холод, странно ныло внизу живота, щипало соски. Возврата в прошлое не было, я поняла это отчетливо. Я страшилась будущего, но я знала, не в моих силах предотвратить непредотвратимое. Мне хотелось верить в то, что Арсена забрали в милицию, когда он вышел утром из крольчатника, или же он сдался сам. Иначе чем объяснить его отсутствие в минувшую ночь? Ведь после того, что случилось между нами, он должен думать только об одном — о следующем свидании. Собственный рассудок пытался доказать мне, что Арсен на свободе, что он из соображений безопасности сменил убежище, что в самое ближайшее время он найдет способ связаться со мной, и так далее.

Иначе моя жизнь потеряет всякий смысл.

Я стиснула зубы, чтоб не разреветься. Я вдруг почувствовала себя взрослой. Взрослым негоже распускать нюни.

— Куда ты? — осведомилась бабушка, когда я направилась к выходу. — Может, поможешь мне вынуть косточки из вишен? Дедушка утром целое ведро набрал.

— Я скоро. Через час самое большее. — Я уже засовывала ноги в материны новые босоножки без пяток. — Мне нужно купить… «Советский экран».

— Не дом, а публичная библиотека. А вырядилась-то как на свидание. Если, не приведи Господь, порвешь юбку, Евгения устроит мне…

Я догадывалась, что может устроить бабушке мама, если я, чего доброго, порву либо испачкаю ее новую роскошную гофрированную юбку. Она была на широкой тугой резинке и потому годилась чуть ли не на все размеры. Сегодня мне хотелось быть красивой. Вдруг меня увидит Арсен?..

Ресницы и губы я покрасила на скамейке в скверике, пользуясь неудобным маленьким зеркальцем. Я делала это машинально — уже три с лишним года занимаюсь этим постыдным для советской школьницы занятием. Потом собрала волосы в пучок, надвинула на лоб соломенную шляпу с большими полями и решительным шагом направилась в сторону собора.

Служба была в разгаре. Народу оказалось немного, среди них я увидела несколько знакомых лиц. Слева от меня стояла Эмма Вячеславовна, Славкина бабушка, и истово крестилась. Она заметила меня прежде, чем я успела сделать ноги.

Вокруг зашикали. Какая-то старушка сказала:

— Шляпу-то сыми. Это тебе не пляж.

Я направилась к выходу. Эмма Вячеславовна резво семенила за мной. У меня не было никакой возможности скрыться, а потому я сделала вид, что рада ее видеть.

— Славик спрашивал о тебе. Можешь его проведать. Он будет очень рад. — Эмма Вячеславовна вздохнула. — Надо же, как не повезло бедному мальчику. Я всегда была против этого проклятого мотоцикла, но Света ужасно его балует. Ясное дело, виноватой себя перед ним чувствует. Раньше надо было соображать — Славик гордый и независимый мальчик и даже с самым золотым отчимом не поладит, уж не говоря об этом Мишане, холера его забери. Давай прямо сейчас пойдем в больницу, а?

От Эммы Вячеславовны, как мне показалось, пахло вином.

— Я потом зайду. У меня… дела.

— Жанночку убили, слыхала? — У Эммы Вячеславовны увлажнились глаза. — Я ее еще совсем крохотулькой знала. Это тот нацмен ее убил. Я их как-то на Революции встретила. В обнимочку шли. Рожа у него бандитская. И что Жанночка в нем нашла? А Лидка Куркина видела, как он Жанночку по щекам хлестал. Ревнивый ужасно. Нацмены все такие.

У меня противно заныло внутри. Я попыталась убедить себя в том, что нельзя верить всем этим бабкиным сплетням. Тем более Эмма Вячеславовна, теперь я поняла, была здорово в подпитии.

— Мне пора. Меня подружка ждет.

— Погоди. Зачем ты в церковь заходила? За Славика Бога попросить?

— Да. — Я отвела глаза в сторону. Ложь в ту пору давалась мне не так просто.

— Золотце мое ненаглядное. — Она поцеловала меня в щеку. — Повезло моему Славику. Я вам и дом отпишу, и все сбережения. Господи, только бы Славик скорей на ноги встал.

Вдруг Эмма Вячеславовна отпустила меня: что-то необычное привлекло ее внимание. Увиденное так поразило Эмму Вячеславовну, что у нее отвисла челюсть.

Я повернула голову по направлению ее взгляда и увидела на бульваре маму. Она шла под руку с мужчиной. Они о чем-то оживленно беседовали.

— С кем это Евгения? Батюшки-светы, а я и не знала, что у нее кавалер появился. Варя мне ничего не сказала. Постой, постой, кто же это такой?..

Меня это тоже слегка заинтриговало: дело в том, что я никогда не видела маму под руку с мужчиной. В музыкалке, где она преподавала, ее дразнили старой девой, хотя, разумеется, знали, что она была замужем и растит дочь. Просто дети очень наблюдательный народ.

Вдруг у меня закружилась голова и опять заныло внизу живота. Я поняла, что в капкане, что попала в зависимость от своей плоти. А ведь всего каких-то два дня назад я была свободна и счастлива. Увы, я не умела это ценить.

Я поплелась вдоль унылого серого забора, за которым находилась похожая на казарму моя родная школа. Я вспомнила, как весной на уроке физкультуры подвернула ногу и Славка приехал за мной на своем Росинанте. Он подхватил меня на руки и снес по ступенькам. На нас с завистью смотрели одноклассники и даже учителя. В тот день Славка ехал очень медленно, осторожно вписываясь в повороты. Прохожие тоже смотрели на нас, мне кажется, с завистью. Я была такой гордой и счастливой. Теперь же я испытывала к Славке что-то похожее на отчуждение. Да, я жалела его, но только разумом. Вероятно, все мои чувства были обращены к Арсену.

«Где мне искать его? — думала я. — Только не на Бродвее. Может, он спрятался в пещерах на Выселках? Вряд ли. Об их существовании знают даже не все из местных».

«Это тот нацмен ее убил… Рожа у него бандитская… Ревнивый ужасно…» — звучал в моих ушах голос Эммы Вячеславовны.

Я стиснула кулаки. Я поняла, что ревную Арсена к Жанке. К тому, что между ними было. Я чувствовала облегчение от того, что Жанку убили. Это было жестоко, но я ничего не могла с собой поделать.

— За матерью шпионишь? — услышала я над самым ухом голос Марго. — Считаешь, она не имеет права на личную жизнь?

Я повернула голову. Марго была не одна. Рядом с ней стоял потный лысый толстяк. Мне бросилось в глаза, что он едва достает Марго до уха.

— Я… я просто гуляю.

— Просто гуляешь? Нет, ты не просто гуляешь. — Марго скривила в ехидной гримасе свои малиновые губы. — Знакомьтесь, Борис Моисеевич, это моя… младшая сестричка Саша, — сказала она, обращаясь к толстяку. — Круглая отличница. А еще мечтательница и фантазерка. Но при всех вышеназванных достоинствах очень даже себе на уме. Как, между прочим, и я. — Толстяк взирал на меня из-под густых черных бровей. У него были противные маслянистые глазки. Потом он улыбнулся, выставив на всеобщее обозрение два ряда золотых зубов. — Твоя мамочка с Камышевским свиданничает, — сказала Марго. — Небось слышала про такого?

Еще бы я не слышала про Камышевского! Он был любимцем города. Вернее, его женской половины. Актер театра драмы и комедии. Герой-любовник. Поклонницы ждали его у подъезда. Мама и Камышевский… Нет, такое даже во сне не приснится.

— Не веришь? Вон они, на лавочке сидят. — Марго была возбуждена. — Этот пижон за ней целый месяц ухлестывал, а она носом вертела. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.

— Ваша сестра очаровательная девушка. Я приглашаю вас, девочки, в ресторан. Отметим наше знакомство шампанским и черной икрой. — Толстяк все улыбался мне. Его золотые зубы блестели в солнечных лучах.

— Нет, Борис Моисеевич, в ресторан втроем не ходят. — Марго взяла его под руку и потерлась щекой о его щеку. — Пошли скорей. А то я глупостей натворю. — Она засунула в рот два пальца и по-разбойничьи громко свистнула. — Эй, на бульваре! Только, чур, не целоваться, слышите?

Я еще никогда не видела Марго такой. Но меня это, признаться, мало волновало. Я развернулась на сто восемьдесят градусов и направилась в сторону Маяковской. Мне захотелось взглянуть на место, где произошла позавчерашняя трагедия, столь круто изменившая мою жизнь.

Жанка жила в угловой комнате в одноэтажном кирпичном доме, где, кроме нее, обитали еще две или три семьи. У Жанки был отдельный от соседей вход — его сделал еще ее покойный отец, слывший алкоголиком и дебоширом. Соседи не раз заявляли на него в милицию, а он, в свою очередь, мстил им всеми возможными способами: клал кучи перед их дверями, мочился в окна. Дверь он тоже прорубил им в отместку. Они не могли себе позволить поступить так же, потому что дом стоял на земле, принадлежавшей молокозаводу, и только его торцовая часть, где и располагалась комната Буяновых, выходила на ничейную территорию. Соседи сполна отомстили Жанкиному отцу, когда видели, как он, пьяный, спал в канаве в промозглую сырую ночь, и даже не подумали его разбудить. Буянов умер от воспаления легких.

Вокруг не было ни души. Я зашла со стороны единственного окна, прижалась носом к нагревшемуся на солнце стеклу.

Моему взору открылся жуткий бардак. Постель скомкана, из-под съехавшего матраца видна металлическая сетка. На полу пустые коробки и какие-то бумажки. Возле платяного шкафа валяется кверху ножками табуретка.

«Они спали на этой кровати, — невольно подумала я. — Он занимался с ней тем же, чем позапрошлой ночью со мной…»

Мне в лицо ударила кровь, подогнулись колени, когда я вспомнила, что он творил со мной позапрошлой ночью. Какой стыд…

Я уселась в пыль под окном и спрятала лицо в ладонях. Не помню, сколько времени я так просидела.

— Что ты здесь делаешь?

Я подняла голову. Это был дедушка Егор, в белой кепке и с бидоном в руках.

— Пришла к подружке, а ее нет дома. — Я нагло смотрела дедушке в глаза. — Боюсь, она не скоро придет.

— Понятно. — Дедушка кашлянул. — А меня Варечка за квасом послала. Ваш город, похоже, пьяные мужики строили — пойдешь направо, выйдешь налево. Ну а прямо пойдешь, непременно в забор упрешься. Ты не знаешь, как эта улица называется?

— Маяковского.

— Ага. — Дедушка снова кашлянул в кулак. — Пошли, пока нас дома не хватились. Что-то не нравится мне здешний пейзаж. Сам не пойму, в чем дело.

Я встала и послушно поплелась за дедушкой Егором, прячась в его прохладной тени. Я думала о своем, а он шел не оборачиваясь. Так мы и подошли к нашему забору.

— Что, воспользуемся твоей лазейкой? — Дедушка подмигнул мне, наклонился, отодвинул доску и в мгновение ока оказался в саду. Я последовала его примеру. Когда я поняла, что юбка зацепилась за гвоздь, было поздно сокрушаться. Дедушка успокоил меня. — Заклею нитроклеем, — сказал он, рассматривая дырку. — Никто ничего не заметит, а мы им не скажем, верно?

Он подмигнул мне и бодро взбежал по ступенькам веранды.

* * *

— …Она все поймет. К чему тебе разыгрывать эту дешевую оперетту?

Это была Марго.

— Но как мне быть? — Я узнала мамин голос, хотя он показался мне каким-то чужим. — Я не могу сказать ей об этом в открытую.

Я затаилась, слившись со стволом ореха. Мама и Марго сидели на веранде. Очевидно, они вышли на нее, пока я ходила в крольчатник. Так или иначе, путь в дом был отрезан.

— Любишь кататься — люби и саночки возить. — Марго ненатурально рассмеялась. — Ну, и как этот Эдвин тебя прокатил? С бубенцами?

— Его зовут Эдуард. Ты это прекрасно знаешь.

— Да, моя дорогая сестричка. «За счастьем не гонись дорогою окольной…» — фальшиво пропела Марго начало выходной арии Сильвы.

— Я тебя не понимаю. С какими бубенцами?

— Не прикидывайся убогой. Секс — это звучит гордо. Нужно уметь читать классиков между строк.

— Какие глупости! — Мама смутилась. — Я хочу сказать, это не самое главное в любви.

— В любви? А кто говорит о любви? Неужели этот самозванец осмеливался признаваться в любви вдове румынского…

— Ты ревнуешь. Он тебя отверг.

— Меня нельзя отвергнуть, повергнуть и так далее. Потому что я Манька-встанька. Ясно тебе? К тому же отверженная от рождения. Это ты у нас законнорожденная Ветлугина, владетельная особа, единственная наследница старого графа.

— Ты же прекрасно знаешь, папа завещал мне дом, еще когда тебя на свете не было.

Я уловила в голосе мамы виноватые нотки.

— Я все знаю. Граф далеко не всегда был уверен в своей неотразимости, поскольку от импотенции не застрахованы даже люди голубых кровей. Но он был достаточно умен, чтоб предвидеть: рано или поздно графиня падет в объятия простолюдина.

— Как ты можешь говорить подобное о собственных родителях? Ты совсем распустилась в последнее время.

— Хочешь сказать, с тех пор, как переспала с Камышевским? — Марго спросила это визгливым — истеричным — тоном. — Успокойся, у нас с ним ничего не получилось. Твой Эдвин не умеет пользоваться бубенцами, я же, как и все современные женщины, признаю только безопасный секс. Люблю расслабиться, ясно? Это вы, фантазеры, в вечном напряжении живете.

— Дядя Егор услышит и Бог знает что о нас с тобой подумает, — тихо сказала мать и вздохнула.

— Пускай послушает. Меньше воображать будет. Небось думает, он один такой талантливый, а тут тебе целая труппа высокоодаренных актеров.

— Ритка, ты врешь, что у тебя что-то было с Камышевским. — В голосе мамы звенели слезы. — Да, я видела, как ты вешалась ему на шею. Только он словно сквозь тебя смотрел.

— По-простому это иначе называется. Знаешь как? Он раздевал ее своим взглядом.

— Глупости. Эдуард очень чистый человек. Такие не могут одновременно спать в двух постелях. Он показывал мне свой дневник — там на каждой странице по десять раз упоминается мое имя.

— Умираю от зависти. Пошлой, избитой, банальной, сентиментальной зависти.

— Брось паясничать. Я к тебе за советом обратилась, а ты… Не с матерью же мне советоваться.

— А почему бы и нет? Моя милая, ты малость недооцениваешь старую графиню. Ладно, слушай внимательно: поезжайте в свою Гагру вдвоем, а мы как-нибудь без вас управимся.

— Нет. Сашу нужно увезти отсюда. Мне очень не нравится эта история со Славой. Боюсь, у него с Жанной были интимные отношения.

— Ну и что? Какое это имеет отношение к Пупсику?

Я унюхала запах табачного дыма. Это Марго закурила сигарету. Она курила, когда нервничала.

— Неужели ты не понимаешь? Девочка в него влюблена. Я не хочу, чтобы ее первая любовь закончилась большим разочарованием. Да и он ей, честно говоря, не пара.

— Брось. А твой Эдуард тебе пара?

— Он из очень интеллигентной семьи. Интеллигент в третьем поколении.

— Браво. Итак, прежде чем лечь в постель с предполагаемым претендентом на ее руку и родовое владение, графиня проверила даже голубиные яйца в гнезде на крыше его дома.

— Какая же ты, Ритка, циничная.

— Ладно, забудем прошлое, как выразился баснописец. Если ты желаешь предаваться запретной любви за ширмой семейного отдыха, мы с Сашкой можем отвалить в Пицунду, а вы…

— Ну да, будешь шляться по ресторанам и танцулькам. Хорошенький пример для ребенка, ничего не скажешь. У девочки сейчас переходный возраст. Это самый важный момент в человеческой жизни.

— Полагаешь, твой пример больше достоин подражания?

У меня затекли ноги, и пришлось сменить позу. Я не заметила в темноте эту проклятую сухую ветку.

— Там кто-то есть! — воскликнула мама и выскочила на крыльцо. В руках у нее была зажженная сигарета. Ну и новости! Я и подумать не могла, что мама курит.

— Кошки, — успокоила ее Марго. — У четвероногих сейчас тоже время сексуальных игр.

— Нет, там кто-то на двух ногах.

У мамы было встревоженное лицо, но, как я поняла, идти в разведку она не собиралась.

— Пожалуй, ты права: отдыхать нужно по-семейному. — Это сказала Марго. У нее был глухой, уставший голос. — Гагра так Гагра. Надеюсь, мы будем жить не под одной крышей?

— Мы трое будем жить своей семьей, а Эдуард снимет где-нибудь поблизости комнату. — Мама нагнулась и загасила сигарету в клумбе с петуньей. — Будем общаться на пляже и в кафе.

— Суровые порядки.

— Не осуждай меня, Рита. Знала бы ты, сколько лет я ждала этой любви.

* * *

— Готов на коленях вымаливать ваше прощение, прекрасная сеньорита. — Славка смотрел на меня глазами побитой собачонки. — Чувствую себя чрезвычайно виноватым перед вами.

Я молча погладила его по руке. Я поняла вдруг, что, несмотря на все перипетии последних дней, мне его очень не хватало.

— Меня хотят увезти в Гагру, — пожаловалась я. — Если честно, мне туда не хочется.

— Советую развеяться, прекрасная сеньорита. Тем более морской загар будет вам очень к лицу.

— Загореть можно и здесь.

Славка явно меня стеснялся. Я засобиралась уходить.

— Сеньорита бросит мне открытку с видом на океан?

— При случае. Прости, Славка, но мне пора.

— Что ж, все хорошее кончается быстрее, чем лето. Зато снег тает долго. В Акапулько не бывает снега, сеньорита.

— Дался тебе этот Акапулько. Есть места и получше.

— Например?

— Бермудские острова, — назвала я первое пришедшее мне на ум.

— Сеньорита любит все таинственное.

Славка вздохнул и жалко мне улыбнулся.

Я тащилась по пыльному полуденному пеклу и думала о Славке и их с Жанкой взаимоотношениях. Вряд ли я когда-нибудь узнаю всю правду. Да и зачем она мне? Но почему-то мне не хотелось верить в то, что между Славкой и Жанкой что-то было.

Я закрыла дверь своей комнаты на крючок и, сбросив сарафан, стала разглядывать себя в зеркало. Впервые в жизни я стояла перед зеркалом абсолютно голая, и мне, признаться, ни капельки не было стыдно.

«Развратница, — мысленно обозвала я себя. — Как ты могла допустить, чтоб чужой, почти незнакомый тебе мужчина касался твоего тела? Нет тебе прощения. Это останется на тебе несмываемым пятном позора. Если, не дай Бог, об этом кто-то узнает, тебя будут презирать, тобой будут брезговать…»

Несмотря на самоуничижительный внутренний монолог, я отметила, что у меня красивая, вполне сформировавшаяся фигура. Пожалуй, чуть-чуть худоваты плечи, но в этом тоже есть свой шарм. Беззащитность, взывающая о том, чтоб ее защитили.

Я побрызгала шею и за ушами арабской туалетной водой «Жасмин», которую подарила мне на день рождения Марго, включила магнитофон и, прежде чем залечь в постель, выглянула в окно.

Улица была пустынна, лишь какой-то мужчина приближался к дому со стороны спуска. Я посмотрела влево. На пустыре ни души, если не считать припадочной Фимочки, у которой бывают самые невероятные видения. Примерно месяц тому назад она «видела» на пустыре бабушку с каким-то незнакомым мужчиной. Как уверяет Фимочка, дело было в полночь или около того. Еще она божится, что у бабушки были распущенные волосы. Мужчина обнимал ее за талию и прижимал к себе. Эта Фимочка другой раз такое плетет, что хоть стой, хоть падай.

Я снова повернула голову вправо. Мужчина уже был близко. Я вздрогнула и чуть не бухнулась на пол: я узнала в мужчине Арсена.

Я заметалась по комнате в поисках сарафана, который, как назло, свалился под стул. Через минуту я уже была в прихожей. Мне так хотелось выскочить на улицу, броситься навстречу Арсену.

Но я знала, что не смогу это сделать.

Я опустилась на колени, отогнула краешек занавески и осторожно выглянула наружу. Наши взгляды чуть было не встретились, — Арсен шел, подняв голову — похоже, он разглядывал номера домов. У меня бешено забилось сердце. Ну да, он сейчас проберется в крольчатник, где будет меня ждать. Я выскочила в сад и затаилась в кустах. Сделаю вид, будто собирала малину. Женщине не пристало первой выказывать свою любовь к мужчине.

Из малинника был виден мой лаз и даже вход в крольчатник. Я проглядела все глаза. Мне казалось, прошла вечность, Арсену давно пора было появиться.

Чуть ли не по-пластунски я пробралась к лазу — на веранду вдруг вышел дедушка Егор, а за ним бабушка, — отогнула доску и выскочила в переулок. Огибая общагу, случайно подняла глаза. Возле одного из распахнутых окон на втором этаже стояла голая женщина. У нее были большие отвисшие груди.

Я отвернулась. Сделалось муторно на душе. Быть может, в тот момент я поняла, что человеческая плоть в равной степени прекрасна и мерзка.

На улице никого не было. Я прочесала ее из конца в конец. Может, Арсен к кому-то зашел? Но ведь он говорил, что никого в нашем городе, а уж тем более на нашей улице, не знает…

Я повернула в сторону дома. Чтобы не проходить мимо общаги, сделала крюк аж до Первомайской.

Возле лаза столкнулась нос к носу с Марго. Она только что вылезла в переулок. На Марго была красная кофточка без рукавов, полы которой она завязала узлом на животе, и мамина гофрированная юбка.

— Привет, Пупсик. Спешу на свидание, а потому не могу одарить тебя своей любовью и лаской. — Марго походя чмокнула меня в щеку. — Если приду очень поздно, сообщу подробности.

Я завалилась в постель и закрыла глаза. Лицо Арсена появилось откуда-то издалека и завертелось передо мной с бешеной скоростью. Я не могла разглядеть его черты. Но это, я знала, было лицо мужчины, которого я любила. Я рывком спустила с кровати ноги. Я на самом деле плохо помнила, какой из себя Арсен. Мужчина, который шел по нашей улице, мог быть вовсе не им — мало ли на белом свете красивых темноволосых мужчин? Мне стало очень грустно. Я чувствовала, как по моим щекам текут слезы. Уронив голову на руки, я дала им волю…

* * *

— Марго? — окликнула я, тихо прикрыв за собой дверь ее комнаты. — Ты не спишь?

До меня донеслись странные шорохи и скрип кровати.

— Это ты, Пупсик? — У нее был сонный голос.

— Можно к тебе? — Не дождавшись ответа, я шагнула в сторону кровати.

— Пупсик, мне завтра рано вставать.

— Я на пять минут. Марго, прошу тебя…

Ставни в ее комнате были закрыты. В темноте я больно ударилась коленкой о спинку кровати и вскрикнула.

Марго очутилась возле меня, обхватила руками за шею, прижала к своей теплой голой груди. Я залилась слезами.

— В чем дело, Пупсик?

Что-то упало. Очевидно, Марго зацепила в темноте табуретку.

— Мне плохо. Очень плохо. Я… я не хочу жить.

— Глупости. — Она заботливо уложила меня в кровать и легла рядом. — Все пройдет. Не бывает ничего вечного под солнцем и луной. А уж тем более вечной скорби.

— Я серьезно, Марго.

— Я тоже, Пупсик. Может, для начала скажешь, что произошло?

Меня прорвало. Я рассказала Марго про Арсена и про то, что случилось в крольчатнике. Мой рассказ был сбивчивым, но она, похоже, все поняла. В наступившей тишине я услышала, как тикают часы.

— Дела… — протянула Марго. — Я и не знала, что на белом свете встречаются такие подонки. — Он не подонок. Я не верю, что это он убил Жанку.

— Мне бы тоже не хотелось в кое-что верить.

— Ты про него что-то знаешь?

— Ничего особенного. Просто хочу сложить в уме два и два. Так ты говоришь, этот тип не лишил тебя невинности. Забавно. — Она недоверчиво хмыкнула.

— Он был такой нежный… — Я вздохнула. — Может, Арсен попал в милицию?

— Не думаю. Так или иначе, Пупсик, советую тебе выкинуть из головы этот эпизод из твоей юной жизни и начать все сначала. Как говорится, начисто.

— Не смогу, Марго.

— Сможешь. — Она обняла меня за талию и крепко прижала к себе. — Придется, Пупсик.

— Ты говоришь так, будто знаешь Арсена. Может, ты на самом деле его знаешь?

— Может быть. Но это сейчас не имеет значения.

Я лежала и смотрела в темную пустоту. На душе у меня полегчало, хотя Марго не сказала вроде ничего утешительного.

— А что тогда имеет значение? — тихо спросила я.

— Ваши отношения со Славкой. Он любит тебя по-настоящему.

— Если я расскажу ему про то, что случилось…

— Ни в коем случае. — Марго шутливо ударила меня по губам. — Это твоя ноша, и ты не имеешь никакого права перекладывать ее на Славкины плечи. Да и со своих скинь — и забудь. Слышишь?

— А если Арсен снова появится…

— Не появится. Пупсик, мне завтра рано вставать. Топай к себе, ладно?

Вернувшись к себе, я легла и мгновенно заснула.

Разбудил меня крик. За стеной — там была комната Марго — что-то упало и разбилось.

— Мерзавка! Сделала из дома бордель! Вот я сейчас тебя!..

Я узнала бабушкин голос, хоть он был искажен негодованием и злобой.

— Потише, Варечка. Я не глухая. Этот дом всегда был борделем. Хахалем больше, хахалем меньше…

— Да как ты смеешь!

Снова что-то упало, на этот раз тяжелое и небьющееся. Кто-то приглушенно вскрикнул.

— Если ты убьешь меня, Варечка, тебя будут судить. А суд дело грязное. Из всех самых темных углов выметут сор.

— Она еще будет меня пугать. — Голос бабушки уже звучал потише. — И тебе не стыдно? Что про тебя люди подумают?

— Ни капли. Это вы с Женькой всегда чужих языков боялись. По мне, пусть мелют что угодно.

— А вот мне не все равно! Потому что я дорожу честью ветлугинского дома.

Марго рассмеялась.

— Честь — это что-то вроде накрахмаленных занавесок на окнах и чисто вымытых ступенек парадного входа. Я тебя правильно, Варечка, поняла?

— Ну хотя бы и так. Что тут плохого? Я не позволю, чтобы о нашей семье говорили в городе всякие гадости.

— Очень хорошо. Вот и держи рот на замке.

— Кто это был? Опять кто-нибудь из этих уголовников? Когда только ты за ум возьмешься.

— Уже взялась. А к чему тебе знать, с кем спала или не спала твоя младшая дочь? Разве что для общего развития? Ладно, удовлетворю твое любопытство. Только скажи мне сначала: ты любишь черную икру и копченый балычок?

— Перестань паясничать. Господи, все вокруг играют в какую-то игру. А ведь жизнь-то человеку дается одна. Как вы это не понимаете?

— Ты абсолютно права, Варечка. Только не цитируй давно почивших классиков, не то я заплачу от ностальгии по пионерскому детству. Слушай, а тебя никогда не мучает ностальгия? Думаю, не мучает, иначе бы ты не спалила фотографии своего младшего брата.

Бабушка проворчала что-то неразборчивое.

— Так и быть, Варечка, скажу тебе, кто валялся сегодня в моей постели. Ну да, вы с Женькой иной раз придаете такое значение всяким пустякам, что на настоящие проблемы у вас попросту не остается сил. Готова выслушать мое чистосердечное признание?

— Дело хозяйское. — У бабушки был уставший голос. — Ладно, пошла спать.

— Нет, постой! Ты должна знать, кто это был. Не то я открою окно и крикну об этом на всю улицу! Борис Моисеевич, вот кто у меня был. Слыхала о таком? Думаешь, зря я у тебя про черную икру и балычок спросила?

— Это директор гастронома, что ли? Ты в своем уме, Маргарита? Его Софа тебе глаза кислотой выжжет.

— Слабо, — Марго хихикнула. — Не ожидала небось, что твоя младшая дочка такую шишку с ветки сорвет? А теперь ступай спать. Хорошо, Женьки нет — не то бы сейчас вдвоем мне в волосы вцепились. Дружная семейка, ничего не скажешь.

— А где она? — упавшим вдруг голосом спросила бабушка. — Маргарита, тебе известно, где твоя сестра?

— Не надо мелодраматизма. От смешения жанров за версту разит прокисшим борщом.

— Выкормила себе на горе двух сучек. Хоть бы об Асе подумали. У девочки вся жизнь впереди.

— Женька о ней день и ночь думает. Уже, похоже, крыша поехала. Но твой новый зять, будем надеяться, оправдает надежды благородной семейки.

— Всегда все узнаю последней. Бедная Ася.

— Это еще почему? Наконец-то у нее будет отец.

Я не разобрала, что сказала бабушка. Вскоре мимо моей двери прошлепали ее тяжелые шаги. Скрипнула дверь в столовую. Судя по всему, бабушка решила подышать воздухом в саду.

Я снова заснула.

* * *

— Что ты делала в общаге? Как ты можешь ходить в этот вертеп? Принесешь домой какую-нибудь гадость!

Я никогда не видела маму такой разъяренной. Даже присутствие дедушки Егора и меня ее не сдерживало.

— Если и принесу, с тобой не поделюсь.

Марго с невозмутимым видом гладила платье. Она была в широкой розовой юбке с оборками и лифчике. На улице стояла умопомрачительная жара.

— Нет, ты отвечай! У тебя там что, знакомые есть? Да как ты можешь водиться с людьми подобного уровня? Они же бескультурные свиньи и…

— Мы все свиньи, — невозмутимым тоном изрекла Марго. — Рано или поздно нас тянет к одному корыту. Всех без исключения.

— Как ты смеешь так говорить? Хочешь сказать, я такая, как ты?

Мама чуть ли не с кулаками наскакивала на Марго. Дедушка Егор взирал на эту сцену с нескрываемым интересом. Даже про свой пасьянс забыл.

— Не бесись. Я ведь о тебе молчу. А то могу и сказать.

Марго посмотрела на маму с сожалением.

— Саша, пойди погуляй, — наконец вспомнила про меня мама. — Мы с твоей тетей можем наговорить друг другу лишнего. Дядя Егор, извини нас…

— Пускай остаются. — Марго припечатала утюгом платье. — Я не собираюсь говорить ничего лишнего.

— Но это не для чужих…

— Они не чужие. Если хочешь знать правду, у меня в общаге любовник. По-вашему с Варечкой — жених. Или ты предпочитаешь, чтобы твоя младшая сестра старой девой умерла?

Марго поставила утюг на край доски и приложила к себе платье. Я обожала это ее платье из французского трикотажа. Увы, у него был фасон, облегающий фигуру, и оно болталось на мне как на вешалке.

— Тебе это не грозит. Ритка, прошу тебя, будь с этим делом поосторожнее.

— С каким делом?

Марго подняла голову и с искренним удивлением посмотрела на мать.

— Не прикидывайся. Сейчас какие только болезни не ходят.

— Например?

Она продолжала смотреть на маму. Та вдруг опустила глаза.

— Ну, я даже толком не знаю. Я прочитала в газете, что врачи-венерологи обеспокоены вспышкой в городе кожных и прочих заболеваний.

Марго присвистнула.

— Этот подарочек можно и в супружеской постельке заработать. Правда, дядя Егор?

— Хм, вот уж не знаю. — Вопрос застал его врасплох. — Я уже далеко не молодой человек, ну, а во времена моей молодости мы про такие страсти и слыхом не слыхивали. Да у нас просто времени не было на чужих женщин. Своим женам и то мало внимания уделяли.

— Рита, ну как ты можешь якшаться с этой ужасной публикой? — не унималась мама.

— А ты?

Марго вылезла из юбки и стала надевать свое узкое оранжевое платье на длинной молнии сзади.

— Сашка, застегни, — велела она, повернувшись ко мне спиной. — Да, я у тебя спрашиваю, наша советская Артемида, как ты можешь принимать всерьез тех, кто эту публику развлекает?

Раздался звонкий хлопок. Я не видела, как это произошло, но уже в следующую секунду поняла, что мама залепила Марго пощечину.

— Как же ты его ненавидишь, — прошептала мама. — Он, между прочим, говорил мне об этом.

— Скажите какая предупредительность. — Марго прижала к щеке руку. — Интересно, а что еще он тебе говорил?

— Что ты сделаешь все возможное, только бы нас разлучить. Но у тебя, поверь, ничего не выйдет.

— Ладно, я вас покидаю, — сказала Марго и направилась к себе в комнату. Она на секунду задержалась на пороге столовой, сказала, не поворачивая головы: — Выйдет. В моей старшей сестре над всем остальным преобладает здравый смысл.

— Девочки, что произошло? — начал было дедушка Егор. Но мама не дала ему слова:

— Ничего особенного. Обычная семейная разборка. Саша, пошли с нами в кино?

Разумеется, я с ходу приняла приглашение.

Я сидела в душном зале «Буревестника» между мамой и Камышевским и изо всех сил старалась смотреть на экран. Кажется, у меня это получалось, но убей не скажу, про что была та комедия с Жан-Полем Бельмондо, хоть и очень любила этого актера. Помню только, что время от времени зал заходился диким хохотом.

Потом мы сидели в кафе «Мороженое», и на нас смотрели — Камышевского знал весь город, в особенности на Бродвее. На маме была гофрированная юбка и черная кофточка с люрексом. Я давно не видела ее такой веселой и беззаботной.

— Хочу выпить за красоту двух самых очаровательных в мире женщин. — Камышевский держал свой бокал между третьим и четвертым пальцами. Я хорошо помню этот его жест — никогда не видела, чтобы кто-то так красиво держал бокал. — Еще я хочу, чтобы мы как можно скорее очутились в обетованном краю. Море, пальмы, белые корабли на горизонте, длинноногие загорелые женщины в бикини… И среди них две мои самые любимые и желанные.

Мама загадочно и слегка смущенно улыбалась Камышевскому. А он смотрел на нее очень серьезно. От этого его взгляда даже у меня бегали по спине мурашки.

Когда мы расстались возле нашего дома и мама стала рыться в сумочке в поисках ключей, я сказала вдруг:

— За ним можно пойти на край света. Интересно, почему ты не влюбилась в него с первого взгляда?

Мама перестала рыться в сумочке и сказала, глядя не на меня, а куда-то вбок:

— Я боялась. Я еще и до сих пор чего-то боюсь. — Она вздохнула и наконец извлекла из сумочки ключи. — Понимаешь, это такой серьезный шаг. И если снова окажется не то… — Она медленно повернула ключ в замке и, прежде чем открыть дверь, едва слышно сказала: — У меня просто не останется сил жить.

* * *

— Мне тоже не хочется ехать. — Марго с треском застегнула молнию своей дорожной сумки. — Но я поеду. И ты, Пупсик, тоже поедешь. Нам с тобой здесь больше нечего делать, секешь? Труппа уезжает на гастроли. — Она расхаживала по комнате в новых босоножках на высоких каблуках и в двухцветном — черно-белом — купальнике с геометрическими фигурами на животе. — Здорово он на мне смотрится, а? — Марго задержалась перед зеркалом, разглядывая себя сзади. — Секс-бомба из провинции покоряет черноморский пляж. Берегитесь, самодовольные волосатые самцы. Но и ты, Марго, будь осторожна: на тропе войны тебя могут подстерегать всякие неожиданности. Ах, ты бросаешь вызов всему миру? Какая же ты храбрая, милая крошка Марго! Они уже трепещут перед тобой, эти жалкие одноклеточные бородавки в импортных плавках. — Она захохотала и медленно опустилась на пол. — Ой, не могу. Он наверняка напихает себе в плавки килограмм поролона. Ведь у него такой крохотный, такой малю-юсенький… Ох, Женька, какая же ты дура! Идиотка самая настоящая.

— Выходит, ты на самом деле спала с Камышевским? — полюбопытствовала я, когда Марго наконец успокоилась.

— Как тебе сказать… — Марго глянула на меня чуть виновато. — Ладно, Пупсик, ты уже совсем взрослая, и я расскажу тебе все, как было. Или, скажем так, — почти.

Она встала с пола, обняла меня за плечи, и мы сели рядышком на край кровати.

— Понимаешь, у нас в редакции был сабантуйчик по случаю дня рождения шефа. Ну, он у нас, как тебе известно, человек светский, а потому пригласил Эдика. Мы, помню, до чертиков напились, а эта Олька, наша профоргша, даже небольшой стриптизик устроила. Ее быстро увели к себе орлы из политической редакции. А мы остались в тесной компашке — Жанка, Камышевский, шеф и я. Потом шеф затащил нас к себе на новую квартиру. Они там еще не жили, хотя уже и мебель стояла, и ковры были постелены. Шеф, я так поняла, на нас двоих виды имел. Мы выжрали еще бутылку коньяка, я на балкончик вышла. А Жанка подходит ко мне и говорит: «Никитич зовет. Срочно». Мы с ней заходим в спальню, а Родион Никитич лежит в чем мама родила на голом матраце и манит нас к себе пальчиком. Я увидела его тонкие ножки и животик-тыкву и со смеху чуть на пол не упала. Не мужик, а гнилая поганка. Жанка, как ты понимаешь, осталась его ублажать — как-никак шеф и наверняка еще пригодится. Жанка неразборчивая в этих делах была. Ну, а мы с Эдиком еще выпили, и он стал мне, как и положено, стихи читать. Потом под юбку залез. Пупсик, дальше неинтересно. — Марго сделала кислую физиономию. — У тебя с твоим таинственным незнакомцем наверняка все было гораздо романтичней.

Я непроизвольно вздохнула, и Марго еще крепче прижала меня к себе.

— Нет, давай дальше.

— А дальше, говорю, ерундистика была. Лучше бы я пошла в туалет и засунула себе в рот два пальца. Это помогает, когда переберешь, имей в виду. Эдик нажрался вдребадан и весь вывернулся передо мной наизнанку. Это отвратительное зрелище, Пупсик. Понимаешь, его так избаловали шлюхи, что завести его можно только при помощи всяких мерзких штучек, о которых тебе, Пупсик, и вовсе не нужно знать. Я сама ненавижу этих рукоблудов-затейников. Предпочитаю здоровый нормальный секс. Поясняю: женщина должна отдаваться, мужчина брать. Но для этого он должен быть стопроцентным мужчиной, а не скрытым педиком. Боюсь, Женька еще наплачется со своим героем-любовником.

— Он очень красивый, — задумчиво сказала я. — На нас все смотрели, когда мы были в кафе.

— Красотой быстро объедаешься, Пупсик. Для того чтоб аппетит не проходил, нужно что-то еще. Ты давно у Славки была?

Марго повернула ко мне лицо.

— Понимаешь, мне стыдно смотреть ему в глаза.

— Глупости мелешь. Славка тоже не святой. Жанка была любвеобильной особой, царство ей небесное. Ему тоже вполне могло перепасть.

— Марго…

— Да, Пупсик?

— А зачем ты ходила в общагу?

Марго встала и прошлась по комнате.

— Там жила одна девчонка, которая с Жанкой дружила. Я хотела спросить у нее… — Она остановилась передо мной и как-то странно на меня посмотрела. — Пупсик, ты наверняка решишь, будто я ревную Камышевского к твоей матери. Может, я и на самом деле его слегка ревную, но, поверь, дело в том, что я должна во что бы то ни стало удержать Женьку от этого опрометчивого шага. Увы, она, как и я, обожает делать назло. И все равно я костьми лягу, а не позволю этому случиться. Ясно?

— Ты собираешь на Камышевского компромат? — догадалась я.

— Что-то вроде этого. Та девочка, как мне сказали, неожиданно уволилась и уехала к матери в Донецк. Это случилось на следующий день после того, как убили Жанку.

— Но при чем здесь Камышевский?

Марго вдруг глянула на свои часы, схватила сарафан и бросилась к двери.

— Собирайся, Пупсик. Через полчаса подъедет такси. Я скоро вернусь.

* * *

— Я никуда не поеду без Марго.

— Глупости. Она приедет прямо в аэропорт. Мы захватим ее сумку и билет.

— Но ведь она сказала, что скоро вернется, — не унималась я. — А прошло уже сорок минут. Вдруг с ней что-то случилось?

— Эдуард Леонидович уже ждет нас в аэропорту. — Мама тянула меня за руку. — Прошу тебя, будь разумной. Рита, вероятно, уже тоже там.

— Она бы нам позвонила.

— В нашем городе это не так просто сделать.

— Но вдруг с ней что-то…

Мамино лицо выражало досаду и нетерпение. Целеустремленная, она уже видела себя на берегу Черного моря, а потому никакие силы в мире не могли помешать этой поездке состояться.

— Обещаю тебе, если Марго не появится к самолету, мы сдадим билеты и тоже останемся, — сказала мама и взяла меня за локоть. — Скорее, Сашенька.

Всю дорогу до аэропорта я была как на иголках. В машине было жарко и воняло бензином. Я с трудом удерживала позывы к рвоте.

Я первая увидела Марго. Она стояла под табло в центре зала. Рядом с ней был Камышевский. Они оживленно и мирно беседовали.

Когда мы прошли досмотр и оказались в душном зале накопителя, Марго спросила, наклонившись к моему уху:

— Возле нашего дома никто не болтался?

— Не обратила внимания.

— Понятно.

— Почему ты не позвонила? Мы так волновались.

— Я хотела, но вспомнила в последний момент, что телефон вынесли на веранду. У тебя, Пупсик, такой громкий голос, что слышно даже на соседней улице. Марго любит работать чисто.

— Решила поиграть в Шерлока Холмса.

— Пупсик, я нахожусь под влиянием навязчивой идеи. Я даже готова на кое-какие компромиссы с собственной совестью, только бы проверить одну версию. А потому не спеши с выводами, если вдруг увидишь что-то такое, что не поддается логическому объяснению. Надеюсь, рано или поздно тебе все станет ясно.

— Марго…

— Да, Пупсик?

Мы сидели рядышком в креслах, и стюардесса уже велела пристегнуть ремни.

— Ты и этот… Борис Моисеевич. Это правда?

Марго похлопала меня по руке.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, ты тоже очень хорошая актриса.

— Спасибо, Пупсик. Но только никому об этом не говори. Ладно?

— Но тогда кто был у тебя в ту ночь?

Марго приложила к губам палец и округлила глаза.

— Когда-нибудь узнаешь. А если что-то не так, постарайся все-таки простить свою старую тетушку и не поминать ее лихом. Пупсик, через два часа будем купаться в море. Прощай, треклятая вонючая дыра.

* * *

— Возьмем по два шашлыка из вырезки и сациви. — Марго выразительно постукивала кончиком ногтя по правой части меню, где были обозначены цены. Камышевский повел нас обедать в «Гагрипши». В данный момент они с мамой танцевали. Их танец напоминал мне наше со Славкой топтание под пристальными взглядами взрослых.

— Я ни за что не съем два шашлыка, — взмолилась я. — Лучше отыграемся на мороженом.

— Оно здесь хуже манной каши, да и стоит меньше рубля. Пупсик, не робей — я тебе помогу. У меня сегодня зверский аппетит.

Взрослые пили шампанское. Камышевский как бы случайно налил мне полбокала, при этом заговорщицки подмигнув. Мама ничего не заметила. Марго промолчала.

— Он тебя охмуряет, — сказала Марго, когда Камышевский и мама в очередной раз пошли потоптаться на пятачке. — Он хочет, чтобы Женька вышла за него замуж. Сообразительный прохвост. Дом, стол, уход и три мягкие постели. Завидую мужской наглости.

— Ты набралась.

— Ну и что? Платит-то он. Это потом нам придется за него расплачиваться. А пока гуляй, рванина.

— Я не хочу, чтоб он жил с нами.

— Ну и зря. Он будет тебе замечательным папочкой, поверь. — Марго, прищурясь, следила за танцующими. — И это убережет тебя от более роковых ошибок в дальнейшем.

— Все-таки ты к нему не равнодушна.

— С чего ты решила? — Марго посерьезнела. — Это было бы слишком просто, Пупсик. Любовь слепа, я же вижу все пороки этого пижона. И несмотря на это… — Она прогнула спину и откинула назад голову. Я обратила внимание, что на нас смотрят сидящие за соседними столиками. — Несмотря на это, желаю своей старшей сестре добра. Понимаешь? Хотя могла бы пустить все на самотек и тем самым здорово ее подставить. Потом мы долго сидели втроем на нашей террасе — Марго куда-то отлучилась. Мама и Камышевский пили местное вино. Мама курила, ничуть не стесняясь меня, а Камышевский то и дело жал ей под столом ногу и одновременно делал комплименты мне. Похоже, маме все это нравилось.

Мне сделалось одиноко и грустно. Я слиняла, когда Камышевский рассказывал очередной анекдот из веселой богемной жизни. Возможно, в ту пору я была занудой.

На набережной болтался народ. Пахло шашлыками и свежестью моря. Сквозь листья пальм светили крупные звезды.

Мое внимание вдруг привлекла парочка. Они сидели за столиком возле какого-то ларька, где торговали напитками и хачапури. Я не могла разглядеть их лиц — столик находился в густой тени какого-то раскидистого куста, но платье женщины, на которое падал рассеянный свет фонаря, показалось мне знакомым. Такое платье было у Марго. Правда, в ресторан она надевала другое. Но ведь она могла и переодеться.

Признаю, нехорошо шпионить за собственной теткой, которая, как и все мы, имеет право на личную жизнь, но я ничего не могла с собой поделать. Меня словно какая-то сила подтолкнула. Я метнулась к кусту и слилась с его тенью. Здесь воняло пылью и мочой.

Этот кретин в ларьке вдруг взял и врубил на полную катушку бесконечно длинную и заунывную «Let It Be» «Битлз». Тоже мне философия — пусть все будет, как будет. Откуда, спрашивается, в англичанах этот дремучий русский фатализм?..

Я подобралась совсем близко к столику. Хорошо, на мне были темная майка и джинсы.

Мужчина щелкнул зажигалкой. Чтоб не вскрикнуть, я зажала рот рукой.

Это был Арсен.

Но женщина оказалась не Марго. У нее были длинные прямые волосы и челочка. Зажигалка погасла. Я видела лишь два огонька от сигарет.

В перерыве между песнями до меня донесся обрывок фразы, произнесенной Арсеном:

— …Не делал этого, клянусь тебе. Ну почему ты мне не веришь? Я так тебя…

Теперь этот скот врубил «Горную лаванду». Мне и без песни тошно было.

Я вылезла из куста и поплелась на пляж. Море меня слегка отрезвило. Я проплыла с полкилометра. Где-то там, за горизонтом, была Турция. Думаю, меня и в Турции преследовал бы Арсен.

Дома я застала одну Марго. Она стояла перед зеркалом в трусах и в лифчике и накручивала волосы на бигуди.

— Я видела его, — сообщила я с порога. — Он сидел с какой-то теткой. У нее платье точь-в-точь как у тебя.

— Пупсик, миражи бывают не только в пустыне.

— Это был не мираж. Хотя…

Я вспомнила, что уже «видела» Арсена возле нашего дома.

— Что? Что ты сказала, Пупсик?

— Со мной это уже было однажды. Мне показалось, я увидела его из своего окна.

— Он вполне мог шататься по нашей улице. Арсен бывает в общаге.

— Что же ты мне раньше не сказала? — Я подскочила к Марго и схватила ее за плечи. — Значит, это был он. А я уж решила…

— Ты решила, что выдумала этого Арсена. Да, Пупсик?

Я растерянно кивнула головой.

— Арсен существует в природе, но только это не тот парень, с которым у тебя, Пупсик, было то романтическое любовное свидание в крольчатнике. Могу поклясться своими волосами, что это был… — Марго повернула голову и чмокнула меня в щеку. — Это был Славка.

— Нет. Это исключено. Он сказал бы мне об этом, когда я проведывала его в больнице.

Я вдруг вспомнила в деталях сцену в больнице. У Славки был жалкий виноватый взгляд. Взгляд нашкодившего ребенка. И он почему-то просил у меня прощения.

Я вспыхнула до корней волос и спрятала лицо в ладонях.

— Итак, Арсен уходит. На сцене остаются две юные, любящие друг друга души и их пожилая наставница. Уж она-то позаботится о том, чтобы в дальнейшем ничто не омрачило чистую верную любовь.

— Этого не может быть, — бормотала я. — Это… это так не похоже на Славку.

— Как раз это на него очень похоже, Пупсик. Потому он и обращался с тобой так бережно. Этот Арсен вряд ли бы вел себя подобным образом.

— Что мне теперь делать, Марго?

Я вдруг прижалась к ее спине и разревелась, как маленькая девочка.

— Купаться, загорать, поглощать витамины и полностью расслабиться. И еще один совет: не надо пытаться подслушать и подсмотреть то, что не предназначено для твоих ушей и глаз. Если ты, Пупсик, хочешь дольше оставаться ребенком. Поверь мне: что-что, а детство к нам не возвращается.

Мы заснули в обнимку на узкой кровати на веранде. Я плакала во сне, и тогда Марго меня целовала. Хотя, быть может, мне это только снилось.

* * *

Мама была потная и раздраженная. Она швырнула на стол сумочку и в изнеможении плюхнулась на кровать Марго.

— Ритка не объявилась?

Я с трудом оторвалась от «Прощай, оружие!». Я уже второй день не купалась по вполне прозаической причине и почти все время проводила в постели с книжками.

— Она, кажется, поехала в Сухуми.

— Знаю. А без меня никто не заходил? — осторожно и как будто слегка виновато поинтересовалась мама.

— Нет.

— Странно. Мы же определенно договорились встретиться возле киоска с мороженым. Я два часа проторчала на пекле.

Она встала и подошла к окну, откуда были видны поросшие зеленью склоны гор. В предыдущие годы я лазила по ним в веселой компании своих сверстников, с которыми знакомилась прямо на пляже. В этом году мне что-то не хотелось лазить по горам, а уж тем более заводить знакомства. Все-таки, наверное, детство кончилось.

Мама направилась в свою комнатушку — узкая койка и столик на одной ножке. У нас с Марго по крайней мере был настоящий четвероногий стол. Она вышла оттуда почти сразу. Я заметила, как пылают ее щеки.

— Схожу куплю фруктов. Да и хлеба у нас на завтрак нет. — Мама попудрила нос. — Скоро вернусь.

Я снова уткнулась в книгу. Но мои мысли теперь были далеко от бедняжки Кэт, умиравшей в объятиях возлюбленного. Я вспомнила о том, что произошло вчера между мамой и Эдуардом. Увы, я не последовала совету Марго и, конечно же, с удовольствием подслушала их разговор, просидев битых полчаса в душной вонючей уборной в конце сада. Правда, они оказались на этой лавочке под инжиром уже после того, как я засела в сортире. Так что моей вины здесь почти не было.

— Ты не рассказывал мне, что дружил с Жанной.

— Дружил? Я даже плохо помню эту девушку в лицо.

— А ты вспомни. Могу тебе, между прочим, помочь.

— Чушь какая-то. Ты ведь знаешь, многие девушки просят у меня автографы.

— Ей ты его наверняка дал.

Я услышала, как мама закуривает сигарету. Она последнее время много курила.

— Что ты имеешь в виду?

— Говорят, она была на третьем месяце беременности. Не исключено, что тот маньяк, который считал себя отцом ребенка, вспорол ей живот.

— Но какое это имеет отношение ко мне? Я даже не знал, где она живет. Послушай, Женечка, у меня есть предложение продолжить наш разговор в ресторане. Сегодня такой замечательный вечер.

— Погоди, — упрямо возразила мама. — Сперва ты должен рассказать мне историю ваших взаимоотношений. Все равно рано или поздно я ее узнаю. Между прочим, мне решать — простить тебя или указать на дверь.

— Ах ты, моя любимая Кассандра. — Похоже, Камышевский попытался обнять маму, но она не далась.

Наконец мама сказала:

— У меня взрослая дочь. Как я смогу смотреть ей в глаза, если поселю в своем доме развратника?

— Но я же давно исправился, Женечка. Казанова превратился в Дон-Кихота. И всему виной ты, любовь моя.

— Хотелось бы в это верить. — Мама вздохнула. — И все равно прежде, чем решиться на столь отчаянный шаг в моей жизни, я должна знать кое-какие детали из твоего прошлого.

— Мое прошлое было очень скучным и однообразным, моя милая. Прошлое холостяка — это пыльная захламленная комната, в которой сердобольная душа наконец догадалась открыть форточку и впустить свежий воздух.

— Эдуард, повторяю: я должна это знать. Клянусь забыть навсегда обо всем и в дальнейшем не попрекнуть тебя ни единым словом. Скажи мне честно: у тебя с Жанной были интимные отношения?

— Нет, конечно. Как ты могла такое подумать? Мы с ней люди разного круга, даже, можно сказать, разных плоскостей. Совместить несовместимое так же невозможно, как заставить соловья кукарекать или кукушку петь, как…

— Тогда откуда появились эти фотографии?

Мама щелкнула замком сумки.

— Боже, какая мерзость! — весьма натурально возмутился Камышевский. — Это наверняка дело рук какого-нибудь местного фокусника. Откуда у тебя эта пакость?

— Мне дала их одна… знакомая.

— Маргарита?

— Какое это имеет значение?

— Я не раз предупреждал тебя, Женя: эта женщина попытается нас разлучить. Она была в меня…

— Я все знаю, — перебила мать. — Но как ты объяснишь происхождение этих фотографий?

— Я ведь сказал тебе — это проделки какого-то фокусника. Быть может, Ставицкого. Он несколько раз снимал меня.

— В обнаженном виде, что ли?

— Нет, конечно. Но я слышал, что эти проказники владеют искусством фотомонтажа: голову одного человека приставляют к туловищу другого и тому подобное.

— Это твое туловище, Эдуард. И ты прекрасно это знаешь.

— Женечка, это абсурд какой-то. Завтра мне покажут точно такие же фотографии, где ты предаешься любовным утехам с каким-нибудь развратным самцом.

— Не покажут.

— Но ведь ревнивая женщина, как ты понимаешь, способна на все что угодно, лишь бы не позволить тому, кого она любит, соединиться с другой. Даже если та другая — ее родная сестра.

— Ты переоцениваешь себя, Эдуард.

— Женечка, пойми…

— Ладно, закончим этот неприятный для нас обоих разговор. Приглашение в ресторан все еще остается в силе?

— Женя, родная, я тебя очень люблю. Я даже представить себе не мог, что так влюблюсь на старости лет. Ты удивительная женщина.

Я услышала довольный мамин смех и их удаляющиеся шаги. Я выждала еще минут пять. Когда я вернулась в дом, там уже никого не было.

…Я отложила книгу в сторону и спустила с кровати ноги. Мне вдруг очень захотелось взглянуть на фотографию Камышевского и покойной Жанки. Я бросилась в мамину комнату, раскрыла чемодан. Фотографии лежали в кармашке.

На всех трех был запечатлен акт любви. Камышевский лежал, Жанка сидела на нем верхом. На одном из снимков он тискал ее грудь и показывал язык.

Я не могла оторваться от этих черно-белых прямоугольников глянцевых фотографий. В них было что-то постыдно мерзкое, но оно влекло меня к себе, затягивало, словно в воронку. Помню, я опустилась на колени, потом села на пол.

Я слишком поздно услышала шаги. Я резко повернула голову и увидела Камышевского. Он стоял на пороге комнаты и в упор смотрел на меня. Он был весь в поту и тяжело дышал.

Я прижала фотографии к груди и быстро встала.

— Моя девочка, позволь мне швырнуть эту грязь туда, где ей и следует лежать. — Камышевский протянул ко мне руку. — Дай их сюда. Это такая мерзость. Изнанка человеческой жизни. Я не позволю, чтобы при тебе выворачивали наизнанку жизнь.

Я попятилась. Он сделал шаг в мою сторону. Я уперлась ногами в кровать, коленки подогнулись, и я завалилась на нее, больно стукнувшись затылком об стену. Камышевский горячо дышал мне в лицо. Глаза его налились кровью.

— Нет! — закричала я во всю мощь легких. — Уходи! Я тебя боюсь!

— Тише, моя сладкая. — Его руки мягко, но властно легли мне на бедра. Они были очень сильные. Я почувствовала головокружение. — Ты такая чистая, такая красивая. Я хочу тебя поцеловать. Ты разрешишь мне поцеловать тебя?

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как силы оставляют меня. — Я… я тебя ненавижу.

— Неправда.

Он уже тянулся губами к моим губам. Я сделала над собой усилие и отвернулась. Он впился в мою щеку. Мне стало больно. Я брыкнула изо всей силы ногами и высвободилась.

— Дурочка. Тот, кто введет тебя в прекрасную страну любви, наверняка сделает это неловко, и у тебя на всю жизнь останется горький осадок. Но это твое дело. А вот фотографии ты мне все равно отдашь.

Я метнулась на веранду. Он настиг меня на крыльце и схватил за волосы. Я буквально взвыла от боли. Перед глазами поплыло…

Очнулась я на своей кровати. Открыла глаза и подскочила чуть ли не на полметра, когда увидела сидящего рядом Арсена.

— Чего хотел от тебя этот проходимец? — спросил он.

— Ты… ты откуда взялся? — лепетала я.

— Какая разница? Оттуда, откуда здесь все берутся.

— Я решила, что ты… что я выдумала тебя.

— Маргарита мне все сказала. — Арсен повернулся и продемонстрировал длинную царапину на левой щеке. — Не женщина, а дикая кошка. Но я тут чист как стеклышко. К тому же ты не в моем вкусе.

— Ты был прав… про Жанку, — пробормотала я, отвернувшись к стене. — Я видела фотографии, на которых она… занимается любовью с Камышевским.

— С этим идиотом, который таскал тебя за волосы? — Арсен встал и стиснул кулаки. — Выходит, он легко отделался. Я всего лишь дал ему в челюсть. Где эти фотографии?

— Они были у меня в руках. Я… я не помню.

Арсен выскочил на крыльцо, нагнулся.

— Ничего нет. Наверное, он их забрал. Постой… — Он быстро вернулся на веранду. В руке у него была одна из фотографий. — Сука. Жалко, что это не я ее прикончил. Послушай, зачем вы пускаете в дом этого типа?

Арсен перевел взгляд с фотографии на меня.

— Он… знакомый моей мамы. Она, кажется, хотела выйти за него замуж.

— Хотела? А теперь уже не хочет?

— Не знаю.

— Ладно. — Арсен брезгливым жестом швырнул фотографию на стол. — Теперь, когда мы окончательно поставили все точки над «i», скажи мне: где Маргарита?

— Поехала в Сухуми.

— Она не поехала в Сухуми.

— Откуда ты это знаешь?

— Мы должны были вместе туда поехать. Я ждал ее полтора часа.

— Может, она уехала одна?

— Нет. Ее не было среди пассажиров «кометы». Теплоход ушел рано утром. Не думаю, чтобы она поехала теплоходом. Да и мы с ней накануне твердо договорились о встрече.

— Марго бывает непредсказуема.

— Это верно. — Арсен вздохнул. — Если бы не она, мне бы туго пришлось. Хорошая у тебя тетка.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь. Она пустила меня к себе в комнату, хотя я вполне мог оказаться бандитом. Но она поверила, понимаешь? Сразу и безоговорочно. Я, можно сказать, обязан ей жизнью.

— Звучит высокопарно.

— Ты ничего в этом не понимаешь. Бывают минуты, когда достаточно одного косого взгляда или невзначай брошенного слова, и ты готов в петлю полезть… Я так страдал из-за этой Жанки.

— Ее убийцу пока не нашли, — пробормотала я.

— И вряд ли найдут. С кем только она не переспала в городе!

— Ты говорил, будто оставил в ее комнате пиджак с деньгами и документами, — вспомнила я. — Как тебе удалось выйти сухим из воды?

— У тебя хорошая память. — Арсен мне дружески улыбнулся. — Я побывал там еще раз. До прибытия милиции, естественно. И уничтожил все улики. Вплоть до отпечатков пальцев. Секешь, как я ловко умыл ментов? — Внезапно он нахмурился. — Правда, до меня там уже кто-то побывал. И этот кто-то разворотил ей, уже мертвой, живот. Садист какой-то. Это было жуткое зрелище.

— Ты все эти дни прятался в нашем доме, — вдруг дошло до меня. — В комнате у Марго. А она мне ничего не сказала.

— Маргарита дала мне слово молчать. Я слышал, как ты рассказывала ей о свидании в крольчатнике.

Он вдруг наклонился и поцеловал меня в лоб.

В этот момент на ступеньках веранды появилась мама.

— Что вы здесь делаете? Кто вы? — напала она на Арсена. — Саша, что здесь делает этот мужчина?

— Он мой друг, — сказала я. — Пришел меня навестить. Если бы не он, я бы осталась без скальпа.

— Что еще за шутки? Саша, как тебе не стыдно лежать в присутствии чужого мужчины? Господи, нельзя на полчаса отлучиться.

Мама сняла шляпу и швырнула ее на кровать Марго. Я заметила, что у нее дрожат руки.

И тут мама заметила эту фотографию. Она побледнела и часто заморгала. Мне показалось, она сейчас расплачется.

— Откуда здесь это? Саша, я у тебя спрашиваю: откуда здесь это?

— Приходил Камышевский. Он хотел забрать фотографии.

— Здесь был Камышевский? Когда?

Голос мамы звучал неестественно спокойно.

— Десять минут назад.

— Он что, хотел повидаться со мной?

Мама смотрела куда-то вдаль, на гору.

— Он ничего не сказал. Я не хотела отдавать ему фотографии. Тогда он схватил меня за волосы.

По щеке мамы скатилась слеза. Она повернулась и поплелась в свою комнату.

— Этот тип похож на шизофреника, — пробормотал Арсен. — Ты бы видела, какая у него была зверская физиономия, когда он вцепился тебе в волосы. Такой запросто убить может.

— Камышевский ненавидит Марго, — вдруг вспомнила я. — Она сказала, что ляжет костьми, но не позволит маме выйти за него замуж. Думаю, это Марго откопала фотографии.

* * *

Мы обшарили весь город в поисках Марго. Арсен выпросил у спасателей бинокль и, взобравшись на вышку, внимательно осмотрел окрестности.

— Мы даже не знаем, в чем она была, — я еще спала, когда она ушла. Кстати, я спала и когда она вернулась вечером.

— Мы сидели в кафе. Потом купались. Она нырнула и потеряла парик.

— Парик? Какой еще парик? — недоумевала я.

— Она говорит, что стащила его у твоей бабушки.

— Ничего не понимаю! Сроду не видела Варечку в парике.

Арсен хмыкнул.

— Маргарита обожает чудить. Мне больше нравятся ее собственные волосы, но прямые ей тоже идут.

— Значит, это я вас видела в тот вечер.

Мне казалось, я смотрю в разбитый калейдоскоп. Вместо того чтобы сложиться в узор, камешки валялись бесформенной кучкой. Марго и Арсен… Невероятно. И еще этот маскарад.

— Я боюсь за нее. — Он опустил бинокль. — Она всегда рубит с плеча. Некоторые звереют, когда им в лицо говорят правду. В местную милицию обращаться без толку. Послушай, а может, тот шизик что-то знает? Где он живет?

Мы прокрались к дому, где Камышевский снимал комнату с отдельным входом, со стороны сада, прячась за лавровыми кустами. Он сидел в качалке на пороге и, судя по всему, дремал, прикрыв лицо газетой. Арсен громко кашлянул. Человек в качалке не шевельнулся. Тогда Арсен вышел из кустов и направился прямо к нему.

— Где Маргарита? — спросил он, грозно возвышаясь над Камышевским. — Не прикидывайся идиотом. Я из тебя начинку вытряхну!

Резким движением руки он сорвал газету. Я увидела обыкновенную дыню. Она лежала поверх скатанного матраца, который имитировал одетого в тренировочный костюм мужчину. Нижняя часть манекена был накрыта махровым полотенцем. Под ним оказались туго набитые сеном колготки в кружевных мини-трусиках.

— Послушай, я, кажется, такое уже видел где-то. Черт… ну да! Когда я обнаружил, что Жанку зарезали, я обо что-то споткнулся. Это были женские колготки, набитые сеном. И тоже в трусах. Этот тип настоящий извращенец. Я так боюсь за Маргариту.

…Она была в маминой гофрированной юбке и черной кофточке с люрексом. Сверху, с шоссе, я заметила пестрый кусочек материи среди пустынных валунов. Волосы слиплись от крови, но Марго была жива и даже узнала меня. Арсен на руках донес ее до шоссе. Какая-то «волга» довезла нас до больницы.

— Сотрясение мозга и рваная рана на голове. Судя по всему, она ударилась об острый край валуна, — сказал врач, оказавший Марго первую помощь. — Ваша родственница родилась в сорочке. И что ей вздумалось купаться в таком неприспособленном для купания месте? К тому же штормило. Будем надеяться, все обойдется. Но к ней пока нельзя. Да и она теперь будет долго спать.

Арсен повел меня в кафе перекусить. Мы молча жевали жесткий шашлык, запивали кислым местным вином. Я отупела от пережитого. В голове все время вертелась эта привязчивая «битловская» мелодия «Let It Be».

Вдруг Арсен стиснул мне запястье.

— Я знаю, кто это сделал. Я разрежу этого типа на кусочки.

— Так он тебе и дался. Да у тебя и доказательств нет. Она проснется и все нам расскажет.

— Нет, я должен сделать это сейчас, по горячим следам. Иначе он успеет скрыться. Пошли. — Он потащил меня к двери. — Твоя мать послужит приманкой. Не говори ей о том, что случилось с Маргаритой.

— Но она поймет все по моему виду.

— Ничего она не поймет. Ей сейчас не до того.

— А если она спросит, где я была?

— Мы втроем ходили в кино, поняла? Ты, я и Маргарита. Ты скажешь маме, что Маргарита скоро придет. Я спрячусь в саду.

Мама сидела на веранде возле открытого окна. Она даже не повернула голову на звук моих шагов. На ней было все то же нарядное поплиновое платье с оборками, только теперь они все поникли и платье выглядело будничным. Я подошла и обняла ее за плечи.

— Доченька, прости меня, — прошептала она и потерлась щекой о мою руку. — Ты, такая чистая и невинная, оказалась замешанной в жуткую грязь.

— Она к нам не пристанет, мама.

— Рита была права. Он ужасный человек. Но я не видела этого. Меня к нему так тянуло. — Мама всхлипнула. — Что я только не напридумывала про него! И это было замечательно. Теперь у меня снова начнется серая будничная жизнь.

— Ты еще влюбишься.

— Не хочу. Нет. — Мама решительно замотала головой. — Лучше жить без любви, тогда и разочаровываться не будешь.

— Он больше не приходил? — осторожно поинтересовалась я.

— Два раза был. Но я приказала ему уйти. Стоял передо мной на коленях. Он сказал, что будет просить у тебя прощения. — Она горько вздохнула. — Говорит, не спал всю ночь и нервы не выдержали. Он очень раскаивается, что сделал тебе больно. — Мама посмотрела на меня снизу вверх. У нее были заплаканные глаза. — Доченька, может, он на самом деле стал другим, когда встретил меня? Как ты думаешь?

Я неопределенно пожала плечами, хотя мне так хотелось сказать маме все, что я узнала за последние несколько часов. Но я не имела права.

— Ты не возненавидишь меня, если я прощу Эдуарда?

— Нет, мама.

— Рита на этом не успокоится. Она по-своему права, но ей не понять, что подчас любовь может сотворить с человеком чудо.

Я поспешила отвернуться, чтобы мама не заметила моей ехидной ухмылки.

— Ты в это не веришь?

— Верю, мама.

— Вон опять идет. Доченька, прошу тебя, оставь нас.

Я столкнулась с Камышевским на тропинке возле крыльца. Он схватил меня за руку и поднес к губам. Я вырвала руку и нырнула в кусты.

— Я сделаю из него отбивную. — Арсен решительно шагнул в сторону дома, но я повисла на нем.

— Погоди. Он никуда не денется. Пожалей маму.

— Он может сделать с ней то же, что сделал с Маргаритой.

Я умоляюще смотрела на него. Он вернулся в кусты.

Между тем на веранде разыгрывалась настоящая мелодрама. Камышевский ползал у матери в ногах и рыдал самым натуральным образом. Она пыталась поднять его, она даже гладила его по голове, но он все твердил:

— Мое место здесь, у этих ног.

Наконец он все-таки встал с пола и сел на краешек стула.

— Я тебя прощаю, Эдуард, — услышала я слабый мамин голос. — Но замуж за тебя выйти не смогу. Понимаешь, мне будет стыдно перед семьей, перед Сашей в первую очередь. Она видела эти фотографии. К тому же ты с ней ужасно поступил.

— Я постараюсь все ей объяснить. Я был невменяем в ту минуту. Такое не повторится. Неужели ты совсем потеряла веру в меня, Женя?

— Я верю, но… — Мама встала и положила руку ему на плечо. — Оставь нас в покое, Эдуард. Прошу тебя.

— Не могу! — Камышевский вскочил и заметался по веранде. У него это получалось красиво, как на сцене. — Я привязался к тебе всем своим существом. Я полюбил Сашеньку, я считаю ее своей родной дочкой. Даже к Маргарите я испытываю родственные чувства, хотя она меня и ненавидит. Надеюсь, со временем это пройдет.

— Я никогда не выйду за тебя замуж, — слабым, но решительным голосом заявила мама. — Никогда.

— Тогда я погиб. Я скачусь на дно, вываляюсь по уши в грязи, превращусь в обыкновенное одноклеточное, каких на этом свете много. Мужчина, брошенный любимой женщиной, в ста случаях из ста превращается в полное ничтожество. Ты будешь жить со своей виной до гроба.

— Давай расстанемся друзьями, без этих громких театральных фраз. Пожмем друг другу руки, скажем «спасибо» за то, что у нас было. И не будем поминать друг друга лихом.

Голос мамы дрожал. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Нет! Женя, ты не можешь дать мне погибнуть! Спаси меня! Спаси!

По лицу мамы текли слезы, но она не двинулась с места. Камышевский подошел к ней сзади, обнял и зарылся лицом в ее волосы.

— Подонок, — прошептал Арсен. — Он каждую ночь пробирался к вам в сад и просил твою маму впустить его к ней в комнату. Она его ни разу не впустила.

— Откуда ты знаешь?

— Я еще много чего знаю. — Он глянул на меня как-то странно. — Последнее время я мучился бессонницей.

— Значит, ты видел, как я ходила в крольчатник в надежде встретить…

Он тронул мою руку.

— Забудем это недоразумение. Тем более что мы с тобой скоро станем родственниками. Смотри, кажется, этому проходимцу удалось охмурить твою маму.

На веранде целовались. Это был страстный и очень красивый поцелуй, и я испытала головокружение. Как вдруг мама уперлась обеими руками Камышевскому в грудь и с силой оттолкнула его.

— Прощай, — сказала она и добавила очень тихо: — Навсегда.

Она бросилась в свою комнату и закрылась на щеколду.

Камышевский, оглядываясь все время на дверь, вышел на крыльцо, спустился на тропинку. Он постоял там с полминуты и направился в сад. Он прошел совсем рядом от кустов, где скрывались мы с Арсеном. Меня обдало волной какого-то незнакомого, до тошноты резкого запаха мужской туалетной воды.

— Теперь он никуда от меня не денется, — сказал Арсен и поднялся во весь рост. — Какой негодяй. Твоя мама очень сильная женщина. Я ею восхищаюсь.

— Погоди. Он что-то задумал.

Камышевский остановился под инжиром, где они вчера сидели с мамой на лавочке, достал из кармана моток бельевой веревки. Он держал его в вытянутой руке и смотрел на него точно зачарованный. Потом перекинул конец веревки через ветку инжира, уцепился за нее обеими руками и повис.

— Представление продолжается, — сказала я. — Он знает, что окно маминой комнаты выходит в эту сторону.

Камышевский тем временем сделал петлю, в которую просунул голову. Он стоял с петлей на шее и смотрел умоляющим взглядом на мамино окно.

— Даже повеситься по-настоящему не умеет, — прошептала я.

— А он и не собирается. У меня руки чешутся помочь этому придурку отправиться на тот свет.

— Смотри! — Я вцепилась в локоть Арсена. — Похоже, он не шутит.

Камышевский уже придвинул лавку. Он влез на нее и с трудом выпрямился. Лавка была колченогая и шаталась из стороны в сторону, грозя в любую минуту опрокинуться. Он подтянул петлю повыше и закрепил веревку на ветке. Он делал это, не спуская глаз с маминого окна.

— Клоун! — вырвалось у Арсена. — С каким удовольствием я бы выбил из-под него эту лавку!

Камышевский выпрямился и протянул руки в сторону маминого окна. Лавка угрожающе накренилась и рухнула. Он повис в воздухе, дрыгая ногами.

— Он задушится! Скорей!

Арсен зажал мне рот рукой и потащил к забору.

— Ты ничего не видела, — шепнул он на ходу. — Давай сматываться отсюда. По-быстрому.

Мы перелезли через забор и не спеша направились в сторону пляжа. Мы были похожи, наверное, на обыкновенную влюбленную парочку — Арсен обнимал меня за талию и прижимал к себе. Он усадил меня за столик в павильоне на набережной и велел официанту принести бутылку вина и шоколадку.

— Пей. — Он протянул мне налитый до краев бокал. — До дна.

Я пыталась отказаться. Он влил в меня вино почти насильно и заставил съесть шоколадку. Потом мы катались на лодке. Арсен сидел на веслах, а я лежала на дне и смотрела в небо. Я очень долго лежала на дне и смотрела в безоблачное голубое небо.

* * *

Марго открыла глаза и подмигнула мне.

— Все в порядке, Пупсик. В Акапулько стоит замечательная погода. — Она перевела взгляд на Арсена. — Кажется, вы успели подружиться.

Он взял ее за руку. Она мягко, но решительно высвободилась.

— Ты все еще сердишься на меня? — спросил Арсен.

— Нет. Раз Пупсик выбрал тебя в друзья, не сержусь.

Она смешно скривила губы и шутливо погрозила Арсену пальцем.

— Слушай, что случилось? Кто это тебя?

— А, пустяки. Считай, сама себе устроила веселую жизнь. — Марго снова мне подмигнула. — Как там Женька?

Мы с Арсеном быстро переглянулись. Я поняла: Марго пока ничего не должна знать.

— Все так же. Передавала тебе привет. Думаю, сама скоро явится.

— Я не хочу ее видеть, — заявила Марго. — Скажите, что ко мне не пускают. Что угодно скажите, лишь бы она не пришла.

— Условились. Но что ты все-таки делала в пустынном месте далеко от морского вокзала?

Арсен снова взял Марго за руку, и на этот раз она ее не отняла.

— Ничего такого, за что пришлось бы сильно краснеть. Пускай это останется моей маленькой тайной. Ну, хотя бы на несколько последующих дней. — Идет?

— Идет. — Арсен смотрел на Марго влюбленными глазами. В ее взгляде тоже было что-то такое, чего я раньше за ней не замечала.

Я вздохнула и отвернулась.

— Пупсик!

— Да, Марго?

— Ты не звонила Ставицким?

— Нет. Было не до… — Я спохватилась и поправилась: — У автоматов столько народу. Сегодня позвоню.

— От меня пламенный привет. Надеюсь, твой Ромео уже дома.

Начался обход, и нам пришлось уйти. Арсен повел меня подкормиться. Последнее время он только и делал, что заставлял меня есть.

— Послушай, если тот тип не женится на тебе, я отделаю его так, что мама родная не узнает.

— Это не твое дело.

— Как это не мое? Я теперь твой старший брат. По нашим горским законам если какой-то парень занимался с девушкой любовью, он должен взять ее в жены. Иначе родственники его пришьют.

— Я живу по своим законам. К тому же ты мне пока не брат.

— Я женюсь на Маргарите, как только ее выпишут из больницы.

— Быстро у вас все вышло, — вырвалось у меня.

Арсен пропустил мимо ушей мое замечание.

— Маргарита старше меня на пять лет, и мама, конечно же, будет поначалу возражать. Но Маргарита сумеет завоевать ее любовь. Я в этом не сомневаюсь.

— Думаю, последнее слово все-таки за Марго.

— Она мне не откажет. Могу спорить на все что угодно.

* * *

Мама сидела за столом на веранде и курила, жадно затягиваясь дымом. Я молча легла на кровать и накрылась с головой простыней. Я ужасно вымоталась за последнее время. Думать ни о чем не хотелось. Стоило закрыть глаза, и я видела Камышевского, который болтался на веревке и дрыгал ногами. Это было кошмарное видение.

Я услышала, как мама простонала. Она сидела все в той же позе и все так же жадно курила.

— Что с тобой? — спросила я, приподняв голову.

— Доченька, мне так плохо! — Мама вскочила и опустилась на пол перед моей кроватью. — Стоит мне подумать о том, что я сделала… — Она уткнулась лицом в простыню. — Ужасно, ужасно, — бормотала она. — Что скажут на работе. На нас будут показывать пальцем. Бедная, бедная моя девочка.

— Успокойся, мамочка. — У меня защемило сердце. — Ты ни в чем не виновата. И я тебя очень люблю. Слышишь?

— Доченька, милая, я так хотела, чтобы у тебя наконец был отец. — Она подняла голову и посмотрела на меня. — Без отцов дети растут неполноценными.

— Все в порядке, мама. Я, кажется, выросла полноценной. К тому же у меня был настоящий отец. Ты рассказывала, он был замечательным.

— Доченька, твой отец действительно был талантливым человеком. Слышала бы ты, как он играл на скрипке. Но он был очень слабохарактерным, подверженным дурным влияниям. Ты уже взрослая и должна знать, каким был твой отец на самом деле. — Мама медленно встала с пола, взяла со стола пачку с сигаретами, но передумала курить. — Я расскажу тебе о нем сейчас, хотя, быть может, это не совсем подходящее время. Но потом у меня опять может не хватить духу.

Мама отошла к окну. Я смотрела на ее темный, резко очерченный профиль. Впервые мне пришло в голову, что моя мама прожила непростую жизнь. Я никогда не задумывалась об этом раньше. Взрослые, Марго в том числе, оберегали меня от страданий, скрывали то, что они называют «изнанкой жизни».

— Михай играл в оркестре нашей оперетты. Я познакомилась с ним совершенно случайно, на дне рождения подруги, — рассказывала мама, вертя в руке пачку сигарет. — Я в ту пору была совсем неопытной девчонкой, даже ни разу ни с кем не поцеловалась, хоть мне уже и было девятнадцать. Он говорил с заметным акцентом, но ему это шло. Он сказал, что родился и вырос в Кишиневе, хотя корни у него румынские. Он сразу стал за мной ухаживать, и мы весь вечер танцевали только друг с другом. Честно говоря, я поначалу его побаивалась — у него были жгучие черные глаза и бесцеремонный взгляд. Будто он хотел увидеть не только то, что под одеждой, а еще и душу. Потом Михай взял в руки скрипку и заиграл. Это была какая-то цыганщина, но меня проняло до слез. Он играл и смотрел на меня. Потом Михай провожал меня домой. Была весна, пахло сиренью. Помню, мне так не хотелось с ним расставаться. Мы стояли и держались за руки. Мне было так хорошо!.. Когда твоя бабушка узнала, что я встречаюсь с Михаем, она закатила мне ужасный скандал: у этого человека в нашем городе была репутация повесы. Отныне стоило мне задержаться в училище или просто пойти погулять, как она начинала меня разыскивать. Меня тяготила эта опека. А потому, когда Михай предложил переехать к нему, я долго не раздумывала.

— Вы тогда еще не были женаты? — спросила я.

— Нет. — Мама задумчиво поправила оборки на груди. — Михай никогда не предлагал мне выйти за него замуж. Думаю, он попросту не годился для семейной жизни. Надо отдать ему должное — он и сам это понимал. Михай занимал комнату в квартире гостиничного типа. В том здании, где центральный гастроном. После нашего просторного уютного дома, где всегда поддерживались чистота и порядок, это жилье казалось мне таким жалким и убогим. Но Михай не давал мне унывать. Он покупал шампанское, водил меня в ресторан, дарил какие-то приятные пустячки. Когда я поняла, что забеременела, он обрадовался. Мы попросили прощения у родителей и поселились в нашем доме. Последующие три месяца были самыми счастливыми в моей жизни. Твой отец в прямом и переносном смысле носил меня на руках. А потом… потом его словно подменили. Он стал возвращаться домой поздно, к тому же навеселе. Однажды он ударил меня. Я сказала, что его видели в ресторане с женщиной, потребовала объяснений. Он обозвал меня нехорошими словами, взял скрипку и хотел уйти. Я уцепилась за его руку. Он вырвал ее и ударил меня наотмашь. У меня хлынула кровь. Помню, он очень испугался и на коленях просил у меня прощения… Он опять проводил со мной все свободное время. Но так, как раньше, уже не было никогда. Твоя бабушка заводила с ним речь о женитьбе, но он уходил от разговора. Он говорил, что, когда родится ребенок, он его усыновит и даст свою фамилию. Снова стал пропадать… Он не дожил до твоего рождения всего каких-то три дня.

— Ты рассказывала мне, будто отец умер от туберкулеза, когда мне было восемь месяцев. И бабушка то же самое говорила. А еще ты показывала его письмо к тебе.

— Я сама написала это письмо… — Мама отошла от окна и села возле стола, на котором все еще стояли в вазе подаренные Камышевским розы. — Мы не знали, что с ним делать. Он уже не работал в оперетте. Подрабатывал игрой на скрипке в ресторане и кинотеатре. И здорово пил. Иногда он появлялся у нас. Голодный, грязный. Я плакала. Я хотела, чтобы мой будущий ребенок рос в полноценной семье и очень страдала оттого, что ее у меня не было. Ритка не отходила от меня и как могла отвлекала от мрачных мыслей. Она водила меня в кино. Вероятно, это спасло меня от чего-то нехорошего. Думаю, искусство для того и существует, чтобы спасать человека от ужасов реальной жизни… Однажды Михай пришел поздно ночью — у него был свой ключ. Я уже спала. Он вошел в мою комнату и включил свет. Мне сделалось плохо, когда я увидела, в каком он виде: бледный, весь в крови. Он сказал, будто его кто-то хотел убить, но ему удалось бежать. У него отняли скрипку. Он, рыдая, твердил, что без скрипки превратится в навозного червя. Мне стало его жалко. Три дня он никуда не выходил и был нежен со мной. Потом… — Мама обхватила голову руками. — Они не разрешили мне пойти в морг. Тело опознали бабушка с дедушкой. Подробности я узнала уже в больнице, где рожала тебя. Жуткие подробности. Как выяснилось, у твоего отца было много женщин определенного сорта. Всегда. Даже когда он был в меня влюблен. А он был в меня влюблен, поверь. Дело в том, что большинству мужчин не дано понять, что без верности не может быть настоящей любви. А мне хотелось настоящей любви. — Ты не ходишь к нему на могилу. Я думала, он похоронен не в нашем городе.

— Я даже не знаю, где он похоронен. Иногда мне вдруг начинает казаться, что в морге был не его труп, что твои бабушка и дедушка нарочно опознали в том человеке Михая, чтобы я обрела наконец покой. Если это так, я им очень благодарна.

— Может, он на самом деле жив?

— Ну и что из этого? Тебе не нужен такой отец, а мне — муж. Лучше прожить всю жизнь одной. — Мама горька вздохнула. — История с Камышевским лишь тому подтверждение. Мне жаль, что все закончилось так трагично. Но, уверена, этот человек получил по заслугам.

В глазах у мамы было странное выражение. Я вдруг подумала о том, что она следила за Камышевским, притаившись за занавеской. Она все видела, но и не подумала прийти ему на помощь. Эта мысль показалась мне абсурдной. И тем не менее я не могла от нее отделаться.

— Я жестокая, — вдруг сказала мама. — Но я в этом не виновата. Меня такой сделали. Те, кому я готова была отдать всю себя.

* * *

Марго выписали из больницы на пятый день. Арсен встречал ее с букетом роз и шампанским. Мы взяли такси и поехали к нам. Мамы дома не оказалось.

Марго уже знала про Камышевского. Я рассказала ей об этом, когда была в больнице без Арсена. Кажется, я ничего не утаила — не видела в этом никакого смысла. Марго выслушала меня не прерывая.

— Пупсик, ты умница, что не взяла с собой этого Отелло из аула. — У Марго повлажнели глаза. — Прошлое, оно и в Африке прошлое. Да и в Акапулько, наверное, тоже. У каждой женщины должно быть прошлое, иначе ей не светит будущее. — Марго усмехнулась. — Видишь, на старости лет твою тетку тянет пофилософствовать. Спасибо тебе, Пупсик.

Мы сидели за столом на веранде, ели абрикосы и ранний виноград. Потом я вышла в сад и стала смотреть на звезды. Откуда-то доносилась музыка — это была моя любимая песенка из репертуара Элвиса Пресли. В ней есть такие замечательные слова: «Пожалуйста, будь моей и никогда не бросай меня одного. Потому что я умираю каждый раз, когда мы расстаемся». Я вздохнула и вернулась на веранду.

Я поняла, что сыта по горло морем и местной экзотикой. Домой. Так хочется домой…

Когда Арсен наконец ушел и мы с Марго стали готовиться ко сну, она неожиданно сказала:

— Знаешь, из этого парня получился бы отменный муж. Кому-то повезет. Но я не выйду за него замуж.

— Почему? Ведь ты его любишь.

Марго мне хитро подмигнула.

— Но еще больше — всякие приключения. Арсен посадит меня в клетку и заставит петь глупенькие детсадовские песенки про то, как хорошо всю жизнь спать в одной постельке, смотреть вместе телевизор, воспитывать общих деток и верить в светлое будущее. Он такой правильный, этот Арсен. Знаешь, Пупсик, в его правильности мне чудится какая-то жестокость. Я рада, что твой Славка другой. Но и ты, надеюсь, не станешь торопиться с замужеством.

— Арсен от тебя так просто не отстанет.

— Ты думаешь? — Марго поправила косынку, под которой прятала повязку. — Тогда я, возможно, расскажу ему одну преромантичнейшую историю из моего недавнего прошлого. Пупсик, а тебя интересует прошлое твоей непутевой тетки?

— Это связано с твоим таинственным свиданием на пустынном пляже?

— Это связано с Камышевским, — сказала Марго и с опаской покосилась на раскрытую дверь. — Похоже, Женька не скоро придет. Глупая, она боится встречи со мной. На самом деле я должна стыдиться смотреть ей в глаза.

— Я так и знала, что это Камышевский.

— Откуда, Пупсик?

— Ты была к нему неравнодушна.

— Это верно. Но, как правильно заметил какой-то мудрец, от любви до ненависти — один шаг. Меня последнее время бросало из стороны в сторону.

— В ту ночь тебя бросило в его объятия.

— Не совсем так, Пупсик. Мне, помимо всего прочего, нужно было получить от этого пижона кое-какую информацию. Словом, я занималась проверкой алиби моего нового возлюбленного. Как говорится, доверяй, но проверяй. Так вот, я ждала нашего теперь уже покойного друга возле хижины. Сидела в качалке и смотрела на звезды. Я знала, они с Женькой в ресторане, потом он пойдет ее провожать. Словом, все как по нотам расписано. Я прождала этого рокового для нашей семейки мужчину минут сорок или даже больше и уже собралась было смотаться, как он заявился. Мое присутствие оказалось для него сюрпризом, то бишь я застала его врасплох, погруженным в какие-то безрадостные думы. Это теперь я знаю, что Женька устроила ему скандал из-за тех фотографий, которые мне дала Ленка, Жанкина подруга, и которые я незаметно подсунула Женьке в чемодан. Конечно же, мне не нужно было играть в прятки с собственной сестрой, а следовало вручить эти фотографии в присутствии Камышевского, но я сробела в самый последний момент. Так вот. Мы выкурили по сигаретке, и я как бы между прочим спросила у него, где он был семнадцатого утром, то есть в день, когда прикончили Жанку. Я знала, у них была тепленькая компания развеселых парней и девиц — мне Ленка под бутылочку все выболтала. Он насторожился. — Марго помолчала, задумавшись.

— Понимаешь, Пупсик, в этом типе были какие-то биотоки, которые проникали в тебя и делали бесшабашной, а главное, безвольной. Он сказал, что семнадцатого днем они с Женькой ходили в «Буревестник» на «Леди Каролину Лэм», ну а утром он по своему обыкновению долго спал. Потом он оживился и стал делать мне комплименты. Я растаяла, как пломбир на солнышке. «Почему бы нам не предпринять морскую прогулку? Хотя бы в память о том, что между нами когда-то было?» — Марго так здорово имитировала интонацию Камышевского, что я не могла не улыбнуться. — Сама понимаешь, я согласилась. Он сказал, что возьмет свитер и что-нибудь тепленькое для меня — ночью на море прохладно. Я ждала его на лавке возле забора. Долго. Минут десять. Наверное, он в это время сворачивал матрац и набивал сеном колготки. — Марго хихикнула. — Кстати, Ленка рассказала, Камышевский просил, чтоб ему садились на грудь в колготках и трусиках. Его это очень возбуждало. Ну, понимаешь, у этого типа были проблемы с потенцией, а ему хотелось выглядеть суперменом во всех отношениях. Ленка рассказала, что когда под рукой не оказывалось бабы, которая согласилась бы усесться к нему на грудь и наблюдать за тем, как он, пардон, трахает другую, он сажал эти чертовы колготки в трусиках.

Я раскрыла от изумления рот.

— Как это?

— Очень просто, Пупсик. Только нам с тобой, как ни пыжься, не понять.

— Какая гадость, — вырвалось у меня.

— Возможно, ты права. Хотя мне в какой-то мере понятно стремление человека познать все тайны. Я сама ужасно любопытна… Он наконец появился, и мы направились в сторону мола. Камышевский отвалил каким-то ребятам десятку, и нам дали лодку. Он греб ужасно, но мы все-таки добрались до того дикого пляжа. По пути он рассказывал мне о том, как любит Женьку, тебя. Говорил, что станет совсем другим, если твоя мать согласится выйти за него замуж. Пупсик, мне кажется, он по-настоящему в это верил. Это мы с тобой знаем, что такие, как он, неисправимы.

— И как мой отец, — прошептала я.

— При чем тут твой отец, Пупсик?

— Мама мне все рассказала.

— Понятно. Ладно, не принимай близко к сердцу. Было бы хуже, если бы твой отец был бухгалтером или сторожем в гастрономе.

— Спасибо за утешение. — Я поклонилась ей. — «Она выросла в семье профессиональных музыкантов, впитав в себя вместе с музыкой всю красоту жизни». Это строки из моей будущей биографии.

— Не ёрничай. В жизни действительно больше красивого, чем безобразного. Ты когда-нибудь поймешь, что судьба поступила с тобой не так уж плохо.

— Ладно читать мне морали. Рассказывай дальше.

— О'кей, Пупсик. Разумеется, я забыла про Арсена и его алиби. Я знала, что Камышевский трус, обманщик и все прочее, но почему-то это не мешало мне любоваться его благородным профилем, артистизмом, от которого редко у какой женщины не поедет крыша. Мы бродили по пляжу, и он рассказывал мне историю своей жизни. Похоже, ему необходимо было перед кем-то исповедаться, хотя я не уверена, что все в его рассказе было правдой. Он сам заговорил про семнадцатое. Он сказал, что к Жанке приехал какой-то нацмен, за которого она собиралась выйти замуж. Не только выйти замуж, а уехать из нашего города и начать новую жизнь. Камышевский признался, что считал Жанку самой сексуальной девочкой в городе. Ему очень не хотелось, чтобы она уезжала, хотя в последнее время она ему изрядно портила жизнь. Дело в том, что Жанка забеременела и считала Камышевского отцом ее будущего ребенка.

— Как ты могла крутить любовь с таким подонком? — не выдержала я. — Какие вы с мамой неразборчивые.

— Наконец-то я дождалась от тебя этого высказывания. — Марго, довольная, выпрямилась. — Теперь я вижу, что с тобой все в полном порядке. А то одно время мне начинало казаться, будто и ты подпала под чары этого провинциального соблазнителя.

— Ты права. — Я опустила глаза. — И я презираю себя за это.

— Не советую, Пупсик. Где уж было устоять тебе, если пала такая крепость, как наша Женька. Ладно, слушай дальше. Камышевский сказал, что не спал всю ночь с шестнадцатого на семнадцатое, — им вдруг овладело какое-то странное возбуждение, — и на рассвете пробрался переулками к Жанкиному дому. Окно было не зашторено. Он заглянул в комнату и увидел Жанку и Арсена, лежащих в обнимочку в чем мать родила. Прости, Пупсик, но ты у нас уже шестнадцатилетняя. Камышевский сказал: «Она держала в руках его пенис, а он положил ей между ног ладонь. Они только что кончили заниматься любовью и еще не отдышались». Камышевский побродил возле дома и снова заглянул в Жанкино окно. Те двое опять занимались любовью. Это его здорово возбудило. Он собрался было влезть в окно, но подумал, что Жанка будет строить из себя недотрогу. Когда он заглянул в окно еще раз, — продолжала свой рассказ Марго, — он увидел, что Арсена в комнате нет. Жанка лежала, раскинув ноги, на спине и спала. Он влез в окно и с ходу ею овладел — он был очень возбужден. Она стала звать на помощь Арсена. Камышевский зажал ей рот рукой, но она вырвалась. Тут он увидел нож. Очевидно, они ели прямо в постели и резали на тумбочке колбасу и хлеб. Он уверял меня, что ему бы и в голову не пришло зарезать Жанку, если бы ему на глаза не попался этот нож. Он не помнит, как все произошло. Он пришел в себя, когда Жанка уже захлебывалась собственной кровью. Бросил нож на пол, раскрыл шкаф, вытащил ящики из трюмо, рассыпал по полу их содержимое. А потом вылез в окно. Его никто не видел.

— Зато видели Арсена. Теперь, когда Камышевский умер, твоему возлюбленному будет трудно доказать, что это не он убил Жанку.

— Ошибаешься. — Марго легла, накрылась простыней и вытянула ноги. — Здесь куда прохладней, чем в больнице. К тому же я там последние ночи глаз сомкнуть не могла — все боялась, что Камышевский меня добьет. Ведь ты рассказала мне о случившемся уже перед самой выпиской.

— Мы не хотели тебя расстраивать.

— Скажите, какая чуткость. Спорю, это ты не хотела меня расстраивать. Я угадала, Пупсик?

Я промолчала. Я слышала, как Марго вертится, устраиваясь поудобней в кровати.

— Ну вот, теперь совсем хорошо. — Она сняла с головы косынку и аккуратно расправила ее у себя на груди. — Продолжаю. Камышевский еще долго слонялся возле Жанкиного дома, разумеется, прячась за кустами и заборами. Он видел, как вернулся Арсен. Он тоже влез через окно. Пробыл в Жанкиной комнате минут пять и вышел через дверь. Возле молокозавода околачивались какие-то ребята. Они набросились на Арсена и стали выкручивать ему руки. Он вырвался и убежал. Тут Камышевский вспомнил, что где-то у Жанки валяется его гениальное произведение — набитые сеном колготки в кружевных трусиках, и хотел было их незаметно забрать. Вдруг он увидел, что к дому подкатил парень на мотоцикле. Он постучал в Жанкину дверь, потом приоткрыл ее и вошел в комнату. Через полминуты он выскочил оттуда как ошпаренный, сел на мотоцикл и рванул на полной скорости.

— Это был Славка. — Я горестно вздохнула.

— Думаю, ты права. Но не спеши вздыхать. Послушай свою старую побитую тетку. Камышевский так и не забрал эти колготки — возле дома все время кто-то болтался. Он так и ушел… Потом позвонил Женьке и пригласил ее в кино.

— Арсен считает, он был шизиком, этот ваш горе-любовник, — сказала я.

— Возможно… Весь день Камышевский чувствовал себя как на раскаленной сковородке. Он дико боялся, что милиция обнаружит его гениальное изобретение и ниточка потянется к нему — ведь кое-кто знал о его чудачествах. После кино они с Женькой гуляли по Бродвею, естественно, встречали кое-кого из знакомых. Про убийство Жанки еще не знала ни одна живая душа. И тогда Камышевский решил еще раз посетить ее квартиру, но уже под покровом ночи.

Я услыхала, как скрипнули пружины кровати, — Марго поменяла позу.

— Только он собрался влезть в окно, как увидел возле кровати какого-то мужчину. Камышевский не разглядел его лица. Мужчина стоял на коленях и гладил Жанкину руку. Камышевского он не заметил.

— Это был Арсен?

— Не думаю. Камышевский решил выждать — ему не давала покоя мысль о колготках. К тому же он вспомнил, что не так давно писал Жанке записку, в которой умолял сделать аборт и обещал дать ей на это деньги. Мужчина все не выходил. Стало светать. Камышевский отважился заглянуть в окно. Мужчина сидел на полу и снимал с колготок трусики. Потом поднялся, положил их в карман и направился к окну. Камышевский едва успел спрятаться в кустах. Мужчина, не оглядываясь, пошел в сторону ликероводочного. Мужчина был немолодой — он здорово горбил спину и волочил ноги. К тому же у него были седые волосы.

— Не может быть! — Мне пришла в голову совершенно абсурдная мысль. Я вдруг вспомнила дедушку Егора в белой кепке и с бидоном в руке. Вряд ли он оказался возле Жанкиного дома случайно.

— Что ты сказала, Пупсик?

— Ничего. Рассказывай дальше.

— Камышевский влез в окно. Уже почти совсем рассвело. Зрелище было отвратительное, и его вывернуло наизнанку. Он испугался: еще улика!.. В помрачении сознания он схватил нож, распорол Жанке живот, вытащил кишки. Он возбудился, увидев ее внутренности, почувствовал, как по его ноге потекло семя. Прости меня за такие подробности, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Он впал в настоящий экстаз и не помнил себя. Очнулся уже на улице с колготками под мышкой. Он кинул их в какую-то яму. Вспомнил про нож, на котором остались отпечатки его пальцев, но побоялся за ним вернуться, потому что к тому времени окончательно рассвело. В тот вечер они ходили с Женькой в ресторан, и Камышевский сделал ей предложение. Надо отдать должное твоей маме — она не приняла его с ходу. Она сказала: я подумаю. И еще что-то в этом духе.

— Когда он рассказал тебе все это, ты поняла, что он собирается…

— Когда он мне рассказал, я поняла, что мне нужно линять, иначе меня ждет участь Жанки. — Марго невесело усмехнулась. — Но ты, Пупсик, не можешь себе представить, как был красив Камышевский в своем возбуждении. Он бросился на меня, мы загремели на камни. Я ударилась головой и потеряла сознание. Когда пришла в себя, уже было светло. Я попыталась встать, но снова закружилась голова. Остальное тебе известно. Пупсик, мне ужасно хочется спать. Спокойной ночи.

Я поняла интуитивно, что Марго рассказала мне отнюдь не все. Но я прекрасно знала, что силой из нее словечка не вытащить.

Я вздохнула и отвернулась к стенке.

* * *

— Я сказала следователю, что меня не было дома, когда это случилось. Меня на самом деле не было дома. Дело в том, что между нами произошел окончательный разрыв, и я больше не желала видеть этого человека. Я же не знала, что он настолько психически неуравновешен.

— Ты ни в чем не виновата. Выкинь все из головы.

— Он ужасно расстроился из-за этих фотографий, хотя они на меня особого впечатления не произвели. Я давно поняла, что плоть приносит нам одни страдания и разочарования. Если хочешь жить в гармонии с собственной душой, нужно подчинить плоть разуму, то есть здравому смыслу. Недаром ведь отшельники уединялись от мира и умертвляли свою плоть.

— Женька, ты все-таки порядочная зануда. — Марго беззлобно рассмеялась. — Если следовать твоей теории, то по-настоящему счастливыми могут быть только скопцы и монашки.

— У меня нет никакой теории. Оба мои экскурса в так называемую страну плотской любви принесли мне, мягко выражаясь, массу разочарований.

— Бог любит троицу.

— Нет уж. С меня хватит. Это у тебя еще все…

Я дремала под их разговор. Самолет шел на посадку. Мне не терпелось попасть домой. Все предыдущие годы я плакала, расставаясь с морем.

* * *

Славка сидел в плетеном кресле на нашей веранде. Рядом стояли костыли.

— Я узнал, прекрасная сеньорита, что вы прибываете сегодня из Акапулько. Мне не терпелось вас увидеть. Вы уж простите, если я некстати. — Он протянул мне большой букет махровых георгин, который прятал за спиной. — Мне очень жаль, но орхидеи доставить не успели. Говорят, во Флориде туман, самолет не смог вылететь по расписанию.

Я наклонилась, чмокнула Славку в щеку. И поспешила отвернуться, чтоб он не заметил моих слез.

— Славка у нас с утра, — шепнула мне на кухне бабушка. — Сосед ехал на работу и подвез его к нам на мотоцикле. Ему еще почти месяц в доспехах ходить.

Мы обедали на веранде — наша семья и Славка с дедушкой Егором. Все было бы как обычно, если бы взрослые не пытались изо всех сил избегать в разговоре имя Камышевского. Хотя, уверена, они только и думали о том, что с ним случилось.

Я помогла Славке спуститься в сад, и мы сели на скамейку под орехом. Было жарко, но день уже клонился к закату. И лето тоже. Я подумала о том, что в этом году мне уже, наверное, не удастся поездить на мотоцикле. Славка угадал мои мысли.

— Осень будет длинная и теплая. Вот увидишь. — Он постучал основанием костыля по бетону фонтанчика. — На следующий год я куплю машину. Права у меня есть. Ты с ходу научишься водить.

Я смотрела на крольчатник, который в мое отсутствие еще больше покосился и осел. Славка перехватил мой взгляд.

— Я сломаю его, когда снимут гипс. Там можно посадить георгины. Этот цветок любили рисовать в эпоху Возрождения. Обожаю картины старых итальянцев.

— Я тоже. Но пускай крольчатник стоит, пока сам не развалится.

Славка как бы невзначай коснулся моей руки и вздохнул.

— Я должен тебе кое-что сказать.

— Важное?

— Может, для тебя и не очень, но для меня да. Понимаешь, после той ночи в степи, когда мы с тобой пили шампанское и… — Он громко прокашлялся. — Ну, короче, я понял, что, кроме тебя, мне не нужен никто. И я… я решил порвать с прошлым. Ты простишь меня за то, что у меня было в прошлом?

— У тебя было что-то с Жанкой?

— Нет. Понимаешь… Хотя, наверное, это еще хуже, чем если бы у меня с ней что-то было. Это… это отвратительно. — Славка отвернулся и стукнул несколько раз по земле тяжелой гипсовой пяткой. — Она никогда мне не нравилась, но они звали меня на всякие пьянки-гулянки и просили снимать. Я тогда был совсем зеленым, и мне очень нравилось фотографировать всех подряд. Да и они платили за это. Помню, Камышевский отвалил мне полсотни за то, чтобы я пощелкал их с Жанкой в постели. Это было так отвратительно! Ты, наверное, никогда меня не сможешь простить.

Я положила руку Славке на плечо и сказала:

— Я тоже стала другой. После той ночи в крольчатнике.

Славка глянул на меня с опаской.

— Было так чудесно. Мне показалось, будто с меня вдруг слетела вся грязь. Я вдруг понял: даже если ты увидишь эти мерзкие фотографии, ты поверишь мне, что это все в прошлом. Я устроил бы из этой пакости грандиозный костер…

— Камышевский видел, как ты заходил к Жанке.

Славка судорожно вздохнул.

— Она была неплохая девчонка. Мне ее жаль. Но…

— Что?

— Это должно было случиться. Бабушка считает, Жанка была настоящей блудницей. Она думает, я с ней спал, и велит попросить у тебя прощения. Прости меня. Но только я никогда не спал с Жанкой.

Я глядела на огромный оранжевый шар закатного солнца. Купола собора сверкали червонным золотом, и моим глазам сделалось больно от этого яркого сияния. — Ты плачешь? — услышала я словно издалека Славкин голос. — Ты жалеешь о том, что произошло в крольчатнике?

Я замотала головой и закрыла глаза.

— Я жалею о том, что не узнала тебя.

— А я думал, ты узнала меня… Я сел на Росинанта и сделал несколько кругов вокруг собора, а потом покатил к спуску. Мне казалось, я взлечу. Мне очень хотелось взлететь и посмотреть на землю сверху. Но этот проклятый поворот возле ликероводочного стоил Росинанту разбитой фары и сломанного руля.

— Я так и думала, что на Маяковке ты оказался случайно.

— Ага, голубки, вот вы где. Пупсик, твой кавалер напоминает мне средневекового рыцаря. Я всегда мечтала о сэре Ланселоте. — Марго была при полном параде и благоухала «Черной магией». — Можно присоединиться к вашей компании? — Прежде чем сесть на лавку, Марго аккуратно расправила юбку. — Сегодня грандиозный день в моей жизни. Впервые за всю историю существования небезызвестной вам простолюдинки Марго некий мужчина, а точнее кавказский хан и хмырь, собирается предложить ей свою руку и сердце. Но вы только не думайте, дети мои, что это предложение бескорыстно. Взамен он потребует то, что Марго при всем своем желании не сможет ему отдать. А она всегда так мечтала об этой торжественной минуте.

Марго притворно шмыгнула носом.

— Он еще тот фрукт, — сказал Славка. — Жалко, я не успел набить ему морду. Он так и не расплатился со мной за фотографии.

— Какие фотографии? — Марго улыбалась и смотрела на Славку невинным взглядом.

— Они там в одежде снимались. Велел напечатать на глянцевой бумаге в пяти экземплярах.

— И ты напечатал? — безразличным тоном спросила Марго.

— Конечно. Я же профессионал.

— А меня напечатаешь… на глянцевой бумаге?

— Только не с ним. Ты с ним еще наплачешься.

— Я не собираюсь плакать. Ни с ним, ни с кем-то еще. Скажите, дети, вы любите ходить в театр?

— Нет, — ответила я, вспомнив невольно Камышевского.

— Жаль. — Она нарочито надула губки. — Я хочу собрать завтра друзей по поводу нашей помолвки.

— Дурочка. — Славка резко встал и чуть не запахал носом в фонтан. — Я не приду.

— А я приду. Марго, я обязательно приду.

Мне вдруг сделалось легко и весело. Я подмигнула своей тетке и показала ей язык.

* * *

Мы накрыли на лужайке возле фонтана длинный стол. Так распорядилась Марго. Гости потянулись косяком — девчонки с синими веками и ярко-малиновыми губами, парни, примечательные своей непримечательностью. Среди них было много знакомых лиц. Я терялась в догадках, где же я их видела? Пока не вспомнила: это были те самые одноклеточные бородавки из общаги. Я с опаской покосилась на бабушку, хлопотавшую вокруг праздничного стола. Она, похоже, ничего не заметила.

Арсен явился в черном костюме с галстуком-бабочкой и большим букетом цветов. У него был чрезвычайно торжественный вид. Они с Марго заняли места во главе стола. Напротив восседали бабушка и дедушка Егор. Мама села возле меня на табуретку.

— Наконец-то, — сказала она. — Но мне будет очень жаль, если Рита от нас уедет.

О помолвке объявил дедушка Егор. Он толкнул очень длинную речь, которую я, разумеется, не запомнила. Суть ее сводилась к следующему: как хорошо, что любви покорны все возрасты, народы, социальные прослойки и так далее. Под конец дедушка прослезился, полез в карман за платком и вынул какую-то кружевную тряпку.

— С ума сошел, — услышала я мамин шепот. — Шутить тоже нужно в меру.

Ее последние слова потонули в диком хохоте. Дедушка Егор вертел в руках «платок». Он взирал на него с искренним недоумением. Это были женские трусики.

Бабушка демонстративно встала из-за стола и, окинув дедушку Егора уничижительным взглядом, направилась в дом.

— Куда же ты, Варечка? — Дедушка Егор стал краснее вареного рака. — Прости меня!

— Умора, — слышалось отовсюду. — Ну и выдал! Наш человек.

Дедушка Егор сидел, опершись локтями на стол, и исподлобья взирал на присутствующих. Потом взял бокал с вином и залпом выпил его. Я не заметила, когда он ушел, — вокруг такое творилось! Эти бородавки умели веселиться от души.

Арсен загородил мне дорогу в коридоре. Я несла блюдо с пирожками и булочками.

— Зачем она это сделала? — спросил он с трагическим надрывом в голосе.

— Что?

— Назвала этот сброд. Тут одни шлюхи и…

— Откуда ты знаешь?

— Не прикидывайся дурочкой. Моя мать никого из них близко к дому бы не подпустила.

— Дай пройти — блюдо тяжелое.

— Постой. Почему вы не хотите, чтобы я женился на Маргарите?

— Кто не хочет?

— Вся ваша семейка. Ты в том числе. Этот старый шут не смог удержаться от своих пошлых шуточек даже в такой торжественный день.

— Он мой дедушка. Не смей его оскорблять. Ну-ка, пусти.

Я попыталась пройти на веранду, но Арсен не дал.

— Он тебе не дедушка.

— Я не хочу тебя слушать.

— Придется. — Он взял у меня блюдо и поставил на маленький столик. — Он любовник твоей бабушки. Я видел собственными глазами, как они…

— Что ты видел собственными глазами, мой драгоценный?

Невесть откуда появившаяся Марго стояла подбоченясь на пороге и широко улыбалась своим по обыкновению ярко накрашенным ртом.

Арсен смутился, но всего на секунду.

— Ты сама все знаешь. Этот ваш дедушка Егор — старый любовник твоей…

— А мне это до лампочки, понял? У меня своих проблем навалом. У тебя, думаю, тоже.

— Зачем ты назвала эту шушеру? Что за балаган вы устроили? Я хотел, чтобы все было серьезно, чтоб за столом были только родственники и друзья.

— Все так и есть, как ты хотел, мой задиристый петушок. Пари держу, ты… гм… знаком со всеми девушками за этим столом.

— Но какое это имеет отношение к тому событию, ради которого мы устроили этот вечер? Все осталось в прошлом. А с прошлым нужно кончать раз и навсегда.

Арсен резким движением ладони разрубил пространство между нами. Глаза его сверкнули.

— Вот я и устроила этот прощальный вечер. Мне кажется, все вышло очень даже здорово. — Марго перевела взгляд на меня. — Пупсик, гости ждут пирожки. Мы сейчас.

— Что, дедушка Егор на самом деле мне не дедушка? — спросила я, садясь на свое место рядом с мамой. — Ты можешь объяснить мне, в чем дело?

— Он сегодня уедет, — сказала мама. — И больше никогда к нам не приедет.

— Ты знала обо всем с самого начала?

— Да. — Мама опустила голову. — Я ведь помню настоящего дядю Егора. Доченька, не суди нас слишком строго. Тем более, что дядя Егор приходится нашей Рите…

— Папа! Не умирай! Прошу тебя, папочка!

Это кричала Марго.

Мы с мамой со всех ног бросились к дому.

* * *

В доме было сумрачно и приторно пахло цветами. Поминки устроили в тесном семейном кругу — дедушку Егора в нашем городе не знали. Ираида, его жена, оказалась очень расторопной и симпатичной женщиной. Они с бабушкой не отходили друг от друга и то и дело уединялись.

Я слонялась из угла в угол, ощущая в душе невосполнимую пустоту. На спинке стула в столовой висела домашняя рубашка дедушки Егора. Возле дивана стояли его комнатные тапочки. Я полюбила его с того самого момента, когда он переступил порог нашего дома. Я так и не смогла осудить его за обман.

Марго за все эти дни не проронила ни слезинки. Никто из городских сплетников так и не догадался, что дедушка Егор был ее родным отцом. Ну а одноклеточные, если даже и сумели сложить два и два, не стали ни о чем оповещать жителей города. Общага вагоноремонтного всегда напоминала мне остров, населенный дикарями, которые не могли и не хотели находить общий язык с теми, кто обитал на материке. Бородавки помогли вырыть могилу, несли гроб, но прийти на поминки отказались.

Мама села за пианино. «Утешение» Листа наполнило опустевший после смерти дедушки Егора дом светлой возвышенной скорбью. Я вышла в сад, посидела минуты две на лавочке под орехом. Потом медленно побрела в сторону моего лаза.

…Они сидели в столовой — Славка, Эмма Вячеславовна и Марго — и о чем-то тихо разговаривали. Увидев меня, все трое как по команде улыбнулись. Эмма Вячеславовна стала наливать в чашку чай.

— Мы тебя ждали, — сказала Марго. — Тетя Эмма тебе чашку поставила. Как там дома, Пупсик?

— Все тихо и спокойно. Мне даже странно.

— Ты боялась, что Ираида устроит скандал?

— Да. — Я почувствовала неловкость и опустила глаза. Как-никак, но это была семейная тайна. Тайна нашей семьи.

— Пупсик, они давным-давно все знают. Ты уж прости, что мы не сказали об этом тебе. Понимаешь, отец приходился тете Эмме родным братом. Тебе будет не так-то просто все переварить. Знай одно: мои отец с матерью очень любили друг друга. Думаю, мы не имеем права осуждать их… Пупсик, тебе очень идет эта строгая прическа и морской загар. — Марго потрепала меня по щеке. — Ты превратилась в красивую и славную девушку.

* * *

— Сеньорита желает прокатиться по улицам Акапулько?

— Тебе всего неделю назад сняли гипс. Как ты справишься с Росинантом?

— Он у меня ученый и покладистый. Держитесь крепче, сеньорита. И наденьте шлем. — Он глянул на меня через плечо и улыбнулся. — Вы похожи в нем на космическую гостью с далекой планеты из созвездия Альфа-Рио-Бета-Гранде и так далее. Сеньорита не забыла запахнуть соболье манто? В прерии нынче прохладно.

Мы развели костер на пятачке, надежно защищенном от ветра кустами боярышника и шиповника. Их ярко-красные ягоды напоминали о том, что не за горами зима, хотя день стоял теплый и ясный. Славка испек картошку и яйца, я нарезала на клеенке хлеб и сало. У нас была и бутылка шампанского — втайне от всех мы решили отпраздновать нашу помолвку.

— Но это не значит, что я сразу выйду за тебя замуж. Мне еще нужно закончить школу, потом институт.

— Сеньорита вольна поступать так, как вздумается. — Славка поднял хрустальный бокал с шампанским. Он увел из буфета Эммы Вячеславовны два бокала, две тарелки из старинного семейного сервиза, две серебряные вилки. — А мне тем временем нужно накопить зелененьких, чтоб мы смогли провести наш медовый месяц в Акапулько.

По выражению Славкиного лица я поняла, что он не шутит. Я коснулась его плеча.

— За это и выпьем.

— Я был в военкомате. Дали до середины ноября отсрочку. Чтоб кости окрепли.

У меня упало сердце. Я знала, что Славку вот-вот заберут в армию. Но я не думала, что это случится так внезапно.

— Жаль. Очень жаль. Буду по тебе скучать.

— Военком приходится Эммочке кумом. Так что далеко не зашлют. Сеньорита может меня проведать, если захочет. Как ты думаешь, мне пойдет военная форма?

Он налил еще по бокалу, бутылку с остатками шампанского зашвырнул в овраг.

— Ты спятил?

— Нет. У нас же сегодня помолвка. Это на счастье. Моя невеста должна быть чистой. Я не позволю, чтобы к ней прикасались чьи-то грязные руки. — Славка высоко поднял бокал с шампанским. — В нашем люксе будет огромная кровать с атласным розовым одеялом и пять больших ваз с орхидеями. Прекрасная сеньорита, надеюсь, любит орхидеи?

— Я видела их только в кино и на картинках. Марго говорит, у этих цветов божественный аромат. — Я улыбнулась, вспомнив вдруг, что Марго приходится теткой и Славке тоже. Правда, не родной, а двоюродной. Он, как всегда, угадал мои мысли.

— Недаром же я называю ее первой женщиной в нашем городе. Я знал, что она никогда не выйдет замуж за этого пижона из аула. Жаль, что мне не пришло в голову с кем-нибудь поспорить, — мог бы выиграть сотню зеленых. А вообще-то мне кажется, что наша Марго никогда не выйдет замуж.

— Мне тоже. Только не знаю — почему.

— И я не знаю. Просто не представляю ее в роли чьей-то жены. Я вижу, как моя мать пытается угодить отчиму, как унижается перед ним, что называется, пятки лижет. Марго ни за что не сможет унижаться. Ты, мне кажется, тоже, — немного погодя добавил он.

* * *

Фимочка окликнула меня, когда я шла в школу.

— Отдай Варваре. — Она протянула мне пластмассовую заколку. — Несколько дней искала. Если б не Манька, так и похоронилась бы в земле.

Я вертела в руках ярко-красную пластмассовую русалку. Я никогда не видела, чтобы бабушка закалывала волосы подобными заколками.

— Это он ей подарил. А она ему — вот это. — Фимочка засунула руку в большой оттопыренный карман своего байкового халата и вытащила какую-то тряпку в черно-белые ромбики. Это оказался настоящий шутовской колпак с белым помпоном вместо бубенцов. — Он швырнул его в бурьян, когда разглядел. Сперва очень рассердился, а потом рассмеялся. Веселый был этот Егорка, царство ему небесное. Те, кто веселые, долго молодыми остаются. До самой смерти. Я этот колпак только вчера нашла. Возьми его себе.

Я машинально протянула руку.

— Ну, ступай в свой храм науки. А то еще мать увидит из окна и заругает. За то, что со мной разговариваешь. И правильно сделает. Строгая она у тебя. Ух и строгая. А таких жизнь не балует.

Я повернулась, чтоб идти, но Фимочка схватила меня за руку.

— Не знаю, что тебе про отца наговорили, но только он хорошим человеком был. Я в их театре уборщицей работала, так он, помню, всегда первый здоровался. Здрасьте, говорит, принцесса швабр. И какую-нибудь смешную прибаутку расскажет. Твой отец всегда за тех, кого обижали, вступался. Таким Господь Бог все прощает и в царство свое берет. Лицом ты вся в отца вышла. Ладно, ладно, ступай себе, а мы с Манькой будем лопухи с лебедой стеречь. Наше дело такое — стеречь и память про все сохранять. Нас сам Господь на эту должность назначил. Меня и мою Маньку.

Я обернулась, прежде чем свернуть в переулок. До сих пор вижу перед глазами ту картину: буйные заросли татарника и лебеды, а над ними высокое, похожее на звенящий колокол небо.

Недаром же Марго говорит, что над нашим городом самое высокое небо.

Я только до сих пор не поняла, почему она называет наш город «вонючей дырой».

Есть такие мгновения в жизни, такие чувства… На них можно только указать — и пройти мимо.

И.Тургенев. Дворянское гнездо

Дождь стал накрапывать, уже когда Плетнев свернул с шоссе на узкий накатанный проселок, с обеих сторон которого щетинились сухие будылья прошлогоднего татарника. В ноздри ударил густой запах сбрызнутой первыми каплями влаги земли, и Плетнев с удовольствием отдался воспоминаниям о детстве. Однако, напомнил он себе, до станицы добрых восемь километров, и если эта клокастая туча успеет нагнать его прежде, чем он доберется до Терновой балки, откуда начинается песчаник, не иначе как ночевать ему в степи. Вряд ли кому-то взбредет в голову на ночь глядючи мотаться в райцентр. Тем более в воскресенье. Дождь обрушился на степь глухой монотонной стеной, и Плетнев, чтобы не очутиться в кювете, остановил машину прямо посреди моментально раскисшей дороги. В конце концов, хоть выспится как следует, а утром либо кто-нибудь подсобит, либо дорога просохнет — как-никак июль на дворе, — и он доползет своим ходом.

Туча отступила так же быстро, как и накатила, оставив за собой призрачный след синеватых сумерек, замигавших разнокалиберными бусинами звезд. Плетнев задремал под стрекот цикад и ворчливые раскаты далекого грома.

— А я подумал: брошенный, что ли, автомобиль, — услышал Плетнев над собой знакомый и уже почти забытый говорок с шепелявинкой. — Может, подсобить? Это мы завсегда хорошему человеку.

По притворной угодливости он узнал Сашку Саранцева, с которым учился в одном классе. Вспомнил одновременно и чувство брезгливой презрительности, какое он и его сверстники испытывали к Сашке, — его отец в оккупацию служил у немцев полицаем.

«Что это я? — мысленно одернул себя Плетнев. — Столько воды с тех пор утекло. Ведь Сашка в общем-то неплохой парень. Правда, нам это никогда в голову не приходило. Куда проще раз и навсегда прилепить ярлык и не видеть за ним человека. Добро бы только у детей так было…»

Разлапистый куст черемухи, нависший над крыльцом станичной гостиницы (раньше, он помнит, здесь был сельсовет), окатил их целым ливнем брызг. Сашка поддал плечом ветхую входную дверь, щелкнул в сенях выключателем. В потоке света от голой электрической лампочки Плетнев наконец разглядел его лицо — обрюзгшее, с добела выгоревшими на солнце бровями над все теми же широко расставленными глазами, сейчас настороженными.

— Теперь вроде бы наверняка признал вас. По голосу и обознаться можно. За автомобиль не переживайте — завтра на цистерне подкачу и всю грязь посмываю.

Плетнев обернулся и разглядел в снопе падающего с крыльца света свой «жигуленок», по самую крышу заляпанный жидкой глиной, летевшей из-под колес Сашкиного грузовика. И все равно спасибо Саранцеву — не то пришлось бы коротать ночь в чистом поле одиноким степным утесом.

— А вы у нас нечастый гость. Когда вы удостоили вниманием нашу тихую обитель в последний раз? Ага, ну точно, в тот год, как Захаровна померла. После — ни ногой. Так сказать, за моими важными делами не до ваших глупостей. — Саранцев ухмыльнулся. — Никак по делам пожаловали? За живыми характерами? Чего-чего, а этого добра у нас навалом.

Плетнев кивнул.

— Считай, угадал. Не грех кое-что в памяти освежить. А вообще-то вашего, вернее, нашего воздуха хочу хлебнуть — для подъема сил.

Саранцев мялся возле двери, и Плетнев подумал, что следует отблагодарить бывшего одноклассника. В портфеле нашлись две бутылки чешского пива, копченая колбаса.

— Да-а, а вы красиво про наше житье-бытье заворачиваете. — Сашка с удовольствием уплетал колбасу. — Глядим мы ваши кина и себя узнаем. Хотя по большей части не узнаем. Да вы не обижайтесь: мы сами виноваты, что не узнаем. В темноте живем, во мраке душевном. — Саранцев недоверчиво попробовал пиво, одобрительно покачал головой, отпил полстакана.

— Так уж и во мраке. Вы же его величество народ собой представляете, а мы всегда учились и будем учиться у народа, — почти всерьез изрек Плетнев.

— Так-то оно так… — Саранцев задумался. — У кого-то оно, думаю, и поучиться не грех. Вон, к примеру, бабка Цариха: семь годов слепая пролежала, а мудрая какая была. — Саранцев наклонился над столом, приблизил к Плетневу свое мятое лицо. — Померла она вчера, царство ей небесное. Справедливая была старуха, даром что строгая. Саранец такой-сякой, а как за домовиной в райцентр ехать, так у одного грыжа вылезла, другому приспичило картошку копать. А Саранец, полицаев сын да пьяница, завел свою таратайку и привез домовину. По пути еще всемирно знаменитого человека подхватил. Так я говорю, Сергей Михалыч?

Плетнев поднял на Саранцева глаза и за нелепой ухмылочкой разглядел затравленное выражение, знакомое еще со времен детства.

— При Феодосьевне складно все у Царьковых было, это хоть кто вам скажет, — продолжал Саранцев. — А я нынче Людку Фролову в райцентре встретил. С бабами языком чесала. Рот до ушей — никакого сраму. Велела матери передать, дескать, ждите завтра на похороны. Живую-то бабку другой раз по полгода не навещала. Вы Людку-то небось и не помните?

Плетнев помнил Людку. Когда-то давно она неумело обнимала его в Терновой балке своими крепкими смуглыми руками. Это когда они, умышленно отстав от ватаги возвращавшихся из школы детей, присели под цветущим кустом боярышника. Людкины губы были такими шершавыми, как и ее руки, и ему тогда казалось, пахли фиалками. На самом же деле фиалки росли вокруг них, пронзая своим запахом вешний воздух.

Саранцев не нуждался в ответе. Он отхватил перочинным ножом кусок колбасы, по-хозяйски разделил оставшееся пиво.

— Так и живет бездетная. Вроде кукушки. — Он махнул рукой. — А человеку, думается мне, никак без семьи нельзя. Иначе жизнь его — в бараний рог, в бараний рог! — Он недобро усмехнулся. — Вон я и Лизавете про то же самое говорил. А у нее все ветер в голове, хотя и немолодая уже.

Саранцев перевернул кверху дном свой пустой стакан, засобирался.

— А вы завтра, того, на кладбище приходите, — сказал он уже в дверях. — Царьковы рады будут вам. Да и Феодосьевна, кабы знала, очень бы довольная была. Они вас как своего любят. Особенно… Ладно, поехал я помаленьку. Спасибо за заграничное угощение.

Саранцев тяжело сбежал по ступенькам.

Плетнев еще долго слышал захлебистый рокот его трехтонки. Он ненадолго замолк на нижнем краю станицы, и Плетнев представил, как Саранцев несет на спине пахнущий свежей стружкой гроб, сбивая с веток акаций в проулке тяжелые капли недавнего дождя. Еще он представил Феодосьевну, сухонькую, с острым проницательным взглядом женщину с самобытным, исключительно русским характером. Ему и по сей день не удалось создать в своем творчестве такой образ, хотя он неоднократно пытался это сделать. Трехтонка Саранцева устало пророкотала мимо окон гостиницы, примешав к запаху воспрянувшей после дождя маттиолы бензиновую вонь, которая не сразу растворилась в безбрежной свежести ночи.

Плетнев вспомнил, как мальчишкой бегал подсматривать за «поповским домом» — так называли в их станице дом Царьковых. Прятался в кустах сирени у забора, терпеливо ждал, когда в доме зажгут керосиновую лампу, и, затаив дыхание, следил за плавным скольжением женских силуэтов на фоне светлых ситцевых занавесок.

Все обитатели этого дома, кроме Люды, казались ему жителями иного мира. Хотя, пожалуй, и в Марьяне Фоминичне, Людиной матери, загадочности было поменьше, чем в Ларисе Фоминичне и ее дочери Лизе. Уж не говоря про старуху Нимфодору Феодосьевну, бывшую попадью.

Потом наступил период в его жизни, когда он смотрел на все глазами жены Алены, высмеявшей в свой единственный приезд в станицу «стародевичий монастырь», как она прозвала дом Царьковых. Алене со стороны, конечно, видней, он может быть в чем-то и пристрастным — как-никак Царьковы в его прежней жизни особое место занимали.

От многих пристрастий Плетнев сумел со временем избавиться. Разумеется, не без помощи Алены, за что он ей только благодарен. Но так ли уж необходимо избавляться от всех без исключения пристрастий?..

Резко взвизгнул телефон. Плетнев обнаружил на подоконнике за занавеской тяжелую трубку. Иван Павлович Чебаков, председатель местного колхоза, интересовался, как себя чувствует Плетнев в родных местах.

— Видел, как вы проезжали через райцентр. Значит, не обознался. Очень рад. Как буду во второй бригаде, непременно вас навещу. Если, конечно, позволите. Но и вы нас своим вниманием не обходите. Тем более что у нас нынче такие дела творятся… Так сказать, проблемы глобального характера разрешаем. Быт с его жалкими подробностями на задний план задвинули. Потому как современного человека должен космос интересовать, а не страсти под соломенной крышей. Словом, салют именитому земляку!

Повесив трубку, Плетнев вышел покурить на крыльцо, отыскал глазами свое бывшее подворье. По дороге сюда он думал о том, что ему, в сущности, безразлично, цел ли тот старый покосившийся дом, в котором прошло его детство, или же на его месте высится безликий кирпичный бастион. Сейчас же, увидев в лунном свете знакомый осевший на правый бок чернильно-черный силуэт, ощутил в груди приятное тепло.

Дом он продал в тот год, когда умерла мать. Какому-то многодетному цыгану не то молдованину из пришлых. Деньги поделили поровну со старшим братом, а перед отъездом он вдруг взял и отдал Михаилу свою долю, хотя был уверен в том, что он ее быстро прогуляет. Хотел доказать самому себе, что способен на широкий жест. Брат принял деньги как должное, и Плетнев даже был раздосадован такой его неблагодарностью. То было время, когда он еще ждал от людей благодарности за содеянное добро, а не получив ее, очень горевал и маялся. Теперь же его вполне устраивало, если люди не надоедали своей признательностью, которую, по меткому выражению Алены, «не превратишь в черную икру». Кажется, мать, а может, и кто-то другой, он точно не помнит, говорила, что добро лишь тогда настоящее, когда делают его без оглядки.

Немногие способны на такое.

* * *

Плетнев без особого труда отыскал могилу матери. Вокруг нее было чисто, сквозь хилую пожухлую травку серебрился речной песок. «Михаил все-таки не забывает мать. Не то что я», — пронеслось в голове.

Плетнев неторопливо спустился с бугра, стараясь как можно незаметней слиться со станичниками, уже потянувшимися гуськом к выходу с кладбища. Вроде бы все или почти все лица были знакомы, и он напрягал память, пытаясь связать с ними целый ворох имен, фамилий, прозвищ, долгое время пролежавших в ее дальних закоулках.

Царьковых он узнал мгновенно. Нагнал уже за калиткой, молча шел сзади, не зная, к кому обратиться в первую очередь. Наконец обернулась Марьяна Фоминична, с любопытством стрельнула в его сторону своими все еще красивыми изумрудными глазами.

— Сергей Михалыч! Вот радость-то! Жалко, мама не дожила…

Ее сестра, Лариса Фоминична, приветливо разглядывала бывшего ученика. Лиза по инерции прошла несколько шагов и замерла посреди улицы, повернувшись к ним вполоборота.

— Сережа, я даже не знаю, захотите ли вы зайти к нам в дом по такому печальному случаю, — заговорила Лариса Фоминична. — Но, может, все-таки…

— …помянете с нами бабушку, царство ей небесное.

Невесть откуда появившаяся Люда просунула под его локоть полную загорелую руку.

Плетнев глядел на ее темно-сиреневые губы. Ему показалось на мгновение, будто он вдыхает пьянящий аромат фиалок.

— Сергей Михалыч, вы… Тьфу, чужой ты нам, что ли? Не чужой же, правда? Скажи хоть ты, Лизка.

Лиза лишь слабо улыбнулась в ответ и зашагала с другой от него стороны, стараясь держаться на расстоянии.

* * *

— Особо ждать не будем. Сядем, а там и народ из степи придет, — говорила Марьяна Фоминична, накрывая в зале длинный стол.

Люда не участвовала в приготовлении стола. Она шаталась из угла в угол, бесцеремонно шарила за зеркалом и под скатертью маленького столика возле окна. И Марьяна, и Лариса Фоминична, едва переступив порог залы с очередным блюдом в руках, бросали, как показалось Плетневу, настороженные взгляды в Людину сторону. Одна Лиза казалась безмятежной и равнодушной ко всему на свете.

«Ей чуть больше тридцати, — прикинул мысленно Плетнев. — А выглядит она старше Алены. Нет, нет, моложе, гораздо моложе», — поправил себя он, когда Лиза вошла в залу в следующий раз.

— Лизка наша только с виду чахоточная, а сама двужильная, — комментировала Люда. — В школе день-деньской с Маруськой, она из Степашковых, что вашу хату купили. Восьмилетку тянут. У нас теперь вместо начальной восьмилетка. В каждом классе учеников раз-два и обчелся. Да и тем не больно ихняя арифметика с химией нужны. Какая с коровами химия? Цоб-цобеть, в катух геть. Но наша Лизка за образование горой. У образованного человека, считает она, на душе светло и красиво. Да мало ли что наша Лизка говорит! А мне, к примеру, для чего, скажите, это образование? А не для чего. Считать я и без них умею, а в городе меня все равно за версту видно. Каждый городской мальчишка знает, что я де-ре-венс-кая. Так ведь, Сергей-воробей? Помнишь, мы тебя так в школе дразнили? Что, скажешь, я неправильно говорю? Ну да, ты-то у нас теперь городской. Ты там у них как рыба в воде. Зато здесь тебя за версту видать.

— Хочешь сказать, я уже чужой здесь? Интересно ты рассуждаешь. А я, представь, тут, среди родных просторов, гораздо лучше себя чувствую. Город — это, так сказать, среда обитания, а деревня — вдохновения.

— Ладно уж, не выпендривайся передо мной. Ушлый ты, оттого и везет тебе. Еще как везет! Простачков нынче не любят, смеются над ними, зато таких, как ты, чуть ли не героями величают. Ну да, по-теперешнему герой — это тот, кто нос по ветру держит, верно? Вот ты как-то трепался по телевизору, что будто бы по земле жуть как тоскуешь, что все деревенское уважаешь, как говорится, от щей до вшей, а возвратиться к нам насовсем вроде бы нету тебе дороги. И оттого тяжко у тебя на душе. Брехня все это, вот что я тебе скажу! Тебе наша жизнь только издалека такой заманчивой кажется, ну а как в мороз сбегаешь за версту по одному неотложному делу, враз оскомину набьешь. Не злись на меня — я сама рада бы в рай, да грехи не пускают.

— Значит, и ты меня не совсем забыла. Тронут. Признателен за честную критику, беспристрастная подруга детства, — попытался отшутиться Плетнев.

— Да ладно тебе. Со мной можно и по-простому. — Люда улыбнулась. — Это сколько же ты успел понаснимать картин? У нас тут штук пять крутили, а «Первых соловьев» недавно даже по телевизору показали. Помню, бабы все как одна под конец носами захлюпали… Я слыхала, в кино жирные денежки платят. Мне, что ли, податься туда? А что: пьяные мужики у магазина байки свои плетут, а ты про них в кино показываешь. Люди животики надрывают, и денежки платят.

— Думаешь, я ради одних денег работаю?

— Да, думаю. И правильно делаешь. Я тоже ради них целый день за прилавком торчу.

— Сравнила себя с Сергеем Михайловичем! — возмутилась подоспевшая Лариса Фоминична. — Тебя только и делают что по дворам ругают: кого обвесила, кому сдачу недодала.

— Его небось тоже среди своих ругают. Еще как ругают. Может, даже теми же словами, какими и меня, кроют. Верно, Михалыч? А по мне, так оно все одно, за что ругают. С детства к этому делу привычная. — Люда вдруг потухла, посерела. — Я ж не виновата, что такую дурную уродили. Вон Лизка — та к любому делу способная. И ласковая. А ласковый теленок, как известно, двух маток сосет.

Лариса Фоминична разложила по тарелкам кутью, Лиза налила в рюмки ладанное вино. Все вдруг разом вспомнили, по какому поводу собрались. В полутемной от обступивших дом деревьев комнате стало тихо. Приторно пахло чабрецом, пучки которого свисали по бокам старого настенного зеркала в углу. Плетневу показалось, что на дворе собирается гроза, хотя небо в просветах вишневых веток было знойно-голубым, все так же безмятежно звенели птичьи голоса.

Раза два он поймал на себе сосредоточенный и слегка удивленный взгляд Лизы. Она совсем не отвечала его представлениям об учительнице, а уж тем более сельской. Остриженная очень коротко, как после тяжелой болезни, льняное платье сидит мешком, будто сшито по самой последней моде. И вообще в Лизе была какая-то хрупкая, болезненная пикантность. Или скорее угловатость подростка.

Плетнев вспомнил, что Лиза с детства отличалась слабым здоровьем, и ей, конечно же, не под силу было каждый день ходить туда и обратно в школу за восемь с лишним километров — в ту пору в их станице было всего четыре класса. Она жила одно время в городе у отца, который после войны вернулся к прежней жене, а не Ларисе Фоминичне, выходившей его, тяжело раненного, в оккупацию. Правда, когда станицу заняли немцы, в дом Царьковых частенько наведывался оберст, однако строгое, даже суховатое обличье Ларисы Фоминичны к разным там кумушкиным сплетням не располагало. Учительницу Царькову в их станице всегда уважали и даже побаивались. Плетнев это хорошо помнил.

Он поднялся из-за стола до того, как стали собираться станичники.

— В Москву надо позвонить, по делам, — объяснил он женщинам.

Плетнев на самом деле собирался узнать на студии, на какое число назначена сдача «Вечного родника». Его никто не уговаривал остаться, лишь Люда скривила в неопределенной гримасе свои сиреневые губы и произнесла, слегка наклонившись к Лизе:

— Дело на безделье не меняют.

Марьяна Фоминична провела его темным кривым коридором в сени. Мальчишкой он чувствовал себя в этом коридоре как в лабиринте. Честно говоря, и сейчас он не мог представить себе расположения всех комнат в доме.

— Вы на Людочку не серчайте, — тихо сказала Марьяна Фоминична, когда они шли к калитке сквозь густые заросли кирпично-оранжевых циний. — Колет всех почем зря. И родных, и чужих. Личная жизнь у нее больно уж нескладная вышла. А у кого она, спрашивается, нынче складная?..

Марьяна Фоминична открыла перед Плетневым калитку, улыбнулась жалко и беспомощно.

После дождя земля отдавала влагу. Плетневу показалось, будто воздух густ и неподвижен, как вода в старом русле реки, где пацанами они ловили мальков. Вспомнил и ощущение, с каким в детстве просыпался по утрам: солнце выгнуло крутой пылающий горб из-за макушек заречных тополей, от небесной синевы еще веет прохладой, а не зноем, впереди — длинный день с его ласковой умиротворяющей скукой, которая кажется ему теперь блаженством. Да, ничего не поделать — человек с годами становится сентиментальным.

Ему расхотелось звонить в Москву. Черт с ней, со сдачей. Пускай весь огонь принимает на себя режиссер, тем более что в процессе съемок он не очень дорожил советами сценариста.

В гостинице было прохладно и сумеречно от герани на подоконнике. Нынче герань почему-то слывет признаком мещанства. Плетневу же она всегда казалась загадочным цветком. Может, потому, что ее часто изображали на своих полотнах великие мастера итальянского Возрождения. Или же потому, что подоконники всех комнат в доме Царьковых были заставлены вечно цветущей геранью.

Плетнев задремал, растянувшись поверх покрывала. Слышал сквозь сон, как по реке тяжело и бесконечно долго шлепал буксир. Под окном настойчиво кричал петух, хлопая отяжелевшими от сытой жизни крыльями.

Стряхнув сонное оцепенение, он вышел на крыльцо покурить. Клонящееся к закату солнце щедро золотило поверхность лениво поблескивающей реки как раз напротив станицы.

«Оригинальное начало для будущей картины, — машинально подумал Плетнев. — Шлепает по реке допотопный буксир, его палуба завешана ползунками и детскими пеленками. Буксир обгоняет на излучине «ракета», красиво вспенивая толщу лениво дремлющих вод. Мой герой, разумеется, приезжает в станицу на «ракете». Он хочет вспомнить свое детство. Он втайне жалеет о том, что научно-технический прогресс стер кое-какие любимые им деревенские приметы. Ну, к примеру, вместо колодца — водонапорная башня и т. п. Он хочет влюбиться в местную дивчину, чтоб увезти ее с собой. Или не увезти… Черт побери, банально, изъезжено вдоль и поперек. А что, если вставить какой-нибудь детективный сюжетик: кража в сельпо, убийство сторожа?.. Нет, лучше — на почве сдобренной алкоголем ревности… Герой, конечно же, помогает расследованию… Зарубят. На корню зарубят. У нас ведь не худсовет, а сплошные трезвенники и блюстители морали. А вообще-то трудно представить, чтоб в этой сонной глуши и тиши могла пролиться чья-то кровь. Разве что расквасят кому-нибудь нос в зауряднейшей драке…»

* * *

Михаил ждал его на крыльце гостиницы. Завидев еще издали, вскочил со ступенек, отворил калитку. Пока они поднимались по лестнице, Плетнев думал о том, как принять брата. Вроде бы и выпить полагается по такому случаю — сколько лет не виделись. Где, как не за стаканом, можно преодолеть отчуждение, вызванное многолетней разлукой. С другой стороны, брату ведь каждая капля во вред…

— А я с этим делом завязал, — вдруг сказал Михаил, словно прочитав его мысли. — Конечно, Феодосьевну пришлось помянуть, но я одним ладанным обошелся. Мне даже смотреть на выпивку нельзя. От нее, подлюки, зло прет из человека, — продолжал рассуждать Михаил. — Ладно сидел бы человек один, а то ведь в компанию тянет. Так вот и свара выходит. Не люблю я свары. Крепко не люблю. У вас, брательник, водицы колодезной нету небось. Давайте я к колодцу сбегаю. Помните, какая вкусная водица в колодце возле родничков была?..

… — У Царьковых нынче нехорошо вышло, — сказал Михаил уже в номере. — При Царихе никогда бы так не вышло. Ни в жизнь бы не позволила. Кому хочу, тому и завещаю, — что ж тут непонятного? Тем более Лиза за бабкой до последнего дня ходила. Как за малым дитем. Люда уже лет пятнадцать как не живет с ними.

— Значит, Феодосьевна дом Лизе отписала?

— Ага, Лизе. А Люда с ножиком на сестру кинулась. Спасибо, отец ее, Шурка Фролов, успел за руку схватить.

— И Фролов на поминках был?

— Был, был. А как ему не быть? Теща все ж таки, хоть и бывшая. Она всегда его сторону держала… Люда грозилась на всех управу найти. Ну а Лиза-то тут при чем? Живи, говорит, в моем доме, ты мне нисколько не мешаешь. Только той не жить надо, а деньги за чужое добро выручить. Они, кто по торговому делу, все до денег жадные. Шурка, наверное, тоже хотел на этом деле руки погреть, да у Людочки не больно выкусишь.

Михаил рассказывал об этом отстраненно и совсем беззлобно, и Плетнев припомнил, что его брат ко всем без исключения людям относился ровно, без предвзятости. Если не считать коротких приступов гнева.

— Выходит, Люда собирается опротестовать завещание? — спросил Плетнев.

— Я, брат, по-ученому не понимаю. Люда на всю станицу кричала, будто бабку силой заставили все на Лизу написать. Кто же это силой заставлять будет? Марьяна все ж таки мать Людочкина. Да и бабку Нимфодору, бывало, не заставишь силой даже «здрасьте» сказать.

Саранцев рассказывал Плетневу сегодня утром, когда подкатил на цистерне с бурой, точно жидкий кофе, водой помыть его «жигуленок», что Люда за неделю до смерти бабушки заявилась в станицу с кульком пряников и букетом махровых георгин, а после ее посещения Царихе хуже сделалось. Люда ушла домой уже по-темному. «Ни с кем не здоровалась по пути. Даже от своей крестной матери харю отворотила», — с осуждением комментировал Саранцев.

— Наша мать на меня хотела дом отписать. А за месяц до смерти передумала — побоялась вас, братец, обидеть. Она вас сызмальства сильней всех любила. Как Цариха Лизу. Вы же мне взяли и отдали все деньги.

— Ты бы меня хоть в глаза на «вы» не называл.

— Оно само называется. Так мне с вами ловчей разговаривать. И денег попросить на «вы» язык не повернется…

— Тебе сколько нужно?

— Нужно много, а возьму десятку. Если дадите, брат.

«На пропой даю, — думал Плетнев, доставая из бумажника десятирублевку. — Впрочем, все равно: если захочет — наберется. Только напоят сердобольные души какой-нибудь отравой».

Брат вдруг засобирался.

— Ночуй у меня, — предложил Плетнев. — Темно уже на дворе. О себе расскажешь. Ты так в Заплаве и обитаешь?

— Не, я в охотничье хозяйство перебрался. Там оно спокойней. А о себе чего рассказывать? Пустая жизнь. Это у вас, брательник, она интересная и красивая. А мы тут что? Выпил да закусил. Бывает, что и побузил, — не без того. Эх, хорошо, брательник, что вы вовремя из этого капкана деру дали… Я завтра на зорьке в путь тронусь. На шлях выйду, а там полчаса на попутке.

— Вот и ночуй у меня. Обсудим, как жизнь твою подправить. Все-таки твой младший брат кое-что в ней кумекает. Давай разувайся — сопреешь в сапогах.

— Нет, брательник. Не серчайте. Мне тут одного человека требуется проведать. Ну, бывайте в полном здравии и при богатстве.

Михаил осторожно прикрыл за собой дверь.

«Неужто у него зазноба в нашей станице? — размышлял Плетнев. — А что, не старый еще…»

Он вспомнил, что после того, как Марьяна выгнала Людиного отца, Шурку Фролова, Михаил повадился к ней в медпункт. Райка Саранцева пошла как-то за глазными каплями для свекра и, говорила, по забывчивости, а там кто ее знает, зашла не постучавшись. «А они там с Мишкой милуются, — трепалась после Райка. — Я-то думаю: что это у Марьяны последнее время халат помятый. Раньше, бывало, такой аккуратисткой держалась…»

Михаилу в ту пору было двадцать два. Он недавно пришел из армии и жизни еще толком не видел. Когда разговоры достигли ушей их матери — случилось это в тот же день к вечеру, — она обругала сына «кобелем» и даже ударила по щеке. Михаил кричал, что женится на Марьяне, хотя она и старше его на целых двенадцать лет, что они любят друг друга и никому не позволят ломать их жизнь.

Мать молча выслушала его. Уже в сумерках покрыла голову клетчатой шалью, которую доставала из сундука по большим праздникам, и вышла на улицу через заднюю калитку, хотя сама ругалась, если ребята ходили через бахчу. Плетнев видел, как она входила во двор к Царьковым, отмахиваясь подобранной по пути палкой от их цепной собаки.

На следующее утро Марьяна пришла на работу, покрытая по самые брови белым батистовым платком. Та же Райка растрезвонила по станице, будто видела, как Мишка встретил Марьяну вечером возле почты, а та отвернулась от него и прошмыгнула во двор к Борисовым. Еще Плетнев припомнил, как просыпался по ночам от едкого дыма Мишкиной папиросы, видел в темноте ее дрожащий огонек, слышал сухое сдавленное покашливание, но сон одолевал его еще до того, как он успевал подумать, отчего не спит старший брат. Днем они почти не виделись, каждый живя собственной жизнью.

Плетнев вспомнил, как пьяный Михаил тряс у Царьковых забор и швырял камнями в собаку, а когда на крыльцо вышла Лариса Фоминична, обозвал ее «немецкой овчаркой» и грозился поджечь дом. Вскоре брат ушел из станицы и дал знать о себе только под Новый год. В своем коротком письме он сообщал, что работает на стройке. Целых три года от него не было вестей. Как-то мать встретила в райцентре кума, и тот сказал, что Михаил обосновался на хуторе Красная Глина, сошелся с многодетной вдовой и по-страшному пьет.

Через неделю — дело было под Пасху — мать положила в плетеную корзинку полсотни яиц, засыпала их семечками, чтоб не побились. До райцентра ее подвез на двуколке Яшка-почтарь, дальше добиралась на попутках. Вернулась под вечер во вторник, в проливной дождь. Плетнев видел в окно, как она спускалась от база босая, чувяки лежали в пустой корзине. Он тогда болел свинкой и сидел целыми днями в жарко натопленной комнатушке за печкой, в который раз перечитывая «Князя Серебряного» Алексея Константиновича Толстого. Едва прояснилось, как к ним прибежала соседка, Даниловна, Михаилова крестная, и мать стала вполголоса рассказывать ей о своей поездке. До Плетнева долетали лишь отдельные фразы: «Вот уж угораздило Мишку… Оба не просыхают…» А Даниловна за каждым словом вставляла свое: «Батюшки родимые».

Потом Михаила видели на кирпичном заводе, в винсовхозе «Журавский». В станице он объявился, уже когда Плетнев сдавал выпускные экзамены. Мать доила в вербняке корову, и Михаил вроде бы обрадовался, что не застал ее дома. Сказал, что его подбросил на своей полуторке Витька Кривцов, шофер сельпо, с которым он и назад собирается, как только тот разгрузит на пекарне муку. Еще он сказал, что ему очень жаль, что матери нету дома. «Ты, это, у Царьковых часто бываешь?» — как бы между прочим спросил брат. Плетнев помнит, что смешался от его вопроса, — вдруг кто-то подглядел, как они с Людой обнимались в Терновой балке, — и промямлил что-то невразумительное. «Ты привет им от меня передай. И Люде, и… матери ее. Слышь, обязательно передай. А нашей мамке скажи: не хуже других живу. И пью не больше других. А с чего пью — не ее ума дело. Горюю, родить меня опоздали — в войну бы от меня больше проку вышло. А так… — Он безнадежно махнул рукой. — Ну, бывай здоров, брательник».

Он сбежал со ступенек и не оглядываясь зашагал в сторону пекарни.

Мать пришла минут через двадцать. Поставила ведро с молоком и как была, в галошах на босу ногу, побежала к станичной пекарне. Витька Кривцов с белыми от мучной пыли бровями и волосами сказал, что Михаил минут десять как уехал с Яшкой-почтарем. «Все равно я их еще до родников обгоню, — сказал Витька. — Яшка выпимши, а Меланья, как почует спиртной дух, тащится как дохлая, хоть убей ее. Подлая кобыла».

Одно время Плетнев очень стыдился брата. Боялся, что тот отыщет его в Москве, начнет беспокоить просьбами. Но Михаил прислал всего два письма на адрес телевидения. (Это случилось вскоре после показа короткометражки на антиалкогольную тему по сценарию Плетнева.) Уже тогда он обращался к нему на «вы» и по имени-отчеству. В первом просил прислать «один пар кальсон, пусть которые с дырками, только бы теплые». Во втором сообщал, что отсидел три года за то, что стрелял в бывшую полюбовницу из двустволки, но «теперича на воле и чувствую себя нормально».

Плетнев сидел возле окна, не зажигая света, и думал о том, что нет у него родни ближе, чем Михаил. Есть, конечно, дочка, которую он любит до безумия. Но Светка — их с Аленой будущее, с Михаилом же у них общее прошлое, общая память о рано умершем отце, о голодном послевоенном детстве, о матери, с ее самоотверженной любовью к ним.

«Надо бы помочь брату, — думал Плетнев. — Есть ведь в Москве отличные специалисты, лекарств от этого дела уйму изобрели. Гришка Суханов, говорят, три года капли в рот не берет, Яновский даже на банкетах минеральную дует. Может, и Михаила еще не поздно от этого дела отвадить».

Последнее время Плетнев вроде бы и думать забыл о том, что у него есть брат. Отдалились друг от друга, что называется, и во времени, и в пространстве. Ну да, пять лет не виделись, с того дня, как мать схоронили. Мать между ними вроде связывающей цепочки была. А теперь и эта цепочка порвалась. Он в своей работе по уши увяз — обсуждения, худсоветы, съемки, тяжелая поденка за письменным столом, когда тебя со всех сторон поджимают безжалостные сроки производства. Ну и, конечно же, семья. А брат есть брат. И болит за него душа. Еще как, оказывается, болит…

Сколько помнил Плетнев, брат сроду к спиртному тяги не имел. А потом вдруг пошло-поехало, и теперь, конечно, бессмысленно искать в этом виноватого.

В станице поговаривали, будто Марьяна, после того как Михаил из станицы ушел, от ребенка избавилась, хотя уже на четвертом месяце была. Но это опять-таки Райкина информация. И откуда это Райке все на свете известно? Вроде бы приехала она, рассказывает, уже в сумерках с огорода и лодку никак примкнуть не могла — песка в замок набилось, а тут голоса…

— Слышу, Лариса Фоминична уговаривает сестру на это дело решиться. Вроде бы как по-доброму уговаривает, ласковыми словами, а у самой голос строгий такой. Учительница, она и в жизни учительница, — добавила от себя Саранчиха. — Они на Кизилиной лодке сидели, а я со стороны вербняка пристала — меня течением туда снесло. Марьяша заплакала. «Дай хоть этого ребеночка сама выращу, — говорит. — Не губи душу». Тут буксир проклятый зашлепал из-за острова, и радио на нем орет… Оно, конечно, Людочку бабка растила — Марьяше тогда не до дитя было. Пока с Шуркой жила, по пять раз на день дрались и мирились.

Если Райка не врет, уговорила, выходит, Лариса Фоминична сестру. Может, пожалела — по себе знала, как косо смотрят люди на мать-одиночку, а может, побоялась, что младенец потеснит из сердца бабки безраздельно господствовавшую там Лизу.

Вот брат сказал — пустая жизнь, а тут — на целую киноповесть. Недаром, значит, он, Плетнев, приехал сюда. Все-таки современность современностью, а он предпочитает вечные темы. Кто сказал, что они несовременны? Кстати, осовременить можно любой сценарий — но это уже не его забота…

«Если наш герой приезжает в родную станицу на «ракете», то уезжать он должен на том допотопном буксире с пеленками и ползунками на палубе. Из-за густого тумана все «ракеты» стоят на приколе, а буксир медленно, но верно увозит моего героя, полного незабываемых впечатлений, домой…»

Плетнев зажег свет, вытащил из портфеля стопку бумаги. Кажется, вырисовывается. Так сказать, есть рамка для сюжета. Это уже кое-что.

В комнате было адски душно, и он распахнул настежь окно, хотя Даниловна, славная, заботливая Даниловна, которую он в детстве второй матерью считал, предупреждала его, что «комарей нынешний год как никогда».

Тишина вокруг — листик на дереве не шелохнется. А ночь-то, ночь!.. Безветренная, звездная, ароматная. Даже богатыми средствами современного кино не передать благодатную, расслабляющую красоту этой июльской ночи.

Плетнев погасил свет, так и не притронувшись к бумаге. Долго еще он сидел у раскрытого окна, отпугивая комаров дымом сигареты. В смородиновом кусте возле забора строчила цикада, деловито сновали своими таинственными тропками ежи, едва слышно шурша травой. Он поискал глазами дом Царьковых: там светилось всего одно окно. Кажется, в Лизиной комнате, хотя он вполне мог и перепутать.

Плетнев загасил окурок, забрался под простыню. Здесь все пахнет степью: родниковая вода, вафельное полотенце, которое повесила возле умывальника заботливая Даниловна, сам воздух… Или ему так кажется? Потому, что вокруг него бескрайняя, безбрежная степь, плещущая волнами сладких и горьких, пышных и совсем неприметных трав…

Плетнев внезапно проснулся от какого-то чужеродного звука. Звук остался в том темном пространстве, куда отступил его сон. Здесь же, в летней ночи, вздымался до самого неба собачий хор. Громкий женский вопль «Убили!» эхом раскатился в заречном лесу. В соседнем дворе тревожно гоготнули гуси.

Какое-то время он лежал еще с закрытыми глазами.

— Сергей Михайлович, Бога ради, проснитесь! — услышал он срывающийся на плач женский голос. Кто-то тряс его за плечо.

Красный свет хлынул на него мгновением раньше, чем он открыл глаза. Так было в детстве, потому что мать, будя его по утрам, подносила к самому лицу зажженную свечу.

Он не сразу сообразил, в чем дело. В ярком свете лампочки в изголовье кровати увидел расплывчатое красное пятно и решил, что этот цвет из недавнего сна.

— Вставайте скорей! — настаивал голос. — Машину заводите!

Пока Плетнев натягивал штаны и рубашку, спросонья никак не попадая в рукава, Марьяна стояла возле стенки, нервно теребя ворот своей красной кофточки.

— В Ларису стреляли! Через окно, — захлебываясь от возбуждения, рассказывала Марьяна, пока он выезжал со двора на улицу, то и дело царапая низом пропаханную трехтонкой Саранцева колею. — Я уже у себя свет погасила. Слышу — бацнуло поблизости и стекло звякнуло. Сперва подумала, баллон с огурцами в подполе разорвало. Потом слышу, ломится кто-то через сирень и Волчок от злости прямо с цепи срывается. И вроде бы как порохом запахло. Я блузку с юбкой накинула — и в залу. Лизка в одной рубашке выскочила. У Ларисы свет горел. Мы дверь к ней открыли, а она на полу сидит, согнувшись. И молчит… Хоть бы застонала, что ли. Господи, что же теперь будет? — Марьяна всхлипнула. — Крови-то целая лужа. Она рук от груди не отымает, а с лица белее мела. Мы с Лизой ее на кровать положили. Господи, беда какая…

— Кто же мог в нее стрелять? Нет, это абракадабра какая-то. Из чего стреляли?

— Из охотничьего небось. У нас в станице охотников много…

Ларису Фоминичну перенесли на одеяле в машину. Она лежала с закрытыми глазами и не отнимала от груди рук. Лиза подстелила на сиденье клеенку. Плетнев удивился, что она в такую минуту может помнить о каких-то мелочах.

* * *

Хирург районной больницы вышел в коридор, вытирая полотенцем руки.

— Порядок, Фоминична, — бодро сказал он. — Семь дробин извлек. Да это ерундовина. Под кожей сидели. Вот пуля, которая ключицу перебила, та не нашлась. Дома поищи. Милиции она будет нужна. Ну ничего, срастется ключица. Ты как, останешься возле нее на ночь?

— Мне утром на работу. Нет, нельзя мне остаться, — решительно отказалась Марьяна.

— Да в вашей Дорофеевке все как на подбор богатыри. Для них медпункт скорее клубом служит, так сказать, источником информации. Так что спокойно можешь сделать себе выходной.

— Нет, Петр Степанович, спасибо вам. Я лучше завтра к Ларисе забегу.

— Дело хозяйское. Елизавете Васильевне скажи: все в полном порядке будет. Только придется Ларисе Фоминичне у нас недельки две погостить. А вы в милицию заявили? — спросил Петр Степанович, почему-то обращаясь к Плетневу.

Марьяна растерянно покачала головой.

— Пока нет, — отозвался Плетнев. — Но надо обязательно заявить.

— Да толку с них… Вон мою моторку уже вторую неделю разыскивают. Ладно, домой езжайте — уже светать начинает. Я сам сообщу: начальник милиции — мой сосед.

К станице они подъезжали на рассвете. На повороте из-за Колодезного бугра брызнула малиновая заря, растеклась по серебрящейся легкой рябью реке, полыхнула по темным окнам спящих домов.

«Михаил собирался на рассвете на шлях выйти, — вдруг вспомнил Плетнев. — Что-то не попался он нам по дороге. Может, проспал».

Внезапно его полоснула страшная мысль: а что, если в Ларису Фоминичну стрелял Михаил? На какое-то мгновение он разжал лежавшие на руле руки, и машина, вильнув, подпрыгнула на ухабе. Нет, нет, нельзя подозревать человека в преступлении по одной только причине, что много лет назад он совершил нечто подобное.

— Брат у вас был, — утвердительно сказала Марьяна. — Он не сказал, куда после собирается?

— Я ночевать его оставлял, — оправдывающимся тоном сказал Плетнев. — Отказался. Кого-то ему проведать было нужно.

— Вы меня к дому не везите — я дворами пройду, — сказала Марьяна. — Меня станичные собаки признают. — Она попыталась ему улыбнуться. — Здесь я и слезу.

Плетнев видел, как Марьяна спускалась к дому сперва проулком, потом через двор Даниловны. Свою калитку открыла не сразу — постояла с полминуты, как бы собираясь с силами, потом быстро нырнула под купы буйно разросшихся деревьев.

«Надо было задержать Михаила, расспросить про житье-бытье, — сокрушался Плетнев. — Загадочный он человек… Я ведь и по сей день не знаю, чем он живет, дышит. А надо бы, надо мне это знать. С другой стороны, попробуй выпытай у него хоть что-то — с детства скрытностью отличался. А тут еще меня не то стесняется, не то вовсе чужаком считает. И все-таки я мог, мог удержать его. Вспомнили бы мать, детство… Я ж сунул ему десятку — и с концами…»

* * *

Лиза сидела за столом под старой раскидистой вишней. Плетнев очень хорошо помнил это могучее дерево, со ствола которого по весне свисали темно-янтарные сосульки древесного клея, которым он так любил лакомиться в детстве. Она резала яблоки, аккуратно раскладывая их прямо на железной крыше погреба. Плетнев молча сел напротив, так же молча положил перед ней сборник своих киноповестей с его фотографией чуть ли не институтских времен. И только потом спохватился, что выбрал для этого не совсем подходящее время.

Лиза посмотрела на него обрадованно и с благодарностью.

— Спасибо… А я, как видишь, не могу сидеть сложа руки. Может, вам… нет, конечно, тебе с Марьяной поговорить нужно? Она в медпункте.

— Мы с ней за ночь наговорились. А с тобой еще и двух слов сказать не успели. Лиза, скажи мне, это правда, что у Марьяны должен был быть ребенок от Михаила?

Лиза нагнулась к корзинке за яблоком, и Плетнев не видел выражения ее лица. Когда она распрямилась, лицо было спокойно, даже бесстрастно.

— Правда. Мать уговорила Марьяну избавиться от ребенка. Бабушка против была. Бабушка до самой смерти жалела, что не настояла на своем. Ты только сейчас узнал об этом?

— Нет, я и тогда слышал. Но как-то значения не придал. А теперь стал прокручивать в голове Михаилову жизнь, и жалко мне его стало. А еще тревожно за него. Судя по всему, неприкаянный он человек. Видно, по-настоящему любил Марьяну, да только разлучили их. Правда, с тех пор столько воды утекло.

— Время здесь ни при чем.

— Думаешь, они с Марьяной до сих пор друг друга любят?

Лиза бросила нож в корзинку с яблоками, вытерла руки тряпкой. Она смотрела на Плетнева удивленно и слегка растерянно.

— Этого я не знаю. Могу только предполагать. Мне кажется, они часто видятся.

— Значит, как говорится, старая любовь не ржавеет.

И снова Плетнев почувствовал на себе все тот же удивленный и растерянный Лизин взгляд.

— Кто же все-таки мог стрелять в твою мать? Ее в станице все уважают, даже немного побаиваются: она такая строгая и неприступная. Не обижайся, Лиза, но она, мне кажется, несколько суховата.

— Я это знаю. — Лиза спокойно кивнула.

— Да, кстати, хирург сказал, пуля должна быть в комнате. Вы не находили ее?

— Мы ее не искали.

Плетнев услышал, как у калитки остановилась машина, увидел двух милиционеров, неторопливо идущих к дому. Рядом с ними семенила запыхавшаяся Марьяна в белом накрахмаленном халате.

Со стороны улицы у забора уже маячила круглая, словно подсолнух, голова Саранчихи, к которой вскоре присоединилось несколько таких же любопытных станичных баб.

— Да, прямо скажем, поганое дельце, — изрек пожилой майор, расположившись со своим коллегой после осмотра дома и сада за столиком под вишней. — Сюда бы не мешало эксперта из города. Да ведь не пришлют. Вот и крутись тут со своими ограниченными возможностями: ни лаборатории, ни навыков. Привыкли мы тут с пьяницами и прочими бузотерами воевать. Эх, ну надо же такому случиться! — Майор сокрушенно крякнул. — Ну ладно, была не была. Может, подозреваете кого-либо? Может, пострадавшей кто-то угрожал или, как говорится, зуб на нее имел?

Плетнев усмехнулся наивности майора, задающего явно непрофессиональные вопросы.

— Маму в станице уважают, — ответила Лиза. — На последнем родительском собрании все в один голос уговаривали ее повременить с уходом на пенсию, хотя по возрасту ей давным-давно пора.

— Ну… а может, с ней какие-то давние счеты сводили? Знаете, как оно бывает: тянется ниточка из прошлого, а потом вдруг оказывается, что это не ниточка, а бикфордов шнур. Ладно, вы тут подумайте, а я еще пострадавшую расспрошу, когда Степаныч допустит к ней нашего брата. А пульку-то все-таки хорошо бы найти. Куда она могла запропаститься? Вроде бы щелей в полу нету. И хорошо, если бы вы вспомнили, на ком из гостей были резиновые сапоги сорок четвертого размера. Эх, пульку бы, пульку найти…

… — У тебя сегодня нет вызовов? — спросила Лиза у Марьяны, когда милицейский «газик» отъехал от калитки. — Я хотела после обеда к маме съездить. Сашка Саранцев вызвался подвезти на молоковозе.

— Я сегодня за медикаментами собиралась. Заодно и к Ларе зайду. Ты уж теперь не бросай дом. Домовладелица.

Лиза словно не заметила явной подковырки.

— Ты же обычно по четвергам за медикаментами ездишь. И с утра.

— Ильинична звонила, велела, чтоб я сегодня приехала, — пояснила Марьяна. — Она с завтрашнего дня на ревизию закрывается.

— Тогда я завтра маму проведаю, — сказала Лиза. — Туда подвезет кто-нибудь, а назад сама дойду.

— Может, проводите до медпункта, Сергей Михайлович? — поднимаясь со скамейки, спросила Марьяна. — Конечно, если хотите, оставайтесь с Лизочкой. — Она улыбнулась. — Просто я думала, нам с вами по пути.

Она кокетливо поправила сбившуюся косынку. Когда они вышли за калитку, сказала тихо и совсем другим голосом:

— Ваш брат у Саранцевых сегодня ночевал. К Сашке среди ночи ввалился — весь в глине и здорово выпивши. Уже после того, как в Ларису стреляли. Сашка прибежал за мной, когда я медпункт открывала. Насилу, говорит, утра дождались. Пить ему ни грамма нельзя с таким сердцем.

— Он у них?

— Обещал меня дождаться. Я его на моторке до райцентра подброшу.

— Мне нужно с ним поговорить. Я…

— Я сама поговорю, — перебила его Марьяна. — Вы человек… хоть и не чужой, а все-таки пришлый. Извините, если обидела, да только сейчас не до обид.

— Интересно, по какому такому праву вы все на себя берете? — Плетнев поймал себя на том, что его задело слово «пришлый». — Вам он ни кум, ни сват…

— У меня на него свои права. Ясно? И я никому их уступать не собираюсь. А вы… вы к нему настороженно относитесь — я это всей кожей чувствую. Ну и что, если человек в тюрьме срок отсидел?

— Ничего, разумеется, однако ж…

— Вот видите. Нет, к Михаилу я вас не пущу, так и знайте. Даже если бы он в Ларку и стрелял, я бы сроду никому про это не сказала. Ни под какой пыткой. Ларка еще не того заслуживает.

Плетнев удивленно посмотрел на Марьяну. Она улыбалась как ни в чем не бывало. Будто не она, а кто-то другой только что произнес эти чудовищные слова.

* * *

«Нужно Алене дать весточку, — размышлял Плетнев, поднимаясь по ветхим ступенькам к себе. — Она думает, я над заявкой потею, пытаясь втиснуть гибкие творческие идеи в негнущиеся рамки кинопроизводства, а я тут сам в такие рамки попал!.. Да нет, Михаил скорее всего и ни при чем, однако тот майор недаром спрашивал про какой-то зуб. Если принять во внимание, что здесь все и всё друг про друга знают, нетрудно вспомнить, что у Мишки есть причина иметь зуб на Ларису Фоминичну. Это и Марьяна подтвердила. Ишь как она ее полоснула! Мишка, Мишка, неужели ты мог?.. Нужно что-то предпринять, не то наша славная районная милиция таких дров наломает! Тем более что тень в первую очередь падает на тех, кто побывал в местах не столь отдаленных. Черт побери, еще не хватало иметь в анкете брата-уголовника!»

Как жаль, что рядом нет Алены, с ее непоколебимой логикой, с ее иронией, трезвым, спокойным взглядом на жизнь.

Надо бы отправить ей в Дубулты телеграмму. Такую, например: «Творю, скучаю, нет мне без вас жизни».

Алена была умной женщиной, и Плетнев, оглядываясь на прошлое, подчас думал о том, что с женой ему крупно повезло. Без Алены он вряд ли бы достиг того, чего все-таки достиг.

Учились в одном институте, он — робкий, застенчивый деревенский парень, она — красивая, привлекательная, уверенная в себе. Уже на втором курсе Алена снималась в кино, давала интервью прессе. Его же путь к успеху был ухабистым и далеко не прямым. Да что сейчас вспоминать об этом! Вытянул, одолел заслоны, попал, что называется, в обойму. Алене спасибо за преданность, веру в его талант, наконец, за крепкую бескорыстную поддержку Плетнева со стороны ее знаменитого отца.

Алена уже давно не снималась в кино, хотя как дочь известного кинорежиссера и жена далеко небезызвестного сценариста могла рассчитывать на хорошие роли.

— Или кино, или семья, — заявила как-то Алена, вернувшись из очередной длительной киноэкспедиции. — Тем более что Джульетты Мазины из меня не получилось. Прощайте, вы, девичьи сладкие мечты! Дом, милый дом…

Плетнев был очень благодарен жене за ее мужественное решение.

«Вот только выясню, причастен ли к преступлению Михаил, и сразу махну к ним, — пообещал он себе. — Заявку, в конце концов, и в Дубултах можно написать… А Лиза какая-то холодная, слишком уж бесстрастная, — ни с того ни с сего подумал он. — Может, она хорошо освоила приемы аутогенной тренировки? Нет, дело скорее всего в том, что Лиза очень скрытная. И каждое слово у нее на вес золота. Удивительный типаж. Хотя нет, почему удивительный? Лиза — тип русской женщины, сложившийся не за одно столетие. Где, как не в глухой провинции, сохраниться этому интересному, в настоящее время уже немногочисленному племени людей, бескорыстно вкладывающих в любимое дело душу, силы, умение и получающих от этого истинное удовлетворение?»

* * *

Под вечер Плетнева снова потянуло к Царьковым.

Лизу он нашел в огороде. Босая, в коротеньком, почти детском платьице она собирала в корзинку огурцы.

— Сейчас угощу тебя чаем. С вишнями, — сказала Лиза в ответ на его извинения по случаю внезапного вторжения.

Он шел за ней следом с корзинкой в руке, лавируя между намертво сцепившихся чубуками могучих виноградных кустов. Лиза шла легкой походкой, наклоняясь под низко нависшими плетьми винограда. Она казалась ему совсем девочкой.

— Я сегодня всю ночь не спала, — рассказывала Лиза, накрывая на стол под старой вишней. — Сперва, после поминок, мы все никак разойтись не могли, а после этого выстрела мне вдруг так страшно сделалось!.. Когда Марьяна вернулась из райцентра, я немного успокоилась, даже задремала. А она все утро под окнами бродила, вздыхала.

— Есть от чего вздыхать. Вот ты, Лиза, молодцом держишься. Я к тебе за поддержкой пришел. Возле тебя спокойно, так безгрешно на душе.

Лиза потолкла в больших глиняных кружках вишни, которые срывала с веток над головой, потом засыпала их сахаром и залила крепким чаем. Когда она протягивала Плетневу через стол кружку, ему показалось, будто она хочет что-то сказать… Но она так ничего и не сказала. Ему же почему-то сделалось удивительно легко. На него снизошло умиротворение, ни о чем на свете не хотелось думать.

— Ты колдунья, Лиза, — сказал он. — Наколдуй мне, чтоб я снова в детстве очутился. Со всеми его ощущениями, запахами, восторгами. Наколдуй! Я последнее время совсем свое детство забыл.

— Ты неправду говоришь. Забыть можно все, кроме детства и…

Она вдруг смутилась, прижала к щекам ладони и опустила глаза.

— А ты, Лиза, помнишь свое детство? Кстати, почему ты не осталась работать в городе?

— Как бы тебе объяснить?.. Дело в том, что тут я могу быть сама собой. Тут мне притворяться не нужно — ни перед собой, ни перед другими. А это ведь так важно — не притворяться. Правда?

— Наверное. Ты на самом деле очень органично вписываешься в окружающую среду.

— Ты, между прочим, тоже.

— Спасибо за комплимент.

Плетнев усмехнулся. Он вспомнил вдруг, каких усилий ему стоило изжить провинциальные манеры, избавиться от мягкого, так заметного в столице южного говора. Теперь, кажется, он обрел и раскованность, и столь необходимую ему легкую небрежность в общении с людьми. Лиза же, оказывается, считает иначе. Неужели она права?

— Марьяна меня явно недолюбливает. И наверняка не доверяет мне, — вдруг поделился он своими соображениями с Лизой.

— Не обращай на нее внимания. Она другой раз такое начинает нести…

— Да, экстравагантная особа, эта Марьяна, ничего не скажешь. Еще хороша собой, на язык резка, и душа у нее…

— Душа у нее отзывчивая, — подхватила Лиза. — Только иногда на нее такое находит — хоть беги.

— Но ты, я вижу, все готова простить. Скажи мне честно, Лиза, тебе легко дается всепрощение или ты долго вырабатывала в себе это свойство?

Лиза молчала. Она напряженно щурила свои слегка раскосые, как у всех Царьковых, глаза.

«Красива, но чего-то в ней не хватает, — размышлял Плетнев. — Чего же? Может, женственности? Да нет, это в ней есть. Ей бы чуть-чуть наигранности, кокетства… Хотя пускай остается такой, какая есть. Она не играет в искренность — она такая на самом деле. С ней необычно, за нее тревожно. Конечно же, Лиза — сверхранимое и сверхчуткое существо, хотя пытается скрыть это всеми силами. Впервые за много лет встречаю женщину, не желающую выглядеть лучше, чем она есть на самом деле. Ни внешне, ни…»

— Мне Люду жаль, — вдруг сказала Лиза, положив на стол крупные руки. — Обидела ее бабушка тем, что дом мне завещала. Я говорила бабушке — Люда тоже в этом доме выросла.

— Вы с ней слишком разные, чтоб ужиться под одной крышей.

— Раньше уживались. Даже любили друг друга. Я ее когда-то очень крепко любила.

Плетнев припомнил, как маленькая Лиза пасла коз за свою старшую сестру, косила траву для коровы, хотя мать строго-настрого запрещала ей брать в руки косу. Люда всегда относилась к младшей сестренке со снисходительным превосходством, при посторонних называла «моя лапочка», «киска», иногда расчесывала свалявшиеся от речной воды длинные, похожие на сноп перезревшей ржи Лизины волосы. А то вдруг ни с того ни с сего гнала ее от себя, топала ногами, дразнила «выродком» и «поганкой». Лиза, захлебываясь рыданиями, забивалась в дальний угол сада или на полати. В ответ на упреки домашних Люда дерзко улыбалась.

— По-моему, Люда тебя с детства ревновала. И к бабушке, и к Марьяне. Может, даже к матери.

— Ты прав. Но у нас в роду все ревнивые. Это плохо, да?

— По-моему, это ужасно. Как выражается Чебаков, «страсти под соломенной крышей».

Оба разом улыбнулись, и Плетнев почувствовал, что Лиза стала ему еще ближе.

Ее лицо посерьезнело, будто по нему пробежала тень.

— Люда в райцентр переехала после того, как ее сын в реке утонул, — шепотом сказала она.

— У Люды был сын?

— Да. Они три года с Сашкой Саранцевым прожили. Потом она от него ушла. И Вовку забрала. Люда Вовку по-сумасшедшему любила, каждой шалости потакала, сроду руки на него не подняла. Вовка капризный рос, самовольный. А вообще-то добрый был парнишка, умненький. Упал с моторки в паводок. Сам завел и на середину реки выехал. Люда с Марьяной в тот день ко мне в гости поехали. Обе веселые были, довольные — обнов в городе понакупили. Это мама недоглядела, хотя и выходная была. А вообще-то за Вовкой невозможно доглядеть было… Бабушка в тот день ушла в Заплавы куличи святить. Хотела Вовку с собой взять, но мама не позволила ребенка по церквям таскать.

— Да, жестокая рука у нашей хозяйки-судьбы. И что, Люда с тех пор так и живет одна?

По Лизиному лицу все время скользили блики пробивающегося сквозь листву закатного солнца, и Плетневу казалось, будто оно постоянно меняет выражение.

— Мы… я к себе ее звала. Одно время она засобиралась было, потом неожиданно замуж вышла. Но теперь снова одна. Знаешь, мне иной раз кажется, Люда сама не ведает, что ей нужно. Шарахается из стороны в сторону.

— Михаил сказал, она деньги любит.

— Может, и так. Ей кажется, будь у нее деньги, жизнь бы по-другому сложилась. Наивная, как ребенок пятилетний. — А ты, Лиза, разве не наивная? Ну хорошо, хорошо, не стану тебя на чистую воду выводить. Ты мне лучше откровенно скажи: кто мог стрелять в Ларису Фоминичну? Ведь не Михаил же?

— Нет, только не он. — Она сказала это чересчур поспешно. — Нет, нет, это не он! Такая развязка была бы слишком примитивной. Тебе еще чаю? Только не уходи, ладно? Я сегодня такая счастливая, что даже совестно признаться.

«Она вся будто простым карандашом нарисована, — подумал Плетнев. — Нет, скорее углем: тень, свет, снова тень… Правда, света гораздо больше, чем тени. Не света, а лучистого сияния».

— Лиза, ты идеалистка. Тебе, наверное, уже говорили об этом?

— Говорили. Но не в этом дело. Знаешь, почему я не осталась после института в городе?

Плетневу почудился в Лизиных глазах лукавый задор. А может, все дело в этих неугомонных солнечных бликах?..

Она не стала ждать его встречного «почему». Сказала просто, не отводя взгляда:

— Потому что здесь я к тебе ближе всего. Прости, что выражаю свои чувства так несовременно…

* * *

— Фоминична говорит: полегчало ей, — рассказывала зашедшая прибраться Даниловна. — Боли к вечеру стихли, кушать попросила. Ну и слава Богу! А милиционеры-то у Людки и спрашивают, когда она домой пришла. Да она еще по-светлому из станицы вышла. Я за телкой ходила, когда они с Шуркой Фроловым у родников мне встретились. Чуть ли не бегом бежали. А Шурку допросить не могут — со вчерашнего дня не просыхает.

— Небось это все Раисины сведения, — усмехнулся Плетнев.

— Да нет. — Даниловна махнула рукой. — Стала бы я эту балаболку слушать. Мне племяш рассказал, Дунин сын. Ты должен помнить его — Дуня в вашей школе техничкой работала, а он на два класса тебя моложе. Он на Нюрке Самохиной женат. Нюркин отец в милиции работает. От него он все и узнал.

— А что еще ваш племяш рассказывал?

Даниловна внезапно перешла на шепот:

— Еще он сказывал, что Михаила тоже расспросить хотели, где был да что видел, а он будто в воду канул. Я сама видела, как они в обед с Марьяной к моторке шли. Чтоб в райцентр ехать. Но его в райцентре никто не видел.

Плетнев насторожился.

— Ну да! Быть того не может. А что Марьяна говорит?

— Она сказывает, Михаил вроде бы попросился у нефтебазы его высадить. Увидел, что там лесхозовская машина заправляется, и решил, чем на перекладных добираться, лучше прямо к дому — их хозяйство с лесхозом в одном поселке. Милиция звонила туда — нету его.

— Как же так? Куда от мог запропаститься? — заволновался Плетнев.

— Господь его знает.

— Но он же засобирался еще на рассвете к себе выехать.

— Мало ль что собирался. Мог дружков каких встретить. Ты ж небось денег ему отвалил.

— Было дело…

— Ну вот, выходит, сам Бог велел загулять. Тьфу, окаянный, опять отвязался. Ошейник, разбойник, расстегивать научился. У Саранцевых Сильва гуляет — теперь до рассвета в лопухах будут гавкать. — Даниловна резво выскочила на крыльцо. — Пират, Пират, поди сюда, негодяй…

«Итак, брата хочет допросить милиция, — думал Плетнев. — Допрыгался. Еще бы. Здесь не то, что в городе, — здесь все на виду. А он, дурак, вместо того, чтобы чистосердечно рассказать, что хотел навестить ночью свою возлюбленную, взял да смылся с глаз долой, тем самым еще больше насторожив милицию. Если только не сам стрелял из ружья. Если не стрелял… если… Ну да, тогда он мог видеть, как кто-то другой стрелял. Наверное, спрятался в саду и ждал, когда погаснет во всех окнах свет, чтобы пробраться в комнату к Марьяне. Но до того, как он успел это сделать, прогремел выстрел…»

Плетнев схватился за телефон. Нужно позвонить в милицию и высказать им это соображение. Конечно же, Михаил не совершал преступления, но он мог видеть… А если он что-то видел и про это знали, он стал опасен для того, кто стрелял. Но как преступник смог разглядеть в темноте, что в саду кто-то есть? Правда, Марьяна наверняка знала, что Михаил придет ее проведать. Может, они даже условились о свидании во время поминок. Тогда, значит, Марьяна… А ведь как раз Марьяна не позволила ему увидеться с братом. Самым решительным образом этому воспротивилась. Она сама повезла Михаила на моторке в райцентр и могла по дороге…

«Ишь, до чего додумался, — осадил сам себя Плетнев. — Ну да, Марьяна очень смахивает на умного, коварного убийцу из кинобоевиков. Черное сердце под белым халатом. Не хватало еще поделиться этой бредовой идеей с тем простодушным майором».

Плетнев положил трубку на место. Уж лучше съездить в райцентр самому, а заодно и в охотничье хозяйство. Поговорить с друзьями Михаила, то бишь с собутыльниками. Только вряд ли это что-либо даст.

Он глянул на часы — половина третьего. Еще не поздно. Заодно Лизу подвезет. Почему-то сегодня он так и не зашел к ней, хотя с самого утра порывался. Даже купаться пошел дальним переулком, точно опасаясь встречи с ней.

— Доброго здоровья, Михалыч. Да вы лучше задком выезжайте, не то еще крыло об дерево поцарапаете. Сейчас я вам ворота придержу.

Саранцев кинул на дорогу тяжелый ржавый якорь и придержал ворота, пока Плетнев выезжал на улицу.

— Спасибо, Саранчик! — крикнул Плетнев, приоткрыв дверцу.

Сашка помахал ему рукой и, подхватив якорь, зашагал вдоль забора, подымая пыль резиновыми сапогами.

Лиза радостно улыбнулась Плетневу.

— Я сейчас! — крикнула она и бегом бросилась в дом.

Марьяна поздоровалась сухо, натянуто, глянула на Плетнева сердито и в то же время озабоченно. Он даже не осмелился спросить у нее про брата, хотя до этого собирался, и молчал, поглядывая на дверь дома, откуда должна была выйти Лиза.

Но Лиза вышла через погреб, неся в руке корзинку с вишнями и сливами.

— На всю больницу, что ли, набрала? — проворчала Марьяна. — По-темному не шляйся. Мало ли что.

— Не волнуйтесь, я и назад ее привезу, — пообещал Плетнев. — У меня тоже есть в райцентре дело.

Уже в машине он пояснил Лизе:

— Хочу поговорить с начальником милиции по поводу Михаила. Надо же — улетучился в самый неподходящий момент.

— Скорей всего испугался, что могут во второй раз его в одних и тех же грехах обвинить.

— Ты случайно не знаешь подробностей той давнишней истории? — поинтересовался Плетнев.

— Только с чужих слов. Вроде бы пьяные они все были — и Галина, и ее хахаль, Васька Бурков. Прости за грубое слово. — Лиза улыбнулась весело, вовсе не виновато. — Мы тут привыкли по-простому изъясняться. Михаил, как говорят, за своими пожитками пришел — они с Галиной год под одной крышей прожили. Его усадили за стол, налили какой-то пакости. Ну а потом вроде бы Васька приревновал свою подругу к бывшему полюбовнику, схватил в сенях Михаилову двустволку — тот с охоты, что ли, шел — и хотел в него дробь всадить. А Михаил вырвал ее из Васькиных рук и угостил Галину. Они оба так на суде и показали. Михаил свою вину признал, прощения у них просил…

Лиза вздохнула, отвернулась к окну, за которым бежали желтые поля.

«Удивительные краски. Неправдоподобных оттенков! — думал Плетнев. — На пленке будут смотреться совсем иначе. Операторы приглушат цвет, актеры тоже предпочитают пастельные тона. Одна природа ни черта не боится — щедра без оглядки».

— Лиза, Саранцев был на поминках? — неожиданно спросил Плетнев.

Она медленно повернулась от окна, сощурила глаза и покачала головой.

— Сашка в тот день воду на ферму возил. В последний рейс возле родников застрял. Дотемна провозился. А все гости засветло разошлись. После того как Люда скандал затеяла.

— Она что, на самом деле с ножом на тебя кинулась?

Лиза поморщилась, как от боли.

— Не совсем так это было. Она холодец резала, когда разговор про завещание зашел. Сама же и завела его при людях. Выскочила из-за стола — и на меня. А нож положить забыла.

Лиза улыбнулась. Плетнев обратил внимание на маленькие ямочки на ее смуглых щеках.

— Неужели Люда на самом деле собралась опротестовать завещание? Для этого надо серьезное основание иметь.

Лиза пожала плечами.

— Она говорит, бабушка не в своем уме была, когда бумагу составляла. Так ведь свидетели есть — Чебаков, председатель сельсовета Горбункова. Да и дом старый, цена ему небольшая. А мне он дорог, и бабушка знала это.

Плетнев вспомнил ее вчерашнюю фразу: «Здесь я к тебе ближе всего», представил Лизу, живущую из года в год заботами о школе, учениках и о хозяйстве — огороде, саде… А за этой внешней оболочкой — иная жизнь, о которой знает лишь старый дом. Он хранит воспоминания о ее детстве. У них у всех на самом деле было замечательное детство. Может быть, не такое сытое, как у нынешних детей, но окрыленное мечтой. Дом — свидетель их первых чувств. Конечно, они все тогда идеализировали. Особенно любовь.

— Лиза, спасибо тебе…

Она все поняла и опустила глаза.

«Она и меня, конечно, идеализирует, — думал Плетнев, глядя на дорогу, изрытую после дождя глубокими колдобинами. — Пускай. Ведь любовь и есть стремление к идеалу. Так оно должно быть, но, увы, бывает нечасто. И как сказать, что прекрасней: это стремление, это самоусовершенствование души, желающей стать достойной своего идеала, или воссоединение с этим идеалом. Счастливая она. Я бы, наверное, не смог так вот безответно любить… Я принадлежу, видимо, к натурам деятельным, реалистичным. Да мне и некогда копаться в душе, уходить в себя. Боюсь только, в этой суете мы больше теряем, чем приобретаем».

* * *

Начальник милиции, Георгий Кузьмич Ермаков, тот самый пожилой майор, который приезжал к Царьковым, встретил его приветливо, с места в карьер оповестил, что об исчезновении Михаила предупреждены все посты ГАИ, сообщено в близлежащие населенные пункты.

— Да не тревожьтесь вы — отыщется он. Тем более многие его в лицо знают. Даже примет не пришлось сообщать.

— Меня беспокоит не столько его исчезновение, сколько сам факт исчезновения в такой момент, — откровенно признался Плетнев.

— Я вас понял. — Георгий Кузьмич глядел в окно, за которым серебрилась река. — Все дело осложняется тем, что мы на реке живем, — раздумчиво сказал он. — Река может тайны хранить. Как говорится, «и концы в воду». Вы с братом в хороших отношениях были?

— Как вам сказать… Он на восемь лет меня старше. Да и жизнь в последнее время нас в разные стороны раскидала. В детстве он добрый был, покладистый. Честно говоря, я дни и ночи казнюсь, что отступился от него, бросил на произвол судьбы. Ведь догадывался, что брат спивается.

— Да, чего только не творит с людьми это проклятое зелье. — Георгий Кузьмич покачал головой.

— Признайтесь откровенно, Георгий Кузьмич, вы включили Михаила в число подозреваемых?

— Если откровенно — брат ваш должен представить алиби. Где он был в момент выстрела. Его наверняка кто-то видел. Пока у него алиби нет. Людмила Фролова, продавщица сельпо, показала, что в день поминок с утра видела его в райцентре с двустволкой на плече, что на поминках он здорово хлебнул. Ну а в ночь, как вы знаете, было совершено покушение на Царькову.

— Ко мне он без ружья заходил и трезвый. Да, я точно помню — ружья при нем не было.

— Оно и понятно. Зачем ему было шататься среди бела дня по станице с двустволкой, если он задумал… Вы только не волнуйтесь — мы к этому делу безо всякой предвзятости подойдем. В нашем деле от предвзятости только вред. Погода от нее, так сказать, портится. А при плохой погоде, сами знаете, видимость ограниченная. Вот только бы ваш брат нашелся…

От Ермакова Плетнев вышел с тяжелым сердцем. Значит, Михаила все-таки подозревают. Так он и думал. Стоит человеку хоть раз оступиться, и за ним до смерти будет волочиться эта черная тень. Как бы ни утешал его Ермаков относительно непредвзятого отношения со стороны милиции, он прекрасно понимал, что в милиции работают люди, а не роботы. Помимо прочего, у Михаила репутация пьяницы и дебошира.

«Может, он никуда не поехал. Отсиживается у какого-нибудь собутыльника или подружки, — размышлял Плетнев. — Ну зачем ему прятаться, если он ни в чем не виноват? Ну а если все-таки виноват?»

Плетнев вдруг вспомнил, что Михаила должны были видеть на заправке. Разумеется, в том случае, если Марьяна сказала правду. Заодно можно выяснить, уехал ли он на той лесхозовской машине.

Молодая заправщица охотно отвечала на вопросы, не удивляясь его любопытству, хотя он даже забыл ей представиться.

— Да вертелся он тут, — рассказывала она. — С Митькой Рябовым, который у меня бидон автола взял. А тут сразу две машины из «Сельхозтехники» подъехали. Я прямо с ног сбилась — они на футбол спешили. Митька тем временем отъехал. Вот только с Михаилом или нет — не видела. Да вы у дядьки Шуры Фролова спросите. Они вроде бы о чем-то говорили…

Людин отец сидел возле крыльца прямо на земле и чинил перемет.

Плетнева он узнал сразу, вынес ему из летницы колченогую табуретку.

— Гляди, какой ты молодой да худощавый — настоящий студент, — сказал Фролов, скользнув взглядом по его джинсам. — Небось работой себя моришь, а до развлечений не больно охоч. А мы тут только и делаем, что развлекаемся. То своим бахусом, то магазинным, когда свой кончается.

У Фролова воровато бегали глазки. «Как у кота, который рыбину с полатей упер», — вспомнил Плетнев материну поговорку.

— Дядя Шура, — он назвал его так машинально, по старой станичной привычке, — вы, говорят, позавчера брата моего видели.

— Позавчера, говоришь? Постой, постой… Ну да, видел. Я от лодки с переметом шел. Генка-бакенщик, чтоб ему, паразиту, в низовку все бакены посрывало, своим винтом в куски его порезал. Мишка, помню, папиросу у меня попросил. И огонька.

— Он что, на лесхозовской машине уехал?

— Мишка-то? Не… Митька Рябов в город ехал за сеткой для питомника, а Мишке домой нужно было. И так целый день по пьяному делу прогулял.

— И куда он от вас направился?

Шуркины глаза забегали еще быстрей.

— А кто его знает. Посидели мы с ним как полагается. Цариху помянули. После я перемет поехал проверять, который над водокачкой. Он домой собирался. Его уже не было, когда я с перемета вернулся.

— Вы рассказывали об этом в милиции?

— В милиции? Зачем это? Они меня не спрашивали, а я сам до них непривычный ходить.

— А как Михаил выглядел? Ну, я хочу сказать, ничего у него не болело?

— За сердце хватался. Оно ясное дело — на поминках человек гулял. После поминок сам Бог велел денек-другой похворать.

«Пить ему нельзя ни грамма», — вспомнил Плетнев фразу Марьяны. Может, с сердцем плохо стало среди степи. Лежит теперь под каким-нибудь кустом, как бездомный пес.

— Ладно. Извините, что от дела оторвал.

Плетнев поднялся.

— Да ничего. Мы все ж таки как-никак не совсем чужие с тобой. Людочке ты, помню, всегда нравился, да и она тебе вроде по душе была. — Шурка хитро подмигнул. — А она у нас теперь холостая — Витьку своего еще под Пасху спровадила на все четыре. И правильно сделала. Зачем такой мужик в доме нужен? Представляешь, на четверых детей алименты платит. В получку домой не больше тридцатки приносил, другой раз и вовсе четвертной. На кой бес такой мужик в доме?

* * *

Лизы возле больницы не оказалось. Плетнев глянул на часы — почти половина восьмого. Ничего, догонит ее по пути, если только нижней дорогой не пошла. А вдруг ей попутная машина попалась?..

Он был огорчен, что разминулся с Лизой. Все это время, пока он узнавал о брате, его согревала мысль о том, что впереди дорога по млеющей в тихих летних сумерках июльской степи с Лизой, задумчивой, улыбающейся, таинственной…

Сумерки обволакивали степь теплой прозрачной дымкой, сбегали по глинистым склонам балок, залегая на их поросшем камышом и вербняком дне. За Костиковым бугром из-за поворота блеснула сталь реки. Здесь, возле заброшенного еще со времен войны коровника, нижняя дорога, по которой можно было пройти пешему и даже проехать на лошади, почти смыкалась с верхней. Может, он увидит Лизу, если спустится к реке, — нижняя дорога не петляет, как верхняя, а все время идет вдоль берега.

Плетнев вышел из машины. Полынный запах, к которому примешивался дымок костра, вернул его в детство. Он вспомнил, как забирался со сверстниками в этот старый коровник, который служил им и штабом Чапаева, и хижиной Робинзона и Пятницы, и ставкой маршала Жукова…

Нередко мальчишки ночевали здесь — пекли картошку и выловленных тут же, под яром, здоровенных раков, до поздней ночи сидели у костра, разговаривали, смотрели на небо. «Во все времена, — думал Плетнев, — мальчишек, так же, как когда-то и нас, влечет к себе звездное небо. Оно еще загадочней кажется вдали от человеческого жилья. У степного костра рождаются мечты, которым, быть может, и не суждено сбыться, но это тоже здорово, тоже на всю жизнь — тихое мерцание родных степных звезд над головой».

Его размышления прервал злобный собачий лай и женский крик. Похоже, на нижней дороге на кого-то напала собака. «Лиза!» — вдруг догадался Плетнев. Он кинулся, не разбирая дороги, через полынные кущи, с разбега, как в детстве, съехал по песчаному склону.

Лиза стояла, прижавшись спиной к отвесному яру, а возле нее металась большая лохматая собака, щелкала зубами, пытаясь схватить за ногу. Плетнев поднял ком сырой глины и с размаху швырнул в разъяренного пса. Тот, поджав хвост, отскочил в сторону. Плетнев нагнулся за другим комом, и собака, порыкивая для острастки, затрусила прочь по самой кромке воды.

Плетнев обнял Лизу за плечи. Она прижалась к нему, уткнувшись головой в грудь.

— Успокойся, Лиза, милая. Я с тобой.

На нее волнами накатывала дрожь. Плетнев все крепче прижимал Лизу к себе, ласково гладил по волосам.

— Это Бог тебя наказал за то, что меня не дождалась, — попробовал пошутить Плетнев. — Помнишь, нас в детстве гонял Кизилин кобель? Подозреваю, что он его специально на ребятишек науськивал, — мы же каждое лето на бахчу к нему наведывались. Однажды пес с меня трусы стащил и в клочья разорвал, а Люда сплела набедренную повязку. Меня после того случая долго Тарзаном дразнили. А трусы новые были, из настоящего сатина… Лиза, куда же ты? Постой!..

Она уже бежала к машине. Не дожидаясь его, открыла дверцу, плюхнулась на сиденье и, спрятав лицо в ладонях, рассмеялась.

— Помню, помню… Она еще тебе туда красный горошек вплела. И бессмертники. А ты сидел в это время за кустом шиповника, прикрывшись лопушиным листом. И жаловался, что тебя кусают муравьи.

— Все-таки почему ты не дождалась меня? — спросил он, когда они уже ехали по степи.

Лиза вдруг посерьезнела, выпрямилась, по-детски неуклюже натянула на колени сбившуюся юбку.

— Мне нужно было одной побыть, — сказала она, глядя куда-то вдаль. — Слишком много… счастья нелегко пережить.

Он протянул руку и нежно коснулся ее пылающей щеки.

— Поделись им со мной…

Она неожиданно всхлипнула.

— Ты что?

— Мне так страшно было… Гораздо страшней, чем когда на меня ваш Шарик напал. Ты и в тот раз в самый нужный момент рядом оказался. Помнишь, как на меня ваш Шарик напал?

Еще бы он этого не помнил. Их лютый дворовый Шарик, которого они сами побаивались, как-то сорвался с цепи и повалил зашедшую во двор Лизу на клумбу с цветами. Он стоял над ней, дыша ей прямо в лицо, а Плетнев бежал с дальнего конца огорода, где поливал капусту. Он поднял Лизу и не успел ничего сказать, как она вырвалась из его рук и бросилась к Люде, которая, оказывается, спокойно наблюдала эту сцену из-за забора.

— Сколько тебе тогда было? — спросил он Лизу.

— Десять. Это случилось в тот год, когда я спряталась в терновой балке и подсмотрела за вами. Люда боялась, что я вас выдам, и все грозилась рассказать тебе, что я в тебя влюблена. Но я бы вас ни за что не выдала.

Плетнев не знал, как ему вести себя с Лизой. Откровенно говоря, он пасовал перед такой обнаженностью чувств. К тому же Лиза все время куда-то от него ускользала. Наверное, в тот свой мир, из которого он, Плетнев, вытеснил все или почти все. Не хотелось ему падать с той высоты, на которую вознесла его Лизина любовь…

— Мама будет просить, чтобы дело закрыли, — сказала Лиза, когда они сидели в сумерках на жестком гостиничном диване. — Завтра она скажет об этом следователю.

— Это потому, что она подозревает Михаила? — с неожиданной злостью спросил Плетнев.

— Я не спрашивала у нее об этом. Просто она считает, что далеко не в каждом случае на зло следует отвечать злом.

— Передай: я искренне восхищаюсь ею. Хотя это всего лишь громкие слова. Странные вы, Царьковы. — Плетнев не без иронии смотрел на Лизу.

— Я с мамой в данном случае согласна, — тихо, но решительно сказала она.

— Понятно. Только, насколько мне известно, какова бы ни была воля пострадавшей, милиция все равно продолжит расследование.

— Жаль… Ведь вполне возможно, что тот человек уже раскаялся. И казнит себя за то, что сделал.

— Лиза, Лиза, какая же ты наивная! Ты идеально наивный человек, моя милая Лиза.

— Это плохо?

— Не знаю. Сейчас многие играют в наивность, но притворство видно сразу. Наивность стала своего рода модой. Но тебя, повторяю, это не касается. Понимаешь, Лиза, если предположить, что стрелял Михаил, он сейчас на самом деле казнит себя, что называется, душу себе съедает. Ну а если это сделал не Михаил в порыве скоротечного алкогольного гнева, а хладнокровный, расчетливый человек, который теперь сожалеет лишь о том, что не убил?

Лиза молчала. Плетнев отыскал в темноте ее руку — горячую, неспокойную. Ему очень захотелось обнять Лизу, но она осторожно высвободила руку.

— Это не Михаил сделал, — сказала вдруг она. — В ту ночь перед тем, как лечь спать, я вышла отцепить Волчка. Я обмотала днем цепь вокруг дерева, чтобы он гостей не покусал, и забыла про него. Вижу, Михаил у калитки стоит. «Ты, — говорит, — вынеси из сеней мою двустволку. Забыл взять, когда с поминок уходил». Я все сени обыскала, в зале глядела — нигде ее не оказалось. Михаил мне сказал: «Я с тех пор, как егерем стал, без двустволки голым себя чувствую». Повернулся и ушел. Минут через десять грохнул выстрел.

— Так иногда делают, чтобы отвлечь от себя подозрения, — размышлял вслух Плетнев. — Но на Михаила это не похоже.

— Не похоже, — эхом отозвалась Лиза.

— Кто же тогда? — гадал Плетнев, чувствуя, как с души свалился тяжелый камень. Правда, для следствия этот ночной визит Михаила к Царьковым был, пожалуй, еще одной уликой против него. Пускай. Зато сам Плетнев теперь твердо знает, что не брат совершил это преступление, и будет бороться за него со спокойной душой. Только бы Михаил нашелся… — Кто же тогда? — повторил он свой вопрос, обращая его к Лизе.

— Знаешь, мне сегодня что-то не хочется говорить о темных сторонах человеческой души. Моя тоже не из одного света состоит.

— Твоя соткана из лунного сияния и запаха только что распустившихся ландышей. Только пускай об этом не догадывается ни одна живая душа, моя загадочная леди. Прости, Лиза, — переиграл. Мне очень трудно дается этот новый язык.

Лиза рассмеялась.

— Десять лет назад я приняла бы это за чистую монету. Потом бы всю ночь по саду гуляла, мечтала, писала дневник…

— Дай мне почитать свой дневник, Лиза. Не бойся — я не воспользуюсь им в корыстных целях. Хотя кто знает…

— Тебе все можно. Лишь бы тебе хорошо было.

«Непостижимая эта Лиза, — думал Плетнев, когда она, прижав на мгновение его руку к своей щеке, выскользнула из его объятий и, бросив тихое «до завтра», растворилась в черной тени старых акаций возле забора. — Но я вовсе не влюблен в нее. Это что-то другое… Что, интересно? Любопытство? Жажда новых ощущений?..»

Чуть позднее он вышел прогуляться. Дойдя до Царьковых, обогнул их двор и стал спускаться к реке. Заросли репейника на намытом весенним разливом иле казались в лунном свете частью неземного ландшафта. От тихо плескавшейся о песчаный берег воды пахло свежестью и слегка рыбой.

— Назад, Сильва, назад! — услышал он глуховатый мужской голос и тут же увидел собаку, мчавшуюся ему наперерез. Она остановилась в двух шагах от него. — Не пугайся, Михалыч. Не тронет.

Появившийся невесть откуда Саранцев похлопал собаку по холке, и та нехотя сошла с тропинки, слившись с тенью от перевернутой кверху дном лодки.

— Гляжу, и тебе не спится. Лунные ванны решил попринимать, а? Гляди, с непривычки тоже можно перегреться. А мне вот детство припомнилось. Да и вся моя бестолковая жизнь. Как не сложилась смолоду, так и дальше под откос поехала. Закурить найдется?

Они присели на чью-то лодку. Плетнев почувствовал, что от Саранцева здорово попахивает бормотухой.

— Вовку ниже пекарни выловили, — услышал он глуховатый голос Саранцева. — Штанами за корягу зацепился. Не то так и уволокло бы в море. В разлив сильное течение. Бывает, целые дома уносит.

— У тебя еще дети есть? — поинтересовался Плетнев.

— Дочка растет. Нынешний год в первый класс пойдет. Да только Вовку я все равно не забыл. До смерти не прощу Фоминичне, что не устерегла. Лучше б он у нас жил.

— Ларису Фоминичну и так уже кто-то крепко наказал. Правда, пока неизвестно, за какие грехи.

Саранцев будто не слышал его.

— Людка правильно сказала: кабы Лизкин был сын, глаз бы не спускала. А так он ей все равно чужой был — не прикрикнет никогда, зато и не приласкает.

Саранцев молча докурил сигарету, встал с лодки, громко хлюпая по воде резиновыми сапогами.

— Феодосьевна, царство ей небесное, крепко о парнишке горевала. Царьковым худо без Феодосьевны придется.

Он повернулся и долго смотрел в сторону дома Царьковых, в темных окнах которого отражался холодный лунный свет.

* * *

«Молодец Лиза, что вытащила меня сюда, — думал Плетнев, лежа на горячем песке возле самой воды. — Если б не она, я бы сейчас места себе не находил. А с ней так спокойно, легко на душе. С ней можно ни о чем не думать…»

Ему на самом деле ни о чем не хотелось думать. В конце концов, рано или поздно все образуется. Найдется Михаил, и жизнь снова войдет в колею. А Лизе от него ничего не надо — сидит поодаль в своей, похожей на шляпку большого мухомора соломенной шляпе и что-то чертит палочкой на песке.

Здесь так же пустынно, как и двадцать с лишним лет назад. Тихо шелестят вербы, выворачивая наизнанку свои узкие, точно покрытые инеем листья. И оттого, что вокруг не было никаких признаков человеческой жизни, Плетнев вдруг впервые за много лет почувствовал себя совершенно свободным. От дел. От всяких условностей. От обязанностей перед Аленой и Светкой.

— Расскажи о себе, Лиза.

Она подняла голову, отшвырнула палочку и сровняла ладошкой взрыхленный песок.

— Неинтересно будет. А если с самого начала — слишком долго, — серьезно сказала она.

— Давай с самого начала. Хотя нет. Расскажи мне о своих увлечениях. Ну, сама знаешь, человек не может прожить без того, чтоб не…

— Я тебя поняла. Я тоже не смогла без этого прожить.

Лиза виновато улыбнулась.

Плетневу показалось, что их окружает особенная, отъединяющая от всего мира тишина.

— Это не сразу случилось, хотя Люда ревновала меня к Сашке с самого первого дня, — спокойно говорила Лиза.

— К Саранцеву? — Плетнев рассмеялся.

— Не надо смеяться. Я Сашку очень жалела. И до сих пор жалею. Когда Вовка утонул, он чуть с ума не сошел. Мы с бабушкой боялись за него.

Плетнев в недоумении смотрел на Лизу. Она — и Саранцев. Это невероятно. Он представил себе его обрюзгшее лицо, широкий, коротко остриженный затылок. И вдруг ощутил в груди что-то похожее на укол ревности.

— Я в тот год на каникулы раньше обычного приехала — экзамены досрочно сдала, — рассказывала Лиза. — У наших здесь скандалы жуткие были. Люда на мою мать чуть ли не с кулаками бросалась. Потом остынет — прощения просит, рыдает. Марьяна то ее, то материну сторону брала. В общем, между двух огней металась. Мы с бабушкой старались не вмешиваться. Сашка часто к бабушке заходил, когда остальных дома не было. И при мне заходил. Через забор перемахнет с глухой стороны, чтоб не видел никто, поговорим втроем, чаю попьем. Он ко мне в тот год еще сильнее привязался. Говорил, только я могу спасти его. И я в это верила. Бабушка тоже верила. Мне даже казалось иногда, что я смогу его полюбить. А потом… — Лиза вдруг кинула на песок шляпу, вскочила. — Пошли купаться. Жарко. — И бегом бросилась к воде.

Плетнев догнал ее, когда она уже плыла.

— А потом? Что случилось потом? — спросил он, не скрывая своего любопытства.

— Потом нас мама в саду застала. Вдвоем. Понимаешь, она, как и ты, не могла понять, что нас может что-то связывать. Вышло некрасиво, бестактно. Так все и закончилось. Теперь я считаю — это сама судьба вмешалась.

Лиза нырнула и поплыла под водой, быстро удаляясь от берега.

Плетнев лег на спину, отдался на волю течения. Не надо ни о чем думать, ни о чем… Лиза удивительная, Лиза загадочная, Лиза… Еще Лиза непредсказуемая… А здесь хорошо. Хотя с ней, наверное, везде хорошо…

Поблизости рокотала моторка. Тихо, умиротворенно. Как стрекочущий в траве большой кузнечик.

Рокот становился все громче. Плетнев приподнял над водой голову и увидел появившуюся из-за поворота моторку с высоко задранным носом. Она быстро приближалась к тому месту, где над гладью воды мелькали Лизины руки.

«Не видит, что ли, идиот!..»

Он хотел предупредить Лизу, но от резкого движения очутился под водой. Вынырнув, увидел, что моторка была уже там, где только что плыла Лиза.

Он снова нырнул, ожесточенно сверля головой мутно-желтую воду. Скорей, скорей! Вынырнул почти на самой стремнине, поискал глазами Лизу. Ее нигде не было.

— Лиза!!! — истошно крикнул он.

Голова Лизы показалась в нескольких метрах ниже по течению. Он рванулся туда.

— Как ты?

Она хватала ртом воздух. Плетнев поддерживал ее одной рукой. Потом подставил плечо. Он с трудом приходил в себя.

— Какой-то псих… Умница, что успела нырнуть. Лиза, родная…

Он помог ей выйти на берег, она опустилась на песок у самой воды. Он видел ее широко раскрытые, полные ужаса глаза. Сейчас они были почти черные.

Ему вдруг показались ненастоящими и эта безоблачная лазурь над головой, и слепящая белизна пустынной косы, и красиво змеящиеся ветви молодых стройных верб.

Потом Лизу вырвало. Она корчилась в судорогах, а он стоял рядом, не зная, чем ей помочь.

— Мне так стыдно. Боже, как мне стыдно… — твердила Лиза. — Я… я так и знала!..

— Успокойся. Что ты знала?

— Нет, ничего. Это я так… Мне холодно.

Он закутал ее в свою рубашку, посадил на колени и прижал к себе, как когда-то прижимал Светку, когда ее мучили приступы коклюшного кашля.

Лиза притихла, закрыла глаза.

— Ты не заметила, кто был в моторке? — осторожно спросил он.

— Нет. Она прямо на меня неслась. Знаешь, у нее на носу вмятина. Возле дна. И все дно в зеленой ряске. Оно было прямо над моей головой.

Она вся напряглась.

— Успокойся, родная. Удивительно, но я тоже не разглядел, кто там был. Заметил только, что она как будто летела над водой. Значит, она очень легкая была. Может, в ней какой-нибудь мальчишка сидел? Лиза, у тебя есть второгодники?

— Конечно, есть. Но дети на такое не способны. Я в этом уверена.

— Разумеется, тебе видней. И все-таки…

— Нет, нет. — Лиза даже слегка отстранилась от него. — Мои дети на такое не способны.

Плетнев вдруг почувствовал к ней беспредельную нежность. Внутри словно забил теплый фонтанчик, который долго и трудно пробивался сквозь толстый пласт всяческих наслоений.

«Но это не любовь, не любовь. Это что-то другое», — думал он, бережно обнимая Лизины худенькие плечи.

* * *

Ермаков сообщил, что Михаила видели в Милютинской, в шестидесяти километрах выше по течению реки. Видел зять уборщицы того магазина, где работала Люда.

— Эти сведения пока не удалось проверить, но думаю, можно не волноваться, — гудел в трубке басок Георгия Кузьмича, — он жив.

— Вы сами говорили с тем человеком, который видел его? — поинтересовался Плетнев.

Он слышал, как Георгий Кузьмич давал какие-то указания сотруднику.

— Вы что-то спросили?

Плетнев повторил свой вопрос, и на другом конце провода произошла заминка.

— К сожалению, человек, который его видел, отбыл в Минводы на лечение, — сказал Ермаков после довольно долгой паузы. — Так что пришлось довольствоваться сведениями, что называется, из третьих рук. Такие к делу не подошьешь, но для вас они могут представлять интерес.

— Спасибо, Георгий Кузьмич.

— Да ладно, что там. Заезжайте, если охота появится. Рад вам всегда.

«Надо будет сказать Марьяне, что Михаила в Милютинской видели, — подумал Плетнев, кладя трубку. — Тоже ведь волнуется».

Конечно, не только за этим шел он теперь к Царьковым. Он и так к ним собирался, теперь же у него есть повод.

Марьяна выслушала его рассказ рассеянно. Она выглядела скверно, будто не спала несколько ночей подряд. Щеки опали, подчеркнув широкие скифские скулы, отчего лишь усилилось ее внешнее сходство с Лизой.

— Хорошо, что зашли, Сергей Михайлович. — Она попыталась улыбнуться. — А то Лизка наша захандрила. Все ей что-то чудится. Она у нас фантазерка богатая. Неизвестно в кого. Вы для нее как бальзам.

Лиза открыла глаза и посмотрела на него со смущением.

— Ты рассказала Марьяне про моторку?

— Да. Она сама спросила, почему я такая бледная. А когда я стала рассказывать, что случилось, обозвала меня приблажной. Потом сказала, что бросит все и уедет к чертовой матери отсюда. «А вы с Ларкой по самую крышу мохом зарастете». — Лиза слабо улыбнулась. — Ну да, она считает, на ней весь дом держится. Может, она в чем-то и права.

— Знаешь, Лиза, а ведь мы с тобой настоящие болваны. Особенно я. — Плетнев устроился на прохладном полу возле ее кровати. — Только что с начальником милиции разговаривал — и вот ведь ни словом не обмолвился про этот случай с моторкой. А ведь они могут запросто найти ее по вмятине на боку.

— Ну и что?

— А то, что у каждой моторки обязательно есть хозяин.

— Случается, моторки крадут.

— Постой, постой… Хирург райбольницы, который Ларису Фоминичну оперировал, говорил, что у него на днях моторку украли. Интересно, нашли ее?

— Только в нашей станице их штук десять, не считая моторку Марьяны. В райцентре раза в три больше. К тому же моторку можно не украсть, а воспользоваться ею на какое-то время и поставить на место.

— Занятная теория. Логичная. И с выдумкой. Ты, Лиза, в самом деле богатая фантазерка. Беру в соавторы. — Плетнев ободряюще улыбнулся ей. — И все-таки тебе следует быть осторожной. Вот что сделаем — отныне я твой телохранитель. Договорились? Считай, с этой минуты ты моя госпожа, а я твой…

Лиза рывком вскочила с кровати и очутилась рядом с ним. Ее губы были горячи и нетерпеливы, а кожа пахла сладкой медовой травой…

— Ты не думай. С Сашкой все было совсем не так, не так… Да я бы прикоснуться к тебе не посмела, если бы… Ты понимаешь, ты все понимаешь. Ты — единственный. Мне больше никого не нужно.

* * *

— Не разбудил я вас? — Чебаков бочком протиснулся в дверь гостиницы. — Решил взглянуть, как вы тут устроились. Вижу, создаете что-то новое, глобальное. — Он кивнул в сторону чистой стопки бумаги на столе, к которой Плетнев так и не прикоснулся. — И как у нас работается? — поинтересовался Чебаков, присаживаясь на диван.

— Как нигде, Иван Павлович.

Плетнев усмехнулся.

— Вот-вот, я так и думал. Места у нас спокойные, народ вроде бы тоже, хоть и с гонором. Да еще с каким! Женщины в особенности. Вон сейчас Саранцева-младшая мне настоящую театральную сцену закатила. Мы ее, понимаешь, в город на слет передовых доярок посылаем — почти целую неделю роздыха даем, а она руки в боки и ну строчить как из пулемета. Ладно, объяснила бы по-человечески: мол, не до слета теперь, дома нелады — муж ночами где-то шляется, смурной ходит. А то вот выпимши на работу заявился. Понятное дело, завгар его от машины отстранил. А я-то тут при чем? Я что, виноватый, что ее мужик за чужими юбками охотится? Сама бы и привязала его покрепче. Фу, аж пот меня прошиб.

Чебаков снял фуражку и вытер платком лысину.

— Он парень сам по себе неплохой, этот Саранцев, — продолжал Иван Павлович. — Работящий, услужливый. Ну, погулял. Так наказали же! А она свое долдонит: «Ты меры должен принять». Не могут меж собой семейные дрязги уладить, обязательно на всеобщее обозрение выставить нужно. Театр с ними, да и только.

— Я с Сашкой в одном классе учился, — сказал Плетнев. — Мы в детстве частенько его поколачивали. За то, что отец у немцев в полицаях служил. Тогда еще все раны свежими были — дома войну по нескольку раз в день вспоминали.

— Старый Саранцев свой срок сполна отбыл. К счастью, он вроде бы не замарал руки в крови. Хотя все равно такими людьми нормальный человек брезговать должен. С этим ничего не поделаешь. А ваш брат, между прочим, дружит с Александром. Правда, у них тут как-то ссора крупная вышла.

— Когда?

— Нынешней весной. Михаил в последнее время в Дорофеевку зачастил. Ну, не станем толковать про причины, какие у него на то имеются, — не мужское это дело. Словом, зашел он, как водится, к Сашке, разные тары-бары пошли. Не без этого дела, разумеется. — Чебаков щелкнул себя по горлу. — Что-то они там из-за Царьковых сцепились. Вроде бы Сашка сказал, что все они… до мужиков охочие. Стал похваляться, что с Елизаветой Васильевной у него того, шуры-амуры. Еще с тех пор, как он на ее сестре был женат. И Марьяна Фоминична вроде бы тоже насчет этого дела не против. В общем, язык спьяну распустил. Михаил, рассказывают, на Сашку как бешеный кинулся. Хорошо, Валентина успела Сашкино ружье на полати спрятать. Они тут, понимаешь, все при ружьях да при гоноре. Ну, в общем, такая ерундовина. Современного зрителя вряд ли такие страсти могут заинтересовать. Ему что-нибудь этакое подавай — с космосами, со шпионами. А тут тебе страсти под соломенной крышей.

Плетнев почувствовал, как в его груди заныла все та же рана, которая вроде бы в последнее время начала затягиваться. Выходит, за Михаилом слывет слава бузотера и забияки. Если против него все-таки будет возбуждено уголовное дело, все всплывет наружу, как сор в паводок.

— Я, собственно говоря, по делу к вам заскочил, — мямлил Чебаков, комкая в руках фуражку. — Просили меня наши работяги, чтоб я им встречу с вами организовал. По-вашему, это творческим вечером называется. Мне тут один старый механизатор и говорит: «Чего вы от нас такого человека прячете? У него же ужас какая умная голова — и про заграницу знает, и про царей, и про сельское хозяйство. Ты его, говорит, Палыч, в наш клуб зови на собрание, а мы спросим у него, какую пшеницу на будущий год лучше сеять и как с парами быть. Вон в том кино, которое он написал, усатый председатель орден схлопотал. За высокий урожай. Глядишь, Палыч, и тебе повесят на грудь цацку». Вот же народ у нас какой ушлый да дотошный! Уж вы не откажите им, Михалыч.

Чебаков вспотел и полез в карман за платком.

— Спасибо, Иван Павлович. Конечно же, не откажу. Вот только брат найдется.

— Понимаю, понимаю. Мы вас не торопим. Это, так сказать, с прицелом на будущее. Ну, желаю творческого вдохновения.

Чебаков распахнул дверь и столкнулся нос к носу с запыхавшейся Даниловной.

— Ну вот, небось и она по вашу душу прибежала. За советом безотлагательным. Либо куры соседские нашкодили в огороде, либо детвора яблоню обнесла… Ну да, вы ведь по их понятию все знать должны, раз вас по телевизору показывают. Вот ведь чудаки… А дышит-то как — словно на Колодезный бугор подымалась.

Даниловна стояла на пороге, с трудом переводя дух.

— Там… Михаила нашли, — тихо сказала она.

Плетнев почуял неладное.

— Ну, а мы тут как раз про него вспоминали, — обрадовался Чебаков. — Как говорится, легок на помине.

Даниловна всхлипнула и вытерла глаза концом своего платка.

— Саранец его над островом выловил. «Ракета», говорит, прошла, а я вижу, что-то черное посередке плывет. Коряга не коряга… Ближе подъехал — Михаил! Я, говорит, сразу его признал, хоть и распух он, как колода. Крючком зацепил, каким переметы вытягивают, и на берег приволок. Эх, Мишка, Мишка, что же ты, дурак, наделал…

* * *

На берегу уже собралась вся станица от мала до велика. Люди молча расступились, пропуская к воде Плетнева с Чебаковым. Саранцев курил, восседая на носу своей моторки, которая покачивалась на волнах от только что прошедшей самоходной баржи. В такт ей мерно покачивался большой темный предмет. Поблескивали на солнце металлические пуговицы кителя.

* * *

Ермаков пропустил Плетнева вперед, тихонько прикрыл дверь кабинета. Здесь было душно. Из открытого окна тянуло речным илом и бензиновой гарью — во дворе двое милиционеров возились с мотоциклом, прокручивая мотор на самых высоких оборотах.

— Вот, значит, как оно все обернулось, — сказал Георгий Кузьмич, шумно усаживаясь за свой стол. — Так, так… Саранцева мы допросили самым подробным образом. Он переметы возле острова проверял. Говорит, на работу не вышел из-за ссоры с завгаром, который отстранил его от машины. Все по той же причине пьянства. — Ермаков курил «беломорину», стряхивая пепел в помятую консервную банку на подоконнике. — Саранцев показал, что после того, как прошла десятичасовая «ракета», увидел на стремнине странный темный предмет. Говорит, с ходу признал вашего брата. По кителю, который сам дал ему нынешней весной.

— Вот и концы в воду, — неожиданно для себя заключил Плетнев.

Ермаков укоризненно посмотрел на него из-под низко нависших бровей.

— Ну зачем же так, Сергей Михайлович?

— Я вас цитирую.

— А-а, вы про наш первый разговор!.. — Георгий Кузьмич отвернулся к окну, стряхнул пепел мимо пепельницы. — Понимаете, тут вот какое дело… Словом, вчера нашего товарища из уголовно-следственного отдела наконец-то допустили к пострадавшей Царьковой. Так вот, она самым категоричным образом заявила, что ни в коем случае не хочет, чтобы мы возбуждали уголовное дело. Того же мнения ее дочка и младшая сестра. На мой взгляд, их поведение довольно странное, а там кто их поймет.

— Думаете, дело в том, что они подозревают Михаила?

— Понятия не имею. Царьковы есть Царьковы. Ну а мотивы преступления довольно ясны: Лариса Фоминична в свое время стала преградой на пути его брака с Марьяной Фоминичной, уговорила ее избавиться от ребенка.

— Вы и об этом знаете?

— Да, я и об этом знаю. Что поделать? До нас тоже слухи доходят. Уши не заткнешь. Но в данном случае мы их проверили.

— То есть?

— Мы допросили Фролову, дочку Марьяны Фоминичны. Она все подтвердила. Конечно, не Бог весть как все это убедительно и вообще, что называется, поросло мхом за давностью лет, однако же других мотивов я в настоящее время не имею.

— То есть, если я вас правильно понял, вы хотите, как вы выразились, за неимением других мотивов списать это преступление на моего брата. Благо, что мертвые молчат.

Ермаков развел руками.

— Поставьте себя на мое место. Областное начальство ни за что не позволит нам оставить это дело открытым — с меня шкуру живьем сдерут. А тут… Разумеется, наш разговор преждевременен, пока не известна причина гибели вашего брата. Если она окажется насильственной, тогда все завертится с новой силой.

Плетнев встал, ощущая в ногах странную слабость. Ему казалось, они стали хрупкими и вот-вот сломаются, сделай он хоть один шаг.

— Поверьте, я не собираюсь так просто взять и списать это преступление на вашего брата. Совесть не позволяет это сделать. А тут еще эти следы под окнами пострадавшей. Много следов. Вы не помните случайно, какая обувь была на вашем брате в тот день?

— На нем были кирзовые сапоги, довольно новые. Я обратил внимание, когда он сидел у меня в номере. Брат носил обувь сорок четвертого размера.

— Ясно, ясно. Черт побери, хитрит эта баба. Ой вижу — хитрит, а на чистую воду вывести не могу.

— Вы о ком?

— Да о фельдшерице. Она божится, что не договаривалась в ту ночь с Михаилом ни о какой встрече. Саранцев же сказал, что Михаил наведывался в Дорофеевку только из-за Марьяны Фоминичны.

— Я тоже так думаю. Кстати, он был у Царьковых за десять минут до выстрела. Лиза… Елизавета Васильевна мне рассказала. Приходил за двустволкой, а ее на месте не оказалось.

— Так-так… — Ермаков встал из-за стола, подошел к окну. — Либо следы хотел замести, либо…

— Стал невольным свидетелем преступления.

Ермаков смотрел во двор, откуда раздавался захлебывающийся рев мотоцикла.

— Словом, поживем — увидим. Главное — докопаться до правды, какой бы она ни оказалась. Верно?

— А моторка главврача нашлась? — спросил Плетнев уже возле двери.

— Пока нет. Обычная кража. В нашем районе за лето бесследно исчезает десятка два, а то и больше лодок. Перекрасят, перегонят вверх или вниз по реке и, как вы выражаетесь, концы в воду. — Ермаков невесело улыбнулся. — А вас это дело с какого боку заинтересовало?

— Вчера на Царькову-младшую чуть моторка не наехала. Средь бела дня.

Он вкратце рассказал Ермакову о случившемся.

Георгий Кузьмич сделал пометку у себя в блокноте.

— Сергей Михайлович, не хочу, чтобы у вас создалось неблагоприятное впечатление о нашей работе. Ведь мы всего-навсего районная милиция. Стараемся в меру своих возможностей, да только они у нас, как я вам уже говорил, весьма ограниченные. Ну, до завтра. Женя подбросит вас домой.

Он широко распахнул перед Плетневым дверь.

* * *

Плетнев попросил шофера высадить его возле почты и спустился проулком к дому Царьковых. За день он несколько раз вспоминал о Лизе, но как-то вскользь и неопределенно. Он мог представить ее загорелое лицо с крупным, слегка вздернутым носом, высокий гладкий лоб, тонкие губы… А вот его выражение ему представить не удавалось.

Лиза вышла ему навстречу из сада, хотя он даже не успел ее позвать. Она куталась в большую клетчатую шаль, такую, какая была у его матери, хотя клонящееся к закату солнце еще не растеряло свое щедрое тепло. Плетнев кивнул ей и, не дожидаясь приглашения, сел на скамейку под вишней.

— Где Марьяна? — спросил он, сам не зная почему.

— Понятия не имею. Когда я вернулась, ее дома не было.

— Ты у Ларисы Фоминичны была?

— Я с утра к ней поехала. На молоковозе. Еще до того, как… — Она поежилась и еще плотней закуталась в шаль. — Мне про Михаила в райцентре сказали. Вся больница о нем горюет. Он был добрый, хоть и слабохарактерный.

Плетнев рассеянно кивнул головой.

— Ларисе Фоминичне получше?

— Она ужасно разнервничалась, когда про Михаила узнала. Ей даже укол сердечный сделали.

Они вошли в дом. Лиза включила в зале свет, приблизив и без того быстро надвигающиеся сумерки, села с ним рядом.

Плетнев вспомнил, что после смерти матери долгое время сторонился людей, даже закрывался от жены и дочери и сидел, не зажигая света, за своим столом. Теперь же он знал наверняка — не вынести ему гостиничного одиночества, наполненного душной тьмой и равнодушным стрекотом невидимых цикад. Неужели, неужели его наивного, прямодушного брата уже нет на свете?! Лиза не докучала ему своими утешениями. С ней, с Лизой, ему не нужно притворяться, подыскивая приличествующие моменту слова. Нет, в гостиницу он ни за что не пойдет — лучше просидит всю ночь под этим зеленым абажуром, пусть молча, даже не глядя на Лизу. Только чтоб она была рядом…

— Оставайся у нас, — просто предложила она. — Я постелю тебе на веранде. А хочешь, можем вообще не ложиться.

— Спасибо… спасибо, Лиза. Но что про тебя в станице подумают? Ведь ты же учительница.

— Пусть что хотят думают. Это мама молвы боится. У нее даже присказка есть: «От людей неудобно». Она всю жизнь ею руководствуется.

— Так уж и всю жизнь! А ты откуда на свет взялась?

Она задумалась на секунду.

— Знаешь, я и по сей день удивляюсь, как моя мама влюбиться смогла. Слишком уж… без огня в крови, что ли. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. В кого же тогда ты?

— В бабушку. Бабушка много чего в жизни испытала, перечувствовала. Она если любила кого, то до самозабвения. А еще она не делила людей раз и навсегда на плохих и хороших. Ведь если таким образом людей делить, жить неинтересно станет. Как ты думаешь?

— Может, ты и права. Но мне всегда казалось, что и Лариса Фоминична старается в плохом человеке что-нибудь хорошее отыскать.

— Все дело в том, что маме всегда стоило больших усилий в никудышнем, с ее точки зрения, человеке увидеть хорошие качества. И прощает она тяжело, одним разумом. А бабушка без натуги это делала. С радостью. И зла никогда в душе не носила.

— Это замечательный дар, Лиза. Редкостный дар.

Свет погас мгновением раньше, чем над их головами раздались раскаты грома. В наступившей темноте, вздрагивающей частыми вспышками молний, Плетнев отыскал Лизину руку, крепко, до хруста, сжал в своей. Сегодня он потерял брата. Хотя нет, не сегодня, — он потерял Михаила давно, много лет назад, но лишь сейчас ощутил эту потерю. И тут в его жизнь вдруг вошла Лиза… Лиза, Лиза, что будет с тобой, со мной, с нами обоими завтра? через неделю? через год?..

— Мне сейчас так хорошо… Я ничего с собой поделать не могу. Пусть завтра меня предадут, убьют, плюнут мне в лицо, но сегодня я буду с тобой. Слышишь — с тобой… — громко шептала Лиза.

* * *

Плетнев проснулся от какого-то шороха. Прислушался. По дому вроде кто-то ходил. Лиза лежала рядом, но не касалась его. В окно светила большая круглая луна.

Дождь уже перестал, лишь с куста сирени под окном тяжело падали на землю крупные капли.

Плетнев приподнял от подушки голову. Шаги были легкие и осторожные.

Он наклонился над Лизой, поцеловал ее в щеку, потом в ямочку на подбородке. Она даже не шевельнулась. «Спит, — решил он. — Пускай спит».

Как вдруг увидел, что Лиза смотрит на него широко раскрытыми, таинственно поблескивающими в свете луны глазами.

— Лиза, любимая…

Она быстро прижала ладонь к его губам.

Шаги доносились с другой половины дома, где были комнаты Ларисы Фоминичны и Марьяны.

— Она вернулась, — прошептал Плетнев. — Мне, думаю, следует незаметно уйти.

— Нет, останься, — едва слышно попросила Лиза.

Что-то громко стукнуло, шаги замолкли, потом послышались снова. Скрипнула входная дверь. Радостно взвизгнул Волчок.

И снова их обступила тишина.

— Она ушла, — выдохнула Лиза.

— Она может вернуться.

— Не вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

На берегу зафыркала моторка, ее назойливый рокот долго сверлил наполненный лунным светом воздух, жалобно всхлипывая на высоких оборотах.

«Отважная женщина, эта Марьяна, — подумал Плетнев, представив одинокую моторку, бороздящую гладь реки. — Не каждый мужчина способен на такое. Вот в ней есть тот огонь, о котором говорила Лиза. Интересно, зачем она приезжала? И почему не осталась?..»

— Мне жаль ее, — сказала Лиза. — Ничего в жизни не проходит бесследно.

— Ты про что?

— Про все на свете. Трава и та зря не растет.

— Зря можно целую жизнь прожить.

— Не думаю, что Михаил ее зря прожил, — угадала направление его мыслей Лиза. — Нет, тот, кто не приемлет зла, не бесследен на земле. Михаил в каждом умел видеть только доброе.

— Возле тебя так ясно на душе. Мне кажется, я другим человеком становлюсь.

— Можешь оставаться таким, каким был. Все равно я буду тебя любить…

* * *

Утром Плетнев позвонил Ермакову, и тот сообщил о результатах вскрытия.

— «Сухое утопление, вызванное остановкой дыхания на почве сердечной недостаточности», — монотонно читал Ермаков. — Сухое утопление — это медицинский термин, означающий, что в легких пострадавшего воды не обнаружено, — пояснил он. — Следовательно, смерть наступила мгновенно, как только пострадавший упал в воду. Может, даже раньше. «В крови, — продолжал читать Ермаков, — обнаружено большое количество алкоголя, что свидетельствует…» Ну, и так далее. Ага, вот: «Никаких следов насилия на теле не обнаружено, за исключением неглубокой царапины длиной в четыре с половиной сантиметра на правой голени чуть ниже колена». Кстати, пострадавший был босиком, но это еще ничего не значит. Сапоги, если он был в сапогах, могли остаться на дне. Мужайтесь, Сергей Михайлыч. А насчет всяких формальностей мы тут вам подсобим. Вы, кажется, хотите, чтобы брата похоронили на Дорофеевском кладбище. Мне сказала об этом ваша односельчанка, фельдшерица Фролова. Кстати, она нас очень выручила — сама вызвалась сопровождать… тело в город, на вскрытии присутствовала. Ну, жму вашу руку, дорогой Сергей Михалыч. Мы все тут глубоко и искренне вам сочувствуем…

Плетнев ходил из комнаты в комнату, выходил в сени и, постояв на крыльце, в который раз мерил тяжелыми шагами крашеные половицы дома Царьковых. Лиза намеренно, видимо, дала ему побыть одному — поднялась еще до того, как он проснулся, и ушла во двор. Он видел в окно, как она кормила Волчка, собирала с земли нападавшие за ночь груши, которые отдала соседской девчушке, подвязала оборвавшиеся чубуки винограда. Он еще не рассказал Лизе о разговоре с Ермаковым. Хотя что тут рассказывать? Михаил сам виноват в своей нелепой смерти.

Теперь, когда брата нет в живых, никакие кровные узы с этими местами его не связывают. И он больше никогда сюда не приедет.

Ну а Лиза? А как же Лиза?..

Где-то мяукала кошка. Кажется, в комнате Ларисы Фоминичны. Да, это точно ее комната. Раньше, он помнит, здесь спали Лиза с Людой. Он заходил по пути в школу за Людой, а Лиза, в ту пору еще совсем маленькая, стояла на пороге в одной рубашечке и с завистью на них смотрела.

Дверь открылась с трудом. То ли просела от сырости, то ли что-то мешало. Плетнев наклонился, пошарил по полу рукой.

Железяка какая-то… Он подошел к окну и с изумлением разглядел на ладони пулю.

Плетнев вертел в руках маленький кусочек свинца, не зная, что сделать с ним дальше. Быть может, как раз он и будет той основной уликой, которая навсегда закрепит за братом это ужасное определение — «преступник». Или же… Впрочем, оружие, из которого произведен выстрел, тоже пока не найдено. Так что у него есть все основания не сообщать о своей находке ни Лизе, ни тем более Ермакову. Пусть все останется как есть.

Плетнев положил пулю в карман рубашки и застегнул пуговицу.

Лиза мыла порожек, заляпанный уже подсохшей рыжей грязью.

— Наследили мы тут. Откуда-то красная глина. У нас во дворе ее сроду не было, — сказала она.

— Это от резиновых сапог, — машинально заметил Плетнев. И тут же спохватился: — Постой, постой… Но ведь я в туфлях, ты в босоножках. Разве что… Я имею в виду Марьяну.

— Марьяну? — недоуменно переспросила Лиза, выкручивая мокрую тряпку.

— Ты разве забыла? Она же здесь ночью была… Но ведь Ермаков сказал, что Марьяна ездила в город, присутствовала на вскрытии. Значит, вряд ли это была Марьяна. Кто же, Лиза?

Лиза молча терла тряпкой мокрый порожек.

— Не знаю, — сказала она, не поднимая головы. — Может, и не Марьяна.

— Странно. Очень странно.

Лиза быстро посмотрела на него и снова опустила глаза.

— Я вспомнил, как ты нас с Людой в школу провожала. Стояла на пороге комнаты в ночной рубашонке. Помню еще, волосы у тебя были длинные и густые.

Лиза распрямилась, с благодарностью посмотрела на Плетнева.

— Неужели ты это помнишь?

— Вы с Людой спали тогда в той комнате, где…

Он осекся, вспомнив про пулю в кармане.

— Где теперь мама живет, — подхватила Лиза. — Это моя бывшая комната. В угловую я перебралась за две недели до бабушкиной смерти. Чтобы поближе к ней быть.

— Так, значит, стреляли в тебя! — неожиданно для самого себя заключил Плетнев.

— Нет!

— Ты тоже подумала об этом. Не отпирайся, Лиза. — Он достал из кармана пулю и протянул ей на вытянутой ладони. — Я только что нашел. Под дверью.

Она равнодушно повертела пулю и вернула ему.

— Если б она угодила в меня, в моей жизни не произошло бы никаких перемен.

До Плетнева не сразу дошел смысл ее слов — слишком ошеломило его только что сделанное открытие.

— Кто мог стрелять в тебя, Лиза? Может, Саранцев? Ты же когда-то отвергла его любовь и…

— Я ничего не отвергала.

— Постой, постой… — Плетнев боялся потерять нить, потянувшуюся из запутанного клубка последних дней. — И ночью приходил он, а вовсе не Марьяна. Саранцев болтается ночами под яром — сам позавчера встретил его там. Он и наследил своими сапожищами. Он думал, ты дома одна. Лиза, а если бы ты и на самом деле была одна? Только странно: почему Волчок не лаял?

— Волчок знает его — он от его Сильвы. Саранцев принес его нам, когда Дружок под машину попал.

— Так, может, это его Сильва и напала на тебя возле старого коровника?

Лиза не спеша вылила грязную воду на клумбу с вербеной.

— Честно говоря, я не разглядела. Сильва тоже лохматая и очень злая. Но зачем Саранцеву меня преследовать?

— Ты сама сказала, ничего бесследно не проходит. Помнишь?

— Я не его имела в виду.

— Разве это не ко всем относится? А тот ужасный случай с моторкой? Кстати, Сашка уже несколько дней без дела болтается. На острове часто бывает.

— Знаю.

— Лиза, нужно высказать наши предположения Ермакову. Ты поедешь со мной в райцентр. Сейчас. Не будем откладывать.

Она провела рукой по своим торчащим ежиком волосам, огляделась по сторонам, словно ища, к кому бы обратиться за советом.

— Давай все-таки отложим… Хотя бы до понедельника. Похороним спокойно Михаила, а там видно будет.

* * *

Марьяна появилась, уже когда гроб опустили в могилу. Она была закутана по самые глаза черным в мелкий горошек шелковым платком и показалась Плетневу совсем старухой.

— Когда медпункт откроется? — поинтересовалась у нее Саранчиха уже на выходе из кладбища. — Последнее время у тебя то обход, то ты за медикаментами поехала, а то и просто — навесишь замок и черт его знает где плутаешь. Мой дед вчера цельный день животом маялся — считай, дежурил в отхожем месте, а станичная медицина вместо того, чтоб честных людей лечить…

— Я же теперь на два дома разрываюсь, — оправдывалась Марьяна, утирая концами своего платка покрывшийся испариной нос. — Людочка захворала, в жару вся, да и здесь…

— Здесь Лизавета без тебя управится, — перебила ее Саранчиха. — Без тебя ей еще спокойней. А Людка твоя небось опять растрату сделала. Вот откуда и болезнь пошла.

Поминки собрали у Царьковых — похороны Михаила совпали с девятым днем поминовения Нимфодоры Феодосьевны. Лизе помогала управляться Даниловна, продукты и выпивку Плетнев привез из райцентра.

Плетневу было не по себе. На него смотрели, от него ждали каких-то слов, а он молчал, изводя одну за другой сигареты.

«Они скоро разойдутся, и мы с Лизой снова останемся вдвоем, — думал Плетнев. — Скорей бы, скорей нам с Лизой остаться вдвоем».

— Что-то зачастили в вашей станице покойнички.

Шурка Фролов, разув на порожке обляпанные грязью тяжелые кирзовые сапоги, уверенно вошел в залу, взял чей-то стакан с вином и выпил его до дна, уставившись в одну точку в углу комнаты.

— И ты что-то к нам зачастил. То, бывало, годами носу не казал, а нынче протоптал себе дорожку к чужому порожку, — лихо отбрила Фролова Саранчиха. — Зачем Михаила напоил? Когда он у тебя в последний раз был, напился так, что на ногах не стоял. Ты его возле речки бросил, а сам переметы поехал проверять. Борисовна говорит, Михаил мешком лежал возле самого яра.

— Да брешет она, твоя Борисовна. — Фролов потянулся к бутылке с вином, но Сашка Саранцев убрал ее из-под самого его носа. — Лучше бы за своим дедом глядела, чтоб ширинку по утрам застегивал. Михаил один стаканчик выпил и в дорогу засобирался. Я с перемета по-темному приехал. Его не было уже. Я весла в сарайчик кинул и на дежурство заступил.

Плетнев насторожился: речь шла о том самом дне, когда пропал Михаил.

— А Борисовна сказала, у тебя ночью свет в хате горел. Уже после того, как кино по телевизору закончилось. И вроде кто-то приходил — Дозор сильно гавкал.

— Слушай больше эту старую сплетницу! — разозлился Фролов.

— Твое дело по ночам нефтебазу стеречь, а ты черт знает где болтаешься, — вмешался в разговор Сашка Саранцев. — Я, между прочим, видел, как ты в тот вечер с перемета шел. Без рыбы.

— Его в тот день катер порвал, чтоб его черти…

Плетнев обратил внимание, что Лиза не спускает глаз с Сашки Саранцева. Небось и для нее новость, что он ту злополучную ночь в райцентре провел.

Зазвонил телефон.

— Новости у меня для вас, — услышал Плетнев в трубке возбужденный голос Ермакова. — Понимаете, наши пострелята повадились с яра нырять возле нефтебазы. И внучек мой, Колька, с ними. Он у них вроде командира по всяким шкодным делам. Сколько им, стервятам, наказывал — там и железо, и коряги на дне, так они еще приладились с масками дно обследовать. Вот и выудили двустволку. Незаряженная. Двенадцатого калибра. Я подумал, так просто двустволка на дне не окажется.

— Я сейчас к вам приеду, — решительно сказал Плетнев.

— Можно и до завтра отложить. До завтра ничего не изменится. Тем более у вас поминки.

— Буду минут через тридцать.

— Ну, добре, Сергей Михайлович. Я возле школы живу. Вам любой пацан мой дом покажет.

«Может, у меня в кармане окончательный приговор брату, — думал Плетнев, разворачиваясь с трудом в узком, заросшем лебедой проулке. — Вдруг окажется, что ружье принадлежало ему. Наверное, это не так уж и сложно установить. А вдруг и пуля, найденная в комнате у Ларисы Фоминичны, вылетела из него?.. Чего проще: совершил преступление, ужаснулся содеянному, попытался залить раскаяние вином. Пьяный же с любого яра свалиться может…»

Плетнев обернулся и увидел, что на крыльце появилась Марьяна. За ней вышел Шурка Фролов, обул не спеша кирзовые сапоги. Плетневу показалось, что где-то он уже видел эти или такие же сапоги с разрезами по бокам, чтоб не жали икры.

— Эге-ге, нас не забудьте! — крикнул Шурка, сбегая с крыльца. — Нам тоже домой пора. Помянули доброго человека и, как говорится, пора и честь знать.

Марьяна молча села рядом с Плетневым, даже не глянув в его сторону.

«Надо бы Лизе сказать, зачем в райцентр еду, — подумал Плетнев. — А то волноваться будет. И хорошо бы побыстрее обернуться — она одна дома осталась… Э, да ладно, потом скажу. Только бы дотемна вернуться. Марьяна куда-то собралась на ночь глядя. Саранцев под яром бродить будет… Похоже, я ревную Лизу к Саранцеву — вот уж не ожидал от себя! Потому и подозреваю Сашку во всех смертных грехах. Но почему она все время за него заступается?»

— Саранец снова с Зинкой снюхался, — вдруг заговорил Фролов. — Иначе чего бы ему до крестной чуть ли не каждый день мотаться? Надо бы Валентине за одно место его привязать.

— У Сашки тоже есть ружье? — спросил Плетнев у Марьяны.

За нее ответил Фролов:

— А как же — они тут все при огнестрельном оружии. Прямо как на заставе. А Сашка осенью на кабана ходил. Старый Саранец сам из свинца пули катает — об чугунную сковородку. Говорит, лучше покупных срабатывают. Вот ушлый какой, полицай…

Марьяна повернулась к Плетневу вполоборота, спросила тихо, как бы приличия ради:

— У вас какое-то срочное дело в райцентре?

— Нужно повидать Ермакова. Все в связи с тем же делом.

— Но ведь оно, насколько мне известно, закрыто, — как-то уж слишком равнодушно сказала Марьяна. — Я поняла так из разговора со следователем. Пусть мертвые спокойно лежат в могиле.

— Ну да, а на живых пусть наезжают моторками, травят их цепными собаками, вламываются среди ночи в их дома! — с неожиданной горячностью возразил Плетнев. — И делают все это от имени моего безответного брата. Если вам безразлично, какая память останется о Михаиле, то мне… — Он осекся, заметив, как вдруг потускнело лицо Марьяны. — Простите. Вы тут ни при чем. Вам спасибо за хлопоты, за любовь… к Михаилу.

— А Сашка Саранцев позавчерашней ночью опять у Зинки был, — бубнил за их спинами Шурка. — Я встретил его, когда на дежурство шел. На ногах едва стоит, а сам еще грозится. Ну, я его послал к такой-то матери на быстром катере.

«Что-то здесь не сходится, — думал Плетнев об обнаруженном на дне ружье. — Со слов Лизы, Михаил приходил за своей двустволкой за десять минут до выстрела, потом пошел к Саранцевым, где провел ночь. На другой день доехал с Марьяной на моторке до нефтебазы. Даниловна видела, как он в моторку садился. Она бы наверняка сказала, была ли при нем двустволка. Глаз у нее острый, если она что-то рассказывает, то обстоятельно, не упуская ни одной детали. Потом Михаил спал пьяный возле яра, неподалеку от дома Фролова, как тот говорит. Может, там и свалился? Ну да, берег там крутой, высокий. И течение очень сильное. Двустволку нашли возле нефтебазы. Это совсем рядом с домом Фролова».

— Михаил с ружьем был, когда вы его на моторке подвозили? — спросил Плетнев у Марьяны.

Она скользнула по нему растерянным взглядом.

— Он ко мне без двустволки пришел, — отозвался с заднего сиденья Фролов. — Я хорошо это помню.

— Он мог ее в кустах спрятать, на берегу, — тихо сказала Марьяна.

— Значит, при нем была?

— Не помню…

«Странно, что не помнит, — подумал Плетнев. — И пуля почему-то нашлась сразу после того таинственного ночного визита. Хотя, я помню, Георгий Кузьмич и его коллега обследовали комнату самым тщательным образом. Сперва Саранцев выловил возле острова тело Михаила, потом нашлась пуля, а теперь и ружье. Странно…»

* * *

— Ну вот, постепенно и складывается узор, — рассуждал Георгий Кузьмич, расхаживая по маленькой веранде своего дома. — Что называется, камешек к камешку. Как в детской мозаике. Ребенок долго возится, пытаясь выложить узор из груды разноцветных треугольничков, а взрослый возьми и вмешайся нетерпеливой рукой… — Ермаков взял со стола лежавшую на клеенке пулю. — Двенадцатый калибр. И двустволка того же калибра. Разумеется, мы пошлем все это хозяйство на экспертизу в город, хотя я почти уверен, что пуля вылетела именно из этого ружья. Так вы говорите, кто-то ходил по дому Царьковых ночью, потом тарахтела моторка, а утром вы заметили на порожке следы резиновых сапог. — Ермаков присел на корточки и старательно ввинтил окурок в кадку с фикусом. — Пока жена не видит. А ему удобрение хорошее. А то чахнет что-то, несмотря на заботы моей благоверной.

— Разумеется, мне неприятно чернить человека, скорее всего безвинного, — собравшись с духом, заговорил Плетнев, — и тем не менее поведение Саранцева вызывает у меня если не подозрение, то, скажем, некоторое удивление.

— Вот как?

— Во-первых, он с самого понедельника запил-загулял. Жена Чебакову жаловалась, что не просыхает. Фролов рассказывал, будто Сашка повадился по ночам к своей бывшей зазнобе Зинке Комаровой. А днем на острове пропадает — завгар его от машины отстранил, в механики разжаловал, а он взял и уволился. И моторка у него есть, и от его резиновых сапог следы точно такие, как на порожке были. Я сегодня внимательно их разглядел. Мотивы у него тоже, мне кажется, имеются. Вы, должно быть, знаете, что он был влюблен в Елизавету Васильевну, а она его чувств не разделила.

Теперь все эти доводы, спрессованные в обвинение, показались Плетневу неубедительными и наивными. Он даже пожалел, что поделился ими с Ермаковым.

Георгий Кузьмич коротко кивнул.

— Мы здесь друг про друга много чего знаем. Таковы особенности сельского быта. Но в последнее время, Сергей Михалыч, я все больше и больше убеждаюсь в том, что много и не знаем. Так вы говорите, Саранцев…

— Я могу и ошибаться. Так сказать, еще одну шишку на бедного Макара свалить.

— Ладно. Я сам с этим вашим Макаром побеседую. Завтра утром. В официальной обстановке. Надеюсь, за ночь он никуда не денется. — Георгий Кузьмич улыбнулся, обошел вокруг стола и остановился возле Плетнева. — А вообще-то нужно опросить всех, живущих возле нефтебазы. Самым доскональным образом. Кстати, о докторской моторке. Ведь так и не нашлась, можете себе представить? Чудится мне тут подвох. Что называется, кража с подвохом.

* * *

Проезжая мимо больницы, Плетнев подумал, что ему не мешало бы навестить Ларису Фоминичну. Все-таки первая учительница, да и Лиза наверняка обрадуется, когда он расскажет ей, что был у ее матери. К тому же Лариса Фоминична может помочь ему ответить на вопрос: виновен ли Михаил.

Лариса Фоминична сидела на койке возле окна. Кроме нее, в палате лежала старушка со сломанным бедром и девочка лет двенадцати, похожая в своих бинтах на большой белый кокон.

— Вам Лиза привет прислала.

Плетнев пожал сухую прохладную руку Царьковой.

— Спасибо, Сережа. Присаживайтесь. — Она кивнула на табуретку возле окна. — Я вам очень рада.

— Вас вот-вот выпишут. Я вижу, дело на поправку идет, — сказал Плетнев дежурную фразу больничного посетителя.

— А мне и тут неплохо. Соседи спокойные, не тревожат. Я сама встаю, даже по коридору гуляю.

Плетнев опустился на табуретку. Ответ Царьковой его удивил.

— Похоронили Михаила? Нехорошо он умер. Очень нехорошо.

Она смотрела на него все так же прямо и чуть строго, как и тридцать лет назад, и он невольно отвел глаза.

— Думаю, Лариса Фоминична, вы не верите в то, что в вас стрелял мой брат, — сказал Плетнев.

Она поморщилась, точно от боли, положила здоровую руку на забинтованное плечо.

— Мы же решили это дело прекратить. Тем более теперь. Я и следователю так сказала.

— Выходит, вы подозреваете моего брата.

Плетнев облокотился о подоконник, снова ощутив в груди противную сосущую боль. Брат утонул, и теперь ему ничего не угрожает — недосягаем он для земных законов. Но вот памяти о нем — его памяти о нем — угрожает многое. Он должен, должен убедиться в том, что брат невиновен.

— Лариса Фоминична, голубушка, вы наверняка понимаете, что теперь, когда Михаила уже нет в живых, у нас с вами есть моральные обязательства не позволить очернить память об умершем. Не мне вам это говорить.

Царькова снова поморщилась, поправила повязку на плече.

— Помимо этого, Сережа, у нас есть еще и моральные обязательства перед живыми.

— Я полагаю, с тех пор прошло столько лет, что давние раны успели затянуться.

— Вы ошибаетесь, Сережа, если считаете, что время лечит все душевные раны.

— Но я знаю, как Михаил относился к Марьяне. Мне кажется, он сохранил любовь к ней до последнего дня. Наверное, ей тоже небезразлично, какая о нем останется память.

— Марьяну сам черт не поймет.

Плетнев в изумлении смотрел на свою первую учительницу.

— У нее очень непостоянный характер, — пояснила Лариса Фоминична. — Сегодня как кошка ласковая, завтра зверем рычит. Нам с Лизой от нее частенько достается.

— Но ведь она по-настоящему любила Михаила.

— Да, моя младшая сестра женщина любвеобильная, — с явным сарказмом изрекла Лариса Фоминична.

— Что ж, с первым мужем не сложилось — это у многих бывает. А с Михаилом ее насильно разлучили. Вы и моя мать.

— Я никого ни с кем не разлучала.

— Хорошо, оставим этот разговор. Мне Лиза сказала, будто вы с ней совсем недавно комнатами поменялись. Может, эта пуля предназначалась вашей дочери? А уж у Михаила с Лизой никаких счетов быть не могло.

— Лиза сама не знает, что говорит.

Лариса Фоминична опять взялась за плечо. Плетневу показалось, она сделала это не от боли, а чтоб отвлечь внимание от неприятного для нее разговора.

— Она всего только и рассказывала мне, что за две недели до смерти Нимфодоры Феодосьевны вы с ней поменялись комнатами. Остальное — мои предположения, или, если хотите, назовите их домыслами. Когда я увидел вас рядом на похоронах, со спины спутал Лизу с вами. Тот, кто стрелял, тоже вполне мог вас спутать. Тем более что окно загораживает куст сирени. Вполне возможно, что Лизе все еще угрожает…

— Ничего ей не угрожает. — Плетневу показалось, будто в глазах Ларисы Фоминичны мелькнуло беспокойство. — Марьяна с ней будет. Она обещала не бросать Лизу одну.

— Я подвез Марьяну и Фролова до нефтебазы.

— Фролов тоже сегодня был у нас? Он-то что там забыл? — возмущенно воскликнула Лариса Фоминична. — И Марьяна в последнее время вроде бы дружбу с ним завела. Не нравится мне это.

— Он же Людин отец.

— Ну и что из того? Пьяница он и бандит, еще Людку с толку сбивает. По таким, как он, тюрьма плачет.

«Да, Лиза права: Лариса Фоминична на самом деле весьма однобоко относится к людям, — думал Плетнев, выходя из больницы. — Невзлюбила когда-то Фролова и по сей день во всех смертных грехах готова обвинить. Вполне возможно, что и Марьяну в свое время против него настроила. А от разговора о Михаиле так и уклонилась».

* * *

Ему снилась мать…

Молодая, простоволосая, она накрывала стол, который стоял возле крыльца, клала на клетчатую скатерть яйца, и они одно за другим скатывались в высокую, по пояс, траву, тут же бесследно в ней исчезая. А мать улыбалась, звала его, Михаила и отца обедать. «Я ни за что не пойду к столу без Лизы, — думал во сне Плетнев. — Вот придет Лиза, и мы с ней рука об руку выйдем к столу. Чего нам стыдиться? Ведь мы с детства друг друга любим. А мать с отцом нас благословят. Лиза, где же ты, Лиза!..»

Он проснулся от внутренней тревоги. Лизы и вправду рядом не оказалось. Несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине старого дома, потом натянул джинсы и вышел на крыльцо. Сидевшие за столом под вишней двое как по команде повернули к нему головы.

— Лиза, почему ты бросила меня? Мне было так плохо, — сказал Плетнев, все еще переживая свой сон.

Она встала из-за стола, шагнула ему навстречу.

— Прости. Мы с Сашей тут… объяснились немного. Хотя сейчас для этого, разумеется, не время.

— Почему не время? — подал голос Саранцев. — Самое время ясную погоду навести. Хотя такие, как ты, туман предпочитают. Туман, обман, — так, кажется, поэты пишут? Правда, ты, Михалыч, у нас не поэт. Ты ки-но-дра-ма-тург. Правильно я выговорил? Так мне Лизка объяснила. А Лизка умная, она все знает. Выходит, ты, Михалыч, на драмах человеческих деньги зарабатываешь. Так я это понял? Ну а я тут брата твоего поминаю. Хочешь со мной Михаила помянуть?

Саранцев встал из-за стола, держась за его край, и, пошатнувшись, плюхнулся обратно на лавку.

Лиза прислонилась к стволу вишни. Ее голова оказалась в тени, и Плетнев не видел выражения ее лица.

— Так мы с тобой и не побеседовали начистоту, хотя ты мне две бутылки заграничного пива споил. С кол-ба-сой. Это тебе за твои драмы такой сытной колбасой платят? Я от нее до самого обеда сытый ходил. А в обед взял и напился. Назло вам с Лизкой. А потом Михаила напоил. Чтоб зря языком не трепал. С Михаилом мы в ту ночь хорошо побеседовали, хоть он и крепко сердцем маялся.

— И что же он тебе рассказывал? — спросил Плетнев. — Давай уж выкладывай — сам ясности хотел.

Саранцев вытащил из кармана мятую пачку «Примы», дрожащими руками зажег спичку.

Лиза шевельнулась, и Плетнев на мгновение увидел ее глаза, испуганные и растерянные. Потом на них легли зыбкие тени вишневых листьев.

— Все равно ясности между нами не получится. Да ты и не хочешь ее. — Сашка закурил. — Но скажу, раз требуешь. Я человек простой. Я на свету жить привык. Это Лизка вон голову в тень спрятала. Лизка наша сумерки любит — это ее так мать-учительница воспитала. В сумерках оно все шито-крыто и ничего не видать. Но сейчас оно не получится шито, потому как прохудилось старое корыто. Так что ты, Лизка, не морочь людям голову.

— Не суйся в чужие дела! — с не свойственной ей грубостью сказала Лиза.

— Что верно, то верно. Один тут сунулся, так его с яра ссунули. Царьковы, они такие — свои секреты при себе держат.

— Ты это про Михаила, что ли? — навострил уши Плетнев.

— Пьяный он, вот и несет Бог знает что, — поспешила вмешаться Лиза. — После жалеть будет.

— Это ты уже недозволенный прием применила. За такой прием тебе полагается… Э, да ничего не полагается. — Саранцев махнул рукой, поднялся с трудом со скамейки и сел на землю возле Волчка. — А насчет жалеть, это ты правильно выразилась. Я и по сей день жалею, что попутал голубку с мокрой курицей. Вот и пришел, чтоб ясность навести. А они тут, Волчок, не любят ясности. Эх, Волчок, Волчок, ты один меня понимаешь, только сказать не можешь. Даже хозяйка твоя с ее ясной душой ни черта не понимает. Я-то думал, она все на свете понимает.

— Ладно, не тяни резину — рассказывай, что тебе Михаил в ту ночь говорил. — Плетнев наклонился к Саранцеву. Волчок злобно ощерил клыки.

— Он тебе расскажет — держи ухо востро! — снова вмешалась Лиза. Она говорила непривычно дерзко и была явно чем-то взволнована.

— Когда-то ты мне верила. Пока эта добродетельница не вмешалась, из-за которой нынче закопали Михаила. Ты мне и сейчас веришь, только тебе, как и твоему дружку, проще в тумане блукать.

— Ты будешь на человеческом языке говорить? Или тебе помочь его обрести?! Из-за кого закопали Михаила?

Плетнев собрался было встряхнуть Сашку за грудки, но Волчок кинулся на него с грозным рыком.

— Всему бабье виной. Нашего брата силой не возьмешь, а на соблазн ихний сами на брюхе ползем. Да еще так сладко скулим. Правда, Волчок? Ишь, жирный ты какой. Это от спокойной жизни. А Лизка вон вся как жердина высохла. Оттого, что не как другие живет. По-своему. Свои, видите ли, законы придумала. А оно, как ни живи, все одно перед людьми отвечать придется. По ихним законам.

— Отвечу. Тоже мне испугал!

— Так ты ему и ответь. Вместо меня. Подскажи, на какой стежке-дорожке меньше всего репьев. Не то ведь исцарапается, бедняжка, ежели ты его своей поведешь. Он же не знает…

— Он знает все, что нужно, — сузила глаза Лиза.

Они говорили о нем в третьем лице, и от этого Плетневу стало не по себе. Он понимал, что отношения между Лизой и Саранцевым складывались годами, что они за это время узнали друг о друге то, что он, посторонний, знать не может.

— Ну, как хочешь. А я все-таки свою душу облегчил. Хоть и не совсем, а полегчало на ней. Эх, хозяйка, налей-ка на дорожку стопарик. Стременную… Вот спасибочки. — Он осторожно взял из Лизиных рук стакан с вином. — Он не оценит, как должно, а мне бы его счастья на целую жизнь хватило.

— На целую не хватит, — возразила Лиза. — Жизнь длинная, а счастье — как вспышка молнии.

Она снова зашла в тень, и Плетнев не успел разглядеть выражения ее лица.

Пошатываясь, Саранцев поднялся и со всей силы зашвырнул пустым стаканом в забор.

— Вот тебе и вспышка! Нет, уж лучше я золой тлеть буду. Зато целый останусь.

Он направился к калитке, сопровождаемый Волчком. Возле забора нагнулся.

— Слышь, Лизка, стекло собери. Не то кобель лапы порежет, покуда вы будете миловаться на мягкой перине. Осколками разбитого счастья.

— Мне кажется, он что-то знает. Михаил у них последнюю ночь провел. Эй, Сашка, постой!

Плетнев бросился было к калитке, но Лиза схватила его за руку. Крепко. Властно. Приблизила к нему свое лицо, неузнаваемо чужое в неверном лунном свете.

— Ничего он не знает. Хотел внимание к себе привлечь. Пьяные любят, когда им внимание уделяют.

— Нет, Лиза, нет. И ты от меня что-то скрываешь. Зачем? Тайны только от чужих хранят.

— От самых близких тоже.

— В конце концов, мне все это надоело! Этот ваш эзопов язык. — Плетнев резко высвободил руку, взбежал по ступенькам. — Вы сплели вокруг меня хитроумную сеть, убаюкали мои подозрения. Вы даже не позволили мне повидаться с Михаилом перед его смертью. А теперь Саранцев на что-то намекает, оскорбляет меня, просто смеется надо мной. И ты будто заодно с ним. Лиза, ну зачем ты принимаешь этого пьянчугу и…

Он замолчал, услышав тихий Лизин смех. В самом деле смешно. И он смешон в роли оскорбленного супруга… Алена уже давно не провоцировала его на подобные сцены. Алена слишком хорошо знает его.

Лиза очутилась с ним рядом. Лизины руки нежно легли ему на плечи. Лизины глаза излучали страсть. Лизины полураскрытые губы призывно тянулись к нему.

«Мы оба угодили в эту сеть», — подумал Плетнев, почти теряя сознание.

* * *

Алена ответила открыткой, в которой просила его не задерживаться «в стране ковыльного детства», потому что и она, и Светка очень по нему скучают. В конце как бы невзначай сообщала, что общество в этом году собралось «сугубо кинопромышленное», и она чувствует себя как на выпускном вечере во ВГИКе.

Плетнев представил себе Алену на фоне серебристо-жемчужной Балтики с ее янтарными закатами. Оживленную, остроумную, изысканно изящную. «У нее дар притягивать к себе людей солидного возраста и положения, — думал Плетнев. — Запросто толкует с теми, к кому иной раз не без внутренней дрожи идешь на прием. У нее врожденное обаяние, которое не раз и не два сослужило мне добрую службу. Хотя дело, может быть, в таких случаях и в моем таланте».

Плетнев представил себе, как рассказывает Алене о покушении на Ларису Фоминичну, о загадочной гибели брата и его многолетней связи с Марьяной и слышит ее безапелляционное: «Прямо в духе Агаты Кристи… Ну, а это уже ближе к позднему Бергману — власть прошлого над человеческими душами. Ничего себе, какие страсти разыгрываются за стенами стародевичьей обители».

Странное дело, он не чувствовал никакой вины перед Аленой. Тот уголок его сердца, в который он впустил Лизу, вряд ли интересует его жену. Так глубоко она не заглядывает.

Он составлял Алене телеграмму, в которой обещал приехать, самое большее, через неделю, когда к нему без стука вошла Даниловна.

— Ну вот, разбилась макитра, и все тесто наружу полезло, — заявила она с порога.

Плетнев недоуменно посмотрел на нее.

— А глотка-то, глотка у нее — настоящее радио. Не слыхал, что ли, ничего?

— Не слыхал. А что случилось?

— Она ж на всю станицу орала, аж у вербняка слышно было. Я уток тем временем по-над берегом звала. Кинулась сломя голову через репьи, чуть в Калмычихину копанку не угодила.

— Что все-таки случилось, Даниловна?

Старуха придвинула к столу табуретку и, присев на краешек, расправила на коленях черную сатиновую юбку.

— Людка Фролова с автолавкой к нам приехала. Выше почты стали. Где раньше баз был. Помнишь?

— Марьяна говорила, Люда болеет.

— Куда там болеть, когда дело денежное. — Даниловна даже рукой махнула. — Вся хворь, какая была, разом вышла. Тут же все через голову друг друга лезут, спешат, а она кому пятак, кому двугривенный не додаст. А кого и вовсе на рублевку целую обсчитает. Как Саранчиху нынче. Отчего и скандал вышел.

— Да, с Саранчихой лучше не связываться. — Плетнев усмехнулся.

— Вот и я так считаю. Саранчиха Людку воровкой обозвала. «Ты, — говорит, — всегда на чужое добро рот разевала. А теперь накось выкуси — бабка все Лизке отписала. А ты за свою жадность в тюрьму сядешь. Я в свидетели пойду».

— Тоже мне напугала! Людку этим не проймешь, — сказал Плетнев.

— Ага. И я так думала. Ну, говорю, держись, Раиса, счас она тебя отбреет. А она, гляжу, на землю спрыгнула и за Саранчихой вдогонку. «Я, — говорит, — тетка Рая, нечаянно тебя обсчитала, по привычке. Ты уж на меня не серчай. Хочешь, я тебе в следующий раз байки на халат привезу? Красными розами по черному полю?» А Саранчиха ее и не слушает. «Михаил все про вас с Шуркой рассказал. А вы напоили его да с яру спихнули. Чтоб жилось вам спокойней». Людка за ней до самой калитки бежала. Федор из хаты вышел, Райку дурой обозвал. Она еще от сарайчика что-то крикнула. Что-то про ружье вроде бы, да Федор над ней кулак занес. Людке что-то тихо сказал. Никто не расслышал что. Она хвост поджала и к автолавке пошла. Больше никого не обсчитала, Максимовне даже себе в убыток сдачу дала, но та ей вернула.

— Она сказала: «Михаил все про вас с Шуркой рассказал». Что же он мог про них рассказать?

Даниловна пожала плечами.

— Небось про жульничества ихние. Шурка с керосином шельмует. У него всегда в сарайчике бензин имеется. Небось не покупной. Ну а Людкино шельмовство известное — в промтоварном как-никак торгует.

— Откуда Михаил мог про все это знать? Он же в охотничьем хозяйстве жил?

— Знал, выходит. Теперь поди докажи, ежели они его на самом деле с яру спихнули.

— Людка в хороших отношениях с отцом?

— Поди разбери. Последний ее мужик поил Шурку, чтоб мотоциклет бесплатно бензином заливать. Потом у них драка вышла. Не знаю, правда, из-за чего. Шурка зятя по башке веслом огрел. Людка отцову сторону взяла. Витька тоже грозился их на чистую воду вывести. Как же — вывел! Она у него еще мотоциклетку отсудила. Я, говорит, на свои денежки в рассрочку брала. И весь промтоварный подтвердил. А что, она баба лихая — получше мужика управляет. Бывало, Витьку пьяного по всей станице ищет. В люльку закинет и домой везет. По дороге еще по шее врежет. Людка на казенной квартире живет. Возле аптеки. А Шурка, когда трезвый, тихий такой. Да только он редко бывает трезвым.

* * *

Плетнев нашел Федора Саранцева за сарайчиком. Он чинил прогнившее днище лодки, старательно прилаживая свежеобструганную планку между старых досок.

Старый Саранец слыл мастером на все руки и за работу брал по-божески. Мог и деревянный баркас соорудить, и, если надо, металлический сварить.

— Я пришел у вас про одно дело узнать, — сказал Плетнев, едва поздоровавшись с Саранцевым. — Мой брат в ночь перед своей смертью у вас ночевал. Думаю, он рассказал вам про то, что у Царьковых видел. В ночь выстрела. Точнее, кого он там видел. Мне говорили, он много чего вам порассказал.

— Вот у того, кто вам это сказал, и спрашивайте. — Федор вдруг сердито швырнул стамеску и молоток в траву возле сарайчика. — Хотя бы у той же Раисы — она уже всю станицу оповестила, а сама в ту ночь в старой хате дрыхла. Как радио испорченное — только бы громче всех орать.

— Так… Вы с Сашкой, значит, в новой хате спали. Михаил к вам среди ночи пожаловал? Неспроста это. Явно неспроста.

— Они с моим Сашкой друзьями закадычными были, хоть Сашка, считай, на десять годов от него моложе.

— Мне кажется, ваш Сашка много знает, но разыгрывает из себя простачка. Вы, дядя Федя, тоже.

— Мало ли что меж людьми случается. Бывает, и счеты сводят семейные. Чужим людям про это знать ни к чему. Вот Раиса, та любит языком ляскать.

— А вы, я вижу, помалкивать предпочитаете. И в углу отсиживаться. Смолоду привыкли по углам прятаться.

Саранцев сплюнул в сердцах, выругался себе под нос.

— За то, что смолоду было, я сполна ответил. Перед нашим законом. И срок свой честно отбыл.

— Перед совестью своей тоже ответили?

Плетнев понимал, что нет у него никакого права разговаривать с Саранцевым подобным образом, но его все больше раздражала уклончивость, с какой Лиза и оба Саранцевых отвечали на его расспросы, касающиеся Михаила.

— Ответил. Перед собой-то я ответил. Хотя и не тот ответ получил, на какой рассчитывал. Так вот жизнь взял и сгубил. Э, да что теперь… Ты-то про те года что можешь знать?

— Ладно, Федор Игнатьевич, простите, что сорвалось. Я не затем к вам пришел, чтоб прошлым вас попрекать.

— Ничего, я привычный. Каждый мне им в глаза тычет. Да что с людей взять — они ничего толком не знают. А вот что она меня прошлым попрекнула — этого я уже не стерпел.

— Люда, что ли?

Саранцев махнул рукой.

— Что Люда? С Люды взятки гладки. Дура она набитая, и за душой, кроме личной выгоды, ничего нету. Да Люда и не знает ничего. А вот Лариса знает, почему я в станице остался. Знать-то знает, а все равно взяла и бросила мне этот упрек. Через столько лет бросила…

Саранцев присел на корточки, повернул к Плетневу свое коричнево-красное от загара скуластое лицо.

— Она учительницей была, Лариса-то Царькова, а немцы учителей в концлагеря отправляли, а то и жгли на глазах у всего народа. Бензином обольют и… Я ей с самого начала говорил: уходи, пока дорога есть. Ей и председатель сельсовета то же самое говорил, и из райкома был звонок. В каждой станице непременно досужий язык сыщется. Сболтнет либо по злобе, либо по глупости, и останется от человека кочерыжка страшная. Лариса все упрямилась: мать жалко оставлять, да и сестра еще девчонка совсем. Царьковы, они все упрямые. Я еще попа старого помню, отца Ларисиного. В тридцать втором тиф в станице людей через одного косил. Сосед к соседу во двор зайти боялся, здоровались за версту друг от дружки. А Фома Куприянович в каждую хату смело заходил, живым добрые слова говорил, мертвым глаза закрывал. Как сейчас вижу: по улице шагает, патлы седые до самых плеч, ряса на ветру волнами ходит, а ноги босые. Хороший был человек Фома Куприянович Царьков. Говорили ему добрые люди: мертвых-то хоть в лоб не целуй — заразу получишь. А он все отшучивался. «Меня, — говорит, — ни одна зараза не возьмет. Зубы сломает. Я ее молитвой, молитвой по башке. Вместо палки». Сам в два дня сгорел. От тифа никакая молитва не помогает. Вот и Лариса упрямством вся в отца вышла. Ну, значит, осталась она, а тут немец станицу занял, стал свои порядки наводить. Помню, людей возле почты собрали и через переводчика сказали, чтобы все партийные и учителя добровольно в немецкий штаб явились. Тогда вроде бы их семьям помилование будет. Не то всех в Германию угонят. Сроку до вечера дали. Народ по домам разошелся, а я все под яром болтался возле дома Царьковых. Когда смеркаться стало, вижу, Лариса от калитки с узелком бредет. С лица белее снега, а взгляд как у отца…

Саранцев умолк, уставился в землю возле себя.

«Так вот, значит, откуда эта цепочка тянется, — думал Плетнев. — Оказывается, и старый Саранцев одно из ее звеньев. Может, даже и не второстепенное, хотя и привык в тени держаться, голову в плечи убирать. Если только не придумывает все в оправдание своего темного прошлого».

— Я ей дорогу заступил, стал за плечи трясти, — продолжал свой рассказ Саранцев. — У нее голова из стороны в сторону мотается, губы чуть ли не до крови закусила и молчит. «Одумайся!» — кричу ей. А она вроде глухой. Тогда я ее по щеке ударил и дурой приблажной назвал. Сказал, что, ежели не повернет домой, я к оберсту пожалую и сам на фашистскую службу напрошусь. Она и бровью не повела. Я вперед ее до штаба добежал. Спасибо, оберст ихний на месте был. И переводчик при нем. Покуда она добрела, мне уже и повязку выдали — очень уж им помощник был ко времени. Я ее на руку нацепил, грудь колесом выгнул и говорю на Ларису: «А это сестра моя сводная. Ее прошу при мне оставить и при матери больной. А уж за порядок в станице я вам головой отвечу». Вот так и записался я в полицаи. Силой меня туда никто не гнал. — Саранцев криво усмехнулся. — Ну а дальше чего рассказывать? Дальше дело ясное. Станичники косились на меня, но языком трепать боялись — все ж таки я над ними начальством был. Лариса сперва меня за три улицы обходила, а когда я бабку Нимфодору от виселицы спас — она партизанам хлеб пекла, — ласковей стала, хотя на людях этого не показывала. Да мне на людях и не нужно было. Что было потом — пускай другие расскажут. Про то, как она меня нынешней весной точно ножиком полоснула. Предатель ты, говорит, а тебе еще наше государство пенсию платит… Любит она других поучать да осуждать. Вот и ее кто-то…

— Федор, к тебе пришли! — услыхал Плетнев голос Раисы. — Проходите, он возле сарайчика с нашим писателем лясы точает.

Саранцев явно обрадовался посетителю, какому-то незнакомому Плетневу старику, который принес в промасленном мешке лодочный мотор. Засуетился, забыл про Плетнева, и тот понял, что время откровенности истекло. Честно говоря, он не до конца поверил в то, что рассказал Саранцев.

«Недоговаривает он что-то, темнит. А знает много», — думал Плетнев, возвращаясь в гостиницу.

— Тебе из милиции звонют, Михалыч! — крикнула с гостиничного крыльца Даниловна. — Вижу я, ты проулком подымаешься, и говорю ему: «Обожди, мил человек».

— Сергей Михайлович, я за вами «газик» послал, — услышал Плетнев в трубке бодрый голос Ермакова. — А то ведь ваш «жигуль» к нашим дорогам непривычный, тем более что от Заплавы страшенная туча кочегарит. Видите?

— Стряслось что-нибудь, Георгий Кузьмич?

— Да кое-кого тряхнет, это уж точно, — пообещал Ермаков. — В общем, Женя будет у вас минут через двадцать. Жду.

«Кого-то Ермаков нанюхал, — подумал Плетнев, медленно кладя трубку. — Ну и слава Богу. Станет все на свои места, и я смогу наконец уехать со спокойной душой».

Он вспомнил про недописанную телеграмму, оставленную на столе, но вместо того, чтоб закончить ее, скомкал листок и выкинул в окно. Сначала надо побывать у Ермакова.

* * *

У Терновой балки они нагнали Лизу.

— Куда же ты на дождик глядючи собралась? — удивился Женя, захлопывая за Лизой дверцу допотопного «газика». — Так в реку и смоет. Как щепочку. Гляди, как пообложило со всех сторон.

— Не смоет. За вербу уцеплюсь, — в тон ему ответила Лиза. — Не смыло же до сих пор. Правда, Сергей Михалыч?

— Правда. — Плетнев машинально кивнул. — Только ты все равно зря одна в путь отправилась.

— Мне нужно с матерью поговорить. И с Марьяной.

— Так срочно?

— Да. Я тебе вечером все объясню.

— Назад вместе поедем — я за тобой в больницу заеду.

— Ладно.

Дождь припустил уже при въезде в райцентр. Тяжелые тугие капли барабанили по брезентовой крыше «газика», плющились на ветровом стекле, растекаясь кривыми звездами.

— Дожди этим летом необычные, — констатировал Женя, вглядываясь в дорогу через ветровое стекло, по которому беспомощно скребли погнутые «дворники».

— Это лето вообще необычное, — задумчиво отозвалась с заднего сиденья Лиза.

* * *

— Моторочку мы нашли, — сообщил Ермаков, довольно потирая руки, едва Плетнев переступил порог его кабинета. — А в ней кое-что еще, по поводу чего я и стронул вас с места. Вот чуток прояснится, и мы с вами выедем, так сказать, на место происшествия.

— Все-таки что в ней, Георгий Кузьмич?

— Секрет. Потерпите немного.

— Я вижу, дело сдвинулось с мертвой точки.

— Как вам сказать… Поживем — увидим. Я, между прочим, успел с утра в охотничье хозяйство смотаться. Двустволка та вашему брату принадлежала. Это и старший егерь подтвердил, и сторож Волкогонов, у которого Михаил комнату снимал. И пуля вроде бы из той же пачки — мы с Семенычем у него на подоконнике початую нашли. Пули, что из одной пачки, обычно литьем схожи. Ну, если вы не охотник, вам не понять. Разумеется, весь этот товар мы пошлем на экспертизу. Но я думаю, это уже дело десятое. Да вы не огорчайтесь — это очень хорошо, что и двустволка и пуля его оказались. Оно и без того путаное дело. Хотя, если я все себе правильно представляю, — проще пареной репы.

Моторка стояла напротив нефтебазы. Возле нее дежурил милиционер и ватага пацанов.

— А доктор наш в городе, на совещании, — сообщил Ермаков, вылезая из «газика». — Мы с ним утром пари заключили на эту моторку. Он мне говорит: «Даю тебе, Кузьмич, три дня сроку, по истечении которых ставишь мне ведро тех самых раков, которые мою моторку стащили, и полдюжины пива в придачу. Как возмещение за материальный, а более всего моральный урон. Я, — говорит, — на совещании как раз три дня пробуду, так что встречай раками и пивом». Придется на привозных перейти, с городского базара. Эх, люблю я городских раков!

Моторка была того же ядовито-голубого цвета, что и та, которая чуть не наехала на Лизу. Впрочем, такая же была и у Саранцева, и у Марьяны.

— Где же вы ее отыскали?

— В хитром местечке. Это ведь я тебе, тезка, подсказал, а? — обратился Ермаков к милиционеру в брезентовой накидке, ревностно следящему за тем, чтоб пацаны не переступали за черту, прочерченную им на сыром от дождя песке.

— Верно, Кузьмич, — кивнул милиционер. — Тебе, как охотнику, на том берегу известны каждый бугорок и ямка.

— А место и на самом деле хитрое. Возле белого бакена, что напротив парома, есть старое русло. В нем детвора мальков ловит. Оно километра полтора лесом петляет и вроде бы кончается возле лесхозовских владений. Ан нет: на самом деле оно камышом заросло так, что воды не видно. За камышом есть заводь. Только сушей туда не пройти — ежевика в человеческий рост стеной стоит. Я в той заводи прошлой осенью десятка полтора уток настрелял. Ты, тезка, никому про нее не рассказывай. Представляете, Сергей Михайлович, над ней вербы чуть ли не макушками смыкаются…

Он эту заводь знал. Они с Людой обнаружили ее весной, когда заканчивали девятый класс. Катались на лодке, по очереди сидя на веслах. Потом Люда предложила переехать на левый берег за желтыми кочетками, которые были там в два раза крупней, чем на правом. Они медленно плыли узким старым руслом, петлявшим между заросшими заячьей капустой и конским щавелем полянами. Люде вздумалось наломать прошлогодних камышин. Так они и обнаружили эту заводь. По пути домой Люда несколько раз предупредила его, чтобы он никому не рассказывал про это местечко за камышами. «Пускай у нас с тобой будет свой затишек, — говорила она. — А что, построим себе шалаш на плаву. Ты будешь ловить рыбу, а я корзинки из ивняка плести. Продадим все это добро на базаре, и я куплю себе капроновые чулки и босоножки на высоких каблуках, как у нашей исторички. Тогда ты сразу захочешь на мне жениться. А то кому я нужна в своих дырявых чулках с потресканными пятками…»

Плетнев так и не понял, шутила Люда или говорила серьезно.

— Вот, полюбуйтесь, Сергей Михалыч, — отвлек его от воспоминаний голос Ермакова. — Сорок четвертый размер. — Он вертел в руках резиновый сапог, который вынул из ящика под передним сиденьем лодки. — Можно сказать, новые. И след четкий оставляют. Ну точно как под окном. — Ермаков проворно стянул с ноги ботинок, обул его в резиновый сапог и топнул им по влажному песку. — Такой след был у Царьковых на порожке? А, Сергей Михалыч?

— Вроде бы такой. Но ведь Лиза… Елизавета Васильевна сказала мне, что в такие сапоги сельпо весь район обуло.

— Так-то оно так… — Ермаков быстро переобулся в свой ботинок. — А ну-ка, пошли к Фролову. А ты, тезка, на посту оставайся. Потом тебе все расскажем.

* * *

Фролов сидел на маленькой скамеечке в летней кухне и переливал керосин из канистры в большую бутыль с узким горлышком.

Ермаков поставил перед ним сапоги и, придвинув к себе табуретку, сел.

— Получай, хозяин, свою пропажу. Да моему тезке не забудь спасибо сказать. «Иду я, — говорит, — по-над топольками. Вижу, ноги чьи-то из кустов торчат. Я дернул за правую, чтоб проверить, жив ли человек, а сапог у меня в руке и остался». Пить, Фролов, меньше надо, не то, неровен час, голову в кустах забудешь.

— Мне и дочка то же самое говорит. Она мне их к рождению купила, а я их через неделю потерял. В тот вечер, как с поминок по Царихе вернулся.

— Выходит, от души напоминался. — Ермаков усмехнулся.

— Да там-то не больно много выпить успели, потому как ссора вышла. — Фролов спохватился и кашлянул в кулак. — Мы после с Михеевым сообразили, Люда еще поллитру поставила, сама с нами выпила. Помню, мы с Михеевым на лодке курили, а вот как я в топольках очутился — не припомню. Дома с полатей зятьевы обноски достал. Правда, не знаю, от какого зятя они остались — от Сашки или от Витьки.

Плетнев машинально глянул на сапоги и вспомнил, что на Михаиле, когда он заходил к нему в гостиницу, были те же самые сапоги с разрезами с боков, чтоб не жали икры. Не такие же, а именно те же самые. Он головой мог поклясться.

— Георгий Кузьмич, выйдем на минутку, — попросил он.

— А мы и так уже уходим. Хозяин свою вещь признал, нам больше ничего и не надо. Ты, Фролов, керосин в другой раз на воздухе разливай. Уж лучше пусть соседи знают, что воруешь потихоньку, чем ты пожар устроишь на своем краю. Я ж вижу, ты тут и махру свою сосешь, и спишь, если ноги домой донесут.

По пути к берегу Плетнев высказал Ермакову свои соображения насчет сапог.

— Это только подтверждает мои догадки. Неужели, гады, скинули его с яра? Хотя какая разница: подвести ночью к обрыву вусмерть пьяного человека или спихнуть его туда насильно? И сапоги, сволочи, сняли.

— Фролова нужно арестовать.

— Он от нас никуда не денется. А вот ее и спугнуть можно. Ведь пока у нас с вами прямых улик нет.

— А сапоги? Одни и другие? Кстати, Георгий Кузьмич, как вы догадались, что это сапоги Фролова?

— Могли и не его оказаться. Я его на понт взял. Дело в том, что недельки две тому назад я встретил его на крыльце раймага. С новыми резиновыми сапогами под мышкой. А позавчера он попался мне на глаза уже в кирзовых. Не похоже, чтобы такой человек, как Фролов, менял обувь из прихоти, думаю, нужда припекла. А тут вы про следы на порожке рассказали.

— По дому ходила она одна.

— Совершенно верно. Вряд ли она станет докладывать папаше-алкоголику про свои ночные прогулки. Он небось и не подозревает, что сапоги взял у него тот же человек, который их ему и подарил. Наверняка убежден, что посеял их в топольках.

Дежуривший возле моторки милиционер сказал Ермакову:

— Вас продавщица из раймага спрашивала. Как же ее…

— Фролова, что ли?

— Да, да. Та, что промтоварами торгует. Я сказал ей, где вы. Не встретились?

— У нас эта встреча еще впереди. Эх, жаль, что ты ей наши координаты раскрыл.

— Я ж думал, у нее к вам срочное дело.

Ермаков сел в машину.

— Лодку гони к дебаркадеру, — велел он милиционеру. — А мы напросимся в гости к Фроловой.

* * *

Плетнев попросил шофера высадить его возле Терновой балки.

Тучи разошлись, брызнуло солнце, широко разбросав свои лучи по крутому с песчаными залысинами склону балки. Редкие кустики сиреневого бессмертника напоминали Плетневу припозднившиеся фиалки.

Здесь, на дне балки, остро пахло чабрецом и медовой кашкой. Сильные запахи всегда пугали его, казались ненатуральными. У него от них кружилась голова.

Каждая история имеет свой конец. Конечно же, хорошо, что с брата сняты подозрения. Но не слишком ли беспощаден такой вот конец?

Плетнев подумал о Лизе. Теперь он определенно знал, что Лиза догадывалась обо всем чуть ли не с самого начала. И мучилась от того, что не может открыть ему правду.

Уже прощаясь с Ермаковым, Плетнев узнал, что Царькова-старшая вызвала к себе в палату следователя и в присутствии дочери дала показания, которые, по словам того же Ермакова, «начисто отметают от Михаила какие бы то ни было подозрения». Ни она, ни Лиза в то время еще не знали о найденной моторке.

Плетнев долго сидел на теплом песчаном пригорке, откуда была видна крутая речная излучина, и думал о Люде — без жалости и сострадания, но и без гнева.

С полатей дома Царьковых, которые старая Нимфодора Феодосьевна называла по нездешнему «чердаком», тоже была видна излучина. На эти полати, он помнил, вел таинственный люк в потолке в самом дальнем углу полутемного коридора. В детстве ему страстно хотелось залезть на эти полати, — в их станице говорили, будто там, за трубой, прятали Царьковы в оккупацию раненого красноармейца, ставшего впоследствии Лизиным отцом.

Ключ от полатей старая Нимфодора Феодосьевна носила у себя на шее, и это еще больше разжигало его любопытство. К тому же однажды, когда он пришел звать Люду на реку купаться, Лариса Фоминична, стоявшая на шаткой стремянке с ключом в руке, вдруг быстро спустилась вниз и тут же убрала стремянку.

Но вот наконец ключ от полатей оказался у Люды.

— Я сперла его, когда бабка в корыте купалась, — хвалилась она. — Вместо него привязала старый ключ от лодки. Покуда хватятся, мы с тобой успеем туда слазить. А Лизку я услала к подружке на дальний конец станицы.

…В ноздри им ударил острый запах прели и сухого укропа. Люда осторожно закрыла крышку люка, приложила к губам палец и коснулась его плеча. Он вспомнил — его словно током пронзило от этого прикосновения. Люда увлекала его вглубь, туда, где валялись старые доски, висели какие-то тряпки.

— Вот в этом логове она и выходила его, — прошептала Люда, откидывая истлевшую тряпку, за которой оказалась лежанка из покрытой старой мешковиной соломы. — А знаешь, почему он к ней не вернулся? — Людины глаза весело поблескивали в душном полумраке полатей. — Потому что она сухарь заплесневелый. Ха-ха! Сухарь самый настоящий. Лизка, когда вырастет, в такой же сухарь превратится. Вот мы с мамой совсем другой породы.

Люда ластилась к нему, как кошка, а ему хотелось осмотреть все углы и закоулки таинственных полатей. В затянутое паутиной окошко, выходящее на реку, сочился желтоватый полумрак, потемневшие от времени балки над их головами складывались в загадочные геометрические узоры.

Лариса Фоминична выросла перед ними как призрак, когда Люда, прижавшись к нему всем своим разгоряченным телом, пыталась дотянуться губами до его губ. Лариса Фоминична схватила Люду за волосы и звонко хлестнула по обеим щекам. Люда завертелась волчком, стукнулась затылком о балку.

— Сухарь, сухарь заплесневелый, — дерзко твердила она, а Лариса Фоминична с перекошенным от злости лицом била ее наотмашь…

Плетнев очнулся от воспоминаний. Странно: уехав из Дорофеевки, он ни разу не вспоминал Люду, можно сказать, забыл о ее существовании. Теперь она помимо его воли напоминала о себе.

Солнце уже опускалось на заречный луг. В этот свой приезд он так и не побывал там, хотя Лиза несколько раз предлагала переплыть на левый берег. Лизу, как когда-то и его, манили просторы, дали, звезды. Лиза — романтик до мозга костей.

Он представил Лизу на торжественном банкете по случаю сдачи очередной картины в окружении известных актеров, режиссеров, сценаристов… Только это уже была не Лиза, а Алена. Это она успевала одарить всех своим вниманием, если нужно — подбавить огня в затухающее веселье или же, наоборот, если оно грозило разгореться уж слишком ярко, вовремя предотвратить опасность. Это Алена терпеливо ждала его после обсуждения на студии, угадывала по тому, как Плетнев хлопал дверью лифта, его результат…

Он слишком долго жил, не подозревая о том, что в реальной жизни может существовать эта возвышенная Лизина любовь.

* * *

Плетневу было хорошо и покойно во сне. Ему снилось, будто сидят они в большой комнате — мать, Лиза, Михаил и даже Алена. Алена с Лизой о чем-то секретничают. Ему же все время хочется спросить у Лизы, почему она отрезала свои чудесные волосы. Но ему так и не удалось сделать это — вдруг откуда-то появилась Люда и с веселым смехом сунула ему за пазуху букет мокрых душистых фиалок.

Последнее время ему часто снились сны. Будто он снова впал в детство.

Проснулся он поздно, вышел во двор. Лиза была одна в саду — он слышал шелест листьев, глухой стук падающих на размягченную недавним дождем землю яблок. Трясет яблоню. Спелые яблоки упадут, зеленые уцелеют. Зеленые только буря может сорвать. Однажды случилась такая буря — много-много лет назад. Вся земля в их саду была усыпана недозревшими яблоками. Они гнили, мешаясь с мокрой землей, их даже корова отказывалась есть. Не будь бури, в тот год был бы небывалый урожай. Лиза, наверное, помнит то лето. Лиза много чего помнит.

Выкуренная натощак сигарета показалась горькой. Плетнев зашел в летнюю кухню попить воды. На подоконнике он увидел общую тетрадь. Лиза обещала дать ему почитать свой дневник, а значит, ничего плохого не будет, если он полистает эту тетрадь. Сам Плетнев дневника не вел. Откровенно говоря, он не представлял, как это можно писать только для себя.

У Лизы был размашистый, неразборчивый почерк. Судя по тому, как выцвели чернила, это было написано много лет назад. Плетнев приготовился к тому, чтобы на каждой странице встретить свое имя. И был разочарован: имени его Лиза не упоминала.

Она писала о своих первых днях в школе, о трудностях, радостях и огорчениях, которые доставляли ей дети. Дальше шли целые страницы стихотворений русских поэтов, очевидно, созвучных в тот или иной отрезок времени состоянию Лизиной души. Она наверняка писала их по памяти — кое-где были переставлены строки, изменены слова. Уйма стихов, чаще всего малоизвестных, но настоящих, удивительно пронзительных. Плетнев давно уже не читал стихов, разве что слышал, как их декламировали за столом в подпитии неудавшиеся актеры. В детстве он знал на память многое из Есенина.

Он собрался было закрыть тетрадь и положить ее на место, как вдруг наткнулся на мысль о том, что большинство людей проходит мимо настоящего счастья, притворившись, что не заметили его, по той простой причине, что боятся взвалить на плечи его тяжкое бремя. Плетнев улыбнулся — Лиза, оказывается, склонна пофилософствовать. Оно и понятно: незаурядная натура с большим запасом духовных сил обрекла себя на жизнь в глуши…

Может, она как раз и живет полноценной жизнью, а он, он обрек себя на эту безостановочную карусель? Бывает, дух некогда перевести, некогда перечитать любимую книжку, побродить под звездным небом. Пришла известность, о которой он так страстно мечтал в молодости, житейское благополучие, а вот счастье, кажется, мимо прошло. Неужели потому, что он так и не отважился взвалить на свои плечи его тяжелое бремя?..

А дальше… Господи, дальше она словно дразнила его, увлекая в сверкающий мир грез, разговаривала с ним на своем живом и в то же время каком-то нездешнем языке, рассказывала о том, как, переплывая в половодье реку, думала о нем, и это прибавляло ей силы.

«Удивительные мгновения, неповторимые ощущения, — читал Плетнев. — Ни на какие блага не променяю озарения восторга, так часто посещающие меня. Я точно взлетаю к звездам. Зимой мне чудятся ароматы весенних трав. Я становлюсь чище душой, я все больше и больше проникаюсь любовью к мирозданию. Я думаю, лишь через истинную любовь приходит человек к добру, к желанию, к потребности помогать людям. Любовь делает человека широким душой, чутким к страданиям других. Спасибо, спасибо тебе, что научил меня такой любви…»

Вода в ведре оказалась теплой и тоже горьковатой на вкус. Или же это был все тот же привкус сигареты? Плетнев увидел в окно, как Лиза вышла из сада, неся в круглой плетеной корзинке крупные краснобокие яблоки. Остановилась возле корыта с дождевой водой и, поставив корзинку на землю, стала отмывать заляпанные грязью босые ноги.

«Милая, милая Лиза… — с нежностью думал Плетнев. — Ты не знаешь, что я на тебя смотрю. И что думаю о тебе, тоже не знаешь. А я все больше и больше думаю о тебе. До встречи с тобой все вроде бы шло своим привычным чередом: был влюблен в себя, доволен и горд успехами. Хотя что значат мои успехи в сравнении с теми высотами духа, какие постигла ты…»

Ему вдруг захотелось подойти к Лизе, прижать ее к себе, поцеловать. Чтобы исчез наконец во рту этот отвратительный горький привкус. Привкус прошлой жизни.

Он замер в дверях, услышав характерный гудок мотоцикла. Лиза заспешила к калитке. Плетнев видел, как Саранцев, перегнувшись через забор, говорил ей что-то. Потом Саранцев заглушил мотор, вошел во двор, и Лиза, пропустив его вперед, пошла за ним следом к дому. До Плетнева долетели обрывки фразы: — Телефон у нас не работает… Да, Марьяна дома… Наша моторка в райцентре…

А Саранцев все оборачивался и твердил:

— Не могу, не могу…

Лиза почти подтолкнула его к двери, сама же осталась на крыльце. Плетнев вышел из летней кухни, подошел к дому, прихватив по пути большое яблоко из Лизиной корзинки.

— Лиза, милая… Любимая Лиза.

Она смотрела куда-то мимо него.

Он надкусил яблоко, чтобы все-таки избавиться от противной горечи во рту, но оно оказалось твердым и кислым. Он швырнул его в сирень под окном.

— Что-то случилось, Лиза? — Он поднялся по ступенькам.

— Случилось. Это мне за то, что я себя слишком счастливой почувствовала. Безоглядно счастливой. А счастье с бедой в обнимку ходят.

Плетнев приблизился к Лизе и положил руки на ее плечи.

— Это касается нас с тобой? — В глазах Лизы блеснули слезы.

— Касается… Ведь мы тоже виноваты в том, что случилось. А вот расплачиваться придется ей одной. Как ты думаешь, что будет, когда ее найдут?

— Ты о Люде?.. Только то, что заслужила. А как же иначе?

— Иначе? А если простить и все сначала начать? Правда, теперь, наверное, это невозможно. — Лиза высвободилась из его рук и сбежала по ступенькам. — Фролов сгорел ночью в своей летнице. Саранцев приехал за Марьяной, чтобы она опознала труп.

Плетнев присвистнул и опустился на ступеньку.

— Выходит, Фролов слишком много знал. Может, даже сам был соучастником преступления. По логике вещей его следовало убрать.

— Ты говоришь об этом так отстраненно.

— Просто я рассуждаю логически и беспристрастно.

— Беспристрастно… Но ведь она живая душа. Человек. Какой бы она ни была, ей сейчас… страшно. И очень одиноко. А ее, как бешеную собаку, загнали. Я видела в детстве, как собаку бешеную гоняли. Все никак застрелить не могли, потому что вокруг были люди. Может, она и не бешеная была — кто знает? Она повалила в пыль мальчишку, потому что он у нее на дороге оказался. А люди на нее с вилами!..

— Может, сарай никто и не поджигал, — продолжал рассуждать Плетнев. — Фролов в летнице керосин держал, по бутылям разливал. Мог пьяный уронить папиросу.

— Мог… Ты думаешь, мог?

Во взгляде Лизы была мольба.

— Не знаю. Если хочешь, можем в райцентр к Ермакову съездить. Он наверняка какие-то подробности знает.

Саранцев вышел из дома бледный, словно пришибленный. За ним шла Марьяна. Простоволосая, в шлепанцах на босу ногу.

— Привет, Михалыч. — Саранцев вымученно улыбнулся и приложил руку к козырьку своей кепки. — Не вовремя ты к нам попал. Небось рассчитывал покой обрести, а вышло все наоборот. Хотя таким, как ты, оно даже интересней. Кино, да и только. Я, Лиза, и назад ее привезу — не волнуйся.

— Может, я Марьяну Фоминичну в райцентр подброшу? — вызвался Плетнев.

— Зачем зря машину по плохой дороге бить? Лучше Лизу стереги, как бы ее кто не… Ну, Фоминична, по коням…

— Марьяна и по сей день не разведена с Фроловым, — сказала Лиза, когда мотоцикл отъехал от калитки. — Ей и хата его останется, и все добро. Станет, как и я, домовладелицей. Господи, слово-то какое страшное. Хотя нет — спокойное, солидное… Если Люду поймают, ей… дадут вышку?

— Не думаю. Поди докажи, что Фролова она подожгла. Да скорей всего и не она это сделала. Так сказать, роковое стечение обстоятельств. А ты знаешь, Люда ведь из-под самого носа Ермакова ушла. Причем с деньгами — она в тот день в автолавке торговала и выручку, похоже, сдать не успела. Что же касается выстрела… Ну, тут все можно будет свалить на покойного Фролова: алкаш, забияка, с Ларисой Фоминичной в давнишней вражде. А потому Люду, возможно, будут судить только за хищение. Скорее всего дадут условно. И все, как говорится, возвратится на круги своя.

— Не возвратится. Марьяна не переживет процесса, всей этой жуткой грязи. Она и так последнее время на пределе живет, хоть и хорохорится. Я Марьяну не меньше матери люблю. Может, даже больше. Она, помню, побранит в детстве за шалости и тут же забудет — в макушку поцелует, к себе прижмет. А мама, если накажет, характер долго выдерживает. Только бы она простила Люду.

— Лиза, любимая, я хочу поговорить с тобой.

Плетнев спустился с крыльца. Лиза смотрела на него. Ее щеки были мокры от слез.

— Лиза, давай уедем отсюда. Вдвоем и навсегда. Прямо сейчас. Иначе…

Она плакала, опустив голову.

— Решайся, Лиза. Я сделаю все, чтобы ты не пожалела об этом. Ну же! Сейчас или никогда!

Она мотала головой и шмыгала носом, совсем как маленький ребенок.

— Сейчас это невозможно. Не могу я их бросить в такую минуту.

— Сейчас главное — мы с тобой. — Плетнев хотел обнять ее за плечи, но она увернулась. — Лиза, нам нельзя терять времени. Ни секунды. Мы и так уже много потеряли.

Он вдруг ощутил себя молодым, способным начать новую жизнь.

— Не могу, не могу… — повторяла Лиза. — Именно сейчас не могу только о себе думать. Ты прости меня…

— Глупенькая. Неужели они тут сами не разберутся? Тем более что ты совсем из другого теста сделана. Ты вырвалась, ввысь взлетела, а здесь все осталось так же, как сто лет назад. Согласен: рвать по-живому больно. Но если рвать, то лучше с ходу. Я не смогу без тебя, Лиза.

Она закрыла лицо руками.

— Я так долго ждала этих слов. Я говорила их себе, засыпая и просыпаясь. От твоего имени. А теперь они меня не радуют. Я их еще тысячу раз повторю, может, только тогда в них поверю. В них невозможно сразу поверить… Рвать, разорвать, оторвать… Тот, кто так поступит, тоже будет страдать. Еще сильней, чем те, с кем рвешь. С Людой начались сложности, когда ее родители расстались… Нет, примеров иного рода мне не приводи. Не верю я благополучным примерам. Это все внешнее благополучие. Я сыта по горло всем внешним… Твоя дочка меня возненавидит. А на мою долю и так с лихвой выпало ненависти. Но ты так сразу не уходи, ладно? Прости меня за это благоразумие. Я сама раньше презирала благоразумных. Не уходи…

* * *

— А я уже собрался к вам ехать, — услышал Плетнев в трубке веселый басок Чебакова. — Звоню, звоню, а вы все не отвечаете. У меня для вас — нечаянная радость. Не все же вам горевать. Человек, как выразился кто-то из наших классиков, для радостей на свет Божий рожден.

На другом конце провода послышался смех, потом в трубке раздался звонкий Аленин голос:

— Сереженька, мученик ты мой, как тебе живется в этом язычески лютом мире?

Он не сразу сумел ей ответить. Он не знал, что ей сказать. Но он был очень ей рад. И чувствовал невыразимое облегчение, только почему-то сердце защемило.

— Ты где? — наконец-то сообразил спросить он.

— Ровно за восемь километров от тебя. Но мне от этого не легче, чем в Дубултах: потрогать тебя не могу, а хочется. Ужасно хочется.

— Я сейчас приеду за тобой.

— Ну, если ты не слишком занят, — кокетливо сказала она. — Мне тут Иван Павлович свое ранчо предлагает. С видом на лесные угодья.

— Жди. Я мигом.

Он положил трубку, но вместо того, чтоб идти к машине, раздвинул на окне занавески и глянул на дом Царьковых. Ему казалось, что Лиза слышала их с Аленой разговор, шедший по этим низко нависшим проводам через их сад.

«Потрясающее у Алены чутье: зашел всего на минутку за сигаретами и чистой рубашкой. А может, это мое чутье сработало? — размышлял Плетнев по дороге в райцентр. — Некстати она. Или же, наоборот, — кстати?.. Черт побери, и голос такой юный, как пятнадцать лет назад, когда позвонила из симферопольского аэропорта с сообщением, что сбежала от родителей, которые насильно увезли ее в Ялту. Чуть не умер за те три часа, пока ждал ее…»

Ну а как же Лиза? Хрупкая, до смешного, нет, до трагичного наивная Лиза, чувствующая себя в ответе за все злодеяния в мире?..

«Но ведь она только что от меня отказалась, — Алена бы ни за что не отказалась. Для Алены я — центр мироздания. А Лиза… Лиза — подруга всем страждущим», — с неожиданной отчужденностью заключил Плетнев.

* * *

Перед Аленой стояла тарелка с крупными, точно восковыми грушами. Чебаков расхаживал по своему кабинету, выпятив могучую грудь и то и дело загадочно покашливая в усы, рассказывал Алене что-то забавное из местной хроники. Плетневу показалось, что Иван Павлович сбросил лет эдак десять.

— Быстро вы! Как на реактивном самолете. Оно и понятно — я бы на вашем месте тоже любой рекорд скорости побил. Ну, не стану мешать воссоединению счастливого семейства. Несказанно рад нашему знакомству, Елена Владимировна.

…Она сидела рядом с ним в машине — изящная, стройная, вся золотистая от ровного балтийского загара, и он смотрел на мелькавшую за окнами машины степь ее глазами. Пыльно. Засуха успела сделать свое черное дело до дождей. Как будто иссякли все зеленые краски в палитре природы, и она пользуется в основном желтыми и бурыми. А там, откуда Алена, сочно-зеленые сосны, жемчужное море и золотой искрящийся песок. Да она сама частица того щедрого на краски мира.

— Светка с мамой осталась. Знаешь, это твоя обожаемая теща подбила меня на сей подвиг. Бросила, говорит, человека одного в горе, а сама перед всякими пустозвонами бедрами качаешь. Чуешь, какая потрясающая образность? Особенно если учесть мой скромный сорок четвертый размер.

— Она случайно не знает насчет…

— Папуля сказал, картине дали первую категорию. И, если мне не изменяет чутье, дело попахивает международным кинофестивалем. Вы с этим твоим очаровательным прохиндеем Вадимом открыли новую эпоху в жанре эпическо-космической мелодрамы, как выразилась одна наша общая знакомая из солидного печатного органа, сумели через судьбу обычного человека выйти на проблемы глобального характера. А главное, добавлю я от себя, дали почувствовать всем нам, сидящим в зале, что мы тоже участвуем в решении значительных проблем, мы не песчинки, как нам назойливо вдалбливают некоторые, мы — личности… Кстати, этот твой дивный нахал Вадим явился ко мне в два часа ночи с охапкой гладиолусов и с бутылкой шампанского, под которую тут же стрельнул десятку. Я собралась было хлопнуть у него перед носом дверью, тогда он вдруг такое отмочил… Угадай что? Нет, не угадаешь — спорю на два билета на рижский самолет, которые у меня в сумке. — Алена изящным движением поправила прическу и вдруг расхохоталась, откинув свою изящно вылепленную головку. Плетнев не без удовольствия задержал взгляд на ее по-девичьи тонкой шее. — Прости… — Она промокнула платочком уголки глаз. — Это я от радости, что вижу тебя, а заодно выполняю поручение талантливого и на редкость удачливого Вадима «умолять на коленях Сережу Плетнева согласиться писать сценарий двухсерийного широкоформатного кинобоевика на историко-патриотическую тему «Князь Серебряный», запуск которого намечен на киностудии…»

Плетнев не дал Алене договорить. Он затормозил так резко, что она уткнулась лбом в ветровое стекло. Он выскочил из машины и съехал вниз по крутому склону Терновой балки, на дне которой так крепко и остро пахло чабрецом. Теперь этот запах влил в него бодрость. Голова закружилась в предчувствии большого дела, как в предчувствии любви…

Алена подошла к краю обрыва. Ветер трепал ее прекрасные волосы. Она и стояла на земле, и как бы летела.

«Символическая картина, — думал Плетнев, взбираясь наверх и цепляясь по пути за кустики бессмертника, которые оставались в его руках, легко вырываясь с корнем. — Нужно обязательно запомнить, использовать. Можно начать повествование вот с такой картины вечной, непреходящей красоты. Природа и женщина у кромки обрыва, сливающаяся с небом, вечностью…»

Он стоял рядом с Аленой, измазанный песком и глиной, и протягивал ей кустик бессмертников. Она благодарно посмотрела на него и сказала:

— Как мне жаль бедного Мишу…

Плетнев отряхнул джинсы, молча сел за руль.

— А как там Царьковы? — как бы между прочим спросила Алена, когда они подъехали к гостиничному крыльцу. — Иван Павлович поведал мне о событиях минувших дней. Несчастные люди. Будто кто-то пометил их печатью беды. Но не будем предаваться всяким суевериям, а лучше навестим Лизу. Ей, наверное, одиноко и… — Неудобно как-то, — пробормотал Плетнев, стараясь не смотреть в сторону Алены.

— Что ты! — Алена устремила на него свои ясные глаза. — Когда у людей горе, они каждому человеку рады. Отвлекающий фактор. Сейчас я переоденусь, в джинсах по станице неловко расхаживать — старухи осудят, и мы пойдем.

* * *

У калитки Царьковых Плетнев подумал о том, что следовало отговорить Алену от этой прихоти. Именно прихоти — другого слова не подберешь. Он представил, что испытает Лиза, увидев рядом с ним невесть откуда взявшуюся Алену. Но было поздно. Лиза стояла на крыльце. Лиза была похожа на диковатого подростка — он даже испугался на какое-то мгновение, что она сейчас бросится очертя голову в сад и выдаст себя, его, все, что между ними было и о чем ни в коем случае не должна догадаться Алена, — она умеет быть циничной.

Лиза осталась на крыльце.

— Извините, что мы так внезапно к вам нагрянули. — Алена приветливо и слегка снисходительно улыбалась. — А мы с вами, кажется, знакомы. Вы в ту пору были прямо-таки чеховской студенткой, приехавшей на каникулы в отчий дом. Предлагаю на «ты».

Лиза кивнула, вымученно улыбаясь, и прижалась к перилам, чтоб пропустить их в дом. В коридоре Плетнев обернулся, но Лиза смотрела куда-то в сторону.

— Как у вас чудесно! Господи, Сережа, я только сейчас поняла, как мы обкрадываем себя, обитая в наших стандартных чересчур благоустроенных квартирах с окнами в пустоту, — тараторила Алена. — А здесь благоухают под окнами цветы, шепчут что-то таинственное листья… Жаль, что все меньше и меньше на земле таких вот романтичных, завораживающих уголков.

Они сели за давно накрытый стол — Лиза наверняка ждала его к обеду. Она сидела напротив него, вытянув перед собой кверху ладонями руки. Как будто просила, чтоб он протянул ей навстречу свои.

Алена болтала обо всем понемногу. Комментировала последний роман Апдайка в «Иностранке», с юмором рассказывала о «галактике киносозвездий, сиявшей на небосклоне древнего Янтарного берега», потом принялась пересказывать Лизе содержание последней картины Плетнева. Лиза кивала головой, слушая и не слыша Алену.

Плетневу было жалко тишины, которую нарушила его жена. Она разрушила что-то… Он взглянул на Лизу, заметил белые ниточки морщин на ее высоком загорелом лбу. Раньше он их не замечал. Или они появились только сейчас?..

Чай пили под вишней — так захотела Алена. Лиза часто и надолго оставляла их одних. Она молча уходила и так же молча возвращалась то с банкой варенья, к которому никто из них так и не притронулся, то с чашкой молока, то просто с пустой тарелкой.

«Их нужно изолировать друг от друга, — думал Плетнев. — Они несовместимы. Как два полюса. А я между этими полюсами. Под высоким напряжением. Долго я так не выдержу. Не выдержу… Нужно что-то предпринять».

Алена словно уловила его мысли.

— Ну, милая хозяюшка славного дома, спасибо тебе за щедрость. За доброту. За душевную чистоту. Я словно к свежему родничку припала. Честно говоря, надоело пить водопроводную воду… И не страшно тебе одной в таком доме? Ты, наверное, любишь мечтать.

— Нет, — сказала Лиза.

Плетнев не понял, что она имела в виду.

— Думаю, Марьяна скоро приедет. Хочешь, я спрошу про нее у Саранцевых? — спросил он.

— Я сама к ним схожу. Кур покормлю и схожу. Спасибо, что вспомнили про меня…

* * *

— Знаешь, а она мне ужасно нравится. Я даже не ожидала, что смогу до такой степени очароваться существом женского пола, — говорила Алена, когда они возвращались в гостиницу. — Что, она так и не устроила свою судьбу?

— В смысле?

— Ну, как ты знаешь, устроить свою судьбу — значит выйти замуж. Так в провинции говорят. Хотя я, честно говоря, не представляю рядом с ней мужчину.

— Почему?

— Как бы тебе объяснить… — Алена, как показалось Плетневу, ехидно сощурила глаза. — Она собой слишком занята, своими чувствами, переживаниями. Мир прежде всего через свою душу пропускает. А вам куда больше нравится, когда мы на все вашими глазами глядим. — Алена загадочно улыбнулась. — Случаются, конечно, и исключения.

— Ты полагаешь, я не принадлежу к их числу?

— У нас с тобой, мой иронично настроенный друг, все на несколько иной основе зиждется. Цивилизованные люди, как я понимаю, должны почаще к голосу своего разума прислушиваться. Чувства — это, прости меня, все-таки из области средневековья.

Плетнев промолчал. Он думал о Лизе. О том, что и она сейчас думает о нем, о них. Она еще наверняка не до конца осмыслила, что он предал ее. Разумеется, она простит ему и этот, и еще много подобных поступков, но какая-то гармония в их отношениях нарушилась. И это непоправимо.

* * *

Он был благодарен Алене, что она легла спать с соседней комнате.

— Вижу, ты привык засиживаться по вечерам, — сказал она, кивнув на стол, где лежала пачка чистой бумаги. — Здесь наверняка хорошо работается. Желаю вдохновения.

Алена плотно прикрыла за собой дверь.

«Мне следует с ней объясниться, — думал Плетнев, выйдя на крыльцо покурить. — Как нам дальше жить вместе? Неужели она сумеет закрыть на все глаза?»

Конечно, их с Аленой связывают пятнадцать лет совместной жизни. Плюс общие интересы, то есть его творчество. А главное — Светка. Их не по годам развитая, болезненная Светка, обидчивая, тонкокожая, скрытная, а временами распахнутая душой… Тот, кто считает, будто от прошлого можно отмежеваться раз и навсегда, опасно заблуждается. Наступит день — и прошлое непременно даст о себе знать.

Ничто не проходит зря…

Он осторожно спустился по ступенькам и направился к дому Царьковых.

Волчок молча обнюхал его ноги и отошел к своей будке, даже не вильнув хвостом. Дверь оказалась запертой. Он постучал. С минуту выждав, подошел к окну Лизиной комнаты. Их с Лизой комнаты. Оно было закрыто и задернуто занавеской. Он сначала тихонько, потом настойчивей побарабанил пальцами по стеклу. Он слышал, как в доме мяукнула кошка.

Плетнев обошел вокруг дома, снова поднялся на крыльцо. Только теперь его окончательно свыкнувшиеся с темнотой глаза различили замок на двери.

Он вышел через нижнюю калитку к реке, продравшись через заросли репьев, набрел на широкую накатанную тропинку, ведущую к дороге в райцентр. К тому времени, как он дошел до старого коровника, из-за острова выкатилась кособокая луна, выхватив из темноты островки прибрежных тополей.

Он остановился возле того обрыва, где впервые прижал к себе Лизу, просто так, как прижимают испуганных детей родители. Он не подозревал о том, что это случайное объятие повлечет за собой другие… Судьба случайно сблизила их. И так же друг от друга отдалила. Все будто бы стало на свои прежние места. Будто бы…

На рассвете он искупался в реке. Вода была теплой и отдавала горьковатым привкусом ила. В небе еще дрожали ночные звезды, но их постепенно гасили лучи уже показавшегося из-за горизонта солнца. И только над лесом еще долго мерцала зеленоватая звезда.

Когда он поднимался к гостинице, в темных окнах дома Царьковых отражались солнечные лучи.

* * *

Он снова слышал сквозь сон мерное потюкивание железа о землю, снова испытывал блаженное предвкушение длинного летнего дня с его запахами нагретого на солнце укропа, медовой горчинки цветущей полыни. В детстве он спал летом на железной койке в саду под яблоней-кислицей. Вот так же, сквозь сон, вслушивался в монотонный разговор тяпки с твердой от зноя и засухи землей — мать, прежде чем уйти на ферму, трудилась в огороде.

Сейчас он заново переживал все эти ощущения, блуждая тропинками сладкого утреннего сна. Вчерашнее прошлое растворилось в неведомом мраке, уступив место прошлому давнишнему, пахнущему невозвратным станичным детством.

— Доброго утречка, — услышал он приглушенный стенкой визгливый голос Саранчихи. — Как спалось на новом месте?

— Изумительно! — отозвался бодрый Аленин голос. — Здесь воздух чистый и густой, как крепкий свежий чай. И пахнет целебными степными травами. У вас, я думаю, сплошь долгожители.

— Ага, кабы их на тот свет жадность раньше времени не отправляла. — Саранчиха доверительно понизила голос. — Мне Федор наказывал никому про это дело не говорить, да все равно к обеду вся станица знать будет… Да вы в тенек зайдите, под сливу, — посоветовала она Алене. — Солнце у нас злое — враз волдырями покроетесь. Ага, Федор мой с утра в райцентр пошел, в амбулаторию. Всю ночь с зубом промаялся и мне спать не дал. Вот я его чуть свет и погнала в райцентр. Сама еще кролям травы накосить не успела, а уже гляжу, он назад бежит. Белый весь как простыня. «Ну знаешь, бабка, и зуб враз болеть перестал. Я, значит, это, в амбулаторию захожу, а ее навстречу мне на носилках к санитарной машине несут…»

Под окном забил крыльями и загорланил во всю мочь петух, и Плетнев приподнялся на локтях, чтобы лучше слышать Саранчиху.

— Тетка Нюся, санитарка в больнице, рассказала Федору, что на рассвете к дебаркадеру самоходка пристала и капитан начальника милиции прямо с кровати поднял. На них возле Боголюбова хутора моторка ночью налетела. Это, считай, пятьдесят километров вверх по реке. Матрос-рулевой, когда стукнулись, не понял, что случилось, а потом слышит, будто крикнул кто-то. Не то «прости», не то «спаси» — не разобрал он. Они лодку с фонарем спустили, а она за край моторки вцепилась руками, насилу разжали. И лицо все кровью залитое.

— Да кто — она? — не выдержала Алена.

В это время петух, раздосадованный, видно, нестройным ответом своих собратьев, громче и старательней повторил свою замысловатую ариетту, и Плетнев не расслышал ответа Саранчихи. Но он знал его. Еще в самом начале ее рассказа.

— …Она еще живая была, когда ее на самоходку подняли. Сказала, откуда и как зовут. Видно, в горячке сказала, а после в беспамятство впала и все мать звала. Ихний фельдшер ей перевязку сделал и укол, хотя сказал, что ей все равно крышка. При ней сумка с деньгами была — ровно восемьсот тридцать два рубля. Как раз столько она позавчера в автолавке наторговала. Копеечка в копеечку. А моторка вроде была Марьянина.

— Не жалко мне таких нисколько, — сказала Алена.

— А Федор мой жалеет, хоть и говорит, что так оно к лучшему случилось.

— Конечно, для родных так легче, — продолжала рассуждать Алена. — Меньше позора. Все-таки смерть, как ни говори, позор смывает.

— Вот-вот, — поддакнула Саранчиха. — Я тоже так сказала, так Сашка на меня волком глянул. Оно и понятно — она ж ему когда-то женкой была. И дите у них было, непутевое в мать. Отчаянная голова. Тоже на моторке себя загубил. А так славный был парнишка. Понятливый.

— Мне почему-то больше всех Лизу жаль, — говорила Алена. — Она такая хрупкая, болезненная. Такие люди, как правило, слишком впечатлительны. И с нервами у них не в порядке.

— Насчет нервов это вы точно угадали, — подхватила Саранчиха. — Хоть Лизавета на детей в школе сроду голоса не подымет. Они за ней как цыплята за квочкой ходят. Она и по горам их на экскурсии водит, и в цирк каждую весну возит, и в театры. А с матерью как сцепятся другой раз… Из-за Людки чаще всего — Лариса Фоминична с детства недолюбливала племянницу, это и со стороны заметно было. Недовольная была, когда Лиза к ней в гости заезжала. А Лизочка сестру жалела, крепко жалела…

Алена тихонько приоткрыла дверь и заглянула к нему в комнату.

— Не спишь?

— Я все слышал.

— Мы обязаны помочь Царьковым. Да, да, и материально тоже. Я обратила вчера внимание, что у них с деньгами не густо. Ни обстановки, ни ковров. На Лизе платьице пятирублевое. Правда, многие учителя не следят за собой и вообще одеваются как придется, но…

— Поможем.

— Знаешь, мне сегодня Светка маленькой снилась. — Алена присела на краешек его кровати, распространяя вокруг себя нежный запах лавандовой воды. — Не захворала бы она. Ты ведь знаешь, мать как зацепится языком с какой-нибудь подружкой с фарфоровыми челюстями — и все ей трын-трава. А ребенок будет в море сидеть до посинения. Прибалтика все-таки не Крым.

— Не Крым…

— Да что с тобой? Тебе жаль Царькову?

— Она не Царькова, а Фролова.

— Какая разница? Ты стал каким-то расслабленно-благополучным. С чего бы это? Я считаю, между добром и злом должны быть четкие границы.

— Чаще всего мы создаем их искусственно. Добро под стеклянный колпак помещаем, а зло загоняем в гетто.

Алена улыбнулась, кокетливо наморщив носик.

— Думаю, теперь, когда наш Миша чист как стеклышко, ты можешь… — Она не докончила фразу, вздохнула, поправила распущенные по плечам волосы. — Сознайся, ты очень переживал за брата?

— Да. Казнил себя, что не уберег его. Ведь я мог помочь ему справиться с недугом.

— Не идеализируй ситуацию. Яновский, говорят, снова запил, хотя его лечил какой-то супермодный доктор-гипнотизер. Ты рассказывал, Миша давно этим делом увлекался. А хронические заболевания, как ты понимаешь… Ладно, не будем об этом. Давай сохраним о Мише чистую и светлую память.

— Последнее время я совсем забыл, что у меня есть брат, — продолжал размышлять вслух Плетнев.

— Ну, зря ты на себя напраслину возводишь. — Алена нежно коснулась ладонью его лба, словно пробуя, нет ли у него температуры. — Я, признаться, одно время даже ревновала тебя к Мише. Тайно, конечно. Помнишь, мы с тобой отдыхали на Солнечном берегу и ты зачастил в бар? Ты говорил мне, что бармен Мишу тебе напоминает. Такой самобытный детина со смоляным чубом набекрень. Я таким и представляю себе нашего Мишу.

Плетнев потянулся за сигаретой.

— Вредно натощак. — Алена шутливо погрозила пальцем. — Сам знаешь, после сорока потворство вредным привычкам и эмоциям подтачивает организм. И морально, и физически. А ведь, если верить мудрецам, настоящий расцвет таланта наступает именно после сорока. Учти это, будущий обладатель «Оскара».

* * *

Уезжать решили сразу после похорон.

Уже с рассвета начал накрапывать мелкий, похожий на осенний, дождик, серое обложное небо не сулило скорых перемен, да и Чебаков сказал по телефону, что долгосрочный прогноз обещает дождливую погоду.

— А мы еще кукурузу не кончили убирать, — сокрушался он. — Мы, земледельцы, даже в наш космический век находимся в полной зависимости от прихотей небесной канцелярии.

Плетнев с опаской поглядывал на небо. Теперь, когда он настроился на отъезд, он ни от чего зависеть не хотел. Поэтому похоронный ритуал показался ему бесконечно долгим. Среди серой кладбищенской толпы было всего одно светлое пятно — перламутрово-голубой пластиковый плащ Алены, которая стояла по правую руку от Лизы. Он не видел Алениного лица, скрытого капюшоном, зато Лизино было доступно и дождю, и его взглядам. Мелкие бисеринки влаги изморозью блестели в ее волосах, отливая холодной голубизной Алениного плаща.

— Гляди, как Марьяна к Лизавете припала, — услышал Плетнев шепот Даниловны. — Сказывают, поначалу кричала ей: «Не подходи — убью! Не пожалею! Как ты Людочку не пожалела. Никто мою бедную Людочку не пожалел!» Даже палкой на нее замахивалась. А нынче, я сама слыхала, доченькой называла. Оно и понятно — они с Людой как родные сестры возросли.

Дождь припустил, когда гроб уже опустили в могилу и на него посыпались комья рыжей грязи. Плетнев увидел, как подъехавший к воротам кладбища на «газике» Чебаков подхватил под руки Алену с Лизой, на локоть которой опиралась сгорбленная, с застывшим как маска лицом Марьяна, и повел их к «газику». У машины остановился, поджидая Плетнева, сказал, указывая пальцем на его «жигули»:

— Давайте мигом, не то дорогу так развезет, что только трактором можно будет вытянуть. А они у меня все в степи, на кукурузе.

Плетнев коротко попрощался с Сашкой Саранцевым, поблагодарил за заботы Даниловну и с места рванул машину. Чебаков с женщинами ехал сзади. Плетнев видел в боковое зеркало его серьезное рыжеусое лицо и рядом с ним нахохлившуюся невыспавшуюся Алену. В глубине «газика» было темно, и Лизу он не видел.

На асфальт они выскочили в самый раз. И так уже «жигули» кое-где пробуксовывали. Плетнев затормозил на кромке, поджидая, пока неуклюжий «газик» одолеет насыпь на шоссе. Едва его колеса успели коснуться асфальта, как Алена легко спрыгнула с подножки и бросилась бегом к «жигулям».

— Ну вот, назад дороги нет. — Она весело улыбнулась, стаскивая небесно-перламутровый плащ. — «Благословляю я свободу и дождевые небеса», — пропела она. — Накройся моим плащом и удостой их своим последним «прости-прощай».

* * *

К вечеру они уже были под Воронежем.

До самолета еще было больше суток, но Плетнев решил не делать остановку — он любил ночную езду.

Сперва Алена дремала на заднем сиденье, потом пересела вперед, включила радио. Сквозь треск электрических помех пробивались звуки ми-мажорного этюда Шопена. Они крепли, заполняя собой все пространство в машине, вставая невидимой стеной между ним и притихшей Аленой. Теперь, под прикрытием этой стены, он мог спокойно думать о Лизе, не опасаясь, что Алена может разгадать его мысли. О коротком прощальном пожатии ее крепкой горячей ладони, о ее воспаленно поблескивающих в темноте машины глазах, об этом слегка виноватом: «Я напишу тебе, ладно? Один раз…»

Еще он вспоминал притаившийся среди старых раскидистых деревьев дом, в котором пахнет травами и приближающейся осенью.

* * *

Письмо Лизы пришло в ноябре. Она сообщала, что, как только Лариса Фоминична вышла из больницы, они втроем поехали в Пятигорск навестить бабушкину сестру, которая живет одна в небольшом домике на окраине города, да так там и остались.

«Марьяна вышла на пенсию по возрасту, мама, несмотря ни на что, работает на продленке в школе, ну а я преподаю русский язык и литературу в старших классах», — сообщала Лиза.

Обратного адреса она не написала. В конце письма была приписка, другим цветом и покрупнее, будто сделанная второпях.

«За домом приглядывает Даниловна. Она и могилки обещала убирать. Я раздумала его продавать, хотя поначалу не только продать — поджечь хотела… Если будет желание, можешь приехать и жить в нем в любое время. Я, наверное, не приеду туда никогда».

Оля сидела за хлипким столиком возле заставленного горшками со столетником окошка и писала письмо Татьяне, своей подруге. С Татьяной ее связывали не только годы совместной учебы и даже не концерты, которых они прослушали великое множество, пристроившись на ступеньках амфитеатра Большого зала консерватории, а еще и полная схожесть взглядов на жизнь. Кому, как не Татьяне, написать о том, что она скучает по Москве, по их студенческому бесшабашному быту, что здесь, в этом небольшом южном городке, она чувствует себя в стороне и от музыкальной жизни, и от жизни вообще.

«Ты мне, Татуша, не поверишь, но в первый вечер я самым настоящим образом разревелась. Хозяйка отвела мне лучшую комнату в доме, как здесь называют, «залу». Так вот, в этой самой зале со слониками на допотопном «Шредере», с вышитыми салфетками на музейном диване, с большим фикусом возле опять-таки музейного зеркала с мутными пятнами я вдруг почувствовала себя никому не нужной, совсем одинокой. Завалилась на высокую пуховую постель и распустила нюни. Хозяева смотрели до победы телевизор, потом проверяли засовы… Хозяйка и мне велела закрыть на ночь ставни, чтобы кто-нибудь сдуру камнем не шарахнул. Ходики так громко стучат, что я их остановила. На следующее утро она перевесила их в свою комнату. Галина Семеновна, или, как она просила называть себя, баба Галя, относится ко мне хорошо, но пока — как к гостье. Не хочу злословить, но жизнь они тут ведут престранную: все тащут и тащут в свой дом. Запасы создают такие, будто скоро конец света. Баба Галя хвалилась, что стирального порошка и мыла запасла впрок на целую пятилетку. А вдруг, говорит, подорожает. Представляешь? Правда, она войну пережила, одна с двумя детьми. Словом, как ты понимаешь, не нам осуждать…

С училищем пока тьма мороки: и педагогов не хватает, и ремонт еще не закончили в старом особняке, который нам отвел горсовет. К тому же подготовка у большинства студентов на редкость слабая — кое-кому даже приходится заново руки ставить. И так они, бедняги, зажаты, скованы за инструментом. В общем, все иначе, чем я себе представляла…»

Да, Оля все представляла иначе. Думала, преподавателю музыки придется заниматься лишь своими прямыми обязанностями. А пришлось и дважды ездить за настройщиком в областной центр, и отбивать натиск директора совхоза, возмечтавшего заполучить студентов-музыкантов на целый месяц для уборки винограда, и уговаривать кровельщиков, чтобы потише ругались, когда идут занятия. Словом, Бог знает чем пришлось заниматься и меньше всего — музыкой. Сейчас, правда, все постепенно входит в колею. На дворе стоит теплая, нарядная осень, с прохладными ночами и свежими туманными утренниками. В хозяйском саду обрезали и скрутили виноградную лозу, ждут заморозков, после которых, как говорят, «лоза лучше родит», а там зароют на зиму.

Оля сидела над недописанным письмом, но мысли ее уже были далеко. Почему-то нет до сих пор Валерки Антонова. Обычно по воскресеньям он приходит часам к двенадцати и торчит до самого вечера. Сперва Оля думала, что он приходит в гости к бабе Гале, с которой состоит в сложном, довольно запутанном родстве, но потом оказалось, что баба Галя тут ни при чем.

— Тебя не было — месяцами носу не казал, хоть и доводится мне… постой, постой… ну да, троюродным внучатым племянником по мужу, — дела все у него какие-то, — говорила баба Галя. — А сейчас и дела все по боку. Ох, смотри, девка. Правда, парень он неплохой…

Баба Галя замолкала и со значением поджимала губы.

Этого Оле можно не бояться. Иной раз ей кажется, будто от всех людей ее отгораживает прозрачная стенка. Ей все за ней видно, она понимает, что там происходит, а вот вмешаться в ту жизнь нет сил. После того, что было у них с Ильей…

— Ольга, обедать ступай, — зовет из соседней комнаты баба Галя.

Теперь она накрывает на стол не в саду под грушей, как в сентябре, а в проходной комнате, где от печки такой адский жар, что даже любитель теплых закутков черный кот Ибрагим предпочитает растянуться на полу под дверью.

Петр Дмитриевич, как всегда, поспешно вскакивает со своего места, чтоб выдвинуть для Оли стул, и тут же садится, покосившись на мать. Баба Галя еще в самом начале устроила ему разнос за то, что пробовал ухаживать за Олей.

— Она тебе в дочки годится, старый черт, а ты усы свои жидкие облизываешь. Смотри у меня, козел блудливый.

С тех пор в присутствии матери Петр Дмитриевич старается как можно меньше уделять Оле внимания. У сына с матерью странные отношения — Петру под пятьдесят, преподает в школе физику, а мать слушается без оглядки. По складу характера он полная ей противоположность. «Размазня» — презрительно окрестила его баба Галя. Зато младший сын, Александр, которого Оля видела всего раз, тот даже и внешне вылитая мамочка. Но не сложились у бабы Гали отношения с невесткой, и к сыну она, по собственному выражению, «похолодала душой».

Они молча едят густой борщ, заправленный старым салом, — за столом здесь разговаривать не принято, — пшенную кашу с «магазинным» молоком. К концу обеда на пороге появляется Валерка со своим дежурным «привет семье», веселый, попахивающий пылью и бензином. Баба Галя обедать его не приглашает — у них это не принято, но домашнего консервированного компота все-таки наливает.

— Ну как, баба Галя, спичек напасла? — с места в карьер спрашивает Валерка. — Слыхал, дорожать будут.

— Да что ты! — всплескивает руками баба Галя.

— Коробок целый гривенник стоить будет. Давай-давай — запасай. Их и так уже дают по пять штук в руки.

Валерка садится за стол и, оттопырив мизинец с черной мазутной каемкой, пьет маленькими глотками густой вишневый компот, озорно поглядывая на Олю.

Оля видит презрение в глазах Петра Дмитриевича. Да, он презирает Валерку всей душой за то, что тот постоянно разыгрывает мать, которая все принимает за чистую монету, и недолюбливает за то, что Оля, как он считает, уделяет ему слишком много внимания, а главное, за то, что Валерке дано быть душой общества.

— Ну ладно, Петро, чем зуб на меня точить, лучше бы с учеников своих стружку снимал, — самым серьезным тоном заводит Валерка. — Полчаса назад твой вечерник Митька Кусков за рупь налил мне целую канистру из казенного бака. Слыхал, он у тебя в отличниках ходит…

Петр Дмитриевич краснеет, и Оля чувствует, что ему неловко перед ней за своего вечерника, а больше — за свою беспомощность дать отпор «племянничку». Петр Дмитриевич с озабоченным видом ест вишни, звякая ложкой о стакан и выплевывая косточки прямо на синюю в белый горошек клеенку.

А Валерку несет дальше. Подмигнув Оле, он притворно внимательно глядит на Петра, потом, наклонившись в его сторону и понизив голос до таинственного шепота, говорит:

— Иду я, значит, сегодня по базару и вижу — впереди фигура знакомая маячит. Подхожу ближе — Алевтина. Повисла у военного на руке, знакомый или нет — не успел разобрать: скрылись оба в толпе, только полковничьи звезды перед глазами блеснули.

Валерка явно перегнул, и Оля от неловкости заерзала на стуле. Алевтина — бывшая жена Петра, с которой он до сих пор не оформил развода, потому что еще питает к ней нежные чувства.

— Чего я ему, старому дураку, и талдычу, — с готовностью подхватывает баба Галя. — Нагуляет на стороне, а ты по гроб алименты платить будешь.

Петр Дмитриевич наскоро вытирает рот посудным полотенцем и, вскочив из-за стола, идет к большому сундуку в углу за печкой, где баба Галя держит запасы муки и круп.

— Ибрагим, Ибрагим, айда на лавке посидим, — зовет он, и кот, прыгнув на колени хозяину, кладет ему передние лапы на плечи и с ласковым мур-муром заглядывает в глаза. Петр гладит потрескивающую электрическими разрядами кошачью спину, улыбается виновато и беспомощно.

Баба Галя направляется к печке и сердито гремит тяжелыми чугунными конфорками. Валерка глядит на Олю, наслаждаясь триумфом.

В такие минуты Оля презирает Валерку всей душой, но, прежде чем ее презрение облекается в подходящие слова, он достает из-за пазухи толстую книжку и великодушным жестом кладет ее на стол.

— Держи, Петро, свою желанную и долгожданную «Королеву Марго». Дарю. На добрую память и с наилучшими пожеланиями от господина Дюма-старшего. А мы с вами, Ольга Александровна, едем на природу. Как говорят у их в Филадельфии — на уик-энд. Заметано?

Оля не возражает. Она уже успела полюбить эти, как ей казалось, ни к чему не обязывающие лихие поездки по степным просторам, вдоль все более обнажающихся в предчувствии зимних холодов лесопосадок, между распаханными, точно вывернутыми наизнанку полями. Там и дышится, и думается легко.

Валерка с шиком выжимает газ, и его новенький рубинового цвета «жигуль» срывается с места, точно сытый конь. Они вихрем проносятся по утопающим в багрянце садов окраинным улицам, мимо поросших величественными зарослями бурьяна развалин храма.

В степи пронзительно тихо и грустно оттого, что далекое безоблачное небо возвращает в памяти другое лето.

— Что, барышня, нос повесила? Воспоминанья гложут?

Валерка поворачивает к Оле смуглое лицо и пытливо смотрит на нее рыже-карими чуть раскосыми глазами. Машина замирает посреди ухабистой дороги, неровно прочертившей степь до самого горизонта.

Внезапно Валерка извлекает из-под сиденья банку с апельсиновым соком, бутылку «Столичной». И два хрустальных стакана, аккуратно завернутых в белоснежное полотенце.

— Как в лучших домах Лондона и Жмеринки, — провозглашает он, ловко смешивая в стаканах сок и водку. — Коктейль «Прекрасная незнакомка», а по-простому — «Недотрога». За то, чтоб это было не во сне. Давай до дна.

Оля видит, как дрожат тонкие длинные пальцы Валерки, крепко обхватившие стакан.

«Сейчас начнет объясняться в любви, — думает она. — Допьет и…»

— Если я скажу, что люблю тебя давно и страстно, — это прозвучит слишком красиво и до пошлости банально. Ненавижу и то, и другое. А посему говорить об этом не стану, и целовать тебя тоже, раз ты этого не хочешь. По глазам вижу, что не хочешь. Угадал? — Валерка едва заметно ей подмигивает. — Зато когда нас свяжут навеки узы законного брака…

— Будем надеяться, это случится не так уж скоро…

— А я и не говорю, что это должно произойти прямо сейчас, — почти грубо обрывает ее Валерка. — Хотя у меня и в храме господнем, и в загсе имеются свои человечки. Им шумни только — по первому разряду все устроят. Я, так сказать, довожу до твоего сведения свою программу-максимум.

Голос Валерки звенит и рвется на высокой ноте, и Оля понимает, с каким трудом дается ему эта игра в самоуверенность.

— Здесь ты, разумеется, жить не захочешь, да я и не позволю тебе гнить в этой захудалой дыре, — продолжает Валерка. — Мы с тобой уедем в Москву или Нью-Йорк.

— Ты серьезно?

Валерка щурит свои широко поставленные глаза.

— Я, между прочим, богаче, чем здесь думают. Только я не собираюсь на этом богатстве сидеть, ибо не в нем усматриваю, выражаясь интеллигентно и цивильно, цель нашей бренной жизни. Хотя, признаться, и в нем тоже. Усекла? Я — человек современный. Ну, давай для бодрости еще тяпнем этой заморской гадости.

Валерка жадно осушает свой стакан. Оля видит тонкую струйку, сбегающую по пухлому, с ямочкой, подбородку, и ей становится жаль Валерку, себя и всех остальных людей, не защищенных от любви.

— Если по-честному, то я… я берегу тебя. Ты какая-то неземная, что ли… Ну хватит. Мотаем отсюда.

Валерка рвет с места и бешено гонит машину по пыльному проселку, ожесточенно швыряющему с ухаба на ухаб рубиновую скорлупку.

— Чтой-то вы сегодня рано, — встречает их баба Галя, прервав беседу с соседкой на лавочке возле парадного входа. — Небось зябко уже в степи.

— Угадала, баба Галя, — хохотнул Валерка. — А в машине, сама понимаешь, тесно. Вот сменю ее скоро на «волгу», тогда и зимой, гм, можно будет прокатиться.

Он резво вбегает на крыльцо и распахивает перед Олей тяжелую дубовую дверь.

Их с ходу обволакивает спертый жар прихожей, куда выходит выложенная сине-желтыми изразцами стенка печи. Оля прислоняется лбом к их неровной поверхности, и на нее вдруг наваливается тоска. Одна, совсем одна… Среди чужих и чуждых ей по своим представлениям о жизни людей. Впереди длинный вечер с унылым ужином под блекло-оранжевым абажуром, душная бессонная ночь…

— Ну что, барышня, в задумчивость впала? Никак от радости, что такой жених на горизонте замаячил? Да ты всплакни, не стесняйся — редко кому из вас такое счастье приваливает.

Оля благодарно улыбается Валерке, хотя он и не видит в темноте ее лица.

— Ладно, к чертям сантименты! Вернемся к нашей трезвой прозаичной жизни, — балагурит Валерка. — За заморские коктейли принято платить натурой. А как же иначе? Это тебе не наша расейская бормотуха. Придется тебе, дорогая барышня, весь вечер играть мне своего Шопена.

…Старенький «Шредер» дрожит и стонет под натиском фантазии. Слоники на его заставленной кружевами поверхности вздрагивают и кренятся. Валерка бесцеремонно сгребает их в кучу и швыряет на кровать. Он стоит сзади Оли, ей кажется, он вот-вот схватит ее за руки и прервет этот поток срывающихся от невыносимого напряжения звуков. Ей самой этого хочется. Но пальцы несутся и несутся дальше, уже неподвластные ее мыслям и желаниям.

Потом они долго молчат. Баба Галя просовывает в неплотно прикрытую дверь закутанную в пуховый платок круглую, как большой кочан капусты, голову и сокрушенно качает ею, увидев раскиданных по кровати слоников.

— Приличные люди не слонов, а марки собирают. Или на худой конец — бутылки из-под виски. Ты же, баба Галя, все в позапрошлом веке пребываешь, — басит Валерка в своей обычной шутовской манере.

* * *

Дождь лил уже третий день, и мерклый уличный свет, проникая в высокие окна класса, наполнял его сумраком, с которым не под силу было совладать мерцавшей на недосягаемых высотах старинного потолка белой трубке псевдодневного света.

Оля слушала ля-мажорную сонату Моцарта, смотрела на одухотворенный профиль своего лучшего студента Миши Лукьянова и думала о том, что, если завтра кровельщики не выйдут на работу, потолок наверняка почернеет. Еще до начала занятий она пыталась поговорить на эту тему с директрисой, но та лишь рукой махнула и, нарочито громко стуча каблуками, скрылась за дверью своего класса.

«Неужели ей на все наплевать? — думала Оля, вслушиваясь в светлые пассажи сонаты. — От сырости пропадут инструменты и вообще пойдут насмарку все наши мучения с ремонтом».

— Ну, Миша, вы просто молодчина! — дослушав заключительный аккорд, похвалила Оля. — Если доработать отдельные пассажи, можно и на международный конкурс.

— Вы шутите. Для этого нужно родиться… избранным. А я самый обыкновенный.

Миша покраснел и отвернулся к стене.

«Этому парню явно не хватает уверенности в своем таланте, — думала Оля. — Да и откуда ей взяться? Отец — горький пьяница, мать совсем недавно закатила скандал в преподавательской, требуя, чтобы ей не портили сына. «Нехай на завод идет. Ишь барин какой выискался — трынь-брынью занялся!» — кричала она, размахивая руками под носом у директрисы. В Центральной музыкальной школе таланты лелеют, детей с первых шагов готовят к международным конкурсам. Сколько же в провинции остается нераскрытыми по-настоящему ярких дарований! Поярче тех, кого столичные тщеславные родители с трех лет усаживают за инструмент».

— Вы напомнили мне одного французского пианиста. Он покорил всех на конкурсе имени Чайковского как раз исполнением этой сонаты Моцарта. Кстати, он тоже вырос в небольшом городке. Он верил в свой талант, а потому добился многого. Вы даже внешне чем-то на него похожи.

— Я тоже… Для меня музыка…

Миша запнулся и окончательно смешался.

— Давайте заниматься с вами каждый день? — неожиданно предложила Оля.

— Но… у меня нет денег платить вам за уроки.

Оля встала со стула и поспешно отошла к окну, чтобы Миша не дай Бог не заметил вдруг навернувшихся на глаза слез.

— Жду вас завтра в три пятнадцать. И я непременно договорюсь с Инессой Алексеевной, чтобы вам разрешили упражняться в училище.

Она задержалась у окна, давая возможность Мише уйти. Слышала, как он аккуратно складывает ноты в скрипучую сумку из грубой клеенки.

«Илья тоже вырос в глухой провинции, — думала она. — Наверное, сперва так же робел в присутствии педагога, а потом уверовал в свои силы и достиг невероятных высот. Почему-то меня всегда раздражала как раз эта его уверенность в собственной исключительности. Но, наверное, без нее невозможен настоящий взлет…»

Директриса подняла на Олю глаза и казенно улыбнулась.

— Садитесь, пожалуйста. Вы, я полагаю, по поводу кровельщиков? Говорила, говорила с начальником РСУ. Обещал новых прислать. Вас это устраивает?

— Когда он их пришлет? Не сегодня-завтра протечет потолок.

— Собственно говоря, что вы обо всем этом так печетесь? Вам никаких нервов не хватит.

— Могут погибнуть инструменты.

— Если это случится, мы подадим в суд на РСУ, и они возместят нам все убытки. — Инесса Алексеевна широко улыбнулась. — Я двадцать лет отбарабанила директором музшколы, так что все наши законы знаю назубок. Со строителями иначе как через суд каши не сваришь.

— Инесса Алексеевна, может, нам частников нанять?

— И заплатить им из собственного кармана? — Директриса щелкнула замком сумки и вынула из нее пудреницу. — У вас ко мне еще какое-то дело?

— Да. Я прошу разрешить Михаилу Лукьянову упражняться на рояле в стенах училища.

Инесса Алексеевна возвела глаза к потолку и с грохотом отодвинула свой стул.

— Господи, опять этот Лукьянов! Меня уже тошнит от него и его семейки. Вы с ним носитесь, как с бриллиантовым перстнем. Рихтера, что ли, надеетесь вырастить?

— А почему бы и нет? — Оля почувствовала, как ее щеки вспыхнули алыми пятнами. — Он очень одарен. Очень. Нет, я бы даже сказала, он талантлив. А наш долг состоит прежде всего в том, чтобы лелеять таланты.

— Нет, нет и нет! — запротестовала Инесса Алексеевна. — На государственных роялях имеют право упражняться лишь наши педагоги. Если мы допустим к ним студентов, к концу учебного года они превратятся в кучу мусора. Наш долг прежде всего состоит в том, чтобы сберечь государственное имущество.

— Но ведь Лукьянов — явление уникальное, — попыталась возразить Оля. — И потом, он так бережно, я бы даже сказала, с благоговением относится к инструменту.

— А вам известно, моя дорогая, из какой он семьи? — Инесса Алексеевна подошла к Оле вплотную и нависла над ней массивной, обтянутой пуховым свитером грудью. — Его отец дважды привлекался к уголовной ответственности за хулиганство, мать…

— Плевать я хотела на все ваши трезвые доводы! — услышала Оля свой звенящий от возмущения голос. — У вас нет никакого права запретить Лукьянову заниматься на рояле в стенах училища. Иначе я… Иначе я найду к кому обратиться!..

Оля видела перед собой стеклянно-синие глаза Инессы Алексеевны. Этих слов директриса ни за что ей не простит. Черт с ней! Не станет она поджимать перед начальством хвост. Ну а нервы у нее в последнее время действительно на пределе.

Неожиданно Инесса Алексеевна пресно улыбнулась, похлопала Олю по плечу.

— Помню, я в молодости тоже горячей была. Еще какой горячей! Весь пыл по пустякам и растратила. Очень жаль, что вы мои ошибки повторяете. Хорошо, насчет Лукьянова я подумаю. Он, пожалуй, на самом деле способный студент.

Оля вышла в беззвездный мрак осенней ночи и, раскрыв зонт, побрела в сторону дома. Валерка нагнал ее возле центрального универмага, распахнул дверцу машины. Она благодарно плюхнулась на мягкое сиденье.

— Извини, к подъезду не подал — не хотел твоей Инессе вконец настроение портить. Понимаешь, ее, бедняжку, намедни старый хахаль спустил с горки без тормозов, так что ей край как нужно своей скрипучей тачкой на кого-нибудь наехать.

— А тут я на дороге очутилась. Так, что ли?

Валерка присвистнул.

— Да плюй ты на них всех. Сама видишь — кукольный театр. Посмеялся, похлопал в ладоши — и забыл. Играй себе Шопена и береги нервы.

— Что это вы все о моих нервах так печетесь? — вдруг взорвалась Оля.

— Спокойно, спокойно, крошка. Бурные эмоции нужно проявлять… сама знаешь где. Ну, может, еще иногда за роялем. А в жизни…

— В жизни нужно на все плевать.

— Умница. Усекла наконец.

— Ну и плюйте себе на здоровье. Сидите в своем стоячем болоте и плюйте на все вокруг. И берегите ваши драгоценные нервы.

Оля нащупала в темноте ручку, и когда Валерка затормозил возле светофора, выскочила из машины и нырнула в темный переулок. Она слышала отчаянные Валеркины вопли-сигналы, потом они смолкли. Остался лишь равнодушный шелест дождя и звук ее шагов.

Баба Галя собирала на стол. Увидев мокрую растрепанную Олю, всплеснула руками.

— Фулюганы пристали? Этой падлы у нас хоть отбавляй. А где Валерку черти носят?

— Он меня подвез, — тихо сказала Оля, стаскивая мокрый плащ.

— Так, значит, это он разбойник руки распустил? — Баба Галя зорко вглядывалась в Олино лицо. — Ты это правильно: не позволяй ему раньше срока баловство. Он тут не одну девку по кустам водил, а после замуж не взял.

— А я и не собираюсь за него замуж, — устало бросила Оля по пути в свою комнату.

Баба Галя неотступно шла за ней.

— Как это — не собираешься? Зачем же тогда время проводишь? Да он жених хоть куда — ему от бабки пуд царского золота достался. Она казначейшей у монашек была, вот и натягала монастырского добра будь здоров.

— Ну и что?

— Как это — что? Ты об свою пианину все пальцы побила ради заработков. Они у тебя страшные и пухлые, как у доярок на ферме. За ним как за каменной стеной жить будешь. Он тебе за холодную воду взяться не позволит, верно говорю!

Оле вдруг все на свете стало безразлично. Пускай поговорят, посудачат. Люди любят чужие судьбы устраивать. Перед Олей было спокойное румяное лицо бабы Гали — каким покоем веет от этой крепкой здоровой старухи. Вот и ей бы, Ольге, так же деловито, без суеты, вести домашнее хозяйство, сажать по весне картошку, солить на зиму огурцы… Может, на самом деле в такой жизни больше смысла, чем в этой каждодневной нервотрепке?..

Оля вдруг уронила голову в пахнущий домашним теплом ситцевый передник бабы Гали.

— Устала я. Знали бы вы, как я устала…

Она поведала о своем разговоре с Инессой Алексеевной, о Мише Лукьянове, об опасениях насчет крыши. И о том, как ей одиноко, трудно, тоскливо. Баба Галя сидела рядом с Олей на высокой кровати и кивала головой, с интересом внимая каждому ее слову.

— Мишка твой пускай к нам приходит заниматься. Небось не разобьет пианину, — только и сказала она.

…Чай пили с медом и теплыми пышками, которые баба Галя то и дело подкладывала Оле. Петр Дмитриевич, желая ее развеселить, рассказывал детские анекдоты. А потом явился Валерка с большим букетом мокрых пушистых астр и прямо с порога швырнул Оле на колени.

— Фу, скаженный, разве ж так дарят букеты? — беззлобно проворчала баба Галя. — Небось всю клумбу у своей бабки Поли оборвал. Садись, что ли, чай пить.

— За чай спасибо, только я с непрощенным грехом за стол не сяду. — Валерка бухнулся на колени, картинно закатил глаза. — Милостиво прошу простить меня, сударыня Ольга Александровна. Истомился весь от тоски по вашему ласковому словечку. Ну, скажите же…

«Паяц, — думала Оля. — Настоящий паяц. Ими обычно становятся люди с чересчур ранимыми сердцами. Может, и мне попробовать ему подыграть?..»

Она встала, прижала к груди мокрый букет и сделала чопорный реверанс.

— Прощен, прощен, прощен!

Валерка подхватил на руки спавшего на сундуке Ибрагима и закружился в вальсе, топча мокрыми ботинками чистые крашеные половицы.

— Ну, хватит дураковать на ночь глядючи, — проворчала баба Галя. — Хочешь чаю — садись к столу, а нет — вытряхивайся за дверь и людям покой дай.

— Не будет, не будет вам покоя! Я расплескаю ваше стоячее болото.

Валерка лукаво подмигнул Оле.

— Ты лучше чаем на клеенку не плескай, — подал голос до сих пор молчавший Петр.

— А ты, Петро, не вякай. Дыши себе носом и поливай по утрам фикус. А еще за Алевтиной приглядывай, не то… — Валерка с опаской покосился на Олю. — Все, все, умолкаю в страхе перед новыми катаклизмами.

В ту ночь Оле долго не спалось. Вертелась на мягкой жаркой перине и мучилась чувством вины перед Валеркой. Кругом она виновата перед ним, кругом. И в том, что не любит его и, вероятно, никогда не полюбит. И в том, что думает прежде всего о себе. Всегда думала, потому и Илью потеряла. Валерка предан ей всей душой, Валерка готов горы ради нее свернуть, Валерка… Словом, не нужен ей Валерка. Кроме Ильи, не нужен ей никто. Глупая, несовременная, белая ворона… Теперь живи воспоминаниями о прошлом. О том, что не сбылось. А все остальное, как выражается Валерка, кукольный театр. Но можно ли прожить одними воспоминаниями?

* * *

Войдя утром в класс, Оля прежде всего подняла глаза на потолок. Ей показалось, что лепные украшения угрожающе набрякли, сдерживая воду. Кровельщиков нет и в помине. «Какой дурак в такую дождину за одну зарплату на крышу полезет? — сказала за завтраком баба Галя. — Это же не у себя над головой каплет».

Дождь упрямо сеет прозрачное просо. И Оля кутается в шаль, с надеждой вглядываясь в обложенное тучами небо, напрасно отыскивая в нем хоть маленький просвет.

Миша Лукьянов все шпарит наизусть. Талантлив, черт, и, что очень важно, работать умеет. Оля кладет ладонь на обшлаг его обтрепанной курточки.

— Когда же вы успели все это выучить? И где?

Миша нехотя возвращается к реальности.

— Вчера занимался в красном уголке механического техникума, сегодня с утра — здесь… Если вы не очень устали, сыграю вам сонату Листа.

Миша начинает играть величественное, нисходящее в таинственные глубины жизни вступление, возвещающее о жестокой борьбе темных и светлых сил.

Подняв глаза к потолку, Оля замечает большое серое пятно над роялем — с него вот-вот готова сорваться тяжелая мутная капля.

— Миша, потолок! — кричит она, хватает со стула свой плащ и набрасывает его на крышку рояля. — Я… я побежала за людьми. Вот еще шаль…

Во всем особняке ни души. Лишь в комнате под лестницей, где сидит сторож, горит свет.

— Дядя Федя, потолок в пятом классе потек! — кричит Оля, распахнув дверь. — Вы — туда, я — в горсовет.

Уже с улицы слышит шаги старика, сотрясающие деревянную лестницу.

У входа в горсовет ей преграждает путь милиционер, но она его отталкивает и бежит по длинному коридору, оставляя на плюшевой дорожке мокрые грязные следы.

…Голова кружится так, как в детстве на карусели. То ли от подогретого вина, которого она по настоянию бабы Гали выпила целую кружку, то ли от пережитых тревог. Но теперь они позади. Баба Галя одобрительно качает головой. «До самого главного начальства дошла. Ну и ушлая ты девка». Петр нет-нет да поднимет голову от контрольных работ, которые проверяет за обеденным столом, и улыбнется Оле весело и доброжелательно. Или все это чудится…

* * *

«Дорогая Татуша!

Я уже описывала тебе свои злоключения с крышей и со зловредной Инессой, как прозвали ее с легкой руки Валерки. Так вот, крыша в полном порядке, даже на чердаке сменили подгнивший настил, а вот Инесса… С того самого дня она зачислила меня в свои личные враги. Здоровается лишь в присутствии посторонних, обычно же шествует мимо, гордо неся свой бюст. Честно говоря, меня это мало заботит, тем более что дела в училище идут, тьфу-тьфу, неплохо.

Все мои студенты делают заметные успехи, что было отмечено на позавчерашнем классном вечере. Я уже не говорю о Мише Лукьянове — тот шагает семимильными шагами. Благодаря Мише я тоже стала поигрывать, даже подумываю выступить с сольным концертом (пока это, правда, в неопределенном будущем). Все-таки не правы те, кто считает неблагодарной педагогическую работу. От иных студентов такой запас энергии получаешь, что можешь горы свернуть. С Мишей мы проводим много времени. Он обычно провожает меня домой, требуя все новых и новых рассказов о концертах, консерваторской жизни, системе преподавания Генриха Нейгауза. Вообще я всерьез начинаю подумывать о том, что Мише нужно ехать учиться в Москву.

Знаешь, у нас большая радость: позавчера привезли две новенькие «Эстонии». У одной просто божественный звук, как у «Стейнвея». Теперь будем устраивать в нашем зале музыкальные лектории силами студентов. Пускай послушают люди хорошую музыку, — может, западет что-нибудь в душу…»

Оля задумалась. Написать или не написать Татьяне про Валерку? Собственно говоря, что о нем писать? Постепенно он начал от нее отдаляться. От их нечастых встреч у Оли оставался привкус грусти. Валерка не балагурил, как прежде, больше молчал, пряча глаза. Оля заметила в его курчавых волосах проблески серебра. Может, они появились давно, просто она не обращала внимания. А может…

Вчера он неожиданно ввалился в класс, отечески погладил по голове Мишу и, приложив к губам палец, уселся в угол за роялем. Оля видела его загадочно ухмыляющуюся физиономию, и это мешало ей сосредоточиться. Неожиданно Миша сбился и долго не мог начать с того же места.

— Отдохни, Миша, — сказала Оля. — Продолжим через полчаса.

Миша встал и, как-то странно глянув на Олю, быстро вышел.

— А вы, гляжу, уже на «ты», — поднимаясь со стула, отметил Валерка. — Вовсю у вас идут занятия.

Оля не заметила подвоха и пустилась объяснять Валерке, что между ними наконец установился необходимый контакт, что они понимают друг друга с полуслова, а иной раз и без слов, что, перейдя на «ты», Миша стал меньше робеть в ее присутствии, а значит, исчезла скованность за инструментом.

— Я бы сказал, он стал даже слишком раскован. И не только за инструментом. Видел, как он… лапал тебя на бульваре. Вот уж не знал, что ты уже в таком возрасте, когда на молодятинку тянет.

Ну что на это сказать? Объяснить, что тогда, на бульваре, она рассказывала Мише об одном из концертов Ильи в Зале Чайковского, как вдруг у нее потемнело в глазах. Она покачнулась. Тогда-то Миша и обнял ее за плечи — крепко, властно — и ту же, испугавшись своего порыва, виновато опустил руки. А она уже совладала с собой. Снова мерцал и скрипел под их шагами подсиненный декабрьскими сумерками снег, поблескивали сквозь голые ветки деревьев ранние зимние звезды. И странное дело, Оля вдруг почувствовала, что они сияют и для нее. Что и ее ждут радости, если она, смирив гордыню, первая сделает шаг к примирению. Только не надо, не надо с этим тянуть…

— Тогда на бульваре… Да, тогда на бульваре я поняла, что, как ты и говоришь, все на самом деле кукольный театр. Если нет рядом того, кого любишь.

Она подняла глаза, вновь увидела серебряные нити в Валеркиных волосах и обратила внимание, что его скуластое лицо осунулось, возле губ легли горестные складки.

Он надел шапку и вышел из класса.

* * *

Оля не ошиблась — Инесса Алексеевна на самом деле затаила против нее злобу и выплеснула ее на экзамене по специальности. В присутствии приехавшего из областного центра представителя управления культуры она заявила, что Славянова не придерживается рамок учебной программы, где черным по белому написано, какие произведения должны играть учащиеся музучилищ на каждом курсе. К примеру, Лукьянов, этот бесспорно одаренный юноша, играет слишком мало произведений классиков и советских авторов, в его репертуаре преобладают произведения романтиков. Но это не его вина, а, мягко выражаясь, прихоть педагога, с которого мы и обязаны требовать со всей строгостью. Что Славянова уделяет слишком много времени этому Лукьянову, разумеется, в ущерб другим студентам.

Василий Андреевич Акулов, старейший педагог, возразил ей, сказал, что Олины студенты сделали за семестр поразительные успехи, в чем он прежде всего видит заслугу молодого педагога, и дай Бог, чтобы Славянова закрепилась в училище, а не улетела, подобно другим залетным птичкам, в края с более здоровым нравственным климатом. Тут Акулов выразительно глянул на Инессу Алексеевну.

В итоге Мише поставили пятерку.

— Я бы даже украсил ее плюсом, — сказал все тот же Акулов. — Но его мы зачтем педагогу Лукьянова — Ольге Александровне Славяновой. Думаю, возражать не станет никто.

Все дружно кивнули головами, лишь директриса притворилась погруженной в изучение ведомости. Когда экзамен закончился, Василий Андреевич задержал Олю в актовом зале и, склонив седую голову, поцеловал ей руку в присутствии всего педсовета.

— Я вас прошу, Ольга Александровна, не забывать старика. Мне бы очень хотелось послушать вас, вместе помузицировать, потолковать за чашкой чая о жизни…

— У него дома жрать нечего, зато книжек до самого потолка, — сказала за ужином баба Галя, выслушав Олин рассказ об экзамене. — Две рояли, и картин, картин… И все старинные, божественные. Он их музею завещал после смерти, а сам на одну зарплату живет. И добро бы здоровый был. — Баба Галя махнула рукой. — Я бы на его месте ездила, как барыня, по курортам. И пускай бы уж детям своим оставил…

— А у Акулова есть дети? — спросила Оля.

— Сын в Америке живет, в каждом письме отца к себе зовет. А он…

— Он говорит, что родился в России и умереть хочет здесь же, — вмешался в разговор Петр Дмитриевич.

— Он всю заграницу объездил, — продолжала баба Галя. — И жил там, сказывают, как царь. Покойница жена ему много добра оставила. Она сама нерусская была. Как она померла, он домой сбежал. И сколько же ему тут крови попортили!..

Баба Галя повернулась к духовке, вынула оранжевые, с поджаренными прожилками ломти печеной тыквы, разложила прямо на клеенке.

— Андреич говорит, там у них такой еды нету — понастругают всего и размажут по тарелкам, а после в них вилками тыкают. «А я, — говорит, — крестьянский сын, на бахче вырос, и солнце надо мной русское было, и небо. И арбузы привык кушать от души, а не с вилочки. Вот и не выдержал там».

— Вас, мать, послушаешь, так выходит, Акулов из-за одних арбузов в Россию вернулся, — усмехнулся Петр Дмитриевич.

— Ни черта ты не понял, — констатировала баба Галя. — Ладно, хватит попусту языком молоть. Берите, пока не простыл, кабак, да со стола уберу. А то скоро четвертая серия про того француза, что книжки любовные писал. Ну и любили же его бабы…

После ужина Оля села заниматься. Едва она коснулась клавиш, как в дверь заглянул Петр Дмитриевич. Последнее время он частенько заходил к ней, когда она садилась за инструмент, и, пристроившись на краешке табуретки в углу, следил как завороженный за ее руками, изредка приговаривал: «Вот это да!» Сегодня он отчаянно скрипел табуреткой, и Оля поняла, что ему не терпится что-то сказать.

— Здорово у тебя выходит! — заговорил Петр, когда она опустила руки и повернула к нему голову. — И чего тебя по телевизору не показывают? Вчера там один старик лысый головой качал, а сам тише тебя играл. У тебя пальцы так и мелькают, а он один раз ударит — и глаза к потолку. Умора.

Оля улыбнулась наивности Петра Дмитриевича. А тот, ободренный ее улыбкой, продолжал:

— Акулов тоже красиво играет. Он когда сюда приехал, все концерты давал. Бесплатные. Своих учеников заставлял выступать. Это еще когда директором музшколы был. Они по колхозам ездили, на заводы. Пока на него анонимку не настрочили. Ну, дескать, этому врагу нельзя с молодежью работать, не то он их всякой антисоветчине научит. А тут еще его амурные дела…

«Конечно же, такой человек, как Акулов, не может прожить без любви, — подумала Оля. — Он наверняка натура увлекающаяся, страстная, ищущая. Как Илья… Последнее время я что-то уж слишком часто думаю об Илье…»

— Он свою ученицу приютил. У нее отец спился, мать от туберкулеза умерла. Сперва как дочку растил, после… Словом, всякое тут болтали. От скуки. А еще больше от злости. Елена тоже от туберкулеза сгорела.

— А разве это преступление, если он на самом деле полюбил ту девушку? — спросила Оля. — Никто не смеет осуждать человека за любовь.

Петр Дмитриевич долго изучал рисунок на половике у порога.

— Она ему в дочки годилась. Даже во внучки, — сказал он, не отрывая глаз от пола.

— Ну и что? Гёте на склоне лет влюбился без памяти в семнадцатилетнюю. Тютчев полюбил подругу дочери… Счастлив тот, чье сердце и в старости не умерло для любви.

— Ты так думаешь?

Он как-то странно посмотрел на Олю.

— А вы думаете, любить могут только молодые? Они, как правило, не умеют любить. Потому что… потому что в молодости не умеют прощать.

— Н-да, н-да, — приговаривал Петр, уставившись в одну точку прямо перед собой. — Прощать, говоришь? — Его глаза забегали, на лице появилась глуповатая ухмылочка. — Интересно, Ибрагим простил меня за то, что я его вчера нафталином натер? Блохи так и сигали во все стороны. Ибрагим, Ибраги-им! — громко позвал он и встал с табуретки. — А я, между прочим, знаю, кто ту анонимку накатал…

Петр встал и вышел из комнаты.

Оля была слишком поглощена своими мыслями, чтобы обратить внимание на странное поведение Петра. К тому же за полгода она успела к нему привыкнуть. «Ему, как и мне, не повезло в любви», — решила она. Сейчас Оля думала о том, что нужно обязательно написать Илье письмо. Немедленно. Сию минуту. Только вот как, как втолковать ему, что им обоим нужно забыть прошлое, начать все сначала?

Слова фальшивы, как звуки расстроенного рояля. К тому же Илья все время повторяет, что не верит словам. Может, позвонить по телефону, сказать: «Я тебя люблю» — и положить трубку? А потом ждать, ждать его каждую минуту, вздрагивать от стука в дверь, прислушиваться к шагам в коридоре. Однако сможет ли он бросить все и приехать к ней? Да и захочет ли? А ждать без толку — непереносимо…

Оля в смятении ходила из угла в угол, бессмысленно поглядывая на свое отражение в мутном зеркале.

В печной трубе выл злой январский ветер, гремел на крыше оторвавшимся листом железа, заставляя человека проникнуться признательностью к уютному домашнему теплу и покою.

«Я тоже хотела когда-то покоя, — думала Оля. — Мне казалось: еще чуть-чуть, и я не выдержу этого накала, напряжения чувств. Недаром ведь Татьяна говорит, что я обладаю незавидным талантом, даже гением, делать трагедию из каждого пустяка. И вообще двадцатый век не для оперных страстей. Валерка их хоть под шутовской колпак прячет. Я же всегда рублю с плеча и на полном серьезе…»

* * *

Вечером, накануне старого Нового года, неожиданно заявился Валерка в парадном костюме и при галстуке. Вытащил из-за пазухи букет белых гвоздик и галантно склонил перед Олей голову.

— Явился — не запылился, — комментировала от печки его приход баба Галя. — Ну, и с чем пожаловал? — по-родственному прямо осведомилась она.

— Хочу увезти вашу девицу из ее кельи в мой богатый замок. Да не насовсем, баба Галя, не пугайся. На встречу Нового года. Покорнейше просим вашу милость не побрезговать скромным угощением в еще более скромном избранном кругу.

Оля в нерешительности переводила взгляд с Валерки на бабу Галю. Как ей быть? Не хочется сидеть целую ночь в чужой компании, с другой стороны — от своих дум рехнуться можно. Завтра к тому же выходной.

— Ну и как, царевна: будешь непреклонна али благосклонна?

— Вот только облачусь в свои парчовые одеяния…

Она слышала из своей комнаты Валеркин голос, заливистый смех. «Небось опять бабу Галю разыгрывает. А я, кажется, соскучилась по его балагану… И давно не надевала свое концертное платье…»

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Петр Дмитриевич, когда Оля появилась на пороге.

— Мослы-то, мослы так и торчат, — отметила баба Галя. — Тебе б жирку маленько нагулять — хоть куда была б девка!

Валерка даже не взглянул в ее сторону. Снял с вешалки шубу, накинул Оле на плечи.

— Ждите к утру, а то и вовсе не ждите! — крикнул он уже с улицы и, едва за ними закрылась дверь, подхватил Олю на руки и побежал к машине. — Простуда, царевна, с ног начинается. Не хватало тебе к больной душе еще и всякие воспаления подхватить. Так сказать, для полного комплекта. Эх, сила небесная, зачем же ты поразила земной любовью мою дурную седую голову!

Он опустил Олю на переднее сиденье, в мгновение ока очутился рядом с ней.

— Что, махнем на край света?

— Это в Нью-Йорк, что ли?

— Какая разница, хоть в Хотунок, лишь бы под ногами никто не путался. А все остальное — обыкновенные декорации.

«Мне тоже хотелось уехать с Ильей на край света, — думала Оля, уткнувшись подбородком в колючий воротник искусственной шубы. — От бойких, развязных поклонниц, от чересчур навязчивых друзей. Хотелось, чтоб он принадлежал мне. Мне слишком много хотелось…»

— Опять у меня под ногами призраки околачиваются. Смотри, Валерий Афанасьевич, как бы они не сперли у тебя нажитые кровавым потом драгоценности.

Они медленно ехали тихими, укутанными пушистым снегом улицами. Оле казалось, что Валерка намеренно выбрал самую дальнюю и глухую дорогу, чтобы подольше побыть с ней вдвоем на фоне сказочной снежной зимней ночи.

— Помнишь, как мы дули в степи коктейль? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Помню. — Оля улыбнулась. — С тех пор мне больше никто не предлагал руку и сердце.

— Эх, смеешься, а для меня… — Валерка тряхнул головой. — Тогда я больше дурака валял, а потом влип, как «москвич» в самосвал. Что делать прикажете, а?

— Красиво сказано. Браво.

— Главное, что всем понятно. Особенно тем, кто в двадцатом веке проживает. Сто лет назад любить куда проще было. По крайней мере, о любви человеческим языком говорили, а не какой-то абракадаброй.

— Ты сегодня очень серьезный.

— И скучный. Ты это хотела сказать? Ничего, сейчас развлечемся. Прибыли, царевна. Выкидывайся из кареты.

В большой комнате, куда Валерка почти втолкнул Олю, на мгновение все примолкли. По-видимому, ее прихода ждали и теперь оценивали, что называется, по одежке.

— Перед тобой вся местная знать, от интеллигенции и до последней шпаны, — представил ей общество Валерка. — Прошу если не любить, то хотя бы не хулить.

По имени он представил Оле лишь молодую блондинку со старательно разложенными по плечам локонами и густо подведенными серебром веками.

— Светлана. Дочь, к тому же единственная, директора завода, на котором я, как тебе известно, служу в инженерах. Между прочим, тоже талантливая музыкантша. Специализируется по части современного вокала. Ладно, а теперь веселимся и делаем кто на что горазд. Маэстро, музыку!

Валерка нажал кнопку, и комната наполнилась ревом какого-то ВИА. Он изогнулся всем туловищем перед Светланой, приглашая ее на танец.

Оля отошла к елке, залюбовалась игрушками. Сколько лет у нее не было своей елки? Пять или больше? Наверное, с тех пор, как умерла бабушка. С тех пор в их доме по-казенному пахнет табаком и пылью, завяли цветы на подоконниках, потому что отец вечно сует в них окурки. Вместо старой дубовой мебели появилась легкая, устремленная ввысь фанерная стенка и отделанная хромом спальня. А ее старенький обшарпанный «Беккер» со словно тающими под пальцами клавишами заменили светло-коричневым (в тон стенке) «Ферстером» с неподатливой клавиатурой. Мать разувает всех гостей в передней, чтобы паласы не испачкали, потом они жуют соленые галеты и маленькие бутерброды, согнувшись над низким стеклянным столиком, а отец смешивает в миксере коктейли по рецептам из «Красивой жизни».

— Вижу, мадам скучает. — К Оле подошел высокий парень в очках с дымчатыми стеклами. — Представляюсь: Аркадий Евсеевич, для вас лично — Аркадий. Председатель местного общества книголюбов, а по-простому — директор книжного магазина. Интересуетесь этим делом?

— Да. Только в последнее время больше приходится читать ведомости и прочую скучную литературу.

— Читать в наш космический век — недоступная простому смертному роскошь. Главное, чтоб книжки у тебя в шкафу стояли, корешок к корешку, серия к серии. Так сказать, весь интеллект в комплекте и на виду. Мадам москвичка?

— Была в недавнем прошлом.

— А теперь угодили в нашу пакостную дыру. Надолго, осмелюсь поинтересоваться? Надеюсь, ненавсегда? Впрочем, можете не отвечать. Давайте лучше глотнем шампанского.

Аркадий подвел Олю к столу а-ля фуршет, возле которого уже расположились парами гости.

«Меня решили пригласить в последнюю минуту, — думала Оля. — С Валеркой выходит четыре пары. Я лишняя. Я кругом лишняя».

— А теперь предлагаю вальс, — услышала она звонкий Валеркин голос. — В честь тех, кто живет всеми помыслами и представлениями в прошлом веке. Маэстро, поехали.

Он схватил Олю за руку и потащил на середину комнаты. Они закружились под звуки вальса из «Метели» Свиридова.

— Если ты будешь такой красивой и… недоступной, брошу к черту всю эту шушеру, и мы с тобой сбежим…

— К бабе Гале на рисовую кашу.

— Талантливая ученица провинциального балаганщика. Поздравляю.

Валерка оттолкнул Олю от себя и выскочил на кухню.

Толстячок Толя, который пригласил ее на танго, втолковывал ей, что, защитив кандидатскую «для души», мечтает устроиться завмагом «для дела».

— Понимаете, когда импортная стенка стоит по госцене три куска, а спекулянты просят двойную, на триста двадцать доцентских минус налоги ноги протянешь.

— А вам непременно нужна эта стенка? — просто так, для поддержания разговора спросила Оля.

— Ну, я вас не понимаю. — Толя даже остановился от удивления. — Мы же с вами современные люди. Вы что, предлагаете назад в пещеру?

В двенадцать елка вспыхнула разноцветной пульсирующей гирляндой, приведя в неописуемый восторг вполне уже веселеньких гостей.

Валерка одним заходом выключил музыку и свет. В мерцающей разноцветными огоньками тишине раздался громкий выстрел шампанского и густой баритон Аркадия:

— Господа, попрошу вас наполнить бокалы искристым вином, ибо наступила самая торжественная минута. Сейчас мы с вами выпьем за наступивший новый год и за тех, кто вместе с ним вступает в новую жизнь.

Привыкнув к полумраку, Оля заметила, что по бокам Аркадия стоят Светлана и Валерка.

— Спокойно, спокойно. — Аркадий поддержал покачивающегося Валерку. — Господа, я соединяю руки этих двух молодых людей для счастья, а значит, процветания во всеобъемлющем смысле этого слова. Ура!

Кто-то пробасил «многие лета». «Священника сюда!» — взвизгнул пьяный женский голос. «Дура, это ж помолвка, — загудел тот же бас. — А вот святой образ не помешал бы для внушительности».

Валерка снова покачнулся и, чтоб не упасть, вцепился в плечо Светланы. В этот момент погасла елка. Оля услышала какую-то возню, приглушенные задыхающиеся голоса, громкое «Не пущу!» Когда вспыхнула люстра, она увидела, что Аркадий держит Валерку за обе руки и за что-то отчитывает.

* * *

«Милая Татуша!

Я бесконечно рада твоему последнему посланию — оно оказалось так кстати. Я тебе уже писала о Валерке, ты в общих чертах представляешь, какие у нас с ним отношения. Вчера он затащил меня к себе на встречу Нового года, где я оказалась среди людей, поглощенных погоней за материальными благами. Не скажу, чтоб сей сорт был для меня нов, но, Боже мой, как же они мне чужды. И в то же время так их жаль, хотя один из этих людей, некто Аркадий, подвозивший меня домой (Валерка набрался до чертиков), изрек на прощание со снисходительной грустью: «Мадам не на то растрачивает молодую жизнь. Мне искренне вас жаль».

Но дело не в них. Дело в том, что Валерка, как мне кажется, натура одаренная, тонко чувствующая, но слишком зависящая от среды таких вот аркадиев. Я бы, конечно, могла их всех разогнать, но для этого… Сама понимаешь, что нужно для этого. Как, как мне помочь ему вырваться из болота? Танюша, поверь, я в таком отчаянии, что ничем не могу ему помочь!

На каникулы не приеду — домой не тянет, а так… Никому я в Москве не нужна. Но, как говорится, что посеешь… Я тут, в глуши и тиши, пытаюсь анализировать некоторые свои скоропалительные поступки в прошлом, так сказать, глянуть на них в ретроспекции, и все больше и больше прихожу к выводу, что далеко не всегда была на высоте…»

* * *

Миша пришел на занятия подавленный. «Наверное, опять дома нелады», — решила Оля. Пока он отогревал у печки руки, в класс дважды заглядывала зловредная Инесса, каждый раз как бы нехотя прикрывая за собой дверь. Наконец Миша сел за рояль и вопрошающе взглянул на Олю.

— Давай, давай. Не заставляй жюри долго ждать. Тем, кто слишком долго примеряется, мне кажется, снижают баллы. Начнем с Баха.

— Ольга Александровна, я так больше не могу.

— Что случилось дома?

— И дома, и везде. И вообще я невезучий.

— Что значит — везде? А твоя пятерка на экзамене. Это что, невезение?

— Знаете… знаешь, уж лучше бы они влепили мне трояк. А то говорят, будто эту пятерку я заслужил… ну, сама понимаешь как, — едва слышно выдавил Миша.

— Ничего не поняла.

— Ну, вроде бы я по бедности плачу тебе не деньгами, а…

Оля не знала, смеяться ей или плакать от такой пошлейшей глупости. В подобных случаях она чувствовала себя беззащитной, беспомощной, а тут еще надо было и Мишу защитить — в его возрасте подобная грязь воспринимается особенно болезненно.

— Миша, наплюй на всех. Как говорит один мой знакомый, все кукольный театр — посмотрел и забыл. У нас с тобой есть четкая цель, а все остальное чепуховина. Верно? Кстати, я, кажется, догадываюсь об источнике всех этих мерзких сплетен.

— Скорей бы в Москву. Там все иначе будет.

— Ошибаешься. В Москву, впрочем, ты скоро поедешь.

— Только с тобой.

— Ты же знаешь, мне там нечего делать! — Оля точно спорила сама с собой.

Миша помолчал. Потом спросил:

— Как ты можешь жить вдали от человека, которого любишь? Себя мучаешь и его. Я много думал об этом, читал…

— И что же ты вычитал?

— Если любишь по-настоящему, о себе нужно забыть.

— Ты еще ребенок, Миша.

— Ты не умеешь любить. Ты гордячка, оттого и бессердечная.

— Ты об этом в книге вычитал?

— Нет, я сам так думаю. Если любишь, прощаешь абсолютно все. Не умом, а сердцем. Вообще-то научиться любить невозможно. С этим даром нужно родиться. И еще: любить между делом нельзя. Это — главнее всего остального.

Миша смутился и отвернулся к окну.

Оля прижалась спиной к горячей стенке, ее кожу пронзили острые буравчики жара. Но и жару не унять дрожи от Мишиных слов, волной прокатившейся по телу. Прав, тысячу раз прав этот мальчишка, который сам, наверное, еще не испытал любви. Впрочем, кто знает…

— И что мы с тобой будем делать дальше? — прервал ее раздумья голос Миши. — Честно говоря, я бы уже не смог жить без наших уроков, бесед…

— То, что и делали до сих пор. А что, собственно говоря, изменилось?

— Ты не боишься?

— Чего? Сплетен? Нет. И тебе не советую. Помню, бабушка говорила: «На каждый роток не накинешь платок». Будь выше этого.

— Мне-то что, а вот зловредная Инесса тебе яму роет.

Оле вдруг сделалось весело.

— Пусть роет. Опять же, по поговорке, сама в нее и попадет.

Миша глянул на Олю благодарно и с озорством.

— А мы ее закопаем! И памятник закажем. Я к ее похоронам разучу «Танец маленьких лебедей».

Он подскочил к роялю и стал играть по слуху.

— Эк хорошо ты, Мишка, наяриваешь! Заслушаешься. И веселое можешь, и печальное, — сказал появившийся на пороге сторож дядя Федя. — И с чего тебя наша Комендантша невзлюбила? Велела мне на время каникулов все классы замкнуть и никого без ее разрешения в училище не впускать. Даже учителей.

— Но ведь у нее нет такого права! — вырвалось у Оли.

— С начальников прав не требуют. Но вы играйте — сегодня Комендантша на именинах у крестной гуляет, навряд ли сюда зайдет. А вот уж завтра…

Дядя Федя беспомощно развел руками.

— Спасибо, дядя Федя. Оставьте ключи — я сама запру.

— Ты уж не серчай на меня, Ольга. Должность у меня такая, чтоб слушаться. Да и над тобой она начальница.

И он зашаркал по коридору подшитыми резиной валенками.

— Вот видишь, Миша, а ты хотел, чтоб я в Москву уехала. Тогда зловредной Инессе при жизни придется памятник ставить — богиня Виктория во славе.

* * *

Василий Андреевич Акулов жил в маленькой двухкомнатной квартире на современной окраине. В одной комнате стояли впритык два ободранных «Блютнера», стены тесно облепили самодельные стеллажи с книгами. Во второй висели и стояли возле стен картины в золоченых рамах. Посреди комнаты возвышалась застланная серым байковым одеялом допотопная кровать с никелированными спинками.

— Картины я вам после покажу, а сейчас пошли пить чай. Вы не обидитесь, если мы попьем его на кухне? — спросил Василий Андреевич и сам же ответил: — Конечно, не обидитесь, — у вас в Москве даже званые обеды и те на кухне устраивают. Что ж, быт и в самом деле нужно упрощать. У меня, как видите, он упрощен до предела.

Акулов улыбнулся.

— Посуды хорошей у меня, к сожалению, не осталось, — говорил он, наливая крепкий чай в дешевые фаянсовые кружки. — Сервизы пришлось продать, когда болела Елена, серебряные ложки тоже перекочевали в комиссионку. Но это не главное в жизни, правда, Ольга Александровна? Вы знаете, я так рад, так рад вас видеть!.. Ну, как вам здесь живется?

— Василий Андреевич, я пришла не жаловаться и не плакаться, но… короче, Инесса Алексеевна запретила нам с Лукьяновым заниматься в училище в дни каникул. Для Миши это настоящая трагедия. Он, конечно, виду не подает, но парню просто негде заниматься. Уж я не говорю о непедагогичности подобных методов.

— Кудрявцева все никак не успокоится. А пора бы, — задумчиво произнес Акулов. — Она и мне в свое время пыталась отравить жизнь.

— Так это она… сочинила ту анонимку? — вдруг догадалась Ольга.

— Вы и про это знаете? Хотя ничего удивительного — мы же живем в небольшом российском городке. Быть может, именно в том и состоит его очарование, что здесь все друг про друга все знают, интересуются твоей личной жизнью, нередко даже устраивают ее за тебя…

Оля с улыбкой слушала его.

— Вот вы уже улыбаетесь. Это замечательно. — Он выбрал из вазочки самую вкусную конфету и протянул ее Оле. — Так уж устроены наши соотечественники, и это, на мой взгляд, симпатичная черта. После смерти жены я почти год прожил в швейцарском городке неподалеку от Берна. Скорее даже его можно было назвать деревней. Ближайшие соседи в лицо меня не знали, и если я по нескольку дней не выходил из дома, им и в голову не приходило справиться о моем здоровье.

— По мне пусть лучше оставят в покое, чем лезут в душу грязными руками.

— Да, у Кудрявцевой они на самом деле не очень чистые. Но ей тоже не позавидуешь: денно и нощно ломает себе голову над тем, чем бы вам насолить. Тяжкая работа. Ну, довольно об этом. Давайте лучше сыграем с вами ля-мажорный квартет Моцарта. В этой музыке столько света и добра.

Играть с Акуловым было одно наслаждение. Он знал на память обе партии, вел в ансамбле, ни в коем случае не подчиняя собственной воле. Когда отзвучал последний аккорд, он вскочил со своего стула и галантно склонился над Олиной рукой.

— Вы и Моцарт — какое восхитительное сочетание! Не забывайте об этом ни на минуту.

Когда прощались, Акулов крепко сжал ее руки в своих сухих ладонях и сказал, заглядывая в самую глубину глаз:

— Не сдавайтесь. Вы даже представить себе не можете, как вы тут нужны. Вы как свежий морской бриз. Да, а Лукьянова присылайте ко мне, — буду только рад.

Он стоял на лестнице, пока Оля не хлопнула дверью подъезда.

Она шла по улице, удивляясь всему: и оттепели, пахнувшей ей в лицо предчувствием весны, и низко нависшим неподвижным тучам, и робкому запаху слегка оттаявшей земли, в чьи зимние грезы уже стучалась мартовская капель. И было легко и счастливо на душе от соприкосновения с Моцартом и этим удивительным старцем, вопреки всему оставшимся безнадежным оптимистом.

* * *

«Милая Татуша!

Все-таки на свете есть Бог!

У нас в училище целую неделю работала комиссия. В целом, кажется, остались довольны, кроме… Вот тут-то и начинается самое интересное. Оказывается, хуже всего обстоят дела у теоретиков — это, как тебе известно, епархия зловредной Инессы. У них и подготовка слабая, и — о ирония судьбы — рамок учебной программы они не придерживаются, и от современных требований отстали безнадежно. Комиссия уехала составлять отчет, а зловредная Инесса забегала по всем инстанциям. Вчера мы столкнулись с ней нос к носу на бульваре, и она пообещала, что «так это дело не оставит». Из чего я сделала вывод, что она уверена, будто комиссию на нее наслала я. Чем все кончится — не ведаю. Быть может, Инессу попрут из директоров, но Акулов правильно сказал, что это случится не скоро. Увы, ее тут некем заменить. На мне уж она постарается отыграться, будь спокойна, стоит дать ей малейший повод. Но пока его нет. Словом, силы наши мы нередко расточаем на мышиную возню.

Близится наш шопеновский концерт, которого я жду с нетерпением и очень боюсь. Хочу сыграть с Мишей «Ларгетто» из фа-минорного концерта. Вторую партию, разумеется. Миша играет «Ларгетто» изумительно, хотя быстрее, чем мы привыкли. Но я считаю, что каждое новое поколение имеет право на свою собственную трактовку. А в воздухе, Татуша, крепко пахнет весной».

…Из степи вдруг налетел теплый влажный ветер, нагнал какие-то необыкновенные, точно из сказки, синие тучи, которые разразились веселым дождем. Он растопил грязные снега, украсил искрящимися в лучах солнца каплями почки на кустах и деревьях. Скворцы загомонили возле обживаемых скворечников, поблескивая воронеными, в белую крапинку грудками.

Оля сунула ноги в высокие резиновые сапоги, так кстати подаренные ей в день рождения бабой Галей, накинула старенький плащ с подстежкой. В этом плаще, тоже весной, она ездила с Ильей в Клин, в дом Чайковского. Теперь он едва прикрывал коленки.

«То ли я выросла с тех пор, то ли плащ сел от стирки», — думала Оля, шлепая по лужам на почту. Солнце светило в глаза, ласкало лоб, щеки, волосы. Всю ее охватило предчувствие счастья.

Ее вернул на землю настойчивый автомобильный сигнал. Рубиновый «жигуль» словно плыл по улице, направо и налево от него расходились голубые волны. За рулем восседал Валерка и, откинув назад голову, сигналил кому-то. Рядом с ним улыбалась белокурая Светлана.

— Ишь, чертяка, разгорланился, — беззлобно заметил сидевший на скамейке возле забора дед в стеганке и валенках с галошами. — Видишь, девушка, — обратился дед к Оле, — он же твоего внимания требует — так глазюками по тебе и стреляет.

Валерка остановил машину прямо напротив Оли, обошел вокруг, бороздя короткими резиновыми сапогами бескрайнюю лужу, достал из багажника канистру и стал не спеша лить в бак горючее.

— Надо же, где бензин весь вышел, — удивлялся дед. — А если б вот так на переезде, да под носом у поезда? Гляди-ка, через край льет. Эй, парень, тебе что, бензин даром достается?

Валерка даже не удостоил деда взглядом. Он продолжал лить в горлышко бака, придерживая канистру в левой руке, а правую нарочито небрежно засунул в карман своей сине-красной нейлоновой куртки.

Оля чувствовала, что он искоса за ней наблюдает, и она не знала, что делать под этим пронизывающим ее взглядом, ей было неловко перед дедом, явно что-то заподозрившим; она стояла, словно зачарованная, не в силах двинуться с места.

Наконец канистра опустела. Валерка швырнул ее в багажник, долго и обстоятельно вытирал руки белой тряпкой. Сев в машину, так лихо рванул с места, что пышная, повязанная красным шарфом головка Светланы качнулась точно мак на стебле. Когда вода в луже устоялась, Оля увидела на ее поверхности изломанные радужные круги и полоски, яркостью своих цветов бросавшие вызов весеннему небу.

— Ишь, подлый, напакостил, — ворчал дед. — Теперича, покуда вся вода не высохнет, будет машинами вонять.

* * *

В саду уже начали просыхать дорожки, и баба Галя разложила под кроватями семенную картошку.

— Пускай росты пустит, — сказала она. — Кажись, весна нынче ранняя. Через неделю, глядишь, и посадим. А там протряхнет — и сад отроем. Делов-то, делов!..

Петр Дмитриевич появлялся теперь только к ужину, а то и позже. Повесив пиджак в шкаф, с фырканьем мыл лицо и шею под рукомойником с теплой водой, брызгая на чистый крашеный пол.

— Что это ты, как кот, намываешься? Тоже весну почуял? — спрашивала баба Галя, глядя на него с подозрением.

— «Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое!» — кричал Петр, растирая лицо и шею полотенцем. Потом шумно усаживался за стол и спрашивал у Оли: — Ну, как твоя директорша поживает? Пышная телка, ничего не скажешь. Замуж не выскочила? Ты бы ей мужа, что ли, подыскала. Враз от тебя отцепится.

Он рассмеялся.

— Да она после Яшки Фомичева никак не опомнится, — подхватила баба Галя. — Говорят, у нее все тело от синяков черное было.

— Да, было такое дело. Но, гляжу, ей колотушки только на пользу пошли. В девках щуплая ходила, как цыпленок, а теперь такие маяки отрастила — всем судам ориентир.

Петр руками изображал над столом бюст зловредной Инессы.

— Ладно тебе охальничать. — Оля видела, как баба Галя закрыла рот концом своего белого платка, пряча улыбку. — Ешь, покуда не простыла картошка.

* * *

На сцене хозяйничало солнце.

Оля расчесывала перед зеркалом так и не покорившиеся бигуди волосы, когда к ней подошла ее студентка Тамара Гарибьян.

— Ольга Александровна, я не смогу участвовать в концерте. Я…

— Руку, что ли, переиграла?

Тамара замотала головой.

— Тогда в чем дело?

— У меня не получается ничего. Звук плохой, из зала не услышат…

Оля догадалась, что могло произойти, обняла Тамару.

— Ты замечательно играешь мазурки, слышишь? Далеко не каждому пианисту дано так точно схватить шопеновское настроение, дыхание. И звук у тебя насыщенный и в то же время прозрачный — настоящий шопеновский звук. Уж поверь мне, бывалому меломану.

— Почему же тогда Инесса Александровна сказала, чтобы я… не позорилась?

— Просто она давно не слышала, как ты играешь. Ты сделала за последнее время большие успехи.

— Но она слышала меня вчера, на репетиции. Сказала, что у меня никудышная педаль.

— И ты из-за этих… необдуманных слов готова подвести своих товарищей? Давай-ка за рояль! — приказала Оля. — И помни только о том, что мы с тобой говорили на генеральной репетиции. Ясно?

Зал постепенно наполнялся.

«Если он заполнится хотя бы на две трети, концерт пройдет успешно», — загадала Оля.

Она шутила и смеялась, поправляла девушкам прически, ободряла всех, похваливала. И все время ощущала внутри холодную сосущую пустоту.

Наконец прозвучал последний звонок.

Оля стояла возле столика с подснежниками, чувствуя прямо возле своих ног дыхание живого и теплого моря обращенных к ней лиц. Собственный голос казался ей ломким. Ее слова, чудилось ей, летели в сгустившуюся, настороженную тишину.

Оля перевела дыхание. Теперь она уже различала отдельные лица. Как сосредоточенно слушает ее тот пожилой человек во втором ряду. И даже дети не вертятся на своих местах, не шныряют по сторонам глазами, а с интересом глядят на сцену.

Она постаралась быть немногословной. Вкратце рассказала о жизненном пути великого поляка, силой обстоятельств оторванного от любимой родины, о его многолетнем романе с французской писательницей Жорж Санд, ставшей для него и добрым ангелом, и злым демоном одновременно, о дружбе с Эженом Делакруа, Адамом Мицкевичем, Ференцем Листом…

Публика громко аплодировала, требуя от каждого выступающего «бисов». Ребята выскакивали со сцены счастливые, возбужденные, радостно тискали друг друга, целовали в щеку Олю.

Выйдя на сцену после перерыва, Оля обратила внимание на несколько пустых мест в партере. «И все равно зал почти полный», — отметила она, ожидая, пока установится тишина. Ее слепило солнце, и она мысленно поздравила себя с тем, что знает текст на память.

— Констанция Гладковская оставила в душе юного Фридерика Шопена глубокий след, — говорила Оля. — Он любил ее идеальной любовью, вкладывая в это чувство свое представление о красоте, гармонии, совершенстве мироздания. Предвкушением несбыточного счастья проникнут каждый звук дивного «Ларгетто», медленной второй части фа-минорного концерта, где перед нами предстает пленительный образ молодой девушки, чья душа еще не замутнена любовными страданиями.

Повернув голову влево, Оля увидела Валерку, развалившегося в первом ряду. Он взирал на нее со снисходительной иронией, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

«Кажется, он пьяный», — мелькнуло в голове у Оли, но она тут же о нем забыла, погрузившись в тонкости взаимоотношений двух молодых людей, рожденных в удивительный романтический век.

— Увы, Констанция, эта обычная земная девушка, не смогла оценить восторженной любви юного Фридерика, боявшегося осквернить свой идеал даже прикосновением…

— Они все такие — вздохами их не проймешь, волоки сразу в постель, — раздался в тишине Валеркин голос.

На него зашикали со всех сторон, по залу прокатился сдержанный смешок.

— Ты Светку правильно обработал — теперь не выпендривается, как некоторые, — пророкотал какой-то бас.

— Теперь тебе в загс накатана дорожка! — подхватил бойкий фальцет.

— Да тише вы! — Все голоса вдруг перекрыл пронзительный, по-разбойничьи удалой свист. Зал мгновенно притих. — Продолжайте, девушка, нечего на дураков внимание обращать! — сказал мужчина.

Оля кое-как завершила свой рассказ. За кулисами попала в дружеские объятия Акулова.

— Ничего, ничего. — Акулов гладил ее по голове. — Считайте, вы задели их за живое. Вы говорили увлекательно, страстно. Даже я, старый всезнайка, умилился, представив полные слез голубые глаза панны Констанции, — кстати, где это вы вычитали, что они были у нее голубые? — обращенные в туманную даль, в которой скрылась карета с увозящим ее молодость Фридериком. А теперь — за рояль. Слышите? Публика ждет вас.

Еще не отзвучало заключительное арпеджио «Ларгетто», как из зала донесся Валеркин баритон:

— А ты, Мишка, вылитый Шопен — тебе бы только патлы подкудрявить. Браво, Констанция!

Он вскочил на сцену и, упав перед растерявшейся Олей на колени, поцеловал ей обе руки.

— Ну, Светка тебя сегодня приголубит! — крикнули из задних рядов.

По дороге за кулисы Оля обернулась и увидела на уровне рампы ухмыляющееся лицо зловредной Инессы.

* * *

— Ну, Валерка, засранец, ни стыда, ни сраму нету! — Баба Галя ловко лущила в фартук кукурузный початок и ссыпала зерна в мокрую тряпку на подоконнике — чтобы пустили ростки. — Залил глаза и ну языком ляскать! Тьфу, зла не хватает! Но ты, Ольга, не болей душой — все равно концерт интересный был. Ты своих учеников будь здоров вышколила, так у них и бегают пальцы, аж в глазах рябит. А Мишка-то, Мишка — артист вылитый.

Баба Галя улыбалась, покачивая головой.

Оля уже пережила острый до слез приступ стыда за происшедшее во время концерта, начавшегося столь многообещающе. И надо же было Валерке надраться в перерыве до потери контроля над собой. Теперь Инесса наверняка раздует целое дело, во всем обвинит Олю. Но обидней всего то, что от солнечного, сулившего столько радостей дня теперь навсегда останется в душе горький осадок.

— А где это Петька наш загулял? — спохватилась вдруг баба Галя, бросив взгляд на ходики. — Десять без четверти. Постой-ка, постой… кажись, это Алевтина в третьем ряду сидела. Ну да, и кофта вроде бы ее — в синюю копеечку…

«Прошел еще один день, вписав бесславную страницу в летопись моей жизни, — со злой иронией думала Оля, лежа в душной темноте. — Впрочем, что это я? Сегодняшний день как раз ославил меня на весь город. От такой славы можно на самом деле на край света сбежать или…»

Или уехать. В Москву. Как же это раньше не пришло ей в голову? Спрятаться, затеряться в толпе, безликой и безразличной. И пусть торжествует Инесса — что ей, Ольге, до этого? Устала, как же она устала…

Скрипнула входная дверь, пропели половицы.

— Где тебя черти носили? — услышала Оля ворчливое приветствие бабы Гали. — Волос на голове давно нету, а ума так и не прибавилось. Кажись, снова с Алевтиной снюхался.

Петр Дмитриевич буркнул что-то неразборчивое и загромыхал рукомойником.

— Она же тебе, дураку старому, с кем только рогов не понаставила: и с Васькой Косолапым, и с…

— Не ваше дело, мать. Нечего чужие грехи считать — своих хоть отбавляй.

Петр снова загромыхал рукомойником.

— Фу, с цепи, что ли, сорвался? Как кобель огрызаешься. Я ж тебе добра хочу.

— Не нужно мне вашего добра. Я уж как-нибудь без него проживу. Для Сашки приберегите. Вы мне своим добром всю жизнь испортили.

— Это кто же тебя таким умником на старости лет сделал? Уж не Алевтина ли? Ишь ты, правильно скумекала — не больно в ее года полюбовники на шее виснут. А ты забыл, как по ихней милости на речку топиться бегал? Спасибо Филипыч, царство ему небесное, переметы тем временем вытягивал.

— Хватит, мать, с тех пор пятнадцать лет прошло, а то и больше, а вы все…

— Помню, башкой об стенку колотился и приговаривал: «Никогда не прощу ей измену. Скорей сдохну, чем прощу».

— Может, замолчите наконец? — повысил голос Петр. — Мало ли что я мог от обиды наговорить? Я ей за прошлое простил. Эх, кабы мне раньше ума, мы бы с ней детей нарожали.

Он в сердцах пнул ногой пустое ведро из-под угля.

— Это от поблуды-то такой? — возмутилась баба Галя. — Слава Богу, в нашем роду еще ублюдков не было.

— Да хватит вам бухтеть, черт побери! — рявкнул Петр и с силой хлопнул дверью.

* * *

Почтальонша Люся догнала Олю на перекрестке Садовой и Нижне-Петровской, радостно улыбаясь, протянула пухлый авиаконверт и, поправив на плече ремень сумки, свернула в подворотню двухэтажного особняка, увитого до самой крыши бурыми плетьми дикого винограда.

«Голубушка моя! — читала Оля Татьянино письмо, трясясь на заднем сиденье пахнущего бензином старенького автобуса. — Я наконец решилась написать тебе про нашу сенсацию номер один, к которой, прошу тебя, постарайся отнестись с присущим тебе философским юмором. Итак: наш великий музыкант-романтик Илья Привалов сочетался законным браком с… Угадай, с кем?

Нет, не с Риткой и даже не с Элькой, которая после твоего бегства в глубинку упорно навязывала ему свои руку, сердце и все остальное. А с Милкой. Представляешь — с Милкой! Той самой Милкой, которая часами выстаивала у артистического подъезда с букетиком, Милкой, которая… Впрочем, ты сама все про нее знаешь. Как выяснилось, оба ее предка работают в торговом бизнесе, так что свадьбу закатили купеческую: с икрой, ананасами, расфуфыренными родственниками со стороны невесты. Илюшкины деревенские предки выглядели аристократами чистых кровей по сравнению с этими торгашами. Все-таки порода в них чувствуется, оттого и в нем талантище такой. Как бы только не завял он в сей оранжерее. Свежая хохма: на последнем Илюшкином концерте Милка стояла у дверей артистической и сортировала особей мужского и женского пола по возрастному цензу — за полста милости просим, а те, кто помоложе, направо по коридору и вниз по лестнице. Вот как надо! Я лично прошла в тени Милкиной маман — тень у нее больше, чем у статуи Свободы. Андрюша сказал по этому поводу…»

Автобус подбросило на ухабе, строчки запрыгали перед глазами, закружились синим хороводом. Дальше читать незачем. Что будет дальше, она знает лучше, чем Татьяна, Ритка или Андрей. Для них Илья всего лишь талантливый самородок, веселый компанейский парень, она же знает про него гораздо больше. Эта глупенькая, бесконечно преданная Милка нужна ему сейчас в тысячу раз больше, чем кто бы то ни было другой. С ее круглыми от обожания глазами, с непоколебимой уверенностью в том, что нет во всем мире равного Илье пианиста. Так и надо. Чтобы верить в себя каждую минуту. Оля сунула письмо в карман куртки, потом, вынув, разорвала на мелкие клочки и выбросила в окно. Обрывки бумаги долго кружились в солнечном воздухе.

* * *

Уже с порога Оля заметила большой лист ватмана, пришпиленный кнопками поверх расписания. Размашистые, кричаще красные буквы возвещали о том, что «сегодня в 15.00 состоится экстренный педсовет». И внизу с тремя восклицательными знаками: «Явка всех педагогов строго обязательна!!!»

В классе было нестерпимо жарко и от по-зимнему добросовестно натопленной печи, и от солнца, достающего везде своими длинными безжалостными щупальцами.

Оля то и дело вставала, подходила к окну, но весна уже не радовала ее. Мир словно распался на две части. Одна, искрящаяся всеми оттенками радости, разбилась на мелкие осколки прямо возле ее ног, другая, темная и безжизненная, как перегоревшая лампочка, осталась цела и невредима и теперь разрасталась над ней огромным унылым куполом.

Отпустив чуть пораньше последнего студента, Оля вышла в садик и присела на скамейку под кленом, разомлевшим от нахлынувшего тепла. В его могучем стволе уже задвигались соки, разгоняя свой бег до самых кончиков раскидистых ветвей и по пути одаривая жизнью застоявшиеся почки.

— Что нос повесила? Покурить хочешь?

Оля машинально взяла сигарету из рук Христофора, учителя физкультуры, которого студенты прозвали «Колумбычем».

— Ты полегче затягивайся, — поучал он Олю. — Ну, сразу видно — никудышный из тебя курильщик.

Христофор снисходительно похлопал ее по плечу и, приложив к губам болтавшийся на груди рупор, рявкнул приветствие идущему по улице знакомому милиционеру.

Христофор был неважным физкультурником, зато оказался незаменимым по хозяйственной части. Безропотно вставлял и выставлял вторые рамы, замазывал и подкрашивал оставленные штукатурами огрехи, часами копался в небольшом садике. Раньше он работал директором кинотеатра, но после того, как его жена устроила, по словам бабы Гали, «принародный мордобой ему и его крале», молоденькой рыжей кассирше, по собственному желанию отошел от коммерческого дела. С тех пор он испытывал страх перед «воинствующей половиной человеческого рода», как он называл всех без исключения женщин.

— Ты, того, не больно сердцем в пятки уходи, — заговорил Христофор, повесив рупор на сучок над скамейкой. — Три к носу — и все пройдет. Надо же — экстренный совет…

Он вдруг сорвался с места и кинулся к клумбе, в которой деловито копошились чьи-то куры. На полпути вернулся за рупором и с ним обрушился на забегавших вдоль забора петуха и его двух насмерть перепуганных подружек.

* * *

Зловредная Инесса все как нельзя лучше рассчитала, созывая свой экстренный педсовет: у Акулова был свободный от занятий день, Елизавета Михайловна Коновалова, педагог по классу скрипки и явная оппозиция директрисы, слегла в больницу с острым приступом радикулита. Войдя в преподавательскую, Оля случайно встретилась взглядом с педагогом по классу баяна Палкиным. Его глаза метнулись в сторону.

Инесса Алексеевна нарочито долго качала головой, глядя на Олины джинсы и как бы приглашая остальных разделить ее справедливое осуждение. Когда все расселись вокруг накрытого зеленой плюшевой скатертью стола, поднялась со своего места и, поправив на груди брошку, начала:

— Товарищи, мне очень прискорбно сообщать вам о повестке дня нашего экстренного совета, однако я вынуждена сделать это, поскольку речь идет о человеке, самым непосредственным образом участвующем в формировании личности нашей молодежи, а именно об одном из наших педагогов — Ольге Александровне Славяновой.

Инесса сделала торжественную паузу и многозначительным взглядом обвела собравшихся.

— Вот уж никогда не думал, что Славянова задумает удрать от нас в самый разгар учебного года, — громко сказал Симаков, педагог по классу народных инструментов. — С таким шиком дело поставила, и на тебе — бросает все на произвол…

Зловредная Инесса метнула на него злобный взгляд. Он прикусил язык и лишь время от времени удивленно покачивал головой, поглядывая на Олю.

— Товарищи, мы на многое смотрели сквозь пальцы, стараясь дать возможность молодому педагогу встать на ноги, — продолжала Инесса. — Мы закрывали глаза на ее постоянные жалобы в наш адрес, причем в инстанции, как вы знаете, самые высокие, что вносило и вносит нервозность в работу нашего дружного, сработавшегося коллектива. Мы делали скидку на то, что Славянова человек новый, недостаточно опытный в педагогической деятельности. Одним словом, что касается нас, мы все терпели. Однако, товарищи, мы никак не можем терпеть то, что Славянова разлагает студентов. Конечно же, я понимаю, она приехала к нам из столицы, где в среде молодежи, к сожалению, еще бытует распущенность нравов, низкопоклонство перед…

Оле казалось, будто речь идет не о ней, а о ком-то ей незнакомом. Еще она думала о том, что эти взрослые люди, сидевшие сейчас за столом с серьезным видом, играют в какую-то глупую игру. Она вот-вот им наскучит, и они направятся по домам, где их ждут настоящие дела.

— Вчерашнее поведение Славяновой, сорвавшей юбилейный концерт памяти великого Шопена, к которому мы все так долго и старательно готовились, лишний раз подтверждает то, что Славянова недостойна носить почетное звание советского педагога. В связи с этим я предлагаю обсудить поведение Славяновой на нашем совете и сделать соответствующие выводы в отношении ее. Товарищ Баранов, я вижу, вы хотите что-то сказать.

Она ободряюще кивнула немолодому почасовику Баранову, который, как давно догадывалась Оля, страстно мечтал стать полноправным членом педагогического коллектива.

Баранов старательно откашлялся, вытер платочком вспотевший лоб.

— Славянова — хорошо подготовленный педагог, этого я ни в коем случае не отрицаю, но, товарищи дорогие, от ее обращения со студентами меня, старика, в дрожь бросает. Во-первых, она со всеми на «ты», а некоторые из студентов, товарищи дорогие, тоже, простите за выражение, ей «тыкают». Конечно, у них, я думаю, есть на то веские причины интимного…

— Это вы таким образом рассчитываете получить штатное место? — не выдержал Симаков.

— То есть я вас не понимаю, Павел Петрович. — Баранов опять вынул из кармана платок, вытер сухой лоб. — Я говорю то, что знаю самолично. Товарищи дорогие, да такого позора, как на вчерашнем концерте, я за всю свою жизнь не видывал. Этот брошенный Славяновой… поклонник или как там теперь у них называется…

— А вы, Яков Федотыч, разве были вчера на концерте? Сдается мне, как раз в это время вы пировали на свадьбе у Кондаковых. — Симаков с откровенной усмешкой смотрел на Баранова.

— Так об этом же весь город только и говорит, товарищи дорогие. О том, как этот, как его, черт побери, Платонов не то Антонов, сиганул к ней на сцену и стал при всех целовать и обнимать. А она и рада.

— А завтра весь город будет говорить о том, как вы после свадьбы валялись в канаве возле маслобойки и на вас, простите за выражение, поднимали ногу собаки. Что нам по этому поводу прикажете делать?

— Так то ж, дорогие товарищи… то же несправедливо. Человек не каждый день родную племянницу замуж выдает. То ж…

— Павел Петрович, я попрошу вас успокоиться. — Инесса Алексеевна обожгла взглядом Симакова. — В настоящий момент мы обсуждаем поведение Славяновой. Вижу, вы, Христофор Алексеевич, желаете выступить. Мы вас внимательно слушаем.

Колумбыч долго собирался с духом, разглаживая плюш на столе.

— Смелей, смелей, товарищ Коровин, — торопила Инесса Алексеевна. — Мы вас слушаем.

— Я, это самое, я только хотел сказать, что все зло идет от воинствующей половины рода человеческого. Они над нами верховодят — попробуй сделай им что-либо поперек. Вот и супруга моя…

— Товарищ Коровин, высказывайтесь, пожалуйста, по теме, — недовольно перебила его директриса.

— Да, это самое, вот я и говорю, что Славянова тоже нами верховодит, все как полагается. — Он пугливо скосил глаза в сторону Инессы. — И, это самое, бедный Антонов — а он же мой крестник — совсем из-за нее свихнулся. А она, говорит, держит себя как монашенка…

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась мать Миши Лукьянова, а за ее спиной дядя Федя.

— Ага, вот ты где.

Лукьянова встала перед Олей, уперла руки в бока. От нее разило перегаром.

— Бесстыжие твои глаза! Расселась тут как ни в чем не бывало. Я тебя спрашиваю, где мой сын?

— Это вы должны знать, где ваш сын, — как можно спокойнее ответила Оля.

— Да? Думаешь, я не знаю, что он с тобой таскается? Вчерась я только рот про тебя раскрыла, как он с кулаками набросился, чуть душу не вышиб. Дверью бацнул и до сих пор нету. Где он, отвечай!

Оля встала. Комната наполнилась звенящей тишиной. Все застыли на своих местах, обратив к Оле недоуменные взгляды.

Дядя Федя, шаркая валенками, подошел к Лукьяновой и тронул ее за плечо.

— Твой Мишка сегодня у меня ночевал. Сказал, житья ему дома нету за вашими пьянками да скандалами. Мы с ним с утра почаевничали, потом он по каким-то делам пошел. Так что умерь, баба, свой норов. А ты, Ольга, не слушай ее. Дурная баба она и есть дурная баба. Что с нее взять?

— Нет уж, позвольте Федор Михайлович, — вмешалась Зловредная Инесса. — Я попрошу вас, как человека постороннего, выйти из преподавательской. А вы, м-м… Лидия Кузьминична, вроде бы хотели нам что-то сказать? Мы вас внимательно слушаем.

— Да ничего я не хотела… — Лукьянова, сморщив лицо, всхлипнула. — Сыночек мой, Мишенька, ну, привесила ему с пьяных глаз. Так ведь я же мать…

Оля отошла к окну. Она больше не в силах была терпеть этот спектакль. Пускай несут что хотят, слушают любых свидетелей обвинения — ей теперь на все наплевать.

Она сняла с вешалки куртку, вышла в коридор. Уже возле лестницы услышала пронзительный крик Зловредной Инессы:

— Славянова, вернитесь сию минуту! Вы слышите, Славянова? Я вас уволю!..

* * *

Оля шла солнечной улицей вдоль аллеи молодых пирамидальных тополей, петляя кривыми переулками, брела куда-то наугад, упиваясь всей душой свалившейся на нее нежданно-негаданно свободой. Всем миром завладела весна. Весна — это сейчас самое главное. Все остальное ерунда.

Ноги сами несли ее по разомлевшей земле. Навстречу солнцу, весне, свободе.

* * *

«Милка добилась своего, — думала Оля. — Крепость не выдержала осады и сдалась на милость победителя. А дальше — как у всех. Неужели Илью может устроить «как у всех»?»

Оля обернулась. Этот большой лохматый пес, увязавшийся за ней еще на бульваре, так и бежал следом, преданно помахивая пушистым веером хвоста. Стоило ей замедлить шаг, как он садился на землю, смотрел на нее умными глазами из-под рыже-бурых лохм. Он понимал ее. Наверное, и ему хотелось свободы.

А солнце все ниже и ниже клонится к земле, как бы желая вдохнуть в себя поглубже чувственные ароматы свежести и горьковатого парного тепла. Раскинувшийся на возвышении город кажется огромным островом среди степи. Но Оля оттолкнула свою лодку от берега, и не надо оглядываться назад. Надо плыть вперед, туда, где горизонт сливается с землей, куда клонится этот длинный, навсегда положивший конец ее глупым мечтам о счастье день.

Вот и домик под зацветающим абрикосовым деревом, вокруг брошенная людьми виноградная лоза. Наверное, это и есть тот самый колхозный сад, о котором ей как-то рассказывал Миша.

Ни души вокруг. Осевшая в землю дверь приперта снаружи толстой палкой, чтобы ветер не задувал. В комнате, возле большой, давно не беленной печи, — охапка сухих веток.

В такой избушке хорошо жить вдвоем. Над головой — безбрежные разливы созвездий, клубится Млечный Путь. И пусть о любви этих двоих знает лишь степной ветер, который умеет хранить чужие тайны. Оле вспомнились слова из прочитанной еще в ранней юности книги: «Любовь должна быть трагедией, величайшей тайной в мире. Никакие жизненные мелочи и невзгоды не должны ее касаться». Тогда она запомнила эти слова просто так, теперь они обрели тот смысл, который вложил в них автор. Горький смысл. Оле стало грустно. Почему ей не попалась вот такая избушка в самом центре Вселенной год, два, три назад? Здесь, наедине с ночным небом, вдруг ясно увиделось главное, а все мелочи исчезли с глаз.

Оля сидела на чурбаке возле топки и то и дело подкладывала в нее трескучие вишневые ветки и сырую, оплывающую едким дымом кору. Вон на притолоке алюминиевый чайник с помятыми боками, в колоде под старой вербой наверняка есть вода… Пес лежит у двери и, положив голову на лапы, смотрит на Олю преданными собачьими глазами. «Как Милка на Илью», — подумалось ей.

…Их случайно познакомил фотограф, запечатлевший на пленку тот момент, когда Милка дарила Илье ландыши, а он нечаянно рассыпал цветы ей на голову. Фото осыпанной ландышами Милки на фоне раскрытого рояля появилось через неделю в какой-то газете с банальной подписью: «Музыка, цветы и фантазия».

Как-то после классного вечера Илья озорства ради затащил Милку к себе в Скатертный переулок, где снимал в ту пору комнату. Татьяна с Андреем принесли пластинку Марио Ланца, и они танцевали при свете свечей под мелодичные, полные томной страсти песни из давно забытых американских фильмов, превращенные этим удивительным итальянцем в настоящую поэму любви. Они пили легкое грузинское вино, которое привез Илье из Гудауты его друг, болтали. Илья ни на секунду не отпускал от себя Олю. Когда замолкла музыка, они стояли в мерцающем полумраке в кольце причудливых настенных теней и смотрели друг на друга.

— Как будто вижу тебя впервые, — шепнул ей на ухо Илья. — Останься такой навсегда.

Потом они танцевали под музыку полного мечтой о счастье танго, и Оле уже как-то по-иному был близок этот высокий, подстриженный по-русски — в кружок — парень, с которым она два года проучилась на одном курсе, ездила на картошку в подмосковный колхоз, выручала (как и он ее) шпаргалками на экзаменах. А забытая всеми Милка следила за Ильей из своего темного угла полными восторженного обожания глазами и время от времени вставала подправить пламя быстро оплывающих темно-розовых свечей…

В печке догорал последний вишневый сучок, освещая мерклым светом маленькую сторожку с окном в звездное небо. Оле показалось, будто она летит в космическом корабле, уносящим ее в неведомые дали. А Земля, бурлящая радостями и горестями, любовью и ненавистью, навсегда остается позади. Шумит тополиными ветками провинциальных городов, синеет весенним небом степных просторов.

Сзади сторожки целый ворох сухих веток, его хватит до рассвета. Оля осторожно перешагнула через поскуливающего во сне пса и оказалась во власти мартовской тьмы. Она подняла голову и впервые ощутила всем существом движение Земли, рассекающей ледяные космические просторы. Постояла у порога, тихо радуясь незыблемости мироздания, и, набрав охапку сучьев, вернулась в дом.

…Татьяна с Андреем как-то незаметно исчезли, уведя с собой надувшуюся Милку. Они остались вдвоем, Илья подал ей бокал с вином и сел в противоположный угол дивана.

— Знаешь, я тебя слегка побаиваюсь, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Такое у меня впервые в жизни.

Она улыбнулась ему, тогда еще не поняв смысла его слов.

— Ты смеешься, а мне грустно, оттого что любовь в наш век стала слишком прозаической вещью. Господи, как же я ненавижу все эти пустые, ничего не значащие слова! А других — не знаю!

Они долго молчали, и Оля от неожиданно охватившего ее смущения попросила сигарету. Илья прикурил и осторожно вставил дрожащий желтый кончик в ее раскрытые губы.

— Я такой грешный в сравнении с тобой. Ты… ты отпустишь мои грехи?

Она кивнула, скользнула губами по его мальчишески гладкой, пылающей сухим жаром щеке. От его кожи пахло не то ладаном, не то богородской травой, и она задержала свои губы, с удовольствием вдыхая этот запах детства. Он же все истолковал иначе…

Пес заворчал, застонал во сне, потом вдруг вскочил и, подойдя к Оле, положил голову ей на колени. Она погрузила пальцы в его жесткую, свалявшуюся шерсть, ласково потрепала за уши. Довольный, он улегся у ее ног, мерно засопел носом.

…В ту ночь они едва ли сказали друг другу десяток слов — все было понятно и без них. А главное, ничего друг другу не обещали. Ошеломленные свалившимся на них счастьем, они наслаждались каждым его мигом, не желая думать о будущем.

Утром, сажая Олю в такси, Илья сказал:

— Знаешь, если бы не эта Милка с ее телячьей любовью, я бы мог оставить тебя в вечных друзьях. Она что-то такое со дна подняла… Дуреха — получилось, что не для себя старалась. До вечера, моя любимая.

Быстро захлопнув дверцу машины, он, не оглядываясь, зашагал прочь.

«Моя любимая»… Сейчас на эти его слова она бы откликнулась каждой клеткой своего существа. «Моя любимая»… И кружится в окне сторожки звездная карусель под грустную музыку несбывшихся надежд. «Моя любимая»… Ей бы жить с этими его словами в сердце, ей бы помнить их даже во сне, нести в себе, как главный смысл своего существования. Все остальное — мелочи, сор. «Моя любимая»…

Он уже не осмелился сказать ей эти слова, когда они виделись в последний раз. Сам покаялся ей во всем, хотя мог запросто скрыть это ночное приключение с теми стюардессами из Шереметьева. А ей стало жаль себя — всю ночь глаз не сомкнула, ожидая его звонка после непереносимо долгой двухнедельной разлуки, думала, что и он к ней стремится. Лучше бы она ничего не знала…

На востоке уже забрезжил робкий рассвет. Такой красоты ей больше не увидеть — пускай и она останется в прошлом. А в будущем… Нет ничего у нее в будущем.

Пес поднял лохматую голову, прислушался к разгулявшемуся ветру. Вдруг зарычал, уловив какие-то звуки. Неужели машина? Но ведь поблизости никакого шоссе, а когда-то проложенная к саду колея давным-давно заросла бурьяном. Точно мертвый лес, стерегущий царство Кощея Бессмертного. И все-таки это машина… Пес яростно залаял, стал скрести дверь лапами.

— Силы небесные! Да нашу царевну в ее тереме серые волки стерегут! Ну-ка, распахнитесь, двери дубовые, в палаты белокаменные! — Валерка легонько надавил плечом на ветхую дверь.

Пес, повизгивая от радости, вертелся возле ног нежданного гостя.

— Молодец, Пират, сберег нашу девицу от разбойников. Не зря я тебя в прошлом году от живодеров спас. Отблагодарил благодетеля.

Валерка сел на сколоченную из грубых досок лежанку, пес улегся рядом, время от времени поднимая голову и преданно поглядывая на него.

— Видишь, снова скрестились наши пути-дорожки. Ты, думаю, не меня здесь дожидалась?

Оля молчала, не отрывая глаз от давно погасшей топки, устланной пепельным серебром, и думала о том, что Валерка явился кстати. Она не могла представить свое одинокое возвращение обратно — по степи, по непроходимой дороге.

Она пожала плечами.

— На большее я и не рассчитывал. Спасибо, что ногами не топаешь и не гонишь прочь. Я, между прочим, и к такому приему приготовился. А ты, барышня, тонкошкурой оказалась — стоило Зловредной Инессе собрать свой хлев, как ты сбежала, устремилась на поиски земли обетованной.

Оля невольно улыбнулась, оценив точность Валеркиной формулировки.

— А меня ночью твой Мишка с постели поднял. Ввалился не запылился и давай за грудки трясти. Будто это я тебя от него спрятал.

Она подняла голову и благодарно посмотрела на Валерку. Заметила, как плохо он выглядит. «Почернел», — сказала бы баба Галя. Наверное, подумала Ольга, и она сама за эту ночь не похорошела.

— Спасибо тебе.

— Серьезно? — В его глазах зажглись огоньки, как и тогда, когда они только познакомились. — Силы небесные, вот уж никогда бы не подумал, что в этом курятнике на краю степи меня ждет нечаянная радость.

Оля отвернулась, чтоб не расплакаться, — она вдруг почувствовала себя маленькой и беспомощной. Валерка все понял, Валерка моментально овладел положением.

— Ну, барышня, мы, кажется, договаривались с тобой дышать носом…

— …И поливать по утрам фикус.

Оля улыбнулась сквозь слезы.

— Правильно. Пока он не совсем завял. Айда по коням. — Валерка встал, расправил плечи. — Надо же, двадцать верст отмахала — и хоть бы хны. Ну и сильна ты, мать, а эфирным созданием прикидываешься. Силы небесные — двадцать верст на одиннадцатом номере!

Пес проводил их до самой машины, но ни в какую не поддался на уговоры подвезти его до города. Даже клыки оскалил, когда Валерка пытался подсадить его на заднее сиденье.

— Он как древний мудрец: хочет провести остаток жизни на природе в полной отрешенности от мирской суеты, — рассуждал Валерка, лихо преодолевая глубокие колдобины. — А нас как впрягли с детства в этот воз, так и тянем его до могилы. Сами же еще и подбрасываем в него что потяжелей. Эх, силы небесные!

Он ожесточенно крутил баранку, а по заднему стеклу машины стучали сухие будылья, заслоняя собой горизонт, за которым скрылась вчерашняя ночь.

* * *

— Вот, доставил вашу девицу живой и невредимой. Только с голоду падает, — тараторил Валерка. — Валяй, баба Галя, корми нас обоих, а то мне на казенную службу пора. Эх, и тяжел же ты, мой воз. Как бы упряжка не перетерлась. Силы небесные, а Петро что, дрыхнет еще?

Баба Галя остановилась на полпути к печке.

— Ступай у Алевтины спроси. Небось сладко спится ему под ее гладким боком.

— И он, что ли, дома не ночевал? — Валерка даже присвистнул от удивления. — Ну, баба Галя, скажу я тебе, распустила ты их, распустила. Никакого порядка в дому нету. Ладно, давай на стол.

— Ишь, никак в зятья записался? — беззлобно ворчала баба Галя, нарезая толстыми ломтями розовое сало. — А барышня-то твоя, кажись, заснула. — Она кивнула головой на прикорнувшую на сундуке под ходиками Олю. — Ишь как укатал.

— Да кабы я… — Валерка вздохнул. — Ну, а Петро насовсем, что ли, смотался?

— Кто его знает! Вчера в обед заявился со школы и, как был в сапожищах, к себе прошел. Весь пол испоганил. Гляжу, в шкафу роется. «Мать, а где у нас чемодан, с каким я на курорты ездил?» А я ему: «Опомнился когда. То ж при царе Горохе было. Изгнил давно. Который год в нем квочка цыплят выводит». Он тогда сапетку [1] новую цапнул, лук прямо на пол высыпал и давай в нее свои манатки швырять. Как помешанный. После, слышу, кота зовет. Да тот, видно, подвох учуял, в подпол забился и оттуда дурным голосом мяукает. Петро грозился сегодня за ним прийти. Это та стерва его подучила. Выкусят они у меня. Во!

Баба Галя изобразила кукиш и ткнула им в сторону двери.

— Ну и дела! — качал головой Валерка, уплетая сало. — А что, молодец Петро. Вот уж от кого не ожидал! Я вот тоже рубану — так все сразу отлетит в историю. Для потомков. Нацедила бы ты мне, баба Галя, первачка, что ли. С того куста, что возле забора. За новую жизнь выпить хочется.

— Тебе ж, шпанец, на работу. Ну как дыхнешь на будущего тестя как из винной бочки?

— Ничего, баба Галя, не завянет. Он у меня еще долго походит в будущих. До самого светопреставления. Ну, чего стоишь? Давай ладанного. Да не жмись — полную банку набери. Человек не каждый день новую жизнь начинает.

— Ладно уж, — проворчала баба Галя и, покрыв голову пуховым платком, полезла с пустой литровой банкой в подвал.

— Ага, значит, Петр место жительства сменил. Ты одна в такой домине осталась, — продолжал Валерка, наливая в стакан вино. — Сашкиных детей из-за Райки знать не хочешь, с Алевтиной в старых контрах состоишь. Пусто тебе на старости лет будет. Ох и пусто.

Баба Галя молча достала из буфета еще один стакан и сама наполнила его до краев шафранного цвета вином.

— Ну, и за что пить будем? — спросил Валерка, подняв свой стакан. — За новую жизнь, что ли? За то, чтоб она хотя бы не хуже старой была. Поехали.

Он осушил стакан одним глотком.

— Я бы на твоем месте открыл торговый дом «Ибрагим и компания», дефицит весь бы распродал, а потом двинул налегке в лавру грехи замаливать. — Валерка похрустывал соленым огурцом. — Эх, баба Галя, и позавидовали бы тебе: вольный ветер в ушах свистит, над головой вороны с галками каркают. Как выразился классик: «Благословляю я свободу и голубые небеса». Поглядишь мир, а не какой-то там «Клуб кинопутешественников» в телевизоре. Если хочешь, вместе можем туда податься. — Валерка, не дожидаясь приглашения, снова наполнил свой стакан. — У тебя и дом какой-то темный стал, и тишина, как на кладбище.

— Хватит тебе, пустобрех, языком ляскать! — неожиданно осерчала баба Галя. — Залил чуть свет глаза и над старухой иезуитничаешь. — Она всхлипнула и утерлась концом платка. — Легко ль одной в такие года? Ведь для них, гадов, спину гнула — по базарам пудовые сапетки с ранней вишней таскала, пионами каждый год у городского сада торговала, чтоб им кому пальто, кому костюм справить. Пианину у Яшки Комара взяла, когда у Александра в пионерском доме слух нашли. А они еще этим же самым и бьют по глазам. Петька вчерась, значится, заявляет с порога: «Вы, мать, как куркуль, — все в дом да в дом тянете». — Баба Галя, чуть успокоившись, отхлебнула из стакана. — Ну-ну, поживешь на казенной квартире, не то запоешь. Не больно на свою школьную зарплату пожируешь. А той пустодомке и вовсе в ихнем собесе с гулькин нос платят. Тебе еще нацедить ладанного?

— Нет, баба Галя, хватит. — Валерка посмотрел на часы и встал из-за стола. — Новую жизнь нужно начинать с ясной головой. — Он на секунду задержал взгляд на спящей Оле, медленно застегнул куртку. — Если б не она, гнить бы мне до гробовой доски в плену у импортных стенок под звон хрустальных фужеров. Красиво сказано, а? Ай да Валерий Афанасьевич, ай да артист! Да, вот так бы небось и не усек этот артист своей седой башкой, что есть на свете воля. Петька твой, гляди, раньше меня скумекал. А, да что рассуждать. Одним словом, привет семье!

Он тихо прикрыл за собой входную дверь.

— Рожна тебе не хватает, — проворчала баба Галя, убирая со стола. — Бесись на бабкины деньги, покуда жареный петух в задницу не клюнул. Жизню новую они начать порешили! Ишь какие ушлые выискались.

* * *

Оля с трудом передвигала ноги по мокрым, точно залитым маслом мостовым, топталась на одном месте, не в силах побороть сопротивление воздуха. Ее нагоняла Татьяна с огромным букетом ландышей, который она держала в обеих руках. «Письмо, письмо… Возьми письмо!» — кричала она, и эхо ее голоса еще долго блуждало в темных подворотнях старых особняков. А Валерка хохотал, запрокинув голову, и дергал за веревочки смешных пузатых кукол, которые корчили злые и глупые рожи. Потом Оля бежала лабиринтами московских улиц, проваливалась в темные ямы, карабкалась по отвесным лестницам в небо. Вконец обессиленная, лежала плашмя на голой земле, которая стремительно неслась по орбите, и кто-то горячо шептал ей: «Любимая… Моя любимая…»

Она с трудом подняла веки, спустила с сундука затекшие ноги. Ходики над головой, точно продолжая ее бессвязный сон, отбивали мерно и безжалостно: «Пись-мо, пись-мо, пись-мо».

Письмо… Может, оно на самом деле ей приснилось? Может, не было этого страшного письма? Что это с ней? Оля вспомнила белые клочки бумаги, медленно падающие на мостовую, почувствовала под пальцами упругое сопротивление сложенных в несколько раз листов бумаги.

«Пись-мо, пись-мо», — равнодушно отсчитывали ходики. Оля выскочила на крыльцо.

Солнце уже совершило свой полуденный путь. Из каждого двора доносились голоса людей — начались уже работы в саду, на огороде. Баба Галя в сиреневой вязаной кофте вскапывала вилами рыхлую унавоженную землю возле старой яблони.

— Ну как, все сны пересмотрела? — спросила она у подошедшей Оли. — Небось от голода проснулась. В духовке борщ, а кабашная каша под подушкой в моей комнате.

— После поем. Давайте помогу.

— Не твоя эта работа. С непривычки такие мозоли заработаешь, что после за пианиной криком кричать будешь.

Оля взяла прислоненные к стволу яблони вилы, неумело воткнула в землю. Оказывается, не так это легко, как кажется со стороны. Черенок вихляет во все стороны, влажные черные комья точно свинцом налиты.

И все-таки в этой нелегкой работе есть и радость — она и в пахнущей щедрой свежестью земле, в которую так уютно ложатся картофелины с толстыми белыми ростками, и в жарко припекающем солнце, и в соленом привкусе пота на губах… Вот так изо дня в день копали, не разгибая спины, ее не слишком далекие предки. Бабушка, помнится, рассказывала, что в страдную пору все они, от мала до велика, жили в поле. А нынешние люди в большинстве своем утратили эту исконную связь с землей. Утратили безвозвратно. И, кажется, совсем не жалеют об этой утрате. А может, современному человеку вообще не пристало сожалеть о каких-то утратах?..

— Передохни, а я пока на стол соберу — время уже четверть второго. Господи, да я ведь еще курам сегодня не давала!

Захватив пустые ведра из-под картошки, баба Галя направилась к дому, тяжело переставляя обутые в высокие галоши ноги.

Оля втыкала вилы в податливую землю, полоска за полоской приближаясь к обсаженному крыжовником забору. В настоящий момент для нее главное — вскопать под картошку эту небольшую делянку, потом она придумает себе что-то другое. В конце концов, жизнь не что иное, как вечное стремление заполнить каким-то смыслом настоящее. Для того, чтобы не думать о прошлом.

Она разогнула приятно поламывавшую спину, вытерла пот рукавом пестрого свитера, который мать привезла ей из Парижа. Его крикливо-желтые полоски казались блеклыми в лучах весеннего солнца. Она присела на скамейку под грушей.

«Вещи, деньги — какая же это, в сущности, ерунда, — думала Оля. — А иные ведь в этом видят смысл жизни, спасение от пустоты. Кое-кто даже пытается пересчитать свое искусство на деньги… Но самое ценное не за деньги покупается. А за что тогда? За страдания? Терпение? Или за прощение?..»

Пока она не в силах ответить на этот вопрос. Она потом ответит. Чуть-чуть соберется с мыслями и ответит. Ей очень нужно найти ответ на этот вопрос.

— Гляди, как бы сквозняком не прохватило, — предупредила вышедшая на крыльцо баба Галя. — Обедать ступай, а я прилягу. В груди нехорошо.

Оля послушно поднялась со скамейки, вымыла лицо и руки под рукомойником возле веранды, нехотя вошла в дом.

А может, самое ценное на свете покой? Ну да, наплевать на все, думать только о себе, беречь себя. И никогда не поддаваться угрызениям совести и чувству вины перед кем-то. Словом, дышать носом и поливать по утрам фикус, как выражается Валерка. Только и он, кажется, далек от того, чтобы следовать этим рекомендациям.

* * *

Врач «скорой помощи», обстоятельный старик с большими красными руками, хотел забрать бабу Галю в больницу, но она решительно отказалась:

— Сам посуди, доктор, — куда ж я от своего хозяйства? Виноград еще не подвязан, картошку сажать не кончили.

— Ну, как знаешь, бабка. Ноги протянешь — не пеняй на медицину. А ты, внучка, — обратился он к Оле, — приглядывай, чтоб она лекарства вовремя принимала. И уж раз-другой танцульки свои пропусти. Плохо станет — звони нам. Ну, бабка, смотри мне, не дури.

Прихватив свой чемоданчик, он скрылся за дверью.

— Как тут не встать, — кряхтела баба Галя. — Поросенок не кормлен, куры, ежели им на ночь не дать, разбредутся по чужим дворам, да и картошка, которая на еду, не перебрана — так и гонит в рост. Сбегай, что ли, к Сашке, перекажи, чтоб зашел. — Баба Галя вздохнула. — Да нет, не надо. Райка после всем хвалиться будет, будто они за больной матерью ходят.

— Вы скажите, где что лежит, и я все сделаю, — вызвалась Оля.

— Еще тебе домашних делов не хватало!

— Может, сейчас именно их мне и не хватает.

Баба Галя зорко посмотрела на Олю из-под низко повязанного платка.

— Ладно, похозяйничай, коли просишь. Отруби для поросенка в мешке за печкой, зерно для кур в выварке на веранде. Курник, как стемнеет, на крючок накинь, чтоб коты ночью не шастали.

Оля до самого темна носилась по хозяйству. Потом спустилась в подвал, перебрала картошку, смыла соленья. С непривычки работа не спорилась: пшеницу просыпала, не донеся до курятника, и на нее тут же набросились невесть откуда взявшиеся вороны; голодный поросенок тыкался грязным пятачком в ведро и, когда она поставила его на землю, влез в него передними копытами и разлил теплые помои в грязь.

«Видел бы меня Илья, — думала Оля, обламывая в полумраке холодного подвала ростки картошки. — Небось сейчас у меня более человечный вид, чем когда я кричала на него и топала ногами. Как низко может пасть человек…»

«Моя любимая, моя любимая…» И светлей становилось в темном подвале, пламя свечи, казалось, колыхалось, в такт ударам ее не желающего смириться с потерей сердца.

Вечером баба Галя, несмотря на протесты Оли, расшуровала печку, вскипятила чайник. Ужинали в полной тишине, не нарушаемой даже телевизором. Баба Галя несколько раз подходила к окну, прислушивалась к шуму ветра, деловито хозяйничавшего в саду.

— Кажись, в калитку кто-то стучится, — время от времени повторяла она.

Прислушавшись, Оля улавливала лишь скрип рассохшихся ставен да скрежет веток по кровле дома.

К ночи старухе снова сделалось худо. Оля хотела вызвать «скорую», но баба Галя схватила ее за руку и зашептала:

— Нет, нет, не бросай меня одну. Я так скорей помру. Уже отлегло, отлегло… Ты только не уезжай в свою Москву. Попривыкла я к тебе, как к родной. У Петьки моего уже бы дочка почти с тебя была, кабы Алевтина по глупости аборт не сделала. Оно, может, Петька и правильно простил эту дуру — все ж таки столько годов вместе прожито. Мой Митрий тоже за подолами волочился, а я ж его, покойника, сколько раз прощала… А ты сегодня уж больно с лица осунулась, — вдруг сказала баба Галя, зорко поглядев на Олю. — Ничего, девка, по молодости и мне довелось страдать по суженому. А теперича думаю: не ужились бы мы с ним. Нет, не ужились. Вспыльчивый как огонь был. Бывало, как расходится по пустякам… Митрий, тот поспокойней, потише. В замужестве оно ведь не так любовь важна, как сходство по душам. Вот и ты, я вижу, натурная. Оно вроде бы и хорошо с характером быть, только таким, как мы с тобой, туго живется… Ну, ну, не серчай — не буду.

* * *

Акулов нашел Олю в конце двора, неслышно подошел сзади и долго любовался, с каким старанием она вскапывает землю, кладет в лунку проросшие кукурузные зерна, аккуратно загребает обеими руками землю.

— Прошу меня простить, что отрываю вас от работы, но у меня к вам, Ольга Александровна, очень серьезный разговор.

Она обернулась, совсем не удивленная его внезапным появлением, вытерла тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Давайте присядем на лавку. Для обстоятельности, — предложил Акулов и зашагал к скамейке под начинающей распускать свои бутоны грушей.

Оля послушно шла следом, так же послушно села рядом с ним на скамейку.

Акулов взял ее руку в свою, повернул ладонью кверху и покачал головой, увидев кроваво-сизые мозоли.

— Вот ведь вы оказались какая, Олечка, — сказал он, осторожно трогая мозоли. — Больно?

Она замотала головой и, чтоб скрыть вдруг нахлынувшие слезы, отвернулась к забору.

— Я собирался прийти к вам вчера, но почему-то все ждал, что вы сама ко мне придете. Не за утешением, разумеется. Вам ведь не нужны утешения, верно?

Она не ответила, сидела все так же отвернувшись. Подумала: все-таки ей нужно утешение. Очень нужно. Пускай кто-то по-настоящему умный и сильный духом скажет, что ее жизнь еще не кончена, что впереди ее ждут радости.

— Вы, наверное, помните, что в сказках, старых и новых, добро всегда торжествует над злом. Об этом знают даже дети. Кстати, они знают и о том, что герой, отстаивающий добро и справедливость, должен быть умным, сильным, ловким. Иначе не выйти ему победителем в жестокой схватке. К сожалению, и в наше время зло, несправедливость и прочие пережитки еще не стали музейными экспонатами, так что иной раз нам с вами приходится с ними сражаться. Вы со мной согласны?

Оля глядела на него, утирая слезы.

— Мне было лет немного поменьше, чем вам, когда я, ожидая в Новороссийске парохода, которому суждено было надолго разлучить меня с родиной, пытался решить для себя проблему: должен ли я вступить в борьбу со злом, раздиравшим на части голодную и холодную Россию, или наблюдать за этой борьбой из безопасного далека. Я думал: пусть те, кто затеял эту заваруху, сами и разбираются, я же — музыкант и должен быть верен своему призванию. А какой-то тайный голос нашептывал мне: «Ты прежде всего российский сын. Твоя родная земля стонет, обливается кровью. Защити ее от врага». И я уже решился было остаться… Но тут подошел английский пароход, и все как одержимые бросились на причал. Я смешался с толпой этих несчастных людей, не в силах противостоять ее воле… Я по сей день расплачиваюсь за собственное малодушие. И нет и не будет мне за него прощения. Конечно, мою вину с вашей не сравнить, но ведь сейчас и время иное.

— В чем же моя вина, Василий Андреевич? — спросила Оля.

— В том, что вы позволили Кудрявцевой безнаказанно вершить зло. В том, что смирились с победой зла. В результате пострадали прежде всего ваши студенты — и не только потому, что лишились отличного педагога. Учебную программу в конце концов можно наверстать, но вот тот моральный урон, который вы нанесли им своим бегством, пожалуй, уже и не возместишь.

— Что же я, по-вашему, должна была делать? Вернее, каким образом? Попросить у Кудрявцевой прощения?

— Ольга Александровна, голубушка, я просто удивляюсь вашей… наивности. Других слов в данном случае не подберешь. — Акулов всем корпусом подался к ней. — Неужели вы забыли одну простую вещь: пассивное добро — это то же зло, только наизнанку. Вы скажете: старик впал в маразм, твердит банальные вещи. И вы будете правы, ибо истина всегда банальна.

Акулов встал, заходил взад-вперед по дорожке, сердито вороша своей палкой прошлогодние листья.

— Беда вашего поколения в том, что родители с детства оберегают вас от всяческих несправедливостей, а иной раз даже внушают, что наш мир справедлив. Вы же, столкнувшись в вашей самостоятельной жизни с несправедливостями, не знаете, как поступить, а потому предпочитаете уйти в сторону, переждать бурю, найти обманчивый покой. А вот ваш студент Лукьянов оказался стойким молодым человеком. Мы с ним уже успели кое-что предпринять, пока вы тут предавались поискам призрачного покоя и жестокому самоанализу. Согласен, замечательное это свойство — уметь обстоятельно и трезво анализировать свои поступки, но только не в критический момент, когда нужно стремительно действовать.

Акулов посмотрел Оле в глаза.

— Ольга Александровна, вы ведь обладаете не только талантом музыканта, но и куда более ценным даром — притягивать к себе людей. Посмотрите, скольких вы вывели из состояния спячки. Люди потянулись к вам, доверились вашему человеческому обаянию. А вы их разочаровали.

Оля встала, больше не в силах сдерживать слезы, прислонилась к шершавому стволу груши и прижала платок к глазам.

— Догадываюсь, голубушка, скорбит ваша душа по чему-то несбывшемуся, а тут я со своими проповедями. Но, как бы вам ни было худо сейчас, верьте мне: будут в вашей жизни и счастье, и любовь. — Акулов поцеловал ее измазанную землей руку. — И, прошу вас, не забывайте о том, что у вас есть друзья. И не разочаровывайте меня, старика. Сами знаете, как тяжело жить без идеала в душе. Ну а сейчас утрите слезы, и пошли вершить дела.

* * *

«Милая Татуша!

Ты, конечно же, догадываешься о причине моего долгого молчания. Надеюсь, тебе не надо объяснять, как долго приходила я в себя после твоего последнего письма. До сих пор сердце в пятки уходит, когда увижу нашу почтальоншу, хотя, казалось бы, страшней известия мне уже и не получить. Помнишь старую русскую пословицу о том, что беда в одиночку не ходит? Вот и на меня в тот самый день, который я прозвала Днем Письма, обрушилось несколько бед, от которых я и по сей день не совсем отошла. О них я расскажу тебе в другой раз. Скажу только, что сейчас многое уже позади, и я начинаю постепенно выходить из оцепенения, почти как прежде радоваться жизни и вот уже несколько вечеров подряд остаюсь в училище заниматься. Что касается Зловредной Инессы, то поверженных осуждать негоже, а она, судя по всему, доживает в директорском кресле последние дни. Знаешь, если начистоту, нет у меня на нее настоящей злости — я тоже подчас слишком бравировала своей независимостью, чем подрывала основы ее незыблемого авторитета. Беднягу можно понять.

Видишь, я уже делаю робкие шаги на поприще юмора — это чтоб к слезам не возвращаться. И все равно, дорогая Танечка, я, можно сказать, счастлива вопреки всему. Такой уж я от рождения безнадежный оптимист. И хотя внешних изменений в моей жизни не намечается, внутри начинают брать верх светлые силы.

Валерка явно что-то задумал. Баба Галя уверена, что это я расстроила его свадьбу со Светланой. (Как ты думаешь, во мне на самом деле есть что-то роковое?) «Ты, девка, такого жениха упустила — на руках бы тебя носил», — сказала она вчера. Думаю, она права, но мне пока этого не нужно. К Валерке я испытываю нежность, благодарность. Если бы не его здоровый провинциальный юмор, я бы, наверное, давно свихнулась. О Валерке у нас с тобой еще будет особый разговор. Хотя, поверь, то, что я к нему испытываю, на любовь в привычном смысле этого слова не похоже…»

* * *

Баба Галя впервые в этом году собрала на стол под старой грушей. Жужжали пчелы, деловито облетая большой домашний кулич, густо посыпанный разноцветным крашеным пшеном. Баба Галя отгоняла их полотенцем. Сердито прожужжав над ухом, они взмывали вверх, вливаясь в общий гул весеннего оркестра.

Соседка Егоровна, худосочная, с глубоко запавшими глазами-угольками женщина, уже успела отведать и крашенных в темно-луковый и синьковый цвета яиц, и жареной курятины, запив угощение несколькими стаканчиками ладанного, и теперь млела на солнышке, подставив его лучам щуплое тело.

— Смотри, Егоровна, как бы тебя удар с непривычки не хватил, — предупредила баба Галя. — Оно сейчас обманчиво — будто и не сильно жарко, а до самого сердца достает. Дай-ка я тебе Петькину шляпу принесу.

— Не бойся, Семеновна. У меня кожа сухая да толстая — не больно ее прогреешь. Оле казалось, будто в ее последнее время перенасыщенной событиями жизни наступила пауза. Она потом решит, остаться ей здесь или уехать в Москву — ей порой так хочется побродить арбатскими переулками, где когда-то они гуляли с Ильей. Еще ей предстоит решить, нужен ли ей Илья на самом деле или же это всего лишь воспоминания о первом чувстве… Ну а сейчас она будет слушать пчелиный гул, густой и вязкий, как сам мед, наслаждаться казачьей песней, которую затянули в соседнем дворе, и наблюдать, как на голубом, еще совсем светлом майском небе медленно проявляется серп молодого месяца.

Егоровна задремала, склонив набок голову. Баба Галя все-таки нахлобучила на нее старую соломенную шляпу с выцветшей ленточкой.

— Я, наверное, тоже сосну, — сказала она, накрывая кулич большой кастрюлей, чтоб не заветрил. — Ежели ты, Ольга, куда соберешься, прикрой сверху клеенкой, чтобы куры не нашкодили. Может, еще кто заглянет.

…Оле показалось, будто ее окликнули от забора. Она подошла к калитке. Никого. Лишь шарахнулся в кусты крыжовника черный Ибрагим, подстерегающий самых бесстрашных скворцов.

Оля откинула крючок и выглянула в проулок, куда выходили дворы. Возле соседского забора стоял Петр с авоськой в руке, из которой торчало горлышко бутылки и концы длинных, как палки, парниковых огурцов.

— Поди-ка сюда, — позвал он Олю, переминаясь с ноги на ногу. — Ну, и чего у вас нового? Замуж еще не выскочила?

Он переложил авоську в левую руку.

Оля покачала головой и протянула Петру руку. Он суетливо пожал ее и, обернувшись несколько раз на светлое женское платье, маячившее неподалеку, побрел к калитке.

— Хм, а это что за чучело под старым лопухом? — с добродушной ухмылкой спросил Петр, указывая пальцем на дремавшую Егоровну. — Видать, от души разговелась бабка. Гляди-ка, а у вас чисто во дворе. Ну и ну!

Петр поставил бутылку на стол, авоську с огурцами повесил на сухой сучок груши.

— А мать где? — как показалось Оле, с опаской спросил он.

— Прилегла вздремнуть. Позвать?

— Нет, нет, не зови! — Петр замахал обеими руками. — Мы сперва сами спрыснем нашу встречу. Вон и тетка идет. Иди сюда, не бойся — мы не кусаемся.

Алевтина осторожно прикрыла за собой калитку и засеменила по тропинке на своих высоких каблуках.

Петр подмигнул Оле.

— Видишь, какая она у меня гладкая. Ну садись, садись, тетка, сейчас мы пригубим по случаю праздника.

Он откупорил бутылку и плеснул в стаканы.

— А и ты, бабка, хочешь? — Петр подвинул стакан к шевельнувшейся во сне Егоровне. — Пей, пей, сегодня Бог все грехи прощает.

Алевтина присела на краешек скамейки, то и дело поглядывая в сторону дома. У нее было широкое скуластое лицо и добрые серые глаза, так не гармонирующие с черными накрашенными бровями.

— А вы, я гляжу, весело время проводите, — отметил Петр, окидывая взглядом заставленный тарелками стол. — Одна от такого веселья даже носом заклевала.

Он зашелся громким смехом и еще налил в свой стакан водки.

Оля хотела принести из дома закуски, но Петр схватил ее за руку и силой усадил на место.

— Не спеши. У нас тут на дереве своя закуска растет.

Обернувшись, он вытащил из авоськи огурец, ткнул конец в солонку и протянул Алевтине.

— Ешь, тетка. Гибрид груши с огурцом, а пахнет кабаком. Ха-ха! — Он вдруг резко оборвал свой смех. — А вон и мать. А где Ибрагим? Ибрагим! Ибраги-им!

Он стал озираться по сторонам, притворившись, будто ищет кота.

Баба Галя, замерев на мгновение на крыльце с приложенной ко лбу козырьком ладонью, вдруг по-молодому резво сбежала по ступенькам.

— Батюшки, да у нас полон двор гостей! Сейчас я табуретки из летницы прихвачу.

Она свернула с тропинки к летней кухне.

Петр торопливо глотнул из стакана, поставил его на стол, потом отпихнул от себя.

— Ишь ты, из какой посуды водку хлещут, как пьяницы под магазином, — сказала подоспевшая с двумя табуретками баба Галя. — Сейчас хрустальные фужеры принесу.

— Да сядьте вы наконец, мать, что ли! — нарочито громко рявкнул Петр. — Хватит перед глазами мельтешить. И так сойдет. Не чужие мы вам.

Баба Галя послушно опустилась на табуретку и пристально посмотрела на Алевтину. Та заерзала под ее взглядом, стала расправлять складки своего крепдешинового в мелкий синий цветочек платья.

— А ты, Алевтина, вроде бы похудела, — отметила она таким тоном, будто они расстались только вчера. — И платье тебе очень к лицу. А вот волосы зря в рыжину выкрасила. Зря.

Алевтина покрылась от смущения малиновыми пятнами.

— Вы, мать, сразу же и критикуете, — вступился за жену Петр. — Давайте лучше глотнем по капельке.

— А что такого я сказала? Я ж ей все-таки не чужая.

Петр взглянул на мать. В этом взгляде были и признательность, и теплота, и что-то еще, понятное, наверное, лишь им двоим.

— Ну и крепкую же, гады, водку нынче гонют — так в глаза и шибает.

Поставив на стол пустую стопку, баба Галя долго вытирала кончиком платка глаза.

— А это потому, что я ее на солнышке согрел. Сорок градусов своих плюс двадцать с неба. Физику, мать, надо знать.

Откинувшись на спинку скамейки, Петр расхохотался.

— Гром, что ли, рыкает, — проснулась Егоровна. — Пойду-ка я домой, белье посымаю, не то дождиком намочит.

— Напугал бедную пенсионерку. — Алевтина коснулась пальцами щеки Петра. — Смотри, как вспотел. Еще просквозит на ветру. Накинул бы чего.

— Там на вешалке в передней китель старый висит. Сбегай, принеси мужу, — наказала баба Галя.

Алевтина пошла к дому.

— Ишь, небось и это платье сама пошила. Мастерица! — похвалила баба Галя, глядя ей вслед. — Пускай и мне халат скроит из того сатина, какой я за семечки взяла. Полька в прошлый раз проймы заузила — руки не подымешь. Такой богатый отрез испортила… А я ей крепдешин подарю в белый горошек. Помнишь, ты со своих курсов привез? — Она повернулась к сыну. — Для меня яркий сильно, а ей, молодой, как раз к лицу…

Оля вслушивалась в соловьиный хор. Ей вдруг показалось, что соловьи поют и для нее тоже.

Примечания

1

Круглая плетеная корзинка.

Content

Наталья Калинина
Полуночное танго

Примечания